Нагиб Махфуз

Каирская трилогия

Том 1. Меж двух дворцов

1

Она проснулась около полуночи, как делала обычно: без всякой помощи будильника или чего-либо ещё, побуждаемая желанием, нападавшим на неё ночью и верно будившим её. Некоторое время она медлила, сомневаясь, просыпаться ей или нет: в ней перемешивались видения из снов и нашёптывание чувств, пока их не опередила тревога, охватывавшая её ещё до того, как она поднимала веки в страхе, что сон обманет её. Слегка встряхнула головой и раскрыла глаза в непроглядном сумраке комнаты. Не было никакого признака, что указал бы ей на то, который сейчас час: на дороге, что проходила прямо под её комнатой, до самого рассвета жизнь била ключом, и в начале ночи, а именно — с полуночи и почти до самой зари — до неё доносились прерывистые голоса ночных посетителей кофеен и лавочников, и не было никакого доказательства, что вселило бы ей уверенность, кроме собственных ощущений, словно бдительная стрелка часов. В доме стояла тишина, свидетельствующая о том, что её муж ещё не пришёл и не постучал в дверь, колотя концом своей палки по ступенькам лестницы.

Эта привычка будила её примерно в такой вот час — то была старая привычка, что сопровождала её с юности, и по-прежнему владела ей даже в этом зрелом возрасте, из числа усвоенных ею правил супружеской жизни: просыпаться посреди ночи и дожидаться мужа, возвращавшегося с ночной посиделки в кафе, и обслуживать его до тех пор, пока он не заснёт. Не колеблясь, она села на постели, дабы одолеть сладкое побуждение поспать ещё, произнесла «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного»[1], скатилась из-под одеяла на пол комнаты, и пошла наощупь по опорам у кровати и оконным ставням, пока не подошла к двери и не открыла её. Внутрь проник ровный луч света, что исходил от лампы, прикреплённой к консоли в гостиной. Она медленно подошла к ней, взяла и вернулась обратно в комнату; лампа отразилась на потолке в круглом стеклянном отверстии, дрожавшем от слабого света, окружённого тенями; затем поставила её на стол напротив дивана. Лампа осветила комнату: та оказалась просторной, квадратной по площади, с высокими стенами и потолком, по которому шли горизонтальные параллельные друг другу балки, с благородной мебелью, ширазским ковром и большой кроватью с четырьмя медными опорами, огромным шкафом, длинным диваном, покрытым небольшим пёстрым узорным ковриком. Женщина подошла к зеркалу, окинула себя взглядом и увидела на голове помятую, откинутую назад коричневую косынку: пряди её каштановых волос рассыпались на лбу. Она провела пальцами по узелку и развязала его, уложила на волосах, терпеливо и заботливо завязала оба конца, погладила ладонями лицо, будто для того, чтобы удалить приставшие к нему следы сна. Ей было около сорока: среднего роста, стройная, полноватое тело её струилось в своих нежных границах. Что же до лица её, то оно было скорее вытянутым, с высоким лбом и мелкими чертами, маленькими красивыми глазами, в которых сверкал кроткий медовый взгляд, с небольшим, аккуратным носиком, слегка расширяющимся у ноздрей, и тонкими губами, под которыми выступал острый подбородок, с чистой кожей пшеничного цвета, и родинкой, блестевшей на щеке чистым чёрным пятнышком. Она завернулась в свой химар[2], как будто спешила, и направилась к двери машрабийи[3], открыла её, вошла и встала в своей закрытой клетке, поворачивая лицо то вправо, то влево, бросая взгляды через круглые тонкие отверстия в закрытых ставнях, которые выходили на дорогу.

Машрабийя была расположена перед дорогой, что шла меж двух дворцов, на которой соединялись две улицы: Ан-Нахасин[4], сворачивающая к югу, и Байн аль-Касрайн[5], что шла на север. Улица слева выглядела узкой, витиеватой, заворачивающей во мрак, что сгущался в самом верху её, куда выходили окна погружённых в сон домов, и редела в самом низу, куда проливали свой свет фонари от ручных тележек, да газовые лампы в кофейнях, и ещё некоторые лавки, что не закрывались до самого рассвета. А улица справа поворачивала в темноту, где не было кофеен, зато были крупные магазины, двери которых закрывались рано. В ней привлекали внимание лишь минареты Калауна[6], да Баркука[7], сверкавшие как призраки-великаны, что не спали под светом блестящих звёзд.

Это зрелище привлекало к себе её взгляды на протяжении четверти века, да так и не приелось, а может быть, за всю свою жизнь в этой рутине она просто не понимала, что такое скука, напротив, находила в ней собеседника для своего уныния, да друга для своего одиночества, в котором она жила долгое время, будто и не было у неё ни собеседника, ни друга.

Это было до того, как на свет появились дети. В большом доме имелись лишь пыльный двор, глубокий колодец, два этажа и просторные комнаты с высоким потолком. Ко времени своего замужества она была маленькой девочкой, не достигшей и четырнадцати лет. Она быстро стала хозяйкой большого дома сразу же после смерти свекрови и свёкра: ей помогала в делах одна старуха, покидавшая её при наступлении ночи, чтобы лечь спать в комнате с печкой во дворе, и оставлявшая её наедине с миром ночи, наполненным призраками и духами. Один час она дремала, а другой — мучилась от бессонницы, пока с длительной посиделки в кафе не вернётся её муж.

Дабы успокоить сердце, у неё вошло в привычку обходить комнаты в сопровождении служанки, державшей перед ней лампу в руках, и окидывать углы взором, в испуге всматриваясь, а потом накрепко запирая одну за другой, начиная с первого этажа, и до самого верхнего, читая суры из Корана, выученные наизусть для защиты от шайтанов, и заканчивая в итоге собственной комнатой. Она запирала дверь и ложилась на кровать; язык её не переставал читать нараспев суры, пока сон не подступал к ней. До чего же сильно боялась она ночи на первых порах в этом доме! А ведь для неё это не было секретом: она знала о мире джиннов раза в два побольше того, что было ей известно о мире людей: что в этом большом доме она живёт не одна, и что шайтаны не могут долго блуждать по этим старинным, просторным и пустым комнатам. Может быть, они нашли приют в её комнате ещё до того, как она пришла в этот дом, и даже раньше того, как она появилась на свет? Их нашёптывания закрадывались ей в уши. Сколько раз она просыпалась от их обжигающего дыхания! Не было иного спасения, как прочитать суру «Аль-Фатиха» или «Аль-Ихлас», или же поспешить к машрабийе и искоса сквозь отверстия смотреть на свет от тележек и кофеен, прислушаться к шуткам или закашлять, чтобы перевести дух.

Затем появились друг за другом дети; однако поначалу они были только свежей плотью, не рассеивающей страх и не успокаивающей её, даже наоборот: страх лишь удвоился, вызвав в её душе опасения за них, тревогу, как бы их не коснулось какое-нибудь зло; она брала их на руки от наплыва эмоций, ограждала их: и когда они бодрствовали, и когда спали, покрывая их бронёй сур из Корана, амулетов, заговоров и талисманов от сглаза. Что же до истинного спокойствия, то она испытывала его лишь тогда, когда тот, кто отсутствовал, возвращался с ночной посиделки в кофейне. Это не было странным: она сама заботилась о ребёнке: то баюкала его и ласкала, то вдруг прикладывала к груди, то робко и тревожно прислушивалась, а то голос её переходил на крик, словно она обращалась к кому-то, кто был тут же, рядом: «Уйди от нас! Это не твоё место. Мы мусульмане, единобожники!» Затем она в спешке читала суру «Аль-Ихлас». Когда же со временем её общение с духами слишком уж затянулось, бремя её страхов стало гораздо легче, и она почувствовала некую уверенность в их шутках, которые совсем не приносили ей вреда, и если у неё создавалось ощущение, что они бродят вокруг неё, то говорила тоном, не лишённым кокетства: «Разве ты не уважаешь рабов Милостивого?… Между нами и тобой стоит Аллах. Так уйди от нас, почтенный!» Однако она не знала истинного покоя, пока не возвращался отсутствующий. Да, одного его присутствия в доме — спал он, или нет — было достаточно, чтобы в душе у неё воцарился мир. У запертых дверей была горевшая или потухшая лампа. Однажды, в первой год совместной жизни с ним, ей пришло в голову вежливо объявить ему своё возражение против его непрерывных ночных посиделок в кофейне, но он лишь схватил её за ухо и громко сказал ей решительным тоном:

— Я мужчина! И запретить могу только я. И я не потерплю никакого контроля над своим поведением. Ты же должна только подчиняться, и остерегайся понуждать меня исправиться по-своему.

Из этого и других, последовавших за ним уроков, она усвоила, что может перенести что угодно, даже общение со злыми духами, вот только глаза у неё краснели от гнева, и она вынуждена была безоговорочно подчиняться. И она подчинялась настолько, что ей стало противно делать ему порицания из-за посиделок в кофейне даже втайне. Глубоко в душу ей запало, что истинная мужественность, деспотизм и посиделки в кофейне после полуночи — всё это тесно связанные с натурой свойства. Затем со временем она принялась гордиться всем, что исходило от него — неважно, радовало это её, или огорчало; при любых обстоятельствах она оставалась всё той же любящей, послушной и покорной женой. Она ни дня не сожалела о том, что охотно избрала для себя благополучие и покорность, и воскрешала воспоминания своей жизни в любое время, когда ей того хотелось, ибо они показывали ей лишь благо и радость. Иногда её страхи и печали казались ей голодными призраками, и удостаивались лишь улыбки сострадания. Разве не прожила она вместе с мужем, несмотря на все его недостатки, четверть века, и родила от этого брака с ним сыновей — зениц очей своих, разве не получила дом — полную чашу добра и благополучия, и счастливую жизнь…? Ну конечно же да! Что же до сношений со злыми духами, то оно протекало мирно, как и каждую ночь, и ни один из них не трогал ни её саму, ни её сыновей, лишь разве что в шутку, или, скорее, заигрывая. Она ни коим образом не жаловалась, и хвала на то Аллаху, словами из Книги которого успокаивалось её сердце, и милостью которого наладилась её жизнь. Даже этому часу ожидания, прервавшему её сладкий сон по требованию долга — услужить мужу — надлежало закончиться к концу дня. Она любила это время в глубине души, не говоря уже о том, что оно стало неотделимой частью её жизни и смешалась с большой долей воспоминаний. Этот час был и остаётся живым намёком её расположенности к мужу и самоотверженности, дабы сделать его счастливым. Ночь за ночью ему говорили об этом её симпатия и преданность. Потому-то она полностью чувствовала спокойствие, стоя в машрабийе. Она переводила взгляд через отверстие то на улицу Байн аль-Касрайн, то на переулок Аль-Харнафиш[8], а то и на ворота бани султана, или на минареты, либо смотрела на ассиметричное скопление домов по обеим сторонам дороги, стоящих как будто в армейском строю по стойке «Вольно», облегчающей строгость дисциплины. Она улыбнулась любимому пейзажу. Как же эта дорога, на которой покоились улицы, улочки и переулки, и которая оставалась оживлённой до самой зари, успокаивала её бессонницу, радовала своим присутствием её одиночество и рассеивала страхи! Ночь не меняла её, а всего лишь покрывала окружающие её кварталы глубокой тишиной, создавая обстановку для своих громких, явных звуков, будто тени, наполнявшие основу полотна, глубоко и ясно очищали картину. Поэтому смех в ней отдавался эхом, словно раздавался в её комнате, и была слышна обычная речь, в которой различалось каждое слово и продолжительный жёсткий кашель — до неё доносилась даже его заключительная часть, напоминавшая стон. Послышался громкий голос официанта, который призывал, словно возглас муэдзина: «Набитая трубка зовёт!», и она весело сказала себе:

— Какие хорошие люди… даже в такой час требуют покурить ещё. — Затем из-за этого невольно вспомнила своего отсутствующего мужа и сказала. — Интересно, где сейчас мой господин?… и что делает?… Да сопутствует ему благополучие, где бы он ни был.

Да, один раз ей сказали, что жизнь такого мужчины, как господин Ахмад Абд Аль-Джавад с его достатком, силой и красотой — несмотря на постоянное пребывание в кофейне — просто не может быть лишена женского общества. Однажды её отравила ревность, и охватила сильная печаль. Когда ей не хватило смелости завести с ним разговор о том, что ей сказали, она сообщила о своей печали матери, и та стала успокаивать её самыми нежными словами, которые только могла, а затем сказала:

— Он взял тебя после того, как развёлся со своей первой женой, и если бы он захотел, то мог бы вернуть её обратно, или жениться на второй, третьей и четвёртой. Его отец часто женился и разводился. Поблагодари Господа нашего, что он оставил тебя единственной женой.

И хотя слова матери не развеяли её печали, которая лишь усилилась, однако по прошествии времени она примирилась с истиной и обоснованностью этого факта. Пусть то, что ей сказали — правда, может быть это одно из свойств мужественности, как и проведение досуга в кофейне и самоволие. В любом случае, одно зло лучше множества зол. Не трудно позволить соблазну испортить ей её хорошую жизнь, наполненную довольством и богатством. Да и потом, то, что было сказано после всего этого, наверное, догадка или ложь. Она обнаружила, что относится к ревности как к трудностям, которые встречаются на её жизненном пути: её нельзя не признать, она как непреложный приговор, вступивший в силу, которому ничего нельзя противопоставить. И единственное средство, найденное ею для противостояния ревности — это терпение и призыв на помощь личной выдержки, своего единственного прибежища, чтобы преодолеть то, что было ей ненавистно. Так она стала терпеть ревность и её причины, как и другие черты характера мужа или свою дружбу с духами.

Она посмотрела на дорогу и стала прислушиваться к участникам ночной посиделки, пока до неё не донёсся звук от падения на копыта коня, и она повернула голову в сторону улицы Ан-Нахасин, где увидела медленно приближавшийся экипаж, два фонаря которого ослепительно сияли в темноте, вздохнула с облегчением и пробормотала:

— Наконец-то!..

Вот она, повозка одного из его друзей, которая после вечеринки в кофейне доставляет его прямо к воротам особняка, а затем как обычно отправляется в Аль-Харафиш, везя своего владельца и ещё кого-то из его приятелей, живущих в том квартале. Извозчик остановился перед домом, и послышался голос её мужа, который говорил со смехом:

— Да сохранит вас Аллах. До свидания…

Она с любовью и удивлением прислушивалась к голосу мужа, который прощался со своими приятелями, будто и не слышала его каждую ночь в точно такой же час; она не узнавала его, ведь ей и детям известны были лишь его решительность да солидность. Так откуда же у него взялся этот живой, смешливый тон, что так приветливо и нежно изливался?! Словно желая с ним пошутить, владелец повозки сказал:

— Ты разве не слышал, что сказал сам себе конь, когда ты свалился с повозки?.. Он сказал: «Жаль мне каждую ночь доставлять домой этого человека, он достоин ездить лишь на осле…»

Люди, что сидели в повозке, разразились хохотом, а её муж дождался, пока они вновь не замолкнут, затем сказал в ответ:

— А ты слышал, что ответила ему его душа?.. Она сказала: «Если ты не будешь его подвозить, то на тебе будет кататься верхом наш господин бек…»

И мужчины снова громко рассмеялись. Затем хозяин повозки сказал:

— Давайте-ка отложим остальное до завтрашней посиделки…

И повозка тронулась в путь на улицу Байн аль-Касрайн, а её муж направился к дверям; сама же женщина покинула балкон и заспешила в комнату, взяла лампу, и прошла в гостиную, а оттуда — в парадную, пока не остановилась у лестницы. До неё донёсся стук в переднюю дверь, которая была заперта, и скольжение ключа в личинке замка, а затем его шаги, когда он, высокий ростом, отражавшим его достоинство и солидность, пересекал двор, скрывая своё шутливое настроение — если бы она украдкой не подслушала — то сочла бы всё это абсурдом. Затем она услышала стук его палки о ступени лестницы и протянула руку к лампе над перилами, чтобы осветить ему путь.

2

Мужчина подошёл к тому месту, где она стояла, и она направилась к нему, держа лампу. Он последовал за ней, бормоча:

— Добрый вечер, Амина.

Она ответила ему тихим голосом, указывавшим на её покорность и учтивость:

— Добрый вечер, господин.

Через несколько секунд они уже были в комнате. Амина направилась к столу, чтобы поставить на него лампу, пока её муж вешал свою трость на край кровати, снимал феску и клал её на подушку, что находилась в центре дивана-канапе. Затем женщина приблизилась к нему, чтобы снять с него одежду. Когда он стоял, то выглядел высоким, широкоплечим, крупнотелым, с большим, тучным животом. На нём были надеты джубба[9] и кафтан изящного, свободного покроя, что говорило о его благосостоянии, хорошем вкусе и щедрости. Его густые чёрные волосы с пробором, причёсанные с огромной заботой, перстень с крупным алмазом, и золотые часы подчёркивали его прекрасный вкус и великодушие. Лицо же его было вытянутым, с плотной кожей, ясно выраженными чертами; в целом всё с превеликой точностью указывало на индивидуальность и привлекательность: и крупные синие глаза, и большой нос, соразмерный по своему объёму широкому лицу, и крупный рот с полными губами, и смоляные густые усы с закрученными концами. Когда женщина подошла к нему, он поднял руки, и она сняла с него джуббу, аккуратно сложила её и положила на канапе. Вернулась к нему, развязала пояс его кафтана и сняла его. Также аккуратно сложила его и положила поверх джуббы, пока её муж надевал джильбаб[10], а потом и белую шапочку-тюбетейку. Он потянулся, зевая, и сел на канапе, вытянул ноги, прислонившись затылком к стене. Женщина закончила складывать одежду и присела у его вытянутых ног, начав снимать с него башмаки и носки. Когда обнажилась его правая нога, то показался первый изъян этого красивого мощного тела: мизинец был изъеден от постоянного соскабливания бритвой мозоли. Амина вышла из комнаты и отсутствовала несколько минут. Она вернулась с кувшином и тазиком, поставила тазик у ног мужчины, и застыла с кувшинов в руках в готовности. Мужчина сел и протянул ей руки. Она полила на них водой, и он, долго умываясь, мыл лицо и проводил руками по голове. Затем взял полотенце со спинки канапе и стал протирать голову, лицо, руки, пока женщина относила тазик в ванную. Эта церемония была последней из всех тех, что ежедневно выполнялись в этом большом доме. Вот уже четверть века, как она трудолюбиво, без устали выполняла эту работу, даже скорее с радостью и удовольствием, и с тем же энтузиазмом, что побуждал её заниматься и другими домашними делами незадолго перед восходом солнца и до захода, из-за чего соседки прозвали её «пчёлкой» за непрерывное усердие и активность.

Она вернулась в комнату и закрыла дверь. Вытащила из-под кровати тонкий матрас, положила его перед канапе, и уселась, ибо не позволяла себе сидеть рядом мужем на диване из почтения к нему. Она хранила молчание до тех пор, пока он не позволял ей сказать слово. Он же прислонился к спинке канапе: после долгой ночной вечеринки он казался утомлённым, и веки его отяжелели и сильно покраснели от выпивки, а дыхание было тяжёлым и захмелевшим. Каждую ночь он привык напиваться до пресыщения, а домой собирался, лишь когда его покидал хмель и он снова мог владеть собой, сохраняя таким образом своё достоинство и солидность, которые он любил демонстрировать дома. Его жена была единственным человеком из всех его домочадцев, кто встречал его после ночной попойки, но она чувствовала лишь запах вина, исходивший от него, и не замечала в его поведении чего- либо из ряда вон выходящего и сомнительного, разве что поначалу — после замужества, да и то игнорировала. В отличие от того, что можно было ожидать, она скрывала, что провожает его в такой час, подступая к нему с разговорами, и углубляясь в это искусство. Ему же редко когда удавалось прийти полностью в себя в такое время. Она помнит, какой страх испытала в тот день, когда догадалась, что он возвращается пьяным с ночной посиделки в кафе; ей на память пришло вино, которое она связывала с дикостью, безумием и нарушением религиозных канонов, а это было самым ужасным. Ей стало тошно; страх охватил её. Всякий раз, как он возвращался, она испытывала беспрецедентную боль. А по прошествии дней и ночей ей стало ясно, что во время возвращения его с попойки он был даже ласковее чем когда бы то ни было, и смягчал свою суровость, уменьшая свой контроль над ней, и пускался разглагольствовать. Она присматривалась к нему и верила, хоть и не забывала покорно молить Аллаха, чтобы Он простил ему его прегрешение и принял его покаяние. Как же она хотела, чтобы нрав его стал таким же покладистым, когда он бывал трезвым, и как же дивилась она этому греху, смягчавшему его нрав! Она приходила в замешательство от обнаруженного отвращения, продиктованного религиозными канонами, которое досталось ей по наследству, и от плодов, пожинаемых благодаря этому его греху — покоя и мира. Однако свои мысли она запрятала глубоко-глубоко в сердце и умело маскировала их — как тот, кто не в состоянии признаться в этом, пусть и себе самому. Супруг же её ещё более того старался сохранить своё достоинство и решительность, и от него веяло лаской лишь украдкой, хотя иногда широкая улыбка расплывалась на его губах — когда он вот так сидел, и в нём по кругу бродили воспоминания о весёлой вечеринке, но он вскоре обращал внимание на себя, плотно сжимал губы, и украдкой кидал взгляд на жену. Но как и всегда, находил её перед собой с опущенными долу глазами, убеждался в том, и вновь возвращался к своим воспоминаниям.

По правде говоря, эти вечеринки не заканчивались его возвращением домой, а продолжали жить в его воспоминаниях, в сердце, притягивающим их к себе с ненасытной силой, жаждущей удовольствий от жизни. Он словно всё ещё видел весёлое собрание, украшенное отборными членами общества — его друзьями и приятелями, в центре которого — полная луна, время от времени восходящая на небесах его жизни. В ушах его всё так же звучали анекдоты и шутки, талантом рассказывать которые он был так щедро наделён, когда напивался и оживлялся. Он вновь внимательно, с интересом возвращался к этим шуткам, брызжа гордостью и изумлением, и вспоминал, какое впечатление они производили на людей, каким увенчались успехом, и какой восторг вызвали у друзей. И это неудивительно, так как он часто ощущал, что та значительная роль, которую он играл на вечеринке, была словно заветной надеждой в жизни, и что будто бы вся его практическая жизнь — это потребность, которую он удовлетворяет ради успеха в эти часы, наполненные вином, смехом, пением, любовью, проводимые с друзьями-товарищами, то с одними, то с другими, когда он сочинял про себя приятные песни, из тех, которым подпевает весёлая компания. Он уходил с ними, и приходил, нашёптывая их в глубине души: «Ах… Велик Аллах», — эта любимая им песня, столь же любимая, как и вино, смех, друзья и полная луна — лицо любимой. Ни в одной компании не мог он обойтись без этого. И не обращая внимания на долгий и далёкий путь на другой конец Каира, он отправлялся туда, чтобы услышать таких певцов, как Абд Аль-Хамули, или Мухаммад Усман, или Манилави, где бы они не проживали, до тех пор, пока их песни не находили себе приюта в его щедрой душе, словно соловьи в листьях дерева. Благодаря этим мелодиям он приобретал знания, и приводил их как аргумент во время их прослушивания и пения — а пение он любил всем телом и душой. Душу его приводили в восторг, наводняли ароматы, а тело возбуждали чувства. Конечности же пускались в пляс — особенно руки и голова, — и потому-то он заучил наизусть некоторые отрывки из песен с теми незабываемыми духовными и телесными воспоминаниями, например: «А мне остались от тебя лишь страдания», или же «О, что завтра мы узнаем…, а потом увидим?», или «Услышь меня и приди, когда скажу тебе». Он полагал, что одна из этих мелодий сама спешит к нему, и наводняет воспоминания, чтобы возбудить в нём хмель, и встряхивал головой от возбуждения, а на губах его расцветала страстная улыбка. Он щёлкал пальцами, и вот он уже напевал, если оставался наедине с собой. Вместе с тем, не одно только пение привлекало его и дарило ему удовольствие — оно было букетом цветов, что украшал его, но и сам он был приятным украшением в любой компании, сердечным приветствием искреннего друга и верного возлюбленного, выдержанного вина и приятного остроумия. Но одно дело — слушать пение в одиночестве, как в тех домах, где есть граммофон — без сомнения, это было и приятно, и мило, однако не хватало той же атмосферы, тех же нарядов, той же обстановки, а потому едва ли сердце его могло довольствоваться этим. А ему так хотелось отделить просто песни от пикантных песен, от которых сотрясаются души и соревнуются между собой в подпевании, отпивая глоток из наполненного бокала и наблюдая следы возбуждения на лице и в глазах друга. Затем они все вместе славили Аллаха. Однако вечеринка не ограничивалась лишь воспоминаниями; преимуществом её было и то, что она в результате дарила ему средства наслаждения жизнью, пока покорная и послушная жена так тревожилась, оказавшись рядом в его приятном обществе, когда он углублялся с ней в разговор и сообщал о том, что у него на сердце, так что и сам ощущал это, пусть даже иногда она была не просто какой-то рабыней в доме, а ещё и спутницей его жизни. Так он начинал рассказывать ей о своих делах, и сообщал, что порекомендовал нескольким торговцам из числа своих знакомых закупить растительного масла, муки и сыра и принести ему на случай их удорожания и исчезновения необходимых продуктов из-за войны, которая вот уже три года как перемалывает весь мир. И по привычке, всякий раз, как он вспоминал про войну, начинал проклинать австралийских военных, которые наводнили город, словно саранча, и сеяли повсюду разврат. Он, по правде говоря, приходил в ярость от австралийцев по совсем другой, особой причине — потому что они препятствовали его походам в увеселительные места в Озбекийе, и побеждённый, отказывался от этих планов, разве что совсем изредка, когда выдавался подходящий момент, так как он не мог выставлять себя перед солдатами, которые явно грабили народ и развлекались тем, что безудержно подвергали их разного рода посягательствам и унижениям. Затем он стал спрашивать её о том, как там «дети», как он их называл, не делая различия между самым старшим из них, что был инспектором в школе на улице Ан-Нахасин, и младшим, что учился в начальной школе «Халиль Ага». После он многозначительно задал ей такой вопрос:

— А как там Камаль? Смотри у меня, не покрывай его проделки!

Женщина вспомнила про своего младшего сына, которого всегда покрывала. Для него и правда не было никакой опасности от невинной игры, хотя муж её не признавал невинными никакие игры или развлечения. С покорностью в голосе она сказала:

— Он соблюдает приказания своего отца.

Её муж ненадолго замолчал и казался рассеянным: словно цветы, он собирал воспоминания о своей счастливой ночи, затем отступил и начал проверять, что же он помнит о том, какие события были в тот день до вечеринки, и вдруг вспомнил: то был торжественный день. В таком состоянии он не желал чего-либо скрывать от неё, раз это маячило на поверхности его сознания. И он сказал, как будто обращаясь сам к себе:

— О, до чего же благородный человек, этот принц Камаль Ад-Дин Хусейн! Ты разве не знаешь, что он сделал?.. Отказался занять престол своего покойного отца, находясь в тени англичан.

И хотя женщина знала о вчерашней кончине султана Хусейна Камаля, имя его сына она слышала впервые, и не нашлась, что сказать. Подталкиваемая чувством благоговения к собеседнику, она, тем не менее, боялась, что не отреагирует на каждое сказанное им слово так, как надо, и произнесла:

— Да смилостивится Аллах над султаном и почтит его сына.

Муж её продолжал говорить:

— Его сын, принц Ахмад Фуад, или, точнее, султан Ахмад Фуад, как его теперь будут называть, согласился занять трон. Сегодня состоялась его коронация и торжественный переезд из дворца Аль-Бустан в Абидин… да хранит его Господь вечно.

Амина с большой радостью и вниманием прислушивалась к словам супруга. Внимание вызывало у неё любое известие, доносившееся из внешнего мира, о котором она почти ничего не знала. Радость же внушали ей всё те серьёзные вещи, о которых говорил с ней муж. А мимолётная симпатия восхищала её, доставляя удовольствие от понимания того, о чём он, собственно, говорил. Она пересказывала всё это своим сыновьям, и особенно обеим дочерям, которые как и она, совершенно ничего не знали о том мире. Она не нашла ничего иного, чем можно было бы вознаградить его за проявленное им великодушие, чем повторить для него молитву, которую знала уже давно, чтобы он почувствовал то же удовлетворение, что чувствовала и она в глубине души, и сказала:

— Господь наш способен вернуть нам нашего господина Аббаса.

Супруг её замотал головой и пробормотал:

— Но когда?… Когда?… это известно лишь Господу… В газетах мы читаем лишь о триумфах англичан. Но они ли одержат в итоге истинную победу, или всё-таки немцы и турки? Да внемлет Господь… — И мужчина устало закрыл глаза и зевнул. Затем потянулся со словами. — Вынеси лампу в гостиную.

Женщина встала, пошла к столу, взяла лампу и подошла к двери, но прежде чем пересечь порог, услышала отрыжку мужа, и пробормотала:

— Доброго здоровья…

3

В тишине раннего утра, когда шлейф зари ещё путается в стрелах света, из кухни во дворе послышались следующие друг за другом шлепки — то был шум замешиваемого теста, что доносился, словно бой барабанов. Амина уже полчаса как встала с постели, сделала омовение, помолилась, а затем спустилась в кухню и разбудила Умм Ханафи: этой женщине было уже за сорок, и в доме она стала прислуживать, ещё когда девчонкой была, но покинула их, чтобы выйти замуж, а после развода снова вернулась в дом. А пока служанка вставала, чтобы замесить тесто, Амина принялась готовить завтрак. При доме был большой двор, и в самом дальнем углу его справа находился колодец, отверстие в котором было закупорено деревянной крышкой, поскольку детские ножки так топали по земле, что это привело к смещению водопроводных труб. В дальнем углу слева, у входа в женскую половину дома, было два больших помещения, в одном из которых находилась печь, и потому оно использовалось как кухня, другое же было амбаром. Она всем сердцем, не колеблясь, испытывала привязанность к кухне из-за того, что та была изолирована от остального здания. И если бы подсчитала, сколько времени проводила в её стенах, то это была бы целая жизнь. Она украшала её, готовя к наступающим праздникам, и сердце её ликовало, когда она смотрела на эти радости жизни, и у всех из рта текли слюнки от разнообразных вкусных блюд, которые она готовила праздник за праздником: компот и блинчики-катаиф на Рамадан, торт и пирожки на Ид аль-Фитр, а на Ид аль-Адха — ягнёнка, которого они откармливали и ласкали, затем забивали на виду у детей, которые посреди всеобъемлющего ликования в слезах оплакивали его. Казалось, что изогнутое отверстие печи поблёскивает где-то в глубине огненным блеском, словно пылающий уголёк веселья в глубине человеческой души, а сама печь была подобна праздничному украшению и радостной вести. И если Амина чувствовала, что в верхних этажах доме она госпожа только в отсутствие мужа, или представительница султана, не владеющая ничем, то в этом месте она была царицей, у которой не было равных во всём царстве. Эта печь умирала и возрождалась по её приказу, а судьба топлива — углей и дров, что лежали в правом переднем углу, — зависела от одного её слова. Другой же очаг, что занимал противоположный угол под полками с котлами, тарелками и медными подносами, либо спал, либо издавал пронзительные звуки языками пламени по её команде. Тут уже она была и матерью, и женой, и учительницей, и артисткой, а то, что готовили её руки, сближало всех домочадцев и наполняло доверием их сердца. Знаком тому было то, что она удостаивалась похвалы от супруга, если конечно, он изволил её похвалить, за разнообразные блюда, что она так вкусно готовила.

Умм Ханафи была её правой рукой в этом маленьком царстве, принималась ли Амина за домашний труд, или отлучалась к одной из дочерей, чтобы та под её руководством училась искусству кулинарии. Умм Ханафи была женщиной дородной, без всякой гармонии, щедро раздавшейся в теле и заботившейся лишь о своей полноте. Она давно уже не уделяла внимания красоте, но была весьма довольна собой, ибо считала, что полнота сама по себе уже красота, и потому не удивительно, что каждое дело, которым она занималась в семье, было для неё чуть ли не второстепенным по сравнению с первейшей её обязанностью — откормить всю семью, или, вернее, женскую её часть. Женщины считали, что полнотой она обязана «секретным пилюлям», заговору красоты и секретом за семью печатями. А вместе с тем действие этих «пилюль» не всегда было полезным, а лишь служило частым доказательством связанных с ним надежд и чаяний. И потому-то неудивительно, что Умм Ханафи была полной, однако полнота эта не ограничивала её активность. Хозяйка не будила её, ибо та сама от всего сердца поднималась и принималась за работу, проворно спеша на поиски лохани для теста. Слышался шум раскатываемого теста, что служил будильником в этом доме, и доходил до сыновей на первом этаже, затем достигал отца на верхнем этаже, оповещая всех о том, что наступило время просыпаться.

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад поворачивался на бок, затем открывал глаза, и вскоре хмурился, рассерженный шумом, что побеспокоил его сон, однако сдерживал свой гнев, ибо знал, что пора вставать. Первым же чувством, которое он ощущал обычно, просыпаясь по утру, была тяжесть в голове. Он сопротивлялся ей всей своей силой воли, и садился на постель, даже если его одолевало желание поспать ещё. Его шумные ночи не могли заставить его забыть о дневных обязанностях. И он вставал в это ранний час, вне зависимости от того, во сколько лёг спать, чтобы прийти в свой магазин к восьми часам. А затем после полудня у него было достаточно времени, когда он возмещал утерянный им сон и готовился к новому весёлому времяпрепровождению ночью. И потому те утренние часы, когда он просыпался пораньше, были самыми худшими из всех за день. Он покидал постель нетвёрдой походкой от усталости и головокружения и принимался за праздную жизнь, состоящую из сладостных воспоминаний и приятных ощущений, как будто вся она перешла в стук в его мозгу и веках.

Непрерывный стук раскатываемого теста будил спящих на первом этаже. Первым просыпался Фахми, и делал он это легко, несмотря на то, что ночами с головой уходил в книги по юриспруденции. Когда он пробуждался, то первым, что посещало его, был образ круглого лица цвета слоновой кости, а посредине его — чёрные глаза. Внутренний голос нашёптывал ему: «Мариам». И если бы он поддался власти соблазна, то долго бы ещё оставался под одеялом наедине с фантазиями, которые сопровождали его с нежнейшей страстью. На него пристально взирал тот объект, что он называл своим страстным желанием: он вёл с ним беседу, раскрывал ему секреты и подходил к нему с такой смелостью, которая возможна разве что в таком тёплом сне ранним утром. Однако по привычке он отложил свои тайны до утра пятницы, уселся на постели, затем бросил взгляд на своего спящего брата, что лежал в кровати рядом, и позвал:

— Ясин… Ясин… Просыпайся.

Храп юноши прервался, он запыхтел так, что это больше походило на хрип, и в нос пробормотал:

— Я не сплю… Раньше тебя проснулся.

Фахми с улыбкой ждал, пока храп брата возобновится снова, и закричал ему:

— Просыпайся…

Ясин повернулся на постели с недовольством. Одеяло сползло с его тела, которое напоминало отцовское своей полнотой и тучностью, затем открыл покрасневшие глаза, в которых светился отсутствующий взгляд, а угрюмое выражение говорило о досаде:

— Ох… как же быстро наступило утро! Почему бы нам не поспать вдоволь? Распорядок… вечно этот распорядок! Словно мы солдаты какие. — Он поднялся, оперевшись на руки и колени и шевеля головой, чтобы стряхнуть с себя дремоту, и повернулся к третьей кровати, в которой храпел Камаль — его никто не лишит этого удовольствия ещё полчаса — и позавидовал ему. — Ну и счастливчик!

Когда он уже немного пришёл в себя, то уселся на постель и подпер голову руками. Ему хотелось позабавиться приятными мыслями, из-за которых так сладостны сны наяву, однако всё же он проснулся, как и отец — с той же тяжестью в голове, от чего прервались все сны. В воображении своём он видел себя Занубой, играющей на лютне.

Эти сны, что оставляют обычно след в сознании, не оставили такового на его чувствах, даже если улыбка и сверкнула на губах.

В соседней комнате Хадиджа уже встала с постели без всякой нужды в будильнике от шума раскатывания теста. Из всей семьи она больше всех была похожа на свою мать и по активности, и по бдительности. Что же до Аиши, то она обычно просыпалась от движений, производимых кроватью, когда её сестра нарочно резко вставала и скользила на пол. Вслед за этим тянулись перебранки и ссоры, которые, повторяясь, превращались в некую грубую шутку. Если она просыпалась и пугалась ссоры, то не вставала и подчинялась долгой неге из тех, что бывают при сладостном просыпании, прежде чем покинешь постель.

Затем повсюду зашевелилась жизнь, и охватила весь первый этаж: открылись окна, внутрь хлынул свет, и тотчас по воздуху пронеслось громыхание колёс повозок, голоса рабочих, призывы продавца пшеничной каши. Движение продолжалось и между спальнями и ванной. Показался Ясин в своём просторном джильбабе на грузном теле, и длинновязый тощий Фахми — который был весь в отца — за исключением худобы. Обе девушки спустились во двор, чтобы присоединиться к матери на кухне. Лица их сильно отличались друг от друга, как это иногда встречается в одном семействе: Хадиджа была смуглой, в чертах её лица было заметно отсутствие гармонии, а Аиша — светлой, излучающей ауру добра и красоты.

И хотя господин Ахмад был на верхнем этаже один, однако Амина не звала его, когда ей требовалась помощь. Он нашёл на столе поднос с чашкой, полной хильбы[11] — чтобы заморить червячка, — и когда пошёл в ванную, в нос ему повеяло благоуханием прекрасного ладана. На стуле он нашёл чистую, аккуратно сложенную одежду. Как обычно по утрам, он принял холодный душ — этот обычай у него не прерывался ни летом, ни зимой, — затем вернулся в свою комнату с новыми силами, посвежевший, бодрый, принёс молитвенный коврик, — он был сложен на спинке дивана, — развернул и принялся совершать положенную утреннюю молитву. Он молился со смирением на лице — совсем не с тем сияющим и радостным видом, с которым встречал друзей, и не с тем решительным и строгим выражением, с которым он представал перед своими домочадцами. Лицо его было благонравным, и по расслабленным чертам сочились набожность, любовь, надежда, которые смягчали лесть, заискивание и просьбу о прощении. Он не читал молитву механически, наспех: чтение, стояние и земной поклон, нет, он читал её с чувством, с любовью, с тем же воодушевлением, которое расходовал на различные оттенки жизни, в которой всё течёт и изменяется. Он словно работал с крайним усердием, излишествовал в своих чувствах, любил и таял от любви, был пьяным настолько, что тонул в этом хмельном напитке.

В любом случае, делал он это искренне и правдиво. Эта обязательная молитва была его духовной потребностью, с которой он обходил просторы Господни, пока он не заканчивал её, усаживался и складывал ладони, моля Аллаха хранить его Божьим промыслом, простить и благословить в потомстве его и в торговых делах.

Мать закончила готовить завтрак и оставила для дочерей несколько подносов, а сама поднялась в комнату сыновей, где застала Камаля, по-прежнему храпевшего во сне. Она с улыбкой подошла к нему, положила свою ладонь на его лоб, прочитала суру «Аль-Фатиха», и начала звать его и нежно трясти, пока он не открыл глаза и не встал с кровати. В комнату вошёл Фахми, и увидев её, улыбнулся и пожелал доброго утра. Она ответила на его приветствие словами и любящим взглядом, струившимся в её глазах: «И тебе утро доброе, о свет очей моих».

И с той же нежностью она поприветствовала и Ясина, сына своего мужа, и он ответил любовью этой женщине, которая была достойна называться его матерью. Когда Хадиджа вернулась с кухни, её встретили Фахми и Ясин, — последний — своей привычной шуткой. Не важно, что служило поводом для шуток — то её ли отталкивающее лицо, то ли острый язычок, она пользовалась влиянием на обоих братьев, и с замечательным умением заботилась об их интересах. С трудом можно было найти такое же качество у Аиши, которая в семье светилась, подобно светочу красоты, блеска и очарования, однако без всякой пользы. Ясин поспешил к ней и сказал:

— А мы говорили о тебе, Хадиджа. Мы говорили, что если бы все женщины были подобны тебе, то мужчины бы тогда отдыхали от сердечного томления.

Экскпромтом она сказала:

— А если бы мужчины были подобны тебе, то все бы они отдыхали от утомления мозгов…

Тут мать воскликнула:

— Завтрак готов, господа.

4

Столовая находилась на верхнем этаже, там, где располагалась спальня родителей. На том же этаже, помимо тех двух комнат была ещё одна — гостиная, на четверть пустующая, разве что там находилось несколько игрушек, с которыми забавлялся Камаль на досуге. Стол был уже накрыт, вокруг него были уложены тонкие тюфяки. Пришёл глава семьи и занял почётное место в середине, скрестив ноги, затем все трое братьев подряд. Ясин сел справа от отца, Фахми — слева, а Камаль — напротив него. Братья сидели смирно и вежливо, опустив головы, будто находясь на коллективной молитве, и между ними: инспектором в школе Ан-Нахасин, студентом в Юридическом институте, и учеником школы «Халиль Ага», не было никакой разницы. И никто из них не осмеливался бросить пристальный взгляд на лицо отца. Более того, в его присутствии они сторонились даже обмениваться взглядами между собой, чтобы ни у кого не появилась улыбка на губах по той или иной причине — тогда он подвергал себя страшному окрику, который не в силах был стерпеть. Они собирались все вместе со своим отцом лишь на утренний завтрак, так как возвращались домой уже вечером, после того, как глава семейства, отобедав и вздремнув, отправлялся из дома в свою лавку, и возвращался уже только после полуночи. Их совместная посиделка, хоть и была непродолжительной, но проходила тяжело, под давлением требований армейской дисциплины, из-за нападавшего на них страха, усиленного вдвойне их впечатлительностью и заставлявшего их томиться, пока они раздумывали о самозащите. Не говоря о том, что и сам завтрак проходил в атмосфере, портившей им удовольствие от него. Ничего странного не было в том, что глава семьи прерывал этот краткий момент, чтобы до того, как мать семейства принесёт поднос с едой, всмотреться в своих сыновей критическим взглядом. И если он случайно находил во внешнем виде одного из них какой-то недостаток, пусть даже незначительный, либо пятно на одежде, то обрушивал на него крики и упрёки. Иногда он грубо спрашивал у Камаля:

— Ты помыл руки?

И если тот отвечал утвердительно, то приказным тоном говорил ему:

— Покажи-ка мне их.

Мальчик протягивал ладони, глотая слюну в испуге, а отец, вместо того, чтобы похвалить его за опрятность, угрожающе говорил:

— Если ты хоть один раз забудешь помыть руки перед едой, я их вырву и избавлю тебя от них.

Или спрашивал у Фахми:

— А этот собачий сын учит свои уроки, или нет?

Фахми точно знал, кого он имел в виду под «собачьим сыном»: этим их отец имел в виду Камаля, и отвечал, что тот хорошо учит свои уроки. По правде говоря, смышлёность мальчика, которая вызывала гнев у его отца, не подводила его и в учёбе, на что указывали его успехи. Однако отец требовал от своих сыновей слепого подчинения, чего мальчик был не в состоянии переносить. Он больше любил играть, чем есть, и потому отец комментировал ответ Фахми с негодованием:

— Вежливость предпочтительнее знаний, — затем поворачивался к Камалю и резко продолжал. — Ты слышишь, собачий сын?

Пришла мать с большим подносом еды и поставила его на расстеленную скатерть, а потом отошла к стене комнаты, где стоял столик, и поставила на него кувшин. Сама же встала, готовая отозваться на любой сигнал. Посредине медного блестящего подноса стояло большое белое блюдо, полное варёных бобов с маслом и яйцами, а в стороне от него стопкой были разложены горячие лепёшки. По другую сторону лежали уложенные в ряд маленькие тарелочки с сыром, маринованным лимоном и сладким перцем. Был здесь и стручковый перец, и соль с чёрным перцем. Аппетитная еда возбуждала аппетит в животах братьев, однако они хранили неподвижность, не показывая своего ликующего вида, словно они и палец о палец не ударят, пока отец семейства не протянет руку к лепёшке. Он брал лепёшку, разделял её пополам, бормоча:

— Ешьте!

И они протягивали руки в порядке старшинства: Ясин, Фахми, затем Камаль, и приступали к еде, соблюдая приличия и скромность.

И хотя отец жадно, помногу и в спешке поглощал пищу, его челюсти были словно часть резца, что быстро и безостановочно работает. Он загребал одним большим куском лепёшки пищу самых разнообразных оттенков — бобы, яйца, сыр, маринованный перец и лимон, — а затем начинал всё это сильно и быстро размалывать зубами; пальцы же его готовили уже следующий кусок. Сыновья ели медленно, терпеливо, несмотря на выдержку, вынуждавшую их ждать, и не соответствовавшую их горячей натуре. Ни от одного их них не было скрыто и то, что иногда он наблюдал за ними или грозно посматривал, а если и проявлял небрежность или слабость, и забывался, то игнорировал, следовательно, и осмотрительность, и приличия. Камаль испытывал даже большую тревогу, чем его братья, ибо сильнее их боялся отца. И если его братьям чаще доставались от него окрики и попрёки, то ему — пинки ногами и кулачные удары, и потому он ел свой завтрак с настороженностью, подглядывая время от времени на остатки еды, которой очень скоро становилось всё меньше и меньше. И всякий раз, как её становилось меньше, он испытывал всё большее волнение и с нетерпением ждал, пока отец издаст звук, свидетельствовавший о том, что он закончил есть, и для него освободится место, чтобы он мог набить себе живот. Несмотря на скорость отца, с которой тот поглощал еду, и большого куска, которым он жадно загребал остальное, Камаль знал по опыту — самая тяжёлая и неприятная угроза для еды, а следовательно, и для него самого, исходила со стороны его братьев, ибо отец ел быстро и также быстро наедался. Братья же начинали настоящий бой сразу после того, как отец отходил от стола. Они не отходили от него, пока на тарелках не оставалось ничего съедобного. И потому, как только отец поднимался и покидал комнату, они засучивали рукава и кидались на тарелки как безумные, пуская в ход обе руки — одну руку для большой тарелки, и одну — для маленьких тарелок. Его же усилия казались малоэффективными по сравнению с той активностью, что исходила от братьев, и потому он прибегал к хитрости, которая выручала его всякий раз, как благополучие находилось под угрозой в подобных случаях. Хитрость заключалась в том, что он нарочно чихал на тарелку, и братья отходили назад и смотрели на него вне себя от гнева, затем покидали обеденный стол, заливаясь смехом. Для него же воплощался в жизнь утренний сон — обнаружить, что он за столом один-единственный.

Отец вернулся к себе в комнату, помыв руки, а Амина догнала его со стаканом в руках — в нём было три сырых яйца, смешанных с небольшим количеством молока, и подала его ему. Он проглотил их, а затем присел отхлебнуть утреннего кофе и этого жирного питья — окончание его завтрака — то была «рекомендация», одна из тех, которых он всегда придерживался после еды или во время неё, также как и рыбий жир, засахаренные грецкие орехи, миндаль и фундук — забота о здоровье его тучного тела и компенсация за то, что тратилось им на свои капризы — он поглощал мясо и всё то, что известно было своей жирностью, пока не стал считать диетическую и обычную пищу «забавой» да «потерей времени», не подобающей таким как он. Гашиш ему порекомендовали в качестве вызывающего аппетит средства — наряду с другими его полезными качествами, — и он попробовал его, однако не смог привыкнуть к нему и бросил без всякого сожаления, ибо из-за него стал чаще впадать в оцепенение, у него усилилась глухота, и он насыщался тишиной, испытывая склонность к молчанию, и давая понять, что хочет побыть один, даже если находился среди лучших своих друзей. Боялся выставить себя чёрствым по натуре: с юных лет он полюбил веселье, возбуждение от хмеля, удовольствие от смешения всего этого с шутками и смехом. А чтобы не утратить свои необходимые преимущества как одного из выдающихся поклонников веселья, заменил гашиш на один из дорогих видов другого наркотика в смеси с опиумом, продаваемого известным Мухаммадом Аль-Аджами — продавцом кускуса на выходе из Ас-Салихийи, рядом с лавками золотых дел мастеров. Он готовил его преимущественно для избранных своих клиентов — торговцев и знати. Господин Ахмад не был заядлым наркоманом, однако время от времени заходил к нему — всякий раз, как на него нападал новый каприз, и особенно, если у него появлялась любовница — много знавшая о мужчинах и об их силе женщина.

Господин закончил пить свой кофе, поднялся и подошёл к зеркалу, затем по отдельности надел одежду, которую Амина подавала ему. Кинул внимательный взгляд на своё красивое лицо, причесал чёрные волосы, уложив их по обе стороны, затем разровнял усы и закрутил кончики, пристально всмотрелся в отражение своего лица и тихонько склонил его направо, чтобы поглядеть на левую сторону, а потом налево, чтобы увидеть его справа, пока не уверился, что всё в порядке. Протянул жене руку, и она подала ему пузырёк с одеколоном, который налили ему в парикмахерской двух Хусейнов, умылся и побрызгал одеколоном свой кафтан на груди и носовой платок, затем надел на голову феску, взял трость и вышел из комнаты, распространяя благоухание и впереди, и позади себя. Всем домочадцам был знаком этот аромат, выпаренный из различных цветов, и если кто-либо из них вдыхал его, то перед глазами его возникал господин Ахмад с его степенным и решительным видом, и вместе с любовью к нему в сердцах появлялись благоговение и страх. Но в такой утренний час этот запах символизировал уход господина, и все с нескрываемым и невинным облегчением вдыхали его, как вздыхает от облегчения узник, заслышав лязг цепей, что снимают с его рук и ног. И любому было известно, что он вернёт себе свою свободу разговаривать, смеяться, петь и ходить, пусть и не на долго, зато без всякой опасности.

Ясин и Фахми закончили одеваться, а Камаль побежал в комнату после выхода отца из дома, чтобы удовлетворить своё желание — сымитировать его движения, за которыми он украдкой подглядывал в щёлку полуоткрытой двери. Он встал перед зеркалом, внимательно и спокойно глядя на своё лицо, и сказал, обращаясь к матери повелительным тоном, сгущая интонацию в голосе:

— Пузырёк с одеколоном, Амина.

Он знал, что она не откликнется на этот зов, однако провёл руками по лицу, пиджачку и коротким брючкам, как будто смачивая их одеколоном. Хотя мать и старалась подавить смех, но он продолжал притворяться строго и всерьёз, рассматривал своё лицо в зеркале и справа, и слева, затем пригладил свои воображаемые усы, закрутил кончики, отвернулся от зеркала, срыгнул и посмотрел в сторону матери, и обнаружив ни что иное, как смех, сказал в знак протеста:

— Почему ты не желаешь мне доброго здравия?

Женщина, смеясь, пробормотала:

— На здоровье, мой господин.

И он вышел из комнаты, копируя походку отца и двигая правой рукой, словно опираясь на трость…

Амина с обеими дочерьми поспешила к машрабийе, они встали у окон, выходящих на квартал Ан-Нахасин, чтобы увидеть через их отверстия мужскую часть членов семьи, что шли по дороге. Отец, казалось, шёл неторопливо, степенно, в ореоле достоинства и красоты, время от времени поднимая руки в приветствии. Дядюшка Хуснайн-парикмахер, хаджи Дервиш-продавец бобов, Фули-молочник и Байюми-торговец щербетом смотрели вслед ему: глаза их переполнялись от любви и гордости. Фахми пошёл за ним своей быстрой походкой, а потом Ясин — с его бычьем телом и плавностью павлина, и наконец, появился Камаль, но не успел он сделать и пары шагов, как развернулся и поднял взгляд на окно, за которым, как он знал, скрывались мать и сёстры, и улыбнулся им, затем продолжил свой путь, держа под мышкой портфель с книгами, и топча ногой мелкие камешки в земле.

Этот час был одним из самых счастливых для матери, но она боялась, как бы её мужчин кто-нибудь не сглазил, и беспрерывно читала такой айат: «…и от зла завистника, когда он завидует»[12], пока они не пропали из виду…

5

Мать покинула машрабийю, и Хадиджа вслед за ней. Аиша же не торопилась, ибо ей предоставили свободу действий, и она перешла к той стороне машрабийи, что выходила на улицу Байн аль-Касрайн, и бросила внимательный нетерпеливый взгляд через прорезь в окошке. Судя по тому, как блестели её глаза и по тому, как она кусала губы, казалось, что она в ожидании. Ждать ей пришлось недолго — с переулка Харафиш появился молоденький офицер полиции, и не торопясь, прошёл своей дорогой в полицейский участок Гамалийи[13]. В этот момент девушка покинула машрабийю и быстро прошла в гостиную, направляясь к угловому окну. Повернула ручку, приоткрыла створки, и встала у окна; сердце её издавало резкие, тяжёлые удары — и из-за любви, и из-за страха одновременно. Когда офицер подошёл к их дому, осторожно поднял глаза, не поднимая при этом головы — в то время никто в Египте не поднимал голову, — и лицо его осветилось светом скрытой улыбки, что отразилась на лице девушки румяным сиянием залившего её стыда, и она вздохнула… Затем закрыла окно и нервно надавила на него, словно бы пряча следы кровавого преступления, отошла от него, закрыв глаза от сильного волнения, бессильно опустилась на стул, подперла голову рукой, и унеслась в свои бесконечные фантазии. Ни счастье её, ни страх не были на все сто процентов подлинными — сердце её обуревало то одно, то другое чувство, которое беспощадно тянуло её на свою сторону — если она предавалась эйфории и её чарам, молот страха бил по сердцу, предостерегая её и грозя. Она и не знала, что для неё лучше — отказаться ли от своей авантюры, либо продолжать идти на поводу у сердца. Но нет, и любовь, и страх были сильны, а она так и оставалась в этой полудрёме, долгой ли, короткой. В ней тлели ощущения страха и укоризны, а она продолжала наслаждаться упоением мечты под сенью покоя, и вспоминала — ей всегда было приятно вспоминать — как однажды она отдёрнула висящую на окне занавеску, чтобы смахнуть пыль, и скользнула взглядом по дороге из открытого наполовину окна. Он бросил на её лицо взгляд изумления, соединённого с восхищением, а она отпрянула чуть ли не в испуге. Однако он не уходил до тех пор, пока не произвёл на неё впечатления — вид его золотой звездочки и красной ленты пленил её и похитил воображение. Его образ долго ещё стоял перед её глазами, и в тот же час на следующий день она встала перед щелью в окне, так чтобы он не заметил её, и с явным восторгом ощутила, как его глаза внимательно и страстно смотрят на её закрытое окно, а потом как он старается рассмотреть её силуэт за щёлкой, и все черты его лица излучают радостный свет, и её пылкое сердце, — которое потягивалось, впервые проснувшись ото сна, — ждало этого мига с нетерпением, испытывая счастье момента, оставлявшего ей чувство, что всё это похоже на сон. Хотя и прошёл месяц, он вернулся в тот день, когда она снова смахивала пыль. Она подошла к занавеске и отряхнула её за умышленно полуоткрытым окном и на этот раз — чтобы увидеть его — как и день за днём, и месяц за месяцем, пока жажда ещё большей любви не одержала верх над притаившимся страхом, и она пошла на безумный шаг — открыла оконные ставни и встала позади с отчаянно бьющимся от любви и страха сердцем, словно заявляя о своих чувствах открыто. Она была подобна тому, кто выбрасывается сверху, с огромной высоты, в страхе перед пылающим огнём, объявшим его.

* * *

Чувство страха и угрызения совести улеглось, а она продолжала наслаждаться в упоении своей мечтой под сенью покоя, а затем очнулась от этого сна и решила избегать страха, который так расстраивал её безмятежность, принявшись твердить себе, дабы ещё больше увериться:

— Никакого землетрясения нет, всё мирно и спокойно, меня никто не видел и не увидит, и я не совершила греха! — и поднялась. Чтобы внушить себе беззаботность, она стала напевать нежным голоском, выходя из комнаты. — О тот, у кого красная лента! Пленил ты меня, сжалься над моим унижением!

И она много раз повторяла это, пока не из столовой до неё не долетел голос Хадиджы, её сестры, которая с издёвкой кричала:

— Эй, госпожа Мунира Махдия, будь добра, подойди, твоя служанка накрыла для тебя стол.

Голос сестры был словно удар, который полностью привёл её в себя, и из мира грёз она попала в реальный мир, несколько напуганная по какой-то скрытой причине. Однако всё прошло мирно и спокойно, как она и говорила себе, и лишь нотки возражения в голосе сестры из-за этого пения напугали её — вероятно от того, что Хадиджа играла роль критика, — однако она прогнала от себя внезапное волнение и ответила ей импровизированным смехом, а потом умчалась в столовую и обнаружила, что стол уже и правда накрыт, а мама идёт с подносом. Хадиджа сердито сказала ей:

— Ты совсем не торопишься, пока я сама всё не приготовлю… Хватит уже петь…

И хотя она с ней говорила любезно, остерегаясь быть острой на язык, но упорно продолжала язвить всякий раз, как представлялся удобный случай, иногда дававший ей возможность подразнить сестру, и тогда она говорила с деланной серьёзностью:

— Не согласишься ли на то, чтобы мы разделили работу? Ты должна будешь делать всё по дому, а я — петь…

Хадиджа посмотрела на маму и сказала в насмешку, имея в виду сестру:

— Может, она намерена стать певицей?!

Аиша не рассердилась, напротив, также с деланным интересом сказала:

— А что с того?!..У меня голос как у кулика.

И хоть предыдущие слова Аиши не вызвали у неё гнева, ибо это было нечто вроде шутки, однако последнее, сказанной ей, разозлило её, ибо то была очевидная правда, а также потому, что она завидовала красоте её голоса, как и другим её достоинствам, и в отместку она сказала:

— Послушай-ка, знатная дама…, это дом благородного человека, и он не порицает своих дочерей за то, что голос у них как у ишака; он порицает их за то, что они словно картинка, от которой ни пользы, ни блага.

— Если бы у тебя был такой же красивый голос, как у меня, ты бы этого не говорила!

— Естественно!.. Я бы тогда распевала и вторила тебе: «О тот, у кого красная лента, пленил ты меня, сжалься над моим унижением», госпожа, мы оставим тебе, — она указала на мать, — домашний труд: подметать, мыть и готовить.

А мать, которая уже привыкла к этой ссоре, заняла своё место и сказала, прося их:

— Прекратите, ради Бога, сядьте и поедим лепёшек спокойно.

Они подошли к столу и сели. Хадиджа сказала:

— Ты, мамочка, не годишься для воспитания кого бы то ни было…

Мать спокойно пробормотала:

— Да простит тебя Аллах. Я отдам свою задачу по воспитанию тебе, чтоб только ты о себе не позабыла… — затем протянула руку к тарелкам. — Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного…

Хадидже было двадцать лет, и она была старше братьев, за исключением Ясина — своего брата по отцу — которому был двадцать один год, и была она сильной, полной — благодаря заслугам Умм Ханафи, — и слегка низковатой. Что до лица её, то она заимствовала из черт своих родителей гармонию, что в расчёт не шла: от матери унаследовала маленькие красивые глазки, а от отца — его большой нос, или скорее, его лицо в миниатюре, но не настолько, чтобы это было простительно, и как бы этот нос ни шёл её отцу, сколько бы заметного величия ни придавал ему, на лице дочери он играл совсем другую роль.

Аише же было шестнадцать: изумительно красивое лицо, изящная фигура, и хоть это и считалось в их семейном окружении недостатком, исправление которого ложилось на Умм Ханафи, лицо — круглое, как полная луна, кожа — белая, с насыщенным румянцем, а голубые глаза отца прекрасно сочетались с маленьким носиком матери и золотистыми волосами, — это доказывало закон наследования и выделяло одну её среди всех потомков бабки по отцу. Естественно, что Хадиджа понимала, насколько она отличается от своей сестры. Ни её превосходное искусство ведения домашнего хозяйства и вышивания, ни её постоянная активность, неутомимая и не знавшая устали, не приносили ей никакой пользы, и часто она обнаруживала в себе зависть к красоте сестры, которую и не пыталась скрывать. Однако к счастью, эта естественная зависть не доставляла глубоких переживаний её душе, и ей было достаточно остудить свою горячность какой-нибудь колкостью или остротой. Более того, несмотря на свою проблему от природы, эта девушка по натуре была очень доброй и нежной к членам семьи, что, однако, не освобождало их от её горького сарказма. Зависть находила на неё временами — то надолго, то нет, но она не отступала от своего врождённого свойства ни в сторону презрения, ни ненависти, и хоть и продолжала острить, для её семьи это сводилось к шутке. Ей было свойственно, помимо того, в первую очередь, порицать соседей и знакомых; глаза её видели в людях лишь их недостатки, словно стрелка компаса, извечно направленная к полюсу. Если же недостатки исчезали, то она пускалась на все ухищрения, чтобы обнаружить их и преувеличить, а затем начинала давать своим жертвам описания, соответствующие их недостаткам, и в семейной обстановке чуть ли не одерживала над ними верх. Эта вот — вдова покойного Шауката, одна из старейших подруг её матери, которую она называла «Пулемётом» за то, что та брызгала слюной во время разговора. А та — госпожа Умм Мариам, их соседка из смежного дома; она звала её «Ради Бога, милостивые господа», за то, что она иногда занимала у них какую-нибудь домашнюю утварь. А безобразного шейха-учителя начальной школы с улицы Байн аль-Касрайн — «злом, что Он сотворил»[14], из-за того, что он часто повторял этот айат, когда читал всю суру в силу своих обязанностей. Торговца варёными бобами звала «Плешивым» из-за его плеши, а молочника — «Одноглазым» из-за его слабого зрения. Уменьшительные имена присвоила она и собственным домочадцам; так, мать была «Муэдзином» за то, что та рано поднималась[15], Фахми — «Прикроватным шестом» за его худобу, Аишу — «Тростинкой» по той же самой причине, а Ясина — «Бомбой» за его тучность и изысканность.

Её острый язычок работал не только ради издевательства, но по правде говоря, слова её не были лишены жестокости к людям, за исключением членов её семьи, и таким образом, критичность её в отношении других отличалась суровостью и отказом от снисхождения и прощения. В характере её преобладало безразличие к страданиям, что охватывали людей день за днём. В семье и доме эта её жестокость проявлялась по отношению к Умм Ханафи — ни к кому она так не относилась, как к ней, даже к домашним животным, вроде кошек, которые получали от Аиши неописуемую ласку. Её отношение к Умм Ханафи было предметом конфликта между ней и матерью: мать относилась к служанке как к члену собственной семьи, как к равному, ибо она считала других людей ангелами, и даже не понимала, как можно плохо думать о других. Хадиджа же настойчиво продолжала дурно отзываться об этой женщине, что соответствовало её натуре, которая была настроена плохо вообще ко всем, и не скрывала своих опасений по поводу того, что Умм Ханафи спала неподалёку от кладовки. Она говорила матери: «Откуда у неё эта чрезмерная полнота?! Все мы следуем её рекомендациям и не толстеем так же, как она. Это всё масло и мёд, от которых её так разносит, пока мы спим».

Однако мать заступалась за Умм Ханафи всем, чем только могла, и вот когда ей надоело упорство дочери, она сказала: «Ну и пусть ест, что хочет, всякого добра полно, желудок её не беспредельный, и мы в любом случае голодать не будем». Её не удивили эти слова матери, и она принялась каждое утро проверять бидоны с маслом и кувшины с мёдом, а Умм Ханафи смотрела на это с улыбкой, так как любила всю эту семью, а также в знак уважения к своей милой хозяйке. В противоположность этому девушка была нежна ко всем членам собственной семьи, и не могла успокоиться, если с кем-либо из них случалось какое-нибудь недомогание, а когда Камаль заболел корью, она ни за что не хотела отходить от его постели; даже была не в состоянии нанести малейшее зло Аише. Ни у кого не было такого же холодного и такого же нежного сердца, как у неё.

Когда она заняла своё место за накрытым столом, то сделала вид, что забыла про разгоревшийся у них с Аишей спор, и с аппетитом, о котором в семье слагали поговорки, принялась за бобы и яйца. Помимо питательной пользы у еды, что была перед ними, к неё была ещё и эстетическая цель — то было её естественное свойство — поддержание полноты. Они кушали неторопливо и внимательно, усердно пережёвывая и измельчая еду зубами, и если даже они и наедались, то ели против своих сил и просили добавки, пока чуть ли не лопались. Мать заканчивала есть быстрее дочерей, за ней следовала Аиша, а Хадиджа оставалась в одиночестве с остатками еды на столе, и не вставала из-за него, пока все тарелки не были вылизаны. Худощавость Аиши совершенно не соответствовала тому усердию, с которым она кушала, и всё из-за того, что она не поддавалась чарам пилюль, что и становилось причиной подтрунивания над ней Хадиджи. Та говорила, что из-за своих злых козней она стала плохой почвой для лечебных семян, которые в неё кидали, а также то, что лучше бы та объясняла причину своей худобы слабостью веры:

— Мы все, за исключением тебя, постимся в Рамадан, ты же незаметно прокрадываешься в кладовку, словно мышка, и наполняешь своё пузо грецкими орехами, миндалём, фундуком, а затем разговляешься вместе с нами, да так, что все постящиеся тебе только завидуют. Однако Аллах тебя не благословит.

Был один из тех редких часов завтрака, когда все они остались в доме одни, и это было самое подходящее время для раскрытия тайн и всего, что лежало у них на душе, особенно о таких делах, которые обычно призывала скрывать излишняя стыдливость — этим отличались их домашние посиделки, где присутствовали оба пола. Хадиджа, несмотря на всю свою увлечённость едой, говорила тихим голосом, полностью отличавшимся от того крика, который был слышен некоторое время назад:

— Мамочка… Я видела один странный сон…

Мать, прежде чем успела проглотить свой кусок, с большим уважением к напуганной дочери сказала:

— Сон в руку, дочка, Иншалла.

Хадиджа с удвоенной озабоченностью сказала:

— Я видела, что будто бы иду по стене террасы, может быть, то была терраса нашего дома, а может, и какого-то другого дома, и тут вдруг какой-то незнакомый человек толкает меня, и я с криком падаю.

Амина перестала есть, слушая с неподдельным вниманием, а девушка замолчала ненадолго, дабы вызвать ещё больший интерес, пока мать не пробормотала:

— О Аллах, сделай этот сон добрым.

Аиша, пересиливая улыбку, сказала:

— Я ведь не была тем незнакомым человеком, что толкнул тебя… не так ли?

Хадиджа испугалась, что та своей шуткой испортит всю атмосферу, и закричала на неё:

— Это сон, а не забава, воздержись от своего вздора. — Затем, обращаясь к матери, продолжила. — Я упала с криком, но не разбилась об землю, как ожидала, а вскочила на коня, который понёс меня и улетел.

Амина облегчённо вздохнула, как будто поняла, что скрывается за этим сном, и успокоившись, вернулась к своей еде с улыбкой. Потом сказала:

— Кто знает, Хадиджа. Может быть, это суженый!..

Едва только на этой посиделке с лаконичным намёком было произнесено слово «суженый», как сердце девушки, которое ничем так не огорчалось, как вопросом о замужестве, учащённо забилось. Она поверила в сон и в его толкование, как только обнаружила в словах материли глубокую радость, хотя и хотела скрыть своё смущение под маской колкости, как обычно это делала — даже от самой себя, — и сказала:

— Ты полагаешь, что конь — это суженый?… Моим женихом только ослу и бывать.

Аиша засмеялась, да так, что крошки еды высыпались у неё изо рта, но потом она испугалась, что Хадиджа неправильно поймёт её смех, и сказала:

— До чего же ты себя обижаешь, Хадиджа!.. Нет в тебе никаких недостатков.

Хадиджа взглянула на неё пристальным взглядом, смешанным с недоверием и подозрительностью, а мать тем временем заговорила так:

— Ты девушка, каких мало. Кто сравнится с тобой в искусности и трудолюбии?… В живости духа и нежности лица? Чего ты ещё хочешь помимо всего этого?

Девушка дотронулась указательный пальцем до кончика своего носа и со смехом спросила:

— А разве вот это не преграждает путь замужеству?

Мать с улыбкой сказала:

— Это всё пустые речи… ты ещё ребёнок, дочка.

От упоминания о том, что она ещё мала, Хадиджа почувствовала досаду, ибо сама она не считала себя маленькой, недоросшей по возрасту для замужества, и обращаясь к матери, сказала:

— А ты, мамочка, вышла замуж, когда тебе не было и четырнадцати лет.

Мать, которая на самом деле волновалась не меньше дочери, сказала:

— Ни одно дело не опережает свой срок, и не запаздывает, всё происходит по велению Аллаха…

Аиша искренне произнесла:

— Да обрадует нас Аллах вскоре приятным известием о тебе, Хадиджа.

Хадиджа взглянула на неё с подозрением, и припомнила, как одна из их соседок просила её руки для своего сына, но отец отказал выдавать замуж младшую дочь прежде старшей, и спросила:

— Так ты и правда хочешь, чтобы я вышла замуж, или желаешь, чтобы для тебя освободился путь к замужеству?!

Аиша, смеясь, ответила:

— Для нас обеих…

6

Когда они закончили завтрак, мать сказала:

— Ты, Аиша, сегодня постираешь, а Хадиджа уберётся в доме, а потом вы обе поможете мне на кухне.

Амина распределяла между ними работу по дому сразу же после завтрака, и хоть они и были довольны её повелением, Аиша довольствовалась им без рассуждений. Хадиджа, однако, брала на себя руководящие указания или под видом собственного превосходства, или из-за придирчивости, и потому она сказала:

— Я уступлю тебе уборку дома, если тебе тяжело стирать. Но если ты настойчиво возьмёшься за стирку ещё и остатка белья в ванной, пока работа на кухне не закончится, то это заранее неприемлемо.

Девушка проигнорировала её замечание и пошла в ванную, напевая вполголоса, а Хадиджа насмешливо сказала:

— Ну и везёт тебе! Твой голос отдаётся в ванне как в граммофонной трубе. Пой и дай послушать соседям.

Мать вышла из комнаты в коридор, затем на лестницу, и поднялась по ней на террасу, чтобы пройтись по ней, как обычно делала по утрам, прежде чем спуститься на кухню. Рознь между её дочерьми не была ей в новинку, а со временем превратилась в обычную практику в такие моменты, когда отца не было дома, или когда ему было приятно проводить вечера среди членов семьи. Она старалась разрешить эти споры с помощью просьб, шуток, огромной нежности, ведь то была единственная политика, проводимая ею по отношению к своим детям, ибо была частью характера, не терпящего иного подхода. Если же иногда в целях воспитания требовалось проявить твёрдость, то с таким понятием она была незнакома. Возможно, она и хотела этого, но не могла. А может быть, даже пыталась испытать его на себе, но её одолевали слабость и переживание; она словно не в состоянии была стерпеть такой ситуации, когда в отношениях между нею и её дочерьми присутствовали иные мотивы, вместо любви и привязанности. Она оставляла это отцу — или, вернее, его личности, господствующей над ним — наводящей порядок и обязывающей придерживаться ограничений во всём. И потому этот их глупый спор не ослабевал, сколько бы она ни восхищалась своими дочерьми, и как бы ни была ими довольна — даже Аишей, до сумасбродства увлечённой пением и стоянием перед зеркалом, которая была не менее искусной и хозяйственной, чем Хадиджа, несмотря на всю свою нерадивость. Лучше бы во время отдыха полежать, растянуться, если бы не свойственное ей искушение, больше схожее с недугом. Ей во что бы то ни стало нужно было всем в доме заправлять — и малым, и большим. И если девушки управлялись со своими делами, она сама принималась за уборку с метлой в руках или с веничком для пыли, за инспектирование комнат, зала и коридора, выискивая углы, стены, занавески и прочие предметы интерьера, где, возможно, осталась забытая капелька пыли, находя в этом удовольствие и облегчение, будто она удаляла соринку из глаз. Искушение её заключалось в том, что она тщательно осматривала бельё, приготовленное к стирке, и если случайно находила какую-нибудь запачканную одёжку, что была более грязной, чем обычно, то не оставляла в покое её владельца, мягко не указав ему на его обязанность: от Камаля, которому было почти десять, до Ясина, у которого были совершенно противоречивые вкусы в уходе за собой, проявлявшиеся в излишней разборчивости в том, что касалось одежды для улицы — в пиджаке, феске, рубашке и галстуке с ремнём, и в постыдном пренебрежении к нижнему белью. Само собой разумеется, что она не упускала из виду также и террасу с её обитателями — голубями и курами, к которым проявляла полное внимание. Но час, проводимый на террасе, был наполнен любовью и радостью из-за её занятий там, и того веселья и забав, что она находила. И неудивительно, что терраса была для неё другим, новым миром, подходящим ей по натуре, с которым она не была знакома до переезда в этот большой дом, сохранивший свой облик с момента своей постройки в незапамятные времена. В этих клетках, установленных на нескольких высоких стенах, ворковали голуби. В вольготных деревянных домиках, сложенных ею, кудахтали куры. Какая же радость охватывала её, когда она бросала им зерно или ставила на пол поилку, и куры бежали к ней наперегонки следом за петухом, и быстро и метко набрасывались на зерно клювами, точно иглами швейной машинки, оставляли за собой землю на полу, а иногда и аккуратные дырочки, похожие на капли дождя. С какой же радостью раскрывалась её грудь, когда она смотрела на них, и видела, что и они пристально глядят на неё своими ясными, пытливыми глазами, кудахча и квохча от взаимной любви, которой сочилось её сострадательное сердце. Она любила кур и голубей, как и всех творений Аллаха, и ласково ворковала с ними, считая, что они её понимают, волновалась за них, а всё потому, что её воображение наделяло животных восприятием и умом, а иногда также и неподвижные предметы. Она была убеждена в том, что эти творения возносят хвалу своему Господу и с контактируют с миром духов по-своему, а весь мир — земля, небо, животные, растения — был живым, наделённым разумом. И потому достоинства этого мира не ограничивались мелодией жизни, их дополняло ещё и поклонение Богу. Не было ничего странного в том, что она часто выпускала на свободу петухов и кур под тем или иным предлогом: эту — потому что она уже долго живёт на свете, ту — потому что она несёт яйца, а вон того петуха — за то, что утром будит её ото сна своим кукареканием. Возможно, если бы она оставляла их в покое, то неохотно перерезала бы ножом им горло — лишь когда того требовали обстоятельства. Она выбирала курицу или голубя скорее из-за вынужденности, затем поила птицу и молилась Богу о снисхождении к ней, приговаривая «Именем Аллаха, Милостивого и Милосердного», и прося прощения, и потом забивала её и утешалась тем, что воспользовалась правом, которым наделил своих рабов Всемилостивый Аллах. Удивительным на этой террасе было то, что на её южной половине, выходившей на улицу Ан-Нахасин, рос уникальный сад, посаженный её руками в беззаботные годы, которому не было подобных на всех крышах квартала, покрытых обычно помётом домашних птиц. Поначалу у неё было немного горшков с гвоздикой и розами, а потом он начал разрастаться год за годом, пока не расположился великолепными рядами параллельно флигелям забора. Ей пришла фантазия соорудить поверх своего сада ещё и навес, и она вызвала плотника, и тот соорудил его, а после того она посадила два кустарника — жасмин и плющ, и их стебли оплели весь навес и его опоры, вытянувшись настолько, что всё то место превратилось в крытый сад с зелёными небесами, через которые пробивался жасмин, а из уголков его расходился дивный аромат. Эта терраса с её обитателями — курами и голубями, с садом под навесом — её прекрасный и любимый мир, наилучшая забава в этом большом мире, о котором она не знала ничего. И как бывало уже с ней, подобный час прошёл для неё в заботе о саде: она подмела его, полила растения, покормила кур и голубей, затем долго ещё любовалась окружающим пейзажем: губы её улыбались, а глаза мечтали. Затем она прошла в конец сада и остановилась за переплетёнными, спутанными стеблями растений, простирая взгляд с бреший и отверстий между ними к пространству, не знающему никаких пределов.

Какой же трепет внушали ей минареты, вызывавшие глубокое вдохновение — то из-за своей близости и ярких светильников и полумесяцев, вроде минаретов Калаун и Баркук, — то из-за дальнего расстояния, и потому казавшиеся ей одинаковыми, без каких-то особенностей, вроде минаретов мечети Хусейна, Гури и Аль-Азхар, или вообще с далёкого горизонта, выглядевшие как призраки, вроде минаретов Аль-Калаа и Ар-Рифаи. Она завороженно поворачивала своё лицо то к одним, то к другим, глядя на них с любовью и верой, благодарностью и надеждой, и дух её парил над их верхушками вблизи неба. Затем её глаза остановились на минарете Хусейна, самом любимом у неё, из-за её любви к господину той мечети[16], и вперила в него взгляд с нежностью и тоской, к которым подмешивалась печаль, что охватывала её всякий раз, как она вспоминала о том, что ей запрещено выходить и посещать внука Посланника Аллаха и сына его дочери, — путь тот лежал всего в нескольких минутах ходьбы от места его упокоения. Она громко вздохнула, и этот вздох вернул её на землю. Очнувшись, она стала ради развлечения глядеть на крыши и дороги: её не покидало томление. Затем она повернулась спиной к ограде — из любопытства познать неизвестное, то, о чём не ведал никто — мир духов, а также то, что было неизвестно только ей одной — Каир. Или хотя бы соседние кварталы, звуки которых доносились до неё. Интересно, каков этот мир, в котором она видела только минареты и ближайшие крыши?! Четверть века прошло, а она всё сидела взаперти в этом доме, не покидая его, разве что несколько раз, чтобы повидать свою мать в Харафише. И каждый раз, когда она навещала её, то была в сопровождении супруга; они ехали в экипаже, так как он не мог терпеть, чтобы кто-то бросал взгляды на его жену, будь она одна или в его компании. Она была далека от того, чтобы гневаться и роптать. Однако взгляд её был направлен сквозь щели между ветвями жасмина и плюща на небо, минареты и крыши, пока на тонких её губах не появилась нежная, мечтательная улыбка. Интересно, а где же находится юридическая школа, где сейчас сидит на уроке Фахми?.. И где школа «Халиль-Ага», которая, по утверждению Камаля, в минуте ходьбы от мечети Хусейна?… Прежде чем покинуть террасу, она воздела ладони кверху и взмолилась Господу:

— Господь мой, прошу Тебя, позаботься о моём супруге и детях, о матери, и о Ясине, и обо всех людях, мусульманах и христианах, даже об англичанах. О Господь мой, изгони англичан из нашей страны, в знак уважения к Фахми, который их не любит.

7

Когда господин Ахмад Абд Аль-Джавад пришёл в свою лавку, что находилась перед мечетью Баркук на улице Ан-Нахасин, его помощник Джамиль Аль-Хамзави уже открыл её и всё подготовил. Ахмад любезно поприветствовал его, улыбаясь своей светящейся улыбкой, и направился в свой кабинет. Аль-Хамзави было пятьдесят лет, и тридцать из них он провёл в этой лавке помощником её основателя, хаджи Абд Аль-Джавада, затем после его смерти — помощником его сына. Он оставался верен ему и из соображений работы, и из-за того, что любил его и глубоко почитал — точно так же, как всякого, с кем был связан работой или дружбой. По правде говоря, господин вовсе не был таким уж страшным или грозным, разве что для собственных домочадцев. Среди же всех остальных людей, включая друзей, знакомых, коллег, он был совсем иным человеком, пользующимся в достаточной мере почётом и уважением, но прежде всего, он был личностью, популярной из-за многих похвальных свойств своей натуры. Ни остальные люди не знали хозяина того дома, ни обитатели того дома не знали, каков он среди других людей.

Лавка его была средней по размеру, загромождённая полками с тюками молока, риса, орехов и мыла; в левом углу её, напротив входа находился письменный стол хозяина с его тетрадями, бумагами и телефоном. Справа от стола был амбар с зелёными стенами изнутри, вид которого внушал твёрдость, а зелёный цвет напоминал купюры. Посреди стены над письменным столом висела рамка чёрного дерева, в которой была выгравирована позолоченная басмалла[17]. До рассвета работа в лавке не начиналась. Хозяин проверял бухгалтерские счета за предыдущий день с тем прилежанием, что он унаследовал от отца, сохраняя их с подчёркнутой заботой, а Аль-Хамзави стоял при входе, скрестив на груди руки, непрерывно читая те айаты из Корана, что были для него лёгкими, совсем неслышно, про себя, о чём напоминало лишь постоянное шевеление его губ, и приглушённое шипение, что издавали время от времени буквы «Син» и «Сад». Он не прекращал этого занятия, пока не пришёл слепой шейх, которому хозяин подавал милостыню каждое утро. Ахмад несколько раз отрывал голову от своих тетрадей и прислушивался к чтению Корана или долго глядел на улицу, где не прекращался поток людей, ручных тележек, двуколок, линейных автобусов «Саварис», которые чуть ли не шаталась из-за своих громоздких размеров и тяжести. Торговцы напевали под звук поедаемых помидоров, мулухийи[18] и бамии — каждый по-своему, и этот шум не мешал ему сосредоточиться: он уже к нему более чем привык за тридцать лет, и примирился, даже если тот нарушал его покой. Затем пришёл какой-то клиент, а Аль-Хамзави занялся им; подошёл кто-то из друзей, соседей господина Ахмада, тоже торговцев, любивших хорошо провести время с ним, пусть и недолго, обменяться приветствием, да перекусить — по их собственному выражению — под его многочисленные анекдоты или шуточки. Это заставляло его гордиться собой как блестящим рассказчиком, а рассказы его не были лишены проблесков, неотделимых ни от впитанной им народной культуры, ни образования, остановившегося ещё в начальной школе, но более всего они были почерпнуты из газет и общения со «сливками общества»: аристократами, чиновниками, адвокатами, с которыми он водил знакомство. То было общение на равных — с его стороны были находчивость и любезность торговца, получающего обильный доход. Он сам обновлялся, менялся его склад ума — склад ума дельца, ограниченный вдвойне тем, что он гордился им и любил почтение со стороны этого привилегированного класса. Когда один из них искренне сказал ему однажды:

— Эх, если бы вы, господин Ахмад, смогли выучиться праву, то стали бы красноречивым адвокатом, каких мало, — он напыжился от самодовольства, но прекрасно скрывал это под маской своего смирения и дружелюбия. Никто из приходящих к нему подолгу не засиживался, и все постепенно уходили. Ритм работы в лавке закипел. Вдруг в неё вошёл в спешке один человек: будто бы чья-то сильная рука втолкнула его туда. Он остановился посередине, прищуривая и без того узкие глаза, и заостряя взгляд. Глаза его обратились к письменному столу владельца лавки, и хотя он стоял от него на расстоянии не более трёх метров, напряжённо рассматривал его без всякой пользы, а потом громко спросил:

— Здесь ли господин Ахмад Абд Аль-Джавад?

Господин сказал с улыбкой на устах:

— Добро пожаловать, шейх Мутавалли Абдуссамад. Присаживайтесь, пожалуйста. Мы рады вас видеть…

Посетитель склонил голову, и тут вдруг Аль-Хамзави подошёл к нему, чтобы поприветствовать его, но тот не заметил протянутой ему руки и неожиданно чихнул, и Аль-Хамзави ретировался, вытаскивая из кармана носовой платок. Он уловил на лице его улыбку, и потом угрюмую складку. Шейх бросился к столу господина Ахмада, бормоча при этом: «Слава Аллаху, Господу миров», затем поднял край своего кафтана и вытер им лицо. Сев на стул, поданный ему Ахмадом; он, казалось, был в прекрасном здравии, чему в его возрасте — а ему уже перевалило за семьдесят пять, можно было только позавидовать, и если бы не его слабые, воспалённые по краям глаза, да старческий рот, то и жаловаться было бы не на что. Он укутался в свой поношенный выцветший кафтан — если было бы возможно, он заменил бы его на что-то получше, чем жертвуют ему благодетели, однако он хранил его, потому что, как сам он говорил, видел во сне Хусейна, и тот благословил его кафтан, передав ему нетленное добро. Среди чудес его было предсказание будущего и исцеляющие молитвы, а также изготовление амулетов. А его обильные шутки и анекдоты только добавляли ему веса, особенно в глазах господина Ахмада. И хотя он был жителем здешнего квартала, никому из его учеников не было в тягость навещать его. Могло пройти несколько месяцев подряд, но его и след простыл, а когда внезапно кто-то шёл навестить его после долгой разлуки, он вдруг выходил навстречу, и его радушно приветствовали и дарили подарки. Господин Ахмад сделал знак своему помощнику приготовить для шейха уже вошедший в обычай подарок: рис, молоко и мыло. Затем приветливо сказал, обращаясь к шейху:

— Совсем вы нас оставили, шейх Мутавалли, с самой Ашуры не удостаивали нас честью увидеться с вами.

Шейх незатейливо и безразлично сказал:

— Я исчезаю, когда захочу, и появляюсь, когда захочу, и не спрашивай, почему…

Господин Ахмад, который уже привык к его стилю, улыбнулся, и пробормотал:

— Даже если вы и отсутствовали, ваша благодать никуда не делась…

Но не было заметно, чтобы на шейха эта лесть произвела впечатление; скорее напротив: он дёрнул головой, что указывало на его нетерпение, и резко произнёс:

— Разве я не обращал твоё внимание не раз, чтобы ты не начинал разговор и сохранял молчание, пока я говорю?!

Господин Ахмад, не желая затевать с ним ссору, сказал:

— Простите, шейх Абдуссамад, я позабыл об этом напоминании из-за вашего длительного отсутствия.

Шейх ударил ладонью о ладонь и закричал:

— Оправдание хуже вины! — Затем, грозя указательным пальцем, сказал. — Если ты и дальше будешь упорно мне противоречить, я откажусь брать от тебя подарок!

Господин Ахмад твёрдо сжал губы и простёр ладони, поневоле сдавшись и заставляя себя замолчать на этот раз. Шейх Мутавалли выждал, дабы удостовериться в его послушании, затем откашлялся и сказал:

— Благословение любимому господину нашему.

Господин Ахмад с глубоким чувством произнёс:

— Да будет над ним благословение и мир!

— Да воздаст Аллах должное твоему отцу, и да смилостивится Он над ним и упокоит его с миром. Я вот сижу здесь на твоём месте, и не вижу никакой разницы между отцом и сыном. Разве что покойный носил чалму, а ты вот сменил её на феску…

Ахмад с улыбкой пробормотал:

— Да помилует нас Аллах…

Шейх зевнул, да так, что из глаз его потекли слёзы, затем продолжил:

— Молю Аллаха, чтобы Он даровал детям твоим — Ясмину, Хадидже, Фахми, Аише, Камалю, и матери их успех и благочестие. Амин…

Странным показалось господину Ахмаду, что шейх упомянул имена его дочерей, Хадиджи и Аиши, несмотря на то, что он сам давно сообщил ему, как их звать, чтобы тот написал для них амулеты, и шейх не первый и не последний раз произносил их имена, однако повторение имени даже одной из его женщин вне стен дома — пусть даже устами шейха Мутавалли — звучало порой странно и неприятно для него. Он пробормотал:

— Амин, о Господь обоих миров…

Шейх вздохнул и сказал:

— И прошу я Аллаха Всемилостивого вернуть нам эфенди нашего, Аббаса, при поддержке войска халифата, от первого до последнего…

— Мы просим Его, ведь для Него нет ничего сложного.

Шейх заговорил громче, и с раздражением сказал:

— И да потерпят англичане и их пособники отвратительное поражение, после которого не будет у них опоры.

— Пусть Господь наш поразит их всех карой Своей…

Шейх горестно качнул головой и сказал с тоской в голосе:

— Я вчера был в Москве, и два австралийских солдата преградили мне дорогу, требуя отдать всё, что было при мне. Я только вытряхнул свои карманы перед ними и вытащил единственную вещь, что у меня была — початок кукурузы. Один из них взял его и пнул ногой, словно мяч, а другой выхватил у меня чалму, развязал шарф, порвал их и бросил мне в лицо.

Господин Ахмад следил за его рассказом, стараясь справиться с обуревавшей его улыбкой, и тут же замаскировал её преувеличенным сочувствием, воскликнув:

— Да уничтожит Аллах их вместе с их семействами…

Шейх закончил свой рассказ словами:

— Я поднял руки к небу и закричал: «О Могущественный! Уничтожь их народ, как они уничтожили мою чалму…»

— Да не оставит Аллах без ответа эту мольбу…

Шейх откинулся назад и закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть. Пока он оставался в таком положении, господин Ахмад с улыбкой всматривался в его лицо. Затем шейх открыл глаза и обратился к своему собеседнику тихим голосом, в котором проскальзывали нотки, предвещавшие какую-то важную тему:

— До чего же ты доблестный и великодушный человек, о Ахмад, сын Абд Аль-Джавада!

Ахмад довольно улыбнулся, и сдержанно произнёс:

— Боже сохрани, о шейх Абдуссамад…

Но шейх опередил его и не дал закончить:

— Не торопись. Такие, как я, высказывают похвалу лишь как подготовку, чтобы потом сказать правду, в виде поощрения, о сын Абд Аль-Джавада…

В глазах господина Ахмада проскользнул интерес вместе с опаской, и он промямлил:

— Господь наш, помилуй нас…

И шейх ткнул в него своим толстым указательным пальцем, и спросил тоном, больше похожим на угрозу:

— Ты же верующий, благочестивый человек. Но что ты скажешь о своём увлечении женщинами?

Господин Ахмад, привыкший уже к откровенности шейха, не встревожился из-за такого наскока, и лаконично засмеялся. Затем сказал:

— И что с того? Разве не рассказывал Посланник Аллаха, мир ему и благословение Аллаха, о своей любви к благовониям и женщинам?

Шейх нахмурился и презрительно скривил рот в знак протеста словам Ахмада, который не был удивлён тому, и сказал:

— Дозволенное не есть запретное, о сын Абд Аль-Джавада, а брак — это не беготня за распутными женщинами…

Господин Ахмад устремил взгляд куда-то в сторону и серьёзным тоном произнёс:

— Я вообще никогда не позволял себе покуситься на честь или достоинство кого-либо, и слава Богу…

Шейх ударил руками себя по коленям, и странным, порицающим тоном сказал:

— Оправдание для слабого это всего лишь его отговорка, а разврат проклинаем, хотя бы даже с распутной женщиной. Твой отец, да упокоит его Аллах, бегал за женщинами и женился раз двадцать, так почему же ты пошёл по его следам и почему пошёл по пути греха?!

Ахмад громко засмеялся и сказал:

— Ты что, один из угодников Божьих, или ответственный за шариатский брак?! Мой отец был почти бесплодным, и потому женился больше одного раза, но несмотря на всё это, у него родился только я, и всё его имущество было распределено между мной и четырьмя его жёнами. А сколько всего было потрачено за всю его жизнь на нужды шариата?! У меня же есть трое сыновей и две дочери, и мне не позволительно жениться ещё раз и растрачивать то состояние, которым наделил меня Аллах. Не забывай, о шейх Мутавалли, что мои красотки сегодня — это те же вчерашние невольницы, которых Аллах дозволил покупать и продавать, а Аллах и был и будет Прощающим и Милосердным…

Шейх вздохнул и сказал, покачав головой вправо и влево:

— Кто же искуснее вас, о люди, в приукрашивании зла? Ей-Богу, о сын Абд Аль-Джавада, если бы не любил я тебя, то мне и на ум бы никогда не пришло беседовать с таким бабником, как ты…

Господин Ахмад раскрыл ладони и с улыбкой сказал:

— Да внемлет Аллах…

Шейх запыхтел от досады, и воскликнул:

— Если бы не твои шутки, ты был бы самым идеальным человеком…

— Совершенство принадлежит лишь одному Аллаху…

Шейх повернулся к нему, указывая рукой, словно говоря: «Давай оставим это в стороне», а потом внимательно, как человек, которого душит петля на шее, спросил:

— А как же вино?… Что ты об этом скажешь?!

Тут же настроение господина Ахмада спало, в глазах его сверкнула досада, и он надолго замолчал. Шейх же принял его молчание за капитуляцию, и победоносно воскликнул:

— Разве это не грех, который совершает тот, кто стремится к послушанию и любви Аллаха?

Господин Ахмад перебил его с воодушевлением того, кто отражает постигшую его беду:

— Но я очень стремлюсь к послушанию и любви Аллаха!

— На словах или же на деле?

И хотя ответ у него уже был готов, он помедлил, размышляя, прежде чем произнести его. Не в его обычаях было утруждать себя субъективными размышлениями или внутренним созерцанием. У него была одна особенность — как у всех тех, кто почти никогда не остаётся наедине с самим собой: мысли его не включались, пока он сам не заставлял их работать с посторонней помощью — будь то мужчина, женщина, или какая-то причина, вытекающая из практической жизни. Он отдался полноводному потоку жизни, целиком утопая в нём, и видел на его поверхности лишь отражение своего лица. Не так давно он был бодрым и жизнерадостным, и даже начиная стареть — ему уже исполнилось сорок пять — он всё так же наслаждался льющейся через край пылкой жизненной силой, которая влияла лишь на юнцов. Потому-то его жизнь вобрала в себя такое количество противоречий, колебавшихся между поклонением Богу и развратом, — от всего этого он получал удовольствие, несмотря на их несовместимость. Он не подкреплял эту несовместимость личной философией или какими-то ханжескими мерами, предпринимаемыми остальными людьми, а лишь своим поведением, свойственным его особой природе, добросердечию, чистой душе и искренности во всём, что бы он ни делал. В его груди не бушевали вихри смущения, и он оставался всё таким же довольным. Вера его была глубока — он унаследовал её от отца, и тот никто не вмешивался в его усилия, однако его деликатные чувства и совесть вкупе с искренностью придавали ему то высочайшее, острое ощущение, что не давали его вере стать слепым подражанием или ритуалом, исходящим только лишь из желания или страха. В целом, самой яркой характерной чертой в нём была его вера в плодотворную, чистую любовь. И с этой плодотворной, чистой верой в душе он радостно и легко исполнял все предписания Аллаха: молитву, пост и раздачу милостыни. Душа его была чиста, а сердце наполнено любовью к людям, мужеством и доблестью, что делало его дорогим другом, заслуживающим того, чтобы люди пили из этого пресного источника. И этой чрезмерной, пылкой живостью он раскрывал свою грудь для радостей жизни, для удовольствий — улыбался при виде роскошной еды, оживлялся от выдержанного вина, сходил с ума по миловидному личику, всё это радостно и страстно вкушая, не обременяя при этом совесть чувством вины или тревоги. Он действительно наслаждался подаренной ему жизнью. Как будто не было никакого противоречия между правом его сердца на то, чтобы жить полной жизнью и правом Аллаха на его совесть. Ни одного момента в своей жизни не чувствовал он, что далёк от Аллаха, или что ему воздаётся по заслугам, нет: то было лишь по-братски, с миром. Неужели в одной этой личности уживалось сразу две таких разных?!.. Или же он верил в Божественное великодушие, но не считал истинным запрет двух своих любимых удовольствий, ведь даже в запрете была свобода — воздерживаться от греха, чтобы не мучить никого?! Скорее всего, он воспринимал эту жизнь сердцем, чувствами, без малейшего раздумья или созерцания, и находил в себе сильные инстинкты, некоторые из которых стремились к Богу, которые он упражнял поклонением Ему. Другие же инстинкты толкали его к удовольствиям, и он насыщал их разными забавами. И те, и другие напрочь смешались в нём, но он не надрывался, чтобы навести в них порядок. Ему не было нужды оправдывать их своими идеями, разве что под давлением критики, вроде той, что представил сейчас шейх Мутавалли Абдуссамад. И в этом состоянии ему особенно тяжело было думать, чтобы обвинять самого себя, но не потому, что ему было легко винить себя перед Аллахом, а скорее потому, что он не всегда верил, что виноват, или что Аллах и впрямь гневается на него, чтобы позабавиться, но не наказывать его мучениями. С одной стороны, он следовал за нитью размышлений, но с другой обнаруживал всякие пустяки, которые знал о собственной религии. Вот почему он стал таким угрюмым, когда шейх вызывающе спросил его:

— На словах или же на деле?

Тоном, не скрывающим недовольства, он ответил:

— И на словах, и на деле, молитвой, постом, милостыней, поминанием Аллаха и стоя, и сидя. И что же, если после всего этого я развлекал себя какой-нибудь забавой, которая никому не вредит и не заставляет забыть то, что предписано религией? Да неужто Господь запретил лишь то да это?

Шейх вскинул брови и закрыл глаза, что свидетельствовало о том, что его не убедить, а затем пробормотал:

— О, какая самозащита! Но всё равно ты на ложном пути!

Недовольство Ахмада внезапно сменилось привычным весельем, и он доброжелательно вымолвил:

— Аллах Прощающий и Милосердный, о шейх Абдуссамад, и я не представляю, чтобы Он, Всемогущий и Великий, всегда гневался или был в мрачном духе, ведь даже месть Его — это скрытое милосердие. Я высказываю Ему всю свою любовь, всё преклонение, смирение и творю добрые деяния в десятикратном размере…

— Ну что до добрых деяний, то это тебе на пользу…

И Ахмад сделал знак Джамилю Аль-Хамзави принести подарок для шейха, радостно сказав:

— Довольно нам Аллаха; как прекрасен этот Попечитель и Хранитель!

Его помощник принёс свёрток, и он взял его и протянул шейху, радостно произнеся:

— Вам на здоровье…

Шейх принял его и сказал:

— Да воздаст тебе Аллах изобильным пропитанием, и да простит Он тебя…

Ахмад пробормотал:

— Амин, — затем, улыбаясь, спросил. — Разве вы сами никогда не были из числа таких вот, о шейх, господин наш?!

Шейх рассмеялся и сказал:

— Да простит тебя Аллах! Ты великодушный и щедрый человек, и поэтому я предостерегаю тебе — не пей больше. Это не подходит тебе. Это не то, что требуется от торговца…

Господин Ахмад с удивлением спросил:

— Так ты побуждаешь меня забрать свой подарок?

Шейх поднялся и сказал:

— Этот подарок не стоит выше намерения. Всегда есть и другие подарки, о сын Абд Аль-Джвада. До свидания. Мира и благословения Аллаха тебе…

И шейх быстро покинул лавку и скрылся из виду. А господин Ахмад задумался о том, что же вызвало спор между ним и шейхом, затем воздел руки к небу в мольбе и произнёс:

— О Господь, прости мне и будущие, и прошлые грехи. О Господь, поистине, Ты Прощающий, Милосердный.

8

После полудня, ближе к вечеру, Камаль вышел из школы «Халиль Ага», колеблясь в полноводном потоке учеников, что столпились и заградили путь, но потом разошлись кто куда: одни в квартал Дараса, другие — на Новую дорогу, а остальные — на улицу Хусейна. Отдельные группы столпились вокруг бродячих торговцев, что с нагруженными корзинами встречались на пути потока учеников на развилке дорог: в них были семечки, арахис, финики, халва, и прочее. В такой час на дороге всегда была драки, затевавшиеся то тут, то там между учениками, вынужденными днём во время уроков держать в секрете свои разногласия во избежание наказания в школе. До того уже не раз ему доводилось ввязываться в драку, что случалось очень редко: может быть, не более двух раз за два года, что он проучился в школе, но не из-за того, что разногласий с ними у него было немного — фактически они не были столь уж редкими, и не из-за ненависти к дракам, ибо необходимость сторониться их вызывала у него глубокое сожаление. Однако с приближением многочисленной группы школьников постарше он и его сверстники, бывшие в школе чужаками, путались в своих коротких штанишках среди тех, которым было по пятнадцать лет, а многим и почти под двадцать: они пробивали себе дорогу хвастовством и заносчивостью, у некоторых даже уже появились усы. Они были из тех, кто нападал на него во дворе школы без всякой причины, выхватывал у него из рук книгу и швырял её подальше, словно мяч, или отбирал у него какую-нибудь еду и совал себе в рот без позволения, не прерывая разговора. У Камаля было желания лезть в драку — только этого ещё не хватало- и он подавлял это желание, оценивая последствия, не откликаясь, пока его не начинал звать кто-то из его младших товарищей. Тогда нападение на него он встречал атакой, переводя дух, и возмещая подавленное в себе чувство гнева, а также возвращая уверенность в собственных силах. Но хуже драки и бессилия было только нахальство нападающих, оскорбления и ругательства, что доходили до его ушей, и неважно, о нём ли самом они говорили, или о ком-то другом. Смысл чего-то он понимал, и это предостерегало его, но было и то, о чём он попросту не ведал, и повторял это у себя дома с самыми лучшими намерениями. Но дома это вызывало бурю ужаса, и жалобы доходили до школьного надзирателя, который был другом его отца. Однако злополучный рок сделал одним из двух его противников в тех двух драках, в которые он ринулся, хулигана, известного в квартале Дараса. На следующий вечер после драки мальчик обнаружил, что целая банда молодых ребят, над которыми витала злая аура, поджидает его у ворот школы, и все они были вооружены палками. Когда его противник указал на него, он понял, что нужно делать ноги, осознав, какая опасность его ожидает, и отступил, чтобы бежать в школу и попросить помощи у надзирателя. Но и тот напрасно пытался разогнать банду и отвлечь её от мишени: они нагрубили ему, так что он даже был вынужден позвать полицейского, чтобы тот проводил мальчика до дома. Надзиратель навестил его отца в лавке и поведал ему об опасности, что грозит мальчику, посоветовав ловко уладить это дело по-доброму. Тогда Ахмад обратился к некоторым своим знакомым торговцам из квартала Дараса, и они пошли домой к тем хулиганам, чтобы заступиться за мальчика. Вот тут-то Ахмад привлёк на помощь своё знаменитое великодушие и деликатность, пока ему не удалось их смягчить, и они не принесли мальчику свои извинения, и даже пообещали заступаться за него как за своего. День ещё не подошёл к концу, как господин Ахмад отправил к ним человека, что отнёс им подарки, и тем самым спас Камаля от палок этих хулиганов. Однако это было похоже скорее на человека, что просит у огня защиты от зноя, ибо палка его отца так гуляла по его ступням, как не могли сделать и десятки палок хулиганов.

Мальчик вышел из школы под звонок колокольчика, возвещавшего о конце учёбы. Это вселило в его душу радость, равную в те дни разве что радости от лёгкого ветерка свободы, который он вдыхал по ту сторону школьных ворот с раскрытой грудью. Ветерок не стёр из его сердца отголосков последнего и любимого им урока — урока религиоведения. Шейх сегодня читал им из суры «Джинны» такой айат: «Скажи: „Дошло до меня, что несколько джиннов подслушали…“», и толковал его им. Он сосредоточился на нём всем своим сознанием, и несколько раз даже поднимал руку спросить про непонятные места. Учитель же проявлял к нему благосклонность и хвалил за то, что он с таким интересом слушает урок и хорошо запоминает суру, и внимательно отвечал на его вопросы — что редко выпадало на долю кого-либо из учеников. Шейх начал рассказывать о джиннах и их разрядах, о том, что среди них есть мусульмане, и особенно о тех, которые в конце концов одержат победу над джиннами, так же как и над своими собратьями — людьми, и попадут в рай. Мальчик запоминал наизусть каждое слово, что произносил учитель, и не переставая повторял его про себя, даже в то время, пока переходил дорогу, направляясь в лавку с жареными пирожками, что была на другой стороне улицы. Учитель знал о его увлечении религией, и что он не просто так, для себя, учит уроки, а для того, чтобы повторить дома матери всё, что запомнил из них, как уже привык делать с начальной школы. Он рассказывал ей обо всём, и в свете этой информации она воскрешала в памяти то, что узнала когда-то от своего отца, который был шейхом в Университете Аль-Азхар. Так они долго сидели и совместно повторяли всё то, что знали, затем он заставлял её учить новые суры из Корана, которые она ещё не знала.

Он подошёл к лавке с пирожками, и протянул свою маленькую ручку, в которой было несколько мелких монет — миллимов, — что он берёг с утра. Затем съел пирожок с огромным удовольствием, которое он испытывал лишь в такие моменты, как сейчас, из-за чего часто мечтал стать однажды владельцем кондитерской лавки, чтобы есть все эти сладости самому, вместо того, чтобы продавать их. После этого он продолжил свой путь по улице Хусейна, обкусывая пирожок и радостно напевая. Он напрочь забыл, что был весь день взаперти дома: ему запретили выходить из-за игр и шуток, а также о том, что иногда по голове ему доставалось от палки учителя. Но несмотря на всё это, у него не было абсолютной ненависти к школе, так как в её стенах он удостаивался похвалы и одобрения из-за успехов в учёбе, что во многом были заслугой его брата Фахми. Но отец не удостаивал его и десятой доли такой же похвалы.

Он прошёл мимо сигаретной лавки Матусиана, и по всегдашней своей привычке в этот час остановился под вывеской, задрав свои маленькие глазки на цветное объявление, на котором была изображена женщина, лежащая на диване: в алых губах у неё была сигара, из которой петлями струился дым; она опиралась на краешек окна, а за открытой занавеской виднелся пейзаж, совмещающий как финиковую рощу, так и русло Нила. Он про себя называл её «Сестрица Аиша» из-за схожести обеих: золотистые волосы, голубые глаза. И несмотря на то, что ему было почти десять лет, его восхищение картинкой было превыше всяких слов. Сколько же раз он представлял, как она наслаждается жизнью посреди этого изумительного пейзажа! А сколько раз он представлял, как вместе с ней живёт этой безбедной жизнью в милой комнате посреди деревенской идиллии, предназначенной для неё, нет, для них обоих — земля, пальмы, вода и небо; как он плавает в зелёном вади, переправляется через реку на лодке, кажущуюся призраком в уголке картины, или трясёт пальму, с которой сыпятся финики, или даже сидит перед этой красавицей, устремив взгляд в её мечтательные глаза. При том, что он совсем не был таким же миловидным, как его братья — скорее всего, в семье он больше всего пошёл в свою сестру — Хадиджу. Как и у неё, у него были материнские маленькие глаза, и большой нос отца, однако во всей полноте своей формы и без тех черт, что улучшали внешний облик, унаследованный Хадиджей — большая голова, явно выступающий лоб, из-за чего глаза казались ещё более отличными друг от друга, чем были на самом деле. Но к сожалению, всё это делало его лицо причудливым и вызывало насмешки. Когда его одноклассник Ахмад назвал его «двухголовым», то вызвал у него припадок гнева и стал причиной одной из тех двух драк, в которые Камаль сам же и ввязался. Но у него и в мыслях не было мести. На то, что печалило его, он пожаловался дома маме, которая расстроилась из-за его горя и стала сочувствовать ему, заверяя в том, что крупная голова — показатель большого ума, и что у самого Пророка, мир ему и благословение, голова была большой, и отнюдь не из-за внешнего сходства между ним и Посланником Аллаха все люди так мечтают о нём как о предмете своих грёз.

Когда он оторвался от картины с курящей женщиной, то опять продолжил свой путь, на этот раз уже пристально смотря на мечеть Хусейна, и её образ порождал в его сердце неиссякаемые фантазии и эмоции. И хотя в его глазах Хусейн уступал статусу его матери, в частности, и всей семьи в целом, то высокое положение, что он занимал в его душе, было плодом его родства с Пророком. Однако знание его о Пророке и биографии того не значили, что обойтись без знакомства с Хусейном и его биографией.

Камалю всегда очень нравилось вспоминать его жизнь, запасаясь самыми благородными примерами, наполненными глубокой верой. Он и сейчас, по прошествии многих веков, постоянно слушал истории о нём, преисполненный огромной любовью, верой и горестным плачем. Из всех бед Хусейна наиболее тяжёлой было то, что, как говорили, после того, как голову его отделили от непорочного тела, она не нашла упокоения нигде на земле, кроме как в Египте, и была она погребена там же, где ныне находится его усыпальница. Сколько же он стоял перед этой усыпальницей в мечтательных раздумиях, направляя взгляд в глубину её, чтобы увидеть то прекрасное лицо, которое, по заверениям матери, пережило вечность благодаря своему Божественному секрету, и сохранило свою свежесть и красоту, освещая тьму могилы вокруг своим светом. Но он не нашёл никакого способа для того, чтобы осуществить свою мечту, и довольствовался тем, что просто долго стоял перед усыпальницей, тайно беседуя и высказывая свою любовь Хусейну, жалуясь ему на трудности, что возникали из его представлений о злых духах и страха перед угрозами отца, и прося помощи на экзаменах, преследовавших его через каждые три месяца. Заканчивал же он разговором о потаённом, как обычно, моля его почтить его, явившись к нему во сне. И хотя утром и вечером он проходил мимо соборной мечети, и её воздействие несколько успокаивало его, взгляд его не падал на неё, и он не читал «Аль-Фатиху», даже если за день часто проходил мимо неё.

Удивительно, однако, — эта привычка так и не смогла вырвать из его сердца восторг мечтаний, и он всё так же глядел на эти высокие стены, перекликавшиеся с его сердцем, и на этот вздымающийся минарет, с которого слышен был призыв к молитве, на который так быстро откликалась душа. Он перешёл улицу Хусейна, читая «Аль-Фатиху», а затем завернул в Хан Джафар, а оттуда направился на улицу Аль-Кади. Но вместо того, чтобы идти к себе домой, в квартал Ан-Нахасин, пересёк площадь и пошёл к Красным Воротам с унынием, волнением и испугом, избегая отцовской лавки. Он дрожал от страха перед отцом и представлял себе, что мог бы больше испугаться злого духа, предстань он сейчас перед ним, чем гневного крика отца. Муки его удваивались, ибо отец никогда не довольствовался лишь строгими приказаниями, но ещё к тому же всячески препятствовал его играм и развлечениям, по которым мальчик так тосковал. И если он искренне подчинялся его требованиям, то всё своё свободное время проводил сидя, скрестив ноги и сложив руки, так как был не в силах слушаться навязываемую ему жестокую волю, и украдкой играл за спиной у отца, всякий раз, когда хотел — дома ли, на улице ли. Отец же не ведал о том, пока ему не доносил кто-либо из домашних, когда тем надоедала неумеренность мальчишки. Однажды он поднялся по лестнице и добрался до соловьиных гнёзд и жасмина на самой крыше. Его заметила мать, когда он находился прямо-таки между небом и землёй, и в ужасе стала кричать, пока не вынудила его спуститься вниз. Она испугалась за последствия этой опасной забавы даже больше, нежели гнева его отца, и потому закричала. И тут же отец позвал к себе Камаля и приказал ему вытянуть ноги, а затем отколотил своей палкой, не обращая никакого внимания на крики мальчика, наполнившие весь дом. Когда Камаль выходил из комнаты, то хромал. В гостиной он обнаружил братьев и сестёр, которые надрывались от смеха, за исключением Хадиджы, которая приняла его в свои объятия и прошептала ему на ухо: «Ты заслуживаешь этого… Как ты достанешь до соловьёв и упрёшься в небо? Думал, что ты — дирижабль и умеешь летать?!!» Но его мать выгораживала его не только из-за опасных игр: она позволяла ему играть в любую невинную игру, какую душе было угодно.

До чего же он удивлялся всякий раз, когда вспоминал, каким остроумным и нежным был с ним отец во времена его такого ещё недалёкого детства, как развлекал его своими шутками, и иногда дарил ему различные сладости, как утешал его в тот ужасный день, когда ему сделали обрезание, — наполнил всю его комнату шоколадом, новой одеждой, и окружил его своей любовью и заботой. И до чего же быстро потом всё изменилось: ласка сменилась суровостью, нежное воркование с ним — криками, а шутки — побоями, и даже сама процедура обрезания теперь воспринималась как инструмент запугивания мальчика, пока через какое-то время всё не смешалось у мальчика в голове, и он не начал думать, что, возможно, и впрямь у него ещё раз отрежут то, что ещё оставалось! К отцу он испытывал не один только страх, но ещё и восхищение его сильным величественным обликом. Он покорялся ему из почтения перед ним, перед его элегантностью и силой, как он полагал. Может быть, то, что рассказывала мать об отце, и пугало его, однако он не представлял, что в мире есть ещё один такой же человек, как его отец, равный ему по силе, величию или богатству. Все домочадцы любили его чуть ли не до обожания, и в маленькое сердечко Камаля тоже постепенно и незаметно проникла любовь к отцу благодаря тому, что внушала ему обстановка в доме. Но сам он оставался жемчужиной, таящейся в закрытой шкатулке из страха и ужаса.

Он подошёл к тёмному своду Красных Ворот, который злые духи выбрали как арену для своих ночных забав — путь, которым он предпочитал идти вместо того, чтобы проходить мимо отцовской лавки. Когда он вошёл в его недра, начал читать айат «Скажи: „Он — Аллах Единый“» громким голосом, дрожащим в темноте под изогнутым потолком, затем ускорил шаги, повторяя на ходу суру, чтобы прогнать всех тех злых духов, которые были там, по его мнению, ведь духи бессильны перед тем, кто вооружился айатами Аллаха. Однако и они не могли устранить гнев отца, даже если бы он стал читать нараспев весь Коран целиком. Выйдя из-под арки, он направился к самому последнему краю ворот, и вот перед ним показалась дорога, что вела к улице Байн аль-Касрайн, и вход в султанские бани, затем перед глазами мелькнули тёмно-зелёные машрабийи родного дома и массивная дверь с бронзовым молоточком, и на губах его сверкнула радостная улыбка, ибо это место дарило ему разного рода радости: сюда, в этот просторный двор размером с несколько комнат, сбегались мальчишки со всех окрестных домов. В центре его стояла печь, а это означало и игры, и забавы, и картошку.

В этот миг он заметил рейсовый автобус, который, медленно пересекая улицу, направился в сторону Байн аль-Касрайн, и сердце мальчика вздрогнуло. Коварная радость разлилась по нему, и он тут же сунул свой школьный ранец под левую подмышку и побежал вслед за ним, пока не догнал и не запрыгнул на нижнюю ступеньку. Однако проводник не дал ему долго радоваться: он подошёл, требуя предъявить билет, подозрительно, в упор взирая на него, и наконец, вежливо сказал ему, чтобы он слез, как только автобус остановится, так как сходить во время движения нельзя. Проводник отвернулся от него и, обращаясь к водителю, крикнул, чтобы тот остановил автобус. Но водитель недовольно зароптал, и мальчик воспользовался шансом, когда кондуктор отвернулся, встал на цыпочки, дал ему пощёчину, соскочил на землю, и бросился бежать под крики кондуктора, поносившего его, что есть мочи… Эта не было заранее подготовленной тактикой или излюбленной его хитростью, но кондуктор видел, как мальчишка проделывал это каждое утро, обращаясь к такой хитрости, когда видел удобный случай снова повторить её.

9

Вся семья — за исключением отца — собралась перед заходом солнца выпить кофе. Столовая находилась на первом этаже, и там было самое любимое место для этого: её окружала спальня братьев, гостиная, и ещё одна комната поменьше, предназначенная для уроков. Столовая была застелена цветными циновками, а по углам её стояли диваны с подушками и валиками. На потолке висел крупный фонарь, зажигавшийся от газового светильника такого же размера. Мать сидела на диване в центре, а перед ней был большой камин, среди головней которого почти до половины была закопана кофеварка, покрытая золой. Справа от неё стоял стол, на которой она поставила жёлтый поднос с чашками. Сыновья сидели рядом с ней, было ли им позволено выпить кофе — вроде Ясина и Фахми, или не было — в силу традиций и этикета, а значит приходилось довольствовался одной беседой — вроде Камаля. Такой час был самым излюбленным у них, когда они общались в семейном кругу и наслаждались вечерней беседой, объединяясь все вместе под крылом чистой и всеобъемлющей материнской любви. Казалось, в их посиделках была безмятежность свободного времени и освобождения: кто сидел, кто лежал, а Хадиджа с Аишей тем временем побуждали братьев, что пили кофе, в промежутках погадать им на кофейной гуще. Ясин то начинал рассказывать, то читать историю о двух сиротках из народного сборника сказок. Он привык посвящать какую-то часть своего досуга сказкам и стихам, но не из-за ощущения пробелов в своём начальном образовании, а из-за тяги к развлечению.

Оба брата были увлечены поэзией и ораторством. Полное тело Ясина в просторном джильбабе, казалось, выглядело как огромный бурдюк, с которым, однако, не контрастировала его внешность — в силу молодого ещё возраста: приятное смуглое лицо с медовыми красивыми глазами, сросшимися бровями и чувственными губами — всё это указывало, несмотря на его юность — ему ещё не исполнилось и двадцати одного года, — на возмужалость и бьющую через край энергию.

Камаль прильнул к нему, чтобы послушать чудные истории, которые брат читал ему иногда, и не переставая, просить ещё и ещё, но брат не обращал на него внимания, а тот всё назойливо просил, стремясь насытить пламя своего воображения, что разгоралось в нём примерно в такой час каждый день. Ясин старался поскорее отвлечь его, заводя разговор или внимательно изучая что-либо, но иногда делал ему одолжение, когда тот особо настаивал, и отвечал короткими словами на его вопросы, если находил ответ. Однако время от времени Камаль поднимал новые вопросы, на которые у брата не было ответа. Тогда мальчик пристально смотрел на него с завистью и грустью в глазах, а Ясин тем временем принимался штудировать свои книги, раскрывавшие перед ним волшебный мир. Как же он страдал от того, что не мог сам читать сказки, как расстраивался, держа в руках книгу, и вертя её, как ему вздумается, но так и не мог разгадать её загадки и войти в мир снов и мечтаний! Рядом же с Ясином он находил источник для своих фантазий в самых весёлых красках, волновался, жаждал, мучился. Он часто вопросительно поднимал глаза на брата и в нетерпении спрашивал:

— А что случилось потом?!

Брат же пыхтел и отвечал:

— Не приставай ко мне с вопросами и не торопи события, если сегодня тебе не рассказал, то расскажу завтра.

Ничто так не расстраивало мальчишку, как это откладывание на завтра, так что в уме у него слово «завтра» теперь было прочно связано с тоской. Нередко бывало и так, что он поворачивался к матери, когда семейная посиделка заканчивалась, и все расходились, в надежде, что она расскажет ему, что же случилось потом. Но женщина не знала историю о двух сиротках и все те, что читал им Ясин, хотя ей и неприятно было обманывать его надежды. Тогда она рассказывала ему истории о ворах и джиннах, которые помнила. И воображение Камаля постепенно переключалось на них, получая утешение.

Во время их кофейных посиделок не было ничего удивительного в том, что он ощущал себя брошенным, что его семья оставила его без всякого внимания; к нему почти никто не обращался, все отвлекались от него своими бесконечными разговорами. Камаль, не стесняясь, придумывал всякие небылицы, чтобы вызвать их интерес хоть ненадолго, и для этого дерзко встревал в разговор, мешая им. Он заговорил резко и неожиданно, словно пуля, будто вдруг ни с того ни с сего вспомнил о чём-то важном:

— До чего же странную и незабываемую вещь я видел сегодня по дороге домой!.. Я видел мальчика, который вскочил на подножку автобуса, а потом ударил контролёра и бросился бежать со всех ног, а тот пустился ему вдогонку, пока не настиг и не пнул его что есть сил в живот…

Он перевёл глаза на лица присутствующих, чтобы посмотреть, произвёл ли впечатление его рассказ, и заметил, что они отвернулись от него, оставив без внимания его волнующую историю, решив продолжать собственную беседу. Увидел он и то, как Аиша тянет руку к подбородку матери, поворачивая в свою сторону, когда та уже собиралась прислушаться к нему, заметил он и насмешливую улыбку, что нарисовалась на губах Ясина, не поднимавшего головы от книги, но его обуяло упрямство, и он громко заявил:

— И мальчик упал и скорчился. А люди обступили его, но он тут же умер…

Мать отстранила ото рта чашку и воскликнула:

— Бедные родители его!.. Так ты говоришь, он умер?!

Он обрадовался тому, что она обратила внимание, и сосредоточил все свои силы на ней, словно нападающий, что отчаянно концентрирует силы на опасном месте посреди неприступной стены, и сказал:

— Ну да, умер. Я сам видел, как он истекает кровью…

Фахми насмешливо сверлил его глазами, будто говоря:

— Я могу напомнить тебе не одну схожую историю, — и саркастически спросил, — Ты сказал, что контролёр пнул его ногой в живот?… И откуда же у него шла кровь?!

Пламя триумфа, что засияло в глазах мальчика после того, как он привлёк к себе внимание матери, погасло, и его место заняло задумчивое смущение, а потом гнев. Но фантазия, вновь вернувшая живость его глазам, пришла к нему на помощь, и он ответил:

— Когда его пнули ногой в живот, то он упал лицом вниз, и разбил себе голову!

И тут Ясин, не отрывая глаза от своих сироток, подал голос:

— Или кровь лилась у него изо рта, ведь кровь может литься и изо рта, и необязательно, чтобы была открытая рана. Есть и ещё одно объяснение твоему выдуманному сообщению — как и всегда, — так что не беспокойся…

Камаль запротестовал против такого обвинения во лжи и поклялся своей верой, что всё это чистая правда. Однако все его протесты потонули в шумном хохоте, в котором единой гармонией смешивался и грубый смех мужчин, и звонкий — женщин. Хадиджа, склонная к насмешкам, сказала:

— К чему приносить столько жертв! Если бы ты говорил правду обо всех этих новостях, то из жителей квартала Ан-Нахасин никого не осталось бы в живых… А что ты скажешь нашему Господу, если Он призовёт тебя к ответу за такие истории?!

Он понял, что в лице Хадиджи он нашёл себе судью, что нападает на него, и как и в тех случаях, когда он попадал в трудное положение, стал насмехаться над её носом:

— Я скажу Ему, что во всём виноват нос моей сестры…!

Девушка со смехом ответила ему:

— У некоторых из нас он такой же. Разве мы не товарищи по несчастью?

И тут Ясин ещё раз сказал:

— Ты права, сестрица!

Хадиджа повернулась к брату, готовая уже обрушиться на него с нападками, но он опередил её и сказал:

— Я разве тебя рассердил?… Но почему?!.. Ведь именно я в открытую заявил, что согласен с тобой…

Вне себя от злости, она ответила ему:

— Сначала вспомни о своих недостатках, прежде чем выставлять напоказ недостатки других…

Он поднял на неё глаза, делая изумлённый вид, и пробормотал:

— Ей-Богу, самый большой недостаток — ничто в сравнении с таким носом…

Фахми сделал осуждающий вид, а затем тоже присоединился к спорящим и спросил:

— О чём ты говоришь, братец, о носе, или о преступлении?

Фахми лишь изредка принимал участие в подобных перепалках. Он с воодушевлением похвалил слова Ясина и произнёс:

— И то, и другое вместе. Подумай об уголовной ответственности, которую понесёт любой, кто представит такую невесту несчастному жениху.

Камаль расхохотался, подобно прерывистому гулу сирены. Мать была недовольна тем, что её дочь оказалась посреди всех этих нападок, ей захотелось вернуть разговор к началу, и она тихо сказала:

— Вы перевели разговор с главного на всякую чепуху. Было ли сообщение господина Камаля правдивым или нет, я полагаю, что нет необходимости сомневаться в том, что он сказал правду, особенно после того его клятвы… Не так ли, Камаль… ведь лжец никогда не клянётся?

Всю радость мальчишки от того, что он взял реванш, тут же как рукой сняло, и хотя братья опять продолжали шутить, он отрешился от них, обменявшись с матерью многозначительными взглядами, а затем задумчиво, в тревоге ушёл в себя. Он осознавал всю серьёзность клятвы лжеца, и вызываемый ею гнев Аллаха и Его святых-угодников: ему было очень трудно врать и клясться, в частности, именем Хусейна, которого он так любил. Однако он часто попадал в трудное положение — вот прямо как сегодня — из которого, по его мнению, не было выхода, кроме как нарушить клятву. Он, сам того не осознавая, вовлекался во всякие неловкие ситуации. При том, что спасения от тревоги и беспокойства он не находил, особенно если упоминал о своём проступке, и тогда ему хотелось искоренить дурное прошлое и начать всё с новой, чистой страницы. Он вспоминал Хусейна и то место, где он находился рядом с основным минаретом, верхушка которого соединялась с небом, и умоляюще просил его простить ему допущенную ошибку. Он испытывал стыд, подобно тому, кто осмелился обидеть любимого человека проступком, которому нет прощения. Долгое время он предавался мольбам, а потом очнулся и начал осматриваться, что происходит вокруг него, да прислушиваться к разговору, к тому, что в нём повторялось, и что было новым. Редко когда разговор привлекал его внимание, почти всегда в нём повторялись обрывки воспоминаний о далёком или о недавнем прошлом семейства, новости о радостных или печальных событиях, что произошли у соседей, трудностях в отношениях обоих братьев с их суровым отцом. Хадиджа вновь принималась за свои остроумные или злорадные комментарии. Благодаря всему этому у мальчика зародилось знание, которое выкристаллизовалось в его воображении самым причудливым образом — оно состояло из крайней уязвимости благодаря борьбе противоположностей — агрессивного духа Хадиджи и терпимого, прощающего духа матери. В конце концов, он обратил внимание на Фахми, который обращался к Ясину:

— Последняя атака на Гинденбург[19] была очень опасной, и вполне вероятно, что она будет в этой войне самой решающей.

Ясин разделял надежды брата, но в тишине, когда мало кто обращал на его слова внимание, ему тоже захотелось разбить немцев, а заодно и турков, и вернуть халифат в его прежнем величии, и чтобы Аббас[20] и Мухаммад Фарид[21] вернулись на родину, хотя все эти надежды и желания не отвлекали его от разговора. Кивнув головой, он сказал:

— Вот уже четыре года прошло, а мы только повторяем то же самое…

С надеждой и пылом Фахми ответил ему:

— В любой войне есть конец, и эта тоже обязательно закончится, и я не думаю, что немцы потерпят поражение!..

— Мы как раз об этом и просим Аллаха, ну а что ты думаешь, если для нас немцы окажутся именно такими, какими их описывают англичане?!

Как раз тогда, когда перепалка достигла своего апогея, он повысил голос и сказал:

— Самое главное для нас — избавиться от этого кошмара — от англичан, и чтобы вновь был халифат в его былом величии, тогда путь наш будет лёгким…

Хадиджа вмешалась в их разговор со своим вопросом:

— А почему вы так любите немцев, которые послали дирижабль бросать на нас бомбы?…!

Фахми, как и всегда, заявил, что немцы нацеливали свои бомбы на англичан, а не на египтян. Разговор перешёл на дирижабли, их гигантские размеры, как утверждают, их скорости, и на то, какие они опасные, пока Ясин не встал с места и не направился в свою комнату переодеться, чтобы по привычке пойти в кофейню. Вскоре он вернулся, наряженный и готовый к выходу. Он выглядел элегантным и красивым, но его крупное тело, мужественность и пробивающиеся усики делали его значительно старше своего возраста. Затем он попрощался с домашними и ушёл. Камаль же проводил его взглядом, в котором читалась зависть — мальчику тоже хотелось наслаждаться свободой, и для него не было секретом, что его брат с тех пор, как его назначили инспектором в школе квартала Ан-Нахасин больше не обязан отчитываться о том, когда он уходит и приходит, и о том, что он проводит ночь, как ему вздумается, и возвращается домой тоже когда ему вздумается. До чего же всё это замечательно, и до чего же ему везёт! И как он сам был бы счастлив, если бы уходил и возвращался, когда ему захочется, и проводил вечер там, где нравится, а чтение ограничивал бы только рассказами и стихами — если бы умел читать. Он внезапно спросил у матери:

— А если меня тоже назначат на должность, то можно мне проводить вечер вне дома, как и Ясину?

Мать улыбнулась и ответила:

— Разве так важно, чтобы ты начинал мечтать проводить время вне дома уже сейчас?!

Но Камаль воскликнул в знак протеста:

— Но ведь отец тоже ходит по вечерам в кофейню, как и Ясин.

Мать в смущении вскинула брови и пробормотала:

— Потерпи сначала, пока не станешь мужчиной и госслужащим, и уж тогда порадуешься!

Однако Камалю, казалось, не терпелось, и он спросил:

— Но почему меня не назначат на должность в начальной школе сейчас, а не через три года?

Хадиджа насмешливо воскликнула:

— Чтобы тебя назначили до достижения четырнадцати лет?!

Фахми презрительно сказал брату, прежде чем успел вызвать у него вспышку гнева:

— Ну и осёл же ты… Почему бы тебе не подумать о том, чтобы учиться праву, как и я?… Ясин в чрезвычайных условиях получил свой школьный аттестат: ему было двадцать лет, и если бы не это, то он закончил бы своё образование… Разве ты сам, лодырь, не знаешь, чего хочешь?!

10

Когда Фахми с Камалем поднялись на крышу дома, солнце уже почти скрылось. Его белый диск мирно блестел; жизненная сила покидала его; оно остывало, а свечение его угасало. Садик на крыше, заросший плющом и жасмином, казалось, был покрыт слабым мраком, но мальчик и юноша прошли к дальнему концу крыши, где перегородка не загораживала остатки света. Затем они направились к перегородке, что примыкала к соседней крыше. Фахми водил сюда Камаля во время каждого заката под предлогом повторить уроки на свежем воздухе, несмотря на то, что в ноябре уже стало холодать, особенно в такой час. Он велел мальчику остановиться в таком месте, где тот стоял спиной к перегородке, а сам встал лицом к нему, так, чтобы можно было кидать взоры на соседнюю крышу, не будучи замеченным всякий раз, когда ему хотелось. Там, среди бельевых верёвок мелькала девушка — молоденькая, лет двадцати, или около того, — которая увлечённо собирала постиранную одежду, сваливая её в большую корзину. И хотя Камаль, по привычке, принялся громко разговаривать, она продолжала свои дела, как будто не замечая их двоих.

В такой час его всегда обуревала надежда, что она удостоит его хоть одним взглядом, ему хотелось, чтобы она вышла на крышу за чем-нибудь. Но воплотить это было не так-то легко. Пунцовый румянец на его лице явно свидетельствовал о его чрезмерной радости, равно как и сердце, что начинало бешено колотиться вслед за этим непредвиденным шансом. Он слушал младшего брата, а мысли его блуждали где-то. Глазам не давал покоя взгляд, что он бросал на неё украдкой. Иногда она была видна, а иногда исчезала из поля зрения, всякий раз скрываясь и показываясь между развешанным бельём и простынями…

Она была среднего роста, светлокожей, почти беленькой, черноглазой. В глазах её светился взгляд, полный жизни и теплоты. Но эта её жизнерадостная красота и чувство триумфа, возникавшее у него от того, что он видел её, не могли побороть тревоги, затаившейся в его сердце, — то слабой — в её присутствии, то острой — когда он уходил. Тревожило его то, что она осмеливалась появляться перед ним, словно он не был мужчиной, от взглядов которых девушкам вроде неё надлежало скрываться. Либо она была из тех, кому попросту безразлично, появляться ли перед мужчинами, или нет.

Пока что он задавался вопросом, что же у неё на уме, и почему она ни чуточку не боится, вроде Хадиджи или Аиши, которые, окажись на её месте, сразу бы убежали! Какой удивительный у неё дух, что так сильно отличается от сложившихся традиций и священных обычаев! Он никак не мог успокоить себя — то ли от того, что казалось, будто ей не достаёт застенчивости, то ли это было из-за его неописуемой радости видеть её… Он, однако, очень настойчиво придумывал всякие отговорки для неё — и из-за того, что они уже давно соседи, и из-за изолированности их друг от друга, а может и из-за её симпатии к нему. Он не переставал беседовать и спорить с ней про себя, чтобы приободриться и угодить ей. Хотя он и не обладал такой же смелостью, но украдкой кидал на неё взгляд с соседней крыши, дабы убедиться, что за ней никто не присматривает, ибо он был не из тех, кто смотрит сквозь пальцы на то, чтобы опорочить восемнадцатилетнюю дочку соседей, а особенно, если это дочь добряка Махмуда Ридвана. Вот почему его постоянно тревожило такое чувство, что она совершает что-то опасное, а ещё страх из-за того, что весть об этом долетит до его отца, и вот тогда будет катастрофа. Но пренебрежение любви к всяким страхам давно уже вызывает удивление, и ничто не могло расстроить это его опьянение или лишить мечты в такой час. Он продолжал наблюдать за ней, а она то исчезала, то вновь появлялась, пока их, наконец, больше ничего не разделяло, и она не оказалась лицом к лицу с ним. Её маленькие ручки то поднимались, то опускались, а пальчики то сжимались, то разгибались, так спокойно и неторопливо, будто она делала это умышленно. Сердце подсказывало ему, что она делает всё это не просто так, и потому и сомневался, и желал этого одновременно. Однако при всей своей радости не осмеливался пойти ещё дальше: и так уже всё внутри него пело и ликовало. Хоть она совсем и не поднимала на него глаза, но всё в ней — фигура, румянец на лице и то, что она избегала смотреть в его сторону — говорило о том, что она ощущает его присутствие. Молчаливая и замкнутая, она казалась преисполненной невозмутимости, будто это вовсе не она была источником радости и ликования в его доме, когда навещала его сестёр, или вовсе не она начинала говорить громче и смеяться звонче, когда бывала в их доме, а он стоял с книгой в руке за дверью в своей комнате, готовый в любой момент сделать вид, что учит уроки, если кто-нибудь постучится к нему, запоминая её интонацию, как она говорит и смеётся, когда все остальные голоса умолкали. Его память была словно магнит, который из различных смесей притягивает к себе одну только сталь. Возможно, иногда, когда он проходил через гостиную, он замечал её, и их глаза встречались на какой-то миг. Но этого было достаточно, чтобы он опьянел и смутился, будто получив от неё важное послание, настолько важное, что у него кружилась голова. Он украдкой глядел на её лицо, хотя бы и на мгновение, и она прочно овладевала его духом и чувствами, так что он не мог долго смотреть на неё — точно на вспышку молнии, что своими искрами освещала пространство и ослепляла всех вокруг. Сердце его хмелело от упоительной радости, однако было в нём место — как и всегда — для печали, преследовавшей его, словно восточный ветер-хамсин весной. Он всё не переставал думать о тех четырёх годах, что осталось ему доучиться, и о том, сколько рук за это время протянутся за этим созревшим плодом, чтобы сорвать его. Если бы атмосфера у них дома не была такой удушающей, и отец железной хваткой не вцепился бы в него, он мог бы поискать другие, кратчайшие пути к сердечному покою. Но он всегда боялся излить душу и рассказать о своих надеждах из-за суровых криков, которые отец расточал направо и налево. Он спрашивал себя, смотря поверх головы младшего брата, а какие мысли, интересно, приходят ей в голову? Неужели её занимает лишь сбор высохшего белья?!.. Неужели она ещё не чувствует, что его влечёт сюда вечер за вечером?… И как её сердце воспринимает эти отважные шаги с его стороны?… Он представил, обратившись в сумраке к перегородке на крыше, что говорит с ней: то она ждёт встречи с ним, то внезапно предстаёт перед ним, чтобы убежать. Затем он представил себе, какие упрёки и жалобы вдруг вырвутся у него, а после всего этого начнутся объятия и поцелуи. Но всё это были лишь его фантазии, ибо ему было прекрасно известно, то все они бесполезны и нереальны, и что говорит религия и этикет о том, для чего он создан на самом деле.

Этот момент казался наполненным молчанием, но молчание это было наэлектризовано настолько, что всё было понятно и без слов. Даже в маленьких глазках Камаля сверкнул растерянный взгляд, будто он задавался вопросом, что же означает эта странная серьёзность, что так безрезультатно возбуждает его любопытство. Терпение его лопнуло, и он громко спросил:

— Я уже выучил слова, ты разве не будешь меня проверять?

При звуке его голоса Фахми очнулся, взял у него из рук тетрадь и начал спрашивать, что означает то или иное слово, а тот отвечал. Когда взгляд Фахми падал на дорогое ему слово, он находил связь между ним и собой. Тогда он произносил его громко, спрашивая, что оно означает:

— Сердце…?

И мальчик отвечал, а его брат произносил его по буквам, ища отпечатки слова на её лице. Затем он снова повысил голос и спросил:

— Любовь…?

Камаль немного смутился, затем протестующе сказал:

— Этого слова нет в тетради…

Фахми, улыбаясь, сказал:

— А я однажды упоминал его тебе, и ты должен был его выучить наизусть…!

Мальчик нахмурился, будто бы дугой бровей собирался догнать убежавшее от него слово, но брат не стал дожидаться результата своей попытки, и продолжил проверку, снова громко спросив:

— Брак…?

Тут ему почудилось, что на её губах мелькнула полуулыбка, и сердце его забилось часто-часто, наполненное ощущением триумфа, при том, что он задавался вопросом — почему же её реакцию вызвало только одно это слово: из-за того ли, что ей не понравилось предыдущее, или это слово было первым, которое уловили её уши?!.. Да и как знать… Но тут Камаль, уставший от повторения, оправдываясь, сказал:

— Такие слова очень трудные…

Сердце Фахми поверило невинным словам брата, в свете этого он вспомнил о своих делах, и радостный порыв ослаб. Он уже собирался продолжить разговор, как увидел, что она склонилась над корзиной, взяла её и пошла к перегородке, что отделяла соседние крыши их домов, поставила на неё корзину и начала отжимать бельё неподалёку от него — их отделяло где-то два локтя. Если бы она хотела, то выбрала бы для этого другое место, но она словно нарочно столкнулась с ним лицом к лицу, и в этой смелой её выходке, казалось, был некий рубеж, который напугал и смутил его. Сердце его снова учащённо забилось, и он почувствовал, что жизнь раскрывает перед ним свои сокровища в новом оттенке, которого он и не знал — его переполняли нежность, ликование, жизненная сила. Но она не оставалась там надолго — сняла корзину и повернула к двери на крышу, а потом промелькнула мимо него и скрылась из глаз. Он же долгое время смотрел на дверь, не обращая внимания на брата, который опять стал жаловаться на сложное слово, затем ему захотелось уединиться, чтобы насладиться новым для него любовным опытом. Обведя взором пространство и приняв изумлённый вид, будто он впервые всматривается в приближающийся на горизонте мрак, он пробормотал:

— Пора нам возвращаться…

11

Камаль повторял свои уроки в гостиной, уйдя из комнаты, чтобы дать Фахми побыть одному и быть поближе к обществу матери и сестёр: то были посиделки, предварявшие распитие кофе, правда, ограничивались они особыми женскими разговорами, в пустячности которых для них было ни с чем не сравнимое удовольствие. Они сидели, по привычке прижавшись друг к другу, словно единое целое, но с тремя головами, а Камаль сидел на другом диване напротив них, раскрыв на коленях книгу, и то читая что-то из неё, то прикрывая глаза, чтобы заучить наизусть. Время от времени он развлекался тем, что поглядывал на них и прислушивался к их разговору.

Фахми вынужденно соглашался, чтобы мальчик занимался вдали от него, но успех Камаля в школе сослужил ему хорошую службу: он мог выбирать любое место, которое ему нравилось, и заниматься там. Его усердие было единственным достоинством, за которое он получал похвалу, и если бы не его озорство, он бы удостоился поощрения и от отца. При всём своём старании и успехах бывало, что часами его охватывала скука, уроки и послушание ему надоедали, и он тихо завидовал матери и сёстрам оттого, что они были беззаботны и наслаждались миром и покоем, а возможно, даже мечтал про себя, что хорошо бы, если бы в этом мире мужчинам достался такой же удел, что и женщинам. Однако такие моменты были мимолётными и не могли заставить его забыть о тех преимуществах, которыми он наслаждался, когда его частенько хвалили и по поводу и без. Нередко бывало и так, что он спрашивал мать и сестёр, и в голосе его звенел вызов:

— Кто из вас знает столицу Эфиопии? — или, — Как будет «мальчик» по-английски?

Аиша приветливо молчала, а Хадиджа сознавалась, что не знает, а после порицала его, говоря:

— Эти тайны только для тех, у кого такая же голова, как у тебя!

Мать же с наивной верой отвечала ему:

— Если бы ты научил меня таким вещам, как учишь религии, то я была бы в состоянии ответить и без твоей помощи.

Его мать, несмотря на своё смирение и кротость, очень гордилась своей народной культурой, унаследованной от поколений предков, и не думала, что нуждается в больших знаниях или в прибавке к тем, что и так уже имеет. То были познания в религии, истории, медицине. Вера её сдабривалась тем, чему она выучилась от своего отца и в родном доме: её отец был шейхом, из тех, кого Аллах предпочёл другим учёным в знании наизусть Корана. Было неразумно критиковать одни знания другими, даже если она и не объявляла об этом во всеуслышание. По её мнению, так было лучше для всеобщего благополучия, и потому многое из того, что говорили детям в школе, осуждала и никак не могла взять в толк — будь то, как там толковали Коран, или разрешали подсказывать новичкам, при том, что она не находила различий в религиозных предметах между тем, чему учили в школе и тем, что знала сама. Когда же урок в классе включал только чтение сур Корана, их толкование и разъяснение первейших принципов религии, она находила достаточно времени, чтобы рассказать и о мифах, которые были неотделимы в её представлении от истины и сути религии. Но возможно, именно в этом она всегда видела истину и суть религии, делая акцент на чудесах и необычайных способностях Пророка, его сподвижников и святых, а также на разнообразных заклинаниях для защиты от злых духов, всяких ползучих гадов и недугов. А мальчик верил ей и считал, что всё это правда, так как это исходит от матери, с одной стороны, и из-за того, что такие новинки не противоречили полученным им в школе религиозным знаниям, с другой. Помимо того, его склад ума раскрывался тогда, когда он зачастую углублялся в разговоры — здесь он более-менее отличался от неё в том, что страстно любил мифы, в отличие от сухих уроков. Тот час, что он получал урок от матери, был самым счастливым для него, полным фантазии и удовольствия. Но за исключением религии, в остальном часто возникали трения и конфликты, ибо для того были все причины — то они спорили о земле — вертится ли она вокруг своей оси в пространстве, или покоится на голове быка. Когда она видела, что мальчик упрямо настаивает на своём, то отступала, притворяясь, что сдаётся, а сама пробиралась незаметно в комнату Фахми и спрашивала его о том, правдива ли история про быка, несущего на себе землю, и там ли она ещё? Юноша видел, что нужно сжалиться над ней и ответить ей ласково, с любовью, и говорил, что земля поднята благодаря милости и мудрости Великого Аллаха. Тогда женщина возвращалась, убеждённая таким ответом, радовавшим её, хотя и не стирала в своём воображении того гигантского быка.

Камалю не мешали заниматься посиделки матери и сестёр, несмотря на его гордость своими знаниями или желанием устроить с ними интеллектуальный спор. Он и правда любил всем сердцем быть рядом с ними и не расставался даже тогда, когда учил уроки. Камаль находил ни с чем несравнимое удовольствие от того, что видел их — ведь это его мать, которую он любил больше всего в этом мире, — и не представлял себе жизни без неё даже на миг, и Хадиджа, которая играла в его жизни роль второй матери, несмотря на свой острый язычок и колкости. И ещё была Аиша, которая хоть и не горела желанием служить кому-либо, кроме тех, кого она действительно очень любила, — а его она любила, как и он её, настолько, что даже не мог выпить и глотка воды из кувшина, если до этого её губы не коснулись того кувшина.

Их посиделка продолжалась так же как и всегда по вечерам, пока не пошёл девятый час, и обе девушки не встали и не пожелали спокойной ночи матери, а затем отправились к себе в спальню. Тогда мальчик стал быстрее учить свои уроки, пока не закончил и, взяв учебник по религии, пристроился сбоку от матери на противоположном диване и начал заговорщицким тоном:

— Мы сегодня слушали толкование одной великой суры, которая тебе очень понравится.

Женщина выпрямилась и с почтением сказала:

— Всякое слово нашего Господа является великим…

Его обрадовало то, что она заинтересовалась, и он испытал ликование и гордость, приходящие к нему, только когда он учил свой последний урок за день. В этом занятии по религии он находил больше всего поводов для счастья, ведь как минимум в течении получаса он разыгрывал роль учителя и старался как мог восстановить в памяти образ своего учителя, его жесты, и подражать его превосходству и силе. За эти последние полчаса он наслаждался теми воспоминаниями и мифами, что рассказывала ему мать, которая сейчас принадлежала только ему одному, и больше никому.

Камаль поглядел в учебник, затем произнёс:

— Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного. Скажи: «Мне было открыто, что несколько джиннов послушали чтение Корана и сказали: „Во-истину, мы слышали удивительный Коран. Он наставляет на прямой путь, и мы уверовали в него и не будем приобщать сотоварищей к нашему Господу…“», и так до конца всей суры.

В глазах матери мелькнуло что-то вроде сомнения и недоумения, так как она всегда предостерегала его не упоминать джиннов и злых духов, чтобы держаться подальше от зла некоторых из них и запугать их, а других не поминать из страха и чрезмерной осторожности. Она просто не знала, как вести себя, пока он произносил одно из двух опасных слов, встречавшихся в благородной суре. Она не понимала, как же отделить это от заучивания суры наизусть, когда он по привычке призовёт её повторять вслед за ним. Мальчик по лицу её прочёл это удивление, и его охватила коварная радость. Он стал повторять это опасное слово, намеренно делая на нём ударение, замечая при этом её смятение в ожидании, что она вот-вот выскажет свои опасения открыто и оправдывающимся тоном. Однако мать, несмотря на сильное смущение, хранила молчание. Он же продолжать толковать ей суру, как слышал на уроке, пока не сказал:

— Вот видишь, и среди джиннов есть такие, кто слушал Коран и уверовал в него, и возможно, те, что живут в нашем доме, это джинны-мусульмане, а иначе бы они не пощадили нас.

Женщина сказала с долей нетерпения:

— А может, среди них…, может быть, среди них есть и другие, и нам лучше не упоминать их!

— Нет ничего страшного в упоминании — так сказал наш учитель.

Она пристально порицающе посмотрела на него и сказала:

— Ваш учитель ничего не знает!

— А если это имя — часть благородного айата Корана?

Она почувствовала, что в вопросе его кроется какая-то уловка, однако сочла, что нужно высказаться:

— Во всех словах нашего Господа благодать.

Это убедило Камаля, и он продолжил толкование дальше:

— Наш шейх также говорит, что тела их из огня!

Тут её тревога достигла предела, и она сказала:

— Да простит меня Аллах, — и повторила несколько раз «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного».

Камаль же сказал:

— Я спросил шейха, войдут ли те из них, что являются мусульманами, в рай, и он ответил что да, тогда я ещё раз спросил его, как они войдут туда, если созданы из огня, и он резко ответил мне, что Аллах способен на всё.

Он с интересом уставился на неё и спросил:

— А если мы встретимся с ними в раю, не сгорим от их огня?!

Она улыбнулась и уверенно ответила ему:

— Там нет страданий и страха.

Мальчик мечтательно поглядел на неё, и вдруг, изменив ход разговора, внезапно спросил:

— А в последней жизни мы увидим Аллаха собственными глазами?

С той же уверенностью мать ответила:

— Это несомненная истина.

В его мечтательном взоре промелькнуло возбуждение, похожее на свет в предрассветной тьме, и он подумал, когда же он увидит Аллаха, и в каком облике Он явится ему, но тут снова поменял тему разговора и спросил мать:

— А мой отец боится Аллаха?!

Изумление охватило её; и она неодобрительно сказала:

— Что за странный вопрос!.. Сынок, твой отец верующий человек, а верующий боится своего Господа.

Он в замешательстве кивнул головой и тихо сказал:

— Я не могу себе представить, что мой отец чего-то боится.

Она с упрёком воскликнула:

— Да простит тебя Аллах… да простит тебя Аллах…

С нежной улыбкой он извинился за свои слова, затем призвал её учить новую суру, и они начали читать нараспев и повторять айат за айтом. Когда, приложив все свои усилия, они закончили, мальчик поднялся, чтобы отправиться спать, а она пошла следом за ним, пока он не улёгся в своей маленькой кроватке, и положила ладонь ему на лоб и прочитала айат «Аль Курси»[22]. Она склонилась над ним и поцеловала в щёку, а он обнял её за шею и ответил ей долгим поцелуем, исходящим из самых глубин его маленького сердечка. Ей всегда было тяжело высвобождаться из его объятий при прощании перед сном, так как он применял все свои хитрости, чтобы оставить её подле себя как можно дольше. И даже если у него и не получалось удержать её рядом, пока он не заснёт, или он не находил никакого средства, чтобы достичь своего, всё же лучше было, чтобы она читала у его изголовья айат «Аль Курси», потом ещё один айат, пока он не замечал её извиняющейся улыбки, которую выпрашивал у неё под предлогом страха остаться одному в комнате, когда к нему являлись тревожные сновидения, прогнать которые было под силу только продолжительному чтению благородных айатов из Корана. Может быть, он упорно продолжал цепляться за неё, даже в какой-то степени притворяясь больным, не находя свои ухищрения несправедливыми, а лишь недостаточными, чтобы защитить своё святое право на мать, которое и так ужасно попирали, отбирая её у него в течение дня. Она принесла его на руках и положила на кровать в спальню, отдельную от комнаты братьев. Сколько же раз он с тоской вспоминал то недавнее время, когда у него с матерью была единая постель, и он спал, подложив себе под голову её руку, а она тихонько шёпотом рассказывала ему на ушко истории о пророках и святых, а если до прихода отца из кафе его охватывал сон, спадавший после того, как отец шёл в ванну, то подле матери больше не было третьего лишнего, и весь мир безраздельно принадлежал только ему одному. Затем по воле слепого рока, умысла которого он не знал, их разлучили друг с другом.

Он же всё так же взирал на неё, чтобы увидеть, как же отразится на ней это расставание, и удивился тому, что она одобрила это и даже поздравила со словами:

— Ты теперь стал мужчиной, и тебе по праву досталась отдельная кровать.

То ли его радовало то, что он стал мужчиной, или же то, что у него теперь есть отдельная кровать, о которой он так мечтал. И хотя он и оросил слезами свою первую отдельную подушку, хотя и убеждал мать, что теперь не простит ей этого на всю жизнь, однако не посмел незаметно проскользнуть в свою старую постель, так как знал, что за таким самовольным и вероломным поступком таится воля его отца, с которой ему не справиться. И потому он сильно огорчился, да так, что осадок его грусти отразился даже в его снах.

Он злился на мать — но не потому только, что был неспособен злиться на отца, а потому, что в последнюю очередь представлял себе, что именно она обманет его надежды. Однако она умела угождать ему и потихоньку возвращать безмятежность, прикладывая усилия с самого начала, чтобы не покидать его до тех пор, пока его не сморит сон. Тогда она говорила ему:

— Мы не разлучимся, как ты предполагаешь. Разве не видишь, что мы вместе?! Мы навсегда останемся вместе, и лишь сон разлучит нас, как и раньше, когда мы спали в одной кровати.

Сейчас он больше не чувствовал тоски, оставшейся от тех воспоминаний, и покорился новой жизни, хотя и не отпускал их, пока не исчерпал все свои приёмы, чтобы оставить мать подле себя как можно дольше: жадно схватил её за руку, как маленький ребёнок цепляется за свою игрушку в кругу других детей, что вырывают её друг у друга. Мать начала читать айаты из Корана, положив ладонь ему на голову, пока дремота не захватила его врасплох, и покинула его с лёгкой улыбкой на губах. Она вышла из комнаты и направилась в следующую, проворно открыла дверь и посмотрела на кровать, очертания которой сверкнули справа от неё, и нежно спросила:

— Вы спите?

До неё донёсся голос Хадиджи:

— Как же мне заснуть, когда храп госпожи Аиши наполняет всю комнату?!

Затем послышался сонный голос Аиши:

— Ещё никто никогда не слышал, чтобы я храпела. Это она не даёт мне спать своей непрерывной болтовнёй.

Мать с упрёком сказала:

— А как же моё наставление вам, чтобы вы не болтали, когда спите?

И она закрыла дверь и прошла в комнату для занятий, быстро постучала в дверь, открыла и, всунув голову, с улыбкой, спросила:

— Моему маленькому господину ничего не нужно?

Фахми поднял голову от книги и поблагодарил её, просияв и нежно улыбнувшись. Она закрыла дверь и отошла, желая своему мальчику долгой жизни и радости, затем прошла через гостиную по внешнему коридору и поднялась по ступеням на верхний этаж, где находилась её с мужем спальня, читая на ходу айаты из Корана.

12

Когда Ясин вышел из дома, он, разумеется, знал путь, по которому ходил каждый вечер, однако казалось — как и всегда, когда он шёл пешком по дороге, — будто он бродил без всякой цели. Как это бывает с ним, когда он шёл не спеша, то выставлял себя на показ и любовался собой, будто ни на миг не упускал из виду, что это он — хозяин этого мощного тела и лица, полного жизненной силы и мужественности, а ещё этой элегантной одежды, приносящей удачу, и кроме того, трости из слоновой кости, с которой он не расставался ни зимой, ни летом, и высокой феской, склонившейся вправо, так что она почти касалась бровей. Он привык при ходьбе поднимать вверх не голову, а глаза, с любопытством выведывая, что скрывается в окнах. Не успел он пуститься в путь, как тут же почувствовал, что в конце его ждёт головокружение из-за чрезмерной работы глаз, так как его увлечённое рассматривание женщин, встречавшихся по дороге, было самой что ни на есть неизлечимой болезнью. Она рассматривал тех женщин, что приближались к нему, и смотрел на зад экономок. Тревога и возбуждение не покидали его, так что он забывал даже себя самого, и больше уже не мог благоразумно скрывать то, что было у него на уме. Со временем это начали замечать и Хусейн-парикмахер, и Хадж Дервиш-продавец бобов, и Аль-Фули-молочник, и Байуми-продавец щербетов, и Абу Сари-владелец лавки жареных закусок, и все остальные. Среди них были и те, кто относился к этому шутливо, и те, кто воспринимал критически, и если бы не соседство и положение его отца, господина Ахмада Абд Аль-Джавада, то они не стали бы закрывать на это глаза и проявлять снисходительность.

Его жизненная сила граничила с резкостью и мощью, что полностью брали над ним верх, не оставляя ему времени отдохнуть от этого возбуждения. Он всегда ощущал, как их языки возбуждают в нём страсть, а эмоции, словно злые духи, оседлали его и понукают им как хотят, хотя на самом деле никакой злой дух не мог напугать его или, тем более, докучать ему. Он не хотел избавляться от этого чувства, но может быть, он слишком многого хотел от него? Его злой дух быстро исчезал, и превращался в нежного ангела, стоило ему подойти к лавке отца. Там же он опускал очи долу и останавливался, облачившись в одеяния скромности и вежливости, и ускорял шаги, уже ни на что не обращая внимания.

Когда он проходил мимо двери в лавку, свернул внутрь и увидел огромную толпу народа. Он заметил отца: тот сидел за своим письменным столом, почтительно наклонившись и поднеся руку к голове. Каждого, кто проходил мимо, он приветствовал улыбкой, и тот вновь шёл своей дорогой, радуясь этой улыбке, словно ему достался редкостный дар. На самом же деле привычная суровость отца, которая нападала на него временами, ощутимо изменилась с тех пор, как его сын поступил на государственную службу, и во взгляде его уже не было никакой строгости, пусть даже сдобренной проницательностью. А вот сына-служащего не покидал прежний страх, что наполнял его сердце, ещё когда он учился. Он не мог расстаться с таким чувством, что его отцом является кто-то другой. То чувство постепенно ослабевало в его присутствии. И несмотря на всю его грузность, он был как будто воробушек, которого бросает в дрожь, когда его закидывают камешками. И хоть он уже порядком удалился от отцовской лавки на такое расстояние, где тот больше не мог его заметить, и к нему вновь вернулось его самодовольство, глаза снова стали беспрерывно скользить то в сторону дам из высшего общества, то в сторону торговок апельсинами. Злой дух, сидевший в нём, питал интерес ко всему женскому полу, согласный как на знатных, так и на простолюдинок — таких, как к примеру, торговок апельсинами, хоть из-за грязи и пыли их невозможно было отличить от земли, на которой они сидели, — иногда и среди них попадались миловидные, с полной грудью или глазами, подведёнными сурьмой. А что он ещё хотел, помимо этого?!

Затем он направился в ювелирную лавку, а оттуда — в Аль-Гурийю[23], и свернул в кофейню господина Али на углу улицы Ас-Санадикийя[24]. Кофейня та была чем-то вроде средней по размеру лавки, двери которой выходили на Ас-Санадикийю, а зарешёченные окна — на Аль-Гурийю. По углам её стояли в ряд диваны. Он занял своё излюбленное место на диване прямо под окном — он облюбовал его несколько недель назад, — и заказал себе чаю. Место это позволяло ему легко, не вызывая никаких подозрений, устремить взгляд в окно, а оттуда уже, когда только вздумается, на маленькое окошко в доме, что находилось на другой стороне улицы, ибо оно было единственным среди всех окон, что было неплотно закрыто, так что оставалась щель. Да и не удивительно! Окно это принадлежало дому Зубайды-певицы. Однако предметом его желаний была не певица: без такого предварительного этапа ему просто было бы непристойно так долго и терпеливо ждать. Он принялся поджидать, пока наконец появится Зануба-лютнистка, воспитанница певицы, восходящая звезда.

То был момент, когда его только назначили государственным служащим, и всё было наполнено воспоминаниями о долгой принудительной экономии на всём, от которой он страдал, опасаясь грозного отца. Мысли понеслись в его голове, словно водопад, скатываясь в пропасти квартала Аль-Узбакийа[25]. И хоть ему и приходилось терпеть наплыв английских солдат после того, как маховик войны забросил их в Каир, потом появились австралийцы, и он вынужден был бросить увлечение музыкальными салонами, спасаясь от их зверств. Он не знал, что ему делать, и бродил по улочкам своего квартала, словно безумец, и максимум, чем он желал насладиться, были те самые заветные торговки апельсинами или цыганки, из тех, что гадают по ладони, пока однажды не увидел Занубу, и не пошёл за ней, совершенно ошеломлённый, до самого её дома. Затем раз за разом стал появляться у неё на пути, почти никогда не удостоившись от неё и взгляда. Она была женщиной, а все женщины были для него предметом желания, и к тому же она обладала миловидностью и смущала его. Это была не любовь, а та слепая, понятная страсть, у которой, как известно, есть множество оттенков.

Он устремил взор на решётки окна и, прихлёбывая чай, стал ждать с нетерпением и тревогой, заставивших его забыть даже о самом себе. Он глотнул чая, не обращал внимания на то, что тот был очень горячим, и запыхтел от боли, поставив стакан обратно на жёлтый поднос, украдкой взглянув на других посетителей кафе, привлечённый их громким шумом, который будто ужалил его, или, по-видимому, был причиной, по которой Зануба так долго не появлялась в окне… А ну-ка, где там эта проклятая?… Она что это, нарочно скрывается от меня?!.. Она, безусловно, знает, что я здесь…, наверное, видела, как я иду сюда… Если она прикидывается кокеткой, то в конце-концов, и этот день у меня будет напрасно потрачен.

Ясин вновь украдкой взглянул на собравшихся, не заметил ли его кто-нибудь, но они были полностью поглощены своими бесконечными разговорами, и он успокоился и снова поглядел на свой объект. Течение его мыслей было прервано воспоминаниями о дневных проблемах, что подвернулись ему в школе, когда инспектор усомнился в надёжности поставщика мяса, и начал проверку, в которой он, Ясин, тоже принял участие в качестве школьного инспектора. Казалось, что в работе он проявлял какую-то нерадивость, заставившую инспектора подгонять его окриками. Это испортило ему весь оставшийся день, напрочь лишив его безмятежности, и он задумался о том, чтобы пожаловаться отцу на того инспектора — оба были давними друзьями — если бы не его страх, что отец окажется ещё строже инспектора…

— Да отбрось ты эти глупые идеи… И чёрт с этой школой и инспектором… Мне хватает сейчас той раны, что наносит Зануба, не желая одарить меня даже одним своим взглядом… С меня довольно и этого.

На него нахлынули мечты, которые он так часто лелеял в своём воображения, глядя на какую-нибудь женщину или воскрешая память о ней.

Мечты эти были сотворены его безрассудной страстью; в них он срывал с их тел одежду и оставлял в первозданном виде, обнажёнными, как и себя самого, а затем переходил к различным забавам, не удерживаемых ничем. Он почти уже отдался этим мечтам, как услышал голос извозчика, что останавливал своего осла: «Ясс!..», и поднял глаза в ту сторону, откуда шёл шум. Там была двуколка; она стояла прямо перед домом певицы. Ему стало любопытно, приехала ли эта повозка сюда, чтобы отвезти музыкантш на какую-нибудь свадьбу? Он позвал мальчика-официанта и заплатил по счёту, готовый уйти в любой момент, если для того будет предлог. Некоторое время он ждал, затем дверь в том доме открылась, и тут показалась одна из музыкантш, тащившая слепого, на котором был джильбаб и пальто, на глазах — чёрные очки, а под мышкой — цитра. Женщина села в двуколку, забрав цитру, а затем взяла за руку слепого, которому с другой стороны помог извозчик, а когда он прижался к ней, оба сели в передней части повозки, и вслед за тем к ним присоединилась вторая женщина, державшая бубен, затем третья, у которой был под мышкой свёрток. В своих накидках они казались полностью укутанными, и вуали на их лицах скрывали их, а украшения яркого жёлтого цвета делали их похожими на ярмарочных невест.

А потом — что же это? Своим увлечённым взглядом и трепещущим сердцем он заметил лютню — она выделялась своим красным цветом на фоне дверей в гараж…

И наконец появилась Зануба: она откинула с макушки край покрывала, и под ярко красным платком, украшенным бахромой, сверкнули её чёрные смеющиеся глаза, взгляд которых изливал озорство и игривость. Она подошла к повозке, протянула той женщине лютню, затем подняла ногу и взобралась на самый верх повозки, а Ясин вытянул шею и проглотил слюну, заметив складку её чулка, завязанного над коленом, и нежную, чистую кожу, что выглядывала из-под бахромы её оранжевого платья…

— Ох, да провалиться мне на целый метр в землю прямо на этом самом месте!.. Боже… У неё лицо смуглое, а скрытая под одеждой плоть белая… или почти совсем белая… а какие же тогда бёдра?!.. И какой у неё живот?… Живот, о Боже…

Зануба уперлась ладонями о повозку и надавила на них, пока не смогла наконец уместить свои колени с краю повозки, и та медленно покатилась на своих четырёх колёсах…

— О Милостивый Боже… Ох, если бы я был у дверей её дома… или даже в лавке Мухаммада, что торгует фесками… Посмотрите на этого сукиного сына, как он таращит глаза на неё на своём наблюдательном пункте… С сегодняшнего дня он больше не заслуживает называть себя Мухаммадом-Завоевателем… О Милостивый Избавитель…

Она выпрямила спину, пока не смогла встать прямо на повозке, раскрыла свою накидку, схватилась за края и потрясла её несколько раз, словно то была не накидка, а птица, расправляющая крылья, затем поплотнее завернулась в неё, обнаружив в точности изгибы и черты своего тела, особенно ягодицы, округлые, словно бутыль, и блестящие. Потом она уселась в заднем конце повозки, так что задница её округлилась, спрессованная сидевшими слева и справа, на мягкой подушке… Ясин встал и покинул кофейню. Он застал повозку, когда та уже тронулась, и не торопясь, проследил за ней, часто-часто дыша и скрипя зубами из-за сильного возбуждения. Повозка, медленно качаясь, поехала своим путём, а женщины на крыше тоже качались в такт с ней, то влево, то вправо, и молодой человек вперил глаза в подушку лютнистки, следуя за ней и представляя себе, как она танцует. Сумерки начали опускаться на узкую дорогу, и некоторые лавки закрыли двери. Большую часть прохожих составлял рабочий люд, возвращавшийся без сил домой. В сумерках, посреди усталой толпы, Ясину было достаточно места, чтобы внимательно всё рассмотреть и спокойно помечтать:

— О Боже, не дай закончиться этой дороге, а этому танцу — прекратиться… Какая царская задница, она объединила в себе и надменность, и мягкость, так что такой несчастный, вроде меня, видит одновременно и её нежность, и мощь невооружённым взглядом… И это удивительная ложбинка, что делит её на две части — по одной накидке можно судить… а то, что было скрыто — то самое прекрасное… теперь-то я понимаю, почему некоторые совершают два раката молитвы, прежде чем войти к новобрачной жене… Разве это не купол мечети?.. Вот именно, а под куполом — шейх-наставник…, и я одержим этим шейхом… О Боже… Вот зараза…

Он откашлялся, а повозка тем временем подъехала к воротам дома шейха Аль-Мутавалли. Зануба обернулась и увидела его. Когда она уже отвернулась, ему почудилось, что на губах её мелькнула улыбка, и сердце его сильно забилось в радостном опьянении. Повозка тем временем отъехала от ворот дома Аль-Мутавалли и покатила налево; тут юноша был вынужден остановиться, так как заметил поблизости фонари и ликующую толпу, и немного отступил назад, не отрывая взгляда от лютнистки, высматривая её среди остальных, когда она слезала с повозки. Она же игриво смотрела по сторонам, а затем направилась в сторону дома невесты, пока не скрылась за ней под пронзительные радостные крики женщин. Он издал громкий вздох и сделал озадаченный жест, казалось, не зная, в какую сторону ему теперь идти…

— Проклятые австралийцы!.. Где же ты, Узбакийа, чтобы я мог рассеять свою тревогу, горести, и запастись терпением?.. — Затем он развернулся на пятках, бормоча про себя. — На вечное мучение… К Костаки.

Не успел он произнести до конца имя греческого бакалейщика, как ему страстно захотелось вина…

Женщины и вино в его жизни были связаны неразрывно, как одно целое. Будучи с женщиной, он впервые предался вину, а затем это вошло у него в обычай, как один из элементов и стимулов удовольствия, при том, что он не позволял, чтобы они — то есть женщины и вино — были постоянно тесно связаны друг с другом. Много ночей он проводил один, без женщин, и потому ему было необходимо облегчить свои страдания вином. С течением времени и закреплением этой привычки удовольствие от вина стало возбуждать его.

Он вернулся по той же дороге, по которой пришёл, и направился в бакалейную лавку Костаки в начале Новой дороги. То была большая лавка, снаружи выглядевшая как бакалея, а внутри была баром, отделённым маленькой дверкой. Он остановился перед входом, смешавшись с другими клиентами и рассматривая дорогу — нет ли там отца. Затем он подошёл к маленькой внутренней дверке, не не успел ступить и шага, как заметил человека, что стоял перед весами, а господин Костаки сам взвешивал ему какой-то большой свёрток. Он невольно повернул голову в его сторону, и в тот же миг лицо его омрачилось, всё тело затряслось, а сердце сжалось от страха и отвращения. В облике того человека не было ничего такого, вызывающего эти враждебные эмоции. Ему шёл уже шестой десяток, одет он был в широкий джильбаб и чалму. Усы его поседели, а на лице было выражение одновременно и высокомерия, и кротости. Ясин в тревоге пошёл своим путём, будто убегая, прежде чем взгляд того человека упадёт на него. Он с силой захлопнул дверь бара, и вошёл. Земля словно уходила у него из под ног…

13

Он бросился на первый попавшийся стул, который подвернулся ему около двери. Он казался изнеможённым и бледным. Затем подозвал официанта и тоном, говорившим о том, что у него лопнуло терпение, потребовал принести ему графин коньяка. Бар этот больше походил на комнату: с потолка её свешивался большой фонарь, а по бокам стояли деревянные столы и бамбуковые стулья. Сидели за ними крестьяне, рабочие и господа. В центре комнаты, прямо под самым фонарём, стояло несколько горшков с гвоздикой. Странно, но он не забыл того человека, он узнал его с первого взгляда.

Когда он последний раз его видел?.. Он не мог решить, но очевидно, что он видел его за целых двенадцать лет лишь пару раз, и один раз — как раз сейчас — и это потрясло его. Тот человек, без сомнения, изменился, стал почтенным старцем!.. Да проклянёт Аллах слепой случай, из-за которого он подвернулся у него на пути. Он скривил губы в отвращении и негодовании и почувствовал горечь унижения, что разлилась во рту. Как же это было унизительно! Он едва очухался от головокружения, навеянного ему старинными воспоминаниями или этой проклятой случайностью, что произошла сегодня. Теперь он превратился в униженного, разбитого горем поражения человека, нет, слабака… Но несмотря на это, он с удивлением принялся вспоминать отвратительное прошлое, а в сердце его стояла сильная тревога. Сумрак в его памяти отделился от безобразных теней, что долго сражались с ним, словно в знак страданий и ненависти, и среди всех воспоминаний проступило одно: фруктовая лавка, расположенная в начале переулка Каср Аш-Шаук, где и всплыло лицо со смутными чертами. То было его лицо, когда он был ещё мальчишкой; он видел, как он сам ускоряет шаг, приближаясь к тому месту, где его поджидал тот человек, нагрузивший его кулём с апельсинами и яблоками, и он в радости взял его и вернулся к женщине, которая послала его в лавку — не к кому-то ещё, а к своей матери, увы!.. Он вспомнил, как вне себя нахмурился, задыхаясь от гнева, а затем в памяти его возникло лицо того лавочника, и он в тревоге спросил себя, узнает ли он его, если встретится с ним взглядом?.. Вспомнит ли этот человек в нём того мальчугана, который был сыном той женщины?..

Он содрогнулся от ужаса, и силы покинули его дородное, мощное тело, превратившееся, судя по ощущению, в ничто. Он принёс графин и рюмку, налил себе, и жадно, нервно выпил, торопя удел всех пьяниц — сначала оживление, а потом забвение. И вдруг из самых глубин воспоминаний о прошлом перед ним всплыло лицо его матери; он не смог сдержаться, и плюнул. Что же ему проклинать теперь: судьбу, что сделала её его матерью, или её красоту, что пленяла многих и окружила его горем?!.. Вся правда состояла в том, что он был не в состоянии изменить что-либо в своей судьбе, лишь подчиниться предопределению, что растёрло в порошок его самолюбие. Разве было справедливо, чтобы после всего этого он ещё и признал это велением судьбы, как какой-нибудь грешник?!.. Он не знал, чем же заслужил такое проклятие: ведь детей, воспитанных разведёнными матерями и вышедшими в мир, не так уж мало, и, в отличие от большинства из них, от своей матери он видел лишь безупречную ласку, безграничную любовь, и полное потакание, которые не мог обуздать даже отцовский контроль. У него было счастливое детство, опорой которому служили любовь и мягкость. В его памяти всё ещё хранилось множество воспоминаний о его старом доме в переулке Каср аш-Шаук: например, о той крыше, с которой он глядел на другие, бесчисленные крыши, видел минареты и купола мечетей со всех четырёх сторон, и машрабийю собственного дома, выходящую на квартал Гамалийя, по которому ночи напролёт следовали свадебные шествия, освещаемые свечами и в окружении девушек. Там часто возникали драки с применением дубинок, лилась кровь. Он любил свою мать настолько, что больше и любить нельзя, однако в сердце его нарастало смутное подозрение, пускавшее первые ростки странной неприязни — неприязни сына к матери, — которой со временем было суждено развиться и вырасти до огромных размеров в ненависть, похожую на неизлечимую болезнь. Он часто говорил себе, что, возможно, высшая воля могла бы дать ему не одно будущее, а два, — однако у нас никогда не будет двух, и какое бы ни было у нас предопределение, прошлое только одно, и от него не убежишь. И теперь он спрашивал себя — как уже много раз делал это раньше — когда же он понял, что мать не была единственным человеком в его жизни?!.. Совсем невероятно, чтобы он был в этом уверен. Он помнил себя лишь в детстве, тогда его чувствами завладел новый человек — он приходил к ним домой время от времени, и может быть он сам, Ясин, поглядывал на него как-то необычно, с некоторым страхом, и наверное, тот прилагал все свои усилия, чтобы понравиться мальчику и развеселить его. Он вглядывался в прошлое, несмотря на своё отвращение и ненависть, однако обнаруживал там только напрасное сопротивление, как будто то прошлое уже зарубцевалось, словно рана, и ему хотелось бы вообще не знать о нём, особенно когда вспоминал, как тот человек прощупывал его. Было такое, о чём нельзя забыть… Однажды он видел где-то в наполовину тёмном, наполовину освещённом месте, из окна или двери в столовую, сквозь мозаику из синего и красного стекла… там он неожиданно для себя обнаружил — когда обстоятельства требовали забыть об этом — того нового человека, который как будто насиловал его мать, и он не смог сдержаться и закричал, что было сил, из самой глубины души, завизжал, пока к нему в тревоге не прибежала мать и не начала утешать его и успокаивать.

Из-за той сильной обиды цепочка его мыслей прервалась, и он безмолвно уставился вокруг себя, затем налил себе из графина рюмку и выпил. Ставя рюмку на место, он заметил пятнышко от жидкости, что блестело с краю его пиджака, подумав, что это, должно быть, вино, вытащил носовой платок и принялся его тереть, затем ему пришла в голову одна мысль, и он осмотрел рюмку и увидел капли воды, приставшие ко дну. Предположив, что на пиджак ему попала вода, а не вино, он успокоился… Но до чего обманчивым было это спокойствие! Глаза его вновь обратились к зеркалу отвратительного прошлого.

Он и не помнит даже, когда же случилось вышеупомянутое событие, и сколько ему было лет тогда, но без сомнения, он чётко помнит, что тот хищный тип продолжал ходить в их старый дом и часто старался добиться его расположения тем, что угощал разными фруктами. Затем он видел его во фруктовой лавке в начале переулка, когда мать брала его с собой, а он с детской наивностью привлекал её внимание, указывая на того мужчину. Она же сурово тащила его к себе, стараясь отойти подальше оттуда и запрещала мальчику кивать ему, даже просила нарочно не замечать его, когда он идёт с ней по улице. Тот человек ещё больше стал недоумевать, а мать предостерегала мальчика не упоминать того пожилого дядю, который тогда навещал их время от времени, и он последовал её совету, хотя ещё больше изумился. Если тот человек не приходил к ним домой по нескольку дней, тогда мать посылала мальчика к нему с приглашением прийти к ним «ночью». Мужчина ласково принимал его у себя, дарил ему корзины, полные яблок и бананов, и тот тащил их, то соглашаясь, то оправдывая его как придётся, а потом до него дошло, что если ему очень захочется фруктов, то он попросит разрешения у матери пойти к этому человеку и пригласить его «на ночь». Он вспомнил об этом сраме, и лоб его покрылся потом и вздулся от досады, затем он налил себе и залпом проглотил содержимое рюмки. Постепенно тепло разлилось в крови, и начало играть свою чудодейственную роль, помогая ему легче переносить все эти неприятности…

«Я тысячу раз говорил себе, что нужно оставить прошлое покоиться в его могиле…, но всё бесполезно… У меня нет матери, достаточно жены отца, нежной и доброй… Всё хорошо, кроме моих воспоминаний о прошлом, и кажется, я подавляю их… Но почему тогда я так настойчиво продолжаю воскрешать их время от времени?!.. Почему?!.. Это злой рок сегодня подкинул этого человека на мой путь, но когда-нибудь он всё же умрёт… Хотелось бы, чтобы умерли многие, не только один этот…»

Его бурное воображение продолжало переносить его во тьму воспоминаний о прошлом, несмотря на всё его теоретическое сопротивление, правда, с меньшим напрягом. Да уж, в этой истории больше не было, по сути, долгого продолжения — оно выделялось каким-то особым светом, освещавшим его по прошествии мрачного периода детства. Это было в то недолгое время, пока он ещё не перешёл под опеку отца, и его смелая мать ощутила, что должна открыто заявить о том, что этот «торговец фруктами» посещает её, чтобы попросить её руки, и что она колеблется, принять ли ей его предложение, или нет, и даже зачастую отвергает его из уважения к нему, своему сыну!.. Но правда ли то, что она говорила ему?.. Едва ли все детали его воспоминаний были достоверны, но без сомнения, он старался понять их и страдал от каких-то смутных подозрений, что обнаруживались в его сердце без участия разума, переживая все оттенки тревоги и выпуская из своей головы голубя мира. Он удобрил в себе почву, чтобы взрастить на ней семя ненависти, которое со временем выросло вон во что. Затем в девятилетнем возрасте он перешёл под опеку отца, который видел его лишь изредка, избегая столкновений с его матерью. К нему он переехал уже подростком, не выучив ни слова из азов того, чему его учили, и продолжал искупать своё баловство, переданное им матерью. Учёбу он воспринимал с тем же отвращением и слабоволием, и если бы не строгость отца и добрая атмосфера, что царила в новом доме, то никто бы не подтолкнул его к успеху на вступительных экзаменах после того, как ему стукнуло девятнадцать. С возрастом он стал понимать истинную суть вещей, перебрал в памяти свою прошлую жизнь в материнском доме, хорошенько поразмыслил, — его новый опыт показывал ему её в скандальном свете. Перед ним предстала вся безобразная и горькая правда, и всякий раз, как он делал новый шаг в своей жизни, прошлое представлялось ему отравленным оружием, вонзавшимся прямо в его сердце и достоинство. Его отец с самого начала усердно допрашивал его о его жизни в материнском доме, но из-за своего юного возраста он избегал грустных воспоминаний и одерживал верх над своим уязвлённым достоинством, несмотря на то, что возбуждал интерес отца и любил болтовню, что прельщала таких же мальчишек, как и он сам, и хранил молчание, пока до ушей его не дошла невероятная весть о замужестве матери с торговцем углём из квартала Мубида. Юноша долго плакал, грудь его ещё больше стеснило от гнева, и наконец он не выдержал и принялся рассказывать отцу о том «торговце фруктами», которого, как утверждала его мать, она отвергла из уважения к нему!.. С тех пор его связь с ней прервалась — с одиннадцати лет — и больше он о ней ничего не знал, кроме того, что иногда передавал ему отец, например, о её разводе с угольщиком через два года после замужества, и о том, что она вышла за армейского сержанта на следующий год после развода, затем ещё раз развелась примерно спустя два года, и так далее…

За время этого долгого разрыва женщина часто хотела его увидеть и посылала к его отцу какого-нибудь человека, который бы попросил у него разрешения для сына навестить её, но Ясин с отвращением и высокомерием отклонял её просьбу, хотя отец и советовал ему проявить снисхождение и простить её. Он, по правде говоря, испытывал к ней сильный гнев, что шёл из глубин разбитого сердца, и захлопнул перед ней все двери прощения, а по ту сторону их воздвиг баррикады из злобы и ненависти, уверенный в том, что не он поступил с ней несправедливо, разжаловав её, а она сама себя своими делами так унизила…

— Женщина. Да, она всего лишь женщина… А любая женщина — скверная потаскуха… Она не знает, что такое целомудрие, разве что когда у неё отсутствуют причины для измены… Даже добрая жена отца. Один Аллах знает, что бы с ней было, если бы не отец!

Мысли его прервал чей-то высокий голос:

— В вине польза, а кто скажет, что это не так, пусть отрубят ему голову… В опиуме и гашише много вреда… а вот в вине — одна только польза…

У него спросили:

— И в чём же от него польза?

Тот неодобрительно заметил:

— Как это, в чём польза?! Что за странный у тебя вопрос!.. От него одна только польза, как я уже сказал… Ты и сам это знаешь, и веришь в это…

Его собеседник ответил:

— Но и опиум с гашишем полезны, и тебе следует знать это и верить… Все люди говорят об этом, ты разве будешь им перечить?!

Тот человек немного помедлил, затем сказал:

— Значит, они все полезны: и вино, и гашиш, и опиум, и всё новенькое!

Его собеседник продолжил победным тоном:

— Но вино — харам!

Мужчина разгорячённо ответил:

— Ты разве в тупике, не знаешь, что надо делать? Раздавай закят, соверши хадж, корми бедных… Много есть над чем поразмыслить, а блага в десять раз больше…

Ясин улыбнулся с некоторым облегчением. Да уж, наконец-то он смог довольно улыбнуться:

— Да пусть она убирается ко всем чертям, и унесёт с собой прошлое… Я ни за что не отвечаю. Каждый в этой жизни чем-то замарался, и кто срывает покровы тайн, увидит нечто удивительное… Меня только одна вещь интересует — её имущество. Лавка в Аль-Хамзави[26], постройка в Аль-Гурийе[27] и старый дом в Каср аш-Шаук[28]… И клянусь пред Аллахом, если всё это я однажды унаследую, то помолюсь за неё, но без сожаления… Ах… Зануба… Я чуть было не забыл про тебя. Это шайтан выбил тебя у меня из головы. Одна женщина измучила меня, а другая дала мне утешение… Ах, Зануба, до сего дня я не знал, что душа твоя настолько чиста… Ох, я должен стереть эти мысли… Моя мать, на самом деле, как воспалённый зуб — пока не выдернешь его, не успокоится…

14

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад сидел за своим рабочим столом в лавке, и кончиками пальцев левой руки играл со своими изящными усами, как обычно делал всякий раз, когда его уносил поток мыслей, смотря в никуда. На лице его было некоторое удовлетворение и довольство. Несомненно, ему было приятно ощущать, что люди испытывают к нему симпатию и любовь. А если бы каждый день они ещё и демонстрировали ему доказательство своей любви, то он бы сиял от невыразимой радости.

Сегодняшний день принёс ему новое доказательство, ибо вчера ночью он был вынужден пропустить вечеринку, на которую его позвал один из друзей. И как только он уселся в своей лавке этим утром, к нему пришёл тот, кто звал его вместе с компанией других гостей, которые стали всячески упрекать его за то, что он отсутствовал вчера, и винить, что из-за него они утратили радость и веселье. Затем они сказали, что не смеялись от всего сердца так, как привыкли делать это вместе с ним, и вино не приносило им удовольствия, которое всегда было на пирушках с его участием, а собранию их не хватало — как они выразились — его духа. Он радостно попросил их повторить свои слова. Он сиял от удовольствия, но они восприняли это с упрёком, и он принялся горячо извиняться, правда, с некоторыми угрызениями совести, так как был склонен по натуре своей угождать приятелям. Ахмад искренне спешил насытить их из источника своей симпатии и дружбы. Безмятежность его почти было нарушилась, если бы не пылкое изъявление чувств друзьями, говорившее само по себе о великодушии и благосклонности. Да уж, пока в его сердце был источник — любовь, что притягивала к нему людей, а его — к ним, он наслаждался ликующей радостью и невинной гордостью; он словно был создан прежде всего для дружбы.

В этой любви было и ещё одно чудо — правильнее будет сказать, что это была любовь иного рода — она раскрылась ему сегодня на рассвете, когда к нему зашла Умм Али, сваха, и после разговора, который он вертела и так, и сяк вокруг главного, она сказала:

— Вы, конечно, знаете госпожу Нафусу, вдову хаджи Али Ад-Дасуки, которая владеет семью лавками в Аль-Маграбин?

Господин Ахмад улыбнулся, и инстинктивно сообразил, к чему клонит эта женщина. Сердце подсказывало ему, что она не только сваха на этот раз, но и посланница, которой завещана тайна. Разве не думал он иногда, что госпожа Нафуса заходит за покупками в его лавку на самом деле за тем, чтобы показать себя?.. Однако он хотел постепенно вовлечь её в разговор, пусть и ради забавы, и с явным интересом сказал:

— Вам лучше присмотреть ей добродетельного мужа. До чего же такие кандидаты редки!

Умм Али сочла, что достигла своей цели, и ответила:

— Из всех мужчин я выбрала вас. Что скажете?

Господин Ахмад звонко рассмеялся, радостный и уверенный в себе, однако решительно сказал:

— Я уже два раза женился; в первый потерпел неудачу, а во второй Аллах наградил меня удачей. И я не буду неблагодарным Аллаху за Его милость.

По правде говоря, благодаря своей несгибаемой силе воли он пока что успешно боролся с искушением вступить в брак, несмотря на многочисленные удобные случаи для того. Он вроде пока не забыл, что его отец, докатился до того, что женился то на одной, то на другой, не долго думая, сразу и несознательно. Богатство растратилось, свалились тяготы, и остались у него — единственного сына и потомка отца — какие-то гроши, с которыми не разбогатеешь. Затем благодаря собственному доходу и процентам зажил он безбедно, ни в чём себе не отказывая, и уже мог позволить себе тратить на развлечения и удовольствия, сколько душе было угодно. И как же теперь он мог предпочесть то, что его лишит блестящего, завидного положения, которое гарантирует и почёт, и свободу?!. Да, он не накопил для себя большого состояния, но не из-за недостатка средств, а из-за присущей ему щедрости: он растрачивал деньги и наслаждался тем, что было единственным препятствием к богатству. Он веровал в Аллаха всем сердцем, и эта вера вместе с его достоинствами наполняла его душу уверенностью, защищала от страха за своё имущество и за будущее, который нападал на многих других людей. Но его отказ от женитьбы не мешал ему радоваться жизни всякий раз, как выпадал шанс, а следовательно, он и не мог пренебрегать тем, что эта красавица, госпожа Нафуса, хотела сделать его своим супругом. Эта мысль подавляла в нём все остальные. Он глядел на своего помощника и клиентов отсутствующим взглядом и с мечтательной улыбкой.

И тут, улыбаясь, он вспомнил, что один из его приятелей сказал ему сегодня утром в шутку, намекнув на его элегантность и благоухание духов:

— Довольно, довольно, старик!..

Старик?!.. Ему же на самом деле всего-то сорок пять, однако слова те были сказаны с укором об этой мощной силе, цветущем здоровье, блестящих и густых чёрных волосах! Он по-прежнему ощущал в себе молодость, а не упадок сил. Словно силы его с годами только прибавилось, со всеми её преимуществами, в которых не было недостатка. Но он был смиренным и очень великодушным, пряча в себе тщеславие и самолюбование, и очень любил, когда его хвалили, словно своим смирением и деликатностью старался заслужить похвалу. Его товарищи, используя эту хитрую уловку, подстрекали его. Его уверенность в себе достигла того, что он стал считать себя самым сильным, красивым, элегантным и привлекательным мужчиной, но никогда ни для кого не был в тягость, а всё потому, что скромность была присуща его характеру, и из этой врождённой черты, словно источник изливались приветливость, искренность и любовь. По природе своей он склонялся к любви, но не гнался за большим, чем то, что получал. Инстинктивно его жаждущая любви натура тянулась к искренности, чистоте, верности и смирению. Все эти свойства притягивали любовь и благосклонность, словно цветок — мотылька, а потому можно было вполне справедливо сказать, что его смирение было проницательностью или самой натурой, точнее, его натура черпала эту проницательность в том, что внушал ему больше инстинкт, чем воля, и это было вполне очевидно, без всякой фальши и неестественности. Молчание о его достоинствах и сокрытие добродетелей (даже при том, что ходили анекдоты про его пороки и недостатки), было просьбой о любви, что милее его сердцу, чем хвастовство и выставление себя на показ, которые обычно отпугивают людей и вызывают зависть. Эта его благоразумная проницательность побуждала друзей отмечать то, что он совсем обходит стороной мудрость и скромность, а его качества раскрывались так, как он сам не мог бы раскрыть их, не пожертвовав лучшими сторонами своей натуры. Он обладал безупречным магнетизмом и наслаждался любовью других. Этим-то инстинктивным внушением он и руководствовался, даже когда дело касалось непристойной стороны жизни, на пирушках и весельях. Даже там его не покидали проницательность и чувство такта, как бы вино ни ударяло в голову. Он был наделён свыше жизнерадостностью, остроумием, тонким юмором и острой иронией, без труда оттеснявшими на задний план других участников вечеринки. Но при этом он мастерски руководил весельем, предоставляя арену для каждого и поощряя шутников и балагуров, даже если его звонкий смех и срывал их планы на успех. Он страстно желал, чтобы его шутки не оставляли у кого-то обид, а если момент и требовал нападать на товарищей, он старался загладить все последствия поощрением, заискиванием перед другом, пусть и с самоиронией. Он покидал собрания лишь когда у каждого собутыльника оставались самые лучшие воспоминания о том празднике, на котором от радости распирало грудь и покорялись сердца. Однако замечательное влияние его врождённой проницательности или находчивой натуры не ограничивалась одной только весёлой жизнью, нет, оно простиралось и на другие важные стороны его социального бытия, самым чудесным образом заявив о себе в его необыкновенной щедрости, и не важно, проявлялось ли это в пирушках, на которые он приглашал гостей время от времени в свой большой дом, или в подношениях, которые он раздавал всем нуждающимся, молившимся за успех в его делах или за него лично, или в благородстве и порядочности, готовности прийти на помощь друзьям и знакомым, которую он считал своим долгом, чем-то вроде опеки, пропитанной любовью и верностью. Они были тоже верны ему, но лишь когда того требовала необходимость — будь то совет, заступничество или какая-то услуга в разных рабочих, хозяйственных делах, а то и в лично-семейных, вроде помолвки, брака и развода. Да-да, он охотно возложил на себя эти обязанности, и исполнял их безвозмездно — только по любви — и был посредником, представителем кадия по брачно-семейным делам и адвокатом, и выполняя их (несмотря на всю их тяжесть), всегда считал, что жизнь полна радости и ликования.

Этот человек, которого природа столь щедро наделила социальными добродетелями, таил их в себе, как будто проявить их было для него огромной мукой. Он был достойной персоной, а когда погружался в собственные мысли, та стыдливость, что охватывала его в присутствии других, улетучивалась, и он долго наслаждался своими достоинствами, предаваясь тщеславию и самолюбованию. Потому-то он с истинным восторгом и стал вспоминать упрёк своих дорогих друзей и приглашение Умм Али-сводницы к радости и удовольствию, до тех пор, пока его уединение не нарушило острое сожаление. Он сказал себе:

— У госпожи Нафусы есть преимущества, которые нельзя сбрасывать со счетов… Её многие желают заполучить, но она захотела меня, меня… Однако я никогда не женюсь ещё раз. Это давно решённое дело, и она не из тех женщин, которые согласятся иметь отношения с мужчиной без женитьбы… И как нам встречаться?.. Если бы она подвернулась мне в другое время, не сейчас, когда австралийцы повсюду преградили все пути… Навязались они на нашу голову! Увы!

Его мысли прервал остановившийся у входа в лавку экипаж. Он с любопытством поднял глаза и увидел повозку, накренившуюся под тяжестью крупной женщины, которая медленно вышла из неё, насколько это позволяли ей складки её огромного и жирного туловища. Но сначала на землю ступила её чернокожая служанка, протянувшая руку своей госпоже, чтобы та оперлась на неё, спускаясь. Госпожа испустила глубокий вздох, словно обременённая тяжким грузом, и собираясь с силами, чтобы опуститься, вся затряслась, и сделала шаг в сторону лавки. Её служанка громким голосом — точь-в-точь заправский оратор — объявила о приходе своей госпожи:

— Молодой человек, пропустите госпожу Зубайду, царицу мира.

У Зубайды вырвался смешок, похожий на воркование голубки, и обращаясь к служанке обманчиво угрожающим тоном, она сказала:

— Да помилует тебя Аллах, Джульджуль… Царица мира!.. Разве такая добродетель, как скромность, тебе не знакома?

К ней тут же поспешил Джамиль Аль-Хамзави, оскалив зубы в широкой улыбке со словами:

— Добро пожаловать, нам следовало бы посыпать землю песком перед вами.

Ахмад встал, внимательно изучая её взглядом, в котором сквозили изумление и задумчивость, а затем, заканчивая слова приветствия своего помощника, произнёс:

— Да нет же, хной и розами. Но что же мы можем сделать, когда удача сваливается на нас так неожиданно?

Ахмад увидел, что его помощник собирается принести ей стул, но опередил его, сделав широкий шаг, который был больше похож на прыжок, и тот отошёл в сторону, маскируя улыбку на губах. Ахмад собственнолично подал ей стул, указывая ладонью, словно говоря: «Прошу вас». Однако ладонь его раскрылась — возможно, он даже и не почувствовал это — из последних сил, выпустив что-то, что он зажал пальцами, пока рука не распрямилась, словно веер. Возможно, он ощутил это, когда раскрыл свою ладонь и образ её огромного зада поразил его воображение: как он заполнит собой весь стул, переливаясь по обеим сторонам. Женщина поблагодарила его улыбкой. Лицо её, не покрытое хиджабом, было бледным. Она уселась на стул в своих сверкающих украшениях, и повернулась к служанке, сказав, обращаясь на самом деле не к ней, а к другому собеседнику:

— Разве я не говорила тебе, Джульджуль, что нет причины, что бы заставила нас добираться в эти края купить то, что нам нужно, когда есть такой роскошный магазин?

Служанка подтвердила слова своей госпожи:

— Вы, госпожа моя, как всегда правы. Поэтому-то мы и ходим так далеко, а ведь у нас есть великодушный господин Ахмад Абд Аль-Джавад!..

Госпожа наклонила голову, словно её напугало то, что сказала ей Джульджуль, и бросила на неё порицающий взгляд, затем вновь поглядела на Ахмада и на служанку, словно затем, чтобы взять его в свидетели упрёка, и сказала, пряча улыбку:

— Какой стыд!.. Я тебе говорила о магазине, Джульджуль, а не о господине Ахмаде!..

Проницательное сердце Ахмада почуяло, что благодаря разговору с этой женщиной атмосфера стала вполне дружелюбной, и в присущей ему бодрой манере инстинктивно подключился к нему, пробормотав с улыбкой на губах:

— И магазин, и господин Ахмад — это одно целое, госпожа.

Она кокетливо вскинула брови и ласково упрямясь, сказала:

— Но мы хотим магазин, а не господина Ахмада.

Казалось, что Ахмад был не одним, кто почувствовал приятную атмосферу, созданную дамой. Джамиль Аль-Хамзави то торговался с клиентами, то поглядывал украдкой на тело певицы, пока клиентки принялись осматривать товары, чтобы иметь возможность пройти туда-сюда перед дамой. Однако казалось, что её благословенный приход в магазин уже привлёк к себе взгляды некоторых прохожих. Ахмад попробовал подойти поближе к женщине и встать у двери, закрыв её своей широкой спиной от незваных гостей. Но даже это не заставило его забыть о чём они говорили, и, продолжая прерванный разговор, он сказал:

— Так уж рассудил Наимудрейший Аллах, что подчас вещи бывают более счастливыми, чем люди.

Она многозначительно заметила:

— Вы, как вижу, преувеличиваете. Никогда вещам не везло больше, чем людям. Однако многое из того и впрямь полезно.

Ахмад буравил её своими синими глазами, прикидываясь, что очень удивлён:

— Точно, полезно. (Затем, указывая на пол)… Например, этот магазин!..

Она наградила его коротким нежным смешком, и тоном, в котором проскальзывала некая, заранее продуманная грубость, сказала:

— Я хочу сахара, кофе и риса. Для этого и нужен магазин, не так ли? (В её интонации смешалось безразличие и кокетство)… Да и потом, мужчины очень тревожатся об этом.

В сердце Ахмада разверзлись врата жадности. Он почувствовал, что вот-вот случится что-то куда более важное, чем просто продажа. В знак оправдания он сказал:

— Не все мужчины одинаковы, госпожа. Да и потом, кто вам сказал, что человек может обойтись без риса, кофе и сахара?! По правде говоря, вы можете найти и пропитание, и сладость, и удовольствие рядом с мужчиной!..

Она со смехом спросила:

— Так что же это — кухня или мужчина?..

Тоном победителя он ответил:

— Если посмотрите рядом с собой, то обнаружите удивительное сходство между мужчинами и кухней… И то, и другое — жизнь для живота!..

Женщина на некоторое время потупила взор. Между тем, Ахмад ждал, когда она поднимет на него глаза, а на губах её будет сиять улыбка, но она встретила его невозмутимым взглядом, и он тут же почувствовал, что она сменила «тактику», или, может быть, не испытывала удовольствия, что скатилась до такого, и передумала. Затем она тихо промолвила:

— Да поможет вам Аллах!.. Но на сегодня нам достаточно риса, кофе и сахара.

Ахмад попытался притвориться серьёзным и подозвал к себе помощника, которому громко приказал принести то, что требует госпожа. Воодушевившись его приходом, он также решил отказаться от «заискивания» и вернуться к «работе», однако то был лишь манёвр, которым он вернул себе свою агрессивную улыбку. Обращаясь к даме, он пробормотал:

— И магазин, и его хозяин в вашем распоряжении!

Этот манёвр возымел своё действие, и женщина шутливо ответила:

— Мне нужен магазин, но вы во что бы то ни стало хотите пожертвовать собой!

— Я, безусловно, лучше чем магазин, или вернее, лучше товара, что есть в магазине.

На лице её засияла хитрая улыбка, и она сказала:

— Это противоречит тому, что мы слышали о качестве ваших товаров!

Ахмад хихикнул и сказал:

— Для чего вам сахар, когда у вас такой сладкий язык?!

Вслед за всей этой словесной битвой наступила пауза, во время которой оба они казались довольными собой. И вот наконец певица раскрыла свою сумку и вытащила из неё зеркальце с серебряной ручкой, начав разглядывать себя, а Ахмад подошёл к столу и уселся, опершись на краешек и пожирая её внимательным взглядом.

На самом деле, сердце подсказало ему в тот момент, как он увидел её, что она посетила его не с целью покупки, а потом её слова дали ему подтверждение того, что он уже и так предполагал. Сейчас ему оставалось лишь решить — связывает ли её что-то с ним и его биографией, или он встречает её в последний раз. Однако это был не первый раз, когда он видел её: много раз они встречались на праздниках, что устраивали друзья. По рассказам некоторых он знал, что господин Халиль-каменщик долгое время был её любовником, однако они расстались не так давно. Видимо, поэтому она и делает теперь покупки в другом магазине!.. Она была очень красива, и чуть ли даже не считалась тогда певицей номер два. Но как женщина она интересовала его куда больше, чем как певица: такой она была аппетитной и милой, всеми телесными прелестями была настолько щедро одарена, что могла согреть собою любого замёрзшего в сильную зимнюю стужу и пришедшего к порогу её дома.

Его мысли прервало появление Аль-Хамзави, который принёс три свёртка и передал их служанке. Султанша полезла рукой в сумку, якобы, чтобы вытащить оттуда деньги, но Ахмад упредительно сделал ей знак со словами:

— Какой позор!

Женщина прикинулась удивлённой и сказала:

— Позор, господин?… На самом деле никакой это не позор. Для нас это благословенный визит, и нам следует почитать вас, а иначе мы вряд ли воздадим вам должное.

Она встала, продолжая говорить, и хотя сопротивление его щедрости не казалось таким уж серьёзным, заметила:

— Ваша щедрость заставит меня заходить к вам снова и снова, пока я хоть немного не заставлю вас соблюдать экономию.

Господин Ахмад хихикнул и сказал:

— Не бойтесь, я щедр с клиентами в первый раз, а потом вознаграждаю себя за щедрость с каждым разом вплоть до того, что обираю клиента. Таков девиз у нас, торговцев!..

Дама улыбнулась и протянула ему руку со словами:

— Такого великодушного человека, как вы, грабят другие, но не он сам… Благодарю вас, господин Ахмад.

Он от всего сердца произнёс:

— Вы уж меня извините, госпожа.

Он стоял и глядел на неё, а она горделиво прошествовала к дверям, поднялась в экипаж и заняла своё место, а Джульджуль села на маленькое местечко напротив, и экипаж тронулся вместе со своим драгоценным грузом, пока не скрылся из виду. Тогда Аль-Хамзави сказал, листая страницы бухгалтерской книги:

— И как теперь заполнить брешь в счётах?

Господин бросил на него весёлый улыбчивый взгляд и сказал:

— Я запишу на месте цифры «Товар был повреждён из-за воздуха».

Проходя к своем рабочему столу, он пробормотал:

— Аллах прекрасен и любит красоту.

15

Вечером господин Ахмад запер лавку и вышел, напустив на себя величественный вид и распространяя приятный аромат, направившись к Ас-Саге[29], а оттуда — к Аль-Гурийе и, наконец, подошёл к кофейне господина Али. По дороге он обратил внимание на дом певицы и другие дома, окружавшие его. Он увидел лавки, тянувшиеся по обеим сторонам, которые всё ещё были открыты, а также поток пешеходов, и продолжил путь к дому одного из своих приятелей, где он просидел час, а потом попросил разрешения вернуться в Аль-Гурийю.

К тому времени Аль-Гурийю уже накрыла тень, и она обезлюдела. Он уверенно приблизился к тому дому, затем постучал в дверь и замер в ожидании, внимательно всматриваясь ко всему вокруг себя. Свет исходил лишь из небольшого окошка в кофейне господина Али, и от газового фонарика на ручной телеге, что стояла у поворота на Новую Дорогу. Наконец дверь открылась и показался силуэт маленькой служанки. Он не дал ей и слова сказать, и решительно и не колеблясь, дабы придать ей желаемой уверенности и честности, спросил:

— Госпожа Зубайда дома?

Служанка подняла голову и поглядев на него, в свою очередь спросила, сохраняя осторожность, продиктованную условиями своей работы:

— А вы, господин, кто такой будете?

Своим твёрдым голосом он ответил:

— Тот, кто желает договориться с ней, чтобы она оживила эту ночь своим присутствием.

Служанка удалилась на несколько минут, затем вернулась и сказала: «Проходите», и открыла перед ним двери. Он вошёл в дом и вслед за ней поднялся по лестнице с небольшими ступенями, которая заканчивалась коридором. Затем служанка раскрыла перед ним дверь, и он проник в тёмную комнату, да так и остался стоять у прохода, прислушиваясь к шагам удалявшейся служанки. Затем она вернулась с лампой в руках, и он стал следить за ней: она поставила лампу на стол, а посреди комнаты стоял стул, на который она залезла, чтобы зажечь крупную люстру на потолке, и вернула стул на место, а затем унесла лампу, и выходя из комнаты, вежливо сказала:

— Прошу вас. Садитесь, господин.

Ахмад подошёл к дивану в центре комнаты и спокойно и уверенно сел, что, несомненно, говорило о том, что он уже привык к подобным ситуациям. Он был убеждён, что выйдет оттуда в итоге довольным и счастливым. Затем он снял феску и положил её на небольшую подушку посередине дивана, и с удовлетворением вытянул ноги.

Оглядел комнату: средняя, не очень большая, но и не маленькая, меблированная тремя большими диванами, что стояли по углам, и стульями, на полу — персидский ковёр, и близ каждого дивана — столик, декорированный перламутром. Окна были завешаны шторами, как и дверь. В ней стоял какой-то необычный аромат благовоний, радовавший его. Он развлекался тем, что смотрел на мотылька, что нервно трепетал под лампой, и ждал какое-то время, пока служанка не принесла ему кофе. И вот наконец до ушей его донёсся мелодичный стук туфель, что постукивали словно дробь по полу. Нервы его напряглись, он устремил взгляд на дверь, проём которой вскоре заполнился огромным телом, чувственно затянутым в синее платье. Едва её взгляд упал на него, как она в удивлении застыла и воскликнула:

— Именем Аллаха, Милостивого и Милосердного… Это вы?!..

Он быстро окинул взглядом её тело, так, словно мышь пробежала по мешку с рисом, дабы отыскать дырочку в нём, и с восхищением сказал:

— Именем Аллаха, вы великолепны!..

Постояв, она приблизилась и с притворным страхом сказала:

— Не сглазьте!.. Прибегаю к помощи Аллаха!..

Ахмад встал и пожал её протянутую руку, вдохнув своим крупным носом аромат благовоний:

— Вы опасаетесь чьей-то зависти, когда у вас есть такие благовония?!..

Она высвободила свою руку из его руки и отошла к дивану, что стоял сбоку, села и сказала:

— У меня хорошие благовония, это настоящее благословение. Они составлены из разных сортов — арабских, индийских. Я сама их подбирала. Стоит отметить также, что они спасают от многих джиннов и злых духов.

Ахмад снова сел на своё место, и отчаянно взмахнув руками, сказал:

— Всех, кроме меня!.. Во мне сидит злой дух самого последнего типа, на которого не действуют благовония[30]. Тут всё гораздо серьёзнее…

Женщина ткнула себя в грудь, поднявшуюся словно бурдюк с водой, и воскликнула:

— Но я же пою на свадьбах, а не на церемониях зар[31]!

Ахмад с надеждой в голосе сказал:

— Ну может быть, и для моего недуга у вас есть исцеление!

Ненадолго воцарилась тишина, и дама как-то задумчиво поглядела на него, как будто спрашивая его о том, что же на самом деле привело его сюда, и правда ли он пришёл с тем, дабы договориться с ней, чтобы она оживила эту ночь своим присутствием и спела для него, как он и заявил служанке?… Ею овладело желание непременно это выведать у него, и она спросила:

— И для какого же торжества: свадьбы или обрезанию?

Ахмад с улыбкой ответил:

— Как пожелаете!

— У вас праздник по случаю обрезания или свадьба?

— У меня всё…

Взглядом она предупредила его, будто говоря: «Как же мне с вами трудно!», а затем с сарказмом в голосе пробормотала:

— В любом случае, мы к вашим услугам…

Ахмад вскинул к голове руки и прикоснулся к ней в знак признательности, и с величавостью, совсем не подходившей его несерьёзным намерениям, сказал:

— Да вознаградит вас Аллах!.. Но я по-прежнему настаиваю, что выбор за вами!

Она вздохнула с раздражением, больше похожим на шутку, и ответила:

— Ну конечно, я предпочитаю свадебные торжества…!

— Но я уже женат, и ещё одна свадьба мне не нужна…!

Она закричала:

— Ну и болтун же вы!.. Так значит, это обрезание…

— Но…

Она с опаской спросила:

— У вашего сына?

Он ответил по-простому, закручивая усы:

— У меня!

Дама расхохоталась, и решила, что больше не стоит задумываться о торжестве, о котором она строила догадки в глубине души, и воскликнула:

— Какой же вы нахал! Вот если бы вы попались мне в руки, уж я бы вам хребет-то переломила…

Тут Ахмад встал и подошёл к ней со словами:

— Что бы вы ни сделали, лишь бы по доброй воле…

И сел рядом с ней. Она собиралась было ударить его, но заколебалась, а потом замолчала. Он в тревоге спросил её:

— Почему же не соизволите поколотить меня?

Она покачала головой и язвительно ответила:

— Боюсь, как бы не нарушить омовение[32].

Он с нетерпением спросил:

— А я могу надеяться, что мы будем молиться вместе?!

В глубине души он попросил прощения у Аллаха за подобную шутку, как и болтовню, хотя, когда он бывал пьян, то его бесстыдство доходило и не до такого. Однако на сердце у него было неспокойно, а между тем радость и ликование продолжались до тех пор, пока он искренне не покаялся и не попросил прощения за свой шутовской язык, что только и знал, что вредить ему. Женщина же, язвительно кокетничая, спросила:

— Так что же, вы, добродетельный мой, имеете в виду молитву, которая лучше, чем сон[33]?

— Но молитва и сон одинаковы…

Она не смогла сдержаться и рассмеялась:

— Эх ты, на людях показываешь, какой ты солидный да благочестивый, а внутри-то у тебя разврат и порок. Теперь ты на самом деле подтвердил: то, что мне говорили о тебе — правда…

Ахмад выпрямился на диване и с интересом спросил:

— А что говорили?!.. О Аллах, избавь нас от злых толков и пересудов…

— Мне говорили, что ты бабник и преклоняешься перед рюмкой…

Он громко вздохнул, показывая своё облегчение, и сказал:

— Я думал, это упрёк. Боже сохрани…

— А я разве не говорила тебе, что нахал это ещё и развратник?!

— Это верное свидетельство, и я с болью вынужден признать это…

Женщина заносчиво вскинула голову и сказала:

— Держись от меня подальше!.. Я не из тех женщин… Зубайда знаменита своим самолюбием и щепетильностью…

Ахмад сложил руки на груди и смотрел на неё с вызовом, преисполненным в то же время нежностью. Он с уверенностью в голосе сказал:

— Когда придёт самое главное испытание, то мужчину ждёт либо почёт, либо унижение…

— Откуда это у тебя такая уверенность, если тебе ещё и обрезание не делали?

Ахмад надолго зашёлся хохотом, а потом сказал:

— А ты не веришь, госпожа… Ну, если у тебя есть сомнения, то…

Она дала ему кулаком по плечу, не дав ему закончить фразу. Он замолчал, и оба тут же расхохотались. Он был рад, что она тоже смеётся вместе с ним, и предположил, что после всего того, что произошло с ними — намёков и открытых заявлений — появилась какая-то явная благосклонность, ибо он ощущал это своим подсознанием, а ещё это доказывала кокетливая улыбка, промелькнувшая в её подведённых сурьмой глазах. Он задумался — а не оказать ли такому кокетству подобающее приветствие? И тут она предостерегающе сказала ему:

— Не делай так, чтобы моё недоверие к тебе удвоилось…

Он вновь напомнил ей то, что она говорила о сплетнях и кривотолках, и с интересом спросил:

— А кто вам рассказал обо мне?

Она лаконично ответила, обвиняюще глядя на него:

— Джалила..!

Внезапно это имя прозвучало как упрёк в его адрес, и на губах его появилась стеснительная улыбка. Джалила, это знаменитая певица, которую он когда-то давно любил, пока их не разделило пресыщение, и их взаимная привязанность продолжалась уже на расстоянии. Но он, будучи знатоком женщин, посчитал необходимым честно сказать:

— Да будут прокляты и лицо её, и голос! — а затем, словно уклоняясь от темы, сказал:

— Давайте не будем обо всём этом, лучше поговорим серьёзно о…

Она обвинительным тоном спросила:

— Разве Джалила не заслуживает более деликатных и нежных слов? Тебе, видно, свойственно так вспоминать о некоторых женщинах?

Ахмад немного смутился; он весь просто таял от гордости собой, навеянной ему рассказом новой возлюбленной о предыдущей. Его охватило сладкое упоение триумфом, а затем, с известной долей такта он промолвил:

— Когда я нахожусь в обществе такой красавицы, то не в моих силах покинуть её ради давно прошедших и забытых воспоминаний…

И хотя дама продолжала насмешливо сверлить его взглядом, всё же она внемлила похвале — об этом говорили её вскинутые брови и лёгкая замаскированная улыбка, что незаметно появилась на губах. Однако она с презрением сказала ему:

— Язык торговца щедр на похвалы и лесть, пока он не получит своего…

— Мы, торговцы, окажемся в раю из-за того, что нас весь народ притесняет…

Она пренебрежительно встряхнула плечами, а потом без всякой опаски с интересом спросила:

— Как давно вы были вместе?

Ахмад махнул рукой, будто бы говоря: «Ещё до начала времён!», а потом пробормотал:

— Много-много лет назад..!

Она язвительно засмеялась и злорадным тоном сказала:

— В дни прошедшей молодости..!

Ахмад пристально посмотрел на неё. В глазах его стоял упрёк:

— Я бы хотел высосать весь яд из твоего языка.

Однако она продолжила разговор, будто и не слышала его слов, тем же тоном:

— Она съела всю твою плоть и оставила от тебя лишь одни кости…

Он угрожающе кивнул ей и сказал:

— Я из тех крепких мужчин, что женятся и в шестьдесят…

— Из-за любви или из-за слабоумия?!

Ахмад расхохотался и ответил:

— О святая угодница, побойся Аллаха. Давай же серьёзно поговорим…

— Серьёзно?!.. Ты имеешь в виду праздничную вечеринку, на которую ты хочешь пригласить меня?

— Я имею в виду провести всю жизнь…

— Всю или половину?!

— Господь наш даёт нам то, в чём для нас благо…

— Господь наш даёт нам добро…

В тайниках своей души он попросил прощения у Аллаха заранее, а затем спросил её:

— Прочтём «Аль-Фатиху» вместе?

Однако она вдруг поднялась, не обращая внимания на его просьбу, и воскликнула, делая вид, что торопится:

— Боже мой!.. Ты отнял у меня время, у меня же этой ночью есть одно важное дело…

Ахмад тоже встал, в свою очередь, протянул ей руку, пожал её расписанную хной ладонь, и страстно поглядел на неё. Он упорно хотел задержать её ладонь в своих руках, несмотря на то, что она пыталась пару раз выдернуть её, пока она не ущипнула его за палец и угрожающе поднесла руку к самым его усам:

— А ну отпусти, а не то выйдешь из этого дома с одним единственным усом…

Он заметил, что рука её почти у самого его лица, и удержался от спора с ней, вместо этого медленно поднеся губы к этой свежей плоти, пока они не уткнулись в неё, а до носа его донёсся сладкий аромат гвоздики. Он глубоко вздохнул, а потом пробормотал:

— До завтра?!

На этот раз она силой откинула его руку и долго глядела ему в глаза, затем улыбнулась и пропела:

Птичка моя, птичка.

Веселись, да расскажи ему обо мне.

Она повторила этот куплет: «Птичка моя, птичка» ещё несколько раз, пока провожала его до дверей. Он вышел, и тоже начал напевать начало этой песенки своим низким голосом, полным достоинства и невозмутимости, будто ища в этих словах значение того, что же она имела в виду…

16

Праздничная атмосфера, царившая в доме Зубайды-певицы, вдруг предстала перед ним в салоне, точнее, этот салон был предназначен для иных целей. Возможно, самым главным его предназначением, для чего он, собственно, и служил, было размещать там оркестр и давать вокальные выступления, а также заучивать новые песни. Она выбрала этот салон потому, что он находился вдали от спальни и гостиной. Просторность делала его вполне пригодным для специальных торжеств, которые обычно устраивались между вокальными представлениями и обрядами зар. На такие торжества она звала лишь избранных, самых близких своих друзей и знакомых. Поводом для таких торжеств была не просто её щедрость и великодушие, а скорее абсолютная щедрость, которая подчас была бременем для её друзей, но она стремилась увеличить круг самых лучших и достойных из них, чтобы они тоже приглашали её спеть на праздниках или делали для неё рекламу в тех кругах, где вертелись сами. Среди прочего, она также отбирала себе любовника за любовником.

И теперь вот пришла очередь и его, Ахмада Абд Аль-Джавада, полюбоваться этим большим, радостным вестибюлем, принимавшим лишь особых друзей. В действительности же он был полон энергии после такой смелой аудиенции у Зубайды в её доме. Уже очень скоро после этой встречи его посланники понесли ей щедрые подарки, сладости и угощения.

На камине, что был смастерён и посеребрён по её вкусу, стояли всевозможные приборы, предназначенные для приёма гостей. В время встречи, когда дама приглашала к себе, она оставляла выбор за самим гостем, кого ещё из своих друзей пригласить к ней на праздник, чтобы познакомиться с новой любовью. До чего же этот вестибюль был отмечен её колоритным нравом, восхитительными диванчиками-канапе, приставленными рядышком друг к другу и вышитыми золотыми позументами, мягкими и внушающими мысли о распутстве! Они стояли по обеим сторонам комнаты, а в центре её был диван хозяйки в окружении подушек и тонких пуфиков, специально приготовленных для оркестрантов. Круглый пол салона был застелен коврами самых разнообразных форм и расцветок. На правой консоли по центру, наподобие родинки на чистом личике, были расставлены канделябры со свечами, а посредине потолка висела огромная светлая люстра. На крыше также имелись окна со стеклянными створками, которые раскрывали в жаркую ночь и закрывали, когда ночи становились холоднее.

Зубайда уселась на диван, а справа от неё — Зануба-лютнистка, её воспитанница, слева — слепой музыкант, исполнитель на цитре.

Женщины расселись справа и слева: одна держала в руках бубен, другая — поглаживала тамбурин, третья — забавлялась с цимбалами. Дама удостоила Ахмада чести впервые присутствовать на её собрании, усадив его в правом крыле. Все остальные его товарищи как ни в чём ни бывало заняли свои места, будто это они были хозяевами в этом доме. Да и неудивительно — царившая там атмосфера была для них уже не нова, и сама дама их видела не впервые. Ахмад представил своих друзей даме, начиная с господина Али — торговца мукой. Зубайда же засмеялась и промолвила:

— Господин Али не чужой для нас — я уже выступала на свадьбе его дочери в прошлом году…

Затем Ахмад повернулся к господину Аль-Фару, меднику. Когда кто-то бросил фразу, что он — один из исследователей атомной бомбы, тот нахмурился и быстро сказал, опередив приятеля:

— Но я же пришёл сюда, чтобы покаяться, госпожа.

Так он представил всех до единого. Затем вошла служанка, Джульджуль, с бокалами вина, которые разошлись по рукам гостей. Теперь уж они ощутили прилив жизненных сил, пропитавшись духом ликования и веселья. Ахмад же, бесспорно, выглядел как жених на свадьбе, так его прозвали друзья, да и в глубине души он тоже так чувствовал. Поначалу он испытывал некое смущение от этого, если вообще понимал, и скрывал его, веселясь и смеясь сверх всякой меры, так что даже выпил вина, не обратив на него никакого внимания. К нему вернулась былая уверенность, которая смешалась с возбуждением. Когда страсть стала уж очень настойчивой и тяготила его — а страсти раскаляются под действием всеобщего веселья — он протяжно посмотрел на хозяйку дома, заглядываясь на прелести её дородного тела, и сердце его радовалось дарованной ему удаче. Он поздравил себя в предвкушении сладостных удовольствий как в эту ночь, так в последующие:

— Когда придёт самое главное испытание, то мужчину ждёт либо почёт, либо унижение… Это открытое заявление, да ещё и её вызывающее поведение… Должно быть, я прав. Интересно, что она за женщина такая, и до какого предела может дойти? В подходящий момент я узнаю это, затем всё разложу по полочкам, чтобы обеспечить себе победу над другими соперниками. Тут нужно проявить крайнюю неприступность и изобразить отчаяние. Я ведь никогда не отступал от своего старинного девиза — сделать своё удовольствие вторичной целью, а её удовольствие — первичной и конечной, и таким образом, моё собственное удовольствие будет наиполнейшим.

И хотя Ахмад и не рассказывал никому о своих обильных приключениях, эта органическая, живая любовь, смешанная с кровью и плотью, постепенно переходила стадию за стадией, и превращалась в более утончённую и чистую. Он не был настоящим животным, но помимо своей животной природы был наделён ещё нежностью и обострённостью чувств, страстью к пению и веселью. Только по этим естественным причинам он в первый раз вступил в брак, а затем сделал это и во второй раз. Как ни странно, но по прошествии стольких лет он всё ещё испытывал нежные чувства к своей жене, но к ним примешивались теперь уже новые элементы: то была спокойная любовь и близость, что по сути оставалась телесной, плотской. А когда чувства приобретали такой оттенок — особенно, когда им придавалась обновлённая энергия, и льющаяся через край живительная сила, — они не могли приобрести какой-то один оттенок, и расходились по самым разнообразным потокам любви и страсти, превращая его словно в бешеного быка. Всякий раз, как его звал порыв юности, он отдавался ему в упоении и восторге. В любой женщине он видел одно лишь тело, однако преклонялся перед этим телом, только если находил его и впрямь достойным: и видеть его, и гладить, и вдыхать его аромат, вкушать его, и слушать. То была нежная страсть, а не дикая и слепая, она развивалась как искусство, заключённая в рамки шуток-прибауток, забав, улыбок. Однако телосложению его было далеко до нежности чувств: и дородность, и сила его говорили скорее о строгости и грубости, но и эти черты тоже таились в глубинах его души, наряду с мягкостью и деликатностью, в которые он время от времени облачался, лишь для вида изображая суровость.

Вот почему, пока он пожирал Зубайду страстным взглядом, его бурная фантазия не была сосредоточена на мысли лечь с ней в постель и тому подобных. Он витал в своих мечтах о забавах, играх, песнях и вечеринках. По тому, как горели его глаза, Зубайда поняла это, и сказала, кокетливо обращаясь к нему, но переводя взгляд на гостей:

— Хватит тебе уже, жених, разве тебе не стыдно перед твоими товарищами?

Удивлённый, Ахмад ответил:

— А что толку мне стыдиться перед таким несметным богатством, как вы?

Певица звучно рассмеялась и спросила с неподдельным удовольствием:

— Ну и как вам ваш друг?

Все в один голос тут же сказали:

— Ему простительно!!

Тут слепой цитрист повёл головой направо-налево, и отвесив нижнюю губу, пробормотал:

— Тот, кто предостерёг, тот прощён.

И хоть его острота и была принята на «ура», однако госпожа обернулась к нему, рассердившись, и стукнула в грудь:

— А ну заткни свой рот! Ты своим языком можешь и весь мир объять.

Слепой воспринял её колотушки со смехом, и раскрыл рот, будто для того, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, предпочитая быть с ней в мире. Певица повернулась к Ахмаду и тоном, в котором звучала угроза, сказала:

— Таково воздаяние тому, кто преступает границы.

Ахмад, сделав вид, что встревожен, и ответил:

— Но я ведь пришёл сюда поучиться невоспитанности.

Женщина ударила себя в грудь и воскликнула:

— Ну и ну! Послушайте-ка, что он говорит!

Почти все в один голос сказали:

— Его слова — лучшее, что мы до сих пор слышали.

Один из его приятелей добавил от себя:

— А вы должны дать ему затрещину, если он преступит границы вежливости.

Другой с уверенностью в голосе сказал:

— Заставьте его слушаться себя, если он невоспитанный.

Вскинув брови в знак удивления, дама спросила:

— Так вот насколько вы любите невоспитанность!

Ахмад глубоко вздохнул и сказал:

— О Создатель, пошли же нам долгих лет жизни!

Но певица в ответ на это только взяла свой бубен и сказала:

— Теперь я дам вам послушать кое-что получше.

И игриво стукнула в него, но из-за болтовни гостей звук бубна, который словно увещевал их, никто так не услышал, и она заставила его замолчать. Этот звук нежно ласкал слух, и гости оживились. Музыканты же настроились на работу. Присутствующие опустошили свои бокалы и устремили взгляд на певицу. В зале воцарилась тишина, почти звенящая от напряжённой готовности веселиться. Певица сделал знак оркестру, и тот начал играть в честь Усман-бека. Гости водили головой в стороны, подпевая, а Ахмад отдался мелодии цитры, что жалила его в самое сердце и воспламеняла в нём отголоски различных песен, что он давно слышал на весёлых вечеринках. Они напоминали капельки нефти, что капали друг за другом на горящие угли, всё больше разжигая пламя. Цитра была самым любимым его инструментом, и не только из-за мастерства исполнителя, но и из-за той тайны, которую он извлекал из её струн. Он знал, что слушает всего лишь музыканта, господина Абдо, но его влюблённое сердце скрывало любовь и всё то, чего не выразить искусством.

Оркестр тем временем закончил исполнение, и певица запела: «Тот, кто опьянён и простой водой…», и оркестр с энтузиазмом подпевал ей. Пение на два отдающихся эхом голоса было просто изумительным: один голос — слепого цитриста — был густым и низким басом, а другой — тонким и высоким, почти как у ребёнка — голос Занубы-лютнистки. В груди у Ахмада от волнения всё бурлило, и он поспешил опрокинуть свой бокал, что держал в руках. Он опустошил его и пустился подпевать мелодии. Голос его резко зазвенел во вступлении — из-за того, что он пустился петь с сухим горлом, не проглотив слюну. Но вскоре его пример поощрил и остальных его товарищей, которые тут же стали подражать ему, и вскоре уже все собравшиеся в салоне превратились в единый хор, исполнявший песню в один голос. А когда эта увертюра закончилась, и Ахмад всем своим духом приготовился слушать — в силу привычки — сольное исполнение, певица закончила аккордную часть своим звонким смехом, который говорил о том, что она очень рада, и ей всё понравилось, и начала поздравлять новичков в своём ансамбле, подшучивая над ними и спрашивая, какую партию теперь им бы хотелось послушать.

Ахмад почувствовал сильное волнение: то был момент смущения, когда его страсть к пению подверглась трудному испытанию, о котором окружающие и не догадывались. Но уже в следующую секунду он понял, что Зубайда просто не способна исполнять сольные номера подобно всем остальным певицам, ведь она сама — настоящая «бомба», и ему захотелось, чтобы она выбрала для него какую-нибудь лёгкую песенку, из тех, что поют на свадьбах женщины, вместо того, чтобы попытаться спеть одну из знаменитых оперных партий, в которой уж точно он не сможет хорошо подпевать ей. Он решил избежать трудностей, которые пугали его, и отдать предпочтение незамысловатой песне, которая больше подходила этому салону. Он спросил:

— А что вы думаете про «Птичка моя, птичка. Веселись…»?

Пристальным, многозначительным взглядом он посмотрел на неё, словно чтобы намекнуть ей предложить спеть ту самую песню, что ознаменовала их знакомство в гостиной всего несколько дней назад. Но тут вдруг из дальнего угла салона раздался крик:

— Ты лучше попроси спеть это у своей матери!..

Это предложение тут же потонуло в фонтане хохота, расстроившего все планы Ахмада, и не успел он повторить свою попытку, как один из присутствующих потребовал исполнить «О мусульмане, верующие в Аллаха!..», а другие потребовали «Сердцем чист ты будь», однако сама Зубайда, которой не хотелось услужить одним за счёт других, объявила, что споёт им «Вина на мне лежит», за что удостоилась жарких аплодисментов. На этом празднике Ахмаду оставалось только положиться на себя, ища поддержки в вине и в мечтах об обещанной ему ночи. На устах его блеснула милая улыбка, без всякого смущения охватившая всю пьяную процессию и получившая от них одобрение, несмотря на то, что певица подыгрывала ему, желая завоевать одобрение своей сведущей публики.

Как и всем красивым женщинам, ей было свойственно некоторое тщеславие. Пока оркестр настраивался для исполнения песни, один из гостей встал и с воодушевлением воскликнул:

— Дайте бубен господину Ахмаду, он ведь знаток в этом!

Зубайда с удивлением подняла голову и спросила:

— Правда?

Ахмад энергично и живо пошевелил пальцами, словно показывая ей своё искусство на примере, и Зубайда, улыбнувшись, произнесла:

— Удивляться не приходится, ты ведь ученик Джалилы!

Тут все безудержно расхохотались. Смех продолжался до тех пор, пока господин Аль-Фар не повысил голос, спрашивая певицу:

— А чему вы намерены его научить?

Она многозначительно ответила:

— Я научу его играть на цитре… Нравится вам это?

Ахмад заискивающим тоном сказал:

— Если хотите, научите меня подпевать.

Тут многочисленные гости стали подбивать его присоединиться к квартету. Он взял бубен, вынужденно сняв с себя накидку, и открыв всеобщему обозрению свою тучное крепкое тело, обрисовавшееся под кафтаном тминного цвета. Он напоминал породистого скакуна, что провокационно гарцует на задних ногах. Затем он подобрал рукава и прошёл к дивану, чтобы занять своё место рядом с певицей. Она встала, чтобы освободить ему место — ростом она была наполовину ниже его — и отодвинулась в левый угол. Её красное платье обнажило её мясистую белую голень с розовым оттенком, и золотой ножной браслет, точно такой же, как и на обеих руках. Ахмад заметил, что другие смотрят на это таким же взглядом, как и он сам, и громовым голосом воскликнул:

— Да здравствует халиф!

Глазами он словно щупал груди женщины, и тайный голос нашёптывал ему: «Скажи лучше — да здравствует большая грудь!»

Певица предупреждающе сказала:

— Поосторожнее, не очень-то кричите, а не то англичане упекут нас за решётку.

Ахмад, в голову которого уже ударило вино, воскликнул:

— Куда вы пойдёте, мы навечно с вами.

И тут ещё громче произнёс:

— Да не будет жизни тому, кто вас бросит в одиночестве!

Женщине хотелось уладить поскорее тот спор, что разгорелся из-за её ножки, и она протянула Ахмаду бубен со словами:

— Покажи-ка мне своё умение.

Ахмад взял бубен и провёл по нему ладонью, улыбаясь. Пальцы его принялись искусно постукивать по нему, а тем временем оркестр заиграл. Зубайда же запела, обращая глаза к внимательно взиравшей на неё публике:

На душе моей вина.

Друг мой бросил меня.

Ахмад ощущал какое-то странное состояние: дыхание певицы мимолётом настигало его и соединялось с винными парами, что выходили из его макушки глоток за глотком. И очень скоро из сознания его совсем исчезли голоса и Аль-Хамули, и Усмана, и Аль-Манилави. В тот момент он испытывал настоящее счастье и был доволен тем, что есть. Потом до него донёсся её голос, затронувший струны его сердца и воспламенивший бодрость духа. И тут он заиграл на бубне, да так, что игра его оказалась непревзойдённой даже для самых маститых музыкантов. И едва певица допела последние слова: «Отпустите же меня, чтобы сладко меня он целовал», как он достиг упоения от вина и восторга, вдохновлённый и снедаемый желанием; к нему присоединялись и даже стали опережать его товарищи. Они начали плясать, как только вино ударило им в голову, распаляясь от страсти. Певица же оставила их в этом бушующем стремительном водовороте, в котором они казались зашедшимися от пляса могучими деревьями.

Медленно праздник подошёл к концу, и Зубайда стала повторять ту же вступительную песню, которой открыла выступление: «На душе моей вина», навевавшую покой и прощальное настроение. Тут уже не было мелодий о том, как любимый исчезает за горизонтом, улетая на самолёте. Но всё равно, под конец выступление было встречено бурей оваций и аплодисментов, а потом зал объяла тишина, говорившая о том, что все гости утихомирились: их сморили сильная усталость и переживания. Несколько минут прошло в покое, прерываемом только отдельным кашлем, чирканьем спички или каким-нибудь незначительным словом, что не заслуживало ответа.

По всему было видно, что гости «соблаговолили отдыхать». Во взгляде некоторых светилось желание сорвать с себя одежду, которую они расстегнули в порыве веселья; они сняли и повесили её на кресла. Другие же, что притаили дыхание, наслаждаясь вечеринкой, отказывались покидать дом, пока не выпьют до последней капли всё вино. Один закричал:

— Мы не уйдём, пока не подведём невесту — султаншу Зубайду, к жениху — господину Ахмаду, чтобы они спели вместе!

Это предложение удостоилось похвалы и одобрения, так что сами Ахмад и певица зашлись невероятным смехом, но об этом узнали лишь несколько друзей, что окружали их. Они заставили их обоих подняться и сделали знак оркестру начинать играть какую-нибудь весёлую мелодию.

Оба встали рядом друг с другом: он — словно верблюд, готовый нести на себе поклажу, а она — как паланкин; два гиганта, умиротворяющие всех своей красотой. Затем она кокетливо подхватила его под мышку и сделала знак толпе расступиться. Музыкантша, что играла на бубне, ударила по нему, и тут оркестр, а заодно и все гости начали по второму кругу исполнять свадебную мелодию «Взгляни очами своими, красавчик», а «жених» с «невестой» размеренным шагом горделиво прошли мимо них к оркестру. При виде такого веселья Зануба не удержалась и провела по струнам лютни, издав пронзительный радостный крик, и если бы он принял реальный облик, то выглядел бы как длинный, извивающийся язычок пламени, что рассекает пространство, словно метеор. Друзья же соревновались между собой, подряд осыпая их поздравлениями:

— Желаем счастья и детей!

— Праведного потомства, плясуний да певуний!

Кто-то предупредительно воскликнул:

— Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!

Оркестр продолжал исполнять песню, а друзья помахали руками в знак прощания, пока певица и Ахмад не скрылись за дверьми, ведущей внутрь дома.

17

Ахмад сидел за своим рабочим столом в лавке, когда туда неожиданно вошёл Ясин. Этот визит был даже не просто неожиданным, прежде всего, он был непривычным, так как было совершенно неестественно, что сын, который по мере сил своих старается избегать отца дома, заходит к нему в лавку. Он казался каким-то рассеянным, в глазах был задумчивый взгляд… Ясин подошёл к отцу, ограничившись малым приветствием — автоматически поднеся руку к голове, даже не соблюдая правила послушания и особого этикета, которые обычно соблюдал в таких случаях, словно позабыв самого себя. Затем с сильным волнением, заметным по ноткам в его голосе, сказал:

— Здравствуйте, отец. Я пришёл сообщить вам одну важную вещь…

Отец вопросительно поднял глаза, охваченный волнением. Чтобы скрыть своё волнение, он обратился к силе воли, и наконец спокойно произнёс:

— Надеюсь, хорошую…!

Джамиль Аль-Хамзави принёс гостю стул, приветствуя его, и тот сел, повинуясь приказу отца, пододвинув его поближе к отцовскому столу. Немного нерешительно, он повернулся к нему, тяжело вздохнул, и вдруг, словно возмутившись своей нерешительности, дрожащим голосом коротко отрезал:

— Дело в том, что моя мать намерена выйти замуж…!

И хотя Ахмад уже готов был услышать нечто дурное, однако фантазия его даже в самых пессимистических случаях не могла зайти настолько далеко: в тот самый дальний уголок прошлого. А потому эта новость внезапно захватила его с такой же неожиданностью, что и подстреленная охотником дичь. Он мгновенно нахмурился, как делал это всякий раз, когда в памяти его вновь появлялись воспоминания о первой его жене, и сначала недовольство, а потом тревога завладели им. Тревожился он за то, что эта новость затронет непосредственно репутацию его сына. Подобно тем вопрошающим, что задают какой-то вопрос не ради того, чтобы выяснить что-то новое для себя, а чтобы найти путь к спасению, когда уже совсем отчаялись, либо дать себе отсрочку, чтобы всё обдумать и совладать с нервами, он спросил:

— А кто тебе это сообщил?

— Шейх Хамди, её родственник. Он посетил меня сегодня, когда я был в школе Ан-Нахасин, и сообщил мне эту новость, подтвердив, что свадьба состоится в течение месяца…

Эта новость была правдивой, не приходилось в том сомневаться. К тому же такое происходило уже не впервые в её жизни, и будет не в последний раз, если она сделает прошлое мерилом для будущего. Но какое же ужасное преступление совершил этот юноша, чтобы нести такое суровое наказание, и снова испытывать страдания?!.. Мужчина понял, что испытывает к сыну жалость и симпатию: ему было нелегко показывать своё бессилие, как это обычно делают другие, когда на них сваливаются беды, и он спросил себя, а в каком состоянии оказался бы сам, если бы у него была такая мать?!.. Грудь его сжалась от боли, а жалость и нежность к сыну лишь усилились вдвойне. Его побуждало спросить, а что же это за ожидаемая свадьба такая? Но он не поддался этому желанию, то ли от того, что жалел сына и не хотел усиливать его и без того глубокие страдания, то ли от того, что запретил себе это делать, как только обнаружил в себе любопытство, что было неуместным в этой реальной драме с участием женщины, что когда-то была его собственной женой. Однако Ясин в волнении, будто отвечая на его вопрос по собственному побуждению, сказал:

— И за кого же она выходит замуж!..За некого Йакуба, владельца пекарни в Даррасе… тридцати лет!

Он ещё сильнее разволновался; голос его задрожал, и последнюю фразу он уже произнёс так, как будто выплюнул щепку изо рта. Чувства его передались и отцу — так же тошно и отвратительно стало у того на душе. Напустив на себя таинственность, он несколько раз произнёс:

— Тридцати лет… Какой позор… Это же настоящий разврат, только под прикрытием женитьбы…

Ахмад рассердился, как и его сын. Сейчас он был зол, впрочем, он так делал всякий раз, когда ему сообщали о её непристойном поведении, и вновь ощутил свою ответственность за эту женщину, что когда-то очень давно была его женой. Ему было тяжело — пусть даже столько времени прошло — из-за того, что она освободилась от его надзора и перестала быть покорной уставленному им порядку!.. Он вспомнил то недолгое время, когда они жили вместе, а также свою горячность, что так угнетала его. Может быть, его воображение чересчур нагнетало краски, однако мужчина, обладающий подобной самонадеянностью, вправе видеть в простом нежелании женщины подчиняться его воле непростительное преступление и собственное поражение. Да и потом — она была, а может, и поныне ещё остаётся всё такой же привлекательной, женственной красавицей. Он блаженствовал несколько месяцев, живя с ней, пока не появилось у неё нечто, похожее на сопротивление его воле, которую он стремился навязать всем членам своего семейства. Она предпочла наслаждаться свободой, пусть даже в той мере, какую давало ей посещение отца время от времени. Муж сердился и пытался ей помешать в этом, сначала кричал на неё, а под конец начал сильно избивать, и эта избалованная женщина убежала к своим родителям! Гнев ослепил и без того надменного мужчину, и он стал думать, что самое лучшее средство держать её в узде и вернуть ей рассудок — дать ей временный развод. Естественно, что он очень сильно был привязан к ней, однако дал ей развод, и даже притворился, что игнорирует её. Так проходили дни, потом недели, а он всё ждал и надеялся на то, что от её родни придёт какой-нибудь ходатай и принесёт ему добрую весточку, но никто так и не пришёл к нему, и его гордость была растоптана, и тогда он сам отправил человека, чтобы тот прозондировал почву в качестве подготовки к примирению. Однако посланник вернулся и принёс известие о том, что они готовы снова открыть ему объятия, но с тем условием, что он не станет ни быть её, ни удерживать в доме, словно в тюрьме!.. Он-то ожидал её согласия без всяких оговорок и условий. Гнев его вспыхнул с лютой силой, и он поклялся себе, что отныне их больше не будут связывать узы брака. Так их пути разошлись. И так же он обрёк Ясина родиться вдали от себя, в доме матери, и встретить там же удары судьбы, всяческие унижения и страдания…

И хотя женщина выходила ещё ни раз замуж, и хотя её браки — по мнению сына — были падением, этот новый, ожидаемый брак казался ещё более отвратительным, чем все предыдущие, ибо причинял намного больше страданий и слёз, ведь с одной стороны, ей уже было сорок, а с другой стороны потому, что Ясин стал взрослым юношей, который осознавал свои способности, и мог, если бы захотел, сам защищать свою попранную и униженную честь. Он отступил от прежней позиции, которую соблюдал потому, что был ещё слишком мал: когда до него доходили волнительные вести о его матери, он удивлялся, тревожился и даже плакал. Теперь же он казался мужчиной, ответственным за себя, и потому ему не подобало встречать беду со связанными руками. Такая мысль закралась в голову Ахмада: он в тревоге догадывался обо всей серьёзности положения, однако решил всё же представить его не в столь мрачных красках, насколько это позволяла ему хитрость, чтобы поместить старшего сына как можно дальше от забот. Он пожал своими широкими плечами, словно всем своим видом изображая, что ему всё равно, и сказал:

— Разве мы не договаривались, что будем считать, что её нет и никогда не было в нашей жизни?!

Ясин грустно, с каким-то отчаянием в голосе произнёс:

— Но она же существует, отец!.. И какова бы ни была наша договорённость, она по-прежнему останется моей матерью, неважно, в моих ли глазах, или в глазах всех… Это неизбежно.

Юноша глубоко вздохнул и пристально посмотрел на отца своими прекрасными чёрными глазами, которые достались ему от матери, в которых был настоящий крик о помощи: «Ты, отец, такой сильный и могущественный, так протяни же мне руку!» Волнение отца достигло предела, однако он продолжал делать вид, что на душе у него всё спокойно, и промолвил:

— Я не отрицаю, что это причиняет тебе страдания. Я лишь призываю тебя не преувеличивать. Мне бы хотелось предостеречь тебя, чтобы ты не злился на неё. Но только немногим умам дано понять это без труда. Спокойно спроси себя, какое тебе дело до её брака?… Женщина выходит замуж, как и все. Каждый день, каждый час кто-нибудь выходит замуж. Она не их тех, которые станут отчитываться о своих замужествах, вроде тех, что были раньше. Может быть, она достойна признательности за это. Как ты однажды сказал, ты не успокоишься до тех пор, пока не перестанешь думать о ней так, как будто её нет и никогда не было. Положись на Аллаха и дай себе покой, какими бы тяжкими ни были все эти сплетни да пересуды для тебя. Ведь брак — это законная связь, честная…

Ахмад проговорил всё это только на словах, однако в душе, в силу свойственной ему крайней ревности, противился всеми фибрами в том, что было связано с честью семьи. Он говорил с пылом, вытекающим из привычного для себя такта, словно подтверждая правдивость своих слов и решений — мудрых посланцев добра, способных разрешить конфликты между людьми. И хотя его слова и не пропали зря, — было невозможно, чтобы они просто влетали в одно ухо и вылетали из другого у любого из его сыновей, — однако гнев юноши был слишком глубок, чтобы просто взять да испариться, сделай тот один глубокий вздох. То был словно холодный стакан, в который наливают кипяток из чайника. Он тут же ответил отцу:

— Да, отец, это законная связь, но иногда выглядит так, как будто выходит далеко за пределы всякого закона. Я задаюсь вопросом, что толкает того мужчину взять её в жёны?!

Несмотря на всё серьёзность ситуации, Ахмад про себя заметил с неким сарказмом: «Ты бы лучше спросил её, что её толкает на это?!», но прежде чем успел дать ответ сыну, тот продолжил:

— Это похоть её… ни что иное!

— Или же это его искреннее желание на ней жениться!

Но ярость юноши только разбушевалась ещё больше, и он закричал, одновременно от бешенства и от боли:

— Нет, одна лишь похоть!..

Несмотря на всю остроту момента, от Ахмада не скрылось, с каким пылом это было сказано. Ему было нелегко догадаться, что происходит с сыном, и отчего он такой грустный, и потому он вновь повторил то, что уже говорил. Но когда это не возымело никакого действия, он довольно спокойно произнёс:

— То, что толкает его жениться на женщине старше его на десять лет, это желание заполучить её деньги и имение…

Ахмад обнаружил, что смена темы спора пошла на пользу: это не ускользнуло от его острого ума. Он не давал юноше сосредоточиться на своих мыслях о весьма чувствительных вопросах и воскресить страдания, чтобы не заострять его внимание на том, что же побуждает его мать выходить замуж, и на том, что побуждает того человека на ней жениться. При всём том от него не скрылась обоснованность, что присутствовала в точке зрения сына, и касалась вопросов брака. Он тут же поспешил согласиться с ним и разделить его опасения. Да, Ханийя — мать Ясина — обладала неплохим состоянием, её богатство — поместье — досталось ей благодаря её опыту в браке и на любовном фронте. И хотя она была по-прежнему молода и хороша собой, очаровательна и властна, он побаивался её, но не опасался за неё. Теперь же было маловероятно, что она удержит себя, не говоря уже об остальных, а значит, её богатство должно было порастратиться в любовных битвах, которые больше не были её целью. Это был грех, да ещё какой, если Ясин выйдет из всей этой адской трагедии с уязвлённым достоинством и пустыми руками. Ахмад, обращаясь к сыну так, словно он вёл беседу сам с собой, сказал:

— Я думаю, что ты вправе, сынок, так говорить — женщина в её возрасте — это трофей. Ей надлежит вызывать искушение у страждущих. Но что мы можем сделать?.. Искать на ощупь путь к тому человеку, чтобы заставить его отказаться от этой авантюры?! Все нападки на него с угрозами и обещаниями это не те методы, которые подходят нашему воспитанию, да мы и не знакомы с ним. Но и умолять его просьбами и смирением — это непереносимое унижение для нашего достоинства… Нам остаётся иметь дело только с ней!.. Я в курсе о твоём разрыве с ней, который был и по-прежнему остаётся заслуженным. Но по правде говоря, я не доволен тем, что ваши отношения прервались, и если бы не появились вновь неизбежные причины для её оправдания, то было бы обязательно это сделать в силу повелений свыше. И как бы ни было тебе тяжело вернуться к ней, это же возвращение к матери. И кто знает, может быть, твоё внезапное появление на её горизонте вернёт ей хоть какой-то здравый смысл…

Ясин, стоявший перед отцом, выглядел как человек, что стоит перед гипнотизёром в момент, предшествующий гипнозу: растерянный, молчаливый, и вид его свидетельствовал о том воздействии, что произвёл на него отец. Хотя, может быть, он указывал на то, что такое предложение ничуть его не изумило, и он мог вытерпеть ту мысль, что уже вертелась у него в голове до прихода сюда. Однако, он промолвил:

— А нет ли более удачного решения?

Отец решительно и ясно ответил:

— Я считаю, что это самое удачное из всех решений…

Ясин, так, словно разговаривал сам с собой, сказал:

— Но как мне вернуться к ней?!.. Как мне вернуться в прошлое, от которого я сбежал, и выкинул целый кусок из своей жизни?!.. Нет у меня матери…. нет у меня матери…

Однако, несмотря на всю очевидность этих слов, Ахмад почувствовал, что ему удалось всё же внушить своё мнение сыну. Он тактично сказал:

— Это правда. Но я не считаю, что твоё внезапное появление у неё после столь долгого отсутствия пройдёт бесследно. Если она увидит тебя перед собой, повзрослевшего и возмужавшего, то может быть, это расшевелит в ней материнские чувства и она испугается того, что, возможно, причинит вред твоей чести, и даже откажется от этого дела… Кто знает?!

Ясин склонил голову, погрузившись в свои мысли и не обращая внимания на всё то, что говорило об отчаяния и тягости у него на душе. Он весь трясся от страха перед возможным скандалом. Видимо, это было самое ужасное огорчение для него. А вот страх потерять состояние, которое он надеялся когда-нибудь от неё унаследовать, сюда не примешивался. Что же он мог сделать?… Какое бы мнение он ни сменил, всё равно не найдётся лучшего решения, кроме того, что придерживался его отец. Но ведь мнение, изложенное отцом, затмило его собственное. Это было потрясением для его достоинства и освобождением от многих тревог. «Пусть так и будет», сказал он про себя и, повернувшись к отцу, произнёс:

— Как хотите, отец…

18

Когда Ясин подошёл к кварталу Гамалийя, грудь его сжалась так, что он ощутил, как задыхается. Он не был здесь одиннадцать лет. Да, одиннадцать лет утекло с тех пор. Он ни разу не испытывал позывов сердца заглянуть сюда. Или же воспоминания об этом месте были для него не дорогими, а скорее мрачными, сжимавшими его сердце, словно венец, сотканный из кошмарных узоров. На самом деле, он бы и не покинул этот дом, просто ему предоставился шанс, и он сломя голову убежал отсюда. А потом его охватил отчаянный гнев, и он старался изо всех избегать это место. Позже он уже не считал, что побег отсюда был самоцелью или желанием перебраться в какой-нибудь другой квартал. Это был всё тот же квартал, что и в годы его детства и юношества, он нисколько не изменился: был всё таким же узким, и одна ручная тележка могла преградить дорогу, если бы подвернулась ему на пути.

Вот и те же самые дома, машрабийи которых почти соприкасаются, и маленькие лавочки, что тесно примыкают друг к другу, с доносящимся изнутри гулом и жужжанием, словно из ульев, и глинистая земля с ямами, переполненными грязью, а по сторонам мальчишки шлёпали по этой грязи и выбивали следы босых ног на ней. Поток прохожих не прекращался. А ещё были лавка с жареными закусками дядюшки Хасана и кухня дядюшки Сулеймана — всё это так и осталось без малейших изменений с тех пор.

На губах его почти заиграла улыбка ностальгии по детству — она уже была готова широко раскрыть его уста, если бы не горечь прошлого и беды настоящего…

Перед глазами его предстал переулок Каср аш-Шаук, и сердце его забилось настолько громко, что от этого пульса у него аж уши заложило. И тут откуда-то справа, с верхней улочки, мелькнула корзина с апельсинами и яблоками, поставленная прямо на тротуар, перед фруктовой лавкой. Он стал кусать губы от стыда. То было прошлое, запятнанное позором, и он старался зарыть поглубже голову в песок из-за смущения, и постоянно жаловался на боль и стыд. Но он был на одной чаше весов, а та лавка — на другой, и она перевешивала, ибо была живым символом прошлого. В её владельце, корзинах с фруктами, его воспоминаниях — во всём были перемешаны некие хвастливые срам и боль, кричавшие о его поражении. Если прошлое состояло для него из событий, и те воспоминания по природе своей служили забвению, и эта вот лавка была живым свидетелем, воплощавшим собой все его колебания и обнаруживавшим всё то, что было забыто. По мере приближения к этой улочке шаг за шагом он всё больше отступал от своего настоящего, и нарочно тратил время. Он словно увидел в лавке того самого мальчишку, что глядел на её владельца со словами: «Мама просит вас прийти сегодня вечером», или видел, как тот возвращается домой с кульком фруктов под мышкой и улыбаясь во весь рот, или как он по пути привлекает внимание матери к тому человеку, а она тащит его за руку в сторону от лавки, чтобы он не поймал их взглядом. Или как он ревёт навзрыд, увидя жестокое насилие того над его матерью. Каждый раз, когда ему на ум приходила та сцена — в свете уже собственного, теперешнего опыта, память о том отвратительном зрелище возвращалась, и картины начинали преследовать его, а он усиленно старался убежать от них. Но всякий раз, когда ему удавалось увернуться от одной из них, другая сжимала его словно в тисках. То была душа. Но он продолжал идти к своей цели, хоть и находился в ужаснейшем настроении.

«Как бы мне свернуть в этот переулок, если в самом начале его — та самая лавка… и тот самый человек? Интересно, он всё такой же?… Нет, я не заверну в ту сторону. Какая коварная сила может соблазнить меня туда заглянуть? Да и узнает ли он меня, если я посмотрю на него?.. Если по его взгляду я пойму, что узнал, то я убью его. Но как он может меня узнать?!.. Ни он, ни кто-либо другой из жителей квартала не узнает меня. Прошло уже одиннадцать лет. Я покинул его мальчишкой, а возвращаюсь этаким быком. С двумя рогами!.. Да и потом, разве не хватит у нас сил раздавить вредных насекомых, что по-прежнему нас жалят?…»

Он быстро направился к переулку, представляя себе его обителей, которые пытливо рассматривают его и спрашивают друг у друга: «Где и когда мы уже видели это лицо?» Он пошёл по дороге, что круто поднималась вверх, собирая вся свою решительность и отряхивая с лица и головы трепетавшую в воздухе пыль, приободряя в себе решимость. Он внимательно разглядывал предметы вокруг и говорил себе: «Тебе легко идти по этой трудной дороге, ведь в детстве ты столько раз радостно носился по ней на своей доске!» Он снова спросил себя, когда показались стены родного дома:

— Куда это я иду?!.. К матери!.. Как странно. Мне не верится. Как я встречу её, и как она меня встретит?… Как бы я хотел, чтобы…, - и он свернул направо, на узкую улочку, а оттуда направился затем к первой же двери по левую сторону. Вот он — тот старый дом, без малейшего сомнения.

Он пересёк дорогу, ведущую к дому, как делал это не раз, когда был маленьким, без колебаний и без вопросов, будто покинул его совсем недавно, и смело открыл дверь, правда, с каким-то непривычным волнением, и поднялся по лестнице, ступая медленно и тяжело. Несмотря на тревогу, он внимательно рассматривал дом, сравнивая его с тем образом, что хранил в своей памяти, и обнаружил, что лестница стала несколько теснее, чем раньше. Она обветшала в некоторых местах, отдельные мелкие детали с тех сторон, что выходили на лестничную клетку, отвалились. Воспоминания очень скоро набросили тень на настоящее. Он быстро преодолел все этажи, которые сдавали внаём, и очутился на самом последнем. Остановившись на несколько мгновений, подслушивал под дверью. Сердце его трепетало от волнения, затем он встряхнул плечами, будто не обращая внимания, и постучал в дверь.

Через минуту или около того дверь открыла служанка среднего возраста, и как только различила перед собой незнакомого мужчину, сразу же скрылась за дверью и вежливо спросила, кто ему нужен. Этот вопрос внезапно подействовал ему на нервы, и без всякой уважительной причины он счёл служанку невеждой, а потому, уверенно ступая, он прошёл прямиком в дом и направился в гостиную, при этом повелительным тоном произнёс:

— Скажи своей госпоже, что пришёл Ясин.

«Интересно, что подумает обо мне эта прислуга?», он обернулся ей вслед и увидел, как она быстрыми шагами направилась внутрь дома. Значит, его властный тон побудил её послушаться его, или же… Он прикусил губы, и стал вглядываться в глубь комнаты. Эта была комната для гостей, как он неосознанно и предположил. Но память его сохранила каждый угол дома, без всяких примет. Если бы он находился в других обстоятельствах, то воскресил бы в своих воспоминаниях баню, куда обычно уходил плакать, или машрабийю, из отверстий которой смотрел на свадебные процессии каждый вечер. Интересно, а сегодня там та же мебель, что была тогда, в том далёком прошлом?

Из всех старинных предметов интерьера он сохранил воспоминания только о длинном зеркале в золочёной рамке; по углам его расположились искусственные розочки разных цветов. Он сосредоточил взгляд на двух углах его, где стояли канделябры, с которых свешивались хрустальные капли-полумесяцы. Пока же он увлечённо разглядывал комнату, наполненную странной обстановкой, к которой — он помнил это — был привязан, даже если и не видел столько времени. Но тут не было необходимости задаваться вопросом — сегодня была уже не та мебель, что тогда, и не только из-за своей новизны, а скорее, потому, что в комнате женщины, что часто разводится и снова выходит замуж, мебель должна меняться или обновляться, — так, его отца сменил продавец угля, а того — паша.

Злоба охватила Ясина, и он понял, что не просто постучал в дверь своего старого дома, а ещё и вскрыл гнойную рану и погрузился в самую гущу гноя. Момент ожидания не продлился долго, скорее, даже меньше, чем он предполагал; и до ушей его долетел звук стремительных шагов, и голос, звонкий, как колокольчик, говоривший сам с собой в сомнении. Только вот слов было не различить. И вслед за этим он почувствовал её, хоть всё ещё и стоял спиной к двери. Треснула закрытая створка двери под напором её плеча и, едва переведя дух, она воскликнула:

— Ясин!.. Сын мой!.. Не верю глазам своим!.. Боже мой!.. Стал совсем мужчиной!..

Кровь прилила к её полному лицу. Он в смущении повернулся к ней, не зная, как встретить её. Он не ведал о том, какой будет их встреча, однако женщина сама освободила его от необходимости всё заранее готовить: она поспешила к нему и заключила его в объятия, с какой-то нервной силой прижав к себе. Она начала целовать его в грудь — единственное место его рослого тела, куда могли достать её губы, а потом интонации её захлебнулись, а глаза оросились слезами, и она покорно зарыла лицо у него на груди, пока дыхание её не восстановилось. Даже в тот момент он не сделал ни одного движения и не произнёс ни одного слова, и хоть чувствовал глубокую боль, сохранял неподвижность; то, чего он не мог вынести, было сильнее его. Но он не подал ни одного признака жизни: да и какая такая жизнь тут может быть? Он так и стоял, не двигаясь и не говоря ни слова, поражённый до предела. И хотя поначалу он ни о каких переживаниях и не ведал, будучи уверенным в себе, однако, несмотря на то, что она так тепло и ласково встретила его, он не обнаружил никакого желания броситься ей в объятия или расцеловать её. Может, он не мог побороть в себе те грустные воспоминания, вросшие в его душу, словно хронический недуг, преследовавший его с самого отрочества? И хотя теперь он решительно обратил всю свою волю на то, чтобы освободиться от груза прошлого и совладать с мыслями, то самое изгнанное им прошлое отразилось в его сердце мрачными руинами. Он отгонял его, словно заразную муху ото рта, и в этот страшный момент осознал гораздо больше, чем за всё то время, что прошло: грустная правда состояла в том, что его сердце по-прежнему кровоточило, хотя он и вырвал оттуда свою мать.

Женщина подняла голову и поглядела на него, призывая приблизиться к ней. И он не смог противиться этому и подставил ей лицо. Она расцеловала его в обе щёки и в лоб. И во время объятия глаза их встретились; он облобызал её лоб от волнения, смущения и стыда, но не из-за какого-то иного чувства. И тут услышал, как она бормочет:

— Она мне сказала: «Здесь Ясин!» Кто бы это мог быть? Да кто же ещё! У меня только один Ясин и есть — тот, который запретил себе появляться в моём доме и встречаться со мной. И что же произошло? И как я внемлю мольбе на том свете? Бегом примчалась, словно полоумная, ушам своим не веря, и вот он — ты, ты, и никто иной, слава Аллаху! Ты оставил меня, когда бы совсем ещё мальчонкой, и вернулся ко мне взрослым мужчиной. Как же меня съедала тоска по тебе, я ведь даже не знала, жив ли ты…

Она взяла его за руку и потащила на диван, а он пошёл вслед за нею, спрашивая себя, когда же уйдёт эта бурная волна столь горячего приветствия, что нахлынула на него. И тут путь к цели стал для него ясен. Он пристально посмотрел на неё. Во взгляде его светилось любопытство, смешанное с волнением и удивлением. Она вроде бы и не изменилась за эти годы, лишь увеличилась в объёмах, хотя он по-прежнему хранил в памяти, какой красивой была её фигура тогда. А вот лицо её так и осталось круглым, пшеничного цвета, и ещё чёрные глаза, подведённые сурьмой, что прежде были красивыми и блестящими. Он смотрел на неё и не был рад всем этим украшениям и косметике на её лице и шее, будто ожидал, что годы их разрыва потушат её давнюю любовь ко всяким побрякушкам, косметике и нарядам по поводу и без повода, даже тогда, когда она была одна.

Они сели рядом; она то нежно смотрела на его лицо, то мерила восхищённым взглядом его рост и комплекцию, и наконец дрожащим голосом произнесла:

— О боже, я с трудом верю глазам своим. Это сон. Неужели это Ясин?! Жизнь моя прошла зря. Сколько же я звала тебя, надеялась на тебя, посылала к тебе одного за другим посыльных с весточкой. Ну что ещё сказать?.. Ну-ка дай лучше я спрошу тебя: как так вышло, что твоё сердце настолько очерствело к твоей матери?.. Как мне перестать взывать к тебе?… Как же так, что твоё сердце оставалось глухим к зову моего опечаленного сердца?.. Ну как?… Как? Как же так, ты забыл, что у тебя есть здесь, в этой глуши, мать?

Он прислушался повнимательнее к её последней фразе — она прозвучала странно, словно взывала к иронии и одновременно к жалости. Это фраза будто выскользнула у неё от волнения. Да, ведь есть что-то или даже несколько этих «что-то». Он помнил и утром и вечером о том, что у него есть мать. Но что это «что-то»?

Он в недоумении поглядел на неё, не говоря ни слова. На мгновение их глаза встретились. Женщина опередила его слова:

— Почему ты ничего не говоришь?

Ясин вышел из состояния оцепенения, глубоко вздохнув, и сказал так, словно считал необходимым сказать именно эти слова:

— Я часто вспоминал тебя, но мои страдания были намного более ужасными, чем те, что ты могла бы перенести.

Но прежде чем закончились его слова, свет, что источали её глаза, потух. Зрачки её затуманились облаками разочарования, подгоняемых ветрами, что шли откуда-то глубоко, из самых недр горестного прошлого. Она была не в состоянии больше пристально смотреть ему в глаза, и опустила веки, грустно сказав:

— Я считала, что ты непричастен к прошлым бедам. Знает Аллах, не заслуживают они гнева твоего, что ты носил в себе все эти одиннадцать лет.

Он подивился её упрёкам, вызвавшим у него приступ ярости; в тайне он сам же осуждал свой внезапный гнев, и сердился на себя, но если бы не цель, с которой он сюда пришёл, то его вулкан извергся бы. Неужели она и впрямь имеет в виду то, о чём говорит?.. Неужели она настолько равнодушна к тому, чего натворила? Или считает, что ему ничего неизвестно?! Однако он стиснул зубы при помощи всей своей силы воли и произнёс:

— Так ты говоришь, что они не заслуживают моего гнева?.. Я считаю, что как раз заслуживают, и ещё как!

Она откинулась на спинку дивана, теряя силы, и кинула на него взгляд, полный не то упрёка, не то заискивания перед ним:

— В чём же позор для разведённой женщины, которая вновь выходит замуж?

Он почувствовал, как внутри него загорается словно пламя гнев, готовый вот-вот вспыхнуть в жилах, хотя внешне это проявлялось разве что по твёрдо сжатым губам. В то же время она продолжала говорить с той же наивностью, словно была убеждена в том, что её упрекнуть не в чем!.. Она спрашивала, что ж такого позорного в том, что «женщина» выходит замуж после того, как получила развод.

Да, ничего плохого или позорного тут нет. Такая «женщина» вполне может выйти замуж снова после развода. Ну а если эта женщина — мать, то это уже другое дело. Какое замужество она имеет в виду?!.. Ну, брак, после него развод, потом ещё один брак, и ещё один развод, и снова брак и развод?… Самым ужасным был брак с тем «продавцом фруктов»!.. Напомнить ли о том?.. Неужели он даст ей такую пощёчину своими горестными воспоминаниями? И открыто ей заявит, что его больше не держат в неведении обо всём, как она полагает? Эти ревностные воспоминания заставили его на этот раз позабыть о сдержанности. В негодовании он произнёс:

— Брак и развод, брак и развод. Это же возмутительно, и не подобает тебе. Ты уже и так безжалостно растерзала все фибры моей души…

Она с отчаянной покорностью стиснула руки на груди и как-то жалостливо сказала:

— Это не что иное, как злой рок. Мне не везёт, вот и всё.

Он не дал ей договорить; мускулы на лице его сжались, и вовсю раздулись. С отвращением, словно собственные слова претили его душе, он промолвил:

— И не пытайся оправдываться. Это лишь прибавит мне боли. Будет лучше, если ты предашь забвению наши страдания, которые мы так и не смогли стереть.

Она против воли замолчала, а сердце её теснило от вихря воспоминаний, несмотря на радость встречи и пробуждаемых в душе надежд. Она говорила с волнением, будто сообщая ему о том, что таилось у неё в груди. Когда ей стало совсем невмоготу молчать, она посетовала:

— Не истязай ты меня, ты ведь у меня один-единственный.

Эти слова произвели на него какое-то странное действие, он словно впервые обнаружил это, хотя и находил в этом новый повод для гнева. Да, он и правда её единственный сын, и она тоже его единственная мать, но сколько же у неё мужчин!..

Он отвернулся от неё, чтобы не показывать выступившие на лице отвращение и гнев. Затем зажмурил глаза, убегая от отвратительных воспоминаний. И в этот момент услышал, как она с ласковой мольбой произнесла:

— Позволь мне верить, что моё нынешнее счастье есть на самом деле, что оно не иллюзия, и что ты пришёл ко мне, чтобы навсегда сбросить с сердца тяжкое бремя прошлого…

Он посмотрел на неё долгим сосредоточенным взглядом, в котором виднелся серьёзный ход мыслей. В тот момент не было ничего, что бы заставило его отказаться от собственной цели, даже если бы ему дали отсрочку. Слова, что он произнёс, свидетельствовали, что он вкладывает в них гораздо меньше смысла, чем хотел бы:

— Это зависит только от тебя. Если хочешь, то у тебя будет то, что ты любишь…

Тревога в её глазах указывала, что он внушил ей страх. Она сказала:

— Я всем сердцем хочу, чтобы ты любил меня. Я очень давно этого желаю. Сколько я стремилась к этому, а ты безжалостно отвергал меня.

Но он не слышал её, ибо был занят своей пламенной речью, возбуждавшей его ум:

— Ты делаешь всё, что тебе заблагорассудится, не оценивая последствий. Я же всегда был жертвой, которую ты воспринимаешь как плату за причинённое тебе ни за что, ни про что зло. Ты считала, что жизнь ведёт тебя к какому-то здравому смыслу. Я же дивлюсь лишь тому, что о тебя говорят: что ты снова хочешь выйти замуж!.. Что ещё за скандал такой, что повторяется через каждые несколько лет, и так до бесконечности?!..

Мать в глубоком отчаянии слушала его, казалось бы, с каким-то равнодушием, а затем скорбно сказала:

— И ты жертва, и я жертва. Оба мы жертвы того, что тебе внушает твоей отец и та женщина, что живёт у него на иждивении!..

Такой поворот беседы, казавшейся смешной, удивил его. Однако он не засмеялся, а лишь ещё сильнее разозлился и ответил:

— С чего бы отцу и его жене впутываться в такие дела?!.. Тебе не удастся увильнуть от твоих собственных поступков, перекладывая обвинение на невиновных.

Она жалобно воскликнула:

— Я никогда не видела более жестокого ребёнка, чем ты!.. Так-то ты разговариваешь со мной после одиннадцати лет разлуки!

Он махнул рукой в знак гневного протеста и злобно произнёс:

— Мать-грешница заслуживает жестокого сына.

— Я не грешница!.. Я не грешница!.. А ты жестокосердный, такой же, как и твой отец.

Он подскочил, словно пружина, и заорал на неё:

— Ты опять про отца?!.. Достаточно нам и того, что есть… Побойся Аллаха и откажись от новой скандальной затеи… Я хочу любой ценой помешать этому позору.

Под действием невиданной боли и отчаяния в голосе её прозвучал холод:

— А что за дело тебе до этого?

От изумления он вскрикнул:

— Как это: что за дело мне до позора моей матери?!

С грустью, к которой примешивалась лёгкая насмешка, она ответила:

— Ты вправе больше не считать меня своей матерью.

— Что ты имеешь в виду?

В отчаянии, проигнорировав его вопрос, она пробормотала:

— А разве ты не вычеркнул меня из своей жизни? Тебе не следует отныне звать меня и лезть в мои дела.

Он гневно закричал:

— Мне уже достаточно того, что было. Я не позволю тебе порочить мою репутацию снова!

Проглотив слюну, она сказала:

— Нет ничего, что бы испортило твою репутацию. Аллах свидетель.

Осуждающим тоном он спросил:

— Ты настаиваешь на этом браке?!

— Это дело уже решено, и брачный договор подписан, и я больше не могу никак этому помешать!

Ясин вскочил; тучное тело его словно одеревенело, а лицо побледнело. Он уставился на её потупленную голову вне себя от гнева, и заревел:

— Что за женщина… преступница!..

Тут ему пришла идея нанести ей удар, сообщив то, что ему известно — ведь она считает, что он ни о чём не ведает, об одной мрачной истории из её биографии, а именно — том самом «продавце фруктов», чтобы тем самым застать её врасплох и сбросить ей на голову такой вот «снаряд». Этим он мог бы отомстить ей самой страшной местью. Глаза его сверкали какими-то страшными искрами, сыпавшимися из-под нахмуренного лба. Они собирались в морщинки как предупреждение об угрозе и затаённом внутри гневе. И вот он уже раскрыл рот, чтобы выпустить этот «снаряд», но язык его не пошевелился: он пристал к нёбу, будто его собственный ум предупреждал его не создавать неприятностей. Прошло несколько ужасных мгновений, словно краткое землетрясение, когда человек ощущает на себе дыхание смерти, а потом всё возвращается на круги своя. Он посмотрел на неё в упор, переполненный еле сдерживаемым гневом, и отступил без всякого сожаления. По лбу его струился холодный пот.

Этот момент пришёл ему на ум уже потом, вместе с воспоминаниями об этой их странной встрече. Он с огромным облегчением ретировался, хотя и был ужасно удивлён. Самым удивительным тогда было его чувство, что он ушёл из жалости к самому себе, а не к ней, и прикрывался не её, а своей честью, хотя и был в курсе всего!..

Он излил весь свой гнев, ударив одной рукой по другой со словами:

— Преступница!.. Выйдет огромный скандал!.. Посмеюсь же я над своей глупостью, когда буду вспоминать, что питал надежды на лучшее от этого визита!.. — И потом, уже издевательским тоном. — Удивительно, как это ты ещё жаждала после всего этого, чтобы я любил тебя?!

До ушей его донёсся её надломленный, грустный голос:

— Я тешила себя надеждой, что мы будем жить и любить, несмотря ни на что!..Твой внезапный визит даровал моему сердцу надежду, и мне показалось, что я могу отдать тебе своё имя, свою любовь… без всякого смущения.

Он попятился, будто убегая от её нежных речей, что смогли настолько его разгневать, и почувствовал, что задыхается от ярости и отчаяния, ибо теперь уже было бесполезно оставаться в этой отвратительной атмосфере. Уже поворачиваясь и направляясь к выходу, он произнёс:

— Я бы убил тебя, если бы мог…

Она опустила глаза и с невыразимой грустью промолвила:

— Если бы ты это сделал, то избавил бы меня от этой жизни…

Терпению его пришёл конец, и он бросил на неё последний взгляд, затенённый ненавистью, и покинул дом. Пол в комнате задрожал под тяжестью его шагов. Когда он уже вышел на дорогу и стал приходить в себя, то тут-то и вспомнил о том, что совсем забыл про историю с её поместьем и имуществом, и даже не обмолвился ни словом, как будто вовсе не эта тема была главной причиной его визита!

19

Амина распахнула дверь в комнату и, просунув лишь голову, с привычной ей мягкостью спросила:

— Не нужно ли вам чего-нибудь, мой маленький господин?

До неё донёсся голос Фахми:

— Заходи, мама, всего только пять минут, и я закончу…

Довольная, женщина вошла в комнату, произнося молитву, и увидела, что он стоит перед своим письменным столом. Лицо его было внимательным и серьёзным. Он взял её за руку и усадил на диван, стоявший вблизи двери, а затем сел сам и спросил её:

— Все заснули?

Женщина сразу поняла, что не с проста он попросил её помочь, и что за этим его вниманием и уединением что-то есть. Его внимательный настрой быстро передался ей, ибо она легко поддавалась внушению. В ответ она промолвила:

— Хадиджа и Аиша ушли в свои комнаты, как и каждую ночь. А от Камаля я только что вышла: он заснул у себя.

Этого момента Фахми ждал с тех пор, как уединился в комнате для учёбы в первые вечерние часы. До этого он не мог, однако, сосредоточиться по привычке на книге, что держал перед собой, и время от времени начинал следить за нитью разговоров, которые вели между собой мать и сёстры, в нетерпении, когда они уже закончат, или на Камале и маме, которые вместе заучивали слово за словом суру «Весть», пока, наконец, не воцарилась тишина, и мать не пришла проведать его и пожелать ему спокойной ночи. Вот тогда-то он и позвал её. Его напряжённое ожидание достигло своего предела. И хоть мать и выглядела как кроткая голубка, а он не испытывал в её присутствии ни сдержанности, ни страха, однако затруднялся ясно высказать ей своё желание. Его обуяло смущение, и долгое время он просто молчал, а потом веки его судорожно стали дёргаться, и он вымолвил:

— Мама, я позвал тебя по очень важному делу.

Женщина заинтересовалась ещё больше, пока в её чуткое сердце не прокрался страх или нечто подобное тому. Она сказала:

— Я внимательно слушаю тебя, сынок…

Он набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы расслабить напряжённые нервы, и произнёс:

— Что ты думаешь о том, чтобы…, я имею в виду, нельзя ли…

Он замер, колеблясь, сменил тон на более мягкий, вновь заколебался и сконфузился:

— Мне некому поведать о тайне, что у меня есть, кроме тебя одной…

— Конечно, конечно, сын мой.

И тут он, набравшись храбрости, сказал:

— А что ты думаешь, если я предложу тебе посватать за меня Мариам, дочку нашего соседа, господина Мухаммада Ридвана?…

Поначалу Амина восприняла с изумлением его слова, и ответом ему была её улыбка, свидетельствующая о её смущении, превышавшим радость. Но затем страх, что сковывал её грудь, рассеялся. Она ждала от него объяснений, чего же именно он хочет, а потом широко улыбнулась. Эта улыбка, блиставшая на её губах, словно излучала чистейший восторг.

Она колебалась, не зная, что и сказать на это. А затем спросила:

— Ты и впрямь этого хочешь?… Я откровенно поведаю тебе, что я об этом думаю… поистине, тот день, когда я пойду сватать для тебя девушку из порядочного семейства, будет самым счастливым в моей жизни…

Лицо юноши зарделось, и в знак признательности он ответил ей:

— Спасибо, мама.

С мягкой улыбкой она посмотрела на него и с надеждой в голосе сказала:

— До чего же счастливый день сегодня. Я столько хлопотала и столько терпела! Аллаху не стоит труда вознаградить меня за все мои старания и терпение таким долгожданным днём. Да что там, и многими другими днями, подобными сегодняшнему, чтобы глаза мои, наконец, успокоились, глядя на тебя и на твоих сестёр, Хадиджу и Аишу…

Глаза её мечтательно смотрели куда-то, словно паря в мире прекрасных грёз. И вдруг что-то внезапно разбудило её, и она в тревоге одёрнула голову, как кошка при виде собаки, и в страхе пробормотала:

— Но как же… твой отец?

На губах Фахми появилась злобная улыбка. Он сказал:

— А вот как раз из-за этого я и позвал тебя на совет…

Женщина немного призадумалась, а потом, словно говоря сама с собой, сказала:

— Не знаю, какую позицию он займёт к твоей просьбе. Твой отец странный человек. Он не такой, как все остальные люди. То, что для других обычное дело, для него — настоящее преступление…

Фахми нахмурился и сказал:

— Но тут же нет ничего, что могло бы вызвать у него гнев или протест.

— Это моё мнение…!

— Пока я не закончу учёбу и не найду работу, я отложу объявление о свадьбе…

— Конечно… Конечно…

— Тогда какое может быть возражение?!

Она посмотрела на него говорящим взглядом, словно говоря: «И кто же потребует отчёта с твоего отца, если ему вздумается пойти против логики?» Она-то знала лишь беспрекословное повиновение ему, прав ли он был, или ошибался, справедлив ли был, или нет. Она сказала:

— Я желаю, чтобы он благословил твою просьбу своим согласием…

Юноша с воодушевлением произнёс:

— Мой отец женился, когда был в моём возрасте. У меня нет такой цели. Однако я дождусь, когда не будет никаких возражений ни с одной стороны, и женитьба станет естественным делом…

— Да исполнит Господь наши просьбы…

Они надолго замолчали, лишь переглядываясь. Их сейчас объединяла лишь одна-единственная мысль. Очевидно, оба осознавали, что прекрасно друг друга понимают, и даже без труда читают мысли. Затем Фахми заговорил, высказывая то, что занимало их обоих:

— Нам осталось лишь подумать, кто же заговорит с ним на эту тему…!

Мать улыбнулась, и улыбка эта сняла с души волнение и тревогу; она поняла, что сын у неё смышлёный, и напоминает ей об обязанности, которую не сможет исполнить в одиночку, без её помощи. Она не стала возражать, ибо другого пути просто не было; приняла помимо своей воли, как поступала и во многих других случаях, прося Аллаха о благоприятном исходе дела, и мягко сказала:

— А кто же ещё, кроме меня, заговорит с ним?… Господь наш с нами…

— К сожалению… Если бы я мог сам заговорить с ним, то сделал бы это.

— Я поговорю с ним, и с Божьей помощью, он даст своё согласие. Мариам — красивая девушка, воспитанная, из порядочной семьи…

Она на миг умолкла, затем спросила, как будто ей впервые пришла в голову эта идея:

— А она разве не ровесница тебе или даже чуть старше?!

Фахми нетерпеливо ответил:

— Меня это совершенно не волнует!

Она с улыбкой сказала:

— Да благословит Аллаха. Господь наш с нами.

Затем, уже поднимаясь, произнесла:

— А теперь я попрошу Господа позаботиться о тебе. До завтра…

Она подошла и поцеловала его, затем вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Но сильно удивилась, когда увидела, что Камаль сидит на диване, склонившись над своей тетрадью, так что даже закричала на него:

— Кто это тебе позволил сюда приходить?

Мальчик, смущённо улыбаясь, встал и сказал:

— Я вспомнил, что забыл свою тетрадь по английскому, и вернулся сюда, чтобы забрать её, затем мне показалось, что нужно повторить все слова ещё разок.

Она снова повела его в спальню, и не отходила от него, пока он не устроился поудобнее под одеялом. Но он всё же не спал. Сон был бессилен побороть коварное бодрствование, что воскрешало его чувства. Он быстро вскочил с постели и прислушался, как мать поднимается по лестнице на верхний этаж, затем открыл дверь и ринулся в комнату сестёр. Дверь он не закрыл, позволив свету лампы, висевшей на потолке в зале, проникнуть и осветить утопавшую во мраке часть комнаты. Он бросился к постели сестры, шепча ей:

— Сестрица Хадиджа!

Девушка в изумлении уселась на постели, и он запрыгнул к ней, задыхаясь от волнения, будто не довольствуясь тем, что она его внимательно слушает, и желая поверить ей тайну, что унесла остатки его сна; он также протянул руку к Аише и подёргал её. Но та уже проснулась, уставилась на гостя и откинула одеяло, с любопытством подняла голову и спросила его:

— Что это привело тебя в такой час?

Он не обратил внимание на их протестующий тон, потому как был уверен, что одно-единственное его слово, указывающее на тайну, может всё поставить с ног на голову, и по этой-то причине сердце его колотилось от радости и ликования. Затем с воодушевлением, будто предостерегая их слушать внимательно его слова, сказал:

— У меня есть одна удивительная тайна…

Хадиджа спросила его:

— Ну и что это за тайна?!.. Выкладывай, что там у тебя, показывай нам своё умение…

Он не мог больше утаивать свою тайну и выпалил:

— Мой брат Фахми хочет посватать Мариам…

В этот момент Аиша, в свою очередь, резким быстрым движением уселась на постели, словно это заявление выплеснули на её лицо как ушат холодной воды.

Три силуэта сидели близко друг к другу, образуя причудливую тень пирамиды, вырисовывающейся в приглушённом свете, что проникал в комнату и отображался на полу и на двери в виде параллельно покачивающихся сторон треугольника вслед за колебанием фитиля лампы сквозь открытую дверь. Дуновение ветерка, доносившееся из створок окна в гостиную, ласковым шёпотом раскрывало тайну. Хадиджа с интересом спросила:

— А как ты об этом узнал?

— Я встал с постели, чтобы забрать тетрадку по английскому, и около двери в комнату брата до меня донёсся его голос, когда он разговаривал с мамой, и я прижался к двери…

Затем он поведал им о том, что дошло до него из их разговора. Сёстры внимательно слушали его, затаив дыхание, пока он не закончил говорить. И тут Аиша спросила у своей сестры, будто для пущей уверенности:

— Ты в это веришь?

Хадиджа, глухим голосом, что словно доносился из телефона с другого конца далёкого города, сказала:

— А ты считаешь, что он всё это выдумал? — указывая при этом на Камаля, — такую длинную историю?

— Ты права. — И она засмеялась, чтобы успокоить своё острое любопытство. — Вымышленная история про смерть мальчика на улице — это одно, но тут уже нечто совсем иное.

Хадиджа, не обратив внимания на протесты Камаля при упоминании о нём, спросила:

— Интересно, и как же это приключилось?

Аиша со смехом ответила:

— А я разве тебе не говорила как-то раз, что я очень сомневаюсь в том, что Фахми каждый день лезет на крышу, чтобы полюбоваться плющом?!

— Уж плющ-то это самое последнее, что там могло обвиться вокруг него.

Аиша тихонько запела:

«Очи мои, не виню я вас, что любите вы»

Хадиджа прикрикнула на её:

— Тсс… Сейчас не время для пения… Мариам уже двадцать, а Фахми — только восемнадцать… Как мама на такое согласится?!

— Мама?… Наша мама — это кроткая голубка, которая не умеет отказывать. Но нужно проявить терпение: разве не правда, что Мариам — красивая и добрая?! И потом, наш дом — единственный в квартале, в котором пока не было свадьбы…

Хадиджа, впрочем, как и Аиша, любила Мариам, однако при всей любви она никогда не упускала возможности покритиковать того, кого любила. Вот и сейчас не смогла сдержаться и остановиться лишь на критике. Этот рассказ о свадьбе вызывал у неё скрытые опасения, и она поменялась в лице. Но тут же заняв позицию против своей подруги, отказываясь принимать её в качестве жены своего брата, она сказала:

— Ты в своём уме?… Мариам красива, но она и в подмётки не годится Фахми… Дурочка ты, он же студент, и придёт время, станет судьёй. Ты можешь представить, чтобы Мариам была женой такого высокопоставленного судьи?! Она по большей мере нам ровня, и даже в чём-то превосходит нас, однако ни одной из нас никогда не стать женой судьи!..

Аиша про себя спросила:

— А кто сказал, что судья лучше офицера полиции?! — Затем, как бы оправдываясь, сказала:

— А почему бы и нет?!

Но сестра продолжала говорить, не обращая внимания на её возражения:

— Фахми может взять себе в жёны девушку во сто раз красивее Мариам, и в то же время образованную, богатую, дочь какого-нибудь бека, или даже паши. Зачем ему торопиться со сватовством к Мариам?!.. Она всего-то неграмотная болтунья, ты не знаешь её так, как знаю я…

Тут Аиша поняла, что Мариам в глазах Хадиджи приобрела всевозможные недостатки и пороки. Она не смогла сдержаться, особенно при слове «болтунья» — такое качество скорее было свойственно самой Хадидже, — и улыбнулась, скрывая недовольство. Остерегаясь вызвать волнение сестры, она примирительно сказала:

— Оставим это дело на усмотрение Аллаха…

Хадиджа уверенно ответила ей:

— Аллаха касаются небесные дела, а земные — отца, посмотрим, что он скажем завтра…

И уже обращаясь к Камалю, сказала:

— А тебе пора возвращаться в постель. Спокойной ночи.

Камаль пошёл в свою комнату, бормоча себе под нос:

— Остался один только Ясин. Ему я расскажу завтра…

20

Хадиджа и Аиша уселись на корточки друг напротив друга, вплотную к створкам закрытых дверей спальни родителей на верхнем этаже. Затаив дыхание и приложив уши к дверям, жадно и внимательно ловили они каждый звук. Был уже почти вечер, и отец, как всегда подремав, поднялся и делал омовение. По привычке он сел, и не торопясь, отхлёбывал кофе в ожидании азана на молитву перед тем, как вернуться в свою лавку. Сёстры ждали, когда мать посвятит отца в то дело, о которым им поведал Камаль, ибо для этой цели время было как раз самое подходящее. Из комнаты до них долетел звучный голос отца: он говорил об обычных делах по дому. Они нетерпеливо вслушивались, обмениваясь вопросительными взглядами, пока, наконец, не услышали, как мать тихим тоном и с преувеличенным почтением сказала ему:

— Господин мой, если позволите, я поговорю с вами об одном деле, касающемся Фахми.

Тут Аиша кивнула подбородком в сторону комнаты, как бы говоря: «Вот, наконец-то!», а Хадиджа начала представлять себе, каково сейчас матери, которая готовится к опасному разговору: сердце её бешено колотится, она кусает губы в сильнейшем страхе. И тут раздался голос отца, который спросил:

— Чего ему надо?

Наступила недолгая пауза, а может и долгая, если взглянуть со стороны на двух сестёр, что украдкой подсушивали под дверью; потом женщина мягко сказала:

— Господин мой, Фахми добрый юноша, и вы довольны его успехами, серьёзностью и воспитанностью. Да защитит его Аллах от дурного глаза. Но он сообщил мне о своей мечте, чтобы я поговорила с вами.

Тоном, по которому им показалось, что отец доволен, он спросил ещё раз:

— Что он хочет?… Скажи мне.

Девушки наклонили головы к самой двери, уставившись друг на друга, но не увидели ничего, зато услышали еле различимый голос матери:

— Мой господин ведь знает нашего доброго соседа, господина Мухаммада Ридвана?

— Конечно…

— Он достойный человек, как и вы, мой господин, у него благородное семейство. Соседи они хорошие…

— Да…

Поколебавшись немного, она продолжила:

— Господин мой, Фахми спрашивает, разрешите ли вы… посвататься к Мариам, дочери нашего доброго соседа, когда он достигнет брачного возраста?

И тут хозяин в гневе закричал:

— Посвататься?!.. Что ты такое говоришь, угодница?.. Этот мальчишка!.. Ничего себя!..Повтори ка ещё раз, что ты сказала…

Дрожащим от волнения и ужаса голосом, который Хадиджа таким и представляла себе, женщина сказала:

— Он всего лишь спрашивает, это только вопрос, господин мой, а решать уже вам…

Извергаясь от гнева, он произнёс:

— Ни мне, ни ему ничего не известно о такой забаве. Я не знаю, кто же так испортил этого школьника, настолько, что он смеет требовать этакое..? Скорее всего, такая мать, как ты, так могла испортить детей. Если бы ты была настоящей матерью, то не осмелилась бы и заводить подобную бесстыдную болтовню…

Страх и безмолвие охватили обеих сестёр. Однако в дополнение к этому в сердце Хадиджы примешивалось также и облегчение. И тут они услышали, как мать покорно сказала:

— Господин мой, не обременяйте себя грузом гнева. Ведь всё это пустяки по сравнению с вашим гневом. Я совсем не собиралась обидеть вас. И сын мой вовсе не имел в виду это. Он просто выразил мне своё невинное желание, и рассчитывал на моё доброе намерение. Я подумала, что необходимо доложить об этом вам. Дело только на ваше усмотрение, и я сообщу ему о вашем мнении. Он будет таким же послушным вам, как и всегда был…

— Он послушается, волей-неволей. Но я хочу сказать, что ты как мать слаба, от такой добра не жди…

— Я ведь забочусь о них, как вы и поручили мне…

— Скажи-ка мне, что его навело на мысль о такой просьбе?

Девушки внимательно и тревожно навострили уши, и тут неожиданно услышали этот вопрос, которого совсем не ожидали. Ответа матери они не расслышали, но представили, как от страха и смущения она часто-часто моргает, и сердца их переполнились огромной жалостью к ней:

— Почему ты замолчала?… Скажи мне, он видел её?

— Совсем нет, господин мой. Мой сын и глаз-то не поднимает ни на нашу соседку, ни на кого другого…

— Тогда как он вдруг захотел к ней посвататься, не видя её?… Я и не думал, что мои сыновья украдкой подглядывают за соседскими женщинами!..

— Да не приведёт Аллах такого, господин мой… Ведь мой сын, если и идёт по дороге, не поворачивает ни налево, ни направо, да и дома он покидает свою комнату лишь изредка, по необходимости…

— Тогда что его подвигло попросить об этом?

— Господин мой, он, видимо, слышал, как его сёстры говорят о ней…

Тела обеих сестёр в этот момент содрогнулись. Они раскрыли рты от страха, услышав эти слова…

— А когда это его сёстры говорили о ней?… Пресвятой Аллах, мне что, нужно бросить свою лавку и свои дела, чтобы сидеть дома, стеречь его и защищать от разврата?!

Всхлипывающим голосом мать воскликнула:

— Дом ваш самый благородный из всех домов, клянусь Аллахом, господин мой. Не принимайте близко к сердце и не гневайтесь. Всё кончено, как будто и не было…

Но хозяин угрожающим тоном закричал:

— Скажи, наконец, ему, чтоб соблюдал приличия, да постыдился и не переходил границы дозволенного, и вообще лучше, если он будет заниматься своими уроками!..

Девушки услышали внутри комнаты какое-то движение, осторожно поднялись и отошли от двери подальше на цыпочках…

Амина сочла, что ей следует выйти из комнаты, и извинившись за то, что вызвала его гнев, решила больше не заходить, пока её не позовут. Наученная опытом, она знала, что если останется перед ним, то будет только мешать, а если постарается утихомирить его гнев ласковыми речами, это лишь усилит пламя. Хозяин дома остался один, и явные следы гнева, которые обычно он ощущал по своим глазам, коже лица, дёрганью рук и языка, улетучились. Но в глубине души гнев ещё оставался, как какой-то смутный осадок на дне котла.

Дома он гневался, очевидно, по самым тривиальным причинам: из-за несоответствия обстоятельств его планам в домашней политике. Но ещё его возбуждал также и свойственный ему пылкий темперамент, необузданный и не знающий тормозов, и его не могла укротить проницательность, которой он в совершенстве владел вне дома. А может быть, он давал таким образом себе отдых от многочисленных забот и волнений, что он терпел от людей, от самообладания, вынужденной терпимости, нежности, подчёркнутого уважения к другим и завоевания их расположения к себе любой ценой. Нередко так случалось, что ему становился очевидным тот факт, что он пасует перед собственным гневом без причины, но даже в таком состоянии он не сожалел о том, что настолько распоясался из-за убеждения в том, что вспышки его гнева по всяким пустякам способны предотвратить опасность. Таким образом, гнев заслуженно и по достоинству служил ему. Но в этот день он уже больше видел в ничтожной оплошности с Фахми, о которой ему сообщили, позорный каприз сына, которому не пристало находиться в голове у школьника-члена его семьи. Он не представлял себе, как это «чувства» могут незаметно проникать в сердца мальчиков этого дома, так ревниво стерегущего суровую непорочность и чистоту.

Затем наступило время послеполуденной молитвы, что давало отличный шанс потренировать свою душу. Молитву он завершил уже со спокойным сердцем и умиротворением. Он уселся на молитвенный коврик, поджав под себя ноги и распростёр ладони, прося Аллаха о благословении для него в его детях и имуществе, и призывая защитить сыновей от распутства и направить их на истинный путь. Когда он уже вышел из дома, то увидел на улице мрачную демонстрацию, целью которой было вызвать страх, никак не меньше. В лавке он встретил нескольких своих друзей и рассказал им о «сегодняшней шутке», однако он не любил заставать кого-то врасплох, и потому это выглядело скорее как пошлый анекдот. Друзья же сопроводили её смешными комментариями. Он не заставил себя ждать и тут же присоединился к их шуткам. А потом они покинули его, а он продолжал безудержно хохотать… «Шутка», рассказанная в собственной лавке, казалась ему совсем не такой, какой она выглядела дома, у него в комнате. И он даже смог посмеяться над ней, и проявить интерес, так что сказал сам себе, довольно улыбаясь:

— Тот, кто похож на отца, не может быть несправедлив…

21

Когда Камаль постучал в дверь дома, вечер уже приближался решительным шагом, и погружал в сумрак все дороги, аллеи, минареты и купола. Камаль не отказывал себе в неожиданно выпавшем на его долю удовольствии прогуляться: ему позволяли выйти в такой поздний час, чем он очень гордился, для того, чтобы передать устное послание от Фахми. От него не скрылось, что брат доверил это дело лишь ему одному, и больше никому. В атмосфере таинственности, которая окружала это поручение, он ощущал своим маленьким сердечком, что трепетало от радости и гордости, особую важность этой миссии. Он с удивлением спросил, что подвигло вдруг Фахми, и отчего он пребывал в такой тревоге и печали, и даже надел чёрную одежду, в которой казался странным, каким он его никогда до этого не видел. Отец вспыхивает от гнева, словно вулкан, причём по малейшим причинам, а Ясин, несмотря на свои сладкие речи, воспламеняется, словно огонь; и даже Хадиджа с Аишей не лишены злобности. Смех же у Фахми выражался только улыбкой, а гнев хмурым видом; он хранил глубокое спокойствие при всей искренности чувств и непоколебимом воодушевлении. Камаль даже не мог вспомнить, чтобы он видел его в таком состоянии, как сегодня. Он никогда не забудет, как тот ушёл в комнату для занятий: глаза его были опущены, а голос содрогался. Никогда не забудет и того, как брат впервые в жизни заговорил с ним тоном страстной мольбы, немало удивившей его, и даже попросил его запомнить наизусть послание, которое передал ему и заставил повторить много раз. Из смысла этого послания Камаль понял, что дело это связано самым тесным образом с тем странным случаем, который он украдкой подслушал за дверью и затем пересказал своим сёстрам, а между ними загорелся спор. Но больше всего это касалось Мариам, той девушки, что часто перекидывалась шутками с ним, а он — с ней. Он чувствовал к ней симпатию, но иногда она раздражала его. Но он не понимал, что за важность такую представляла эта самая Мариам для спокойствия и благополучия его брата… Почему она одна из всего рода человеческого смогла сотворить такое с его дорогим, замечательным братом?

Тут он обнаружил, что стало темнеть, а темнота окружала жизнь духов и привидений и возбуждала у него одновременно любопытство и страх. Сердце его нетерпеливо спешило проникнуть в эту сокровенную тайну. Но его смятение, тем не менее, не мешало ему повторять вслух послание брата, как он уже декламировал его раньше, пока не убедился в том, что ни одно слово из него не пропало. Он подошёл к дверям дома семейства Ридван, повторяя послание, затем свернул в первый же переулок, который привёл его к входной двери. Этот дом был ему знаком: он неоднократно пробирался в его маленький дворик, в углу которого скрывалась ручная тележка с потёртыми колёсами; он взбирался на неё, и воображение помогало ему починить эти колёса, завести её и отправиться туда, куда душа желала… Он часто заходил в комнаты этого дома без всякого разрешения, и его радушно, с шутками-прибаутками принимали в нём: и сама хозяйка, и её дочь, которую он звал «по юности лет своих» старой подружкой, и почти что привык к этому дому с его тремя комнатами, посреди которых располагался небольшой зал, в котором перед окном, выходящим непосредственно на султанские бани, стояла швейная машинка. Он привык к этому дому так же, как и к своему, с большими комнатами и большой гостиной, где каждый вечер члены семьи собирались выпить кофе. Некоторые вещи в этом доме произвели на него такое впечатление, которое долго ещё потом находило отклик в его душе в молодые годы, например, гнездо горлицы в самой верхней части машрабийи, соединённой с комнатой Мариам, край которого выступал над машрабийей и прижимался к стене, словно части круга, оплетённого соломой и перьями, из которого иногда виднелся хвост или клюв мамы-наседки, всякий раз как она сидела в гнезде. Он вожделенно смотрел на это гнездо, борясь с двумя желаниями сразу; одним из них, позывы которого исходили из самой души его, — было позабавиться и похитить оттуда птенцов, а другим, заимствованным им от матери, — было просто внимательно следить за гнездом и в фантазиях своих участвовать в жизни горлицы и её семейства. Или вот фотография миловидной женщины, что висела в комнате Мариам, и как и она, обладала ярким румянцем, тонкой кожей, миловидными чертами лица и превосходившей своей прелестью тех красоток, чьи лица он рассматривал каждый вечер в лавке Матусиана: он долго смотрел на фотографию, спрашивая себя о том, какая у неё «история». Мариам своим бойким язычком рассказывала ему всё, что знала, а также и то, чего не знала о ней, и тем околдовывала его и вызывала у него живой интерес. И потому-то дом этот не был для него чужим.

Он прошёл в зал никем не замеченный, и бросил мельком взгляд на самую первую комнату, и заметил, что хозяин дома, господин Мухаммад Ридван уже спит в постели — зрелище, к которому он уже давно привык. Он знал, что старик болен, часто он слышал также, что он парализован, и даже один раз спросил у матери, что такое паралич… На что та испугалась и начала просить помощи у Аллаха от той беды, что он только что назвал. Камаль замкнулся в себе и отступил, и с тех пор хозяин дома вызывал у него жалость, а также скрытое любопытство, смешанное со страхом.

Затем он прошёл в следующую комнату, и увидел мать Мариам, стоящую перед зеркалом; в руках у неё было что-то похожее на тесто, которое она разминала и растирала им щёки и шею, и быстрыми, повторяющимися движениями похлопывала по лицу. Затем кончиками пальцев она ощупывала его, чтобы убедиться, что оно мягкое и нежное. При том, что ей уже было за сорок, она оставалась такой же красивой, как и её дочь, любила посмеяться и пошутить. Едва она увидела его, как радостно приблизилась и поцеловала, а потом спросила так, словно терпение её было на исходе:

— Когда же ты вырастешь, чтобы я женила тебя?

На него напало смущение, хоть шутки её и не были ему неприятны. До чего же раздувало его любопытство то действие, которому она время от времени отдавалась, стоя перед зеркалом. Он однажды даже спросил об этом у матери, только та прогнала его криками (а крики были у неё самыми суровыми методами воспитания), упрекая его за этот вопрос, что он не нарочно задал ей. А мать Мариам была с ним мягче и великодушнее, и когда однажды заметила, с каким интересом он наблюдает за ней, усадила его на стул перед собой и приклеила к его пальцам то вещество, которое он поначалу считал тестом, и подставила ему лицо, весело сказав:

— А ну-ка попробуй ты, а я посмотрю на твоё умение!

Он стал подражать её жестам, пока не доказал ей своё умение с присущей ему живостью и радостью. Но такой опыт не удовлетворил его любопытство, и он спросил:

— Для чего вы это делаете?

Она захохотала:

— А ты ещё десять лет подожди, тогда сам узнаешь! А нужно ли ждать? Разве нежная мягкая кожа не лучше сухой?… Вот такая?

Он тихонько прошёл через дверь, чтобы она не почувствовала его присутствия, ибо послание, которое он нёс, было серьёзным, и он не мог позволить, чтобы его встретил кто-то ещё, помимо Мариам.

Он обнаружил её в самой последней комнате; она сидела на постели, щёлкала семечки, и держала в руках блюдо, до верху заполненное шелухой. Увидев его, она с удивлением сказала:

— Камаль!..

Она чуть было не спросила его, что его привело сюда в такой час, однако отказалась от этого, не желая его напугать или смутить.

— Добро пожаловать. Давай, присядь рядом со мной…

Он приветственно протянул ей руку. Затем развязал шнурки на ботинках и снял их, запрыгнув на постель. На нём был полосатый джильбаб и синяя шапочка в красную полоску. Мариам засмеялась своим нежным смехом и насыпала ему в ладошку немного семечек:

— На, поклюй, воробушек, поработай своими жемчужными зубками… Ты помнишь тот день, когда ты укусил меня за запястье, а я тебя пощекотала… вот так…?

И с этими словами она протянула руку в направлении его подмышки, но он непроизвольно скрестил руки на груди, защищая подмышки, и нервно рассмеялся, как если бы она и впрямь пощекотала его под мышками кончиками пальцев. Затем он закричал:

— Пощади меня, сестрица Мариам!..

Она отстала от него, удивившись его внезапному страху, и спросила:

— Почему у тебя всё тело дрожит от щекотки?… Вот смотри, я совсем не обращаю на это внимания.

И она начала щекотать саму себя, с пренебрежением поглядывая на него. Он не удержался и с вызовом бросил ей:

— А давай-ка я тебя пощекочу, и мы посмотрим тогда!

Она лишь подняла руки над головой, как его пальцы погрузились в её подмышки и он принялся легко и быстро щекотать её, глядя прямо в её чёрные красивые глаза, чтобы уловить первый же признак того, что она не выдержит. Но вскоре вынужден был отвести назад руки, тяжело вздохнув от разочарования и стыда. Она же сопроводила его действия заливистым язвительным смехом и сказала:

— Ну что, убедился, слабый мужчинка?… Не утверждай теперь, что ты мужчина!

Затем, словно вспомнив какое-то важное дело, неожиданно сказала:

— О несчастье ты моё!.. Ты забыл меня поцеловать!.. Разве я не напоминала тебе много раз о том, что нашу встречу должен предварять поцелуй?!

Она приблизила к нему лицо, провела пальцем по его губам и поцеловала в щёку. Мальчик заметил, что шелуха от семечек приклеилась к её щеке, и смущённо снял её кончиками пальцев. А Мариам взяла его за подбородок пальцами левой руки и пару раз поцеловала в губы, а затем с некоторым удивлением спросила:

— Как это ты смог ускользнуть у них из под носа из дома в такой час?!.. Сейчас, должно быть, твоя мама ищет тебя по всему дому.

Ох! Он с головой ушёл в игру, так что почти позабыл о своём послании, из-за которого и пришёл сюда. Её вопрос напомнил ему о его миссии, и он взглянул на неё уже по-иному, так, как будто хотел обязательно докопаться до тайны, которая настолько потрясла его невозмутимого доброго брата. Но он чувствовал, что принёс ей нерадостные вести, и потому мрачно сказал:

— Это Фахми меня послал.

В глазах её появилось какое-то новое выражение, и она пристально посмотрела ему в лицо, с интересом пытаясь увидеть, что же скрывается за этим. Он почувствовал, что атмосфера изменилась, словно они перевернули страницу, и услышал, как она еле слышно спросила:

— Зачем?!..

Ответ его был откровенным, что указывало на то, что он совсем не придавал значения серьёзности вести, что принёс ей, несмотря на присущее ему от природы чувство ответственности.

— Он сказал мне: «Передай ей приветствие и скажи ей, что он попросил у отца разрешения посвататься к ней, но тот не согласился объявить о помолвке, пока его сын не закончит учёбу, и велел ей ждать, когда он закончит учиться».

Она очень внимательно смотрела ему в лицо, а когда он наконец замолчал, опустила глаза, не промолвив ни слова. Их объяла абсолютная тишина, от которой его маленькое сердечко сжалось и страстно хотело раскрыть этот секрет, каким бы он ни был. Он сказал:

— Он заверяет тебя, что получил этот отказ, несмотря на всю свою волю, и что он будет торопить годы, пока не добьётся того, чего хочет.

Не найдя отклика на свои слова, поскольку она не нарушила молчания, он снова попытался со всем своим рвением вернуть ей прежнюю радость и веселье, и как бы подстрекая её, сказал:

— Хочешь, я расскажу тебе, о чём шёл разговор у Фахми с мамой? Они говорили о тебе.

Она спросила полубезразличным тоном:

— Что говорил он, и что — она?

От подобного, хоть и частичного успеха, грудь его стало распирать, и он поведал ей о том, что подслушал под дверью до самого конца. Ему показалось, что она глубоко вздохнула, а затем с тревогой произнесла:

— Твой отец суровый и страшный человек. Таким его все знают.

— Да… Мой отец таков.

В страхе он поднял голову и поглядел на неё, но она будто бы отсутствовала, и он спросил её, помня о том наказе, что дал ему брат:

— Что мне ему передать?

Он засмеялась в нос, затрясла плечами и хотела уже сказать, но замолкла и надолго призадумалась, и тут в глазах её сверкнул хитрый взгляд, и она произнесла:

— Скажи ему, что она не знает, что делать, если к ней придут свататься в течение этого долгого времени, которое ещё ждать и ждать!

Камаль постарался заучить это новое послание даже ещё более усердно, чем то, что дал ему Фахми, и вскоре почувствовал, что его миссия закончена, и положив остатки семечек в карман своего джильбаба, протянув ей руку на прощание. Затем он скатился с кровати на пол и вышел из комнаты.

22

Аиша, с большим восхищением глядевшая на себя в зеркало, казалось, спрашивала, какая ещё девушка в их квартале имеет такие же золотые локоны и такие же синие глаза?! Ясин открыто превозносил её, а Фахми, если говорил с ней о том, о сём, не преминул восхититься ею, и даже малыш Камаль пил воду из графина только в том месте, что было смочено её слюной. А мать баловала и ласкала её, называя «Луной», хоть и переживала из-за её худобы и тонкосочности, что побудило Умм Ханафи составить руководство по её откорму. Но Аиша, по-видимому, лучше всех остальных знала и о своей блестящей красоте, о чём свидетельствовала её преувеличенная забота о себе. Эту чрезмерную заботу Хадиджа не оставляла без комментариев. Упрёк и насмешка следовали не потому, что сестра примирялась с ними, нисколько не заботясь о том, а по правде говоря, Хадиджа первая унаследовала от матери её опрятность и изящество, и замечала обычно, как сестра то и дело чешет волосы или подправляет что-то в своей внешности, даже до того, как приступить к домашним заботам, будто её красота не в состоянии выдержать и часа без заботы и ухода.

Однако на самом же деле вовсе не забота о собственной красоте объясняла то, что она стала прихорашиваться прежде времени, а то, что каждый день мужчины из их семьи уходили каждый по своим делам, а она спешила в гостиную и приоткрывала ставни окна, что выходило на улицу Байн аль-Касрайн, так что оставалась тонкая полоска, за которой она становилась и устремляла взгляд на дорогу. Волнение от ожидания нарастало в ней; в смущении она окидывала взглядом пространство от султанских бань до дороги на Байн аль-Касрайн, и юное сердечко её трепетало, пока наконец вдали не замечало «суженого» в военной форме и с двумя звёздами, сияющими на погонах, который сворачивал с квартала Харнафиш и шагал в сторону её дома.

Вот и сейчас он осторожно поднял глаза, не поднимая головы, и приблизился к дому. На лице его мелькнула лёгкая улыбка — сердцу это понятнее, чем чувствам — она была подобна тонкому серпику луны в первую ночь, а затем он исчез под машрабийей, а она поспешно подошла к последнему окну в комнате, что выходило на квартал Ан-Нахасин, чтобы продолжать следить за ним уже оттуда. Но каков же был её ужас, когда она увидела Хадиджу, севшую на диван посреди двух окон, и смотревшую на дорогу поверх её головы!..

Она, ахая и охая, отскочила от неё, и зрачки её при этом расширились от ужаса при мысли о скандале. Аишу словно пригвоздило к тому месту, на котором она стояла… Когда и как она вошла сюда?! И как уселась на диван, раз Аиша ничего даже не почувствовала?!.. И что она видела? Самое главное?!.. Когда, как и что? Хадиджа же уставилась в одну точку, слегка прищурив глаза и ничего не говоря. Молчание затянулось, словно растягивая мучения Аиши. Потом она немного взяла себя в руки и опустила глаза с большим усилием, и пошла к кровати в ожидании, что оказалось напрасным из-за нервного напряжения. Она невнятно пробормотала:

— Ты, старушка, меня напугала!..

Хадиджа не высказала на это никакой реакции, и так и продолжала сидеть на диване, уставившись на дорогу через щель приоткрытого окна… Затем она произнесла язвительным тоном:

— Я тебя напугала?… Да смилуется над тобой Аллах!.. Не неси чепуху!..

Аиша в гневе и отчаянии закусила губы, отойдя немного в сторону, подальше с глаз её, и спокойно сказала:

— Я внезапно увидела у себя над головой тебя, даже не почувствовав, как ты вошла в комнату. Почему ты прокрадываешься тайком?

Хадиджа спрыгнула на пол, затем села снова на диван и с насмешливой апатией сказала:

— Извини, сестрица. В следующий раз я привяжу к щиколотке колокольчик, словно пожарная машина с сигнализацией, чтобы ты могла заметить моё присутствие и не бояться.

— Вешать колокольчик необязательно. Достаточно будет, если ты будешь ходить как и все люди. Но, видимо, если ты стояла у окна, я имею в виду, за этой щелью, то ты полностью погрузилась в это занятие и утратила бдительность, не заметив, что происходит вокруг тебя. И ты не такая, как все люди.

Сестра запыхтела и проворчала:

— Вот всегда ты так.

Хадиджа снова ненадолго замолчала, затем перевела глаза со своей жертвы в сторону и вскинула брови, как будто задумавшись над какой-то трудной задачей. После этого, с притворным выражением радости на лице, словно найдя удачное решение, сказала, обращаясь сама к себе, но на этот раз уже не глядя на сестру:

— Так вот почему она всё время напевает: «О тот, кто носит красную ленту. Ты пленил меня, смилуйся надо мной, не смущай меня»… Из добрых намерений полагала я, что это невинная песенка, просто ради развлечения!

Сердце девушки затрепетало от ужаса: вот и случилось то, чего она больше всего боялась, и теперь бесполезно уже цепляться за ложные иллюзии, что она в безопасности и ничто ей не грозит. Её охватило волнение, поколебавшее уверенность в себе. Она уже готова была разрыдаться, но само отчаяние подтолкнуло её к тому, чтобы рискнуть и встать на свою защиту. Стараясь скрыть следы своего волнения, она многозначительно воскликнула:

— Что за непонятные слова такие ты говоришь?!

Но Хадиджа, казалось, даже не слышала её выпада, и продолжала говорить, обращаясь к себе самой:

— И именно из-за этого ты подкрашиваешься рано утром! Всякий раз, как я себя спрашивала, разумно ли, чтобы девушка так наряжалась для того, чтоб подметать, стирать и вытрясать ковры?! Но куда там — подметать, куда там — стирать, и куда там — трясти ковры! Бедняжка Хадиджа, простофилей ты живёшь, простофилей и помрёшь. Ты и подметай, ты и стирай, и не наряжайся ни до уборки, ни после. Да и для чего тебе наряжаться, несчастная? Гляди через оконную щёлку с сегодняшнего дня и до завтрашнего, да разве обратит на тебя внимание широкоплечий военный!

Аиша нервно и тревожно воскликнула:

— Как тебе не стыдно, как не стыдно…

— Хадиджа вправе. Она не может понять это искусство своим тёмным умом. Голубые глазки, волосы как слитки золота, красная ленточка и блестящая звёздочка: тут же всё ясно и понятно.

— Хадиджа, ты заблуждаешься. Я всего лишь смотрела на дорогу, а не чтобы заглядываться на кого-то, или чтобы меня увидели.

Хадиджа развернулась к ней лицом, будто впервые заметив протест сестры, и словно оправдываясь, спросила:

— Ты это мне, Шушу?! Извини, я тут задумалась об одной важной вещи. Скажешь, что хотела, но чуть позже…

И она снова задумчиво качнула головой, обращаясь к себе:

— Тут всё ясно и понятно. Но в чём ты-то виноват, господин Ахмад Абд Аль-Джавад? Жаль мне тебя, благородный господин, ну-ка погляди на свою дочь, на венец твой, господин!

Услышав имя отца, Аиша чуть дара речи не лишилась, аж волосы на голове её дыбом встали. Голова закружилась, и на ум пришли слова отца, что он сказал матери, яростно отреагировав на желание Фахми посвататься к Мариам: «Скажи мне, он видел её?» и «Не думал я, что мои сыновья могут украдкой смотреть на дочерей и жён соседей!». Если он так думал о сыне, то как же тогда думал о дочери! Сдавленным голосом она закричала:

— Хадиджа, так не годится… Ты заблуждаешься…Ты заблуждаешься…

Но Хадиджа продолжала говорить, не поворачиваясь к ней:

— Ну посмотрим, любовь ли это?! Возможно ли это? Разве о ней не говорили: «Любовь — радость в моём сердце… пусть я даже отправлюсь в Токар»[34]?

— Ну что ж, интересно, что это за Токар будет. Может быть, он будет в Нахасине, да нет, наверняка это случится в доме господина Ахмада Абд Аль-Джавада.

— Я больше не выдержу этих слов… Смилуйся надо мной, уйми уже свой язык… О Боже!.. Почему ты не веришь мне?

— Поразмысли над этим делом, Хадиджа. Это не игра, и ты — старшая сестра, а долг остаётся долгом, каким бы горьким он ни казался. Те, кого это касается, должны знать. Раскроешь ли ты эту тайну отцу?! По правде говоря, я даже и не знаю, как говорить с ним о подобной опасной тайне. А может, с Ясином?! Но с ним — всё равно что ни с кем, ведь самое большее, что от него можно ожидать — что он будет выводить непонятные трели. Или может, с Фахми? Но он тоже, в свою очередь, всецело преклоняется перед золотистыми волосами. Думаю, что самым лучшим будет сообщить об этом маме, и пусть она делает так, как сочтёт нужным.

Она сделала движение, будто собираясь встать, и тут Аиша подбежала к ней, словно обезглавленная курица, схватила её за плечи и прерывистым голосом воскликнула:

— Что тебе надо?

Хадиджа спросила:

— Ты угрожаешь мне?

Аиша хотела что-то сказать, но к горлу её неожиданно подступил комок слёз, не давший ей возможности сказать, и она разрыдалась. Хадиджа молча уставилась на неё и задумалась. Затем насмешливая улыбка сошла с её лица, она нахмурилась и она без всякого удовольствия стала прислушиваться к рыданиям сестры, а потом сказала, на этот раз уже серьёзным тоном:

— Ты совершила ошибку, Аиша.

Лицо её помрачнело пуще прежнего, а нос словно стал ещё больше и массивнее. Она, казалось, явно переживала, и продолжила:

— Ты должна сознаться в своей ошибке. Ну-ка скажи мне, как тебе пришла в голову такая ужасная шутка? Ты сумасшедшая что ли?

Вытирая глаза, Аиша пробормотала:

— Ты обо мне плохо думаешь.

Хадиджа вздохнула, нахмурившись, словно её уже начало тяготить это напрасное упрямство, и она, наконец отступилась от своего агрессивного намерения или даже забавы, ведь она всегда знала, где и когда нужно остановиться, не выходя за рамки. Она уже вдоволь насытила своё жестокое желание поиздеваться над другими, и удовлетворилась, как обычно, однако у неё оставались желания иного рода, совсем не жестокие и не агрессивные — если она ещё не насытилась — желания, что исходили от любви к своей сестре, скорее материнской любви, о которой знал каждый в семье, как бы ни тяжело ему ни было переносить эту самую любовь. И под действием желания насытить её, она сказала:

— Не упрямься, я же видела всё собственными глазами. Я не шучу сейчас, однако хочу тебе откровенно сказать, что ты совершила большую ошибку. Раньше нашему дому не была знакома подобная забава, и не следует ему знакомиться с ней ни в настоящем, ни в будущем. Это всего лишь легкомыслие, что сбило тебя с ног. Послушай меня внимательно и внемли моему совету — никогда к этому не возвращайся. Ничто не скроется, даже если и будет долго храниться в тайне. Представь себе, что с нами всеми будет, если один из наших соседей будет подсматривать за тобой, ведь ты знаешь, каковы людские языки, и подумай, что будет, если эта новость дойдёт до ушей отца. Боже упаси тогда!

Аиша опустила голову, не нарушив молчание, выражавшее её признание — лицо её заалело от стыда — так кровью внутри неё истекала совесть, израненная совершённой ею ошибкой, — и тут Хадиджа тяжело вздохнула и сказала:

— Смотри не делай этого… берегись… понимаешь меня?

Затем на неё повеяло насмешливым духом, и тон её немного изменился:

— А он тебя не видел? Что же помешало ему подойти к тебе, как это делают благородные мужчины? Тогда мы тысячу раз скажем до свидания, и ещё шестьдесят раз — умница…

Аиша перевела дыхание, и вялая улыбка появилась на её устах, сверкнув, словно первый проблеск бодрости в глазах после долгого забытья. Хадидже было в тягость видеть эту улыбку — словно сестра выскользнула из её мёртвой хватки, после того, как она долго наслаждалась своим господством над ней, и закричала:

— Только не думай, что теперь ты в безопасности! Мой язык молчать не станет, если ты не будешь себя хорошо вести…

Та её спокойно спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Не бросай его, пока он вновь не проявит своих дурных наклонностей, займи его чем-нибудь интересным, чтобы он увлёкся этим вместо тебя, например, бонбоньеркой какой-нибудь…

— У тебя есть всё, что захочешь, и даже больше.

Воцарилось молчание, обе погрузились в раздумья. Но сердце Хадиджи — как и с самого начала — наслаждалось прямо противоположными чувствами — ревностью, бешенством, состраданием и нежностью…

23

Амина была занята сервировкой стола для кофе, чтобы по традиции посидеть за ним после обеда, когда к ней прибежала Умм Ханафи с радостным блеском в глазах и прекрасными новостями, и тоном откровения поведала:

— Хозяйка, какие-то три незнакомые женщины хотят прийти к тебе с визитом…

Амина освободила руки и быстро выпрямилась, что указывало на то, что новость произвела на неё эффект, пристально и внимательно посмотрев на служанку, словно эти посетительницы пришли к ней из царского дворца или даже спустились с небес, и произнесла недоверчиво:

— Незнакомые?!

Тоном, не лишённым радости победительницы, Умм Ханафи сказала:

— Да, госпожа моя. Они постучали в дверь, я открыла, и они сказали: «Это случайно не дом господина Ахмада Абд Аль-Джавада?» И я ответила им: «Ну да, он самый». Они спросили: «Женщины наверху?». И я ответила: «Да». Тогда они сказали: «Мы хотели бы нанести визит». Я спросила: «Мне сказать, кто визитёры?». Одна из них засмеялась и сказала: «Оставь это нам, на посланнике лежит лишь передача сообщения». И вот я прилетела сюда, к тебе, моя госпожа, и себе самой говорю при этом: «Господь наш, да сбудутся наши мечты!»

Глаза хозяйки не оставляло беспокойство, и она поспешно сказала:

— Зови их в гостиную…Поспеши…

Она застыла на несколько секунд без движения, погрузившись в новые размышления и счастливые грёзы, открывшие внезапно перед ней свой богатый мир, хотя они и казались главной её заботой на протяжении последних лет. Затем она пришла в себя и позвала нетерпящим отлагательств тоном Хадиджу, и та сразу же пришла. И едва взгляды их встретились, как на губах её заиграла улыбка и, не сдерживая себя от радости, она сказала:

— Три незнакомые женщины у нас в гостиной… Надень своё самое лучшее платье… и подготовься…

Когда лицо девушки покрылось румянцем, то и лицо матери тоже стало пунцовым, будто и ей передалась эта инфекция под названием смущение. Она покинула залу и направилась в собственную комнату на верхнем этаже, чтобы в свою очередь также подготовиться к приёму гостей. Хадиджа отсутствующим взглядом посмотрела на дверь, за которой скрылась мать — сердце её колотилось так, что было больно — и спросила сама себя: «Что же кроется за этим визитом?» Затем она отстранилась от этих мыслей, и её деятельный ум быстро восстановил свои обороты: она позвала Камаля, который прибежал из комнаты Фахми, и, не дав ему и слова сказать, произнесла:

— Пойди-ка к сестрице Мариам, и скажи ей: «Хадиджа приветствует тебя и просит передать ей коробочку пудры, сурьмы и румян…»

Мальчик мгновенно запомнил приказание, выбегая на улицу, а сама Хадиджа поспешила к себе и сняла джильбаб. Обращаясь к Аише, которая на вопросительно неё уставилась, сказала:

— Выбери-ка мне самое красивое платье… Самое красивое, без исключений…

Аиша спросила:

— К чему такой интерес к этому?… У нас гостья?… Кто?!

Хадиджа тихо произнесла:

— Сразу три гостьи…

Потом подчеркнула:

— Неизвестные…

Аиша удивлённо откинула голову, и её прекрасные глаза наполнились радостью, и она воскликнула:

— Ой!.. Неужели это означает, что… Ну и новость!..

— Не спеши делать выводы… Кто знает, что там такое…

Аиша подошла к платяному шкафу, чтобы выбрать подходящее платье, и рассмеявшись, сказала:

— Что-то такое носится в воздухе… Радость можно почувствовать, словно аромат без всякий примесей…

Хадиджа засмеялась, чтобы скрыть своё волнение, подошла к зеркалу и внимательно взглянула на своё лицо, закрыла нос ладонью, и саркастически заметила:

— А вот теперь ничего плохого в моём лице нет, вполне приемлемо.

Затем она отняла ладонь, и сказала:

— В этом же случае спасения нужно искать лишь у одного Господа нашего!..

Аиша, помогавшая ей в то же время одеть белое платье с вышитыми на нём фиолетовыми розами, засмеялась и сказала:

— Не пренебрегай собой… Разве может хоть что-то уцелеть от твоего языка?… Невесте нужен не только нос, но и ещё глаза, длинные волосы и миловидность!

Хадиджа, словно её подстрекали, обернулась к ней со словами:

— Люди видят только одни недостатки…

— Верно, но лишь по сравнению с такими, как ты. Не все же люди такие, как ты, слава Аллаху…

— Я тебе отвечу, когда освобожусь от тебя..!

Та погладила себя по талии, подравнивая платье, и промолвила:

— И не забывай ещё об этом полном теле с нежной кожей… О, какое тело!..

И Хадиджа весело расхохоталась и заметила:

— Если жених будет слепой, то я ни о чём не беспокоюсь… и буду довольна им, а если он будет одним из шейхов Аль-Азхара…

— А что такого плохого в шейхах из Аль-Азхара?!.. У некоторых из них денег — море!..

Когда они закончили возиться с платьем, Аиша фыркнула от недовольства, и Хадиджа спросила её:

— Что с тобой?

Та посетовала:

— Во всём нашем доме нет ни пудры, ни сурьмы, ни даже румян, будто в нём и женщин-то нет!..

— Уж лучше ты поведай об этом нашей матушке…

— А разве мама не женщина, не вправе она накраситься?..

— Но она и так красива, без всякой косметики!

— А ты сама? Неужели ты вот так будешь встречать гостей?

Хадиджа засмеялась и сказала:

— Я послала Камаля к Мариам, чтобы он вернулся с пудрой, сурьмой и румянами. Разве я буду встречать свах вот с таким лицом, совсем не накрашенной?!

Время больше не позволяло им тратить понапрасну ни минуты, и Хадиджа скинула с головы платок и стала распускать свои густые длинные косы, а Аиша принесла расчёску и начала расчёсывать её распущенные волосы, приговаривая:

— Какие гладкие длинные волосы у тебя… ну, что ты думаешь?…заплету-ка я их в одну косу. Так будет ещё красивее.

— Нет, лучше в две косы… Но скажи-ка мне, остаться ли мне в носках, или выйти к ним с босыми ногами?

— Но сейчас же зима, и нужно надевать тёплые носки, хотя я боюсь, что если ты так и останешься в носках, то они подумают, что у тебя есть какой-то изъян на ногах, и ты намеренно их не показываешь…!

— Ты права. Если меня и осудят, то это всё равно будет милосерднее, чем то, что меня ожидает в той комнате сейчас…

— Крепись, да поможет тебе Господь наш…

И в этот момент в комнату в спешке влетел Камаль, с трудом переводя дыхание, и протянул сестре косметические принадлежности со словами:

— Я бежал по дороге и по лестнице…

Хадиджа с улыбкой ответила ему:

— Молодец… молодец… А что тебе сказала Мариам?

— Она спросила меня о том, гости ли у нас… и кто… и я ей ответил, что не знаю…

В глазах Хадиджи промелькнул интерес, и она спросила:

— И её удовлетворил такой ответ?

— Она закляла меня Хусейном[35], чтобы я откровенно рассказал ей, что у нас на самом деле творится дома, и я поклялся, что у нас нет ничего, кроме того, что я уже сказал…

Аиша засмеялась, не отрываясь от своего занятия:

— Она будет строить догадки, что же там такое…

Хадиджа, посыпая лицо пудрой, сказала:

— Она ведь любопытна, и вряд ли от неё что-нибудь ускользнёт. Бьюсь об заклад, что завтра она заглянет к нам, по крайней мере, чтобы всё подробно выяснить…

Камалю вовсе не хотелось выходить из комнаты, как они и ожидали, может быть потому, что, видимо, он просто не мог покинуть её из-за представшим перед его глазами зрелищем — он видел такое впервые в жизни, ибо никогда раньше не приходилось ему видеть лицо сестры столь сильно преобразившимся. Оно её стало совершенно иным — кожа побелела, щеки расцвели румянцем, а глаза были изящно подведены чёрными стрелками, придававшими её зрачкам ещё больше яркого блеска. То было новое лицо, понравившееся ему, и потому он радостно воскликнул:

— Сестрица, ты сейчас совсем как кукла, что папа купил нам на Моулуд[36]…

Обе девушки засмеялись, и Хадиджа спросила брата:

— А теперь я тебе нравлюсь?

Он быстро приблизился к ней и коснулся рукой кончика её носа:

— Вот если бы этого не было!

Она увернулась от его руки и сказала, обращаясь к сестре:

— Выведи-ка отсюда этого доносчика.

Аиша схватила Камаля за руку и потащила его прочь из комнаты, несмотря на его отчаянное сопротивление, пока не закрыла, наконец, за ним дверь. Затем она вернулась к сестре и возобновила своё милое занятие. Они продолжили свои дела молча и серьёзно. В их семье было заведено, что встречей свах довольствовалась одна лишь Хадиджа. Она хитро сказала Аише:

— Тебе тоже следует подготовиться к встрече посетительниц.

Аиша с той же хитринкой, что и сестра, ответила ей:

— Это произойдёт только после того, как тебя отведут к жениху!

Затем она добавила, не давая сказать Хадидже:

— А сейчас как же быть звёздам, если взошла луна?!

Хадиджа бросила на сестру скептический взгляд и спросила:

— И кто же луна?

Аиша, смеясь, ответила:

— Ну конечно же, я…!

Тут сестра толкнула её локтем, и глубоко вздохнув, сказала:

— Вот если бы ты одолжила мне свой нос, как Мариам одолжила свою коробку с пудрой!

— Да забудь ты про свой нос хотя бы на один вечер, ведь нос — как и прыщ — только увеличится, если о нём всё время думать!..

Они обе почти уже закончили заниматься прихорашиванием, и внимание Хадиджи переключилось на осматривание самой себя и на предстоящий ей экзамен. Она почувствовала страх, подобного которому никогда раньше в своей жизни не испытывала, и причём не только из-за его серьёзности, но и, прежде всего, опасности возможных последствий. Она посетовала:

— Что же за собрание такое выпало на мою долю!.. Только представь себя на моём месте — среди незнакомых женщин, и ты не знаешь, ни какой нрав у них, ни какого они происхождения, ни с каким намерением пришли: искренним или только ради забавы и развлечения! И что мне делать, если они станут браниться и выискивать недостатки? — сказав это, она ненадолго засмеялась. — У такой как у меня, к примеру?… И всё, что я могу сделать, это только вежливо и учтиво сидеть рядом с ними, перекидываться взглядами налево-направо и взад-вперёд, и без малейшего колебания подчиняться их приказаниям — если они потребуют, чтобы я встала, я встану; чтобы прошлась — я пройдусь, чтобы заговорила — заговорю, дабы от них не укрылось ничего — ни как я сижу, ни как стою, ни как молчу, ни как говорю, моё телосложение и черты лица. И после всего этого «унижения» мы ещё должны с ними любезничать и превозносить их доброту и великодушие, даже не зная потом, удостоились мы их довольства или, наоборот, гнева. Ох… ох…. Проклят будет тот, кто их послал на нашу голову!

Аиша опередила её и многозначительно добавила:

— И поболее того!

Хадиджа, рассмеявшись, сказала:

— Не призывай к этому, пока мы не убедимся, что такова наша доля… Ох, Господи Боже мой, как же стучит у меня сердце!..

Аиша отступила на несколько шагов, чтобы увернуться от её локтя, и произнесла:

— Потерпи… у тебя ещё будет в будущем много шансов, чтобы отомстить за сегодняшнее ужасное собрание. Скольких ты ещё прожжёшь своим огненным языком, когда сама станешь хозяйкой дома?… А может быть, они даже вспомнят этот сегодняшний экзамен и скажут себе: «Ох, хоть бы не было всего того, что тогда произошло..!»

Хадиджа довольствовалась улыбкой. Время не позволяло ответить на этот выпад сестры, да и не находила она в том никакой целительной радости для себя, что была обычной в таких случаях — непередаваемое удовольствие преодолеть собственный ужас и смущение. Когда они закончили свои дела, Хадиджа встала перед зеркалом, чтобы полностью оглядеть своё лицо, а Аиша отошла на пару шагов назад, и оглядела её лицо и фигуру. Хадиджа пробормотала:

— Молодец, золотые у тебя руки… Прекрасно, не так ли?… Это и впрямь Хадиджа… И теперь у меня неплохой нос… Велика мудрость Твоя, о Господь мой. При небольшом усилии всё стало вполне возможно. — Тут она добавила. — Прошу прощения у Великого Аллаха… Твоя мудрость есть во всём…

Она отошла на несколько шагов, заботливо рассматривая своё лицо, а затем прочла суру «Аль-Фатиха» про себя, и обернулась к Аише со словами:

— Помолись за меня, сестра…

И покинула комнату…

24

С наступлением зимы на кофейных посиделках появилась новая деталь — большая печка, которую поставили в центре зала, и вся семья собиралась вокруг неё: мужчины — в пальто, а женщины — завернувшись в химар. Такие посиделки зимой дарили им удовольствие вдвойне — и наслаждение напитком и приятное времяпрепровождение в тепле. Фахми в последние дни, хотя он долго грустил и молчал, казалось, готовился сообщить что-то важное своей семье, а его колебания и долгое размышление лишь указывали на серьёзность и важность его новости. Он закончил размышлять и колебаться, и принял, наконец, решение сообщить о ней, возложив всё тяжкое бремя на отца и на судьбу. Поэтому он и сказал:

— У меня есть для вас важное известие, выслушайте…

Все заинтересованные взгляды направились в его сторону, и никто не сводил с него глаз, ибо общеизвестная уравновешенность юноши и впрямь заставила их всех ожидать, что он сейчас скажет им нечто важное. Фахми же продолжал:

— Новость состоит в том, что Хасан-эфенди Ибрахим, офицер полиции из Гамалийи — один мой знакомый — как вам известно, встретился со мной и попросил передать моему отцу о том, что он желает посвататься к Аише..!

Эта новость произвела — как понял Фахми, ещё до того, как он долго колебался и размышлял — резко отличный эффект: мать с большим интересом посмотрела на него; Ясин же присвистнул, пристально поглядев на Аишу шутливым взором, и потряс головой. Младшая же сестра опустила от стыда голову, чтобы спрятать лицо от их глаз, которые рассматривали каждую чёрточку на нём, и не показывать им волнения в её трепетавшем от счастья сердце. Хадиджа встретила эту новость поначалу с изумлением, превратившимся по непонятной для неё самой причине в страх и пессимизм. Она была похожа на школьницу, что ожидает с минуты на минуту результатов экзамена, и тут до неё доходит весть о том, что её одноклассница сдала экзамен успешно, и потому это имело для неё особый характер. Мать в смущении, которое было совсем не к месту, ведь в таком положении нужно было радоваться, спросила:

— И это всё, что он сказал?

Фахми, остерегавшийся бросить взгляд на Хадиджу, ответил:

— Мне показалось, что он ещё сказал, что хотел бы удостоиться чести попросить руки моей младшей сестры.

— И что ты ему ответил?

— Естественно, я поблагодарил его за его доверие…

Мать не задала ему ещё один напрашивающийся вопрос, который ей подсказывало любопытство: о том, что ей так хотелось узнать. Однако сделала она это с тем, чтобы замаскировать своё смущение и дать себе отсрочку на размышление. Затем она принялась спрашивать, не с этой ли просьбой связано появление тех трёх посетительниц, что приходили к ним в дом несколько дней назад?! Тут она вспомнила, как одна из них в ходе беседы о семье господина Ахмада сказала — до прихода Хадиджи — что они слышали, что у него есть две дочери; вот тогда она и поняла, что пришли они за тем, чтобы взглянуть на обеих девушек, но осталась глуха к их намёку. Посетительницы принадлежали к семейству торговца из квартала Ад-Дарб Аль-Ахмар[37]. Отец того офицера, о котором как-то говорил Фахми, служил в Министерстве труда и занятости. Но это ещё не опровергало решительно всякую связь между двумя семьями, так как обычно одно семейство засылало свах из числа дальних родственниц из осторожности. Как же ей хотелось спросить Фахми именно об этом, и как же она боялась, что ответ его станет подтверждением её опасений, и обречёт на новое разочарование все надежды старшей дочери. Однако Хадиджа случайно сама, вместо матери, задала вопрос, что рвался из её груди наружу, при этом невольно сев и вяло засмеявшись:

— Может быть, это и привело тех трёх посетительниц к нам домой пару дней назад?

Но Фахми перебил её и сказал:

— Да нет. Он сказал мне, что пошлёт к нам свою мать в случае согласия на его просьбу…

Однако, несмотря на тон, который внушал им, что он говорит правду, он не был искренним в своих словах: из рассказа офицера он понял, что те дамы, что посетили его мать, — родственницы молодого человека. Но он боялся, как бы его слова не причинили боль старшей сестре, к которой, несмотря на всю его любовь к Аише и убеждённость в том, что его друг-офицер достоин её, питал нежные братские чувства, и испытывал величайшее страдание из-за её невезения. Возможно, именно её неудачи и невезение и оказали на его чувства к ней такое сильное воздействие, достигшее высшего предела.

Ясин громко засмеялся, и с юношеским ликованием сказал:

— Кажется, скоро мы соберёмся сразу на двух свадьбах…

Мать с неподдельной радостью воскликнула:

— Да услышит тебя Господь…

— А ты поговоришь с отцом и от моего имени тоже?…

Этот вопрос вырвался из его уст, пока он занимался вопросами чужого сватовства вместо своего собственного, однако после того, как он заикнулся об этом, наступила странная пауза, словно внушившая ему воспоминания. Но вопрос этот сорвался не с языка его, как если бы он их слышал, но слова входили в одно ухо и вылетали из другого, не задержавшись там и погрузившись в глубины сознания. Те воспоминания плавали и цеплялись за него, и случайно на ум ему пришёл аналогичный вопрос, который он и задал матери при похожих обстоятельствах. Сердце его сжалось от боли, и он вновь почувствовал несправедливость, похоронившую его надежду заживо.

Он снова сказал себе, как уже делал не раз за последние дни: как он был бы счастлив и доволен всей своей жизнью, как радовался бы завтрашнему дню, не будь жестокой воли отца. Эти воспоминания отвлекли его внимание от других дел, и он поддался грусти, точивший его сердце. Мать же долго думала, а затем спросила:

— А не лучше ли нам будет подумать о том, что мне ответить твоему отцу, если он спросит меня, что же по сути подтолкнуло этого офицера попросить руки Аиши, и почему он не просит руки Хадиджи, ведь он пока что не видел ни той, ни другой..?

Обе девушки внимательно посмотрели на мать, однако вспомнили, как тогда они одновременно стояли у окна, хотя сейчас Хадиджа воспринимала это с большим возмущением, чем прежде. Её сердце бунтовало против слепого рока, который во что бы то ни стало хотел вознаградить благом легкомыслие и безрассудство. А потоку радости Аиши преградило путь замечание, брошенное матерью — помеха эта была словно острая кость, застрявшая в горле того, кто наслаждался проглоченным аппетитным куском, и вскоре страх поглотил всю радость, сотрясавшую её душу.

Один Фахми разволновался из-за слов матери, и не в защиту Аиши, как могло показаться. Он не допускал возможности защищать Аишу в присутствии Хадиджи в такой деликатной ситуации. Нет, он злился, подавляя свою грусть, что не позволяла ему в открытую защищать себя перед отцом. Разгорячившись от гнева, он обратился к отцу, на самом деле адресуя свои слова матери:

— Это же произвол, которому нет оправдания ни с точки зрения здравого смысла, ни с точки зрения мудрости. Неужели ещё есть такие мужчины, что не знают многих вещей о достойных женщинах, которых держат дома взаперти, вдали от их родных, с которыми те хотят пообщаться, и то лишь в рамках дозволенного?

Но мать и не думала возражать ему, она лишь пыталась скрыться за спиной их отца, пока не отыщет выхода из тупика между Аишей и Хадиджей, в котором оказалась. А когда Фахми откровенно заговорил с ней о своей потребности, он посчитала необходимым сказать ему также откровенно:

— А не лучше ли будет тебе подождать, пока к нам не придёт весть от этих посетительниц?!

Хадиджа не могла больше хранить молчание, и подталкиваемая собственной гордостью, которая непременно хотела показать всем насколько ей безразлична вся эта тема, несмотря на внутреннее волнение и пессимизм, сказала:

— Это одно, а то — совсем другое, а потому нет никакой необходимости откладывать одно из-за другого…

Мать тихо, но твёрдо произнесла:

— Мы все согласны отложить замужество Аиши до тех пор, пока Хадиджа не выйдет замуж.

Аиша только и могла, что мягко и примирительно сказать:

— Это уже давно решённое дело…

Грудь Хадиджи наполнилась злобой, как только она услышала в голосе сестры эти мягкие нотки, но свойственная ей самой мягкость, возможно, ещё больше злила её. Может быть, это было оттого, что сестра внушала симпатию, которую Хадиджа изо всех сил отвергала, или из-за того, что ей хотелось, чтобы сестра откровенно выразила свой протест. Тем самым она дала бы ей шанс накинуться на неё и успокоить свой гнев, раз уж эта ложная и ненавистная ей симпатия была бронёй Аиши, которой та прикрывалась от неприятностей, и удваивала гнев Хадиджи, что всегда был начеку. И в конце концов, горячым тоном она смогла произнести:

— Я не согласна с тем, что это уже давно решённое дело, ведь несправедливо, когда злой рок принуждает вас упускать свой шанс!..

Фахми обратил внимание, что в словах Хадиджи таилась некая мрачная грусть, несмотря на то, что внешне она, казалось, находилась во власти альтруизма. Он высвободился из-под гнёта своих личных печалей, и теперь испытывал раскаяние из-за того, что вырвалось у него в порыве, и заставило Хадиджу считать его откровенно расположением к Аише. Обращаясь к Хадидже, он сказал:

— Начинать разговор с отцом о просьбе Хасана Эфенди не означает, что нужно согласиться на свадьбу Аиши прежде твоей свадьбы. Для нас уже хорошо будет получить его согласие на сватовство, о котором мы объявим в подходящее на то время!

Ясина не убедила обоснованность мнения о том, что следует устроить одну свадьбу раньше другой, однако он не нашёл в себе достаточно смелости, чтобы высказать свою точку зрения. Он лишь ограничился словами, из которых было ясно, что он хочет сказать:

— Женитьба — это тот путь, который не минует никого, и тот, кто не женится сегодня, женится завтра.

И тут раздался звонкий голос Камаля, который с интересом следил за их разговором — он неожиданно спросил:

— Мама…, а почему женитьба — это тот путь, который не минует никого?

Однако она не стала обращать внимания на него, так как его вопрос не возымел на неё никакого действия, в отличие от Ясина, который разразился зычным смехом, не сказав ни слова. Мать же промолвила:

— Я знаю, что любая девушка выйдет замуж — не сегодня — так завтра, однако тут есть такие моменты, которыми не стоит пренебрегать…

Камаль снова задал вопрос:

— А ты, мама, тоже выйдешь ещё раз замуж?

Все громко засмеялись, и смех несколько разбавил напряжённость. Ясин воспользовался этой благоприятной возможностью и приободрившись, сказал:

— Я расскажу об этом отцу, и в любом случае, последнее слово за ним…

Хадиджа со странной настойчивостью произнесла:

— Непременно… непременно… так и должно быть…

Этим она имела в виду то, что с одной стороны, знала о невозможности скрыть подобную вещь от отца, а с другой, была уверена, что отец не согласится выдать Аишу замуж раньше неё, и при всём том продолжала упорно делать вид, что ей полностью безразлично. И хотя ей было неизвестно, что же связывало офицера полиции с теми посетительницами, волнение и пессимистический настрой её, которые она испытывала с самого начала, не покидали её ни на мгновение…

25

Хотя Амина в своей жизни ни раз, и ни два сталкивалась с чем-то, что расстраивало её безмятежность, ей ничего не было известно о совершенно иных поводах для этого. На сей раз они отличались особым характером, так как, по сути, казалось — в отличие от того, что было в прошлом — что они объединяют всех людей в мире, ибо считались самими счастливыми. Однако в её доме, и особенно в её сердце это стало одной из тревожных и раздражающих проблем. Она была искренней, и часто задавала себе такой вопрос: «Кто считает, что в нашем доме ждут появления жениха с замиранием сердца? Это принесёт нам столько тягот и забот!..» Однако всё именно так и происходило, и сердцу её приходилось бороться сразу с несколькими представлениями одновременно, при том, что она не находила уверенности ни в одной из них. То ей казалось, что согласие на замужество Аиши раньше Хадиджи лишний раз служило подтверждением того, что это предрешит судьбу её старшей дочери, а то ей казалось, что упорное сопротивление судьбе очень и очень опасно, и может привести к вредным последствиям для обеих девушек. Но несмотря на такие рассуждения, ещё тяжелее ей было запереть дверь перед таким чудесным женихом, как тот молодой офицер. Нелегко ей было пожертвовать на этот раз таким подарком судьбы.

Но как же быть тогда с Хадиджей, что будет с её судьбой, с её будущим, если Аиша получит согласие на свадьбу?!.. Она не находила себе покоя, и особенно из-за того, что по природе своей была склонна к полной пассивности, что делала её просто неспособной находить решение проблем. Вот почему она обретала покой, готовясь внутренне к тому, чтобы возложить на мужа всю тяжесть принятия данного решения. И этот покой она находила, даже несмотря на не покидающий её страх, что напоминал о себе всякий раз, как она заводила с ним разговор, при этом сомневаясь в том, что он хорошо это воспримет. Сейчас же она ждала, пока он закончит пить по глоточку свой кофе, а затем вежливо и покорно прошептала:

— Господин мой… Фахми рассказал мне, что один его друг попросил его передать вам о том, что он хочет посвататься к Аише…

С высоты дивана, на котором он сидел, он уставился своими желтоватыми глазами с застывшим в них удивлением на женщину, что присела на тюфяк, лежавший у его ног, словно бы спрашивая её: «Как это ты мне говоришь про Аишу, в то время как я жду известий о Хадидже после того, как к нам приходили те три посетительницы…»

Желая удостовериться в том, что только что услышал, он спросил:

— К Аише?…

Он в нетерпении посмотрел перед собой, и как бы говоря сам с собой, сказал:

— Я уже давно принял решение, что это преждевременно…

Женщина поспешно сказала, чтобы он не подумал, что она идёт наперекор его мнению:

— Я знаю ваше мнение, господин мой, но должна поставить вас в известность обо всём, что происходит в нашем доме…

Мужчина раздражительно, хотя и терпеливо посмотрел на неё, словно пытаясь разгадать, что же в её словах правда, а что — ложь. Но тут в его глазах сверкнула свежая мысль, что заставила его прекратить разглядывать её, и он с тревогой в голосе спросил:

— Интересно, а связано ли это с визитом тех трёх женщин в наш дом?

Да, она знала, что тут имеется связь, но относилась она лишь к Фахми, и юноша предложил ей скрыть это от отца, когда она заведёт с ним разговор, и она пообещала ему подумать над этим. Она колебалась — то ли согласиться, то ли отказать ему, и наконец решила всё же утаить это, как и предложил Фахми. Но когда столкнулась с вопросом мужа, ощущая на себе взгляд его глаз, словно ослепительный солнечный свет, вся её решимость рассеялась, а собственное мнение рассыпалось в прах. И она произнесла без всяких колебаний:

— Да, господин мой. Фахми знал, что они родственницы его друга…

Он нахмурился в гневе, и как всегда, когда он гневался, его белое лицо налилось кровью, а из глаз посыпались искры. Тот, кто не считается с Хадиджей, тот словно не считается и с ним, а кто задевает его честь, тот словно наносит ему удар ножом в самое сердце. Но он умел изливать свой гнев только на словах, повышая голос до крика. И потому в бешенстве, выражая всё своё презрение, он спросил:

— И кто же этот его друг?

Произнося его имя, она обнаружила волнение, причину которого она и сама не знала:

— Хасан Ибрахим, офицер полицейского участка в Гамалийе.

Он взволнованно спросил:

— Ты же говорила, что показала дамам одну только Хадиджу?!..

— Да, господин мой…

— А они ещё раз навещали тебя?

— Нет, мой господин, иначе бы я сообщила вам.

Закричав на неё, будто это она повинна в таком странном явлении, он снова спросил:

— Он послал сюда своих родственниц, они увидели Хадиджу, а он просит руки Аиши!.. Что это значит?!..

В пылу всех этих споров у Амины пересохло в горле, и она с трудом проглотила слюну и пробормотала:

— В подобных случаях свахи не приходят в нужный дом, не побывав до того во всех домах в округе и не изучив того, что их интересует. В действительности, когда они говорили со мной, то заметили, что слышали, у господина есть две дочери, и может быть, он представит им одну из них, вместо обеих…

Она хотела сказать: «…и может быть, он представит им одну из них, вместо обеих, ибо они наслышаны о красоте младшей», однако замолчала, с одной стороны, из страха перед его гневом, а с другой — из страха раскрыть правду, что в её представлении была связана с различными тревогами и горестями. Она ограничилась тем, что, подводя итог разговора, махнула рукой, будто говоря: «Ну и так далее…»

Он в упор посмотрел на неё, так, что она в раболепии опустила глаза. Теперь им овладело что-то между негодованием и грустью. Гнев же сгущался в его груди, становясь всё тяжелее и тяжелее. Он ударил себя в грудь пару раз, чтобы перевести дух, а затем громовым голосом заорал:

— Теперь всё нам ясно! Вот он — жених, является и просит руку твоей дочери. А что ты думаешь об этом?…

Она почувствовала, что его вопрос заманивает её в бездонную яму, и не колеблясь, уступая ему, она воздела к нему ладони:

— Моё мнение — это ваше мнение, господин мой, и никакого другого мнения у меня нет…

Он заревел:

— Если бы всё было так, как ты говоришь, ты бы не заговорила об этом со мной вот так.

Она с опаской произнесла:

— Я не говорила вам об этом, господин мой, лишь чтобы сообщить вам самое важное, ведь мой долг — докладывать обо всём, что связано с вашим домом, как вблизи, так и издалека.

Он яростно кивнул головой и сказал:

— Да уж. Кто знает… Ей-Богу, кто знает… Ты всего-только женщина, а все женщины глупы. А брак лишь лишает их разума, и ты, наверное…

Она перебила его дрожащим голосом:

— Господин мой, Боже упаси от того, что вы думаете обо мне. Ведь Хадиджа — моя дочь, моя плоть и кровь, так же, как и ваша дочь… И её невезение разрывает мне сердце. А Аиша всё ещё в самом расцвете юности, и ей никакого вреда не будет, если она подождёт, пока её сестра не выйдет замуж.

Он нервным движением провёл ладонью по своим густым усам, и вдруг остановился, будто вспомнив что-то, и спросил:

— А Хадиджа знала об этом?

— Да, господин мой.

Он гневно взмахнул рукой и закричал:

— Как может этот офицер просить руки Аиши, несмотря на то, что её никто не видел ещё?!

С трепещущим сердцем она горячо возразила ему:

— Я говорила уже, господин мой, возможно, эти женщины были наслышаны о ней.

— Но он же работает в полицейском участке в Гамалийе, то есть в нашем квартале, и вроде бы, он отсюда же родом.

Мать в сильнейшем волнении сказала:

— Ни один мужчина не бросал взгляда ни на одну мою дочь с того момента, как они перестали учиться в детстве.

Он ударил кулаком по кулаку и заорал на неё:

— Не спеши!.. Не спеши!.. Ты что, сочла, что я сомневаюсь в этом?! О святые угодники! Если бы я в том сомневался, то мне бы и убийства было мало!..

— Я ведь рассказываю о том, что вертится в уме некоторых из тех, что не знакомы с нами. Ни один мужчина не бросал взгляда ни на одну мою дочь…

— Замечательно. А ты бы хотела, чтобы взгляд мужчины упал на них?!.. Безумная болтунья. Я повторяю то, что распространяют языки глупых людей.

Да уж… Он квартальный полицейский, и ходит по нашим улицам и утром, и вечером, и вполне вероятно, что кто-то может заподозрить, что он, возможно, видел одну из девушек, раз сообщают о его желании жениться на ней… Ну уж нет, я не желаю выдавать свою дочь замуж, чтобы поползли слухи о моей репутации. Моя дочь не войдёт в дом мужа, если мне не докажут, что его побудило к женитьбе на ней лишь одно — желание породниться со мной, и только со мной. Ни один мужчина не бросал взгляда ни на одну мою дочь… Мои поздравления… Мои поздравления, госпожа Амина.

Мать внимательно выслушала его, не проронив ни слова. В комнате воцарилась тишина. Затем мужчина встал, и это напомнило ей о том, что он собирается одеться, готовясь вернуться в лавку, и она поспешила подняться. Он высунул руки из своего джильбаба, чтобы снять его, однако остановился, прежде чем воротник джильбаба дошёл ему до подбородка, и сгребя его в кучу над плечами, словно гриву льва, спросил:

— А разве господин Фахми не придаёт значения серьёзности просьбы своего друга? — И с сожалением помотал головой… — Люди завидуют мне, что у меня родились мальчишки. А на самом деле, родились у меня только девчонки… Пять девчонок…

26

И хотя хозяин дома ушёл, мнение его о помолвке Аиши стало известно, и несмотря на то, что оно было воспринято всеобщей уступкой, — теми, кому не оставалось ничего иного, как уступить, — оно вызвало у них разные отклики. У Фахми это вызвало сожаление: его огорчало, что теперь Аиша потеряет такого исправного супруга, как его друг Хасан Ибрахим. Это было до того, как его отец принял решение, и он колебался, то ли ему воодушевиться будущим женихом, то ли посочувствовать щекотливому положению Хадиджи. Когда же дело это было решено, и та сторона его души, что испытывала сострадание к Хадидже, успокоилась, а другая сторона принялась горевать по Аише, ибо он желал ей счастья, что дало ему возможность громко заявить о своём мнении:

— Без сомнения, будущее Хадиджы беспокоит всех нас, но я не согласен с тем, чтобы непременно лишать Аишу удачной возможности, которая ей предоставляется. Судьба наша скрыта от нас, и никому, кроме Аллаха, неизвестна. Может быть, Всевышний Аллах припасёт для того, кто будет последним, намного больше шансов, чем для первого.

Хадиджа, видимо, больше всех испытывала затруднение из-за то, что уже вторично стала препятствием на пути сестры. Она не думала об этой трудности, когда находилась словно между молотом и наковальней, но после того, как узнала о твёрдом решении отца, и грозившая ей опасность отступила, гнев и боль её рассеялись, и их место заняло мучительное чувство стыда и смущения. И хотя рассказ Фахми не произвёл на неё хорошего впечатления, ибо в глубине души она жаждала всеобщего восторга от решения отца, которому она единственная возражала, однако прокомментировала его так:

— Фахми был прав, когда это говорил. Я и сама всегда придерживалась того же мнения…

Ясин же повторил точку зрения, уже высказанную им раньше:

— Женитьба — это тот путь, который не минует никого… так что не бойтесь… и не тревожьтесь…

На этот раз он удовлетворился словами о том, что любит Аишу и очень огорчён окружавшей её несправедливостью, но испугался в открытую объявить своё мнение, чтобы Хадиджа не поняла его превратно, или не сочла, что есть связь между его точкой зрения и той перепалкой, что между ними разгорелось и была намного больше невинного спора. И поэтому-то внутри он ощущал себя её братом только наполовину, а при столкновении с какими-то чувствительными семейными проблемами это чувство удерживало его, не позволяя высказывать своё мнение, которое могло ранить кого-то из родных…

Аиша не проронила ни слова, и вынудила себя заговорить только за тем, чтобы её молчание не обнаружило, насколько ей больно, и сделать вид, что ей всё равно, какое бы напряжение ни испытывала. И она решила объявить о том, что тоже довольна, как и вся семья, не признававшая, что чувства тоже имеют какое-то право на существование… В этой атмосфере сердечные страсти скрывались под маской аскетизма и лицемерия. Она промолвила:

— Будет неправильно, если я выйду замуж раньше Хадиджи, и самое лучшее для меня в том, как считает отец. — Тут она улыбнулась… — Да и зачем вам торопиться с моей свадьбой?… Откуда вам знать, что нас ждёт счастливая жизнь в домах наших мужей, вроде той, которой мы наслаждаемся в доме нашего отца?!

Когда их беседа пошла своим чередом, продолжившись, как и каждый вечер, около печки, она не стала отказываться участвовать в ней и поговорить о том о сём, несмотря на то, что мысли её блуждали в рассеянности. По правде говоря, она напоминала забитую курицу, что несётся, всем телом трясясь в конвульсиях и раскинув крылья, и кровь брызжет из её шеи, унося последние капли жизни.

Несмотря на то, что она ожидала подобного исхода ещё до того, как обо всём поведают отцу, — тут не было тайны покрытой мраком, — она лелеяла надежду, подобную той, когда в большой лотерее надеешься вытащить заветный номерок… Прежде всего, она добровольно высказала возражение против своей свадьбы, подталкиваемая великодушием победителя, что испытывает счастье, а также нежность к невезучей сестре. Сейчас же великодушие это затихло, а нежность вся иссякла, и взамен пришло возмущение и отчаяние. Ничего она поделать не могла. Такова воля её отца, и не ей её комментировать. Ей оставалось лишь подчиняться, более того — быть довольной тем и успокоиться, ибо неподдельная скорбь была непростительным грехом, а протест — невыносимым для её стыда и совести преступлением. Она очнулась от упоительного, льющегося через край счастья, что пьянило её дни и ночи, ради мрачного отчаяния. Каким же густым был мрак, что пришёл на смену ослепительному свету! Здесь уже страдание не ограничивалось сущим мраком, но и удваивалось во много раз тоской по тому золотому свету. Она спрашивала себя: если тот свет мог ещё долго светить, то почему вдруг потух? Эта новая тоска прибавилась к остальным, сплетённым грустью вокруг её сердца, вырывавшим её из раздумий о прошлых воспоминаниях, фактах настоящего и мечтах о будущем. Погрузившись в мысли обо всём этом вслед за своими чувствами, словно то было в первый раз — правда сейчас уже горькая правда примешивалась к её чувствам — она вновь спросила себя:

— Неужели тот свет и впрямь погас?!..

И неужели ряд причин встал между ней и тем юношей, который наполнял её мечты и сердце?!..

То был новый вопрос, хотя и не раз повторявшийся, и новый удар, пронизавший её до самых костей, и жгучая тоска, и ведущее непрестанную борьбу с ней отчаяние, поселившееся где-то глубоко внутри, и мечты, рассеивающиеся в воздухе всякий раз, как рассеивались лучики надежды. Так она вновь ныряла в глубины души и снова всплывала, ища убежища в этой обители. В душе она распрощалась с последними своими надеждами, но не покидала их навсегда; просто они закончились, как будто их и не было, и уже никогда не достичь их, ибо так было бы проще всего. К ним отнеслись, как относятся к обычным повседневным делам, например, что они будут есть на обед завтра, или как сон, что приснился ей вчера вечером, или запах жасмина, что разлился в воздухе на крыше, и так далее…, и тому подобное… Предложение сделано, и мнение изложено. Она лишь хранила странное спокойствие и кротость, а затем утешилась с улыбкой на губах, и ободрение то было похоже больше на шутку.

Тема разговора сменилась на что-то другое, и всё закончилось, а произошедшее было занесено в те анналы истории, которые семья порешила забыть. Где же её сердце?!.. Нет больше у неё сердца, никто не может себе представить, что оно вообще существует. Его нет в действительности. До чего же теперь она была чужой им, потерянной, забытой всеми! Они не были ей родными, а она не была родной им, и все родственные связи между ними были разрублены, а она осталась одна-одинёшенька, словно подкидыш. Но как ей забыть о том, что одного только слова, произнесенного отцом, было достаточно, чтобы изменить этот мир со всеми его обитателями?!.. Всего лишь одно слово, не больше, не длиннее слова «да», после чего произошло бы чудо. Оно не стоило и десятой части того долгого спора, что закончился отказом. Однако он этого не захотел, и избрал для неё страдание. И она мучилась, была вне себя от гнева, но вся её боль и гнев не относились к личности её отца-укротителя, и отступали в яростном и диком порыве, потерпевшим неудачу в противостоянии с ним. Она и любила его, и боялась, и не могла выносить, кроме, разве что, тех моментов, когда спала. Сердце её всё так же хранило преданность и любовь к нему, питая лишь искренность и верность, словно он был для неё богом, и его решениям нужно было только покоряться.

В тот вечер на шее малютки сомкнулась петля отчаяния, а её сердце, что распустилось, словно цветок, поверило в то, что из него ушли все соки, и оно стало бесплодным навсегда. Нервы её ещё больше напрягала та роль, что она решила разыграть перед ними — быть весёлой, равнодушной и даже постараться сравниться с ними, участвуя на равных в разговоре, до тех пор, пока её голова с золотой копной волос не согнулась под тяжестью этого бремени. Уши её онемели, не слыша их голосов. И хотя ещё было рано отправляться на боковую, она в изнеможении прошла мимо них, словно больная, и оказавшись под прикрытием мрака, царившего в комнате, впервые нахмурилась, отражая истинную картину того, что происходило на сердце.

Но при этом за ней неустанно следовал соглядатай — Хадиджа — с самого начала убеждённая, что притворство ничем не поможет Аише, и на семейной посиделке избегавшая смотреть на неё. Сейчас же, когда она села подле неё, сестре её некуда было деться. И Аиша ждала, что Хадиджа первая заведёт разговор на эту тему с известным своим упорством, а голос её в любой момент незаметно проникнет в её уши. Сердце её только приветствовало любой разговор, но не потому, что он вселит в неё новую надежду, а потому, что она надеялась, что за всеми этими оправданиями и стеснением, о которых ей поведает сестра, она скажет что-то искренне в утешение ей. Долго ей не пришлось ждать, и в темноте вскоре раздался голос Хадиджи:

— Аиша, я сожалею, но Аллах свидетель, никаких уловок с моей стороны не было. Как же мне хотелось, чтобы у меня хватило мужества! Надеюсь, что отец изменит своё мнение.

Аиша задавалась вопросом — что же в этих её словах правда, а что — притворство, и рассердилась, заслышав в её голосе нотки сожаления, но вынуждена была повторить тем же тоном, которым разговаривала, сидя совсем недавно рядом с матерью:

— Ну зачем же сожалеть, ведь отец не допустил никакой ошибки, не был несправедлив, и спешка ни к чему!

— Но это уже второй раз, когда твоё замужество откладывается из-за меня!

— Мне абсолютно не о чем сожалеть.

Многозначительным тоном Хадиджа сказала:

— Однако на этот раз всё не так, как в первый раз.

Девушка с молниеносной скоростью поняла, что стоит за этими словами, и сердце её забилось в мучительной тоске, заливаясь горькими слезами, слезами любви. Та скрытая ото всех любовь выходила наружу при одном только упоминании её с сожалением или умыслом, вроде того, как рана или фурункул появляются от прикосновения или даже подозрения. Она уже собиралась заговорить, но от волнения не могла проронить ни слова, ибо у неё перехватило дыхание от страха, что голос выдаст чувства. Тут Хадиджа вздохнула и сказала:

— Вот из-за чего я так расстроена и сожалею. Однако Господь наш великодушен, и нет такой беды, после которой не было бы облегчения. Может быть, если ты будешь терпеливо ждать и надеяться, то судьба твоя будет иной, нежели то, что кажется.

Всеми фибрами души своей Аиша закричала: «О, если бы так оно и было!», однако язык её промолвил:

— Мне всё равно, и это гораздо проще, чем ты полагаешь.

— Надеюсь, что так… Я очень сожалею, Аиша.

Тут неожиданно открылась дверь и показался силуэт Камаля в тусклых лучах света, проникавшего из дверной щели. Хадиджа нервно закричала на него:

— Зачем ты явился сюда и чего тебе надо?

Протестуя против такого холодного приёма, оказанного ему сестрой, мальчик сказал:

— Не ругай меня и не кричи…

Он бросился на кровать и сел на колени между ними обеими, затем незаметно положил правую руку на одну сестру, а левую — на другую, и начал их щекотать, создавая благоприятную почву для разговора, вместо той, которую предвещал ему холодный приём Хадиджи. Однако они отдёрнули его руки и друг за дружкой сказали:

— Сейчас тебе самое время спать. Иди ложись.

Он раздражённо воскликнул:

— Я не уйду, пока не узнаю ответ на свой вопрос, ради которого я и пришёл сюда!..

— О чём ты хочешь спросить в такой поздний час?..

Меняя интонацию, чтобы получить от них ответ, он спросил:

— Я хочу знать, покинете ли вы этот дом, если выйдете замуж?..

Хадиджа закричала на него:

— Подожди до свадьбы!..

Он упрямо спросил:

— Но что же такое свадьба?

— Как мне тебе ответить на это? Я же не вышла ещё замуж… Иди уже и спи, да не навредит тебе шайтан…

— Я не уйду, пока не узнаю.

— Любимый мой, положись на Аллаха и оставь нас.

Он печально сказал:

— Я просто хочу знать, покинете ли вы дом, если выйдете замуж?..

Она с досадой сказала:

— Да, господин мой… Что ты ещё хочешь?

Он с тревогой произнёс:

— Тогда не выходите замуж…. Вот чего я хочу…

— Слушаем и повинуемся…

Он снова с бурным протестом сказал:

— Я не выдержу, если вы уедете далеко отсюда, и буду молить Аллаха, чтобы вы не вышли замуж…

Хадиджа закричала:

— Твои слова, да Богу в уши… Давай, давай… Да почтит тебя Аллах. Пожалуйста, оставь нас, и до свидания…

27

В доме стояло ощущение, что он погружён в эту гнетущую атмосферу, но при этом соблюдает выходной, когда можно при желании и отдохнуть, и насладиться дуновением невинной свободы, вдали от посторонних глаз. Камаль полагал, что завтра он будет в состоянии посвятить хоть весь день играм в доме или на улице. Хадиджа и Аиша спросили, можно ли и им провести часок вечером вместе с Мариам у неё дома в веселье и забавах. Эта безмятежность не была результатом окончания угрюмых зимних месяцев и наступления первых признаков весны, намекающих на тепло и улыбки, дело было совсем не в весне, это не она подарила этому семейству ту свободу, которой оно было лишено всю зиму. Всё вышло естественно и само собой — как результат отъезда господина Ахмада в Порт Саид по торговым делам, призывавшим его каждые несколько месяцев уезжать на день-два. Так получилось, что хозяин дома уехал утром в пятницу, и для всех членов семьи это стало официальным выходным… Их желания перекликались от жажды свободы в безопасной, лишённой всяких ограничений атмосфере, которую неожиданно создал отъезд отца из Каира. Однако мать колебалась и из-за желания дочерей, и из-за каприза сына, ибо стремилась сохранять привычный образ жизни семьи, и соблюдала границы в отсутствие их отца так же, как и когда он был дома, из страха перечить ему, а ещё больше — из-за убеждения в том, что его строгость и жёсткость будут очень велики. Она не знала, что и сказать, но тут вмешался Ясин и подсказал:

— Не противьтесь Аллаху… Мы ведь живём такой жизнью, которой больше ни у кого нет. Но я хотел сказать кое-что новое… Почему бы вам не прогуляться?!.. Что вы все думаете о таком предложении?!

Все устремили на него удивлённые глаза, однако никто не проронил ни слова. Они, равно как и их мать, что смотрела на него с упрёком, не придали серьёзного значения его словам. Он же продолжил:

— Почему вы так на меня смотрите?!.. Я не совершил ни одного из тех грехов, что приводятся в книге Аль-Бухари, а значит, и нет никакого преступления, хвала Аллаху. Это будет всего-навсего короткая прогулка, с которой вы вернётесь, посмотрев на небольшую часть квартала, в котором прожили

сорок лет, так ничего в нём и не увидели…

Женщина вздохнула и пробормотала:

— Да простит тебя Аллах…

Юноша громко рассмеялся и сказал:

— Да за что Ему меня прощать?… Я что, совершил непростительный грех? Ей-Богу, будь я на вашм месте, то тот час бы пошёл в мечеть нашего господина Хусейна, вы разве не слышите… Он ваш любимец, и интересует вас издали, но он рядом. Вставайте же, он зовёт вас…

Сердце её затрепетало так, что на лице проявился румянец, и она склонила голову, чтобы скрыть огромное волнение. Сердце в экстазе обратилось к Богу с молитвой, внутри неё все вдруг взорвалось, неожиданно как для неё самой, так и для окружающих, даже для Ясина. Словно землетрясение в почве, не знавшей до того, что это такое. Она не знала, ни как внемлить этому призыву, ни как устремить взор за пределы границ запретного, ни как будет выглядеть эта возможная авантюра, хоть и такая соблазнительная и непреодолимая. Паломничество к Хусейну казалось ей сильным оправданием — равносильно святому делу; её воля стремилась к нему, однако не только муки она испытывала, повинуясь этому зову в глубине скрытых в ней потоков чувств, страстно желая вырваться и повиноваться инстинктам, жаждущим убийства и молящим о войне под предлогом защиты мира и свободы. Она не знала, как ей заявить об этой серьёзной капитуляции, лишь посмотрела на Ясина и дрожащим голосом спросила:

— Паломничество к Хусейну — это мечта всей моей жизни…, однако…. как же ваш отец?

Ясин засмеялся и сказал:

— Отец сейчас на пути в Порт Саид, и не вернётся до завтрашнего утра, а вы можете совершить паломничество со всеми предосторожностями, взяв накидку у Умм Ханафи, чтобы завернуться в неё, если кто-нибудь вас увидит, когда вы будете выходить из дома или возвращаться, и подумают, что это гостья…

Она в смущении и благоговении устремила взгляд на детей, словно заклиная их придать ей ещё немного отваги, а Хадиджа с Аишей воодушевились этому предложению, словно тем самым выражая и своё скрытое желание вырваться на свободу. Они обрадовались тому, что пойдут вечером в гости к Мариам — после таких перемен — как было решено, а Камаль воскликнул в сердцах:

— Я пойду с тобой, мама, чтобы показать дорогу…

Фахми пристально посмотрел на неё с нежностью, которую вызвала в нём радость, прочитанная на неё невинном лице. То была радость ребёнка, что недавно перенёс потерю новой игрушки. Одновременно с пренебрежением и поощрением он сказал ей:

— Погляди на мир. Ты ему ничего не должна. Но я боюсь, как бы ты не забыла, как ходят, из-за долгого сидения дома!..

В порыве всеобщего воодушевления Хадиджа побежала к Умм Ханафи и вернулась с накидкой. Комната наполнилась смехом и весёлыми комментариями. Тот день стал праздником, который никто из членов семьи ещё не видел: все приняли участие, — сами того не зная, — в восстании против воли отсутствующего отца. Амина завернулась в накидку и опустила на лицо чёрную вуаль, затем посмотрела на себя в зеркало, и не могла удержаться от долгого смеха, так что всё тело её затряслось от него. Камаль же надел свой костюм и феску и вышел вперёд неё во двор. Но она не последовала за ним: её обуял ужас, неразлучный спутник таких решающих моментов. Она подняла глаза и поглядела на Фахми, спрашивая его:

— А как на твой взгляд?… Мне и правда нужно идти?

Ясин закричал на неё:

— Положитесь на Аллаха…

Хадиджа подошла к ней и положила руку ей на плечи, мягко подтолкнув её к выходу:

— Доверьтесь суре «Аль-Фатиха»…

Она подтолкнула её и проводила до лестницы, затем женщина, а с ней и все остальные спустились вниз, вслед за ней… Там её уже ждала Умм Ханафи. Служанка окинула свою госпожу, а точнее, накидку, в которую та завернулась, испытующим взглядом, затем критически мотнула головой, подошла и поправила на ней накидку, научив, как следует придерживать её края в соответствующей позе. Госпожа повиновалась ей, ведь она впервые надевала на себя покрывало. При этом обозначились округлости её фигуры, талия во всех пикантных подробностях, которые она обычно скрывала под просторным джильбабом. Хадиджа бросила на неё удивлённый взгляд и улыбнулась, подмигнув Аише, и обе расхохотались….

В тот самый момент, когда она пересекала порог дома и выходила на улицу, у неё пересохло во рту, и место радости заняла тревога, а ещё гнетущее чувство, что она совершает грех. Она двигалась медленно, нервно сжимая руку Камаля, объятая сильнейшим смущением, и походка её казалась беспокойной и трясущейся, словно походка человека, что не может ходить как все люди. Она представала взорам людей, которых давно знала, наблюдая за ними через отверстия в машрабийе — дядюшки Хуснайна-парикмахера, и Дарвиша-продавца варёных бобов, Аль-Фули-молочника, Байуми-продавца щербета, Абу Сари-владельца ларька с жареными закусками, и даже вообразила, что все они знают её, как и она сама знает их, или, точнее, из-за того, что знала их — словом, ей было очень трудно найти в своей голове причину этой очевидной истины. При этом они ни разу не видели её за всю жизнь!

Вот так они пересекли дорогу и направились к Ад-Дарб Аль-Ахмар, так как то был самый короткий путь к мечети Хусейна. Эта дорога не проходила через квартал Ан-Нахасин, где была лавка хозяина, более того, на ней не было никаких лавок, да и прохожие редко ею пользовались. Она на миг остановилась, прежде чем углубиться в путь, и обернулась в сторону своей машрабийи, увидев там силуэты дочерей за ставней. За другой же ставней стояли улыбающиеся Ясин и Фахми. Взгляд на них прибавил ей отваги, несмотря на всё смущение, а затем она усердно продолжила путь вместе с сыном — они прошли через пустынные ворота с некой уверенностью, к которой уже примешивалось волнение вместо чувства греха. Обоих наполняло восторженное желание узнать получше этот мир, что являлся им в виде ворот, площади, какой-нибудь диковинки, здания или многочисленных людей. Она находила невинное удовольствие в том, что вместе с Камалем шла по этим кварталам — удовольствие, что могла испытывать только та, что четверть века провела в заточении среди четырёх стен, за исключением редких поездок к матери в Харнафиш — несколько раз в год — она совершала их в крытом экипаже в сопровождении господина. Смелость её, однако, не позволяла ей даже кинуть взгляд на дорогу… Она принялась расспрашивать Камаля о том, что встречалось им на пути — о разных панорамах, зданиях, и мальчик многословно рассказывал ей, упиваясь своей ролью проводника. Вот, например, знаменитые Красные Ворота, перед входом в которые необходимо прочитать нараспев суру «Аль-Фатиха», как бы предохраняя себя от живущих там злых духов. А вот — площадь, на которой находится дом судьи с высокими деревьями вокруг, — её называют ещё «Борода Паши» по названию цветка, что вился по тем деревьям. Иногда её называли также другим именем — «Площадь Шанджарли» — по имени турка-продавца шоколада. А вот это большое здание — полицейский участок Гамалийи, и хотя мальчик не обнаружил в нём ничего примечательного, за исключением литого потолка посреди вахтовой, мать кинула полный любопытства взгляд на то место, где служил молодой человек, стремившийся заполучить руку Аиши.

Они дошли до начальной школы «Хан Джафар», где Камаль провёл целый год, прежде чем поступил в другую начальную школу, «Халиль Ага», и он указал на исторический балкон со словами:

— Вот на этом балконе шейх Махди ставил нас лицом к стене за малейшую провинность, и пинал нас ботинком пять, шесть или десять раз, как ему заблагорассудится.

Затем он кивнул в сторону лавки, что находилась как раз под балконом, и многозначительным тоном, остановившись, сказал:

— А вот и дядюшка Садик, продавец сладостей.

И в продолжение своей темы он взял пиастр и купил на него красного рахат-лукума. Затем они свернули к школе «Хан Джафар», в отдалении от которой виднелась внешняя сторона мечети Хусейна, а посреди неё было огромное окно, украшенное арабскими орнаментами. Над крышей его высились монолитные балконы, похожие на остриё копья. Она спросила, что это, и ликование разлилось в её груди с вопросом:

— Это наш господин Хусейн?

И когда он ответил ей «Да», она принялась сравнивать это зрелище, при этом ускорив шаги, — впервые с того момента, как вышла из дома, — с теми картинами, что рисовало её воображение, призывая на помощь образцы других мечетей, что находились в пределах видимости, вроде мечети Калауна, которую она воспринимала без всяких прикрас фантазии, ибо та была раздутой и вширь, и вдаль, какой и подобало быть мечети, чтобы соответствовать своему хозяину, что покоился в ней. Однако несовпадение между действительностью и воображением не слишком подействовало на её радость от встречи с Хусейном, пьянившей душу.

Они обошли мечеть и подошли к красной двери, войдя вместе с толпой внутрь. Когда ноги женщины ступили на пол мечети, она ощутила, как тело её тает от порыва нежности и любви, а сама она превращается в бесплотный дух, уносящийся на крыльях в небеса, сияя изнутри, познав пророчество и получив Божественное откровение. Глаза переполнились слезами, что помогли ей впустить струю свежести в бурлящую грудь. Жар любви, веры, признательности, радости — всё вместе кипело в ней сейчас. Она пожирала пытливыми глазами стены мечети, потолок, колонны, коврики, люстры, минбар, ниши, а Камаль рядом с ней смотрел на всё это с другой стороны, по-своему.

Для него это была могила святого, куда и днём, и ночью приходили люди, а значит, это был дом, чей хозяин стал шахидом. Он приходил и уходил, и пользовался мебелью в том доме, как собственник пользуется своим имуществом: обходил все углы, молился в нише, поднимался на минбар, подходил к окнам, чтобы обозревать окрестный квартал. Как же хотелось Камалю в такие моменты, чтобы его оставили в мечети после того, как закроют двери, и тогда он сможет встретиться с Хусейном лицом к лицу, и даже провести с ним целую ночь до самого утра. Он фантазировал, с какой любовью и смирением он встретится с ним, и какие пожелания ему надлежит высказать ему, а после того он надеялся получить благословение и нежность. Он представлял себе, как приближается к Хусейну, склонив голову, а тот мягко спрашивал его: «Кто ты?», и он отвечал, целуя руку шахида: «Я Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад», а на вопрос Хусейна, чем он занимается, говорил: «Я учусь», при этом не забывал намекнуть на то, что он отличник в школе «Халиль Ага». Когда Хусейн спрашивал его, зачем он явился в такой поздний ночной час, то мальчик отвечал, что он любит всё семейство Пророка, а Хусейна — особенно, и тот нежно улыбался ему и приглашал сопровождать его в ночной прогулке. В этот момент Камаль поведывал ему о своих желаниях: «Сделай так, чтобы я смог играть и в доме, и на улице, как мне хотелось бы, и чтобы Аиша и Хадиджа остались в нашем доме навсегда, и чтобы характер отца изменился, и чтобы мама жила бесконечно долго, и чтобы я мог брать на карманные расходы столько, чтобы мне хватало, и ещё, чтобы мы все вместе без всякого расчёта попали в рай»…

Поток паломников, медленно теснящих друг друга, подтолкнул их к самой усыпальнице. Мать страстно жаждала оказаться около неё как о несбыточной в этом мире мечте, и вот она уже стояла между колонн, вот припала к самим её стенам и взирала на неё сквозь слёзы. Ей бы так хотелось не спешить, чтобы насладиться вкусом счастья, если бы не напиравшие на неё паломницы. Она протянула руку к деревянной стене усыпальницы, а Камаль сделал то же самое вслед за ней. Затем оба прочли «Аль-Фатиху», и Амина провела ладонями по стене и поцеловала её. Язык её без устали твердил мольбы и просьбы. Ей хотелось задержаться здесь надолго или даже посидеть в уголке, чтобы созерцать, а затем обойти ещё раз. Однако служитель мечети устраивал засаду, не позволяя никому подолгу оставаться там и подгонял медливших паломниц. Он предупреждающе размахивал своей длинной палкой, призывая всех поскорее покинуть помещение до начала пятничной молитвы. Амина напилась из источника с пресной водой, однако жажда её не иссякла, да и едва ли её можно было утолить: этот обход мечети возбудил в ней тоску, глаза наполнились слезами и распухли, она мечтала подойти к усыпальнице ещё разок и возликовать, но когда поняла, что её заставляют покинуть мечеть, то с большим трудом вытащила себя оттуда. Повернувшись к ней спиной, она оставила там своё сердце, а затем в изнеможении ощутила муку, как будто это было последнее свидание. Несмотря на присущие её характеру смирение и невзыскательность, она порицала себя за то, что поддалась грусти, и отгоняла её своей победой — тем счастьем, что она насладилась, отстраняясь от дурных предчувствий о скорой разлуке.

Камаль позвал её взглянуть на его школу, и они прошлись до конца улицы Хусейна, надолго задержавшись около школы. Когда же она захотела вернуться туда, откуда пришла, Камаль вспомнил, что нужно возвращаться домой, и предупредил мать, что счастливое путешествие, о котором он и мечтать раньше не смел, закончилось. Ему не хотелось проявлять небрежность к ней, ведь он не щадя себя защищал её, и потому предложил ей пойти по новой дороге до Аль-Гурийи, а чтобы положить конец сопротивлению, что промелькнуло в виде хмурой улыбки сквозь вуаль, заставил её поклясться именем Хусейна. Она глубоко вздохнула и сдалась, взяв его маленькую ручку. Они пошли своим путём сквозь густую толпу народа и сталкивающихся друг с другом потоков, что двигались во всех направлениях. На той тихой дороге, по которой они пришли, им не встретилась даже сотая часть всей этой толпы, и Амину охватило замешательство: она терялась от волнения, и вскоре начала жаловаться сыну на усталость. Но его страстное желание во что бы то ни стало завершить эту счастливую прогулку делало его глухим к её жалобам, и он подбадривал её продолжать путь, отвлекая от тягот тем, что обращал её внимание на лавки, экипажи и прохожих, пока они медленно приближались к повороту квартала Аль-Гурийя.

У того поворота мелькнула лавка с пирожками, и тут у Камаля потекли слюнки. Он уставился на эту лавку, не сводя глаз, и подумал о том, как бы убедить мать войти в неё и купить пирожок. Когда они поравнялись с лавкой, он по-прежнему думал об этом, не зная, что делать, и тут рука матери выскользнула из его руки. Он повернулся к ней в смущении и страхе, даже не шевелясь, но при всём том почти одновременно заметил резко затормозившую машину с рацией сзади и хвостом дыма и пыли. Машина готова была задавить упавшую женщину, если бы не повернула буквально на пядь в сторону от неё. Раздался шум, крики людей, спешивших на то место со всех сторон, словно малышня, что сбегается, заслышав свисток заклинателя змей. Они окружили её плотным кольцом, так что были видны только их любопытные глаза, вытянутые шеи, да языки, выкрикивавшие вопросы, что смешивались с их же ответами. Камаль немного пришёл в себя от такого потрясения и в страхе и мольбе о помощи переводил глаза с матери, лежавшей у ног прохожих, на людей, что столпились рядом с ней. Затем он бросился на колени около неё, положил ладонь ей на плечо, и стал звать её. Голос его надрывался в мольбе, но она не отвечала. Он поднял её голову, окидывая взглядом лица людей, и зарыдал так, что заглушил окружающий шум, и тот почти прекратился. Несколько человек вызвались добровольцами, чтобы утешить его каким-то бессмысленными словами. Другие же склонились над его матерью и глядели на неё с любопытством, за которым скрывались две цели. Одна женщина предположила, что пострадавшая цела, другая же, отчаявшись в том, что жертва поправится, поспорила с первой и сказала, что женщина, наверное, умерла, и это была мгновенная смерть, что постучалась в чужие ворота и забрала чужую душу. Они словно хотели провести некое подобие репетиции, веря в свою важнейшую роль, что требовала относиться к жизни как к игре. Кто-то из толпы выкрикнул:

— Её толкнула в спину дверца машины слева!

Водитель вышел из машины и остановился, задыхаясь в атмосфере обвинений, окруживших его со всех сторон:

— Я свернул с тротуара, но неожиданно не справился с управлением и толкнул её. Но я быстро затормозил, и удар был лёгким. Если бы Аллах не окружил её Своей заботой, то я бы задавил её…

Кто-то из тех, кто пристально смотрел на неё, воскликнул:

— Она ещё дышит… только в обморок упала.

Водитель снова заговорил, но тут издали к ним направился полицейский с саблей, болтавшейся на левом боку.

— Удар был лёгким… он бы никогда не смог её… С ней всё в порядке… В порядке, люди, ей-Богу…

Затем тот человек, что подошёл к ней осмотреть её, поднялся и сказал так, будто бы читал проповедь:

— Отодвиньтесь и не создавайте препятствий для доступа воздуха… Она открыла глаза… Хорошо. Хорошо, хвала Аллаху!

Он сказал это радостно, но не без хвастовства, будто это он вернул её к жизни, а затем повернулся к Камалю, которого сразил нервный плач. Слёзы рефлективно лились из его глаз, и никто не выказывал ему сочувствия, кроме этого человека, что обернулся и потрепал его по щеке со словами:

— Ну хватит уже, сынок… Твоя мать в порядке… Погляди сам… Давай-ка, помоги мне поставить её на ноги.

Однако Камаль не мог сдержать плач, хоть и заметил, что мать шевелится. Он бросился к ней и положил её правую руку себе на плечо. Мужчина помог ей подняться, хотя она с большим трудом в изнеможении встала между ними. Накидка спала с неё, и она протянула руку, чтобы вернуть её обратно на плечи — насколько хватало у неё сил. И тут к ней подошёл вместе со стулом тот самый продавец пирожков, напротив лавки которого и случился инцидент, и они усадили её на стул. Затем он подал ей стакан воды, и она отпила глоток, а остальное вылила на шею и грудь, непроизвольно проведя по груди рукой, и тяжело вздохнула. От волнения она с трудом переводила дыхание, и в растерянности смотрела на лица окруживших её любопытных, спрашивая:

— Что случилось?… О Господи, почему ты плачешь, Камаль?!

В этот момент к ней подошёл полицейский и спросил:

— Госпожа, с вами был несчастный случай? Вы сможете дойти до полицейского участка?

Её поразили слова «полицейский участок», сотрясая до глубины души, и она в ужасе закричала:

— Зачем мне идти в полицейский участок?!.. Я никогда не пойду в полицию!

Полицейский возразил ей:

— На вас наехала машина и сбила с ног. Если с вами произошёл несчастный случай, то вы должны пойти вместе с этим водителем в отделение для составления протокола.

Но она запинаясь, проговорила:

— Ну нет… нет… Я не пойду… Со мной всё в порядке.

Полицейский сказал:

— Тогда подтвердите свои слова, вставайте и идите, а мы посмотрим, не причинён ли вам ущерб.

Она не колеблясь, поднялась — подталкиваемая ужасом от упоминания одного только слова «участок» — и поправила свою накидку, а затем под взглядами любопытных глаз пошла. Камаль следовал рядом с ней, стряхивая с накидки прилипшую землю. Затем она обратились к полицейскому, желая, чтобы это мучительное состояние любой ценой как можно скорее закончилось:

— … Я в порядке… — затем, указав на водителя, — Скажите ему, со мной ничего страшного не случилось.

Она больше не испытывала утомления из-за сменившего его страха, внушённого людьми, что пристально взирали на неё со всех сторон, а особенно полицейского, который стоял впереди всех. Она задрожала под взглядом этих глаз, устремлённых на неё отовсюду с вызывающим пренебрежением. Среди всей этой толпы ей представилось лицо мужа, будто он всматривается в неё своими холодными, каменными глазами, предупреждающими о таком наказании, что она и представить себе не могла. И она тут же взяла за руку мальчика и направилась вместе с ним в сторону улочки золотых дел мастеров. Никто не стал им мешать.

Едва они скрылись за поворотом, как она издала глубокий стон, и обратившись к Камалю, будто к себе самой, сказала:

— О Господи Боже мой, что случилось? Что ты видел, Камаль? Это был словно кошмарный сон. Мне привиделось, что я падаю сверху в тёмную бездну, и что земля уходит из-под ног моих. Мне так не хотелось открывать глаза и видеть то страшное зрелище. О Боже мой!.. Он что, и впрямь хотел отвезти меня в участок?! О Боже Милосердный… О мой Спаситель, о Господь… когда же мы придём домой?! Ты так плакал, Камаль, словно у тебя никогда и глаз не было…. Вытри-ка глаза вот этим платком, пока не умоешься дома… Ох.

Она остановилась после того, как они прошли улицу золотых дел мастеров, и оперлась рукой на плечо мальчика. Лицо её сморщилось. Камаль в страхе посмотрел на неё и спросил:

— Что с тобой?!..

Она прикрыла глаза и слабым голосом промолвила:

— Я очень устала, ноги почти не несут меня. Вызови первый попавшийся экипаж, Камаль.

Камаль огляделся вокруг, и увидел только двуколку у ворот больницы Калаун. Он позвал кучера, который поспешил к ним и остановился рядом. Мать подошла к двуколке, опираясь на плечо Камаля, затем поднялась наверх при помощи Камаля и кучера, что подставил плечо и поддерживал коляску, пока она с трудом не уселась и не испустила глубокий вздох. Камаль тоже сел рядом с ней, затем кучер вспрыгнул на переднюю часть двуколки и понукнул осла плёткой, а тот пошёл тихим ходом, а за ним — и двуколка, шатаясь в такт стуку копыт. Женщина охала, ахала и приговаривала:

— До чего же мне больно. Плечевая кость у меня прямо на части распадается. Камаль взирал на неё в тревоге…

Двуколка проделала путь мимо лавки главы семейства, но они даже не обратили на неё внимания. Камаль всё глядел вперёд, пока перед ними не мелькнули машрабийи их дома… он помнил обо всей этой счастливой поездки лишь её грустное окончание…

28

Умм Ханафи открыла дверь и поразилась, увидев свою госпожу сидевшей в коляске-двуколке. На первый взгляд она предположила, что, может быть, её госпоже просто пришло в голову закончить поездку в экипаже ради забавы. Она заметила на её лице улыбку, но лишь на какой-то миг, пока взгляд её не упал на покрасневшие от слёз глаза Камаля. Тут она снова перевела тревожный взгляд на хозяйку и на этот раз смогла заметить, что та страшно устала, и охнув, бросилась к коляске:

— Госпожа! Что с вами? Да минуют вас всякие несчастья!

Кучер ответил:

— Она просто утомилась. Помоги ей спуститься.

Женщина взяла под руки свою госпожу и прошла с ней в дом, а Камаль, опечаленный и безмолвный, последовал за ними следом. Хадиджа и Аиша вышли из кухни и ждали во дворе, желая подшутить над прибывшими. Однако Умм Ханафи, что появилась из коридора, поразила их — она еле-еле тащила их мать, — и при виде их позвала на помощь. Обе бросились к ней и в ужасе воскликнули:

— Мама… мама… Что с тобой?

Все вместе они потащили её, а Хадиджа при этом не удержалась и спросила Камаля, что же произошло. Камаль был вынужден сказать, запинаясь от страха:

— Машина!..

— Машина?!..

Обе девушки разом вскрикнули, повторив это слово с непередаваемым ужасом:

Хадиджа завопила:

— Это что ещё за новости?… Да минует тебя всякое зло, мамочка!

У Аиши онемел язык, она была не в силах даже заплакать. Мать не была в обмороке, хотя и бесконечно устала. Но несмотря на всю усталость, она прошептала, желая успокоить их страхи:

— Со мной всё в порядке, и ничего плохого не произошло. Я лишь очень устала.

Шум донёсся и до Ясина с Фахми, и они выглянули из-за балюстрады лестницы и сразу же спустились вниз, встревоженные происшествием. Хадиджа не выдержала, и побоявшись произносить то ужасное слово, указала на Камаля, чтобы он ответил им вместо неё. Юноши подошли к мальчику, который снова в замешательстве пробормотал только одно:

— Машина!..

Затем он громко зарыдал, и оба брата отвернулись от него, решив задать вопросы, что так мучили их, позже. Они перенесли мать в комнату девушек и посадили на диван. Фахми, испытывая мучительную тревогу, спросил:

— Мама, скажи мне, что с тобой. Я хочу знать всё.

Но она лишь закинула назад голову и не проронила ни слова, пока не восстановила дыхание, пока Хадиджа, Аиша и Умм Ханафи с Камалем заливались слезами. Наконец, Фахми потерял терпение и прикрикнул на сестёр, чтобы они замолчали. Он потянул к себе Камаля, чтобы тот ответил на его вопросы, как всё случилось и что сделали люди с тем шофёром, и забрали ли его в участок, а самое главное, что было с матерью в это время. Камаль отвечал без запинки на все его расспросы, рассказывая в подробностях обо всём происшествии. Мать следила за его рассказом, несмотря на слабость, и когда мальчик закончил говорить, собрала все свои силы и сказала:

— Со мной всё в порядке, Фахми. Не беспокойся. Они просто хотели, чтобы я пошла в полицейский участок, но я отказалась, а затем вновь пустилась в путь до конца улицы золотых дел мастеров. Там меня внезапно покинули силы. Но ты не волнуйся, я немного передохну, и силы вновь возвратятся ко мне.

Лишь Ясин страдал — помимо того, что рассказ Камаля встревожил его, — от того, что это он был в ответе за эту злополучную прогулку, и предложил им позвать врача. Он вышел из комнаты, чтобы исполнить своё предложение незамедлительно, и не стал ждать, пока остальные выскажут своё мнение. Но при упоминании о враче мать задрожала, прямо как тогда, когда услышала про полицейский участок, и попросила Фахми, чтобы тот догнал брата и отговорил его от этого решения, заверяя, что ей и так полегчает, без всякого врача. Но сын отказался повиноваться её просьбе, объясняя ей, что от прихода врача будет больше пользы. В это время обе девушки помогали ей снимать с себя накидку, а Умм Ханафи принесла стакан воды. Затем все внимательно осмотрели её побледневшее лицо, и несколько раз спросили её, как она себя чувствует. Она пыталась, насколько это было в её силах, казаться спокойной или хотя бы уверенной в том, что говорит. И хотя «лёгкая» боль в правом плече не проходила, она сказала:

— Нет никакой необходимости звать врача.

По правде говоря, она никогда не была уверена в том, что нужно звать врачей, так как, с одной стороны, она вообще не встречала врача в своей жизни — не только, чтобы проверить здоровье, но и потому, что ей всегда удавалось вылечить самой свои болячки — от простого недомогания до тяжёлого расстройства желудка, да и не доверяла она официальной медицине, ибо та была связана, по её представлениям, с опасными и тяжёлыми случаями. А с другой стороны, она чувствовала, что вызов врача лишь драматизирует ситуацию, которую ей бы хотелось скрыть до возвращения мужа. Она пожалела о том, что разгласила детям о своих страхах, но в тот момент их больше ничего не интересовало, кроме одного — её здоровья.

Ясин отсутствовал лишь четверть часа, так как приёмная врача находилась на той же площади, что и дом судьи. Вслед за ним шёл мужчина, которого он пригласил в комнату матери. Все вышли из комнаты, за исключением Ясина и Фахми. Врач спросил у женщины, на что она жалуется, и она указала на правое плечо. Во рту её пересохло от страха, и проглотив слюну, она сказала:

— Вот здесь у меня болит.

Врач, которому Ясин по дороге рассказал обо всём произошедшем с ней, подошёл осмотреть её. Оба юноши, что ждали в комнате, чувствовали, что этот осмотр уж очень затянулся, как и две девушки, что находились за дверью и внимательно прислушивались с замиранием сердца ко всем звукам. Осмотрев пострадавшую, врач обратился к Ясину:

— Перелом правой ключицы. Только и всего.

Слово «перелом» вызвало настоящий ужас как в комнате, так и за дверью. Всех удивила его фраза: «Только и всего», будто перелом был самым обычным делом, которое все они могли без труда перенести. В этом выражении, в интонации, с которой произнёс его врач, для всех них было от чего встревожиться. Фахми с надеждой и страхом в голосе спросил:

— Это что-то серьёзное?..

— Да нет, конечно, нет. Я вправлю кость в прежнее положение и укреплю её, однако ваша мать должна спать несколько ночей сидя, опираясь спиной на подушку, так как ей будет трудно спать на спине или боку. Сломанная кость срастётся и станет вновь такой, как раньше недели через две-три максимум. Абсолютно нечего бояться… А сейчас позвольте мне сделать своё дело…

Как бы там ни было, они почувствовали облегчение, что было словно глоток воды для их пересохших глоток. Для всей компании, что стояла за дверью комнаты, это было очевидно. Хадиджа пробормотала:

— Да будет над ней благословение господина нашего Хусейна, на паломничество к которому она и вышла из дома.

Её слова будто напомнили Камалю о чём-то важном, о чём он давно уже забыл. И тут он с изумлением сказал:

— Но как могло случиться с ней подобное происшествие, после того, как она посетила нашего господина Хусейна?

Но Умм Ханафи просто ответила:

— А кому из нас лучше всего известно, что бы с ней произошло — да сохранит Аллах! — не посети она нашего господина?..

Не успела Аиша прийти в себя от последствий прежнего удара, как ещё и эта история раздосадовала её. Она взмолилась:

— Ох, Господи, когда же закончится всё это и будет так, будто ничего и не было?!..

Хадиджа с сожалением произнесла:

— Да что вообще её понесло в Аль-Гурийю?! Если бы она вернулась домой сразу после паломничества, то и не случилось бы того, что случилось!

Сердце Камаля при этом застучало от страха, и перед глазами его возник совершённый им грех — отвратительный поступок, но он попытался незаметно ускользнуть от подозрений, и тоном, в котором сквозил упрёк, процедил:

— Мне хотелось, чтобы она шла по улице, но напрасно я пытался удержать её.

Хадиджа в упор впилась в него порицающим взглядом и хотела уже сказать что-то в ответ, но замолчала из жалости к этому личику, что побледнело, и она сказала про себя: «Достаточно уже того, что произошло с нами».

Дверь раскрылась и доктор вышел из комнаты, говоря двум юношам, что следовали за ним:

— Мне нужно будет посещать её день за днём, пока не срастётся перелом, и как я уже говорил вам, тут абсолютно нечего бояться.

Все бегом бросились в комнату матери и застали её сидящей на постели, опираясь спиной на подушку, сложенную сзади. Ничего в ней не изменилось, если не считать небольшого возвышения в районе правого плеча, что виднелось под платьем, и перевязанного бинтом снизу. Они устремились к ней с криками:

— Слава Аллаху!

Боль её лишь усилилась, пока врач вправлял сломанную кость. Она протяжно стонала, и если бы не врождённая стыдливость, то она вопила бы во весь голос. Но теперь боль оставила её, или так ей казалось, по крайней мере. Она ощутила относительный покой, а исчезновение боли позволило ей вернуть себе бодрость. Она могла теперь подумать об этой ситуации с разных сторон, и тут ею овладел страх, и она спросила их, переводя взгляд с одного на другого:

— А что мне сказать вашему отцу, когда он вернётся?

Этот колкий, вызывающий вопрос нарушил то спокойствие за неё, которое они начали было уже ощущать. Препятствие, словно торчащие скалы, встало на пути корабля, хотя и не было неожиданным для их сознания. Оно незаметно притесалось к целой массе болезненных чувств, скрывавшихся в их сердцах, когда мать попала в трудное положение, и хотя и тонуло в этой массе, и до поры до времени не требовало отчёта, однако сейчас оно вновь заняло своё место в их душе. Из этой проблемы никто из них не находил выхода. И впрямь, беда, свалившаяся и на них, и на мать, что была близка к выздоровлению, лишь усугубилась. По тому молчанию, что окружило её вопрос, мать почувствовала себя грешницей, чьё одиночество было наказанием за её грех, когда все товарищи отреклись от неё, едва обнаружив обвинение. Она жалобно проговорила:

— Он обязательно узнает о происшествии, и даже больше — о том, что я выходила из дома, что и привело к таким последствиям.

Среди всех членов семьи лишь одна Умм Ханафи не волновалась, хотя не менее остальных понимала всю серьёзность положения. Она только хотела сказать слова утешения, с одной стороны — смягчить обстановку, а с другой — потому что чувствовала, что долг требует от неё — как от преданной старой служанки в этом доме — не прибегать к молчанию в беде, чтобы о ней не подумали, будто ей всё равно. И зная, что слова её далеки от реальности, она сказала:

— Если господин наш узнает, что с вами произошло, то единственное, что он сможет сделать — так это закрыть глаза на ваш проступок и благодарить Аллаха за то, что Он спас вас.

Замечание её было воспринято без внимания, хотя семейству следовало бы не скрывать правду о тяжёлом положении, и один только Камаль был в этом убеждён, и в порыве воодушевления он сказал, словно повторяя слова Умм Ханафи:

— Особенно, если мы скажем ему, что вышли из дома только ради паломничества к Хусейну.

Мать перевела свой потухший взор с Ясина на Фахми и спросила:

— Что же мне сказать ему?..

Ясин, которого угнетала ответственность за всё, сказал:

— Какой же шайтан сбил меня с пути истинного, когда я посоветовал ей выйти из дома! Я последовал за словами, что соскочили с моего языка, но судьба распорядилась иначе, и бросила нас в этот горестный тупик. Но я скажу — мы найдём, что ему ответить, и как бы то ни было, вам не следует утруждать себя мыслями о том, что будет… Оставьте это дело Аллаху. Вам достаточно тех суровых испытаний, боли и страха, что вы и так перенесли.

Ясин говорил пламенно, но вместе с тем и нежно, и весь свой гнев изливал на себя, сочувствуя приёмной матери в её состоянии. Но слова его не опережали время и не запаздывали, а лишь облегчали давящее чувство в груди, и одновременно красноречиво говорили о том, что, вероятно, вертелось на уме у некоторых из них — если не всех — кто стоял рядом с ним, избавляя их от необходимости самим высказывать это чувство. Опыт научил его — иногда в жизни так бывает, что самым верным и лучшим способом самозащиты является нападение, а признание в грехе побуждает простить его, так же как оправдание и защита вызывают насилие. Больше всего он боялся, как бы Хадиджа не воспользовалась на сей раз этой возможностью и не возложила на него всю ответственность открыто, при всех — вот, мол, к чему привёл его совет, да не стала нападать на него. В этом он опередил её, не дав такой возможности. Он не стал сомневаться в этом предположении — ведь у Хадиджи и впрямь уже закралось сомнение, а не назвать ли его главным виновником происшествия. Но нашёл выход для себя — когда он начал говорить, то она не смогла пойти в атаку. Обычно же она использовала для этого не презрение, а солидный тон, чтобы как-то облегчить его положение, но при этом в целом оставить его незавидным. Вот таким образом Хадиджа поступила и на сей раз, нарушив своё молчание:

— А почему бы нам не утверждать, что она свалилась с лестницы?

Мать уставилась на неё с выражением ужасного желания найти спасение любым путём, и перевела взгляд с Фахми на Ясина — в их глазах засветилась надежда. Но Фахми недоумённо спросил:

— А как же врач?… Он же вернётся сюда и будет навещать её день за днём, а значит, обязательно встретится и с отцом.

Однако Ясин отказывался захлопнуть дверь, из-за которой просочилось лёгкое дуновение надежды, чтобы избавиться от всех мучений и страхов. Он промолвил:

— Мы договоримся с врачом о том, что ему следует сказать отцу.

Они посмотрели друг на другу взглядами, в которых сквозило как доверие, так и сомнение. А затем у всех в глазах появилось чувство сопричастности к спасению матери, и мрачная атмосфера сменилась ликованием, какая бывает посреди густых туч, которые внезапно разрываются, и сквозь них проступает кусочек синевы, расстилающейся словно чудом за считанные минуты по всему небесному куполу, а вслед за тем появляется солнце. Вздохнув, Ясин произнёс:

— Мы спаслись, и слава Аллаху.

В этой новой обстановке Хадиджа, возобновив свою излюбленную тактику, сказала:

— Нет, это ты спасся, советничек…

При этих словах Ясин затрясся от смеха так, что всё его тучное тело затряслось:

— Да уж, я спасся от языка скорпиона, пока всё ждал, когда он подкрадётся ко мне и ужалит…

— Да ведь это она тебя спасла. Шиповник поливают ради розовых бутонов…

От радости, что спасли мать, они почти забыли, что мать их прикована к постели со сломанной ключицей. Однако и сама она почти что позабыла об этом…

29

Она открыла глаза и взгляд её упал на Хадиджу и Аишу, сидевших на кровати у неё в ногах и пристально смотрящих на неё. В глазах их страх боролся с надеждой. Она вздохнула и повернулась к окну и увидела себя, залитой светом раннего утра. В изумлении пробормотала:

— Я так долго спала…

Аиша сказала:

— Всего несколько часов после рассвета, у тебя даже веки не сомкнулись… Какая ночь! Я никогда в жизни её не забуду…

Они обе напомнили ей события прошлой ночи, бессонной и болезненной. Глаза матери были наполнены жалостью — как к себе самой, так и к дочерям, которые провели подле неё всю ночь, не смыкая глаз, деля вместе с ней и боль, и бессонницу. Она шевелила кончиками губ, взывая о помощи к Аллаху, совсем беззвучно, а затем прошептала с каким-то чувством стыда:

— Я и впрямь вас обеих утомила!..

Тоном шутки Хадиджа сказала:

— Ты должна потрудиться и отдохнуть. Но только, Боже упаси, не пугай нас… — затем с беспокойством в голосе. — Как на тебя нападает эта страшная боль?! Я считала, что ты погрузилась в глубокий сон и тебе стало лучше, и сама легла поспать, когда пришла моя очередь. Но тут же проснулась от твоих стонов, а ты всё не прекращала свои «ох» и «ах» до самого рассвета.

Лицо Аиша сияло оптимизмом. Она промолвила:

— У меня хорошая новость — я сообщила Фахми о том, как ты себя чувствуешь, когда утром он спрашивал про твоё самочувствие, и он сказал, что боль, которая тебя преследует, указывает на то, что сломанная кость начала заживать…

Упоминание о Фахми вытащило Амину из бездны разных мыслей в голове, и она спросила:

— С ним всё в порядке?

— Конечно. Он хотел побеседовать с тобой, чтобы самому удостовериться, что у тебя всё хорошо, но я никому не позволила тебя будить. Мы седины своей дождались, пока ты, наконец, не погрузилась в сон…

Мать сдалась и испустила тяжёлый вздох:

— В любом случае, хвала Аллаху за всё. Да сделает Господь наш добрыми все последствия… А который сейчас час?..

Хадиджа ответила:

— Час остался до полуденного намаза…

Мать задумчиво опустила глаза, а когда подняла, в них виднелась тревога. Она пробормотала:

— Он, наверное, уже по дороге домой…

Они поняли, кого она имела в виду, и вместе с тем ощутили, как в сердца их прокрадывается страх. Аиша с уверенностью в голосе произнесла:

— Добро пожаловать. Нет необходимости волноваться. Мы ведь уже договорились о том, что нужно говорить, и дело с концом…

Его возвращение, что становилось всё ближе, рождало в утомлённой душе матери тревогу. Она спросила:

— А можно ли скрыть то, что произошло, интересно?

В равной мере с ростом внутренней тревоги Хадиджа повысила голос и громко сказала:

— А почему бы и нет?… Мы сообщим ему только то, о чём договорились, и всё закончится благополучно…

В этот момент Амине хотелось, чтобы рядом с ней оставались не дочери, а Ясин с Фахми, чтобы подбодрить её. Хоть Хадиджа и говорила, что они сообщат ему только то, о чём договорились, и всё закончится благополучно, да вот только останется ли навсегда тайной то, что случилось?… Не выйдет ли вся правда наружу через маленькую щёлочку?… И боится ли она лжи так же, как боится правды? Она не знала, что её поджидает… Она с нежностью переводила взгляд с одной девушки на другую, и уже открыла рот, чтобы говорить, как в комнату вбежала Умм Ханафи и шёпотом, будто боясь, что за стенами её могут услышать, сказала:

— Госпожа моя, хозяин прибыл…

Сердца их тревожно забились. Девушки одним прыжком с кровати очутились на полу и встали перед матерью, обменявшись с ней молчаливыми взглядами, пока мать, наконец, не пробормотала:

— Вы ничего не говорите, я боюсь за вас из-за последствий этого обмана. Оставьте это мне, и да поможет нам Аллах…

Воцарилась напряжённая тишина — такая же тишина овладевает детьми во мраке, когда они слышат шаги злых духов-ифритов, что рыщут повсюду, — пока до ушей их не долетел звук шагов отца, поднимавшегося по лестнице. Шаги эти становились всё ближе и ближе… Мать нарушила кошмарную тишину и пробормотала:

— Если мы позволим ему подняться в комнату, он же там никого не найдёт, так?!..

Затем она повернулась к Умм Ханафи со словами:

— Доложи ему, что я здесь, больная, но ничего больше не говори…

И с этими словами она проглотила слюну, а девушки тем временем выбежали из комнаты одна быстрее другой, и оставили её одну.

Она оказалась словно изолированной от всего мира и отдала себя в руки судьбы. Это её подчинение очень уж напоминало сложение оружия — как один из методов пассивного мужества. Все мысли её сосредоточились на том, что следует сказать господину. Однако сомнения в правильности такого поступка никак не оставляли её, подстерегая в самой глубине души, и напоминая о себе волнением и напряжённостью. Вот показался край его трости на полу зала. Она промолвила:

— Да помилует вас Господь, и да поможет вам, — затем устремила взгляд на дверь, в проёме которой появилось его крупное туловище. И вот она увидела его — он вошёл и бросил на неё изучающий взгляд. Остановился посреди комнаты и непривычно мягко спросил:

— Что это с тобой?..

Опустив взор, она сказала:

— Хвала Аллаху, что вы здоровы, господин мой. Я в порядке, по-прежнему…

— Но Умм Ханафи сказала мне, что ты больна…

Она указала правой рукой на своё плечо и сказала:

— У меня повреждено плечо, мой господин. Да не случится с вами несчастья…

Пристально всматриваясь в её плечо, он с тревогой спросил:

— Что же задело его?

Вот и настала пора, и пришёл решающий миг. Теперь она должна была сказать — солгать ради своего спасения, чтобы кризис благополучно миновал. Она старалась быть как можно нежнее с ним, и приветливо подняла глаза на него. Их глаза встретились, или, скорее, её глаза с его. Сердце её учащённо забилось, и мысли из головы куда-то испарились, а вся та решительность, которую она так долго усилием воли собирала, рассеялась. Она в смятении заморгала, затем пристально посмотрела на него, но так и не вымолвила ни слова. Муж поразился такому волнению и поторопил её, снова спросив:

— Что случилось, Амина?!

Она не знала, что сказать, будто ей нечего было ответить, но по всем правилам не могла лгать. Её шанс ускользнул от неё, и она сама не знала, как. И даже если бы она попыталась, то ложь бы получилась у неё неприкрытой. Она была похожа на двигающегося под гипнозом канатоходца, которого криком попросили повторить свой рискованный номер. И чем больше секунд пролетало, тем в большее замешательство она приходила, и тем яснее становилось её поражение, пока она совсем не впала в отчаяние…

— Почему ты ничего не говоришь?!..

Вот он, его характерный тон, в котором сквозило нетерпение, а значит, скоро он разразится гневом. О Боже, как же ей сейчас была необходима помощь. Проклятый шайтан, подбил он её на ту злополучную прогулку и выход из дома…

— Ты что, не желаешь говорить?!..

Молчание стало для неё невыносимым, и она промямлила дрожащим от отчаяния и обиды голосом:

— Я совершила огромный грех, господин мой… Меня сбила машина…

Глаза его расширились от изумления, и в них промелькнула тревога, смешанная с порицанием… Он будто засомневался в её психическом здоровье. Женщина больше не могла выдержать свою нерешительность и замолкла, несмотря на то, что своим признанием она полностью отдалась на волю последствий, какими бы они ни были — подобно тому авантюристу по жизни, который идёт на опасную для себя хирургическую операцию, чтобы избавиться от нестерпимой боли. На неё ещё больше стала давить вся тяжесть и непомерность совершённого ею греха, вся серьёзность признания. На глаза навернулись слёзы, и плачущим голосом — то ли плач действительно завладел ею, то ли она хотела сделать последнюю, отчаянную попытку вызвать сострадание, — сказала:

— Я считала, что наш господин Хусейн призывает меня совершить к нему паломничество, и откликнулась… пошла навестить его… а по дороге домой на меня наехала машина… это предопределение Божье, господин мой… Я поднялась там, где упала без всякой помощи, — последнее слово она произнесла отчётливо. — Поначалу я не чувствовала никакой боли, и полагала, что со мной всё в порядке, и потому продолжала идти, пока не вернулась домой. А там уже проявилась боль и мне вызвали врача. Он обследовал моё плечо, и пришёл к заключению, что это перелом. Он пообещал приходить ко мне день за днём, пока перелом не заживёт. Я совершила огромный грех, господин мой, и получила за это то, что заслужила… Аллах прощающий и милосердный…

Муж слушал её молча и неподвижно, не сводя глаз. Но на лице его не отражалось и следа тех чувств, что бушевали у него в груди. И когда она опустила голову в смирении, словно преступник, что ждёт вынесения приговора, молчание затянулось и стало невыносимым. В этой гнетущей атмосфере сквозили угроза и страх. Она терялась, не зная, что и думать о том приговоре, что сейчас будет вынесен, и о том, куда он отшвырнёт её, пока, наконец, он не сказал со странным спокойствием:

— И что же сказал врач?… Перелом опасный?!..

Она растерянно повернула голову в его сторону… да уж, она ожидала всего чего угодно, кроме этих нежных слов, и если бы не весь ужас ситуации, она бы вновь попросила его справиться о её самочувствии. Её охватило волнение, и из глаз брызнули обильным потоком слёзы, губы сжались, не в силах ответить из-за плача. И наконец, униженно и покорно она пролепетала:

— Врач сказал, что абсолютно нечего бояться. Да оградит вас Аллах от всяческого зла, господин мой…

Мужчина стоял ещё некоторое время, борясь с желанием задать ей ещё несколько вопросов, пока не поборол его окончательно. Сдвинувшись с места, он покинул комнату, произнеся только:

— Соблюдай постельный режим, пока Аллах не дарует тебе исцеления…

30

После ухода отца Хадиджа и Аиша прибежали в комнату и встали напротив матери, вытаращив на неё круглые от удивления глаза, говорившие об их волнении. Заметив, что глаза матери покраснели от плача, они молча посмотрели на неё, пока наконец Хадиджа, сердце которой чуяло дурное, не спросила:

— Всё в порядке, Иншалла?…

Мать лишь лаконично ответила, в замешательстве моргая:

— Я призналась ему во всём…

— Во всём!..

Она покорно сказала:

— Я не могла не признаться, ведь скрыть от него навсегда то, что произошло, было невозможно. Вот и хорошо…

Хадиджа ударила себя в грудь и воскликнула:

— О злосчастный день!..

Аиша же была ошеломлена и хлопала глазами, уставившись в лицо матери, не говоря ни слова. Но мать смущённо улыбнулась, впрочем, вкупе с некоторой гордостью, и её бледное лицо порозовело при воспоминании о той нежности, что коснулась её, когда она ожидала лишь приступа его гнева, сметающего всё на своём пути, вместе с ней и её будущим… Да, она и впрямь почувствовала гордость и стыд одновременно, приготовившись рассказать им о сострадании их отца, которое он проявил к её горю, и о том, как он забыл о гневе из-за переживания. Еле слышно она произнесла:

— Он был милосерден ко мне, да продлит Аллах его жизнь. Он молча слушал мою историю, а потом спросил о мнении врача — насколько серьёзен мой перелом, и оставил меня, лишь посоветовав соблюдать постельный режим, пока Аллах не дарует мне исцеления.

Девушки обменялись удивлёнными и недоверчивыми взглядами, хотя страх тут же покинул их, и они испустили глубокий вздох облегчения, а на лицах их засияла радость. Хадиджа даже закричала:

— Ну что, теперь ты видели благословение Хусейна?

Аиша кичливо сказала:

— Всему есть пределы, даже гневу отца, и он просто не мог злиться, видя маму в таком состоянии. Теперь мы знаем, насколько она дорога ему… — затем шутливо обращаясь к матери, — Какая же ты, мамочка, счастливая, пусть будут тебе на благо эти нежность и уважение!

Лицо матери снова порозовело. Запинаясь от смущения, она произнесла:

— Да продлит Аллах его жизнь… — затем вздохнула. — И хвала Аллаху за спасение!

Тут она что-то вспомнила и повернулась к Хадидже:

— Ты должна быть рядом с ним, потому что ему непременно потребуется твоя помощь…

Девушка ощущала в присутствии отца смущение и тревогу, словно попала в ловушку, и запальчивым тоном спросила:

— А почему не пойдёт Аиша?!

Однако мать настойчиво ответила:

— Ты лучше можешь прислуживать. Не медли же, девочка моя. Ему, наверное, прямо сейчас требуется помощь…

Хадиджа знала, что её отговорки не помогут ей, как и не помогали всякий раз, когда звал долг. Интересно, значит, мать считает её более способной, чем её сестру. Однако она настояла на том, чтобы мать сказала это, как делала и в других подобных случаях, когда она быстро выходила из себя. С помощью агрессивности — характерной её особенности — она брала себе на вооружение свой язык — самый послушный инструмент, а затем заставляла мать повторять, что «она — во много раз способнее Аиши» в виде признания той и одновременно предупреждения сестре, а также утешения для себя самой. На самом же деле, если бы Амина поручила одно из этих «серьёзных обязательств» Аише, а не ей, Хадидже, то вспыхнула бы ещё большая волна негодования, и разъединила бы их. А пока что в глубине сердца она понимала, что выполнение этих обязанностей — её право и привилегия как женщины, достойной занимать высокое место в доме подле матери. Да, то было её право, но вместе с тем и тяжкий долг, который она была вынуждена брать на себя, если её призывали его выполнить, хоть и было это нелегко, и потому она в гневе выдумывала отговорки, облегчая себе жизнь, но в то же время слышала любимый комплимент — именно она больше всего подходит для этого. И уже затем она начинала считать всё это прекрасным и достойным благодарности!.. Вот почему она вышла из комнаты, только и сказав напоследок:

— В любом трудном положении вы зовёте Хадиджу, как будто рядом с вами только одна Хадиджа и есть. А вот что бы вы стали делать, если бы меня не существовало?!

Однако высокомерие покинуло её, когда она вышла из комнаты, и сменилось страхом и тревогой. Она и сама удивилась, как так случилось, что именно она должна теперь предстать перед отцом, и как ей ему услужить, и какова будет его реакция, если она запнётся или сделает ошибку? Отец тем временем уже сам снял с себя одежду и надел джильбаб, а когда она остановилась у дверей, спрашивая, не нужно ли ему чего-нибудь, он попросил её приготовить ему чашку кофе, и она поспешила сварить кофе и лёгкими шажками поднести ему, опустив глаза от страха и стыда… Затем она вернулась в зал, где оставалась, ожидая его указаний в том случае, если он позовёт её. При этом её не покидал панический страх, так что она даже спросила себя, как она, интересно, сможет прислуживать ему несколько часов, находясь дома день за днём, пока не пролетят все три недели?!.. Это и впрямь показалось ей изнурительным трудом, и впервые она поняла, насколько значимым было свободное время, которое мать проводила дома, и взмолилась Богу о её скорейшем выздоровлении, любя мать, с одной стороны, и жалея себя, с другой…

Но к несчастью Хадиджи, отцу её захотелось отдохнуть после всех тягот поездки, и он не пошёл в тот день в лавку, на что она надеялась. Поэтому ей пришлось остаться в зале, словно арестантке.

А в это время Аиша поднялась на верхний этаж и незаметно проскользнула в зал, где сидела сестра, и не говоря ни слова, подмигнула ей, как бы в насмешку, а потом вернулась к матери, оставив Хадиджу в ярости, ибо больше всего ту злило, когда кто-то подшучивает над ней, ибо она сама любила смеяться над другими. Свободу она себе вернула, — правда на время — только когда отец заснул. Тогда она полетела на крыльях к матери и принялась рассказывать ей о той истинной и вымышленной помощи, что она оказала ему, и описывать нежность и благодарность за её помощь, что она прочла в его глазах!.. Не забыла она и про Аишу, и набросилась на неё с криками и порицанием за ребяческое поведение. После того, как отец проснулся, она вернулась к нему и подала ему обед. Пообедав, он принялся довольно долго проверять какие-то бумаги, и наконец позвал её к себе и попросил прислать к нему Ясина и Фахми, когда те вернутся домой…

Мать тревожилась из-за его просьбы и боялась, особенно сейчас, ведь он мог страдать от подавляемого гнева, а оба юноши только-только перевели дух. И кода Ясин и Фахми пришли и узнали о том, что отец вернулся и требует их к себе, им в голову пришло то же, что и матери незадолго до того, и они с опаской отправились к нему в спальню. Но их предположение не оправдалось — он встретил их с непривычным спокойствием и спросил о том, что произошло, и при каких обстоятельствах, а также о решении врача. Они долго говорили о том, что знали, а он молча и с интересом слушал их, а в конце спросил:

— Вы оба находились дома, когда она выходила?

И хотя с самого начала этот вопрос был ожидаемым, но после такого непривычного для их отца спокойствия он насторожил их и испугал — а вдруг это лишь прелюдия, и вслед за ней его тон изменится — они-то уже выдохнули с глубоким облегчением, радуясь своему спасению. Братья не могли вымолвить ни слова и хранили молчание… Отец, однако, не стал настойчиво добиваться ответа на свой вопрос — ему, вроде бы, был безразличен их ответ, или он заранее сделал вывод, или потому что хотел, вероятно, отметить их ошибку, не обращая внимания на их признание в ней… После этого он всего лишь указал им на дверь, призывая уйти, а когда они выходили, то услышали, как он говорит сам себе:

— Раз уж Аллах не подарил пока мне сына, пусть уж дарует терпение.

И хотя внешне всё указывало на то, что всё произошедшее потрясло хозяина настолько, что даже изменило его обычное поведение к всеобщему изумлению, он всё же не мог отказаться от традиционного ночного времяпрепровождения!.. И как только настал вечер, он оделся и покинул свою комнату, надушившись ароматным одеколоном. Выходя из дома, он прошёл через комнату жены и справился о её самочувствии. Она прочитала длинную молитву за него, благодарная и признательная Богу… Будучи прикованной к постели, она не видела в том, что он отправляется поразвлечься, никакого разночтения с его нежностью к ней. Скорее в том, что он прошёл мимо неё и задал вопрос, она видела почтение к себе даже больше, чем ожидала. Да и разве то, что он сдержался и не излил на неё свой гнев, не было той милостью, о которой она мечтала?…

Ясин и Фахми, прежде чем он вышел из своей комнаты, спросили:

— Интересно, а сегодня ночью он откажется развлекаться вне дома, как и полагается мужу, у которого дома больная жена?

Однако Амина лучше всех знала его нрав и придумала отговорку для него — даже если он и отправится на вечеринку, как того и ожидают, она может, прикрываясь своим состоянием, легко найти тому оправдание и притвориться безразличной. Но Хадиджа спросила:

— А как так он может себе позволить ночью развлекаться, видя тебя в таком состоянии?

На что Ясин ей ответил:

— А почему бы и нет, если он убедился, что с ней всё в порядке. Ведь мужчины переживают не так, как женщины. И между переживаниями и тем, что он отправляется на вечеринку в кофейню, нет никакого противоречия. И даже наоборот, приятное времяпрепровождение для него — обязанность, облегчающая ему тяготы жизни.

Ясин не столько защищал этим отца, сколько защищал своё желание выйти поразвлечься, что зашевелилось в глубине души. Но его хитрость не удовлетворила Хадиджу, которая возьми, да и спроси:

— А вот ты, к примеру, можешь себе позволить ночью проводить время в кофейне?

Но Ясин поспешил ответить, кляня её в тайне:

— Конечно же, нет. Но я — это одно, а папа — совсем другое дело!

Когда их отец покинул комнату, к ним вновь вернулось ощущение покоя, что шло вслед за спасением от неминуемой опасности. Лицо Амины осенила улыбка и она произнесла:

— Он, наверное, понял, что я получила наказание по заслугам за свой грех, и простил меня. Да простит и его Аллах, и нас всех заодно тоже…

Ясин ударил одной ладонью о другую, и в оправдание сказал:

— У него есть друзья — они такие же ревнивые мужчины, как и он, но они не видят ничего плохого в том, что их жёны выходят из дома всякий раз, как это необходимо, или просто в угоду им. Что, у него на уме — сделать из дома тюрьму навечно?!

Хадиджа насмешливо поглядела на него и сказала:

— А почему же тогда ты не стал защищаться перед ним?!

Ясин так расхохотался, что даже живот его затрясся, а потом ответил ей:

— Мне, во-первых, нужен такой нос, как у тебя, чтобы защищаться при необходимости…

Вот так дни покоя следовали один за другим, но муки, которые сломили Амину в первую же ночь, больше не возвращались, хотя и угрожали её плечу болью при малейшем движении. Быстрыми шагами стало приближаться её выздоровление благодаря сильному сложению и бьющей через край жизненной силе, ненавидящей покой и бездействие, а потому и подчинение приказам врача было для неё непосильной задачей, доставлявшей страдание, помимо перелома. Она бы и нарушила все советы врача, если бы дети так серьёзно не следили за ней, и поспешила бы к своим обязанностям… Но покой не мешал ей при всём прочем внимательно следить за домашними делами с постели и давать утомительные советы дочерям о том, что им надлежит делать, особенно о том, что, как она опасалась, они могут позабыть или упустить из виду. Она настойчиво спрашивала Хадиджу:

— А ты вытряхнула занавески?… А окна протёрла? А баню натопила для отца?… А жасмин и плющ полила?

Всё это однажды вывело Хадиджу из себя, так что она сказала матери:

— Да будет тебе известно, что если ты следишь за домом одним глазом, то я — четырьмя.

И вместе с тем, то, что Амина вынужденно покинула свою центральное место в доме, вызывало у неё сложное чувство, от чего она сильно страдала. Может, она и спрашивала себя — а не утратит ли дом или кто-то из членов семьи дисциплину или покой из-за того, что она забросила их?! И что же было для неё милее? Чтобы всё оставалось так как есть благодаря стараниям дочерей, — или чтобы что-то взяло, да и нарушило порядок, и все вспомнили бы тогда о том, сколько у неё остаётся свободного времени? И если бы сам хозяин дома заметил, что у неё столько времени, разве это не стало бы поводом, чтобы он оценил её значимость в доме, или наоборот, разгневался на то, что она совершила грех, повлёкший все эти последствия? Амина долгое время находилась в замешательстве между чувством стыда за себя и желанием быть искренней с дочерьми. Но по правде говоря, если бы хоть что-то нарушило заведённый распорядок в доме, это вызвало бы у неё глубокую печаль, как будто бы она заботилась о его совершенстве и он внезапно лишился его…

В реальности же её свободное время не мог заполнить никто. Сам дом доказал, что у неё гораздо больше дел, чем могли выполнить обе девушки… Мать не радовалась этому ни внешне, ни в душе. Свои чувства она прятала в себе, горячо защищая Хадиджу и Аишу. Затем ею овладели нетерпение и мука, и больше вынести своего уединения она не могла…

31

Утром до рассвета назначенного дня, которого Амина так долго ждала, с юношеской лёгкостью и задором она поднялась с постели, будто была изгнанной королевой, что возвращается на свой трон…, и спустилась в пекарню, спеша вернуться туда после трёх недель отсутствия. Она позвала Умм Ханафи — та проснулась и не поверила ушам своим. Затем поднялась к госпоже, обняла её и прочитала за неё молитву-благословение, а после обе с неописуемой радостью приступили к утренним делам. С появлением первого же солнечного луча Амина поднялась на первый этаж, где её с поцелуями и поздравлениями встретили дети. Затем она прошла в комнату Камаля и разбудила его. Едва открыв глаза, мальчик растерялся от изумления и радости и повис у неё на шее. Но мать опередила его и нежным движением высвободилась из его объятий со словами:

— Ты не боишься, что моё плечо снова заболит как прежде?

Камаль осыпал её поцелуями, а затем засмеялся и злорадно спросил:

— Дорогая мамочка, когда же мы вновь выйдем вместе?!

Улыбнувшись, она ответила тоном, в котором сквозило некоторое упрямство:

— Когда Аллах укажет тебе истинный путь, и ты не будешь против моей воли вести меня по дороге, на которой я чуть не погибла…!

Он понял, что она имеет в виду его упрямство, что послужило непосредственной причиной всего, что с ней случилось, и виновато рассмеялся. То было его спасение после всех этих недель, когда он ходил, опустив голову, словно грешник. Да уж, он очень опасался, что расследование этого происшествия, которое будут вести его братья, приведёт их к скрываемому им преступлению. Если бы не мать, непоколебимо встававшая на его защиту и бравшая всю ответственность за случившееся на себя, то сомнения, которые вот-вот готовы были озвучить то Хадиджа, то Ясин, разоблачили бы его, пока он прятался в каком-нибудь уединённом уголке дома. Когда же расследование того случая перешло к отцу, то страх мальчика достиг предела — он ждал с минуты на минуту, что тот позовёт его к себе — ещё одна мука в дополнение к тем трём неделям, что он видел свою любимую маму прикованной к постели и страдающую от боли, не имеющую даже возможности ни растянуться на спине, ни встать… Но сейчас тот случай уже миновал, а вместе с ним и последствия болезни. Выяснение причин закончилось, и утром мама сама пришла разбудить его, а вечером она уложит его в постель и убаюкает. Всё вернулось на свои места, и во всём доме воцарилось спокойствие. Вот почему он имел право рассмеяться во весь рот и без зазрений совести насладиться этим покоем…

Мать вышла из комнаты и поднялась на верхний этаж. Когда она подошла к самой двери комнаты мужа, до неё донёсся его голос, что повторял слова молитвы:

— Хвала Господу моему, Могущественному.

Сердце её затрепетало, и она остановилась в шаге от двери, словно в нерешительности. Затем спросила себя:

— Войти ли мне, чтобы пожелать ему доброго утра, или лучше будет сначала приготовить стол для завтрака?

Это и впрямь был не просто вопрос, а скорее побег от страха и смущения, что разливались у неё внутри, а может, и то и другое сразу, как иногда бывает с тем, кто создаёт себе мнимую проблему, которой прикрывается как стеной от другой, реальной проблемы, которую ему сложно разрешить… Она вернулась в столовую и с двойным усердием приступила к делу. Но тревога её лишь возросла. Она не воспользовалась ни минутой, чтобы поразмыслить, но покоя, на который надеялась, так и не нашла. Это испытание — ждать его — было ещё более тяжким для неё, чем когда она отступила, не решаясь предстать перед ним первой… Ей и самой было странно, как это она шарахнулась от страха, так и не решившись зайти в «его комнату», будто это был первый раз, когда ей предстояло зайти туда. Её муж не переставал навещать её день ото дня, пока она почивала. По правде говоря, её выздоровление отняло у неё защиту, которую сама болезнь расставила вокруг неё, и потому она ощутила, что ей придётся встретится с ним наедине впервые после того, как она призналась в своём грехе… Когда к завтраку один за другим пришли дети, её страх немного улёгся. И тут же в комнату вошёл её супруг в своём просторном джильбабе. Когда он увидел её, на лице его, однако, не показалось никаких эмоций. Направившись к своему месту за столом, он спокойно сказал:

— Ты пришла? — затем, садясь на своё место и обратившись к детям. — Садитесь…

Они приступили к завтраку. Амина была на своём привычном месте. Когда он вошёл, страх в ней достиг предела, но потом, когда состоялась эта первая их встреча после выздоровления, и всё прошло благополучно, она вновь смогла перевести дыхание. При этом она почувствовала, что больше нет никаких помех для того, чтобы она вновь могла остаться с ним наедине в комнате, разве что чуть-чуть… Трапеза закончилась, и Ахмад вернулся к себе, а через несколько минут она догнала его, неся поднос кофе в руках, который переставила на столик, а сама отошла в сторонку в ожидании, пока он выпьет по глоточку, чтобы потом помочь ему одеться. Господин неторопливо пил свой кофе, храня глубокое молчание. Его молчание не было прощением или отдыхом после напряжённого труда, оно было облачено умыслом, лишавшим её надежды — пусть и слабой — на то, что он приласкает её добрым словом, или хотя бы скажет что-то, что говорил обычно в такой утренний час. Его намеренное молчание поставило Амину в тупик, и она вновь задалась вопросом, что же стоит за всем этим. Иглы тревоги снова вонзились в её сердце, но напряжённая тишина длилась недолго…

Мужчина думал быстро и сосредоточенно, даже не распробовав вкуса своих мыслей. Его размышления не были похожи на те, что приходили к нему в виде вдохновения в такой час. Мысли эти упорно и давно лезли ему в голову и не покидали его на протяжении всех прошедших дней… И вот наконец, не отрываясь от чашки кофе, он задал вопрос:

— Твоё здоровье восстановилось?..

Тихим голосом Амина ответила:

— Хвала Аллаху Всевышнему, господин мой.

Ахмад с горечью продолжал:

— Я удивляюсь — и вряд ли этому удивлению будет конец — как это ты осмелилась на этот поступок!..

Сердце Амины отчаянно забилось. Она стояла, опустив голову в безмолвии… Она была не в состоянии вынести его гнев, и защищалась от греха, который не совершила, но теперь именно она была виновной!.. Страх сковал ей язык, но он ожидал от неё ответа, и порицающе спросил:

— Ты что же, все эти годы обманывала меня, а я так ничего и не знал?!..

Тут она с тревогой и болью раскрыла ладони и прошептала, сбивчиво глотая воздух:

— Упаси Господь, господин мой. Мой грех и впрямь велик, но я не заслужила таких слов.

Тем не менее, он продолжил говорить с тем же грозным спокойствием, которое было пустяком по сравнению с криком:

— Каким образом ты совершила этот огромный грех?!.. Благо, я на один день уехал из города?!..

Дрожащим голосом, нотки которого выдавали сотрясение во всём теле, она сказала:

— Я согрешила, господин мой, и только ты можешь простить меня. Душа моя страстно желала совершить паломничество к нашего господину Хусейну, и я посчитала, что этот благословенный визит послужит хотя бы один раз заступничеством мне за то, что я вышла из дома.

Он вспыльчиво тряхнул головой, будто говоря тем самым: «Все твои попытки избежать спора бесполезны». Нахмурившись, он поднял на неё глаза и в гневе, который она не в силах была стерпеть, произнёс:

— Я могу сказать только одно! Ты немедленно покинешь мой дом!

Его приказ обрушился на неё, словно смертельный удар по голове. Она была ошеломлена, и стояла, не в силах пошевелиться или проронить хоть слово, ожидая самого сурового испытания, пока ждала его возвращения из Порт Саида, испытывая целую гамму страхов, — начиная с того, что он изольёт на неё свой гнев или оглушит своим криком и руганью, даже побьёт — это тоже не исключалось. Но выгнать из дома — такое никогда не беспокоило её помыслы. Она спокойно прожила с ним пятнадцать лет и ни разу не представила себе, что они могут расстаться по какой-то причине, или он лишит её дома, который стал неотделимой частью её самой… Ахмад же своими последними словами избавился от бремени, давившем на его мозг в течение всех этих трёх недель…

В тот миг, когда женщина вся в слезах призналась в своём грехе, будучи прикованная к постели, на первый взгляд, всё это казалось ему невероятным, затем он начал приходить в себя и постигать всю ненавистную ему правду, поведанную ему, бросающую вызов его гордости и самомнению. При этом он задыхался от гнева, пока не увидел, какое несчастье с ней произошло, или вернее, просто не мог задумываться о том, что задело его гордость и самолюбие. Он признался себе в том, что испытывает глубокую тревогу, превосходящую даже его страх за жену, к которой он привык, чьими достоинствами он восхищался, и к которой питал чувства, заставлявшие его забыть совершённый ею грех и молить Аллаха о её благополучии. Все силы его сжались в минуту опасности, окружавшей её, и в нём проснулась скрытая где-то глубоко в душе неисчислимая нежность к ней.

И вот в тот день он вернулся к себе, грустный, удручённый, что явно было заметно по его лицу…, и попытался вернуть себе спокойствие, видя, как она выздоравливает семимильными шагами. Потом он снова задумался обо всём происшествии — о его причинах и последствиях, и взглянул на него уже по-другому, скорее тем взглядом, которым он привык смотреть на неё у себя дома. К несчастью — разумеется, к её несчастью, он пересматривал всё спокойно и пришёл к тому убеждению, что если одержит верх прощение, и он откликнется на зов нежности к ней — именно к этому и призывала его душа — тогда он утратит своё достоинство, честь, традиции — всё сразу, а значит, выпустит из рук бразды правления, и узы семьи, которой он хотел руководить лишь при помощи строгости и решительности, развалятся. Словом, в этой ситуации это уже будет не Ахмад Абд Аль-Джавад, а совсем иная личность, быть которой он никогда не желал… Да, к несчастью, он всё пересмотрел и обдумал спокойно, не торопясь. Если бы он позволил себе излить гнев в момент её признания, то просто выпустил бы пар, и всё происшествие закончилось бы тогда без опасных последствий. Но он не мог гневаться в то время, поскольку нечем было потешить свои самолюбие и гордость — на что было гневаться после того, как она выздоровела, после трёх недель спокойствия и затишья? — такой гнев был ближе всего не к намеренным угрозам и крику, а к истинной ярости, ведь его восприимчивость к гневу черпалась обычно из характера и намерений. Если та сторона, что отвечала за характер, не могла перевести дух, другая сторона — намеренная — должна была воспользоваться выпавшем ей шансом — покоем и размышлением о тяжести содеянного греха — и найти эффективное средство для самовоплощения наилучшим способом. Вот так опасность, что иногда грозила жизни Амины и служила ей гарантией от гнева супруга, превратилась из нежности в инструмент наказания на длительный срок, а ему позволяла подумать и принять меры… Он встал с угрюмым видом и повернулся к ней спиной, собирая свою одежду на диване, и сухо сказал:

— Я оденусь сам.

Она всё так же стояла на месте в растерянности, но от звука его голоса очнулась и вскоре поняла по тому, как он стоял и говорил с ней, что он приказывает ей уйти. Она развернулась и направилась бесшумными шагами к двери, но не успела переступить порог, как до ушей её донеслись слова:

— Я не хотел бы застать тебя здесь, когда вернусь в полдень.

32

Едва она дошла до зала, как силы покинули её, и она повалилась на край дивана. Внутри неё гулом отдавались его жестокие решительные слова. Он не шутник, да и был ли вообще когда-нибудь?! Она не могла уйти отсюда — несмотря на всё желание убежать, ведь если она покинет этот дом вопреки привычке, это вызовет подозрение у детей, а она не хотела, чтобы они начинали день или расходились по своим делам, залпом проглотив новость о том, что их мать изгнали из дома. Последнее чувство — это, возможно, был стыд унижения от того, что теперь она стала изгнанницей, лишало её возможности встретиться с ними, и потому она решила остаться там, где сидела, пока господин сам не выйдет из дома, или укрыться на время в столовой, что было даже лучше, ведь тогда он и не взглянет на неё, когда пройдёт мимо. Так, с разбитым сердцем, она тихонько проникла в столовую и молча уселась на свой тюфяк. Лицо её было бледным. Интересно, и что всё это значит?.. Он навсегда прогоняет её из этого дома к матери? Ей даже не верилось, что он намерен развестись с ней — он же выше и благороднее этого. Да, он вспыльчивый тиран, однако лишь при крайне пессимистическом раскладе не заметишь его доблесть, великодушие и милосердие. Да и разве забудет она то, как он был нежен с нею, когда она лежала в постели?… Как он день за днём приходил к ней, чтобы справиться о её здоровье?… Такому мужчине, как он, очень трудно вот так взять и разрушить собственный дом, разбить сердце, отнять мать у детей. Все эти мысли закружились в её голове, словно для того, чтобы придать хоть немного уверенности этой неустойчивой душе. Она упорно думала, чтобы найти хоть что-то, указывающее на то, что уверенность закрепится в ней, как некоторые больные, что начинают ещё больше воспевать свои силы, когда всё ощутимее чувствуют слабость. Амина не знала, что ей делать со своей жизнью, или как теперь петь оду той, если надежда не оправдалась, и случилось как раз то, чего она больше всего опасалась.

Тут до ушей её долетел стук мужниной трости по полу в зале — он выходил из дома. Стук этот разогнал её мысли и она внимательно прислушалась к его шагам, пока они не прекратились, а вслед за тем испытала едкую боль от желания окаменеть, совсем не опасаясь своей немощи. Изнемогая от усталости, она поднялась и вышла из комнаты. На первом этаже у самой лестницы вдруг послышались голоса сыновей — те спускались друг за другом вниз. Она вытянула голову над перилами и заметила Фахми и Камаля: они шли вслед за Ясином к двери, что вела во двор. На мгновение сердце её сжалось от нежности, но она заставило его забыть об этом, и сама себе удивилась — как это она отпускает их, даже не попрощавшись с ними, разве не лишает себя тем самым возможности видеться с ними?… На долгие дни, а может, и недели. А может, она не увидит их в течение всей оставшейся жизни, или будет видеть, но изредка, как чужих?… Так она и стояла на лестнице, когда к ней снова вернулась жалость, не покидающая её ни на миг. А вот сердце, хоть и переполнилось чувствами, не могло поверить в то, что этот мрачный удел станет её судьбой. С её бесконечной верой в Аллаха, хранившего её в прошлом, когда она оставалась совсем одна, от злых духов, с уверенностью в своём муже, которую невозможно было разрушить — ни одно зло никогда не обрушивалось на неё, чтобы отнять эту уверенность — она стала склоняться к мысли, что всё это — лишь суровое испытание, которое она легко преодолеет. Она обнаружила Хадиджу и Аишу, как обычно завязавших ссору друг с дружкой, но те тут же перестали, заметив угрюмое молчание матери и её потухший взгляд. Они, видимо, испугались, что она так рано покинула постель, прежде чем к ней полностью вернётся здоровье. Хадиджа в тревоге спросила её:

— Что с тобой, мама?

— Ей-Богу, я не знаю, что и сказать… Я ухожу…

И хотя последняя фраза была сказана без определённой цели и прозвучала неожиданно для них, но отчаявшийся взгляд её и жалобные нотки в голосе имели мрачный смысл, и обе в ужасе воскликнули:

— Куда?!.

Амина, разбитая горем, жалея дочерей, которым придётся услышать это, хотя уж лучше они услышат от неё самой, ответила:

— К матери.

В паническом ужасе обе девушки бросились к ней со словами:

— Что такое ты говоришь?… Больше не повторяй это… Что произошло?!..

Ужас, обуявший дочерей, показался ей мукой, но в таком положении это было в порядке вещей. Страдание её забило ключом, и дрожащим голосом, еле сдерживая слёзы, она сказала:

— Он ничего не забыл и не простил, — она печально повторила эту фразу, указывавшую на всю глубину её боли… — Он питал ко мне злобу и лишь откладывал до поры до времени, пока я не выздоровела. Затем он сказал: «Ты немедленно покинешь мой дом»…, и ещё сказал: «Я не хотел бы застать тебя здесь, когда вернусь в полдень». — А затем с упрёком сожаления… — Слушаю и повинуюсь… Слушаю и повинуюсь…

Хадиджа нервно закричала:

— Я не верю! Я не верю! Скажи мне последнее слово ещё раз… Что стало с этим миром?!..

Аиша дрожащим голосом, переходящим в крик, воскликнула:

— Этого никогда не будет! Неужели ему настолько наплевать на наше счастье?!

Хадиджа снова запальчиво спросила мать:

— Что он имеет в виду… Мама, что он имеет в виду?

— Я не знаю. Это всё, что он сказал, я ничего не убавила и не прибавила.

На первый взгляд она ограничилась этими словами, хотя, возможно, ей хотелось большего выражения любви, но она приписывала себе их тревогу и страх. С одной стороны, её охватила жалость, а с другой — желание быть уверенной в себе, и она продолжила:

— Не думаю, что он имеет в виду что-то ещё, кроме того, чтобы устранить меня от вас подальше на несколько дней в качестве наказания за то, что я совершила.

В знак протеста Аиша спросила:

— Неужели ему недостаточно всего того, что и так произошло с тобой?!

Мать печально вздохнула и пробормотала:

— Всё в руках Аллаха… Сейчас я должна уйти.

Но Хадиджа преградила ей дорогу, и задыхаясь от слёз, сказала:

— Мы не позволим тебе уйти. Ты не покинешь собственный дом. Я не думаю, что в своём гневе он будет упорствовать, если вернётся и застанет тебя здесь.

Аиша с надеждой в голосе сказала:

— Подожди, пока не вернутся Фахми и Ясин. Отец никогда не согласится прогнать тебя из нашего общего дома.

Мать тоном предупреждения сказала:

— Неразумно нам будет вызывать у него приступ гнева, он же из тех, кого легко смягчить покорностью, тогда как непослушание лишь усилит его ярость.

Девушки снова запротестовали, но мать заставила их замолчать движением руки, и продолжила:

— Говорить тут бесполезно, я должна уйти. Вот соберу только свою одежду и пойду. А вы не тревожьтесь, наше расставание ненадолго, и мы встретимся вновь. Иншалла.

Женщина направилась к себе в комнату, что располагалась на втором этаже, а обе девушки — за ней все в слезах, словно маленькие. Она начала выкладывать из гардероба одежду, но тут Хадиджа схватила её за руку и с волнением спросила:

— Что ты делаешь?

Мать почувствовала, как на глаза ей наворачиваются слёзы, и говорить не стала, чтобы её интонация не выдала её, или чтобы не расплакаться самой. Она решила сопротивляться слезам, пока её дочери были рядом, и потому лишь отмахнулась рукой, словно говоря «Сейчас мне нужно собрать свои вещи».

Однако Хадиджа вспылила:

— Ты возьмёшь с собой только одну смену одежды…, только одну!

Амина лишь испустила глубокий вздох. Как бы ей хотелось, чтобы всё это было одним лишь тревожным сном. Затем она произнесла:

— Я боюсь, что его охватит гнев, если он увидит, что мои вещи по-прежнему на своём месте!..

— Мы их будем хранить у себя.

Аиша сложила всю материнскую одежду, за исключением одной смены белья, как и предложила сестра, и мать повиновалась им с глубоким облегчением, будто то, что она оставляла свои вещи дома, и впрямь доказывало, что она ещё вернётся сюда. Затем она принесла свёрток и сложила туда одежду, которую ей позволили забрать, и уселась на диван надеть чулки и ботинки. Девушки стояли напротив и в растерянности наблюдали за ней. Сердце её было растрогано. С напускным спокойствием она сказала:

— Всё вернётся на свои места. Наберитесь храбрости, чтобы не провоцировать его гнев. Поручаю вам следить за домом и всеми его обитателями. Я полностью уверена, что вы обе справитесь с этой задачей. Не сомневаюсь, Хадиджа, что Аиша будет тебе всячески помогать. Занимайтесь тем, что мы делали вместе, как если бы я была с вами. Вы обе достойные барышни, чтобы жить в этом доме и управлять им.

Она поднялась и пошла за своей накидкой, надела её и опустила на лицо белую вуаль. Делала она это намеренно не спеша, чтобы продлить последний мучительный миг, когда обе её дочери стояли перед ней в оцепенении, не зная, каким будет следующий шаг. Ни одна из них не находила в себе смелости броситься ей в объятия, как того хотела. Так, в мучении и тревоге пролетали секунды, пока их терпеливая мать не испугалась, что выдержка изменит ей, и сама сделала шаг им навстречу, склонилась к ним и поцеловала обеих по очереди, прошептав на прощание:

— Крепитесь. Да будет Господь наш со всеми нами.

И тут обе дочери вцепились в неё и разревелись.

Мать покидала дом с глазами, мокрыми от слёз, которые застилали ей путь, от чего всё казалось расплывчатым…

33

Она постучала в дверь старого дома, испытывая и страдание, и смущение одновременно, и думала о том, какое тревожное впечатление произведёт её приход сюда — женщины, на которую разгневался муж и выставил её за дверь. Дверь вела в тупик, который отделялся от переулка Харнафиш и заканчивался мечетью, что приютилась в самом углу. Много лет в ней отправляли молитву, но потом из-за ветхости её бросили, и на память о ней остались лишь развалины. Всякий раз, когда она навещала мать, она проходила мимо этой мечети, а в детстве у её дверей поджидала отца, который возвращался домой после молитвы. Иногда она, развлекаясь, просовывала голову внутрь и видела молящихся в земном поклоне, или рассматривала группу дервишей, что собрались в переулке, зажигали светильники и раскладывали циновки, а потом устраивали зикр.

Дверь открылась, и из неё высунулась голова чернокожей служанки, которой шёл пятый десяток. Как только она заметила гостью, её лицо засияло от радости, и она испустила приветственный крик. Затем она посторонилась, пропуская её, и Амина вошла в дом. Служанка же не сдвинулась с места, словно ожидая, что следом войдёт ещё один гость, и Амина поняла, что под этим подразумевалось, и недовольно прошептала:

— Садика, закрой дверь…

Служанка удивлённо спросила:

— А господин не пришёл разве вместе с вами?

Она отрицательно покачала головой, делая вид, что не замечает её изумления, и прошла через двор, в середине которого находилось помещение, где в печи пекли хлеб, а в левом углу располагался колодец с водой, на узкую лесенку, по которой добралась до первого этажа, бывшего также же и последним. Прошла по коридору в комнату матери и вошла. Мать её сидела на диване посреди маленькой комнатки, и в обеих руках держала длинные чётки, что свешивались ей на колени. Глаза её были устремлены на дверь с любопытством, вызванным стуком в дверь. И когда вблизи послышались шаги, и к комнате подошла Амина, она спросила:

— Кто..?

На губах её появилась слабая улыбка, которая выражала радость и гостеприимство, словно она предполагала, что у неё будет ещё один гость, о котором она спросила. Амина ответила ей тихим и грустным голосом:

— Мама, это я, Амина…

Старуха спустила ноги на пол и стала щупать туфли, пока не наткнулась на них и не просунула в них ноги, встала и раскрыла объятия, в возбуждении ожидая дочь. Амина кинула вуаль на диван и бросилась в материнские объятия, целуя её в лоб и в щёки, а та целовала губами в те места, до которых могли достать губы: голову, щёки и шею. Когда их объятия закончились, старуха нежно похлопала дочь по спине и в любопытстве уставилась на дверь. На губах её играла улыбка, готовая приветствовать ещё одного гостя, как и Садика только что. Амина снова догадалась, что означает эта её поза, и покорно сказала:

— Я пришла одна, мама…

Мать повернула к ней голову недоумевая, и пробормотала:

— Одна?!.. — затем, деланно улыбаясь, дабы прогнать тревогу, что пробудилась в ней… — Пресвят Тот, Кто не изменится!..

И отошла к своему дивану. Уселась и спросила, — на этот раз интонация её красноречиво свидетельствовала о тревоге — Как дела?… Почему его нет с тобой, как обычно?

Амина присела рядом с ней и тоном ученика, который признаётся в том, что не может ответить на экзаменационные вопросы, сказала:

— Он разгневан на меня, мама…

Мать молчаливо заморгала, а затем грустно пробормотала:

— Прибегаю к помощи Аллаха от шайтана, побиваемого камнями. Сердце мне никогда не лжёт, оно сжалось как раз тогда, когда ты произнесла: «Я пришла одна, мама…» Интересно, что же вызвало его гнев на такого милого ангела, как ты, которым не наслаждался до него ни один мужчина?!..Скажи мне, дочка…

Глубоко вздыхая, Амина ответила:

— Во время его отъезда в Порт Саид я посетила нашего Господина Хусейна…

Мать удручённо задумалась, а потом задала вопрос:

— А как он узнал, что ты совершала паломничество?

Амина с самого начала стремилась сохранить в тайне происшествие с машиной из жалости к старой матери, с одной стороны, и из сдержанности, с другой, и потому ответила то, что заранее приготовилась сказать:

— Видимо, кто-то видел меня и донёс ему…

Старуха вспылила:

— Тебя никто не знает, кроме тех, кто видел тебя дома. Ты в ком-то сомневаешься?… Это, может быть, Умм Ханафи?! Или его сын от другой женщины?

Амина не дала ей досказать, и уверенно ответила:

— Наверное, соседка видела меня, и сообщила своему мужу с самыми добрыми намерениями, и тот передал это господину, не оценив всей серьёзности последствий своего поступка. Я ни в ком из обитателей дома не сомневаюсь…

Старуха в смущении недоверчиво покачала головой и сказала:

— Да продлит твою жизнь Аллах. Лишь Он один знает всё и может разрушить козни. Но твой муж?.. Он же умный человек… Ему уже пятый десяток… Неужели он не может найти иной способ выразить свой гнев, кроме как прогнать из дома подругу жизни и мать своих детей?!.. Пресвят Ты, Господь… Люди все взрослые да разумные, лишь мы одни, хоть и взрослые, да безрассудные. Неужели если благочестивая женщина посетит Господина нашего Хусейна, то будет считаться безбожной грешницей? Разве его друзья, которые намного менее ревнивы и мужественны, чем он, не позволяют своим жёнам выходить из дома с различными целями?!.. Твой отец, что сам был шейхом, обучавшим Книге Божьей, позволял мне ходить к соседям.

Молчание и печаль надолго воцарились в комнате, пока старуха не повернулась в сторону дочери, и со смущённой улыбкой на губах спросила, как бы попрекая её:

— Что же побудило тебя проявить своеволие после всего того слепого повиновения, что он видел от тебя все эти долгие годы?!.. Уж очень меня это поражает… Каким бы вспыльчивым ни был он по характеру, он всё же твой муж, и лучше всего ему подчиняться — это ради твоего собственного покоя и счастья твоих детей. Ну разве не так, доченька?… Самое удивительное в том, что я и не припомню такого дня, когда бы тебе требовался совет!!

В уголке губ Амины появилась лёгкая улыбка смущения, и она невнятно пробормотала:

— Шайтан попутал!

— Да проклянёт его Аллах! Неужели этот проклятый сбил тебя с пути спустя пятнадцать лет мира и гармонии?!.. Но именно он вывел нашего праотца Адама и праматерь нашу Еву из рая!.. Как же это прискорбно для меня, дочка, но всё это только летние тучи, которые обязательно рассеются, и вновь всё вернётся на свои места… — теперь она словно говорила сама с собой… — а что было бы, если бы ты с ним обошлась мягко?.. Он же мужчина, в конце-то концов, и нет мужчин без пороков, и не так уж они велики, чтобы закрыть собой весь солнечный диск… — затем она придала своему голосу натужно-радостную интонацию, приветствуя Амину… — сними одежду и передохни. Не тревожься, тебе не причинит вреда короткий отдых подле матери в той комнате, где ты появилась на свет!

Взгляд Амины небрежно скользнул на старинную кровать с поблёкшими опорами, на сильно изношенный ковёр с полинявшим ворсом и вылезшими по краям нитями, с узором из роз, который частично сохранил красный и зелёный цвета, но сердце её от разлуки с любимыми не готово было предаться воспоминаниям. Она не стала избегать приглашения матери, волнуемая былой памятью об этой комнате, ведь она была рада тому, и потому, вздохнув, она сказала:

— Я лишь за детей волнуюсь, мама…

— Аллах позаботится о них, а твоя разлука с ними не будет долгой, с позволения Милостивого и Милосердного…

Амина сняла свою накидку, а Садика, которая стояла на пороге комнаты всё это время, ушла, расстроившись, и Амина снова присела рядом с матерью, и они тут же занялись пересудами и обсуждением всего с самого начала, словно само присутствие дочери подле матери побуждало их к размышлению над странными законами наследственности и суровыми требованиями времени. Обе были похожи друг на друга, как будто то был один и тот же человек, лицо которого отражалось в зеркале будущего, или, наоборот, в зеркале прошлого, и между оригиналом и его отражением было что-то, свидетельствовавшее о грозном противоборстве между законами наследственности, что делали их такими похожими, с одной стороны, и законами времени, что неизбежно меняли их, с другой. Это противоборство обычно проявлялось в ряде неудач, что неотрывно были связаны с наследственностью, и даже конечные цели их были одинаковыми — смириться с суровыми требованиями времени. Тело старухи-матери истончилось, а лицо поблёкло; глаза же отражали лишь внутренние изменения, и не поддавались страстям. У неё не осталось даже жизнерадостности, разве что так называемая красота старости, то есть спокойное благообразие, да приобретённая печальная величавость, и голова, украшенная сединой. При том, что в роду её был долгожитель, известный своим упорным сопротивлением годам, ей было уже семьдесят пять, и она давно не могла вставать по утрам как раньше, полвека назад, и пойти в баню сама, без помощи служанки, где делала омовение, а затем возвращалась в комнату и читала молитву. Остаток дня она проводила, перебирая чётки, и молчаливо размышляя неизвестно о чём, пока служанка занималась домашними делами или развлекала её разговором, освободившись от дел и усаживаясь рядом, чтобы составить ей компанию. Те качества, которые обычно свойственны заряду бодрости, необходимой для выполнения кучи дел, и страсть жизни никогда её не покидали; и подобно этому, она требовала строгого отчёта и от служанки как в больших, так и в малых расходах, а также в уборке дома и наведении порядка. Она просила Садику не спешить, если в делах не было спешки, и наоборот, делала указания поторопиться, если в том была необходимость. Нередко госпожа даже заставляла свою служанку клясться на Коране, чтобы удостовериться в том, что она на самом деле помыла ванну и посуду и почистила окна — её педантичность больше смахивала на одержимость. Возможно, её настойчивые требования являлись продолжением привычки, что укоренилась ещё в ранней юности, но возможно также, что её дополняла старость, и характер, склонный к крайностям, сочетался с домоседством в почти полном одиночестве после кончины супруга. Сюда же можно было добавить её упорное пребывание дома даже после того, как она утратила зрение, и безмолвный отказ на неоднократные предложения зятя переехать к ним и жить под присмотром дочери и внуков, что заставило его считать старуху выжившей из ума, а под конец и вовсе отказаться от приглашений. На самом же деле ей была неприятна сама мысль о переезде из этого дома, к которому она была сильно привязана, да и о том, что на новом месте, может быть, ей придётся искать защиты от невольного пренебрежения, а её пребывание там потребует наложить новый груз забот на плечи дочери. Ей претило жить в доме, хозяин которого слыл злым и вспыльчивым, чтобы не попадаться ему невольно на глаза — мать боялась неприятных последствий этого, которые могли отразиться на счастье дочери. И наконец, в ней говорили стыдливость и гордость, что таились в глубине её души, приохотившие её к собственному дому, которым она владела, полагаясь после Аллаха на своё содержание, оставленное ей покойным супругом. Но другие причины, по которым она настойчиво оставалась в этом доме, не оправдывались обострённой чувствительностью или здравым смыслом, вроде страха — если она оставит дом, то будет вынуждена выбирать одно из двух: либо разрешит чужим людям поселиться в нём — а он был самым дорогим, что у неё было после дочери и внуков, — либо расстанется с ним, и им овладеют злые духи, которые будут резвиться в этом доме, где всю свою жизнь прожил её супруг-учитель Корана, а её переезд в дом зятя лишь породит для неё запутанные проблемы, разрешить которые было не так-то просто, как казалось. Она продолжала спрашивать себя тогда, примет ли она это гостеприимное предложение совершенно безвозмездно — а этому она совсем не была рада, или поселится в его доме, уступив в обмен на это своё содержание — это и тревожило её природное чутьё — ведь с возрастом оно превратилось в существенную часть её «одержимости»?!

Иногда, когда он очень уж настаивал на её переезде в его дом, ей казалось, что он намерен завладеть её содержанием и домом, который опустеет после её переезда, и тогда она чуть ли не со слепым упрямством отказывалась от его предложений. Когда же зять уступил её воле, она почти что с облегчением сказала:

— Не взыщи с меня за мою настойчивость, сынок, да возвеличит Господь наш тебя за твоё сострадание ко мне, но разве не видишь, что не могу я оставить свой дом?… Тебе намного лучше будет согласиться с такой старухой, как я, но заклинаю тебя Аллахом, позволь Амине и детям иногда навещать меня, после того как я не смогу выходить из дома, имея на то оправдание.

Вот так она и осталась в своём доме, как и хотела, и наслаждалась тем, что в нём она полноправная госпожа и вольна делать всё, что угодно, сохраняя даже любые прошлые привычки. Некоторые из её привычек были слишком уж эксцентричными — они касались дома и имущества — и находились в явном противоречии с мудростью, что приходит в старости, и терпимостью, а следовательно, казались одним из симптомов дряхлости и вырождения. Ещё одной привычкой — достойным украшением юности, — которую она сохранила, и которая добавляла величия её годам, была набожность. Эта привычка оставалась главной целью всей её жизни, источником надежд и счастья, которую она усвоила в раннем детстве от своего отца- шейха, а уже позже прониклась ею всей душой, будучи замужем, и тоже за шейхом, что был не менее её отца богобоязненным и набожным. Она оставалась искренней верующей, но не отделяла истинную религию от суеверий, пока соседки не стали считать её саму образованной благочестивой дамой. Одна лишь служанка Садика знала все её хорошие и плохие стороны, и сразу после ссоры, которая возникла между ними, она сказала:

— Госпожа, а разве для вас на первом месте такие пустяки, как ссоры и препирательства, вместо поклонения Богу?!

Та, разгорячившись, выдала ей в ответ:

— Подлая, и ты ещё будешь учить меня набожности и любви к религии? Нет, ты это делаешь специально, чтобы можно было позабавиться да обчистить меня. Аллах велел соблюдать чистоту и честность, но ты считаешь, что раз следишь за мной и требуешь отчёта, это и есть поклонение Богу?!

Из-за того, что религия занимала в её жизни такое важное место, её отец, а потом и супруг высоко ценили её, намного выше, чем того требовали семейные узы, и хотя она по-доброму завидовала им за то, что им выпала честь знать наизусть всю Божественную Книгу и хадисы Пророка, она вспоминала о том положении, которое занимала, лишь когда стала подбадривать и утешать Амину:

— Единственное, чего добивался твой муж, когда выгнал тебя из дома, так это то, что он открыто излил свой гнев на тебя за твоё неповиновение, но не перешёл пределы наказания. Да уж, зло не постигнет того, у кого был такой отец, и такой дед, как у тебя…

При упоминании об отце и деде сердце Амины наполнилось радостью, как у того, кто заблудился на дороге во мраке, и тут до него внезапно донёсся голос стражника, что воскликнул: «Стой! Кто идёт?» Амина поверила словам матери, страстно желая не только вновь обрести уверенность в себе, но и, прежде всего, уверовать в благословение обоих покойных шейхов. В её восприятии был лишь образ матери, её вера и величие нрава той. В этот миг на неё нахлынули воспоминания об отце, наполнившие её любовью и верой, вытащенные из вороха проблем благодаря благословенной памяти о нём. Старуха-мать принялась снова утешать её с сердобольной улыбкой на сухих губах:

— Да хранит тебя Аллах Своим милосердием. Вспомни о тех временах, когда здесь царила чума, да отвратит её Аллах, а также и то, как Господь наш спас тебя от беды, а твоих сестёр забрал. Тебя же зло так и не коснулось!

Радостная улыбка осветила её угрюмое лицо, и она устремила взгляд в тёмное далёкое прошлое, почти стёртое памятью, и в смеси воспоминаний, словно эхо того грозного времени, ясным светом ожил образ: она совсем ещё ребёнок выскакивает на улицу, а за закрытыми дверями дома на ложах болезни и смерти лежат её сёстры, или вот она смотрит из окна на непрекращающийся поток гробов, на людей, что удирают с её пути, или к ужасу и отчаянию своему слышит слова небольшой группы, которая обратилась к одному шейху — а им случайно оказался её отец — и жалобно заревела и стала взывать к Всевышнему. Несмотря на ухудшение положения и смерть всех сестёр, она выскользнула из когтей чумы целая и невредимая: её чистую кожу омрачали лишь лимонный сок и лук, которые её заставляли принимать раз или два в день.

Мать с нежностью и состраданием продолжала разглагольствовать, будто воспоминания обратили её в прошлое и вернули ей преданную забвению и дорогую сердцу молодость без всякой примеси боли:

— Твоя счастливая доля уберегла тебя от чумы, но оставила одну в семье. Всё, что у тебя было в этом мире тогда — это надежда, утешение и счастье. Ты выросла прямо у нас под сердцем.

Услышав слова матери, Амина больше не видела эту комнату глазами — зато её видело только сердце, словно юность воскресла в этих стенах, в этом ковре, в этой постели, в матери, и в ней самой. Отец вновь вернулся к жизни и занял своё прежнее место; Амина же снова прислушивалась к ласковому воркованию матери, задумавшись об историях о пророках и чудесах, и вспоминая необыкновенные рассказы о ранних сподвижниках Пророка и о неверных, вплоть до Ораби-Паши[38] и англичан. Словно перед её глазами предстала вся прошлая жизнь со всеми её волшебными мечтами, надеждами и ожиданием счастья. Старуха-мать тоном подведения логического итога сказала:

— Разве Аллах не сберёг и не сохранил тебя?!..

При том, что слова матери прозвучали как утешение, они напомнили Амине о её нынешнем положении, и заставили очнуться от этого сладкого сна о прошлом и вернуться в уныние настоящего, подобно тому, кого одно единственное слово соболезнования, сказанное с хорошим намерением, заставляет страдающего вновь испытать муки. Она оставалась подле матери с чувством какой-то острой пустоты, которое испытывала лишь во время болезни. Это чувство было ей очень неприятно и тягостно. Долгий разговор с матерью занимал её внимание лишь наполовину, тогда как другая половина её была охвачена тревогой. Когда в полдень Садика принесла им поднос с обедом, старуха обратилась к ней, чтобы успокоить дочь:

— Ну вот, теперь пришла надзирательница, которая уличит тебя в кражах.

Но Амину на тот момент не волновало, крадёт ли эта женщина или, наоборот, хранит верность своей хозяйке. Садика ничего не сказала в ответ в знак почтения к гостье, с одной стороны, а с другой, потому что она уже привыкла и к резкости, и к нежности госпожи, и оставила их вдвоём.

Когда настал полдень, тоска Амины по дому лишь усилилась, ибо как раз в такое время её супруг возвращался домой обедать и вздремнуть, а после того, как он выходил из своей лавки, один за другим возвращались и сыновья. В её воображении, которое она черпала в страданиях и нежности, она отчётливо видела и свой дом, и его обитателей, словно они были рядом. Видела она и супруга: как он сам, без её помощи, снимает с себя кафтан и джуббу, и боялась, как бы он ни привык обходиться без неё с тех пор, как она вынужденно отдыхала. Она попыталась прочесть мысли, что кружились в его голове; заметил ли он ту пустоту, что осталась после неё в доме, и что он ощутил, когда не обнаружил в доме и следа от неё, не помянул ли её по той или иной причине?… А вот и сыновья возвращаются, вот они мчатся в столовую, соскучившись по кофейным посиделкам, и видят, что место её пустует, спрашивают о ней, а сёстры отвечают им угрюмым взглядом, да слёзы льют. Интересно, как воспримет эту новость Фахми, и поймёт ли Камаль, — тут сердце в груди её отчаянно забилось — что её нет рядом? И долго ли они совещались?…Чего они ждут?…

А может, они уже на пути к ней?… или им приказали не сметь и думать о том, чтобы навестить её?… Они должны уже быть в Харафише… Скоро увидим…

— Ты со мной разговариваешь, Амина?..

Своим вопросом старуха-мать оборвала её фантазии, и она с удивлением, к которому примешивался стыд, уставилась на неё, если вообще вникла в её слова. Она вышла из своих потаённых размышлений, которые, сама того не зная, начала высказывать вслух, а мать своими ушами уловила её заострённое чувство, и потому Амина сочла необходимым откликнуться:

— Я спрашиваю себя, мама, придут ли дети навестить меня?

— Думаю, что они уже пришли…!

С этими словами старуха навострила уши и вытянула вперёд шею, а Амина молча прислушалась. И тут до них донёсся стук в дверь. Кто-то быстро и последовательно колотил в дверь, словно в нетерпении молил о помощи, и по этим нервным ударам она поняла, что производит их кулачок Камаля — точно так же он стучал и в дверь их домашней пекарни. Амина поспешила в прихожую, зовя Садику открыть дверь, а затем выглянула с перил и увидела мальчика — тот перепрыгивал ступеньки, а вслед за ним — Фахми и Ясин. Камаль повис на шее матери немного дольше других, а потом они вошли в комнату, и задыхаясь и путаясь в словах, заговорили все вместе, так что ни один не мог разобрать, что говорит другой. Когда же они увидели бабушку — та стояла, распростёрши объятия, с сияющей на лице улыбкой в знак приветствия и переполненная от счастья и любви к ним, — то сразу же разом замолчали и подошли к ней один за другим. Воцарилась молчание, нарушаемое лишь звуками поцелуев, которыми они обменивались, а под конец Ясин с какой-то грустью и оправданием в голосе воскликнул:

— У нас теперь нет дома, и не будет, пока вы не вернётесь.

Камаль бегом побежал в её комнату, словно в убежище, и в первый раз откровенно заговорил о своём намерении, которое скрывал и дома, и по дороге сюда:

— Я останусь здесь вместе с мамой… и не вернусь с вами…

Фахми же долго пристально глядел на неё и молчал, словно желая поговорить с ней одним только взглядом. По его молчаливому красноречивому взгляду она поняла, какие чувства бушевали у них у всех в груди. Он любил её ничуть не меньше, чем она его, однако в своих разговорах с ней он очень редко упоминал о чувствах, рассказывая лишь о собственных мыслях, словах и делах. В глазах её мальчик увидел боль и стыд, отчего его переживания только усилились, и он печально произнёс:

— Это ведь мы предложили тебе выйти из дома, и сами же поощрили тебя, и вот теперь ты здесь влачишь наказание…

Мать смущённо улыбнулась и ответила:

— Я не ребёнок, Фахми, мне просто не следовало так поступать…

На Ясина произвёл большое впечатление их диалог. Из-за чрезмерной чувствительности страдания его только возросли, ведь именно он был в ответе за то злополучное предложение, а потому так долго колебался — извиниться ли перед ней вновь за то, что он предложил ей прямо при бабушке, чтобы та упрекнула его или даже затаила злобу на него, или же промолчать, несмотря на желание как-то развеять свою неловкость. Наконец он преодолел свои сомнения, по-своему истолковав слова Фахми:

— Это на нас лежит грех, а обвиняют во всём вас, — он сделал особый упор на последние слова, словно тем самым оказывая давление на упрямство и твёрдость отца. — Но вы вернётесь и обязательно рассеете мрачные тучи, что сгустились над всеми нами.

Камаль взял её за подбородок и потянул к себе, обрушив на неё лавину вопросов — и о том, что значит «она покинула их», и сколько продлится её пребывание в доме у бабушки, и что случится, если она вернётся домой вместе с ними, и тому подобные, на которые он не получил ни единого достойного ответа, дабы успокоиться. Но успокаивать его было бесполезно, ибо он решил остаться с матерью там, где она находилась. Хотя сомнительно было, сможет ли он исполнить своё решение. После того, как каждый из них выразил свои чувства к матери, разговор принял иной оборот, и они стали рассматривать всю ситуацию серьёзно, ибо как сказал Фахми, «говорить о том, что было, без толку, вместо этого следует спросить самих себя о том, что теперь будет». Ясин ответил на этот вопрос так:

— Мужчина, подобный нашему отцу, не потерпит, чтобы такое событие, как выход мамы из дома, сошёл ей с рук легко, и потому он должен был излить свой гнев, да так, чтобы это надолго запомнилось, но он не переступит границ того, что сделал.

Такое мнение показалось убедительным и встретило всеобщий вздох облечения, и Фахми, поясняя свою уверенность и одновременно надежду, сказал:

— Твоё мнение подтверждается тем, что он не отважится сделать что-либо ещё, а такой, как он, свои решения не откладывает, если твоё предположение в отношении него верное.

Они долго рассуждали о «сердце» их отца, и вышло, что сердце у него доброе, несмотря на этот единственный приступ гнева, и уж совсем маловероятным им представлялось, что он решится совершить нечто такое, что ухудшит репутацию матери или кому-то навредит. Тут бабушка в шутку, зная, что это и так невозможно, сказала:

— Эх, вот если бы вы были настоящими мужчинами, то нашли бы путь к сердцу своего отца, чтобы он отказался от своего упрямства…

Ясин и Фахми обменялись насмешливыми взглядами по поводу этой самой пресловутой «мужественности», которая при одном упоминании об отце таяла, точно снег. Амина, со своей стороны, боялась, как бы разговор между юношами и бабушкой не зашёл о том происшествии с машиной, и сделала им обоим предупреждающий жест рукой, указав на своё плечо, а потом на мать — о том, что это может испугать её, а потом, обращаясь к той, будто выступая в защиту мужественности сыновей, сказала:

— Мне не бы хотелось, чтобы его гнев коснулся хоть одного из них, давайте предоставим его самому себе, пока он не простит…

И тут свой вопрос задал Камаль:

— А когда он простит?

Мать указательным пальцем показала куда-то вверх и пробормотала:

— Прощение только за Господом нашим.

Как обычно в подобных ситуациях, разговор опять зашёл о прежнем, и каждый повторил всё, уже сказанное им раньше, и в тех же выражениях, и по-новому, строя различные предположения. Разговор затянулся, и уже ничего нового не высказывалось до тех пор, пока не стало темно, и детям нужно было уходить. И вот, когда нужно было уходить, сердца их словно дымкой окутала печаль, погрузившая их в раздумья. Воцарилась тишина — то было затишье перед бурей. Словами хотелось лишь смягчить эту давящую тишину или избежать признания того, что настал момент прощания. Как будто каждый из присутствующих там перекладывал бремя признания на другого. Сердце старухи подсказывало ей, что в душах собравшихся вокруг неё пылает настоящий огонь; тёмные глаза её моргали, а пальцы нервно, торопливо поигрывали бусинками от чёток. Так прошло несколько минут, пока Амина, затаив дыхание, ждала. Вслед за этими мгновениями, казалось, её поджидал ночной кошмар, который готов был свалиться на неё с большой высоты, пока наконец, Ясин не произнёс:

— Думаю, нам пора уходить. Но скоро мы вернёмся, чтобы забрать вас с собой, Иншалла.

Старуха же прислушивалась, не содрогнётся ли голос дочери, не задрожат ли в нём жалобные нотки, когда она заговорит, но вместо слов услышала лишь звуки, говорившие о том, что присутствующие поднялись, готовые уйти, а также поцелуи, прощания, протест Камаля, которого силой оторвали от матери, и его плач. Затем в атмосфере, пропитанной грустью и вялостью, пришла очередь Амины уступить. Наконец послышались звуки удаляющихся шагов, оставляющих её один на один со своей скорбью.

Она вернулась лёгкими шажками, а старуха-мать в тревоге продолжала прислушиваться, пока наконец не закричала на неё:

— Ты что, плачешь?!.. Ну и полоумная же ты!.. Словно не в силах вытерпеть две ночи в доме родной матери!..

34

Больше всех из-за отсутствия матери, казалось, страдали Хадиджа и Аиша; к их грусти, которую разделяли и братья, прибавлялись ещё и заботы по дому и обслуживание отца, что легли на их плечи, хотя домашние дела не были им в тягость, а вот забота об отце требовала принимать в расчёт ещё тысячу всяческих моментов. Аиша пыталась дезертировать, чтобы не попадаться на глаза отцу, отговариваясь тем, что Хадиджа уже натренировалась заботиться о нём, пока мать отлёживалась. Потому Хадиджа оказалась вынуждена вернуться к своим грозным и тщательным обязанностям, которые терпела, находясь рядом с отцом, или исполняя какую-нибудь его потребность.

В первый же час с того момента, как мать покинула их, Хадиджа сказала:

— Так не должно продолжаться долго, ведь жить без неё в этом доме — невыносимое горе.

Аиша доверилась её словам, однако не в силах была пуститься на какую-либо хитрость, она лишь лила слёзы, да ждала возвращения братьев от бабушки. И когда они пришли, то не успела Хадиджа и слова сказать о себе, как они принялись рассказывать о том, как там поживает мать в своей «ссылке». Заведи она речь о себе, это выглядело бы странным и вызвало бы неодобрение. Они, казалось, рассказывали как будто о каком-то чужеземном племени, которое ей не позволяли увидеть, и потому она разволновалась и с раздражением спросила:

— Если мы все будем просто молча ждать, то возможно, дни, а то и недели будут течь друг за другом, а она, меж тем, будет вдали от нас, пока грусть не изнурит её. Да, разговор с отцом на эту тему сложная задача, но не сложнее молчания, недостойного нас. Нам следует найти способ… Мы должны поговорить…

Хотя слово «поговорить», которым она закончила свою фразу, касалось всех присутствующих, она имела в виду лишь — как все интуитивно поняли — одного-двух человек, которые, услышав её, почувствовали смущение, не скрывшееся ни от кого. Хадиджа же продолжала:

— Наша задача — поговорить с ним о том, что касается мамы, самым лёгким для нас способом, любому из нас нельзя колебаться от нерешительности перед таким разговором. Справедливее всего нам будет вытерпеть и принести эту жертву ради неё.

Фахми и Ясин обменялись взглядом, красноречиво говорившим об удушающем их чувстве, которое очень быстро сдавило их, но ни один из них не посмел и рта открыть, чтобы сказать хоть слово в своё оправдание, ибо на долю его выпало стать козлом отпущения. Они оба капитулировали в ожидании того, чем же закончится этот спор, как мышь перед кошкой. Хадиджа отбросила обобщение и напрямую обратилась к Ясину:

— Ты наш старший брат, и потому ты ответственный, взрослый мужчина. Тебе достойнее всего будет взять на себя такую задачу.

Ясин набрал в грудь побольше воздуха, затем выдохнул, с явным замешательством поигрывая кончиками пальцев, и пробормотал:

— Наш отец очень вспыльчив, и не согласится пересмотреть своё мнение. Меня он не считает ребёнком, я сам стал взрослым и ответственным, как ты утверждаешь, но больше всего боюсь, что если он взорвётся от гнева, тогда и я больше не совладаю с собой, и тоже могу вспылить!

Несмотря на то что нервы их были напряжены, на печальных лицах заиграла улыбка, а Аиша чуть не рассмеялась, и прикрыла лицо ладонью. Возможно, само это напряжение располагало их к улыбке — временному прибежищу от мучения, как иногда они говорили себе, если ещё больше грустили от того, что приходится смириться и радоваться даже по самым пустячным поводам, чтобы облегчить тяжёлую ситуацию чем-то прямо противоположным. Потому они и сочли слова Ясина подобием шутки, достойной смеха. Он и сам лучше остальных знал, что ни в коей мере не способен даже подумать о том, чтобы разгневаться или сопротивляться отцу, и лучше остальных ему было также известно, что сказал он это только за тем, чтобы избежать столкновения с яростью отца. Увидев, как они глумятся над ним, он и сам не сдержался и тряся плечами, засмеялся, словно говоря им: «Да оставьте вы меня в покое наконец».

Один лишь Фахми сдержанно улыбался, ибо чувствовал, что жребий выпадет ему ещё до того, как улыбка исчезнет с его губ, и это чувство оправдалось, поскольку Хадиджа с пренебрежением и отчаянием отвернулась от Ясина, и с надеждой обратилась к нему:

— Фахми… Ты у нас мужчина!..

Он в смущении вскинул брови, и уставился на неё с таким взглядом, будто говоря: «Но ты же знаешь о том, какие могут быть у этого последствия!» На самом деле он и впрямь получал удовольствие от своих преимуществ, как никто другой в этом доме — он же был студентом юридического института, и самым умным и влиятельным из них, с самообладанием в крайних ситуациях, что говорило о его отваге и мужественности, однако очень скоро он утрачивал все эти преимущества, оказываясь, к примеру, перед отцом, когда знал только слепое подчинение ему. Казалось, он даже не знает, что и сказать. Хадиджа кивком головы подтолкнула его взять слово, и он в смущении заговорил:

— А ты считаешь, что он удовлетворит мою просьбу?… Нет и ещё раз нет… Он лишь прогонит меня криками «Не вмешивайся в то, что тебя не касается!» И это в том случае, если он не закипит от гнева, уж тогда-то он скажет мне что-то пожёстче и погрубее!

Ясин сделал вздох облегчения, услышав этого «мудреца», который тоже нашёл способ защитить себя, и словно заканчивая слова брата, сказал:

— А может быть и так, что наше вмешательство приведёт к тому, что нас снова призовут к ответу за тот день, когда она вышла из дома, и мы откроем перед собой ту дверь, которую не будем знать потом, как закрыть.

В раздражении девушка повернулась к нему, и задыхаясь от злости, с горькой насмешкой произнесла:

— От тебя нам ничего не требуется, и так уже достаточно бед с тобой!..

Подталкиваемый инстинктом самосохранения, Фахми сказал:

— Давайте уделим этому делу всё наше внимание… Я не думаю, что он удовлетворит мою просьбу или просьбу Ясина, раз он всё ещё считает нас соучастниками преступления. И если каждый из нас станет защищать маму, тогда это вообще пропащее дело. Но если с ним поговорит одна из вас, возможно, ей и удастся вызвать у него сочувствие, или, по крайней мере, спокойное возражение, не выходящее за рамки строгости. Так почему бы одной из вас не поговорить с ним?… Вот ты, например, Хадиджа?!..

Сердце девушки при этих словах сжалось и словно попалось на крючок. Она сердито посмотрела на Ясина и Фахми и сказала:

— Я-то полагала, что такая задача больше достойна мужчины!

Продолжая свой мягкий натиск, Фахми произнёс:

— Правильнее будет сказать наоборот — мы всё ещё стремимся к успеху предприятия, но не забывай: вы обе ещё не сталкивались с его гневом за всю свою жизнь, разве что в редчайшие моменты, но и это несравнимо, а он привык, чтобы с ним обходились мягко, также как привык сам применять к нам силу!..

Хадиджа опустила голову и с нескрываемым волнением задумалась над этими словами. Она словно боялась, что если будет молчать слишком долго, то нападки на неё усилятся, и тогда это опасное задание ляжет бременем на её плечи. Она подняла голову и ответила:

— Я?!.. Но почему?!..

Тут в разговор вступила Аиша — в страхе, словно человек, вдруг оказавшийся в шаге от опасности, хотя был давно уверен в том, что он является лишь посторонним зрителем, не имеющим никакого отношения к теме. Но из-за её юности и обуревавшим её ещё детским чувствам никаких серьёзных поручений ей не давали, что уж говорить о такой сверхопасной задаче, которая выпала им. Здесь даже сама Хадиджа не нашла ясной причины для оправдания своего же предложения, хотя с горьким упрямством продолжала настаивать на нём. Она ответила сестре:

— Потому что с помощью твоих светлых волос и голубых глаз нужно убедить его ради успеха всех наших усилий!

— А какое отношение имеют мои волосы и глаза к противостоянию с отцом?!..

В этот момент Хадиджу не столько заботило уговорить сестру, сколько найти любым средством выход для себя, пусть даже путём перевода всё в шутку, больше похожую на подготовку к отступлению. Ей нужно было увильнуть от этого задания самым простым по возможности путём, как человеку, что попал в тупиковую ситуацию, которого нужда заставляет обороняться, вот он и прибегает к шутке, чтобы облегчить себе побег под весёлый шумок вместо злорадства и насмешек. Она сказала:

— Я знаю, что они обладают какими-то колдовскими чарами, и могут подействовать на любого, кто общается с тобой… Ясина…, Фахми… и даже Камаля… Так почему бы им не подействовать с тем же успехом и на отца?

Аиша покраснела и в волнении спросила:

— Да как мне с ним вообще заговорить об этом, ведь даже если он и не смотрит на меня, у меня всё из головы моментально улетучивается?!

После того, как они поочерёдно уклонились от этой опасной задачи, больше уже никто не чувствовал непосредственной угрозы, нависшей над ним, но избавление к ним так и не пришло из-за ощущения собственного греха, хотя, возможно, то было первое побуждение, ведь при опасности все помыслы человека сосредоточены только на спасении, а когда он получает то, чего хотел, в нём снова просыпаются муки совести, подобно телу, что поглощает всю энергию ради больного органа, а как только здоровье возвращается к нему, эта энергия распределяется поровну между остальными органами, которые на время были забыты.

Хадиджа вроде хотела облегчить это ощущение греха, и сказала:

— Пока что никто из нас не может поговорить с отцом, давайте тогда призовём на помощь нашу соседку, мать Мариам.

Едва она произнесла имя «Мариам», как тут же заметила рефлективное движение Фахми. Глаза их встретились на какой-то краткий миг, но этот говорящий взгляд был неприятен юноше, и он отвернулся, притворившись, что ему всё равно. Ведь имя Мариам не произносилось в присутствии Фахми с тех пор, как его мысль о сватовстве была отброшена, то ли из уважения к его чувствам, то ли потому, что Мариам приобрела новое значение для них после того, как он признался в том, что любит её, и его поместили в компанию неудачников. Но традиции дома не благоприятствовали тому, чтоб открыто говорить ему об этом, хотя сама Мариам не прекратила посещать дом их семьи, притворяясь, что не знает о том, что произошло из-за неё за этими стенами…

От Ясина не скрылось замешательство, промелькнувшее во взгляде, которым обменялись Фахми с Хадиджей, и ему захотелось по возможности скрыть это, переведя разговор на другую тему; он положил руку на плечо Камаля, и тоном не то сарказма, не то подстрекательства сказал ему:

— Вот наш настоящий мужчина, он единственный, кто может попросить отца вернуть нам мать!

Его словам никто не придал серьёзного значения, тем более сам Камаль, хотя слова Ясина вспомнились ему на следующий же день, когда он проходил по площади, где находился дом судьи, возвращаясь из школы.

Весь день после обеда прошёл у него в раздумьях о матери, что была в ссылке. Он остановился у Красных Ворот и в нерешительности обернулся, чтобы посмотреть на дорогу в квартал Ан-Нахасин. Его сердце сильно заколотилось от боли и уныния. Вот он медленно пошёл по другой дороге, в Ан-Нахасин, не решаясь поглядеть на то место. Страдания из-за потери матери подгоняли его, снова к нему возвращался страх, который возникал при одном лишь упоминании об отце, не говоря уже о том, чтобы завести с ним разговор или умолять его. Он и не представлял себе, что может встать перед отцом и заговорить на эту тему, чувствуя, что опасения его вполне вероятны, и настигли бы его, поступи он так. Он ни на что не мог решиться, но, несмотря на это, медленно продолжал свой путь, пока перед глазами его не мелькнула дверь в лавку, как будто он задался целью порадовать своё страдающее сердце — словно коршун, парящий вокруг того, кто похитил его птенчиков, и не решающийся напасть. Камаль всё ближе подходил к той двери, пока не остановился напротив неё в нескольких метрах. Он долго ещё так стоял, не выходя вперёд, и не отходя назад, и всё не мог никак решиться.

И вдруг из лавки вышел какой-то мужчина, при этом он громко хохотал, а его отец проводил его до самого порога, прощаясь, и как и он, хохотал. Эта неожиданность поразила мальчика, он стоял всё на том же месте, словно его прибили гвоздями, и смотрел в упор в заливающееся от смеха лицо отца с непередаваемым изумлением и не веря глазам своим. Отец казался ему теперь абсолютно новым человеком, поселившимся в этом теле, или же этот весёлый мужчина — несмотря на то, что был очень похож на его отца — это совершенно другой человек, которого он видел впервые, смеющийся, прямо-таки заливающийся от хохота, излучающий всем своим лицом радость, словно солнце излучало свет. Ахмад повернулся, чтобы войти в лавку, и тут его взгляд упал на мальчика, что с изумлением уставился на него. Он удивился, и черты лица его быстро приобрели серьёзное и степенное выражение. Пристально посмотрев мальчику в лицо, он спросил его:

— Что тебя привело сюда?!

В этот момент в глубине души Камаля зашевелился защитный рефлекс — несмотря на оцепенение — и он подошёл к отцу и протянул ему свою маленькую ручку, почтительно нагнулся, не произнося ни слова. Отец ещё раз спросил его:

— Тебе чего-то нужно?!

Камаль проглотил слюну, он лишь хотел поприветствовать отца, и сказать, что ему ничего не нужно, что он просто шёл домой, однако отец ждал ответа, и глядя ему в лицо, грубо сказал:

— Ну не стой ты как истукан, говори, чего тебе…

Эта грубость запала в сердце мальчика, он задрожал, язык его сковало, как будто слова сами прилипли к нёбу. В нетерпении отец закричал:

— Говори же… Ты что, потерял дар речи?!

Мальчик собрал всю свою силу воли, чтобы прекратить это молчание любой ценой и не гневить отца, и открыл, наконец, рот:

— Я возвращался из школы домой…

— И что-же заставило тебя остановиться здесь и стоять, словно болван?!

— Я увидел… увидел вас, господин… и захотел поцеловать вашу руку..!

В глазах отца сверкнул взгляд недоверия. Он сухо и насмешливо сказал:

— И это всё?!.. Значит, ты так по мне соскучился?!.. Неужели не мог дождаться утра, чтобы поцеловать мне руку, если хотел?!.. Слушай… Погоди у меня, если чего-нибудь натворил в школе… Я всё узнаю…

Камаль в волнении быстро ответил:

— Клянусь жизнью своей, я ничего не натворил…

Отец нетерпеливо сказал:

— Тогда иди уже… Ты и так у меня отнял время… Вон с глаз моих.

Камаль поспешил ретироваться оттуда, почти не глядя себе под ноги от возбуждения. Отец же пошёл в свою лавку. Мальчик вновь ожил, едва отведя глаза в сторону, и бессознательно закричал:

— Верните маму. Да поможет вам Аллах…

И припустил бегом…

35

Ахмад попивал кофе на полдник в своей комнате, как вдруг вошла Хадиджа и благоговейно, едва слышно сказала:

— Наша соседка, мать Мариам, пришла увидеться с вами, господин…

Отец с удивлением спросил:

— Супруга господина Мухаммада Ридвана?… Чего она хочет?

Хадиджа ответила:

— Я не знаю, папа…

Он велел ей проводить гостью внутрь, сдерживая удивление. И хотя встречи его с некоторыми соседками были связаны либо с его торговыми делами, либо с посредничеством в примирении их с мужьями, которые были его друзьями, несмотря на то, что такие визиты были редки, всё же на этот раз он считал, что соседка вряд ли могла прийти по одному из этих поводов. Ему в голову пришла мысль о Мариам и разговоре с Аминой о помолвке её с Фахми. Но какая связь между тем секретным разговором, который не выходил за пределы семьи, и этим визитом?! Затем Ахмад вспомнил про Мухаммада Ридвана — вероятно, визит его жены связан как-то с ним, хотя они всего лишь соседи, не друзья, и связывают их только добрососедские отношения, которые никогда не перерастали в дружбу. Их взаимные визиты друг к другу ограничивались раньше необходимостью, пока соседа не парализовало. Ахмад приходил к нему несколько раз, а затем стал стучаться в их дверь исключительно по праздникам. Однако мать Мариам была ему знакома: он вспомнил, что она как-то заходила к нему в лавку купить некоторые товары, где он лично познакомился с ней, когда она привлекла его внимание, и расточал перед ней всю свою щедрость, достойную, по его мнению, добрососедских отношений. Ещё раз он встретился с ней у дверей своего дома, когда он выходил оттуда, а она пришла навестить его жену. Тогда она поразила его своей смелостью, так как поприветствовала его, и сказала:

— Добрый вечер, господин.

В общении с друзьями он узнал, что среди них были такие, кто проявлял терпимость к своим семьям и не требовал от них столь же ревностно соблюдать нормы этикета, как он сам; они не видели ничего плохого в том, чтобы их жёны выходили из дома в гости или за покупками, и без всякого стеснения относились к невинным приветствиям, вроде того, каким почтила его мать Мариам. Хотя сам Ахмад строго придерживался ханбалитской школы[39], порицавшей всё то, что его друзья одобряли для себя и своих жён, он не думал плохо даже о некоторых своих друзьях-вельможах, которые выезжали вместе с жёнами и дочерьми в колясках на уединённую прогулку или посещали самые невинные увеселительные места, ограничиваясь лишь в подобных случаях только тем, что повторял что-то вроде:

— У вас своя религия, а у меня своя[40].

То есть при этом он не стремился слепо применять собственные убеждения к другим людям, ибо хорошо умел отделять хорошее от плохого, хотя и не отдавался всему тому, что есть «хорошо», склонный по своему традиционному нраву к строгости, и даже считал посещение его женой гробницы Хусейна преступлением, заслуживающим самого жестокого наказания, которое он вынес только во втором своём браке.

Вот почему приветствие Умм Мариам вызвало у него такое удивление, сопряжённое с какой-то тревогой, хотя он не думал ничего плохого о её нравственном облике. За дверью послышалось лёгкое покашливание, и он понял, что посетительница так предупреждает его о своём приходе. Она вошла в комнату, закутанная в чёрную вуаль, закрывающую её лицо, из которой проступали лишь подведённые сурьмой тёмные глаза. Тело у неё было дородное, мясистое с покачивающимся задом. Она подошла к Ахмаду. Он встал, приветствуя её, и протянул руку со словами:

— Добро пожаловать, вы почтили этот дом и его обитателей.

Она протянула ему руку, обмотав её краешком своего покрывала, и сказала:

— Да возвысит Господь наш могущество ваше, господин…

Он предложил ей сесть. Она села, а следом и он сам, и угодливо спросил:

— Как поживает господин Мухаммад?..

Вздохнув, она громко ответила, так, словно этот вопрос навевал грусть:

— Слава Аллаху, Которого даже в горе следует благодарить. Да смилостивится Господь наш над всеми нами…

Ахмад с сожалением кивнул головой и пробормотал:

— Да подарит Господь наш ему терпение и здоровье…

За этими учтивыми фразами последовало недолгое молчание, и соседка приготовилась начать серьёзный разговор, ради которого и пришла, словно певица, что готовится исполнить песню после музыкального вступления. Ахмад же скромно опустил взор, но улыбка осталась на его губах, и говорила о том, что он готов выслушать её:

— Господин Ахмад, своим великодушием вы являете образец для всего нашего квартала. Вы никогда не отвергали просьб, с которыми к вам направлялись те, кто просил вас о заступничестве.

Ахмад, задаваясь про себя вопросом: «Интересно, что же за всем этим стоит?!», живо произнёс:

— Да простит Аллах…

— Дело, по которому я пришла сюда в такой час — навестить сестрицу мою, Умм Фахми. Но каков же был мой ужас, когда я узнала, что её нет дома, и вы гневаетесь на неё!..

Женщина замолчала, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели её слова на соседа и услышать, что он об этом думает, однако тот хранил молчание и не произнёс ни слова, будто не найдя, что сказать. Вместе с тем, он почувствовал какой-то дискомфорт из-за того, что она начала эту тему, хотя улыбка по-прежнему оставалась на его устах…

— Найдётся ли более благородная женщина, чем Умм Фахми?! Она такая умная и стыдливая, мы с ней более двадцати лет как соседки, и за всё это время мы не слышали от неё ни одного плохого слова. Может ли быть такое, что она совершила какую-нибудь подлость, достойную гнева такого справедливого человека, как вы?!

Ахмад упорно продолжал молчать, игнорируя её расспросы, а потом ему в голову пришла мысль, которая лишь усилила его неприятные ощущения… А случайно ли пришла эта женщина в его дом, или её заранее позвали сюда?!.. Но кто? Хадиджа?… Или Аиша?.. А может, сама Амина?.. Они все неутомимо защищали свою мать. Разве сможет он забыть, как Камаль осмелился завопить прямо ему в лицо, требуя вернуть ему мать? Потом за этот поступок он получил крепкую взбучку, так что искры из глаз летели.

— Какая же она добрая женщина! Она не заслуживает наказания… И какой же вы великодушный господин, вам не престало так жестоко обращаться с ней. Это всё проклятый шайтан виноват, да посрамит его Аллах! Куда лучше нам бороться с его порочными кознями…

Тут он почувствовал, что хранить молчание стало тяжелее, чем терпеть все эти любезности гостьи, и он намеренно лаконично сказал:

— Да исправит дела наши Господь Всемогущий…

Умм Мариам, приободрённая тем, что ей, наконец, удалось постепенно вовлечь его в разговор, с воодушевлением произнесла:

— До чего же мне тягостно, что наша добрая соседка оставила свой дом, проведя в нём все эти долгие годы с честью и достоинством…

— Река вернётся в своё русло, но для всякой вещи есть свой срок…

— Вы брат мне, даже ещё дороже брата, больше я ни слова не прибавлю к этому!..

Тут случилось нечто удивительное, что не ускользало от его зоркого внимания, и отпечаталось в нём, словно далёкое землетрясение, зафиксированное в наблюдательном пункте, каким бы незначительным оно ни было. Ему показалось, что в тот момент, когда она произнесла «Вы брат мне», то её голос прозвучал очень нежно и мелодично, а когда она сказала: «даже ещё дороже брата», звучный голос её был полон тепла и снисхождения, и в атмосфере смущения он прозвучал словно ароматное дуновение. Ахмад удивился и спросил себя, в чём же причина всему этому. Он был больше не в состоянии смотреть в пол, и медленно, недоверчиво поднял глаза на неё, украдкой бросил взгляд, и в противовес своим ожиданиям, обнаружил, что она тоже смотрит на него своими подведёнными глазами. Грудь его вздымалась от волнения; он снова быстро опустил взор в замешательстве и изумлении, а потом продолжил разговор, дабы скрыть своё волнение:

— Благодарю вас за то, что оказали мне честь, назвав своим братом…

И снова он спросил себя, смотрела ли она на него «так» за всё время их разговора, или просто их взгляды внезапно встретились? И что тогда следует думать о ней, раз она не опустила стыдливо глаза, когда их взгляды встретились? Но очень скоро собственные идеи рассмешили его, и он сказал себе, что этот его интерес к женщинам, да ещё опытность в таких делах обострили в нём недоверчивость, и что на самом деле, всё, конечно же, далеко не так, как он себе представляет. Или из-за того, что эта женщина из тех, кто самым естественным образом, по природе своей источают вокруг себя нежность, а те, кому это не известно, считают это флиртом, хотя это вовсе не флирт. И дабы удостовериться в том, что мнение его верное, так как ему всё ещё требовалось убедиться в своей правоте, он набрался храбрости и снова поднял на неё глаза. И к своему ужасу увидел, что она пристально смотрит на него. На этот раз он осмелел и тоже ненадолго уставился на неё. Она всё так же продолжала глядеть на него покорным и смелым взглядом, пока он не опустил глаза уже в полном смущении. Тут до ушей его долетел её мягкий голос:

— Вот теперь, высказав свою просьбу, я посмотрю, на самом ли деле я привлекла ваше внимание…

«Привлекла моё внимание?!.. Если бы она произнесла эту фразу не в такой вот наэлектризованной, насыщенной чувствами, смущением и сомнениями атмосфере, то никакого впечатления после себя не оставила бы. Но сейчас..?!»

Он снова посмотрел на неё с немалым замешательством, и в глазах её прочёл определённый смысл, смущавший его предположения. Неужели то, что он чувствует, правда? И возможно ли, что она выступает просто как заступница его жены?.. Но имея такой опыт с женщинами, какой был у него, в глазах его всё это выглядело весьма странно. Игривая женщина, у которой муж-паралитик. Его внутренние ощущения наполнились радостью и гордостью. Но когда же родилась эта симпатия?.. Долго ли выжидала она подходящего случая?.. Не за тем ли она однажды зашла в его лавку, а он был так щедр с ней… Но ведь лавка это не то место, где такая женщина, как она, может удостовериться в своей беспрецедентной способности вселять страсть, как это делала Зубайда-певица. Если бы это было так, то перед ним ещё одна «Зубайда», только в обличье порядочной дамы, и тогда нет ничего странного в том, что он не знает, что у неё на уме. Ему были хорошо известны шлюхи, но при этом он питал чуть ли не благоговейное почтение к своим соседям.

«Так что у неё на уме, и как ему ответить ей?… „Вы привлекли моё внимание больше, чем полагаете“. Красивое выражение, но она может увидеть в нём положительный ответ на свою просьбу».

Ну нет, этого ему не хотелось бы. Этого он не потерпит ни в коем случае, но не потому, что он пока не пресытился Зубайдой, а потому, что он не приемлет отклонений от своих принципов — оберегать честь других людей в целом, и честь друзей и соседей, в частности. Вот почему его доброе имя ничем таким, что могло бы посрамить его перед другом или соседом, не было запятнано: ни его излишествами в любовных похождениях, ни увлечениями молодости. Он по-прежнему оставался богобоязненным: и в развлечениях, и в серьёзных делах, позволяя себе увлекаться в рамках дозволенного или совершая некоторые упущения. Это не означало, что у него была необычайная сила воли, предохранявшая его от страстей, нет, он обычно предавался только какой-то одной страсти, не щадя себя, и остерегался глядеть на чужих жён, даже не решившись за всю жизнь взглянуть на одну из женщин в собственном квартале. Насколько он помнил себя, один раз он даже отстранился от увлечения женщиной, которая не была запретной для него, из сострадания к одному своему знакомому. Однажды к нему пришёл посыльный, принёсший приглашение на встречу с сестрой его товарища — вдовой по имени Лейла, и он молча принял из его рук приглашение, по привычке любезно обращаясь с посыльным, а затем на несколько лет просто забыл дорогу в дом своего товарища. Возможно, Умм Мариам была первым испытанием для его принципов, что предстало перед ним, и хоть она понравилась ему, он не внимал страстным побуждениям. Глас мудрости и достоинства взял над ним верх, охраняя его репутацию: люди говорили, что это вместилище упрёков и порицаний, словно его хорошая репутация была ему дороже случайного удовольствия; и одновременно с тем он утешался время от времени любовными приключениями без последствий. Этот дух, верный обязательству, преданный братьям, не покидал его даже в увеселительных заведениях и публичных домах. Ему никогда не пеняли на то, что он домогался любовницы своего друга, или пожирал глазами подругу товарища. Он предпочитал дружбу любви, так как привык повторять:

— Друг — это постоянная любовь, а любовница — преходящее увлечение.

В этом и заключалась причина, почему он был нетребовательным в подборе для себя любовниц — он искал их среди тех, что были одиноки, либо поджидал, пока их увлечение кем-то другим не закончится, и тогда готовился воспользоваться своим шансом. Иногда даже, прежде чем добиваться любви женщины, он просил дозволения на то у бывшего её любовника, связывая любовь с весельем, к которому не примешивалось сожаление, и чью безмятежность не смущала злоба. Другими словами, ему сопутствовал успех в союзе «животного», которое гонится за удовольствиями, и «человека», который тянется к высоким принципам. Он гармонично вобрал в себя обе эти стороны воедино, так что одна не наступала на другую, и каждая жила сама по себе в покое и радости. Ему и раньше удавалось сочетать в себе религиозность и увлечения без всяческого чувства вины и подавленности, при том, что в своей верности друзьям он не переступал пределы искренности, но не столько из нравственных побуждений, сколько из унаследованного от предков желания оставаться любимым и пользоваться доброй славой. В своих походах «налево», неизменно сопровождавшихся триумфом, ему нетрудно было избегать любви, отмеченной изменой или подлостью, не говоря уже о том, что он и не знал никогда настоящей любви, которая бы подтолкнула его либо к подчинению этому сильному чувству без всякой заботы о своих принципах, либо к острому эмоциональному кризису, обжечься в огне которого ему было не суждено. Умм Мариам была для него сладким куском пирога, который никогда не повредит, даже если тот грозил несварением желудка, после чего он просто бросил бы его ради какого-нибудь другого из тех вкусных и безопасных блюд, которыми ломился стол. Вот почему он мягко ответил ей:

— Иншалла, заступничество ваше принято будет, и в скором времени вы услышите приятную новость…

Женщина встала и сказала:

— Да почтит вас Господь наш, господин Ахмад…

И протянула ему свою нежную ручку. Он в ответ протянул ей свою, опустив взгляд. При этому ему почудилось, что когда она прощалась с ним, то немного сдавила его ладонь, и он спросил себя, была ли это её обычная манера прощаться, или же она специально сделала это, и попытался вспомнить, как она пожимала ему руку в момент приветствия, но память подвела его. Большую часть времени до своего возвращения в лавку он провёл в раздумьях об этой женщине, её словах, нежности и прощании…

36

— Господин, тётушка — супруга покойного Шауката — хочет видеть вас.

Ахмад бросил на Хадиджу раздражённый взгляд и закричал:

— Зачем?

Нотки раздражения в его голосе и взгляд, мечущий искры, говорили о том, что он имел в виду не «причину» визита посетительницы, а словно хотел сказать: «Я ещё не отошёл от вчерашней посредницы, а тут уже и другая пришла. Кто вообще сказал, что я могу попасться на эти хитрости?… Да как ты и подобные тебе осмеливаетесь строить козни против меня?»

Хадиджа побледнела и дрожащим голосом сказала:

— Клянусь Аллахом, не знаю…

Он тряхнул головой, как бы говоря: «Да нет, знаешь, и я тоже знаю, а твои интриги приведут лишь к самым серьёзным последствиям». Затем злобно сказал:

— Скажи ей, пусть войдёт. Теперь я не смогу выпить кофе в полном покое. Моя комната уже превратилась в зал суда с адвокатами и свидетелями. Вот он — покой, что я нахожу в своём собственном доме. Да проклянёт Аллах всех вас..!

Не успел он закончить фразу, как Хадиджа скрылась, словно мышь, когда до ушей её донёсся треск, а он ещё несколько мгновений пребывал в мрачном настроении, вне себя от бешенства, пока не вспомнил, с каким страхом Хадиджа ушла от него, спотыкаясь в своих деревянных башмаках, и чуть не стукнувшись головой об дверь. На губах его выступила жалостливая улыбка, усмирившая его беспричинный гнев и стекавшая в его сердце каплями сочувствия. Ну и дети же у него! Они отказываются забыть свою мать даже на минуту. Он устремил взгляд на дверь, готовясь принять посетительницу в хорошем настроении, как если бы не излил несколько секунд назад свой гнев на саму мысль о гостях. Но так и не смог схитрить, ведь ярость могла завладеть им по самому ничтожному пустяку, или даже вообще без всякого повода. Но помимо всего прочего, данная посетительница — вдова покойного Шауката — занимала такое положение, которого не удостаивалась ни одна из тех женщин, что иногда захаживали в его дом, ибо его семья была связана с с её семьёй с давних пор узами искренней дружбы — покойный был ему как собственный отец, а его вдова была ему, и разумеется, его подопечным, как мать. Именно она сосватала ему Амину, и собственноручно приняла у той роды, взяв на руки её детей, когда они появились на свет. А ещё семейство Шаукат были их давними друзьями, и не только благодаря своему благородному турецкому происхождению, а из-за высокого общественного положения и многочисленных имений в Каире, которыми они владели — от Хамзави до Суррайна. Если сам Ахмад занимал положение где-то посреди среднего класса, то они, несомненно, были на самом верху его. Возможно, чувства матери, которые вдова питала к нему, и чувства сына, которые питал он к ней, в связи с ожидаемым заступничеством заставили его испытывать некое смущение и благоговение перед ней. Она была не из тех, кто придерживался норм вежливости в разговоре с ним, и не из тех, кто заискивал, скорее, она славилась своей резкой откровенностью, оправданной её возрастом и статусом. Да, она была не такой…

Он остановил поток своих мыслей, заслышав её шаги. Затем встал и приветственно произнёс:

— Добро пожаловать. Нас посетила сама пророчица…

Дама преклонных лет подошла к нему, опираясь на свой зонт, и подняла голову, покрытую ослепительно белой сединой. Лицо её было всё испещрено морщинами, почти полностью покрывавшими его, и белёсыми пятнами. Она улыбкой ответила на его приветствие, обнажив свои золотые зубы, и поздоровалась. Затем непринуждённо заняла место на диване рядом с ним и сказала:

— Кто долго живёт, многое видит. Даже ты, прекраснейший из здешних людей… Даже стены этого дома говорят о таких вещах, о которых и говорить-то непринято!.. Клянусь тебе Господом Хусейна, ты совсем выжил из ума…

Она абсолютно не стеснялась в выражениях, и дала волю языку, при этом не позволяя Ахмаду ни прервать её, ни высказать комментарий. Она рассказала ему, как пришла проведать их и как обнаружила, что жены его нет:

— Поначалу я предположила, что она вышла из дома в гости, и от удивления даже ударила себя в грудь. Что же случилось такое с этим миром?!.. Как это господин позволил ей выйти из дома, проигнорировал Божьи заповеди и законы человеческие, да указы оттоманские?!.. Но на самом деле я быстро выяснила всю правду, пришла в себя, и сказала: «Хвала Аллаху, в этом мире всё в порядке. Это и впрямь Ахмад, и это меньшее, чего от него можно ожидать».

Она сменила свой насмешливый тон и принялась порицать его за проявленную жестокость. Она не ограничилась лишь состраданием к его жене, которую считала самой последней в этом мире женщиной, достойной наказания, и всякий раз, как он хотел перебить её, кричала:

— Тихо, ни слова… Придержи свои сладкие приукрашенные речи. Я на них никогда не куплюсь. Мне нужны праведные дела, а не красивые слова.

Она заявила, что он чрезмерно оберегает свою семью и переходит все привычные границы, и что лучше ему проявить умеренность и кротость. Ахмад долго слушал её, и когда она позволила ему говорить, истолковал уже известное ей мнение, но ни пламенная защита Амины, ни её собственное положение не помешали ему заверить её, что его обращение с членами семьи — это убеждение, от которого он не отступится, хотя в итоге пообещал ей — как уже пообещал Умм Мариам — что поступит по-доброму. Он подумал, что время визита истекло, однако не знал, как об этом сказать, когда она заговорила:

— Исчезновение госпожи Амины это печальная неожиданность для меня, так как она нужна была мне для одного очень важного дела, а выходить из дома для моего здоровья теперь нелёгкая задача. Я даже и не знаю, лучше ли мне поговорить сейчас о том, за чем я пришла, или дождаться её возвращения?!

Ахмад, улыбаясь, сказал:

— Все мы в вашем распоряжении…

— Мне бы хотелось, чтобы она была первой, кто услышит это от меня, даже если ты и не позволишь ей высказаться. Но теперь, когда такая возможность упущена, то я потерплю до её благополучного возвращения домой…

Ахмада изумили её слова, и он пристально посмотрел на неё, спрашивая себя: «Что стоит за всем этим?»

Тыкая в ковёр концом зонта, она сказала:

— Я не задержу тебя надолго. Мой выбор пал на Аишу — она должна стать женой моего сына Халиля…

Ахмад был поражён, как человек, которого застали врасплох там, где он совсем того не ждал. Его охватило замешательство и даже тревога по вполне ясной причине — в самый первый миг он понял, что его давешнее решение не выдавать замуж младшую дочь до тех пор, пока он не пристроит старшую, на сей раз столкнётся с волей его любимой тётушки, которой нельзя пренебречь…, волей, которую она объявила ему, при том, что она отнюдь не пребывала в неведении о его решении, что говорило о том, что она заранее с ним не согласна и даже не желает снизойти до него…

— Чего молчишь, будто не слышал, что я сказала?!

Ахмад, на лице которого отражались размышления, в смущении улыбнулся, а затем вежливо заметил:

— Это великая честь для нас…

Старуха метнула на него такой взгляд, будто говоря: «Поищи иную манеру говорить, хватит уже этой медоточивости», и пошла в атаку:

— Нечего надо мной смеяться и заниматься пустозвонством. Меня устроит только полное согласие. Халиль поручил мне выбрать ему жену, и я сказала, что у меня уже есть для него невеста на примете, и она самая лучшая, которую он только может найти. Он обрадовался такому выбору и не передумал породниться с тобой… Неужели подобное предложение от меня ты встретишь молчанием, или вообще уклонишься от него?! О Аллах, о Аллах…

До каких ещё пор он будет сталкиваться с этой сложной проблемой, выйти из которой можно, лишь нанеся одной из дочерей жестокий удар?… Он посмотрел на неё так, словно выпрашивал войти в его положение и проявить сочувствие, и пробормотал:

— Всё не так, как вы представляете себе. Ваше желание для меня словно высший закон, однако…

— Ах ты!.. Не говори мне, что решил не выдавать младшую, пока не сосватаешь старшую. Кто ты такой, чтобы решать подобные вещи?.. Пусть этим занимается только Милостивейший Аллах. Если хочешь, я приведу тебе десятки примеров, когда младшие сёстры выходят замуж раньше старших, и мужья у старших не хуже, чем у младших. Хадиджа замечательная девушка и не упустит шанса найти себе праведного мужа тогда, когда захочет Аллах… До каких пор ты будешь препятствовать счастью Аиши?… Разве она тоже не достойна твоей любви и сострадания?!

Он сказал себе: «Если Хадиджа замечательная девушка, почему ты не остановила свой выбор на ней?!..» Он собирался поставить её в тупик точно так же, как и она его, но испугался, что она бросит ему в ответ что-нибудь оскорбительное, пусть и с добрыми намерениями, а также и в адрес Хадиджи, и потому на полном серьёзе сказал:

— Никто, кроме меня не проявляет, к Хадидже столько сострадания.

Старуха запальчиво сказала, будто не он, а она просила:

— Каждый день происходят подобные вещи, и никого не расстраивают. Поистине, Аллаху ненавистно упрямство и гордость Его раба. Удовлетвори мою просьбу и положись на Аллаха. Не отвергай мою руку, я ведь до тебя ещё никому её не протягивала…

Ахмад замаскировал своё волнение улыбкой и ответил:

— Это великая честь для нас, как я уже говорил вам только что… Только дайте мне немного времени, чтобы подумать и уладить свои дела, и тогда мой ответ подтвердит самое лучшее ваше предположение, Иншалла…

Как бы подводя итог разговору, она сказала:

— Не позволю больше занимать твоё время. За время этого спора мне стало казаться, что на мою просьбу ты ответишь отказом. Такие как я привыкли, что если говорят «Я хочу побыстрее получить от тебя согласие, чтобы не повторять одно и то же по сто раз», то мне отвечают «да», потому я скажу только одно:

— Халиль такой же сын тебе, как и мне, а Аиша — такая же дочь мне, как и тебе…

Она встала, и Ахмад встал вслед за ней, чтобы попрощаться. Он ожидал от неё, что она лишь поздоровается и попрощается, однако ей во что бы то ни стало хотелось напомнить ему ещё об одном в своих наставлениях. Она будто боялась, что он позабудет что-нибудь, и вновь принялась всё подробно излагать ему. Кто знал, что она будет заново повторять всё то, что уже говорила! Затем её охватило желание поспорить с ним об этих идеях, и она глубоко задумалась, без возражений ожидая, пока он ответит ей — было ли её предложение о сватовстве Аише выше всяких похвал, и тому подобные вещи, которыми ей хотелось закончить беседу. Она не теряла нити разговора о ссыльной Амине, и вставляла два-три слова. И вот уже в ход пущены новые слова, что пришли ей в голову и захватили её, и она пустилась разглагольствовать, так что Ахмад потерял терпение. Он чуть не засмеялся в конце-концов, когда она снова сказала:

— Не позволю больше занимать твоё время.

Он довёл её до дверей, опасаясь каждого её шага — вдруг она остановится и снова затеет разговор. Наконец он вернулся в свою комнату и сделал глубокий вздох. Он был печален и удручён. Он был мягкосердечным — более, чем многие предполагали себе, и даже более, чем следовало. Но как в это могли поверить те, кто видел его лишь тогда, когда он был угрюмым, кричал или насмехался?!.. Соприкосновение с печалью жалило его настолько, что могло отравить всю жизнь. Как же он был рад пожертвовать собой ради счастья дочерей — не важно, видел ли он ту, что красотой лица вся пошла в свою мать, или ту, которой от всей красоты досталась только бледная кожа — обе они были пульсом его сердца и сутью духа. Жених, которого представила вдова покойного Шауката, был настоящей находкой в истинном смысле этого слова — молодой человек двадцати пяти лет с месячным заработком не менее тридцати фунтов. По правде говоря, как и многие другие представители аристократии, у него не было профессии и не повезло получить образование — уровень его знаний не выходил за навыки чтения и письма. Зато он обладал всеми прекрасными качествами своего отца — благородством, щедростью и нравственностью. Так что же он мог поделать?… Он должен был уладить это дело сам, так как не привык колебаться или совещаться с кем-либо, и не мог себе позволить выглядеть перед членами семьи — даже на короткий миг — как нерешительный человек.

А не посоветоваться ли ему об этом с близкими друзьями? Он не видел ничего дурного в том, чтобы советоваться с ними всякий раз, когда дело было серьёзным. На самом деле, их ночные попойки начинались обычно с обсуждения тревог и проблем. Но как бы ни был он уверен в собственной правоте в душе и не отступался от неё, он был из числа тех, кто ищет совета других, чтобы удостовериться в своём мнении, а не отвергать его. В таком состоянии это могло послужить ему утешением и отдушиной. И когда Ахмад утомился от всех этих раздумий, то воскликнул:

— Кто поверит в то, что то, что всё произошедшее со мной не благо, которым почтил меня Аллах?!..

37

Пока Амина пребывала в изгнании, у неё не было иного дела, кроме как сидеть перед матерью и болтать с ней обо всём, что приходило ей на ум — о далёком и недавнем прошлом, настоящем, о дорогих сердцу воспоминаниях и нынешних драмах. Если бы не боль разлуки и видимость развода, она бы примирилась со своей новой жизнью и считала бы её санаторным отдыхом от бремени забот или воображаемым путешествием в мир воспоминаний. Однако ход времени не приносил никаких событий, которых бы она боялась; новости о том, что Умм Мариам приходила в их дом заступиться за неё перед её супругом, как и о визите вдовы покойного Шауката, не дошли до неё. Всё это успокаивало её, хотя вечерние визиты детей, что не прекращались ни на день, наполняли её грудь дуновением новой надежды, и хотя то время, что они отсутствовали в её новом жилище, не намного превышало то, что они проводили у неё, в обоих случаях она виделась с ними лишь в моменты расставания по вечерам и стала скучать по ним, словно эмигрант на чужбине скучает по своим близким, с которыми его разделила сама судьба, или как тот, кого лишили возможности дышать одним с ними воздухом, жить среди общих воспоминаний и видеть родину своих предков.

Старуха настойчиво заводила с ней разговор, всякий раз как видела, что та замолчала или отвечала ей невпопад:

— Потерпи, Амина, я ведь так переживаю за тебя — мать, покинувшую своих детей, ставшую для них чужой, хотя и сидящую дома, в котором сама же родилась.

Да, теперь она была чужой, будто и не было у неё иного дома, кроме родного, и будто она не была матерью, которая не в состоянии вытерпеть разлуку с детьми ни на миг. Этот дом был не «её домом», а лишь местом ссылки, в стенах которого она ожидала прощения небес. И вот наконец после долгого ожидания это прощение пришло — как-то вечером сыновья принесли ей весточку.

Они вошли в дом с блеском в глазах, и сердце матери затрепетало так, что она испугалась, что её ожидания могут превзойти реальность. Камаль побежал к ней и повис у неё на шее, а затем, не сдержавшись от радости, воскликнул:

— Надевай свою накидку и иди с нами…

Ясин громко засмеялся и сказал:

— Ну вот и пришло облегчение, — и уже вместе с Фахми добавил, — отец позвал нас и сказал: «Ступайте и возвращайтесь вместе с матерью»…

Она опустила глаза, дабы скрыть льющуюся через край радость, ибо была не в состоянии держать в тайне всю ту гамму чувств, что сейчас испытывала — её лицо напоминало сверхчувствительное зеркало, не скрывавшее ни больших, ни малых переживаний, происходивших в глубине души. До чего же ей хотелось услышать эту приятную новость со спокойствием, которое пристало материнству, однако она привела её в восторг, и она рассмеялась и заговорила с юношеским возбуждением, хотя в то же время ею завладел беспричинный стыд. Она долго ещё оставалась на своём месте, пока терпение Камаля не иссякло. Он потянул её за руку, навалившись всем своим весом, пока она не подчинилась и не поднялась. Какое-то мгновение она стояла в странной нерешительности, не зная, что делать, затем обратилась к матери:

— Мне пойти, мама?

Этот вопрос, слетевший с её уст в момент замешательства и смущения, показался всем по меньшей мере странным. Фахми и Ясин улыбнулись, и лишь Камаль изумился и начал заверять её в том, что они принесли ей весть о прощении. Старуха же поняла, что творилось с ней, догадавшись обо всём своим нутром. Новость растрогала её, но она остерегалась ответить ей отказом, пусть даже малейшей улыбкой, и потому серьёзным тоном сказала:

— Да, иди к себе домой в сопровождении детей. С Богом…

Амина пошла одеть накидку и собрать узелок с вещами, а Камаль — за нею. Бабушка, оставшись наедине с обоими юношами, с нежной улыбкой спросила их:

— Разве не было бы достойнее, чтобы сам ваш отец пришёл сюда?!

Словно оправдываясь, Фахми ответил:

— Бабушка, вы же лучше нас знаете нрав нашего отца…

Ясин тут же со смехом заметил:

— Так воздадим хвалу Аллаху за всё..!

Бабка пробормотала что-то нечленораздельное, глубоко вздохнула, как бы отвечая на свой вопрос:

— В любом случае, господин Ахмад не такой, как все.

Они покинули дом под благословения бабки, донёсшиеся до их ушей, и пошли по дороге все вместе впервые в жизни. Такое событие в их глазах выглядело совершенно необычным. Фахми с Ясином обменивались радостными взглядами. А Камаль вспомнил тот день, когда он шёл — прямо как сейчас, — держась за мамину руку и ведя её по переулкам, и последовавшие за тем боль и страх, и кошмар, охвативший её. Он долго не мог прийти в себя от удивления, хотя быстро попытался забыть все печали прошлого в этот радостный час и даже хотел пошутить. Он со смехом предложил матери:

— А давай сходим к господину нашему Хусейну..!

Ясин многозначительно засмеялся:

— Да будет доволен им Аллах; поистине, мученик любит других мучеников…

Вот уже вдали показалась знакомая машрабийя, в щелях которой мелькнули два силуэта, и материнское сердце словно на крыльях полетело к ним со всей своей нежностью и страстной тоской. За дверью она обнаружила Умм Ханафи, которая вышла встречать свою госпожу и покрыла руки той поцелуями. Во дворе она встретила Хадиджу и Аишу, которые вцепились в неё, словно дети. Когда все они поднимались по лестнице, представляли собой шумную компанию, упоённую радостью и весельем, пока не уселись в её комнате, где принялись раздевать её — всё это напоминало им столь ненавистную разлуку с ней, — и при этом громко смеялись. Когда Амина уселась среди них, задыхаясь от волнения, Камалю захотелось выразить всю свою радость, и не найдя ничего лучше, он сказал:

— Этот день — самый дорогой для меня, он даже лучше того дня, когда меня посадили в паланкин на верблюда!

Впервые после непродолжительной разлуки вся семья в полном составе собралась снова за полуденным кофе и посиделками в приятной вдвойне атмосфере, даже веселее, чем несколькими днями раньше. Вслед за неделями стужи пришёл этот тёплый день и принёс им всем удовольствие. Амина, — а чутьё её не дремало, несмотря на всю радость встречи, — не забыла спросить у дочерей про домашние дела, постепенно переходя от пекарни к плющу и жасмину на крыше, а также долго расспрашивала их об отце. До чего же её обрадовало, когда она узнала, что он никому не позволял помогать себе снимать или надевать одежду. Но как бы ни было ей отрадно за то, что даже в её отсутствие дома всё в порядке, одна неожиданная перемена в образе жизни мужа, без сомнения, вызывала у него тревогу, которая должна была пройти с её возвращением — возвращением, которое гарантировало ему, и только ему одному, что жизнь, в которой ему было комфортно и к которой он привык, вернётся!.. Единственное, что не приходило в голову Амине — что её возвращение домой будет самооправданием для детей, страдавших и горевавших всё это время!..

Именно так и было, и те, кто был огорчён её горестями больше, чем своими собственными, вновь задумались о своих проблемах, убедившись, что с матерью всё в порядке. Проблемы эти проявились словно неожиданные и острые колики в животе, заставившие позабыть хронический конъюнктивит, однако когда одна острая боль прошла, другая дала о себе знать. Так Фахми говорил себе: «Кажется, у любой горести есть конец. Вот и маминым печалям конец, а моим же, вроде, конца и края нет». Аиша тоже вернулась к своим мыслям, которые держала в тайне ото всех. Ей виделись мечты, перемежавшиеся с воспоминаниями, и по сравнению с братом она казалась спокойнее, а значит, и быстрее него сделала шаг к тому, чтобы забыть свои печали. Но Амина не могла прочесть их мысли; её безмятежности ничто больше не расстраивало.

Когда ночью она отправилась к себе, ей стало ясно, что заснуть ей не удастся — радость переполняла её настолько, что она лишь время от времени дремала, пока не наступила полночь. Она встала с постели и прошла в машрабийю — ждать по привычке, окидывая взором неспящую дорогу, пока не показалась шатающаяся из стороны в сторону коляска, везущая домой её супруга. Сердце Амины затрепетало от волнения; лицо зарумянилось от смущения, словно ей предстояло встретить его впервые, и не пришлось так долго думать об этом моменте… Долгожданный момент свидания. Как она встретит его?.. Как он будет обращаться с ней после долгого отсутствия?… Что она скажет ему, а он — ей?… Если бы она могла притвориться спящей! Но она совсем не была искусной притворщицей, ей невмоготу было вытерпеть, если он войдёт к ней, и обнаружит, что она лежит в постели, и не могла пренебречь своим долгом выйти на лестницу с лампой и посветить ему дорогу. Более того, добившись права вернуться домой, после того, как гнев его был исчерпан, сердце её щедро рассыпало благожелательность, простив за прошлые обиды и взяв все грехи на себя. И вот она увидела мужа, — тот так и не соизволил навестить её в доме матери и примириться с ней, — взяла лампу и прошла на лестницу, вытянув руку над ступенями и следя за его приближающимися шагами с замиранием сердца, пока он не поднялся к ней. Она встретила его, склонив перед ним голову, и не видела его лица, а потому и не зная, с каким выражением он поглядел на неё, пока не услышала, как он обычным своим тоном, словно недавнее прошлое совсем не оставило на нём следов, сказал ей:

— Добрый вечер.

Она пробормотала:

— Добрый вечер, господин мой…

И он прошёл в комнату, а она — вслед за ним, с лампой в вытянутой руке. Он начал снимать одежду, храня молчание, а она подошла, чтобы помочь ему. Со своей задачей она управилась легко, и вздохнула с облегчением. И хотя она помнила то злополучное утро их разрыва, когда он поднялся с дивана, чтобы переодеться, и ни за что, ни про что сказал ей: «Я оденусь сам», это воспоминание не принесло ей боли и отчаяния, которые охватили её тогда. Проявляя такую заботу о нём, которую он больше никому не позволял делать, она почувствовала, что как будто возвращает себе самое дорогое, что у неё было. Он уселся на диван, она же присела на свой тюфячок у его ног. Никто из них не проронил ни слова. Она ждала, что он сопроводит мысли о «горестном прошлом» хотя бы словом, советом или предупреждением, или чем-то вроде того — она тысячу раз уже подумала об этом, — он, однако, просто спросил её:

— Как поживает твоя мать?

Сделав вздох облегчения, она ответила:

— Хорошо, господин мой. Она шлёт тебе своё приветствие и молится за тебя.

Снова возникла пауза, прежде чем он сказал с каким-то равнодушием в голосе:

— Вдова покойного Шауката заговорила со мной о своём желании выдать Аишу замуж за Халиля.

Амина подняла на него глаза — изумление, читавшееся в них, свидетельствовало о том, какое действие произвела на неё эта неожиданная новость. Но он пренебрежительно встряхнул плечами, словно от страха, что она станет приводить доводы, которые могут совпасть с его решением, о котором никто не знал, а значит, будет подозревать, что он последовал её мнению, и потому, не дав ей и слова сказать, произнёс:

— Я долго думал об этом деле, и наконец, согласился. Не хочу больше мешать счастью своей дочери, как делал раньше. Клянусь Аллахом, всё в руках Его.

38

Аиша восприняла эту отрадную весть с радостью, достойной девушки, что стремится к замужеству с ранней юности, ум которой не занимает больше ничто. Когда ей принесли эту весть, она не могла поверить свои ушам: неужели и впрямь её отец согласен выдать её замуж? Неужели весть о замужестве — правда, а не мечта или жестокая шутка?… Ещё не прошло разочарование, постигшее её всего три месяца назад, однако его жестокие последствия потихоньку ослабевали, пока не превратились, наконец, в бледное воспоминание, вызывавшее нежную незначительную грусть. Всё в этом доме слепо подчинялось высшей воле отца, что безгранично господствовала, подобно божественной воле, даже над любовью. Шаги её незаметно, стыдливо и неуверенно закрались в сердца обитателей этого дома, без обычных натиска и самоуправства. Разве что самоуправство, что было присуще этой высшей воле, а потому в момент, когда отец заявил «Нет», это слово запало глубоко в душу девушки, и она твёрдо поверила, что всё и впрямь теперь для неё кончено. Решение это непреодолимо, пересмотру не подлежит, и пользы от надежды нет. Словно само это «Нет» было вселенским актом, вроде смены дня и ночи, и всякое сопротивление ему было абсурдным, и отец неизбежно должен был занять позицию, с которой она согласится. Эта была вера, как сопровождавшаяся чувствами, так и без них — в то, что всё было кончено для неё. Она задавалась вопросом: а если бы она не получила согласие отца на замужество — не прошло и трёх месяцев после того, как отец ответил на то предложение отказом, значит, — и не досталась бы в жёны тому юноше, которого жаждало её сердце?… Разве её удача не состоит из непонятных препятствий? Но этот вопрос оставался сокрыт от всех, даже от матери, так как выражать свою радость на глазах у жениха — знатного человека, и только, — считалось безрассудством, шедшим вразрез со стыдливостью, что же говорить о том, чтобы выразить своё желание самому мужчине!.. Но несмотря на всё это, и на то, что новый жених был незнаком ей, судя по тому, что о нём сообщила ей мать, рассказывавшая о его семье, Аиша испытывала счастье, да ещё какое! Все её чувства были магнитным полюсом, притягивавшим к себе жажду любви, словно любовь была для неё одной из её способностей, и не очень зависела от самого мужчины. Если же мужчина исчезал, и его место заменял другой, то эта её способность добивалась того, чего она так жаждала, и всё проходило так, как обычно. Возможно, второго она полюбит больше первого, но при этому она не теряла вкуса к жизни, и ничто не подталкивало её к бунту и протесту. Когда душа её была довольна, а сердце замирало в блаженстве, то такое состояние передавалось и сестре — нежность и сострадание в чистом виде. Ей хотелось бы, чтобы Хадиджа раньше неё вышла замуж, и то ли в оправдание, то ли в знак одобрения сказала:

— Мне бы так хотелось, чтобы ты первая вышла замуж!.. Но такова уж судьба. Но тот момент уже близок.

Однако Хадиджа, — которая, потерпев поражение, не выносила сочувственных утешений, — восприняла её слова с резким возмущением, которое даже не стала скрывать. Мать уже принесла ей извинения, как всегда, мягко и застенчиво сказав:

— Мы все хотели, чтобы сначала пришла твоя очередь, и не раз заявляли об этом, а может, это наше упорное нежелание смотреть правде в глаза до сих пор препятствовало твоему счастью. Так пусть всё идёт своим чередом, как угодно будет Аллаху, и во всякой отсрочке есть своё скрытое благо.

Хадиджа обнаружила, что Ясин и Фахми стали выражать ей свою симпатию то словами, то вниманием, которым они окружали её со всей предупредительностью, что до поры до времени сменила их цепляющие шутки, уже привычные в их кругу, и особенно между ней и Ясином. По правде говоря, печаль, снедавшая её из-за несчастной доли, никак не покидала её, а нервозность из-за всеобщего сочувствия, разлившаяся в атмосфере дома, была вызвана отвращением к нему, свойственным её характеру. Но поскольку она походила на больного гриппом, которому пребывание на открытом воздухе идёт только во вред, тогда как здорового обычно оживляет, то всячески противилась сочувствию, зная, что оно всего-навсего заменяет ей утраченную надежду, и в силу ряда причин относилась с недоверием к чрезмерной симпатии в свой адрес. Разве мама не бывала постоянной посредницей между отцом и свахами, что приходили в их дом? А кто знает, может этим посредничеством она не только выполняла свой долг как хозяйки дома, но и в тайне мечтала выдать замуж Аишу?! А Фахми, разве он не принёс им то послание от полицейского офицера из Гамалийи?… Разве он не мог отговорить того от его затеи?!..

А Ясин, разве он не…? Как ей упрекать Ясина, когда он, самый близкий ей, предал её?… И что это за сочувствие такое?! Скорее, что за лицемерие, что за ложь! Вот почему она была так недовольна этим сочувствием — оно напоминало ей не благодеяние, а оскорбление, и сердце её наполнилось гневом и возмущением, которые она, однако, запрятала глубоко в себя, и против воли пыталась показать, как рада счастью сестры, или — как подсказывала ей её недоверчивость — хотя бы не проявлять своё злорадство. Она неизбежно должна была скрывать свои чувства, так как в этой семье держать всё в тайне, и в особенности то, что касалось любви, было устоявшейся привычкой, нравственной необходимостью, к которой она была склонна по природе своей вследствие страха перед отцом. Между гневом и возмущением, с одной стороны, и сокрытием чувств и притворной радостью, с другой, она получала от жизни непрестанные страдания. А как же отец?!.. Что заставило его изменить своё прошлое мнение?!.. Неужели он стал равнодушен к ней, а ведь раньше так почитал и любил?!.. Неужели у него лопнуло терпение в ожидании жениха для неё, и он решил принести её в жертву и бросить на произвол судьбы?!.. Как же удивлялась она такому отречению от неё с их стороны — её как будто и не было. В приступе гнева она совсем забыла, как прежде они защищали её, помня лишь их последнее «предательство». Но в целом её гнев был ничем в сравнении с теми чувствами, что копились в её груди к Аише — ревностью и злобой! Ей было ненавистно счастье сестры, а ещё более — то, что она была вынуждена это маскировать, ибо не могла терпеть красоты той, которая в глазах её выглядела орудием собственного наказания и мучений, словно ослепительная полная луна в глазах преследующего её. Она ненавидела жизнь, которая подарила ей лишь отчаяние. Дни следовали один за другим, умножая её печали, которые, словно подарки жениха, она несла в дом. Во всеобщей атмосфере распространилось веселье и радость, а Хадиджа находилась в отчуждении, в котором плодились горести и скорби, подобно насекомым в пруду со стоячей водой.

И вот хозяин начал готовить приданое для невесты, а вслед за разговором о приданом по вечерам стали проводиться семейные советы, на которых выставлялась различные виды мебели и одежды: что-то получало одобрение, а что-то — отвергалось, сравнивались между собой цвета. За всем этим вниманием к деталям они забыли о старшей сестре, о том, что ей требуется утешение и забота. Даже сама она была вынуждена подражать им, притворяясь довольной, быть такой же, как они — оживлённой и восторженной, и вести бесконечные споры. Но её чувствительная позиция, которая для незнакомого с этой семьёй могла показаться предвестником зла с непредвиденными последствиями, внезапно переменилась, как только мысли всех переключились на подготовку наряда невесты, и потому все взгляды были прикованы к Хадидже. Теперь всеобщие надежды были на неё. Она ждала этого как неизбежности, и просто задыхалась от гнева, взяв эту обязанность на себя. Она не могла отказаться, иначе бы раскрыла свои тайные чувства. Все взгляды устремились к ней; мать поручила ей хорошо обращаться с сестрой, а Аиша поглядела на неё с надеждой и смущением; Фахми же сказал на ухо Аише:

— Тебе не стать настоящей невестой, пока Хадиджа не сошьёт тебе подвенечное платье.

Ясин прокомментировал его слова так:

— Ты прав… Это бесспорная правда.

После таких слов её гнев утих и глубоко погребённые добрые чувства всплыли на поверхность, словно пресная зелёная вода, которую добывают из скрытых в иле семян. Подозрений, которые она питала раньше к причинам такого «поддельного» внимания к своей персоне, она больше не ощущала, ибо чувства подсказывали ей, что это правда, с одной стороны, и потому, что их привлекло её мастерство, сомнений в котором ни у кого не было, с другой. Словно все члены семьи признались ей в том, что она важна для них, и это счастье — что так и не стало её уделом — было не полным без некоторых элементов, в которые она внесёт свой вклад. Таким образом, она согласилась на это с максимальным спокойствием, на какое только была способна в силу своих переживаний.

Неприятные переживания были свойственны этой семье, как и большинству других людей, только они не брали верх над ними, и не делали их злыми, а лишь оседали и застывали. Сюда относилась и склонность их к гневу, подобная способности спирта к возгоранию. Однако очень скоро их гнев затихал, души снова становились безмятежными, а сердца — сострадательными, будто зимние дни в Египте, приносящие тёмные тучи, разражающиеся дождём, а уже спустя час или меньше на гладкой синеве неба тучи расступались и появлялось смеющееся солнышко.

Это, конечно, не означало, что Хадиджа тут же позабыла все свои печали, однако великодушие очистило её душу от скрытой злобы и ненависти. День ото дня она всё меньше порицала Аишу и остальных членов семьи в той же мере, что свою злосчастную долю, пока не сделала её в конце концов мишенью для возмущения и ропота. Судьбина, что так скупо наделила её красотой и постоянно откладывала её замужество, пока ей не исполнилось двадцать лет, расстраивала её страхами и тревогами. В итоге она покорилась ей — как и её мать, Амина, — своей судьбе. Её бурная, унаследованная от отца часть натуры, как и другая часть, сложная, приобретённая в этом окружении, была не в состоянии справиться с такой хромой судьбой. Она нашла прибежище в мирной стороне своего нрава, доставшегося ей от матери, и отдалась во власть участи, как командир, что из-за уловок противника никак не может достичь своей цели, и выбирает естественную неприступную позицию, чтобы закрепить там остатки своего войска, а затем призывает к перемирию. Хадиджа стала жаловаться на своё горе во время молитвы и потаённого разговора с милостивым Господом. По правде говоря, с детских лет она с усердием подражала матери в рвении и соблюдении предписаний ислама, что говорило о бдительности её религиозных чувств, в отличие от Аиши, которая изредка совершала обряды поклонения — лишь в приступе воодушевления, и была неспособна делать это постоянно. Хадиджа всё время удивлялась, сравнивая свою судьбу и судьбу сестры — за всю её искренность в вере горькое возмездие досталось почему-то ей, а благая награда — сестре, при всей небрежности той в поклонении…

— Я оберегаю свою молитву, а она вот никогда не могла соблюдать её и двух дней подряд. Я держу пост весь Рамадан, а она — день или два, а потом делает вид, что постится, тайком пробирается в амбар и набивает себе живот орехами, а когда из пушек возвещают об ифтаре, она первая рвётся к столу, раньше постящихся!..

И даже в том, что касалось красоты, она не могла смириться с тем, что сестра была красивее её, без всяких оговорок и условий. Да, она своё мнение никому не высказывала, но возможно, её сильно впечатляли эти нападки, чтобы заблокировать путь любым доводам. Долго глядела она на себя в зеркало, и в тайне задавалась вопросом: «Аиша, без сомнения, красива, но она худая. Полнота же — половина красоты, а я полная. Полнота моего лица почти что затмевает мой большой нос, и остаётся только заарканить свою судьбу».

И хотя она утратила уверенность в себе во время последней неприятности, хотя раньше ей привычно было отводить душу перед зеркалом, рассуждая о красоте, полноте и судьбе, сейчас ей пришлось привыкать к тому, чтобы рассеивать собственное чувство неуверенности, тревожившее её: точь-в-точь как и все мы, иногда вынужденные обратиться к разуму и логике, чтобы почерпнуть оттуда уверенность — в здравии и в недуге, в счастье и в бедствии, в любви и в ненависти…

Несмотря на свою занятость, Амина, в качестве матери невесты, не забывала о Хадидже. Радость из-за свадьбы её сестры напоминала матери о том, как грустно самой Хадидже. Словно покой, притупляющий боль, которым мы наслаждаемся, и к которому через какое-то время привыкаем. Свадьба Аиши породила у матери старые опасения, связанные с Хадиджей, и потому ради возвращения уверенности она послала Умм Ханафи к шейху Рауфу в Красные Ворота с платком Хадиджи — чтобы тот погадал ей. Женщина вернулась радостная, и объявила своей хозяйке, что шейх ей сказал следующее:

— Ты вскоре в подарок мне за радостную весть принесёшь два ратля сахара.

И хотя эта добрая весть не была первой, которую сообщали Амине о Хадидже, всё же она вселила ей надежду на лучшее. Она была рада ей словно лекарству, что несёт ей успокоение от бесконечных тревог.

39

— А не упущено ли время, сапожникова дочь?! Растаяла она, растаяла, словно мыло, и осталась от неё лишь пена. Она и сама это знает, и не хочет раскрывать окно. Побалуй себя, сапожникова дочь… побалуй. Разве мы не договорились об этом свидании? Но ты права…, и одной груди твоей достаточно для разрушения целой страны, вроде Мальты…, а другой — чтобы лишить разума самого Гинденбурга. Ты обладаешь настоящим сокровищем. Да смилуется надо мной Господь наш, да смилуется Он над каждым несчастным, вроде меня, кому не дают покоя эти округлые груди и ягодицы с ямочками, и насурьмлённые глаза. Но глаза — это напоследок, раз уж Господь в тысячу раз был добрее к слепым задастым и полногрудым бабам, чем к плоским худышкам с накрашенными глазами. О дочь певицы, соседка из Ат-Тарбийи… обучила тебя всем основам кокетства, а ещё одна — снабжает тебя секретами красоты, и потому груди твои такие округлые, ибо с ними забавлялось немало любовников. Мы с тобой договорились об этом свидании, о котором я и мечтать не мог. Открой же своё окно, открой, сапожникова дочь. Открой, самая прекрасная из всех женщин, я буду ждать здесь до рассвета, и ты увидишь, что я подчинюсь твоей воле. Если захочешь, я стану кучером двуколки, что возит тебя, а захочешь — ослом, который везёт двуколку. Влюбила она тебя в себя, Ясин, твою жизнь разрушила, сын Абд Аль-Джавада. Вот будут злорадствовать над тобой австралийцы!.. Тебя выгнали из Узбакийи, а теперь ты узник в Гамалийе. И всё это из-за войны. В Европе её начал Вильгельм, а я тут в Ан-Нахасин пал её жертвой. Открой же окно, душенька, открой мне, душа моя…

Такой разговор Ясин вёл сам с собой, сидя на диванчике в кофейне господина Али, следя за домом Зубайды-певицы из окна, которое выходило на Аль-Гурийю. Всякий раз, как его одолевали тревожные сомнения, он уходил в мир грёз, где одновременно бушевали страсти и тревоги, и которые напоминали хорошее снотворное, что лечит бессонницу и утомляет сердце. В своих ухаживания за Занубой-лютнисткой он сделал шаг вперёд — с подготовительной стадии, неотступно следя за ней по вечерам из кофейни господина Али и следуя за её двуколкой, улыбаясь, покручивая усы и поводя бровями, — до стадии переговоров и готовности к делу.

Всё это происходило в длинном и узком переулке Ат-Тарбийя, где располагались маленькие, крытые мешковиной лавки, прижимавшиеся друг к другу с обеих сторон, словно ульи пчёл. Переулок Ат-Тарбийя был ему уже знаком, ибо там был рынок, куда стекались за покупками женщины из разных слоёв. Тут было огромное разнообразие парфюмерии и косметики, дарившей им радость, красоту и пользу. Ясин устремлялся на этот базар, когда у него не было дел, и особенно он привлекал его утром в пятницу — он шёл по дороге не спеша, несмотря на толпу и сумятицу, заглядывая то в одну, то в другую сторону, словно осматривая лавки и выбирая нужный ему товар, а на самом деле внимательно рассматривая лица и фигуры, с которых были сняты вуали и покрывала, как целиком, так и по частям, и вдыхал их благоухание. Время от времени он прислушивался к их голосам, соблазнённый их смешками, но обычно не выходил за рамки вежливости, хотя прекрасных посетительниц там было достаточно, и удовлетворялся лишь наблюдением, сравнением и критикой, улавливая среди увиденных им лиц самые красивые, которыми он украшал сокровищницу своей памяти. Счастью его не было предела, когда удавалось узреть светлое чистое личико, не виденное ранее, или поймать взгляд, обращённый на него украдкой, или заметить необычайно пышную грудь, или из ряда вон широкий зад, или прекрасную фигуру. Тогда он ещё раз поворачивал назад и говорил себе: «В сегодняшнем турнире первенство одержала грудь такой-то дамы, что стояла перед такой-то лавкой», или «Сегодня победил большой зад номер пять», или «Какая у этой задница, а какая у той! Сегодня день прекрасных задниц». Если ему страстно хотелось женского тела, и было всё равно, кто она, он начинал очень внимательно рассматривать каждую её часть, пренебрегая всем телом, словно возрождая свои надежды как мужчина, ставящей своей целью в жизни только гоняться за юбками. При возможных благоприятных обстоятельствах — будь то сегодня или завтра, — которые предоставятся ему в этих сексуальных прогулках, его ждёт хороший редкостный улов — по сути — породистый.

Тем временем он сидел себе у окна в кофейне господина Али, и заметил, как лютнистка выходит из дома совершенно одна. Тогда он поднялся и последовал за ней. Она направилась в переулок Ат-Тарбийа; он — за нею. Она остановилась перед лавкой, а он — позади неё. Она ждала, пока парфюмер не закончит дела с другими клиентками, и он тоже ждал. Она не обернулась в его сторону, а он всем своим видом показывал, что «она ему безразлична», хотя она ощутила его присутствие, и должно быть, уже догадалась, что он следует за ней от самого дома — подойдя совсем близко к ней, он шепнул ей: «Добрый вечер». Она же продолжала смотреть перед собой, хотя ему показалось, что на губах её промелькнула улыбка — как ответ на его приветствие или вознаграждение за то, что он неустанно следует за ней каждый вечер. У него вырвался вздох облегчения и триумфа, как у человека, уверенного в том, что он, наконец-то, пожал урожай своего терпения, и потекли от возбуждения слюнки, как у проголодавшегося обжоры, когда до ноздрей его доносятся ароматы жаркого, которое готовится для него. Он счёл самым мудром делом сделать вид, что они пришли вместе и заплатить за её покупки — хну и охру — по доброте душевной, достойной человека, верящего в то, что сделав такое приятное одолжение, он получит ещё более приятное и сладостное право, совершенно не обращая внимания на то, что покупок у неё немало, а она убедится в том, что он заплатит за всё.

Когда они шли обратно, быстро — так, как будто он спешил и боялся, что путь их вот-вот окончится, — он сказал ей:

— О прекрасная госпожа, как видите, вся моя жизнь прошла в слежке за вами. Будет ли вознаграждением влюблённому хотя бы одно свидание?

Она поглядела на него игривым взглядом, издевательски переспрашивая:

— Хотя бы одно свидание?

Весь дух и тело его готовы были запеть от радостного упоения, однако он поспешил вернуть себе спокойствие, чтобы не привлекать постороннего внимания, и с воодушевлением ответил ей:

— Свидание и всё, что для него полагается!

Она критическим тоном сказала:

— Один из таких, как вы, так запросто просит «свидания»… Всего одно, и такое маленькое слово… Но оно несёт в себе важнейшее дело, которого добиваются лишь некоторые, да и то ценой упрашивания, посредничества, чтения «Аль-Фатихи», брачного дара, приданого, представителя судьи. Разве не так, господин эфенди, что похож на верблюда и вдоль и поперёк?!

Лицо Ясина залилось краской смущения, и он сказал:

— Ну и воспитание! Но какими бы грубыми ни прозвучали ваши слова, они слетели с этих уст как доказательство. Разве это не любовь, прекрасная госпожа? Самое прекрасное из всех созданий Аллаха на земле?

Вскинув брови, которые показались двумя стрекозами, расправившими крылья, она спросила:

— Верблюжонок мой, кто лучше меня знает, что такое любовь?.. Но я всего-навсего лютнистка. Интересно, а есть ли у любви и другие оттенки?

Заливаясь смехом, он сказал:

— Есть, но это, а также всё, что полагается для свидания — одно и то же.

— Не меньше, и не больше?

— Да, не меньше и не больше.

— А может, это то, что называют прелюбодеянием?

— Да, и телом, и духом это так!

Она засмеялась и сказала:

— Ну что ж, договорились… жди там, где ты сидишь каждый вечер в кофейне. Когда я открою окно, вставай и иди в дом.

Он ждал вечер за вечером, вечер за вечером, пока она выезжала вместе с ансамблем на двуколке или выходила вместе с Зубайдой-певицей, направляясь в Хантур. Однажды вечером в доме вообще не показывалось и признака жизни. Но он ждал, пока у него не заболела голова от долгого смотрения на её окно. Уже было глубоко за полночь, лавки закрылись, а дорога опустела. На Аль-Гурийю опустилась тьма ночная. И тут он обнаружил — как это часто случалось с ним на безлюдной дороге в темноте — странное возбуждение — это вероятно, был зов плоти, который лишь ещё больше растревожил его. Всему есть конец, а значит, и его затянувшемуся ожиданию, которому, казалось, конца и края не будет.

Он бросился к её окну, тонувшему во тьме, скрип которого наполнил его новой надеждой, словно шум мотора давал надежду заблудившемуся на полюсе, что догадывается о том, что среди снега и льда на его поиски отправлена машина. Мелькнула полоска света из-под створки окна, затем появился силуэт лютнистки посреди той полоски, и Ясин немедленно поднялся и покинул кофейню, направляясь на ту сторону дороги прямо к дому певицы, и бесшумно постучал в дверь. Дверь открылась, как будто чья-то рука с той стороны сняла задвижку, и он промелькнул внутрь. Но там он сразу же очутился в кромешной тьме, так как она не указала ему путь к лестнице, и продолжал стоять на месте, чтобы не налететь на что-нибудь и не споткнуться, а затем вместе с каким-то тревожным чувством в голове у него возник такой вопрос: интересно, Зануба пригласила его в дом, не сообщив об этом певице?… И позволяет ли та ей собирать в своём доме любовников? Но он напустил на себя безразличие, ибо никакое сдерживающее начало не могло удержать его от приключения, да и наличия любовника в доме, стены которого сами были плотью и кровью порока, отнюдь не могло вызвать последствий, которых стоило опасаться.

Он прервал ход своих мыслей, как только перед глазами у него мелькнул бледный огонёк, шедший откуда-то сверху. Затем огонёк начал раскачиваться и мелькать по стенам, которые постепенно становились всё более отчётливыми, и он наконец, увидел, что находится на расстоянии вытянутой руки от первой ступени на лестнице, что шла справа от него. Он тут же увидел Занубу, которая шла к нему, держа в руках фонарь, и пошёл в её сторону, опьянённый страстью. Он поднимался, нежно опираясь на её руку в знак благодарности, пока она не засмеялась лёгким смехом, внушившим ему, что она ничего не опасается, и хитро спросила:

— И долго ты ждал?

Он тронул свои бакенбарды и жалобно произнёс:

— Пока волосы мои не поседели. Да простит тебя Аллах. — Затем тихо спросил. — А госпожа здесь?

Она в шутку передразнила его интонацию и сказала:

— Да… Она уединилась с одним близким другом…

— А она не рассердится, если узнает, что я здесь в такой час?

Она обернулась и равнодушно пожала плечами и поднялась по лестнице со словами:

— А есть ли более подходящее время для присутствия в доме любовника, вроде тебя?

— Значит, ничего плохого в том, что мы встречаемся в её доме, нет?

Она встряхнула головой сценическим жестом и сказала:

— А может, наоборот, плохо то, что мы не встречаемся здесь?!..

— Да здравствует госпожа…, да здравствует…!

Горделивым тоном она продолжила:

— Я не только музыкантша-лютнистка, но и дочь её сестры, и ей для меня ничего не жалко… Проходи же…

Когда они дошли до коридора, откуда-то изнутри дома до них долетело нежное пение в сопровождении лютни и бубна. Ясин внимательно прислушался, а затем спросил:

— Так это уединение или праздник?

Зануба прошептала ему на ухо:

— И уединение, и праздник. Всё вместе. Любовник госпожи — любитель пения и музыки, и не в состоянии провести хотя бы один час без песен, игры на лютне и бубне, рюмки и веселья… Иди за мной…

Она направилась к двери, открыла её и вошла в комнату, а он — за нею следом. Светильник она поставила на консоль, а затем встала перед зеркалом и кинула на своё лицо изучающий взгляд. Ясин постарался забыть про Зубайду и её весёлого любовника, и вперился ненасытными глазами в её аппетитное тело, впервые представшее его взору уже без всякого покрывала. Он сосредоточенно и внимательно рассматривал её, долго и с наслаждением переводя глаза сверху вниз и снизу вверх. Но не успел он осуществить и одного из десятков своих намерений, которые боролись в его груди, как Зануба, словно продолжая начатый ею рассказ, сказала:

— Этот человек не знает себе равных в любезности и весельях. А уж говорить про его щедрость можно и до завтрашнего дня… Вот какой бывает любовь, не иначе…

От него не скрылось, что она имела в виду, когда говорила про «щедрость» любовника певицы, и хотя с того самого момента, как он отдался во власть новой страсти, на него были наложены непомерные «налоги», и лишь её нежные взгляды, что казались ему просто банальными, докучали ему, и потому, подталкиваемый инстинктом самозащиты, он только и смог, что сказать:

— Ну, может быть, он очень богат!

Словно используя свой особый приём, она ответила:

— Богатство — это одно, а щедрость — это другое… Так много скупых среди богачей…

И тут он спросил, но скорее не из интереса, а из желания нарушить молчание, и выдать своё недовольство:

— Интересно, и кто же этот щедрый господин?

Покрутив рычажок светильника, чтобы поднять фитиль, она сказала:

— Он из нашего квартала, и ты наверняка слышал о нём… Господин Ахмад Абд Аль-Джавад…

— Кто?!..

Она в удивлении обернулась к нему, недоумевая, что могло так ужаснуть его, и резко выпрямилась, выпучив глаза, и осуждающим тоном спросила:

— Что это с тобой?

Имя, что она только что произнесла, ударило его, словно молотком, обрушившим на его темя всю свою тяжесть. От неведомого ужаса у него вырвался этот вопрос-крик, и какой-то момент он пребывал в полной прострации, не понимая, что происходит вокруг него. Затем увидел перед собой лицо Занубы, которая с удивлением и порицанием глядела на него, и испугался, что может выдать себя, сосредоточив всю свою волю на том, чтобы выглядеть, как ни в чём ни бывало, и прибегнул к игре, дабы замаскировать свой страх. Ударив одной рукой о другую, будто не веря тому, что она сказала о том человеке, которого он считал образцом порядочности, он удивлённо пробормотал:

— Господин Ахмад Абд Аль-Джавад!.. Это владелец лавки в Ан-Нахасин, что ли?

Она обвела его критическим взглядом, без всякой причины обеспокоившись его поведением, и с издёвкой сказала:

— Да, это он… Но от чего ты закричал, словно девица, что потеряла свою девственность?..

Он засмеялся каким-то механическим смехом и поблагодарил про себя Аллаха за то, что не упомянул свою фамилию в первый же день знакомства с ней, и словно в изумлении сказал:

— Ну кто поверит, что этот человек может быть набожным и благочестивым?!

Она бросила на него подозрительный взгляд и насмешливо ответила:

— Это и впрямь так напугало тебя?… И больше ничего?!.. Ты что, полагал, что он такой непорочный?… И что с того?… Разве без любви человек может стать совершенным?!..

Оправдывающимся тоном он сказал:

— Ты права… Ничто не заслуживает удивления в этом мире… — затем он нервно засмеялся. — Представь себе этого благочестивого господина, который любит твою госпожу, пьёт вино и распевает песни!..

Будто продолжая его же слова, но уже своим язвительным тоном она произнесла:

— Одной рукой он бьёт в бубен, да ещё почище Айуши-тамбуристки, и сыпет остротами и прибаутками, словно перлами, и все вокруг него умирают со смеху. И после всего этого не удивительно увидеть подобного человека, что сидит в своей лавке и являет собой образец серьёзности и благочестия. Серьёзность уместна, но и забавы тоже уместны. Делу время, а потехе час…

— Одной рукой он бьёт в бубен, да ещё почище Айуши-тамбуристки?!.. Сыпет остротами и прибаутками, и все вокруг него умирают со смеху?!.. Кто это может быть?!..

Неужели это — его собственный отец, господин Ахмад Абд Аль-Джавад?!.. Суровый, деспотичный, грозный, набожный и благочестивый?! Тот, который повергает в дикий ужас всех домашних?!..

Как ему поверить своим ушам?!.. Ну как… как?! Не может ли быть так, что она просто перепутала имена, и никакой связи между этим любовником-музыкантом и его отцом нет?!.. Но ведь Зануба подтвердила, что именно он — владелец лавки в Ан-Нахасин, и та лавка носит имя его отца!.. О Господи, неужто то, что он услышал — правда? Или же он бредит?!.. О как бы ему хотелось сейчас убедиться, что это правда, увидеть всё своими глазами, без посторонних. Это желание завладело им на какое-то время, и казалось, исполнение его было самым главным делом в его жизни, перед которым он не мог сопротивляться, и потому он улыбнулся девушке и покачал головой как старый мудрец, как будто говоря при этом: «До чего же странное время настало!» Притворившись, что его толкает любопытство, он задал вопрос:

— Я мог бы я взглянуть на него оттуда, где меня не будет видно?!

Она протестующе ответила:

— Странный ты! Зачем тебе весь этот шпионаж?!

Он умоляюще сказал:

— Это достойно того, чтобы увидеть, не лишай меня такого зрелища!..

Она пренебрежительно засмеялась и ответила:

— У тебя ум ребёнка и тело верблюда. Не так ли, мой верблюжонок?… Но да лишит Господь жизни того, кто обманет твои надежды… Спрячься в коридоре, а я зайду к ним с подносом с фруктами, и оставлю дверь открытой, пока не выйду…

И она вышла, а он пошёл за ней следом в коридор с замиранием сердца, и спрятался в уголке тёмного коридора. Лютнистка между тем проследовала на кухню, и скоро вернулась, неся блюдо с виноградом, затем направилась к двери, откуда доносилось пение, и постучала. Подождала минуту, затем толкнула дверь, и, не закрыв её за собой, вошла. В центре комнаты показались люди: то была Зубайда, прижимавшая к себе лютню и кончиками пальцев поигрывавшая на струнах. Она напевала: «О мусульмане, о народ Божий», а рядом с ней сидел «его отец», и никто иной.

Сердце Ясина было готово выскочить из груди, когда он увидел его — тот снял свой кафтан, засучил рукава и тряс бубном, приветливо поглядывая на певицу. Дверь была открыта лишь одну-две минуты, пока Зануба не вернулась, однако Ясин за это время успел увидеть столь необыкновенное зрелище. Жизнь показалась ему теперь загадкой, длинной и невероятной сказкой. Словно человек, что спал долгим и глубоким сном, он вдруг проснулся на фоне резких толчков землетрясения, и за каких-то две минуты увидел всю жизнь, что предстала перед ним в обобщённой форме. Это зрелище, казавшееся сном, погрузило его в мир истины, показав всю картину событий, происходивших в течение многих лет. Он наконец-то увидел своего настоящего отца. То был он собственной персоной, а не кто-либо другой. Но он был не таким, каким Ясин привык его видеть — ему же не доводилось раньше видеть его без джуббы, удобно раскинувшимся на диване, расслабившимся. Никогда раньше не доводилось ему видеть чёрные как смоль волосы отца взлохмаченными, да ещё к тому же без фески. Никогда ещё до того он не видел голой ноги отца, что мелькнула на краю дивана из-под кафтана. И ещё — он никогда не видел отца, ей-богу, — это правда, — с бубном. Тот гремел в его руках с шумным треском, в такт танца, и прерывался нежным пощёлкиванием пальцев. Он никогда доселе не замечал, — и наверное, это было самым удивительным из того, что он увидел сейчас, — такого весёлого, сияющего лица, охваченного любовью и безмятежностью, что ошеломило его точно так же, как в своё время Камаля, когда тот направился к отцу, подталкиваемый желанием освободить мать, и увидел, как тот стоял около своей лавки и смеялся.

Всё это промелькнуло у него перед глазами за считанные минуты, и когда Зануба закрыла дверь и вернулась к себе, он остался на своём посту и прислушивался к пению и треску бубна за дверью. У него кружилась голова. Это был тот же самый голос, который он услышал, когда только вошёл в этот дом, однако какое же впечатление он оставил на нём, какие новые образы проникли в его душу! То было похоже на школьный звонок с урока, едва заслышав который, ребёнок радуется. Эти образы были чужды ему, и превращались в предвестников многочисленных бед. Когда он услышал голоса, то как бы сам находился среди школьников.

Зануба постучала по двери своей комнаты, приглашая его присоединиться к ней. Ясин очнулся от своего обморока и пошёл к ней, пытаясь взять себя в руки, чтобы не показывать ей своего волнения или ошеломления. Войдя в комнату, он широко улыбнулся:

— То, что ты увидел, заставило тебя даже позабыть о самом себе?!

Довольным тоном он ответил:

— Редкое зрелище и прекрасное пение…

— А ты хочешь, чтобы мы сделали так же, как и они?

— В нашу первую ночь?!.. Ну нет… Я не хочу смешивать тебя ни с чем, пусть то даже будут песни…!

И хотя из-за этого происшествия ему было нелегко казаться в её присутствии спокойным и естественным, он всецело предался этой задаче, чтобы как можно быстрее вернуться в нормальное состояние, словно человек, делающий скорбное лицо на похоронах, и в конце концов всё же пускающий слезу. Но скорее всего, к нему снова вдруг вернулось удивление, и он спросил себя:

— Ещё удивительнее то, что раньше мне не приходило в голову — я здесь вместе с Занубой, а мой отец — в соседней комнате с Зубайдой. То есть мы оба в одном доме! — Он в нетерпении пожал плечами и продолжил разговор сам с собой. — Но как мне не дивиться, ведь этому невозможно было поверить, пока я не увидел собственными глазами!.. Он вон там, и совершенно неуместно будет спрашивать, может ли это происходить на самом деле! Я должен в это поверить и не удивляться… А что ещё делать?! И что с того?

И он не только ощутил покой от своих раздумий, но и безгранично обрадовался. Нет, не потому что ему требовалось какое-то поощрение, чтобы можно было продолжать эти похотливые приключения, а потому, что он, подобно большинству попавших в сети своих греховных страстей, привязывался к образу, и находил в отце себя. То был традиционный образец для подражания, что уже давно вселял в него страх, — что отцу тоже станет известно о его присутствии в этом доме. Он попытался забыть обо всём, кроме своей радости, — словно она была самым дорогим, чего он добился в жизни, и испытывал к отцу новую любовь и восхищение — не те, что обрёл под тяжким гнётом почитания и страха, а те, что проистекали из самых глубин души и смешивались с первоисточниками. Более того, эта любовь и это восхищение словно были одним целом с самолюбием. Теперь его отец больше не был далёким и неприступным, застёгнутым на все пуговицы, нет, он стал близким ему, капелькой его плоти и крови. Отец и сын стали одним духом, одним человеком — тот, кто бил в бубен, был не господином Ахмадом Абд Аль-Джавадом, то был сам Ясин, как ему и следовало быть. Их разделяли лишь какие-то второстепенные соображения из жизненного опыта. «Поздравляю, отец! Сегодня я открыл тебя, и сегодня ты заново родился во мне. О, какой день! О, до чего же ты у меня замечательный, отец! До сегодняшней ночи я был сиротой. А теперь я пью вино и бью в бубен почище Айуши-тамбуристки! Я горжусь тобой, отец. Интересно, а ты ещё и петь тоже умеешь?…»

— А господину Ахмаду Абд Аль-Джаваду не слушалось иногда и петь?…

— Ты всё ещё не выкинул его из головы?! О, оставь же их уже в покое!.. Ну да, иногда поёт, мой верблюжонок… Он подпевает, когда пьян…

— И какой у него голос?…

— Зычный, такой же плотный, как и его шея…

«Так вот откуда способности к пению в нашей семье — поют все. Этот талант у нас всех от тебя. О, хоть бы мне разок услышать, как ты поёшь, отец, а то я помню одни лишь крики да ругань, и то, как ты называл меня: „мальчишкой, быком, щенком“, а я хотел бы услышать от тебя песню „Любовь у матроса — это случайность“, или „Любимый мой, красавчик“. А каким ты становишься, когда пьян, отец? Как ты буянишь? Мне нужно это знать, чтобы следовать твоему примеру и возродить твои традиции. А каков ты в любви? Как ты обнимаешься?…»

Он обратил взор к Занубе и увидел, что она стоит перед зеркалом и кончиками пальцев проводит по ресницам. Из-за выреза в платье мелькнула её гладкая белоснежная подмышка. Этот склон у выступающей груди, что походила на лепёшку из теста, опьянил его, и он набросился на неё, словно лев на газель…

40

Около дома господина Ахмада Абд Аль-Джавада остановились три машины, принадлежащие друзьям хозяина дома, что выступили добровольцами и ждали невесту и её свиту, чтобы отвезти их в дом семейства Шаукат на улице Суккария. На улице были сумерки, и косые лучи осеннего солнца уже были далеко в стороне от дороги, и играли на стенах домов, что стояли напротив дома невесты. Не было ничего, что бы указывало на свадьбу, разве что розы, которыми была украшена первая из трёх машин, привлёкшая взоры всех лавочников в округе, а также большинство прохожих.

До этого дня состоялась помолвка, и в дом жениха привезли подарки и приданое, и был прочитан брачный контракт. Из дома невесты не доносились пронзительные радостные крики женщин, никто не стучал в разукрашенную дверь, и ничего из того, что по обычаю демонстрировало бы, что внутри него происходит такое радостное событие, и уведомить о чём было предметом гордости для любой семьи, тоже не было. Объяснялось всё это отговоркой, что обитатели дома скрывают ото всех песни, танцы и радостные крики. Всё проходило в полной тишине и покое, и о самой свадьбе знали лишь близкие, друзья и соседи. Глава семейства не желал отказываться от своих ритуалов, и не разрешил никому из домашних позволить себе хотя бы час веселья.

В этой молчаливой атмосфере невеста тихо покинула дом вместе с приглашёнными гостьями-женщинами, несмотря на все уговоры Умм Ханафи. Аиша быстро проскользнула в машину, словно боясь, что её свадебное платье загорится, или с лица упадёт украшенная жасмином шёлковая вуаль под пристальные взгляды гостей. За ней проследовали Хадиджа, Мариам и ещё несколько девушек, а мать и соседки разместились в двух остальных машинах. Камаль же занял своё место рядом с водителем той машины, где сидела невеста. Матери хотелось, чтобы свадебная процессия поехала в Суккарию по дороге, что вела к мечети Хусейна, чтобы бросить взгляд на то, что так дорого ей стоило, а также попросить у него благословения прекрасной невесте.

Машины пересекли дорогу, по которой когда-то Амина шла с Камалем, затем свернули в квартал Аль-Гурийа на повороте, где она чуть не нашла свою смерть, пока не остановились, наконец, перед воротами Аль-Мутавалли у въезда на Суккарию, слишком узкую для машин. Женщины вышли из машин и пошли пешком по переулку, рассматривая привлекательные достопримечательности. Из дома Шаукатов к ним навстречу бросились двое местных мальчишек с пронзительными радостными криками. Дом тот был самым первым справа, из окон которого выглядывало множество женских голов, громко приветствовавших прибывших.

У дома стояли сам жених — Халиль Шаукат, и его родной брат Ибрахим Шаукат, а также Ясин и Фахми. Халиль, улыбаясь, подошёл к невесте и подал ей руку, на которую она оперлась. Аиша сделала шаг навстречу ему только тогда, когда Мариам поспешно подала ей руку и подвела к жениху. Затем он прошёл с ней внутрь через двор, заполненный подарками — обувью, одеждой и цветами, градом сыпавшимися к ногам невесты и женщин из её свиты, пока не скрылись за дверьми женской части дома. И хотя брачная церемония Аиши и Халиля состоялась где-то за месяц или даже более до сего дня, то, что они вместе прошли, держась рука об руку, это вызвало у Ясина, и особенно у Фахми изумление вкупе со смущением и даже неким негодованием, словно та атмосфера, что царила у них в семье, не могла так легко воспринять свадебный обряд. Ещё яснее это проявилось для Камаля, который стал тревожно тянуть мать за руку, указывая на новобрачных, что вместе поднимались по лестнице, словно требуя от неё защиты от этого отвратительного зла. Ясину и Фахми пришла в голову идея украдкой взглянуть на отца, чтобы узнать, какое впечатление на него произвело столь необычное зрелище, и они быстрым взглядом окинули место вокруг. Однако они не напали на его след. Не было его ни у входа, ни во дворе дома, из которого вынесли во двор стулья и кресла, а посередине водрузили сцену для певицы. Ахмад уединился с несколькими своими друзьями в одной из комнат дома, и не покидал её с тех пор, как вошёл в дом, твёрдо решив не выходить оттуда до конца вечера, удалившись «от людей», шумевших снаружи. Он чувствовал себя неловко, находясь среди родных на свадьбе, ибо ему не хотелось следить за ними в такой праздничный день. С другой стороны, ему трудно было наблюдать вблизи как они веселятся. Помимо всего этого, самым ненавистным для него было показаться перед ними в непривычном для себя образе — не солидным и суровым господином, а совсем иным человеком. Если бы на то была его воля, то свадьба вообще бы прошла в полной тишине. Но вдова покойного Шауката была против такого предложения, проявив непоколебимую твёрдость и отвергнув его мнение. Она настояла на праздничном вечере и решила пригласить для этого певицу Джалилу и певца Сабера.

Камаль же ликовал от всей души, ибо наслаждался полной свободой и радостью, словно сам был женихом на свадьбе в тот вечер. Он был одним из тех немногих, кому позволили ходить где вздумается — и по женской половине дома, и по другой его половине, и по двору. Камаль долгое время оставался подле матери и других женщин, переводя взгляд с их нарядов на украшения и внимательно прислушиваясь к их шуткам и историям, сводившимся к браку, или вместе с ними слушая пение Джалилы, стоявшей в центре зала на огромной украшенной платформе. Она начала пощёлкивать пальцами и при всех пить вино. Камаль же прислушивался ко всей этой весёлой обстановке, что казалась ему причудливой и влекла к себе. Но важнее всего было то, что Аиша выставляла напоказ свою красоту, о чём он раньше и не мог мечтать. Мать поощрила его остаться с ними, чтобы она могла присматривать за ним, но вскоре отказалась от этой затеи, и была вынуждена попросить его пойти к братьям из-за непредвиденных обстоятельств. Всё его внимание было обращено на Аишу, на её платье, на украшения, на фигуру. Иногда у него совершенно неожиданно срывались с языка ребяческие замечания по поводу некоторых из дам. Один раз он даже воскликнул, указав матери на одну из родственниц жениха:

— Мама, ты только погляди на нос вон той госпожи… Он ведь даже больше, чем у сестрицы Хадиджи! — или неожиданно ошеломил всех присутствующих, когда запел вместе с Джалилой, певшей под аккомпанемент оркестра куплет «Милая горлица…»

Певица даже пригласила его присесть среди членов оркестра, и таким образом он привлёк к себе всеобщее внимание. Гостьи подшучивали над ним, но мать была недовольна шумом, производимым Камалем. Она опасалась и некоторых его шуток, и боялась, как бы восхищённые зрительницы не сглазили его, и потому заставила его покинуть женскую половину и присоединиться к мужчинам. Он слонялся между рядов, а затем остановился между Фахми и Ясином, пока Сабер не закончил исполнять свою партию «Хватит мне любить», а затем возобновил свои хождения, и подошёл к комнате, где находился отец. Любопытство побуждало его заглянуть внутрь, и он просунул туда голову. Неожиданно глаза его встретились с глазами родителя, и он встал как вкопанный, не в силах отвести от него глаза. Тут его заметил один из друзей отца — господин Мухаммад Иффат — и позвал его, а Камаль счёл нужным поостеречься отцовского гнева и послушался его. Он подошёл к тому господину с неприязнью и страхом в глазах, и застыл перед ним, почтенно склонив голову и сложив по бокам руки, точно заправский военный на перекличке. Мужчина пожал ему руку и сказал:

— Машалла. Молодец… И в каком же ты классе, сынок?

— В третьем классе…

— Молодец… молодец… Ты слышал уже, как поёт Сабер?

И хотя Камаль отвечал на вопросы Мухаммада Иффата, он с самого начала старался давать такие ответы, которыми был бы доволен отец… Но на последний вопрос он даже не знал, как ответить, или точнее, колебался, пока тот не повторил свой вопрос мягким тоном:

— А ты сам не любишь петь?

Мальчик ответил утвердительно:

— Совсем нет…

По лицам некоторых из гостей было понятно, что они обязательно выскажут свои комментарии по поводу его слов — но это было самое последнее, что они ожидали от того, кто носил фамилию Абд Аль-Джавад, и начали подшучивать над ним. Однако господин Ахмад предупреждающе взглянул на них, и они умолкли. Мухаммад Иффат продолжил расспрашивать мальчика:

— А тебе не хотелось бы что-нибудь послушать?

Камаль, следя за отцом, сказал:

— Благородный Коран.

Все присутствующие одобрительно зашумели, и мальчику было позволено наконец покинуть комнату, но он не смог услышать, что же говорили о нём за его спиной, кроме хохота господина Аль-Фара, который сказал:

— Если это правда, то тогда мальчишка — внебрачный ребёнок..!

Ахмад Абд Аль-Джавад засмеялся, услышав это, и указав на то место, где стоял Камаль, сказал:

— Видали ли вы хоть кого-нибудь хитрее этого щенка? Он призывает к богобоязненности в моём присутствии!.. Я однажды вернулся домой, и услышал, как он поёт «О птичка, птичка моя на деревце».

Господин Али бросил:

— А если бы я видел, как он сидит рядом с братьями, слушает Сабера, и шевелит губами, повторяя слова песни и полностью попадая в такт, даже лучше, чем сас Ахмад Абд Аль-Джавад, то что бы вы тогда сказали?

Тут Мухаммад Иффат обратился к Ахмаду Абд Аль-Джаваду:

— Ты лучше расскажи нам, понравилось ли тебе, как он исполнял эту «Птичку»?…

Ахмад засмеялся и, указав на себя, сказал:

— Этот львёнок — от этого льва.

Аль-Фар воскликнул:

— Да помилует Аллах ту великую львицу, что породила вас.

Камаль вышел из гостиной и пошёл в переулок. Он словно пришёл в себя после кошмарного сна, и теперь стоял среди мальчишек, которые толпились на улице. Он не успел даже передохнуть и горделиво пройтись в своей новой одежде, как испытл удовольствие от свободы, которой теперь мог наслаждаться повсюду — за исключением, конечно, той страшной гостиной — без всяких возражений и слежки.

О какая ночь сегодня! Лишь одно отравляло её безмятежность, когда приходило на ум — то, что теперь Аиша переедет жить в этот дом, который они стали называть «её дом». Этот переезд произошёл вопреки его желанию, да и никто не смог переубедить мальчика в пользе или важности такого шага его сестры. Он долго спрашивал себя, как же отец позволил такое, ведь он не позволял даже, чтобы силуэт одной из обитательниц их дома мелькал за створками окон?

Ответом ему на этот вопрос был лишь громкий смех. Он порицающим тоном задал вопрос матери — как же она могла проявить такое невнимание к Аише и отдать её другому? Однако мать ответила, что когда он повзрослеет, то сам заберёт такую же невесту из дома её отца под радостные крики женщин. Тогда он спросил саму Аишу, на самом ли деле ей в радость покидать их? Она ответила, что нет, однако её приданое уже перевезли в дом этого незнакомого мужчины.

Аиша, любимая сестрица, после которой он всегда пил воду из той же посуды, что и она, покинула его. Да, и впрямь, нынешняя радость заставила его позабыть о том, что, как он представлял себе, уже забыл когда-то, но мысли об этом горе омрачали его ликующее сердце, словно маленькая тучка, застилавшая лик луны в ясную ночь. Необычном было то, что в ту ночь он испытывал такую радость от пения, которая намного превышала все остальные, вроде игры с мальчишками или наблюдения за веселящимися женщинами и мужчинами, или даже поедания сладостей и деликатесов за праздничным столом. Но его внимание больше всего поразили Джалила и Сабер, что было совсем не свойственно возрасту Камаля. Все гости заметили это, а члены его семьи не удивлялись, так как знали, как хорошо мальчик пел под руководством своей учительницы — Аиши, а также знали, какой красивый у него голос, и считали его самым приятным голосом, после Аишиного, конечно. И хотя голос его отца, которого они никогда не заставали за пением, а лишь слышали одни только ворчание и крики, был самым красивым из всех, Камаль долго слушал Джалилу и Сабера. Неожиданно мальчик понял, что пение последнего под аккомпанемент оркестра ему нравится гораздо больше, чем то, как поёт женщина. В его памяти запечатлелись такие фразы из песни: «Ты любишь меня… Такова любовь», которые он после сегодняшнего торжества часто будет повторять, сидя на крыше дома, увитой плющом и жасмином. Амина и Хадиджа поощряли, насколько это позволялось, радость и свободу Камаля, хотя раньше им никогда ещё не приходилось видеть такую праздничную ночь, как эта, всё это веселье, смех, песни.

Особенно Амину приводили в восторг внимание и почести, оказываемые ей как матери невесты — ей, не изнеженной вниманием и заботой за целую жизнь. И даже тревоги Хадиджи скрылись в огне веселья, словно мрак ночи, что скрывается с рассветом поутру. Посреди радостного смеха, нежных песен и занимательных историй она позабыла свои прошлые печали. А затем они ещё больше стёрлись из её памяти, уже благодаря новой, искренней печали, вызванной скорым расставанием с Аишей. Это вызывало у неё подлинную любовь и сожаление. Так старые печали исчезли перед лицом новой, как исчезает злоба перед лицом великодушия, или когда обе стороны личности человека прячутся в глазах другого, что любит одну сторону, и ненавидит иную, — например, в час расставания. Ненависть к той стороне, что вызывала у неё печаль, и уверенность в себе, появлявшаяся временами, если она смотрела на себя в зеркало и видела своё полное мясистое тело — «половину красоты» — независимо от того, привлекала ли она к себе взгляды хотя бы нескольких женщин, или нет. В последнем случае они принялись её безудержно расхваливать, и их похвала наполняла её надеждой и мечтами, которые и давали ей сил жить дальше.

Ясин и Фахми сидели рядом друг с другом, и то весело болтали, то слушали оркестр. К ним время от времени присоединялся Халил Шаукат — жених, — всякий раз, когда находил возможность выбраться сюда посреди «каторжных» работ этой увлекательной ночи. Несмотря на насыщенную радостью и музыкой атмосферу, в глубине души Ясина таилась тревога, а в глазах его светился рассеянный взгляд. Иногда он бормотал себе под нос вопрос, что так мучил его: интересно, а позволят ли ему утолить жажду рюмочкой-другой? Вот почему он один раз даже нагнулся к уху Халиля Шауката — тот был другом братьев — и шепнул ему:

— Войди в моё положение, пока ночь не кончилась.

Юноша, понимающе подмигнув ему, ответил:

— Я подготовил в особой комнате стол для таких друзей, как ты.

Ясин успокоился, и к нему вернулись бодрость и желание веселиться и слушать музыку. Однако он не был настроен напиваться допьяна: в такой праздничной атмосфере, среди членов семьи и знакомых выпить немного вина уже считалось большим достижением, особенно если отец уединился в гостиной с друзьями неподалёку. Даже то, что он узнал о его тайной жизни, не отменяло традиционно высокого положения того в его глазах. Отец по-прежнему был для него цитаделью, пред которой он преклонялся, и которую почитал. Он так же, как и раньше, высказывал ему преданность и послушание, несмотря на выведанный им секрет, и не помышлял о том, чтобы раскрыть его кому-нибудь, даже Фахми — самому близкому ему человеку. Вот почему с самого начала ему было достаточно рюмки-двух, чтобы насытить своё непреодолимое желание и тем самым подготовиться к песням, веселью и всему тому, что приобретало настоящий вкус лишь под рюмочку-другую.

Фахми же, в отличие от Ясина, не был так уверен, что сможет утолить таким образом свою жажду. Внезапно, с появлением невесты в зале, его печаль только усилилась. Вместе с женихом и братом он вышел навстречу ей с пустым сердцем, и тут взгляд его упал на Мариам, которая шла позади невесты с сияющей улыбкой на губах, приветствуя всех присутствующих и забавляясь их радостными криками. Шёлковая вуаль на лице Мариам просвечивала, так что его можно было полностью увидеть. Фахми с замиранием сердца следил за ней взглядом, пока они обе не скрылись на женской половине дома. С пошатнувшимися чувствами, как будто неожиданно на него налетел настоящий ураган, он вернулся в мужскую компанию, хотя до того, как увидеть её, он был абсолютно спокоен и развлекался весёлыми беседами, пытаясь забыть свои печали. По правде говоря, с течением времени он обнаружил, что начал забывать своё горе и потихоньку утешаться, словно его сердце собиралось с силами после всех мучений. Но стоило кому-то напомнить о ней, или если в воздухе проносилось упоминание её имени, как сердце юноши начинало трепетать от острой боли, и одно мучение следовало за другим, словно воспалённый подпорченный зуб, до поры до времени не дающий о себе знать, пока какой-нибудь кусок не заденет его, или он не коснётся чего-то твёрдого, и вот тогда-то взрывался от боли. Так и любовь обнажала его душу изнутри, крича во всё горло о том, что он по-прежнему находится в заключении, и ни забвение, ни утешение не освободили его из этого плена. Он давно уже хотел, чтобы никто другой не замечал её до тех пор, пока он не станет мужчиной, который твёрдо стоит на ногах и свободен в своих действиях. Пока он лелеял эту мечту, проходили дни, недели и месяцы, а к ней так никто и не приходил свататься. Но сам Фахми не наслаждался подлинной уверенностью, а в душе у него оставалось место для чередовавшихся опасений и тревог, нарушавших его безмятежность и расстраивавших мечты. Боль и ревность наносили ему один удар за другим. Сила воображения подсказывала, — а она не была лишена доли истины, — что если бы удары судьбы были ожесточёнными и жестокими, и свалились бы на него позднее, вызвав новые причины для опасений и тревог, а значит и для ревности и боли, то он тогда воспринял бы всё это ужасное мучение как удар судьбы лишь один раз, а после того, кто знает, возможно, разочарование принесло бы ему намного больше того, чем все эти напрасные мечты: покой и мир. Но Фахми не отдавался во власть страданий посреди такого радостного вечера: его окружали взоры родных и друзей.

Увидев, как Мариам идёт следом за его сестрой, он не мог не отреагировать, так же как не мог медленно пережёвывать страдания или обнаружить свои скрытые чувства, и потому решил поступить наоборот — не щадя себя отдаться разговорам, смеху и всем своим видом изображать блаженство и счастье. Оставаясь же наедине с собой хотя бы на миг, он испытывал в глубине души одиночество, что сжимало его сердце. По прошествии дней он осознал, что когда увидел Мариам, шествующую в свите невесты, любовь вновь забушевала в нём, как налетает внезапно шум, что лишает сна. Он нисколько не насладился весельем того вечера, и в груди его больше не было места покою. Фахми так и не смог вырвать из своего воображения её лицо или улыбку, оживлявшие весёлую атмосферу праздника, насыщенную радостными криками и цветами. То была чистая нежная улыбка, посланная его опустевшему сердцу, что так страстно желало покоя и радости. Её вид потряс его, и он обнаружил, что только он один испытывает боль, и только он один переносит страдания. Но разве он сейчас не заливается от хохота, разве он не не кивает головой в такт мелодии?… Ну разве нельзя скрыть своё состояние от взглядов посторонних, чтобы они думали о нём так же, как и он сам?… Что-то мучило его во всех этих думах. Разве не надёжнее будет вместо того, чтобы испытывать такую муку, например, взять и подцепить брюшной тиф? Он спрашивал себя: «А какова вероятность, что я вылечусь, как вылечился такой-то, от того недуга, что поразило моё сердце?» Он не преминул вспомнить и её послание, которое принёс ему Камаль много месяцев назад: «Скажи ему, что она не знает что делать, если к ней придут свататься в течение этого долгого времени, которое ещё ждать и ждать!»…

Он спросил себя, как уже делал раньше десятки раз, есть ли за этими словами любовь?… Да уж, нельзя же придираться к ней и упрекать за слова, но и нельзя не считаться с её умом и мудростью. Вот именно это и заставляло его чувствовать свою слабость перед ней, а одновременно и злило его, ведь редко когда ум и мудрость удовлетворяли страстную жажду любви, не знающей преград.

Фахми вернулся к гостям, празднику, и к неистовой любви. Но содрогаение его было вызвано не только тем, что он увидел её, а наверное, тем, что он увидел её впервые на новом месте — во дворе дома семейства Шаукат, и далеко от родного дома и района. Её постоянное нахождение там, на старом месте день ото дня, уже стало привычным, а внезапное появление в другом месте, — которое в его глазах превратило её в новое существо, — разбудило в нём новую, главную, потаённую до того жизнь. Они оба с ней были причастны к этому яростному содроганию, а может, причиной его было и то, что она находилась далеко от его дома и связанных с ним суровых обычаев, где между ними была стена отчаяния. Она находилась в атмосфере свободы, наряженная и красивая, на свадьбе, посреди внушаемых ею любви и флирта. Всё это давало ему шанс выпустить своё недовольство и направиться в сторону надежды, что зрило сердце. Она словно бы говорила ему: «Посмотри, где ты меня видишь сейчас? Осталось сделать ещё один шаг, и я буду совсем рядом с тобой, и ты сможешь заключить меня в свои объятия». Но эта надежда вскоре напоролась на колючую действительность, став ещё одной причиной его содрогания. Всё это прибавляло ему твёрдости, и врастало в память, подобно лицам людей, что врастают глубоко в нашу память, сливаясь с различными местами, где нам приходилось сталкиваться с ними. Так и Мариам для него была связана с крышей его дома, садиком, заросшим плющом и жасмином, Камалем и уроками английского, кофейными посиделками, его разговором с матерью в комнате для занятий, а также посланием, что он отправил ей вместе с Камалем. Но начиная с сегодняшнего вечера она будет ассоциироваться у него с Суккарией и двором семейства Шаукат, свадебным торжеством Аиши и пением Сабера, и всеми теми чувствами, что нахлынули на него… Она просто не может быть непричастной к тому содроганию, что опустошало его…

Во время перерыва, когда Сабер отдыхал, из окон на мужской половине дома, что выходили во двор, донёсся громкий голос певицы, что исполняла песню «Любимый мой покинул меня». Фахми сильно оживился и с большим интересом прислушался, вмиг сконцентрировавши все свои чувства на этой мелодии, так как песня была обращена и к нему, и к ней одновременно, и соединяла их сердца воедино. Оба они были едины сейчас не только в том, что слышали, но и в том, что чувствовали. Песня как бы привела их на свидание, дала возможность встретиться их душам, и Фахми понравились и сама мелодия, и голос певицы. И то, и другое соединились в единое чувство. Он долго пытался проникнуть в душу Мариам, обращаясь к себе, дабы найти те струны души, что смогут поколебать её, а затем и его, чтобы хотя бы несколько мгновений прожить внутри неё, несмотря на расстояние и плотные стены, что разделяли их. Он пытался понять, какое впечатление на неё производят слова песни, например, какой отпечаток на её сердце оставила фраза «Любимый мой покинул меня», или «Столько времени без ответа». Интересно, пучина воспоминаний поглотила её, так же, как и его?.. Или волна воспоминаний унесла только его?… Неужели её сердце ни разу не сжалось от тоски? Или она уже давно равнодушна к нему? А эта мелодия для неё — лишь прекрасная песня, и больше ничего?… Он представил, как в ней пробуждается явный интерес к мелодии, и на губах вырисовывается улыбка, похожая на ту, что мелькнула, когда она шла вслед за невестой, и причинила ему боль, так как он усмотрел в ней знак покоя и забвения. А может быть, она разговаривает с одной из двух его сестёр, на месте которой он так бы хотел быть сейчас, и завидовал им. Тогда как для них в этом не было ничего нового и удивительного, всего лишь простой разговор с Мариам, подобный всем остальным их разговорам с соседскими девушками. Пока он дивился тому, как его сёстры относились к Мариам: они не придавали ей большого значения, хотя и любили, по правде говоря, но любили так же, как и всех остальных соседских девушек, будто она была для них просто «девушка», каких множество. Он не понимал, как они могли встречать её обычным приветствием, без всякого волнения, а например, так, как делает он сам, встречая прохожую девушку или своих сверстников-однокурсников из школы права; как в разговоре о ней они могли сказать «Мариам сказала так-то», или «Мариам сделала то-то», произнося это имя как любое другое…, например, как Умм Ханафи, тогда как он сам произносил это имя перед посторонними не более одного-двух раз, и никогда — наедине с собой, вроде имён почитаемых святых и пророков, окрашенных в разные цвета в его мечтаниях, после которых всегда добавляется «Да будет доволен им Аллах», или «Мир ему»…

Как же тогда они могли лишить такое имя, нет, такую личность, ореола святости и волшебства?! Когда Джалила закончила исполнение, отовсюду раздались громкие аплодисменты и овации, и Фахми переключил на неё внимание, наслаждаясь не столько самой песней, сколько тем, что представлял себе, как Мариам тоже кричит от восторга и аплодирует ей. Ему бы так хотелось сейчас выделить среди всех этих голосов тот, что принадлежал ей, узнать, какие же из всех этих оваций и аплодисментов — её, но совсем не легко было узнать её голос в одной из этих клокочущих волн, бьющихся о берег, хотя он высказывал всю свою любовь в громких одобрительных криках и овациях без разбора, как это делала и его мать, когда до неё доносились крики школьников, среди которых был и её сын, и посылала им всем благословения.

Но не один только Фахми внутренне изолировал себя от других в этот вечер. Хоть и по другим причинам, но его отец тоже уединился в гостиной со своими степенными друзьями, не терпевшими звонких криков и песен, что доносились снаружи. Наконец они разошлись и присоединились к остальным гостям, что слушали песни и развлекались, а с ним остались лишь те, которые больше других любили бывать в его обществе. Все они были непривычно спокойны и сдержанны, будто выполняли какой-то долг или находились на похоронах. Они уже заранее предположили, что будут так вести себя, ещё когда он пригласил их на свадьбу, ибо знали о его двойственной натуре — какой он в кругу друзей, и какой — перед своими домочадцами. На них не действовали чары ни одного из его обликов, явно контрастирующего с другим: и пока они степенно восседали в гостиной, а все остальные гости веселились на свадьбе, и во время их ежевечерних разгульных посиделок в кофейне, где уж точно ничего не праздновали!

Вот и сейчас они не замедлили мягко подшутить над своей серьёзностью: не успел ещё господин Иффат громко рассмеяться, как его опередил Аль-Фар, прижав палец к губам, будто делая знак замолчать, и шёпотом сказал ему на ухо, предупреждающе сдерживая его:

— Мы же на свадьбе, приятель!..

В следующий раз, когда они надолго замолчали, господин Али обвёл глазами лица всех присутствующих, затем, подняв руки к голове, словно в знак благодарности, сказал:

— Да вознаградит Аллах вас за усердия.

Наконец господин Ахмад призвал их присоединиться к его компании и выйти наружу, но Иффат с упрёком сказал ему:

— Да чтобы мы оставили тебя одного в такую ночь, как сегодня? Разве настоящий друг не познаётся в беде?!

Тут уже Ахмад не выдержал и засмеялся:

— Ну, осталось всего несколько свадеб, пока Аллах всех нас не заставит покаяться…

Но для Ахмада свадебное торжество имело другой смысл, и отнюдь не означало, что нужно в принудительном порядке быть серьёзным в такой день, когда все гуляют и веселятся. Этот смысл касался лишь его одного — отца семейства, нрав которого попирал заведённый обычай. Он не переставал думать о свадьбе дочери, и испытывал странное чувство, которое не приносило ему покоя, и хотя не противоречило ни разуму, ни религиозным воззрениям; он отнюдь не горел желанием выдавать её замуж. Как и большинство других отцов, он желал защищать своих девочек, однако, может быть, оттого, что он очень сильно хотел, чтобы «замужество не стало единственным средством для такой защиты», или может быть, оттого, что мечтал, чтобы Господь создал дочерей, не вменяя им в обязанность выходить замуж. А может быть, ему хотелось, чтобы у него рождались только мальчики. Но всем этим мечтам не суждено было сбыться никогда, и необходимо было думать о том, как выдать дочерей замуж, пусть даже и с чувством обречённости, как человек, который знает, что жизнь не вечна, и смерть обязательно придёт — или с почётом, или с комфортом.

И пока он то так, то этак, то прямо, то косвенно, говорил, как ему это неприятно, обращаясь к своим друзьям, произнёс:

— И ты спрашиваешь меня, какого это — быть отцом дочерей?… Это такое зло, от которого у нас нет приёмов. Но хвала Всевышнему Аллаху, это ещё и наша обязанность, в любом случае! Конечно, это не значит, что я не люблю своих дочерей, упаси Аллах! По правде говоря, я люблю их обеих, как люблю Ясина, и Фахми, и Камаля, всех одинаково. Но как может успокоиться моя душа, когда я знаю, что однажды отдам их какому-то чужаку, каким бы хорошим он ни показался мне. Лишь один Аллах знает, что скрыто у него внутри… Что может сделать слабая девушка против чужого мужчины, когда она так далеко от родного дома и от отца?… И что ей делать, если он вдруг даст ей развод, когда отец её уже умрёт? Тогда ей останется только обратиться за помощью к братьям и переехать жить к ним, всеми отверженной. Я не боюсь ни за одного из своих сыновей, ибо что бы ни говорили про них: они мужчины, которые способны противостоять всем трудностям жизни, однако дочери… Да хранит их Аллах!. — Или почти что тоном откровения он сказал. — Иметь дочь — это и впрямь целая проблема… Мы не жалея сил воспитываем её, учим, оберегаем… А после всего этого сами же отводим её к незнакомцу, чтобы он делал с ней, что захочет… Хвала Аллаху, кроме которого никто не достоин хвалы…

Это чувство приняло форму странной тревоги и критики в адрес Халиля Шауката, «зятя». Он выискивал в нём недостатки и был несправедлив, словно его и семейство Шаукат с давних пор не связывали узы дружбы и преданности, или сам юноша, о котором говорили все, кто его видел, что он мужественный, красивый и знатный, таким не был. Ахмад не мог отрицать ни одно из его достоинств, но при этом он долго стоял и глядел на его полное лицо, говорившее о лени, на его тяжёлый спокойный взгляд, и сделал для себя вывод под впечатлением от увиденного, что жизнь его пуста, словно у домашней скотины. Он отметил про себя: «Он просто бык, живёт только за тем, чтобы есть и спать!» Сначала он не призвал наличие в юноше каких-либо достоинств, затем оглядел его, тщательно выискивая недостатки, чтобы в итоге навешать на него ярлыки, однако эмоциональная логика его отражала скрытое желание выдать дочь замуж и одновременно неприятие одной мысли об этом. Признание за юношей достоинств облегчило задачу с замужеством Аиши, а поиск недостатков помог ему высказать свою враждебную позицию. Всё это напоминало вытяжку из опиума, которая считается презрительным удовольствием, но при этом вселяет страх из-за своей опасности. Он ищет любой способ отведать опиума, и при этом клянёт его на чём свет стоит. Так и сейчас, стоя перед самыми закадычными своими приятелями, он пытался забыть свои странные чувства к этому юноше, и то забавлялся разговором, то слушал музыку. Ахмад наконец раскрыл свою грудь для радости и довольства, помолившись за дочь и пожелав ей счастья и покоя в жизни, и даже своё критическое отношение к Халилю Шаукату обратил в шутку, без всякой примеси гнева.

Когда гостей позвали к столу, Фахми и Ясин впервые за целый вечер разошлись по разные стороны. Халиль Шаукат был последним, кто прошёл к особому столу, за которым вино лилось без всякого счёта. Но Ясин, казалось, осторожничал, боясь последствий, и заявил, что ему хватит и двух рюмок. Он отважно (а может малодушно?) сопротивлялся всем этим рекам алкоголя, что разливались вокруг него, пока не захмелел. Все его мысли были возбуждены от хмельного удовольствия, а воля ослабла. Ему захотелось напиться ещё больше, но не переступать границ владения собой, и он взялся за третью рюмку, затем удалился от стола подальше для пущей предосторожности. Как говорится, одним глазом ему виделись райские кущи, а другим — адский огонь. Он спрятал наполненную наполовину рюмку в надёжном месте, чтобы вернуться к ней в случае крайней необходимости, и вместе с другими вернулся к остальным гостям уже с новым духом и пританцовывая, наполняя атмосферу радостью свободы от всяких оков…

На женской половине Джалила захмелела и переводила глаза с одной гостьи на другую, спрашивая:

— А кто из вас жена Ахмада Абд Аль-Джавада?

Её вопрос привлёк к себе взоры гостей и возбудил всеобщий интерес, так что Амина засмущалась и не проронила ни слова, в изумлении таращась на певицу. А когда та повторила вопрос, вдова Шауката указала на Амину жестом и сказала:

— Вот жена господина Ахмада. А интересно, к чему этот вопрос?

Певица окинула Амину пронизывающим взглядом и звонко рассмеялась, и не без удовлетворения сказала:

— Красавица, и правда. Вкус у господина Ахмада есть, с этим не поспоришь…

Амина смутилась, словно невинная дева, но мучил её не только стыд: в изумлении и тревоге она спрашивала себя — что же имела в виду певица, прося показать ей супругу «господина Ахмада Абд Аль-Джавада», и так превознося его вкус таким тоном, будто была с ним знакома. Её смятение разделяли также Аиша с Хадиджей, что переводили глаза с певицы на нескольких девушек — своих подружек, будто спрашивая, что они думают об «этой напившейся певице». Но Джалила не обратила никакого внимания на волнение, вызванное её словами, и поглядела на невесту. Она во всех подробностях осмотрела её, как до того осматривала её мать, и вскинув брови, с восхищением произнесла:

— Луна Посланника Аллаха! Ты — истинная дочь своего отца. Кто увидит эти глаза, то сразу вспомнит его глаза… — тут она расхохоталась… — предвижу ваш вопрос — «А откуда эта женщина знает господина Ахмада?!..» Я знаю его уже очень давно, он ещё не был знаком тогда со своей женой. Он был моим товарищем в детстве, наши отцы дружили, или вы полагаете, что у певички не может быть отца?… Отец мой был святым человеком, шейхом, директором начальной школы… Что ты об этом думаешь, краса всех дам?!..

Последний её вопрос был обращён к Амине, и страх, а также свойственная ей по природе мягкость и дружелюбие, подвигли её на ответ. Борясь со смущением, она сказала:

— Да помилует его Аллах. Все мы дети Адама и Евы.

Джалила стала поворачивать голову то направо, то налево, и сузив глаза, словно находясь под действием воспоминаний и проповедей, а может, из-за хмеля в голове, продолжила:

— Он был фанатичным человеком, а я по натуре своей росла легкомысленной кокеткой, будто всосала кокетство с молоком матери. Когда я смеялась на верхнем этаже дома, мой смех возбуждал прохожих мужчин. Когда отец слышал мой голос, грозил кулаком и сыпал ругательствами. Но какой толк был от его воспитания для той, что овладела искусством флирта, кокетства и пения?!.. Воспитание обернулось зря потраченным временем. Отец мой отошёл в мир иной — в райские кущи. Мне же было суждено сделать все те ругательства, что он посылал в мой адрес, девизом в своей жизни… Таков уж этот мир… Да наградит вас всех Господь наш благом, и да убережёт от зла… Да не лишит Он нас всех мужей, и неважно, во грехе ли, в браке ли…

Из угла комнаты послышался смех, покрывший удивлённые перешёптывания, что раздавались тут и там. Видимо, они были вызваны контрастом между последней нескромной мольбой и теми выражениями, что ей предшествовали, и по видимому, внушавшими печаль, или между серьёзностью и невозмутимостью, которыми она прикрывалась, и открыто демонстрируемой в итоге насмешкой. Даже сама Амина — несмотря на всё своё смущение — не выдержала и улыбнулась, — опустив голову, чтобы скрыть улыбку. Остальные женщины отвечали так же, как и всегда на подобных собраниях на шутки пьяных певичек, предпочитая отшучиваться в свою очередь, и хотя иногда такие шутки задевали их, они хранили невозмутимость.

Пьяная певица продолжала свою историю:

— Отец мой, да будет земля ему пухом! — перед тем, как Аллах наградил его раем, привёл как-то в наш дом мужчину, такого же хорошего, как и он сам, и захотел выдать меня за него замуж, — тут она разразилась смехом… — Ну какое ещё замужество?!.. После всего того, что было, какой может быть разговор о браке?!.. И я себе сказала: «Джалила, ты же опозорилась, у тебя было столько связей…»

Она немного замолчала, чтобы вызвать ещё больший интерес, или чтобы насладиться этим вниманием, сосредоточенным на её персоне, которым она не удостоилась даже когда пела, затем сказала:

— Но Господь милостив. Мне сопутствовал успех, и за несколько дней до того, как выяснилась вся позорная правда, я убежала из дома с покойным ныне Хассуном Багалем, продавцом опиума. У него был брат-лютнист, что аккомпанировал певице Найзак, и научил меня игре на лютне. Ему понравился мой голос, и так я научилась петь. Он взял меня за руку и привёл в оркестр Найзак, место которой я заняла после её кончины. С тех пор я и занималась пением. У меня была целая сотня любовников и…, - она нахмурилась, вспоминая число бывших у неё мужчин, и повернулась к тамбуристке, спросив у неё. — Сколько точно их было, Фину?

Тамбуристка тот же час ответила:

— Сто пять…

Снова раздался смех, и несколько женщин, увлечённо слушавших историю певицы, зашикали на тех, что смеялись, чтобы певица могла продолжать рассказывать, однако та встала со своего места и направилась к двери, не обращая внимания на тех, что вопросительно смотрели на неё, и не отвечая им. Никто не настаивал, так как всем было известно о её капризном нраве: если ей чего-то хотелось, она сразу же поддавалась своему порыву. Она спустилась по лестнице и подошла к двери, что отделяла женскую половину дома, а затем прошла во двор. Её внезапное появление привлекло взгляды находившихся рядом мужчин, и она, помедлив, остановилась, чтобы все присутствующие могли её видеть, и получала удовольствие от их внимательных взглядов, обращённых к ней, в желании бросить вызов Саберу, пение которого было в самом разгаре. Её желание было исполнено, поскольку сразу несколько человек, словно позёвывая, повернулись в её сторону, и так от одного к другому, из уст в уста, передавалось её имя, пока это не почувствовал Сабер. Он хотя и был всецело поглощён своей песней, всё же заметил внезапно образовавшуюся брешь между ним и аудиторией, и поглядел в ту сторону, куда были устремлены их взоры, пока глаза его не остановились на Джалиле. Она издали смотрела на него, кичливо откинув назад голову под действием выпитого вина, и он был вынужден прерваться и сделать знак оркестру остановиться, затем приложил руки к голове, приветствуя её… Саберу тоже было известно о причудах Джалилы, но, в отличие от многих других, он знал и о том, какое у неё доброе сердце. Одновременно с тем он мог предположить, насколько было опасно идти поперёк её воли, и потому он высказывал ей своё почтение и симпатию без всякой сдержанности. Эта уловка удалась, и губы женщины расплылись в улыбке. Она закричала ему:

— Продолжай свою песню, господин Сабер, я пришла лишь затем, чтобы послушать тебя!

Гости зааплодировали и вернулись к Саберу, приветствуя его радостными возгласами.

Ибрахим Шаукат, старший брат жениха, подошёл к Джалиле и мягко спросил, не нужно ли ей чего-нибудь. Его вопрос напомнил ей об истинной причине, из-за которой она и пришла сюда, и она, в свою очередь, спросила его, обращая свой вопрос ко многим, и особенно к Ясину и Фахми:

— А почему я не вижу здесь господина Ахмада Абд Аль-Джавада?

Ибрахим Шаукат взял её под руку и, улыбаясь, провёл в гостиную, а Фахми и Ясин в это время удивлённо переглянулись и смотрели на неё до тех пор, пока она не исчезла за дверью. Не меньше их был удивлён и сам господин Ахмад, увидя, как Джалила вошла в гостиную и направилась к нему, покачиваясь. Он с тревогой глядел на неё, пока его товарищи с понимающей улыбкой обменялись взглядами, а она бросила всем сразу:

— Весёлого вам вечера, господа…

И уперла взгляд в Ахмада, но не сдержалась и залилась смехом. Насмешливо спросила:

— Тебя напугало моё появление, господин Ахмад?!

Тот сделал предупреждающий знак, указав на присутствие других гостей в зале, и серьёзным тоном сказал:

— Будь разумной, Джалила. Что тебя занесло сюда, все же смотрят?!

Она как бы в оправдание, но при этом продолжая насмешливо улыбаться, промолвила:

— Тяжело мне уйти отсюда и не поздравить тебя со свадьбой дочери!..

Он сконфуженно сказал:

— Благодарю, госпожа. Но разве ты не подумала, какое впечатление произведёт твой приход сюда на гостей, которые тебя заметили? Что им может прийти на ум?

Джалила ударила ладонью о ладонь и с упрёком сказала:

— Да, это самый лучший у тебя способ встретить меня!.. — затем обратившись к его товарищам. — Призываю вас в свидетели, господа. Этот мужчина не пожалеет меня, пока не раскроет мой секрет. Посмотрите, он не может больше меня видеть…

Ахмад махнул рукой, как будто говоря: «Не подливай масла в огонь», и с надеждой произнёс:

— Видит Бог, я совсем не сержусь, что ты пришла. Сама видищь, я в затруднительном положении…

Тут господин Али, будто напоминая ей о чём-то важном, что не следовало забывать, сказал:

— Вы ведь были когда-то любовниками, и расстались друзьями. Вы же не мстили друг другу, однако его жена сейчас наверху, а сыновья — за дверью…

Упорно продолжая его сердить, она сказала:

— Зачем ты притворяешься набожным в кругу семьи, когда на самом деле ты такой распутник?

— Он бросил на неё протестующий взгляд и сказал:

— Джалила!.. О, нет силы и могущества ни у кого, кроме как у Аллаха!

— Джалила или Зубайда, а, святой угодник?!

— Достаточно мне Аллаха, а Он — лучший покровитель…

Она вскинула брови, поглядев на него, точно так же, как до того глядя на Аишу, но на этот раз не от восхищения, а в насмешке над ним, и спокойным серьёзным тоном — тоном судьи, выносящим приговор, промолвила:

— Да какая мне разница, в конце-то концов, кто твоя любовница — Зубайда или кто-либо ещё! Матерью клянусь, мне жалко только, что ты катаешься в пыли, после того как по уши, — она указала на свои уши, — искупался в сливках…

В этот момент господин Мухаммад Иффат поднялся — он ближе всех сидел к ней — в страхе, что она опьянеет ещё сильнее, и тогда случится непоправимое, взял её за руку и легонько увлёк к двери, прошептав ей на ухо:

— Заклинаю тебя Хусейном, возвращайся к своим гостьям, что ждут тебя…

Немного посопротивлявшись, она послушалась его и стала потихоньку уходить, но обернувшись в сторону Ахмада, сказала:

— Не забудь передать мои поздравления той нахалке. И мой тебе совет — как сестры брату — после неё умойся спиртом, ибо она высасывает кровь.

Ахмад в бешенстве поглядел на неё, проклиная судьбу за то, что она выставила его напоказ перед другими, и особенно перед его родными, считающими его образцом добродетели и невозмутимости. Не оставалось особой надежды на то, что весть об этом происшествии не достигнет никого из членов его семьи, разве что совсем слабой. И не было надежд, что они поймут его — если всё же до них дойдёт эта новость — в силу их природного простодушия, — то поверят в его правоту. То была никем не гарантируемая надежда, что даже при самом худшем раскладе ему не стоит тревожиться, с одной стороны, из-за их покорности ему, а с другой — потому, что его воля довлела над ними. Так он уверился в том, что их потрясёт не сам этот позор, а скорее удивление. Помимо того, вероятность, что о нём узнает правду кто-нибудь из сыновей или даже вся семья, не будет для него невероятной гипотезой, и потому благодаря уверенности в себе он волновался не более, чем нужно было. В воспитании детей он не полагался на какие-либо примеры или убеждения, но боялся, что они свернут с серьёзного пути в жизни, последовав за его дурным примером, который однажды увидели. Потому он считал маловероятным, что они что-нибудь узнают про него до того, как повзрослеют. А потом уже его не слишком-то и волновало, что будет, если тайна его раскроется. Лишь из-за одной вещи никак не мог он успокоиться от всего, что произошло. Да, правда, было тут место и радости, и гордости за себя, ибо то, что такая женщина, как Джалила, пришла к нему, чтобы поздороваться, позабавиться или вообще поиздеваться над его новой любовницей, было для него «многозначительным событием», косвенным признаком того, что такой мужчина, как он, не ставит ничего на одну планку со страстью, музыкой и весельем. Счастье его было бы совсем безмятежным, если бы это прелестное событие случилось где-нибудь подальше от семейного круга!

Что же до Ясина и Фахми, то они не сводили глаз с двери гостиной с того момента, как туда проникла Джалила, до того, как она вышла в сопровождении господина Мухаммада Иффата. Фахми был несказанно удивлён. У него даже голова закружилась, как в своё время у Ясина, когда Зануба сказала ему: «Он из нашего квартала, и ты наверняка слышал о нём… Господин Ахмад Абд Аль-Джавад…» Ясином завладело любопытство, и он всё понял. Сердце его пробудилось от упоения счастьем и духовного сопричастия отцу в доме у Занубы. Джалила была ещё одним звеном в жизни отца, которая — так он считал — была целой золотой россыпью увлечений. Отец превзошёл все его представления о нём. Фахми же продолжал надеяться на то, что в конце концов узнает, чего же нужно было этой певице от его отца. По какой-то причине он сводил приглашение её сюда со свадьбой Аиши, пока не пришёл Халиль Шаукат и не объявил со смехом, что Джалила «просто пошутила» с господином Ахмадом, и «высказывает симпатию к нему как друг». Тут Ясин, которому хмель развязал язык, больше не в силах держать в секрете то, что знал об отце и едва дождавшись, пока Халиль покинет комнату, начал выдавать всю подноготную брату, склонившись к его уху и подавляя хохот:

— Я утаивал от тебя кое-что, что меня смущало, так как не хотел, чтобы об этом проведали в нашем квартале. Но раз уж я видел то, что видел, и слышал то, что слышал, то тебе-то уж так и быть, раскрою.

И он начал рассказывать Фахми о том, что ему довелось увидеть и услышать в доме у Зубайды-певицы. Фахми в замешательстве время от времени прерывал его рассказ словами: «О, не говори этого…», или «Ты, что, потерял сознание?», или «И ты ещё хочешь, чтобы я поверил в это?», пока брат не рассказал историю до конца со всеми подробностями.

Фахми в силу своего идеализма и убеждений был не готов понять и переварить, что у его отца есть ещё одна — тайная — жизнь, когда он сам был одним из столпов его убеждений и устоев идеализма. Наверное, существовало какое-то сходство между тем, что он испытывал, обнаружив правду, и тем, что чувствовал младене, ц — если можно такое представить — переходящий из материнского чрева в полную тревоги и волнений жизнь. А может, он бы поверил в тот момент, если бы ему сказали, что если посмотреть на отражение мечети Калауна, то самой низкой частью в ней станет минарет, а самой высокой — мавзолей, или если бы сказали, что Мухаммад Фарид предал дело Мустафы Камиля[41] и продался англичанам; в любом случае, ни то, ни другое не могло вызвать у него больший протест и тревогу. «Мой отец ходит к Зубайде, чтобы напиться, повеселиться, попеть и поиграть на тамбурине!.. Он покорён шуткам Джалилы и дружит с ней!.. Отец пьёт вино и занимается прелюбодеянием. Как может всё это быть собрано в одном человеке?… Значит, это не тот отец, которого я считал дома идеалом благочестия и силы!.. Так какой же из них — подлинный?… Я будто слышу его прямо сейчас, он повторяет: „Аллах Велик… Аллах Велик… Как будто подпевает! Двуличие и притворство!.. Но он прав. Прав, если оторвался от всего этого ради молитвы, и прав, когда гневался… Так порочен мой отец, или же разврат — это добродетель?!..“»

— Тебя это поразило?.. Меня тоже поразило, когда Зануба произнесла его имя. Но я быстро притворился и спросил её, что в нём такого плохого?!.. Безбожник!.. Ну таковы уж все мужчины, или такими должны быть…

«Да, такие слова и впрямь достойны Ясина… Ясин — одно, а отец — совсем другое… Ясин!.. А что, собственно, Ясин?!.. Но как я могу повторить такое сейчас, когда отец… мой собственный отец ничем от него не отличается, он пал столько же… Но нет, это не падение. Просто что-то, чего я не знаю… Мой отец не грешит… Он не может грешить…Он выше всяких подозрений…, и в любом случае, выше презрения».

— Ты всё ещё удивлён?!

— У меня в голове не укладывается то, что ты сказал!

— Почему же?… Рассмейся, и ты поймёшь, каков этот мир. Да, он поёт, а разве пение — это плохо? И напивается. Поверь мне, пить вино приятнее, чем есть. И любит. А любовь была развлечением халифов. Вот почитай «Диван» Аль-Хамаса и рассказы-комментарии к нему. Наш отец не совершил никакого греха. Давай вместе скажем ему «Да здравствует господин Ахмад Абд Аль-Джавад, да здравствует наш отец». Я тебя оставлю пока, надо бы мне наведаться по этому случаю к рюмочке, которую я спрятал под стулом.

Когда певица вернулась к своему оркестру, среди женщин пронеслась весть о том, что она встречалась с господином Ахмадом Абд Аль-Джавадом. Её передавали из уст в уста, пока наконец она не достигла ушей Амины, Хадиджи и Аиши. И хотя они слышали такое впервые, многие дамы, чьи мужья находились в приятельских отношениях с господином Ахмадом, передавали эту новость без особого удивления, да ещё и перемигиваясь с улыбкой — признак того, что им было известно куда больше, чем они говорили. Но ни у одной из них не возникало и мысли заговорить на эту тему открыто, может быть, потому, что говорить о таких вещах перед дочерьми Амины было некрасиво. Но вдова покойного Шауката всё же сказала Амине как бы шутя:

— Остерегайся, госпожа Амина, ведь Джалила положила глаз на господина Ахмада!

Амина пренебрежительно улыбнулась, и лицо её покрылось краской смущения. Она впервые видела такое явное доказательство подкравшегося к ней подозрения. И хотя терпение и выдержка были привычны ей, всё же прямое доказательство ставило её в неловкое положение и ранило её сердце. Она почувствовала боль, которой никогда раньше не испытывала. Раненое самолюбие стало кровоточить. Одной из женщин хотелось истолковать слова вдовы Шаукат каким-нибудь учтивым выражением, достойным матери невесты, и она произнесла:

— Та, лицо которой будет таким же красивым, как у госпожи Умм Фахми, не стоит опасаться, что супруг её заглядывается на другую!

Амина расправила плечи, и на губах её заиграла бодрая улыбка; в любом случае это было каким-никаким утешением от подавленной боли, что мучила её. Но когда Джалила запела свою новую песню, голос её внезапно вызвал у Амины ярость, и на какой-то миг она почувствовала, что не владеет собой, хотя очень быстро смогла подавить её силой воли, достойной женщины, что никогда не признавалась себе, что она тоже вправе злиться. Аиша и Хадиджа же восприняли новость с изумлением, и с вопросительным взглядом переглянулись, не понимая, что всё это означает. Однако удивление их не шло ни в какое сравнение с тем, что довелось пережить Фахми, или с болью ревности, что испытала их мать. Видимо, обе сестры полагали, что для такой женщины, как Джалила, стоять перед оркестром, а потом ещё взять на себя труд спуститься в гостиную, где сидел их отец, чтобы поприветствовать его и поговорить, было и впрямь поступком, достойным восхищения. Затем Хадидже инстинктивно захотелось посмотреть на выражение лица матери, и она украдкой кинула на неё взгляд. И хотя она увидела, что та улыбается, но заметила, что одновременно мать испытывала боль и стыд, что омрачали её ясный лик. Хадидже стало неприятно, и тут же она разозлилась на певицу, а заодно и на вдову Шауката, да и на всех гостей.

Когда подошёл час расставания, она забыла обо всех своих тревогах. Даже если бы прошли недели, месяцы, всё равно образ Аиши в свадебном платье не покинул бы их мысли.

Квартал Аль-Гурийя показался укрытым мраком и тишиной семье Абд Аль-Джавад, когда та покидала дом новобрачной и возвращалась к себе в Ан-Нахасин. Процессию возглавлял господин Ахмад, который шёл один, а следом за ним, в нескольких метрах — Фахми и Ясин, приложивший все свои силы, чтобы взять себя в руки и идти твёрдой походкой, не теряя сознания от количества выпитого. За ними поодаль следовали Хадиджа и Амина, Камаль и Умм Ханафи. Камаль присоединился к этому каравану нехотя, и если бы не «погонщик», он обязательно нашёл бы способ взбунтоваться, вырваться из рук матери и вернуться в тот дом, где они оставили Аишу. Через каждый шаг он то и дело оборачивался и смотрел на ворота Аль-Мутавалли, чтобы с сожалением попрощаться с последними символами праздника: вроде того зажжённого фонаря, что висел над деревянной лестницей у входа на улицу Суккарийа, и запечатлеть в памяти его образ. До чего же разрывалось его сердце, когда он глядел на свою семью, в которой теперь отсутствовал самый любый после матери человек. Он поднял глаза на родительницу и шёпотом спросил:

— А когда вернётся к нам старшая сестрица Аиша?

Точно таким же голосом она ответила ему:

— Больше не повторяй этих слов и помолись за то, чтобы она была счастлива. И она нас будет теперь часто навещать, и мы — её тоже.

Охваченный гневом, он снова зашептал:

— Вы посмеялись надо мной!..

Мать указала рукой вперёд, в направлении отца, которого почти целиком поглотила тьма, и зашипела: «Тшшш». Однако Камаль был занят тем, что воспроизводил в уме всё увиденное в доме новобрачных. Те зрелища, что он увидел там, показались ему чрезвычайно странными, да ещё вдобавок к тому фантазия его смешивалась с изумлением. Он потянул к себе руку матери, чтобы она отстала от Хадиджи и Умм Ханафи, и снова шёпотом спросил, указав назад:

— А ты не знаешь, что там произошло?..

— Что ты имеешь в виду?..

— Я видел через щёлку в двери.

Сердце матери сжалось от тревоги, ибо она догадалась, на какой дом и на какую дверь он указывает, но не веря своим предчувствиям, спросила:

— Какой такой двери?..

— Двери комнаты невесты!

Женщина взволнованно сказала:

— До чего же некрасиво подглядывать через приоткрытую дверь!..

Камаль рассердился и прошипел:

— Я не видел в этом ничего плохого!..

— Молчи…

— Я видел, как сестрица Аиша и господин Халиль сидели в шезлонге… и он…

Она сильно ударило его по ладошкам, чтобы он замолчал, и нагнувшись к его уху, прошептала:

— Ты должен стыдиться того, что сказал. Если бы отец услышал тебя, то убил бы.

Тем не менее, Камаль настойчиво повторил свои слова, как тот, кто чувствует, что раскрывает ей невообразимую тайну:

— Он взял её за подбородок и поцеловал.

Она снова пребольно ударила его, чего до того никогда не делала, и тогда Камаль понял, что и правда он допустил ошибку, сам того не зная, и в страхе замолчал. Но когда они уже входили в залитый мраком двор своего дома, немного отстав от остальных — за ними шла только Умм Ханафи, чтобы запереть дверь на замок и на засов, — он нарушил молчание, и превозмогая страх и удивление, спросил с надеждой в голосе:

— Мама, почему он поцеловал её?!

Она решительно ответила ему:

— Если ты снова об этом заговоришь, я доложу отцу!..

41

Ясин в сильном опьянении укрылся у себя в спальне, чуть было не зайдя в комнату Фахми, уверенный, что за ним не следят. А Камаль быстро погрузился в сон, едва положив голову на подушку. Ясина увлекало желание устроить шум — реакция на нервное напряжение на свадьбе, и особенно по дороге домой, но он сдержался и совладал с собой. Комната показалась слишком узкой, чтобы устроить в ней буйное представление, и он решил облегчить душу и выговориться. Он уставился на Фахми — тот как раз переодевался, — и с насмешкой произнёс:

— Сравни-ка наши с тобой неудачи и искусство нашего отца!.. Поистине, мужчина — это он…

Несмотря на боль и изумление, что вызвали эти слова у Фахми, он был убеждён в том, что нужно сказать. С возмущённым видом и бледным подобием улыбки на губах он ответил:

— Тебе покровительствует удача, и лучший преемник отца — это ты.

— Тебя огорчает то, что наш отец — один из лучших мастеров в этом деле?

— Мне бы хотелось, чтобы рука перемен затронула его лик.

Потирая руки от радости, Ясин сказал:

— Истинный лик его — ещё более прекрасен и великолепен. Наш отец — идеальный пример. О, как бы мне хотелось его увидеть в тот момент, когда он стучит в тамбурин одной рукой, и держит в другой руке сверкающую рюмку!.. Ай да отец… Браво, господин Ахмад!

Фахми с удивлением спросил:

— А как же его набожность и благоразумие?!

Ясин нахмурил брови. Мысли его сосредоточились на этом вопросе, словно он сплотил их, находясь во вражеском окружении, чтобы успешно вырваться из него. В защиту своего восхищения отцом он сказал наконец:

— Это вовсе не проблема. Лишь твой трусливый ум создаёт проблему из ничего. Отец — благоразумный, верующий человек, любящий женщин. Тут всё ясно и просто, как дважды два. И я, может быть, больше всех похож на него, так как я и верующий, и любитель женщин, хотя мне и не достаточно благоразумия. Да и ты сам — человек набожный, осторожный, да и к женщинам не равнодушен. И если ты и впрямь оправдываешь и свою веру, и серьёзность, то от третьего отступишься, — он засмеялся, — а третье — это как раз самое твёрдое и непоколебимое!

* * *

Видимо, упомянув о последнем, он забыл, что вызвало у него такое восхищение и сподвигло пуститься в разглагольствования. Он не только явно выступил в защиту отца, но и на самом деле выразил те чувства, что полыхали в его захмелевшей груди: необузданный восторг, что охватил его после того, как скрылись все те люди, что наблюдали за ним и делали предупреждение; страсть, вызванная фантазией, наэлектризованная вином; острое желание плотской любви, которое его воля была не в состоянии обуздать или умерить. Но где же найти этот предмет страсти?.. Позволит ли это время?!.. И Зануба?!.. Что его с ней разделяет?!.. Путь туда не далёк, и после недолгого отдыха он снова вернётся домой и уснёт глубоким спокойным сном. Он радовался этим манящим мечтам как ненормальный, и не мешкая бросился их осуществлять, заявив брату:

— Жарко. Я поднимусь на крышу подышать свежим ночным воздухом.

Он вышел из комнаты в коридор и, ощупывая путь в сплошной темноте, с особой осторожностью стал пробираться наружу, стараясь не произвести ни малейшего шума. Интересно, сможет ли он в такой поздний час добраться до Занубы?.. Постучать ли ему в дверь?… И кто выйдет открыть ему?.. Что ему ответить, если его спросят, с какой целью он пришёл?.. А если вообще никто в доме не проснётся, чтобы открыть ему дверь?.. А если как всегда неожиданно нагрянет сторож и будет караулить его?.. В мозгу его, словно пузыри на водной глади, крутились все эти мысли, пока наконец не растеклись и не потонули в хмельном водовороте, смывающем всё на своём пути. Ясина они не омрачали — это были всего лишь преграды, и ему необходимо было оценить их последствия, но он только улыбался им, словно шуткам, ибо такие приключения стали для него привычными. Воображение перенесло его в комнату Занубы, окна которой выходили на перекрёсток Аль-Гурийи и Ас-Санадикийи. Он представил её в белой ночной сорочке, совершенно прозрачной, что куполом вздымалась над грудями и вокруг ягодиц, обнажая округлые, словно винная бутыль, лодыжки. Этот образ сводил его с ума. Ему так хотелось взлететь сейчас вверх по ступенькам, не будь этого пронизывающего мрака.

Он вышел во двор, где темнота была не такой густой благодаря приглушённом блеску звёзд, но глазам его, давно привыкшим к темноте на лестнице, показалось, что это свет или что-то очень похожее на него. И едва сделав пару шагов в сторону наружной двери в самом конце двора, внимание его привлёк еле различимый слабый свет, исходящий из щели в пекарне. Он бросил удивлённый взгляд в том направлении и глаза его наткнулись на тело, лежавшее на земле и освещённое лампой. Он узнал Умм Ханафи. Казалось, ей нравилось спать на открытом воздухе вдали от спёртого душного воздуха пекарни. Он было хотел продолжить свой путь, однако что-то остановило его, и он снова повернул голову и поглядел на спящую. С того места, где он стоял, он мог очень чётко различить её — их отделяли всего несколько метров — он заметил, что она запрокинулась на спину, положив левую ногу поверх правой, и та отчётливо вырисовывалась из-под края джильбаба. Колено её было согнуто наподобие пирамиды, а правое бедро повыше него оголилось. Промежность же из-под спадавшего джильбаба между той ногой, что была согнута в колене, и другой, вытянутой, была окутана темнотой.

Несмотря на то, что он чувствовал, что время уже поджимает и нужно торопиться, ему было трудно совладать с собой, и он не смог отвести взгляд с этого распростёртого тела, находящегося так близко от него. А может, из-за того, что он не смог отвести глаза, он так внимательно и зорко вглядывался в него покрасневшими глазами, полуоткрыв свои толстые губы. Глаза его, зорко рассматривавшие мясистое тело, что занимало столь много места, словно это был откормленный гиппопотам, теперь смотрели с повышенным интересом, пока взгляд их не остановился на затемнённой промежности между вытянутой ногой и поднятой. Затем этот воспалённый поток переместился с лестницы к входной двери в пекарню, словно он впервые обнаружил здесь женщину, с которой общался долгие годы, не обращая на неё никакого внимания. Умм Ханафи не досталось ни одной прелестной черты: лицо её выглядело даже старше истинного её возраста — ей не было и сорока — плюс тучное мясистое тело, отталкивающе несоразмерное и раздутое, и может из-за долгого уединения в этой старой пекарне — она жила там начиная с ранней молодости, — эта женщина никогда не привлекала к себе его внимания. Но в такой момент он был возбуждён и утратил всякую способность различать — взгляд его застилала похоть, да какая! Похоть, которую возбуждала в нём женщина как объект, а не из-за цвета кожи или души. Ему нравилась красота, но он не питал отвращения и к безобразной внешности, тем не менее всё это касалось «критического состояния», похожего на состояние голодной собаки, что без всяких колебаний поглощает даже мусор, что встретится ей на пути. При этом первое его приключение — с Занубой — стало казаться ему связанным с рядом трудностей, да ещё и неизвестно, какие из него могут вытечь последствия. Теперь уже он остерегался не того, сможет ли он в такой поздний час добраться до Занубы, постучать в дверь и ответить тому, кто откроет ему, а также сторожу, а ждущих его последствий.

Он легко и осторожно приблизился к женщине, раскрыв рот и забыв обо всём, кроме распростёртой всего в нескольких шагах от него плоти, что предстала перед его ненасытными глазами, словно приготовившись к встрече, пока не встал между её поднятой и вытянутой ногами, а затем потихоньку стал нагибаться над ней, почти бессознательно, в сильном возбуждении. Он и сам не знал, как лёг на неё сверху. Наверное, это вышло у него не нарочно, но ему следовало предупредить это последнее грубое движение. Тело, на котором он распластался, зашевелилось и испустило зычный крик до того, как он прикрыл своей рукой её рот, а затем установилась полная тишина. И тут словно кто-то сильно ударил его по голове, и сознание вернулось к нему. Он приложил ладонь к её рту и зашептал на ухо в смеси страха и тревоги:

— Это я, Ясин, Ясин… Ум Ханафи… Ум Ханафи, не бойся…

Ему пришлось повторить ещё несколько раз эту фразу, пока она не пришла в себя, затем он убрал ладонь. Но женщина, не перестававшая всё-ещё сопротивляться, смогла наконец отстранить его и выпрямиться. При этом она задыхалась от натуги и гнева, и спросила его срывающимся от волнения голосом:

— Что тебе надо, господин Ясин?

Шёпотом он попросил её:

— Не кричи ты так, я же сказал — не бойся. Здесь совершенно нечего бояться…

Но она продолжала строго допрашивать его, хотя уже и не так громко:

— Что это тебя сюда привело?

Он заискивающе погладил её руку и сделал глубокий вздох, почти с облегчением и с некоторым нетерпением, словно уловил некий поощряющий знак в том, что она стала говорить потише, и ответил:

— Что тебя рассердило? Я не хотел причинить тебе зла, — он улыбнулся и прошипел. — Иди-ка в пекарню…

Взволнованным голосом, не лишённым решительной интонации, женщина сказала:

— Ну уж нет, господин. Это ты давай-ка возвращайся в свою комнату. Иди-иди… Да проклянёт Господь шайтана…

Умм Ханафи сказала эти слова сгоряча, не обдуманно; они просто вырвались у неё, ибо сама ситуация требовала того. Возможно, она и не то совсем хотела сказать, однако полностью высказала всё, что испытала из-за этого внезапного вторжения. Ничего подобного с ней никогда раньше не случалось — чтобы во сне на неё набросились, словно коршун на цыплят. Вот она и оттолкнула юношу, предостерегающе вскрикнув, но без всякой задней мысли.

Он же неправильно это истолковал и разгневался, и в голову ему полезли всякие нехорошие мысли… «Что поделаешь с этой бабой-собачьим отродьем?! Я же не могу отступить, после того, как выдал себя и так опозорился. Значит, я должен получить того, чего хочу, даже если придётся прибегнуть к силе». Он стал быстро думать о наиболее эффективном способе подавить её сопротивление, но прежде чем успел принять какое-либо решение, услышал странное движение, похожее на чьи-то шаги, раздававшиеся с лестницы. Тут Ясин в ужасе вскочил, подавляя в себе похоть, точно вор, что прячет украденный им алмаз, если его застали врасплох в укромном месте. Он обернулся к двери, чтобы воочию увидеть, чьи же это шаги, и увидел отца — тот уже переступил через порог, неся в руках лампу. Ясина пригвоздило к тому самому месту, где он стоял. Покорный, растерявшийся, потерявший надежду. Кровь застыла в его жилах… Он понял в тот же миг, что крики Умм Ханафи не пропали зря, и что окно, расположенное за комнатой отца, было засадой. Вот только какая польза теперь от того, что он понял это так поздно?… Судьба устроила ему западню.

Отец стал пристально вглядываться в его лицо, долго храня суровое молчание и трясясь от гнева. Наконец, не сводя с него тяжёлого взгляда, он указал на дверь, чтобы тот вошёл. И хотя в этот момент скрыться с глаз долой было для Ясина куда лучше даже, чем продолжать жить, под действием ужаса и смущения он не смог сделать и шага. Отцу это надоело, и на его угрюмом лице промелькнули предвестники скорого извержения вулкана. Он зарычал, а глаза его, в которых отражался дрожащий свет лампы, что была у него в руках, испустили искры…

— Поднимайся же, преступник! Собачье отродье…

Но Ясин лишь ещё крепче прирос к своему месту, пока отец не набросился на него и не вцепился в него правой рукой, грубо волоча его к двери. Там он со всей силы толкнул его, и тот чуть было не упал прямо лицом в землю, но успел удержать равновесие и в ужасе обернулся назад, подпрыгнул и рванул вперёд в кромешной темноте.

42

Об этом позорном случае с Ясином знали ещё двое — помимо отца и Умм Ханафи — Амина и Фахми. Они оба слышали крик Умм Ханафи и из своих окон смогли наблюдать за тем, что происходит во дворе между юношей и его отцом, а потом, не мудрствуя лукаво, догадались о том, что там было, хотя господин Ахмад поведал жене о поступке сына и спросил её, что ей известно о нравственном облике Умм Ханафи. Амина выступила в защиту служанки и рассказала ему о том, что ей было известно о её нраве и честности. Он упомянул, что если бы не её крики, то никто бы и не узнал о том, что там произошло. Прошёл час, а Ахмад всё ещё поносил Ясина и осыпал его проклятиями, а также и себя, потому что «не следовало порождать детей, чтобы они вот так нарушали своими зловредными страстями его безмятежный покой!»

Гнев отца распространился на весь дом и его обитателей!.. Лишь Амина хранила молчание в это время, как и после того, будто ничего не понимая. Фахми тоже притворялся, что ничего об этом деле не знает — он сделал вид, что охвачен глубоким сном, когда брат, задыхаясь после такой проигранной им битвы вернулся в комнату. Впоследствии он ничем не выдал свою осведомлённость. Ему было неприятно, чтобы брату стало известно, что он всё знает о его унижении, ибо уважал Ясина за то, то тот был его старшим братом. Это уважение не закрывало его глаза на обнаруженное им безрассудство брата, даже несмотря на то, что сам Фахми был куда культурнее и умнее Ясина. Ясину, казалось, не было дела до того, нужно ли заставлять своих братьев уважать себя, и он шутил и играл с ними. Но Фахми продолжал уважать его. Возможно, его стремление пощадить брата относилось к его развитой не по годам воспитанности и серьёзности.

А вот от Хадиджи не укрылось на следующий день после того происшествия, что Ясин не спустился позавтракать в присутствии отца, и она с удивлением спросила, что помешало ему. Отец ответил, что он ещё не переварил свадебный ужин, и тогда девушка, с присущим ей от природы недоверием почувствовала в словах отца какой-то подвох и догадалась, что причина отсутствия за столом брата — отнюдь не несварение желудка. Она спросила у матери, но та не смогла найти убедительного ответа. Затем Камаль пришёл в столовую и тоже задал вопрос, но не из любопытства или сожаления, а скорее в надежде отыскать в ответе что-нибудь такое, что бы обрадовало его — например, что за столом у него какое-то время не будет такого опасного соперника, как Ясин.

Всё это так бы и кануло в лету, если бы Ясин не покинул дом тем же вечером, не поучаствовав даже в традиционном семейном распитии кофе. И хотя он извинился перед Фахми и матерью, сказав, что его связывает одно обязательство, Хадиджа откровенно заметила:

— Что-то в этом кроется, я же не дурочка какая-нибудь… Даю руку на отсечение, что Ясин изменился.

Мать, услышав её слова, с волнением сообщила им о том, что отец гневается на Ясина по некой неизвестной ей причине… Так прошёл час, а они всё строили догадки. Амина и Фахми соучаствовали, скрывая истину.

Ясин продолжал избегать отца за столом, пока его не позвали как-то утром зайти к нему до завтрака. Приглашение это не было для него неожиданным, хотя всё равно взволновало — он уже давно ожидал этого день за днём, чтобы убедиться в том, что отец не удовлетворится только тем, что тогда так грубо тащил его за собой в дом, так что он, Ясин, чуть не упал лицом в землю. Нет, отец так или иначе вернётся к тому его проступку, и может быть, его ждёт расправа, не подобающая для такого чиновника, как он. Эти мысли занимали его ум, когда он покидал дом. Он и сам не знал — навсегда или ненадолго. Отцу, каким он узнал его в доме у Зубайды, было просто неприлично так строго относиться к допущенной Ясином ошибке. Впрочем, и ввязываться в такое дело человеку с его-то достоинством тоже было неприлично. Самым благородным поступком с его стороны было бы отпустить сына на все четыре стороны. Да вот только куда?… Ему остаётся только начать жить одному, независимо от отца, но это ему не под силу.

Он и так, и этак обдумывал это дело, прикидывал расходы, задаваясь вопросом, сколько же после всего у него останется денег на развлечения: на кофе в кофейне господина Али, на винную лавку грека-Костаки, на Занубу. Пыл его стал утихать, пока совсем не потух, словно свеча в лампе, которую потушил сильный порыв ветра. Чувствуя, что занимается самообманом, он говорил себе: «Вот если бы я покорился шайтану и ушёл из дома, то создал бы скверную традицию, не достойную нашей семьи. Что бы ни говорил или ни делал мой отец, — он мой отец, и вряд ли будет несправедлив по отношению ко мне». Затем прикинувшись, что на него напало желание пошутить, откровенно заявил: «Тебе, Ясин, следует смириться. Как твоя мать, к примеру. Что тебе больше по нраву: достоинство и господство в доме и семье, или бар Костаки и пупок Занубы?»

Так он отказался от мысли уйти из дома и пребывал в ожидании, когда его позовут. И когда его позвали, собрался, и всё-ещё опасаясь, нехотя, вошёл в комнату отца, понурив голову. Шёл он медленно и остановился в отдалении от того места, где сидел отец, не осмеливаясь даже поприветствовать его, и стал ждать. Отец окинул его долгим взглядом, затем будто с удивлением встряхнул головой и сказал:

— Машалла![42]… И в высоту, и в ширину удался. И усы торчком стоят. Если бы тебя увидел по дороге какой-нибудь прохожий, то с восхищением сказал бы «До чего счастлив этот юноша, и до чего счастлив его отец!» Однако если тот же человек придёт в наш дом и увидит то, что ты творишь тут на самом деле!..

Юноша ещё больше засмущался, однако не посмел проронить и слова. Отец продолжал въедливо, с негодованием рассматривать его, а затем властным тоном сказал так, будто отрезал:

— Я принял решение женить тебя!..

Ясин от удивления ушам своим не поверил. Он ожидал, что отец будет изливать на него потоки гнева и проклятий, но ему и в голову не приходило, что он может услышать столь серьёзное решение, что изменит всю его жизнь, и не выдержав, поднял глаза и посмотрел отцу в лицо. Глаза Ясина встретились с синими пронзительными глазами отца, и сразу же, залившись румянцем, он опустил их с почтительным молчанием. Ахмад сообразил, что сын его застигнут врасплох таким «счастливым» решением вместо грубого обращения, которое тот ожидал. Он разозлился на себя, что не оправдал ожидания сына и проявил мягкость, шедшую вразрез с его известной жесткостью. Ярость его сквозила даже в интонации. Нахмурившись, он вымолвил:

— Время поджимает, и потому я хочу услышать твой ответ…

Ахмад принял уже решение женить сына и непременно желал услышать только один ответ, не приемля ничего другого, кроме того, что хотел он сам — не только подчинения сына его воле, но ещё и положительного отклика. Не успел отец объявить о своём решении, как воображение Ясина тут же нарисовало ему «невесту»: красавицу, которой он будет опорой, покорной ему — едва он сделает ей знак, как она сразу будет у его ног. От таких фантазий сердце его возликовало, и голос чуть было не выдал его. Он ответил:

— Мнение моё — то же, что и у вас, отец…

— Так ты хочешь жениться или нет?… Говори же…

С осторожностью человека, который и рад жениться, да только не готов пока, он ответил:

— Раз вы того желаете, я охотно соглашусь с вашим желанием.

Тон отца утратил гневные нотки. Он сказал:

— Я попрошу для тебя в жёны дочь своего приятеля, господина Мухаммада Иффата, продавца тканей из Аль-Хамзави. Эта находка досталась такому быку, как ты.

Ясин слегка улыбнулся и подлизываясь, сказал:

— Благодаря вам я стану ей ровней.

Отец окинул его острым взглядом, словно пытаясь проникнуть в самую глубь его души и посмотреть, что же скрывается за этой лестью, и ответил:

— Любой, кто услышит от тебя такие слова, не поверит в то, что ты творишь, лицемер… А ну убирайся с глаз моих!..

Ясин зашевелился, но знак, что отец сделал ему рукой, заставил его остановиться. Затем он спросил его, словно тем самым демонстрируя, что между ними уже есть уговор:

— Полагаю, ты накопил достаточно для брачного дара невесте?

Он не дал ответа, охваченный смущением. Отец рассердился и в негодовании спросил снова:

— Ведь ты живёшь на моём обеспечении, несмотря на то, что получаешь зарплату чиновника, словно школьник. Что ты делаешь со своим жалованьем?

Ясин всего лишь смог пошевелить губами, не промолвив ни слова. Отец возмущённо покачал головой и повторил то, что сказал ему полтора года назад, когда рекомендовал по случаю вступления в должность: «Если бы я сейчас потребовал от тебя обеспечивать себя самому, так как ты уже взрослый и ответственный мужчина, я не нарушил бы тем самым обычая, сложившегося между отцами и сыновьями. Однако я не потребую от тебя ни миллима[43], чтобы у тебя была возможность сэкономить на будущее, если потребуется, некоторую сумму, которую тебе будут платить». Он отметил, что такой поступок с его стороны был проявлением доверия к сыну. На самом деле он и не представлял себе, что кто-либо из его сыновей после полученного сурового воспитания позволит себе предаваться неукротимым страстям, требующим немалых расходов. У него в голове не укладывалось, что его «маленький сынок» — циничный пьяница, а вино и женщины, на которые он смотрел как на своего рода забаву в собственной жизни, не затрагивающие его мужского достоинства и не вредившие ему, превращалась в непростительное преступление, если одного из его сыновей угораздило вляпаться. И потому ошибка юности Ясина, свидетелем которой он стал во дворе их дома, убедила, равно как и взбесила его, ибо, по его мнению, Умм Ханафи не могла совратить парня, но раз уж сохранять честность и целомудрие было выше его сил… Он не сомневался в невиновности Ясина, хотя и помнил, как часто приходилось ему наблюдать увлечение того элегантными и дорогими костюмами, рубашками и галстуками. Такое расточительство не могло не насторожить отца, хотя и немного: то ли потому, что он не видел в такой элегантности следов преступления, то ли потому, что в схожести сына с ним самим ничего плохого не было. А раз так, пусть и сыновья будут подражать ему — в груди его зашевелилась нечто вроде любви и снисходительности. Однако каков же был результат той снисходительности? Вот он — то, что он видел сейчас — всё то, что Ясин заработал, ушло на символы роскоши и красивой жизни. Отец запыхтел от ярости и в гневе воскликнул:

— Убирайся с глаз моих долой!..

Ясин покинул комнату опечаленный из-за своего расточительства, а не из-за совершённой им ошибки, как ожидал вначале, и отправился в свою комнату. Сейчас без всяких раздумий он вынужден был примириться с этим расточительством, которое раньше не отягощало его. Он тратил всё, что было в его карманах до последней копейки, закрывая глаза на сбережения на будущее, будто его и вовсе не существовало. Вместе с тем, от отца он вышел в замешательстве, опасаясь его криков, хотя и не без глубокого облегчения, поскольку понял, что хотя отец закричал на него, чтобы прогнать от себя, но расходы на его свадьбу он обеспечит. Он напоминал сейчас ребёнка, что клянчит у родителя мелкую монетку, и тот отсчитывает её, а потом выталкивает сына взашей, и потому от радости своей победы забыл про обиду.

Отец же всё ещё в негодовании приговаривал:

— Ну что за скотина такая, вырос вон — и высок, и широк, да только мозгов не имеет.

Он злился на то, что сын был транжирой, будто он сам не сделал когда-то девизом всей своей жизни такое же транжирство. По сути, он не видел ничего плохого в расточительстве, как и в прочих своих страстях — он по-прежнему жил и не бедствовал, и порой даже забывал, что у него есть семья, которую он должен кормить. Но вот как он мог поручиться, что Ясин сможет устоять?… Он не запрещал ему ничего из того, что считал дозволенным для себя, но не из-за самоуправства и эгоизма, а скорее из жалости к нему. Такое сострадание указывало на его уверенность в себе и неуверенность в других с примесью высокомерия. Гнев его рассеялся, как и всегда, с той же быстротой, с какой и охватил его. На душе у него стало легче, и мышцы на лице расслабились. Всё приняло иной облик и начало казаться лучше и приятнее…

— Бычок, ты хочешь быть похожим на своего отца… Тогда не сторонись и других моментов. Будь Ахмадом Абд Аль-Джавадом полностью, если можешь, или не выходи за собственные границы. Ты считал, что я и впрямь разгневался из-за твоего транжирства, потому что я хочу устроить тебе свадьбу на твои собственные деньги?!.. Да поди прочь… Я всего-то и надеялся, что ты будешь экономным, чтоб я смог женить тебя на свои средства, и чтоб у тебя тоже они были. Но эту надежду ты не оправдал. Неужели ты полагал, что я не позабочусь о выборе жены для тебя, пока ты не впутаешься в прелюбодеяние, да ещё какое… Прелюбодеяние — скверное дело, такое же скверное, как и твой вкус, или вкус твоей матери!.. Ну нет, глупец…. с тех пор, как ты пошёл на службу, я только и думаю, что пекусь о твоём же счастье… И как иначе, ты был моим первенцем… Ты разделял со мной горе, которое свалилось нам на шею из-за твоей проклятой матери… Да и потом, разве я не вправе повеселиться именно на твоей свадьбе? Я ведь уже долго жду, чтобы повеселиться потом и на свадьбе твоего брата-пленника любви. Интересно, кто у него на уме?…

В следующий момент в памяти его воскресло воспоминание, прочно связанное с настоящим — как он рассказал Мухаммаду Иффату о «преступлении» Ясина, как орал на него и тащил его наверх по лестнице, чуть ли не волоча того лицом по земле, и в то же время просил руки его дочери для юноши. Фактически, оба друга уже договорились между собой ещё до того, как завели разговор о Ясине. Он вспомнил слова друга:

— А не считаешь ли ты, что тебе будет достойнее всего изменить к нему своё отношение, раз уж он возмужал, и тем более поступил на госслужбу и стал самостоятельным человеком? — и затем засмеялся и сказал. — По всей видимости, ты из той породы отцов, что не уймутся, пока их сыновья в открытую не взбунтуются против них.

И ещё вспомнил, как уверенно ответил ему:

— Вряд ли возможно, что по прошествии времени я стану обращаться с сыновьями иначе.

Последнюю фразу он произнёс с немереным хвастовством и самоуверенностью, однако затем поправил себя, что его обращение с сыном по мере дальнейшего развития обстоятельств изменится, но так, что никто и не догадается о скрытых мотивах такой перемены, и продолжил:

— На самом деле, сейчас я не поднимаю руку на Ясина, и даже на Фахми. А с Ясином я так поступил только под действием гнева, а не ради того, чтобы оценить, насколько далеко я могу зайти. — Потом он обратился к далёкому прошлому. — Мой отец, царство ему небесное, придерживался такой жёсткости в моём воспитании, по сравнению с которой моя строгость с собственными детьми — просто пустяк. Но он очень быстро стал обращаться со мной по-другому, как только призвал меня помогать ему в лавке. И это обращение превратилось в дружбу отца с сыном, как только я женился на матери Ясина. Меня охватила гордость за себя, и потому я возражал против того, чтобы он ещё раз женился — с одной стороны, из-за своих преклонных лет, а с другой стороны — из-за юности невесты. Но он лишь сказал мне: «Ты что это, бычок, вздумал мне перечить?… Не суй свой нос в это дело. Я лучше тебя способен удовлетворить любую женщину». Я же не сдержался и засмеялся, правда, сделал ему приятное, извинившись.

Пока он вспоминал всё это, на ум ему пришла одна пословица: «Если повзрослеет твой сын — относись к нему по-братски», и тут наверное впервые в жизни почувствовал, насколько же сложна задача отца. На той же неделе Амина распространила новость о помолвке Ясина во время кофейных посиделок. Фахми уже узнал о ней через самого Ясина. Хадиджа же не могла удержаться, чтобы не связать помолвку Ясина и гнев отца на него незадолго до того, подозревая, что этот гнев стал результатом желания самого Ясина жениться, и сравнила это с тем, что произошло между отцом и Фахми. Словно спрашивая других, она выразила своё мнение. Ясин же не без смущения и стыдливости кинул на мать быстрый взгляд и засмеялся:

— На самом деле, между гневом и помолвкой существует сильная связь…

Скрыв своё недовольство за завесой шуток и насмешки, Хадиджа сказала:

— Отцу простителен гнев, ведь ваше величество не может предстать перед его лучшим другом, таким, как господин Мухаммад Иффат…

Соревнуясь с ней в остроумии, Ясин сказал:

— Положение отца будет ещё хуже, если вышеупомянутый господин узнает, что у его зятя есть такая сестра, как ваше высочество!

Тут Камаль задал свой вопрос:

— А Ясин тоже оставит нас, как и сестрица Аиша?

Мать с улыбкой ответила:

— Нет. Напротив, у нас дома будет новая сестрица — невестка…

Камаля устроил ответ, хотя он и не ожидал такого. Он успокоился от того, что его любимый «сказочник», рассказами и анекдотами которого он так наслаждался, останется с ними. Однако тут же задал ещё один вопрос:

— Почему Аиша не осталась с ними?

Мать ответила, что по обычаю невеста переезжает в дом к жениху, а не наоборот. Камаль не знал, кто установил такой обычай, но ему очень уж хотелось, чтобы было принято как раз наоборот, пусть даже ему придётся пожертвовать Ясином и его анекдотами. Но он не мог заявить всем о своём желании и выразил его красноречивым взглядом, предназначенным матери. Из-за этой новости загрустил один только Фахми, но не потому, что он не разделял радости Ясина, а потому, что история с женитьбой вскрыла его застарелую рану, из которой засочилась грусть… Словно в момент всеобщей победы мать горюет по павшему сыну…

43

Коляска, в которой сидели мать, Хадиджа и Камаль, тронулась и пустилась в путь на улицу Суккарийя. Возвещало ли замужество Аиши о новом этапе — этапе свободы? Смогут ли они наконец видеть свет этого мира, хотя бы время от времени и дышать свежим воздухом?!.. Но Амина не сдалась в плен оптимизму и не склонна была торопить события. Тот, кто часто запрещал ей навещать мать, вполне был способен также запретить навещать и дочь. Она не забыла, что прошло уже много дней с момента замужества Аиши, когда её навещали и отец, и Ясин и Фахми и даже Умм Ханафи. Однако ей, матери, не разрешалось навещать дочь. Да и храбрость не была её спутницей, чтобы попросить разрешения для визита. Амина остерегалась упомянуть в присутствии мужа о том, что у неё есть дочь в Суккарийе, и она должна её увидеть. Вместо этого она хранила молчание, но образ дочери не покидал её мыслей, и грудь сжималась от боли в терпении и покорности. Наконец она собрала волю в кулак и спросила его:

— Иншалла, господин мой скоро навестит Аишу, так что мы удостоверимся, что у неё всё хорошо..?

Ахмад понял, какое желание скрывается за её вопросом, и разозлился на неё, так как решил не разрешать ей посещать Аишу. Однако поскольку в подобных случаях он любил давать своё соизволение вне всякой связи с её просьбами, чтобы у неё самой не закралось подозрение, что её просьба могла хоть как-то повлиять на его разрешение, и ненавидел, когда она старалась напомнить ему об этом своими наводящими вопросами, он с досадой подумал над этим и разгневался, ибо понял, что эта потребность неизбежно возникнет у Амины, и закричал на неё:

— Аиша живёт в доме у своего мужа и ей не нужен никто из нас. Я уже сам навещал её, как и её братья. Так что ты за неё переживаешь?!

Сердце сжалось в её груди, и горло пересохло от отчаяния и негодования. Муж же её намеренно хранил теперь молчание, словно теперь разговор на эту тему прекращён ей в наказание за такое непростительную, по его мнению, хитрость, что она придумала. Затем надолго он и вовсе перестал обращать на неё внимание, хотя украдкой следил за её печальным лицом, пока наконец однажды, собираясь идти по своим делам, у него вдруг не вырвалось сухая и лаконичная фраза:

— Иди завтра навестить её..!

От радости кровь прилила к её лицу, которое больше не держало ликование в секрете: Амина радовалась как ребёнок, и потому он тут же в гневе выпалил:

— После этого ты её больше не увидишь, разве что её муж позволит тебе навещать её…!

Он не прибавил больше не слова к тому, что сказал, однако Амина не забыла данное ей обещание и решила посоветоваться с Хадиджей о своём разговоре с ним. После некоторого колебания и опасений она спросила его:

— Господин мой позволит мне взять с собой Хадиджу?

Он кивнул головой, словно говоря: «Машалла…», затем сердито произнёс:

— Ну да…, конечно! Раз уж я согласился выдать замуж свою дочь, то моя семья должна показывать себя всякому уличному сброду!.. Бери её… Да заберёт вас всех Господь наш…

Радость её была беспредельной, так что она даже не обратила внимание на последние его слова, к которым уже привыкла… Более того, когда он действительно был в гневе или только делал вид, что сердится, не важно, — ей было хорошо известно, что всё это только слова, весьма далёкие от того, что на самом деле у него на душе, — её супруг напоминал кошку, которая носит во чреве котят и потом сама же пожирает их. Её мечта сбывалась, и вот они вместе ехали в коляске на улицу Суккарийя.

Камаль, выходя из дома в сопровождении матери и сестры и садясь в экипаж, выглядел самым счастливым из всех — он не мог сдержать своей радости и хотел заявить о ней всему миру, а может, ему хотелось привлечь к собственной персоне взгляды окружающих, чтобы все видели, как он садится в коляску между матерью и сестрой.

Едва коляска проехала мимо лавки дядюшки Хусейна-парикмахера, как вдруг Камаль встал и закричал:

— Эй, дядюшка Хусейн!.. Гляди!

Мужчина уставился на него, но обнаружив, что мальчик не один, быстро опустил глаза и улыбнулся, а Амина покрылась краской стыда и смущения. Она схватила Камаля за край его пиджака, чтобы он больше не высовывался наружу перед каждой лавкой, и сделала ему выговор за подобную «безумную» выходку.

Дом на улице Суккарийя, в котором жила Аиша, выглядел — в отличие от той праздничной ночи — древним и дряхлым, но эта древность, не говоря уже об огромных размерах здания и ценной мебели, указывала на богатство его обитателей — «благородное» семейство Шаукат, у которого не осталось ничего от былого величия и славы. Невестка поселилась на втором этаже, когда вдова покойного Шауката переехала этажом ниже вместе со старшим сыном Ибрахимом, поскольку не могла больше подниматься по высоким ступеням. Третий же этаж оставался незанятым. Его так никто и не занял, и никто не захотел там селиться.

Когда они вошли в апартаменты Аиши, Камалю по обычаю захотелось побегать там, словно он был у себя дома, где рыскал повсюду, чтобы лишний раз натолкнуться на сестру и получить удовольствие от такого «внезапного» столкновения, смущавшего его. Здесь же, пока он поднимался по лестнице, мать не выпускала его руки из своей, как бы он ни сопротивлялся. Служанка провела их в гостиную, а затем оставила там одних.

Камаль чувствовал, что их принимают здесь как чужих, или как обычных гостей. Сердце в груди его сжалось, и что-то в душе надломилось. Он в испуге повторял:

— А где же Аиша?… Почему её нет здесь?

Но единственное, что он слышал в ответ от матери, было «Тшш», а также предупреждение, что в следующий раз они больше не возьмут его с собой в гости к Аише, если он будет так громко разговаривать… Но вскоре страданиям его пришёл конец, когда к ним прибежала Аиша, вся взмыленная и с сияющей улыбкой на губах, в яркой яркой одежде и в блестящих украшениях. Камаль побежал к ней и повис у неё на шее. Она обменялись приветствиями с матерью и сестрой.

Аиша выглядела очень счастливой и довольной как своей новой жизнью, так и визитом матери и сестры, и рассказала о том, как её навещали отец и Ясин с Фахми, о том, как она соскучилась по ним и боялась отца, а затем осмелилась попросить его позволить им навестить её!.. Она сказала:

— Уж и не знаю, как у меня только язык повернулся заговорить с ним!.. Может, его новый образ, который я раньше не видела, приободрил меня. Он показался мне мягким и добрым, а ещё, клянусь Аллахом, он улыбался! И хотя, несмотря на это, я долго колебалась и боялась, что он может внезапно перемениться и обругать меня, положилась на Аллаха и заговорила!

Мать спросила её, что ответил отец, и Аиша сказала:

— Он лаконично ответил мне: «Иншалла», а затем серьёзным тоном предостерёг. — Но не считай, что это игра, всё имеет свой счёт. — У меня затрепетало сердце, и я долго ещё молилась за него!

Затем она немного отошла от этой темы и рассказала о том, что почувствовала, когда ей сказали, что «господин находится в гостиной»:

— Я бросилась в ванную и умылась, чтобы стереть все следы пудры, так что господин Халиль даже спросил, для чего я всё это делаю, но я ответила ему:

— Ну пойми же, я не могу появиться перед ним накрашенной и в летнем платье, открывающем руки!.. В общем, я укуталась в кашемировую шаль.

Затем она продолжила:

— А когда об этом узнала мама, — тут она засмеялась…, - ну, я имею в виду моя новая мама…, когда господин Халиль рассказал ей, что произошло, она засмеялась и сказала мне:

— Я хорошо знаю господина Ахмада…, какой он на самом деле, и даже больше того…, - затем она повернулась ко мне… — А ты, Шушу, должна знать, что ты не вернёшься к своим Абд Аль-Джавадам, ты теперь член семьи Шаукат, и не обращай внимание на других.

Её ликующий вид и рассказ о себе заставил их всех вытаращить глаза, точь-в-точь как и в день свадьбы. Камаль в оправдание спросил:

— А почему ты не была такой, когда жила с нами?!

Аиша немедленно ответила, смеясь:

— Я тогда не была одной из Шаукат.

Даже Хадиджа, и та смотрела на неё с любовью. С замужеством Аиши исчез повод к пререкательствам, что разгорались между ними дома из-за беспорядка. А с другой стороны, Хадиджа больше не испытывала гнева, охватившего её, когда отец дал её сестре разрешение выйти замуж раньше неё. От того гнева остался лишь бледный след, зато в сердце её таилась любовь и нежность к сестре. Как же ей не доставало Аиши всякий раз, когда некому было составить ей компанию, которая ей так нужна была! Затем Аиша начала рассказывать им о своём новом доме, о машрабийе, которая выходила на ворота Аль-Мутавалли и минареты, что были совсем близко, о непрекращающихся потоках прохожих. Всё вокруг напоминало ей об отчем доме, дорогах на подступах к нему, окружающих зданиях. Никаких отличий, разве что некоторые названия и второстепенные моменты.

— Кстати, о величественных воротах: хотя подобных им и не было в нашем квартале, — она произнесла это как-то вяло, — паланкин под ними никогда не проносили, как мне сообщил господин Халиль!

Затем она продолжила говорить о том, что прямо под её машрабийей каждый вечер собирались трое, не расходившиеся до наступления ночи: хромой нищий, продавец обуви и гадальщик на песке.

— Эти трое — мои новые соседи. Гадальщику на песке повезло больше всех: даже и не спрашивайте о целых батальонах женщин и мужчин, что садятся перед ним на корточки и вопрошают его о своей судьбе. Как бы мне хотелось, чтобы моя машрабийя располагалась чуть пониже, чтобы слышать, что он им говорит. А самое очаровательное зрелище — это крытый экипаж из Красных Ворот, когда он едет навстречу коляске, следующей из Аль-Гурийи. Для них обоих ворота слишком тесны, и тогда каждый из водителей выглядывает и вызывающе смотрит на другого, ожидая, что тот отъедет назад и освободит дорогу. Разговор между ними начинается мягко, но затем обостряется, становится всё более шумным, потом уже сверкают кинжалы и сыплются взаимные оскорбления, а следом подъезжают ручные тележки и двуколки, которые загромождают дорогу, и уже никто не знает, как всё вернуть на прежнее место. Я стою за ставнями и пытаюсь подавить смех, разглядывая лица людей и пейзаж.

Двор нового дома был похож на двор прежнего: такая же комната, где пекли хлеб, амбар, а её свекровь и служанка по имени Суидан заведовали всем двором.

— Я не могу найти для себя здесь занятия и даже не вспоминаю про нашу кухню и не ношу поднос с едой.

Тут уже Хадиджа не выдержала и засмеялась:

— Но ты же получила, наконец, то, чего так долго хотела!

Камаль хоть и внимательно прислушивался к их разговору, но не находил в нём ничего интересного, и чувствовал, что общий тон его внушает стабильность и постоянство, и потому вмешался, решив придать ему тревожные нотки. Он спросил Аишу:

— Так ты никогда к нам не вернёшься?!..

Но в этот момент в комнату вошёл Халиль Шаукат. Он смеялся. На нём был одет белый щеголеватый шёлковый джильбаб. У него было круглое полное лицо с белой кожей. Глаза — слегка выпуклые, губы — толстые. Голова тоже была крупной, правда, с узким лбом, на макушке у него росли густые тёмные волосы, стрижкой и оттенком напоминавшие волосы отца Аиши. В глазах его сверкал доброжелательный праздный взгляд, видимо, благодаря покою и удовольствию. Он наклонился над рукой Амины, чтобы поцеловать её, однако она быстро отдёрнула её, засмущавшись и бормоча слова благодарности. Затем он поздоровался с Хадиджей и Камалем и присел, как будто — по выражению Камаля, которое он изобрёл позднее — был одним из них.

Мальчик воспользовался возможностью, и пока его новоиспечённый зять беседовал с остальными, разглядывал лицо того. Он был чужаком, который появился в их жизни, чтобы занять в ней важное место и породниться с ними, стать самым близким из близких, или правильнее, стать самым близким из всех к Аише. Всякий раз, как эта мысль приходила ему на ум, следом за ней тащилась и другая, как белое тянет за собой чёрное. Он долго разглядывал Халиля, повторяя про себя слова, который тот твёрдо произнёс, отвечая на его вопрос:

— Она никогда не вернётся к вам, господин Камаль.

Он обнаружил, что Халиль неприятен ему, даже отвратителен и ненавистен. Эти чувства могли бы прочно засесть в нём, если бы этот человек вдруг не встал со своего места и не вышел, а затем вернулся к ним с серебряным подносом, на котором было полным-полно всяких сладостей, и протянул его Камалю с улыбкой, обнажив зубы — один при этом закрывал другой — самые отборные и лучшие, которые только имелись.

Тут в комнату вошла вдова покойного Шауката, опираясь на руку мужчины, который был похож на Халиля, откуда гости пришли к заключению, что это был его старший брат, а затем вдова подтвердила их предположение, когда представила его:

— Это Ибрахим, мой сын… Разве вы с ним ещё не знакомы?!

Когда же она заметила смущение Амины и Хадиджи в момент приветствия, с улыбкой сказала:

— Мы же с очень давних пор как одна семья. Но некоторые из нас видят сейчас других впервые!.. Ну да ладно…!

Амина сообразила, что старая женщина пытается подбодрить её и облегчить задачу, и потому улыбнулась. Однако смутная тревога напала на неё: её мучил вопрос: «Интересно, а согласится ли господин мой с тем, что мы с Хадиджей встречаемся тут с этим мужчиной — хоть он и считается новым членом нашей семьи, как и Халиль, — без вуали на лице?… Поведать ли ему об этой встрече или лучше воздержаться и не упоминать об этом ради всеобщего благополучия?»

Ибрахим и Халиль были бы похожи друг на друга как братья-близнецы, если бы не разница в возрасте. Их отличие во внешности казалось даже ещё меньшим, чем разница в возрасте. На самом деле, если бы волосы Ибрахима не были короче, а усы не были закрученными — единственное его отличие от Халиля, — то они были бы тогда полностью похожи, словно Ибрахиму не было и сорока, а прожитые года не наложили свой отпечаток на молодость и внешность. Амина потому и вспомнила слова мужа, что он однажды говорил о покойном Шаукате — что он «выглядел моложе своего настоящего возраста лет на двадцать или даже больше того», или что он, «несмотря на своё благородство и добрые дела, был словно скотина, что никогда не позволит ни одной идее расстроить его покой и безмятежность!» Разве не было странным, что Ибрахим в свои тридцать с небольшим уже успел жениться в ранней юности и народить двоих детей, которые потом умерли, как и их мать?.. Однако из этого тяжкого испытания он вышел невредимым, как будто оно и не коснулось его. Затем он привык жить вместе с матерью в праздности и лени — как и всё семейство Шаукат.

Хадиджа украдкой поглядывала на обоих братьев, когда была уверена, что никто не видит этого, смотрела на их удивительно похожие круглые и белые лица, выпуклые глаза, полное сложение, некую праздность, и всё это вызывало у неё скрытую насмешку, так что она про себя даже смеялась над этими мыслями, и откладывала в копилку своей памяти эти образы, как уже привыкла делать на кофейных посиделках дома. Её манера издеваться над людьми сводилась к забавам и насмешке, и потому она задумалась, какие бы дать им оскорбительные прозвища по примеру тех, которыми она обычно награждала всех остальных людей, а ещё лучше, что-нибудь наподобие прозвище, коим она наградила их мать — «Водяной пистолет» — за то, что во время разговора старуха разбрызгивала слюну.

Один раз она украдкой взглянула на Ибрахима и содрогнулась, когда её глаза встретились с его — выпуклыми и большими, что из-под густых бровей внимательно разглядывали её лицо. Она тут же опустила взор от стыда и смущения и спросила себя, испытывая страх, смешанный с подозрением, о чём он, интересно, думал, когда глядел на неё? Она обнаружила, что погрузилась в собственные мысли с ещё большим созерцанием и тревогой в глазах…

Камалю наскучило сидеть, хоть он и был рядом с Аишей: она собрала их всех вместе, словно они были у неё гостями, и не исполнила ни одного его желания, за исключением сладостей. Он переместился под крылышко к молодой женщине и сделал ей жест, давшей ей понять, что ему хочется побыть с ней наедине. Тогда она встала, взяла его за руку и вместе они вышли из комнаты. Посчитав, что гостиная его устроит, она предложила посидеть там; однако он потянул её за руку в спальню и плотно закрыл за ней дверь, так что та даже затряслась. Только тогда мускулы на лице его расслабились и он улыбнулся, а глаза его озорно заблестели. Он долго глядел на неё, затем осмотрел каждый угол комнаты, вдыхая запах новой мебели, к которой примешивался нежный аромат — то, видимо, были остатки духов, которые рассеивали на руки и грудь. Потом он пристально поглядел на мягкую постель, две маленькие розовые подушечки, лежавшие рядом, и спросил?

— А что это?

Она с улыбкой ответила:

— Это две небольшие подушки.

Он снова спросил:

— Ты обе подкладываешь себе под голову?

Она улыбнулась опять и ответила:

— Нет. Они обе служат только для декора.

Он кивнул на постель и спросил:

— А с какой стороны ты спишь?

Она, всё так же улыбаясь, сказала:

— В кровати.

Тут Камаль спросил её таким тоном, будто сам был уверен, что спит с ней вместе:

— А господин Халиль где?

Нежно ущипнув его за щёчку, она ответила:

— В другом месте…

Тут он как-то странно повернулся в сторону шезлонга, и залез в него, позвав её тоже присоединиться к нему. Она села рядом, а он сразу же пустился в воспоминания, опустив глаза, чтобы скрыть напуганный и смущённый взгляд, в котором читалось сомнение, только усилившееся в ту ночь, когда они возвращались домой с её свадьбы, и мать набросилась на него, после того, как он рассказал, что видел через щёлку. Камаля обуревало желание раскрыть Аише свой секрет, и под напором искушения, не лишённого некой грубости, спросить о Халиле, однако стыдливость, исходившая из смутного подозрения, вразумила его не делать этого, и он сдержался. Затем он поднял на неё свои ясные глаза и улыбнулся ей. Она тоже улыбнулась, склонилась к нему и поцеловала. Затем встала, и с нежной улыбкой сказала:

— Дай-ка я насыплю тебе шоколадок в карманы…

44

Мальчишки, толпившиеся перед домом и на всей улице Байн аль-Касрайн, радостно перекликались между собой. Среди них выделялся голос Камаля, который кричал:

— Я видел машину невесты!

Он целых три раза повторил это, пока из дома не вышел Ясин — во всём своём блеске и великолепии — и прошёл на улицу мимо всех людей, что стояли у самого двора их дома. Он встал перед домом и повернулся в сторону улицы Ан-Нахасин, где заметил кортеж невесты, который не спеша и чинно приближался к ним. В этот радостный и торжественный час, несмотря на взгляды людей, что пристально уставились на него со всех сторон — и справа, и слева, и с крыши, — он казался твёрдым и лишённым всякой робости. Ясина переполняла мужественность и энергия, по всей видимости, подкреплённые устремлёнными на него отовсюду взорами. Своей смелостью он старался унять в сердце сильное волнение предстать перед всеми в неприличном виде, не достойным мужчины. А может быть, ему также было известно и то, что его отец притулился где-то в конце всей этой группы, что столпилась около входа в ожидании, чтобы на него не упал взгляд мужчин из семьи невесты. Ясин смог взять себя в руки и поглядел в сторону машины, разукрашенной розами, которая везла ему его невесту, нет, жену.

Он ждал уже больше месяца, и до сих пор ни разу не видел её. Надежда, подпитываемая мечтами, жажда счастья не могла довольствоваться малым так долго. Машина наконец остановилась перед домом во главе длинной вереницы, и Ясин приготовился к радостной встрече. У него вновь возникло желание снять с невесты шёлковую вуаль, чтобы впервые в жизни увидеть её лицо. Затем дверца машины раскрылась, и из неё вылезла чёрная служанка лет сорока, крепкого сложения, с блестящей кожей и большими глазами. Судя по её уверенным и несколько фамильярным жестам, можно было сделать вывод, что её поставили прислуживать невесте в новом доме. Она посторонилась и встала прямо, словно часовой, а затем обратилась к Ясину звучным как медь голосом, при этом улыбаясь и показывая ослепительно белые зубы:

— Пожалуйте, возьмите же свою невесту…

Ясин приблизился к дверце машины и немного наклонился внутрь, где увидел невесту: она сидела между двух девушек-подружек в белом подвенечном платье. В этот момент его околдовал прекрасный аромат, и в атмосфере всей этой красоты сердце его учащённо забилось. Он протянул ей руку, однако почти ничего не увидел, кроме яркого света. Невесту же сковало смущение, и она не сделала ни единого движения. Подружка невесты, что сидела справа от неё, взяла её руку и вложила в его руку, шепнув ей со смехом:

— Ну же, смелее, Зейнаб…

Молодые вместе вошли во двор. От застенчивости она закрылась от него большим веером из страусиного пера, скрывавшего всю её голову и шею. Они пересекли двор меж двух рядов наблюдающих за ними зрителей, а за ними в дом проследовали женщины из семейства невесты, что издавали радостные крики, будто им было наплевать на то, что всего в метре от них стоял сам хозяин дома, господин Ахмад. Вот так молчаливый дом впервые огласили весёлые голоса и крики, которые услышал даже его хозяин-тиран. Возможно, у всех тех, кто их сейчас слышал, они вызвали изумление. Хотя изумление это и смешивалось с радостью, не лишённой, впрочем, невинного злорадства. Всё это дало покой сердцам обитателей этого дома, привыкшим к постоянным суровым запретам, обрёкшим их никогда не слышать ни этих радостных криков, ни весёлого пения, ни шуток, чтобы вечер свадьбы старшего сына проходил точно так же, как и любой другой вечер.

Амина обменялась с Хадиджей и Аишей вопросительным взглядом и улыбкой, и вместе они встали у створки окна, выходившего во двор, чтобы поглядеть на реакцию хозяина дома на эти радостные крики, и увидели, что господин Ахмад беседует с Мухаммадом Иффатом и смеётся. Амина еле внятно произнесла:

— Сегодня вечером он не смог не засмеяться, как бы неприятно ему ни было всё это!

Умм Ханафи воспользовалась представившейся возможностью и незаметно втёрлась между женщин, что издавали радостные крики, словно бочонок, и сама издала звучный вопль, который перекрыл все остальные и возместил ей неполученную радость и удовольствие от свадьбы Аиши и Ясина в сени постоянного террора. Она подошла к трём своим хозяйкам с радостными воплями, и те залились смехом. Затем она сказала им:

— Ну же, хотя бы раз в жизни закричите, как и я… Сегодня вечером он не узнает, кто тут кричал!

Ясин же, проводив невесту до двери женской половины дома, вернулся обратно и обратился к Фахми, на губах которого играла улыбка, вдохновлённая сумятицей и жалостью. Видимо, это было впечатление, оставшееся у него от этих «запретных» радостных криков и шума. Он подглядывал за отцом, затем взглянул на лицо брата и неожиданно тихо засмеялся. Ясин бросил ему с негодованием:

— Что дурного в том, чтобы провести свадебный вечер в атмосфере ликования и веселья?.. И что бы такого случилось с ним, если бы он пригласил певицу или музыкантов?!

Таково было желание всей семьи, и единственным путём исполнить его было подбить Ясина попросить у Мухаммада Иффата ходатайства перед отцом. Но тот отделался отговорками и согласился лишь на то, что этот вечер будет тихим, и всё веселье ограничится роскошным ужином. Ясин вернулся и с сожалением сказал:

— Я не нашёл никого, кто бы мне поиграл и спел сегодня вечером — ведь такое событие больше никогда не повторится!.. И когда я войду в покои невесты, за мной не последуют песни и звуки бубна, словно я танцор, что пляшет без всякой музыки.

Затем в глазах его промелькнула игривая хитрая улыбка, и он сказал:

— В одном нет сомнения — наш отец терпит «певичек» только у них дома!

Камаль провёл целый час на верхнем этаже, отведённом для гостий, а затем спустился в поисках Ясина на первый этаж, приготовленный для гостей-мужчин. Однако брата он обнаружил во дворе — тот обследовал передвижную кухню, установленную там поваром, и с радостным видом подошёл к нему под предлогом задачи, которую брат хотел поручить ему:

— Я сделал так, как ты приказал мне — проследовал за невестой до её комнаты, и внимательно разглядел её лицо, как только она сняла вуаль…

Ясин наклонился в его сторону и с улыбкой спросил:

— Да ну?.. И какая у неё фигура?

— У неё фигура сестрицы Хадиджи…

Тот засмеялся:

— Ну, с этой стороны, неплохо… Она тебя нравится так же, как и Аиша?

— Нет… Сестрица Аиша намного красивее!..

— Да чтоб тебя!.. Ты что же, хочешь сказать, что она — такая же, как Хадиджа?

— Нет, она красивее сестрицы Хадиджи…

— Намного?!

Мальчик в задумчивости покачал головой, и юноша с нетерпением снова спросил его:

— Расскажи мне, что тебе понравилось в ней?

— У неё маленький носик, как у мамы…, и глаза такие же, как у мамы…

— А ещё?

— У неё белая кожа и чёрные волосы, и от неё очень приятно пахнет…

— Слава Господу… Да воздастся тебе добром…

Тут ему показалось, что мальчик борется с желанием продолжить, и с некоторой тревогой спросил его:

— Ну же, выкладывай, что там ещё у тебя, не бойся!

— Я видел, как она вытащила платок и высморкалась!

Губы его скривились от отвращения, будто ему было неприятно, что невеста может заниматься таким делом, а Ясин не удержался и захохотал:

— До сих пор всё было отлично. А всё остальное пусть Господь наш благом сделает!

Удручённым взглядом он окинул пустой двор, в котором были только повар с поварятами, да несколько мальчиков и девочек, и представил себе, что неплохо было бы, если бы здесь были какие-нибудь украшения, шатры для музыкантов и гостей. Кто так решил?… Его отец!.. Человек, который источает аромат бесстыдства, разгула и веселья… Что за странный человек — позволяет себе запрещённые развлечения и запрещает своим домашним дозволенные. Он представил себе те собрания, которые посещал его отец, как и тогда, когда видел его в комнате Зубайды с рюмкой и бубном. В голове его кружилась одна странная мысль, которая почему-то не приходила ему в голову, хотя и была такой очевидной — насколько похожи были по своей натуре его мать и отец! У них было одинаково развито сластолюбие, опрометчивое стремление к удовольствию, не придающее значения традициям. Если бы его мать была мужчиной, то не меньше отца предавалась бы вину и музыке! Вот почему так быстро прервались отношения между ними — его родителями. Он не мог терпеть такую, как она, а она не могла терпеть такого, как он. И жизнь в браке для него не пришла бы в норму, не женись он на другой женщине.

Ясин засмеялся, потрясённой этой «странной мыслью».

— Вот теперь я узнал, кем являюсь. Я всего лишь ребёнок тех двоих сластолюбцев, и мне не суждено быть иным!

В следующее мгновение он спросил себя, а не ошибся ли, что не соизволил пригласить мать на свою свадьбу?! Он задался этим вопросом, несмотря на все попытки убедить себя, что не сошёл с правильного пути. Видимо, отец хотел успокоить его совесть, когда сказал ему за несколько дней до свадьбы:

— Ты можешь сообщить своей матери, и если захочешь, пригласить её на свою свадьбу.

Те слова он произнёс языком, но не сердцем — в этом Ясин был уверен, и не мог себе даже представить, что отцу понравится, если он отправится в дом к тому презренному, за которого его мать вышла замуж после стольких своих браков, и будет перед ней заискивать на глазах у него, чтобы пригласить её на свою свадьбу. И не было ни радости, ни счастья в этом мире, ибо однажды он заставил его связать свои воспоминания, разорванные с этой женщиной…, с этой развратницей… До чего постыдные воспоминания! Единственным ответом, который он тогда дал отцу, было:

— Если бы она была мне настоящей матерью, то я бы позвал её первой на свою свадьбу!

Он вдруг присмотрелся к детям, которые пристально глядели на него и перешёптывались, и звонким смеющимся тоном спросил у нескольких девочек:

— Эй, девочки, вы уже сейчас мечтаете о замужестве?

Он направился в сторону женской половины дома, вспоминая насмешливые слова Хадиджи, что она говорила вчера:

— Смотри у меня, как бы завтра тебе не поддаться смущению среди гостей, чтобы они не узнали всю горькую правду: что твой отец, который женил тебя, также покрыл твои расходы на брачный дар невесте и на всю твою свадьбу. Пройдись по всему дому и не останавливайся, из комнаты в комнату, смейся с одним и говори с другим, походи туда-сюда, осмотри кухню, кричи, вопи — и тогда, может быть, ты сможешь внушить всем гостям, что именно ты — настоящий мужчина и хозяин всего этого торжества!

Он, смеясь, вошёл в дом с намерением подчиниться этому насмешливому совету, изящно протискивая своё крупное тело среди гостей, ходил туда-сюда, поднимался по этажам и спускался снова, и хоть так ничего и не сделал, зато движение развеяло его мысли, освободив место для прелестей этой ночи. Когда же он вспомнил про невесту, то по телу его пробежала смутная дрожь, а затем он вспомнил последнюю ночь, проведённую в доме Занубы-лютнистки месяц тому назад, как он сообщил ей о своей скорой женитьбе и попрощался с ней, и как она кричала на него притворно-яростным тоном:

— Эх ты, сукин сын!.. Скрывал от меня известие, пока не достиг желаемого!.. Чтоб тебя тысячу раз треснули по башке туфлей, сапожников сын!

От Занубы не осталось в памяти его больше и следа, как и от остальных женщин. Эту сторону своей жизни он предал забвению навсегда. Возможно, пить он снова начнёт, однако не думал, что это желание навсегда в нём умрёт. А вот что до женщин, то он и не представлял себе, что даже искоса посмотрит на проходящую мимо красотку, ведь его невеста была для него новым удовольствием, водой для томимого дикой жаждой, что уже давно отравляла его существование. Затем он принялся воображать себе свою будущую жизнь сегодня ночью и все последующие ночи, через месяц, год, и так всю жизнь. По лицу его разлилась радость, говорившая сама за себя, не укрывшаяся от любопытных глаз Фахми, который по-доброму завидовал ему и испытывал страдание. Подошёл к нему и Камаль, внезапно появлявшийся отовсюду, и заговорил с Ясином, светясь от радости:

— Повар сказал мне, что сладостей хватит всем гостям, и ещё много-много останется…

45

К членам семьи на кофейных посиделках прибавилось новое лицо — Зейнаб. В семейное собрание влилась свежая струя юности вместе со свадебным торжеством. Но помимо этого три комнаты, что соседствовали с родительской спальней на верхнем этаже, были обставлены мебелью невесты. Однако женитьба Ясина не принесла изменений в привычный распорядок дома — будь то с политической стороны, которой по-прежнему целиком и полностью распоряжался отец по своей воле, или с экономической, которая всё так же находилась на попечении матери, как и до свадьбы. Зато по-настоящему существенные изменения произошли с душами обитателей дома, и это отчётливо было видно по тому, как эти перемены приноравливались к их идеям и чувствам, поскольку Зейнаб было не так-то просто занять в этом доме положение старшей невестки. Несмотря на то, что молодые и остальные члены семьи занимали один дом, разительные перемены в их чувствах и в отношениях не могли не произойти.

Мать приглядывалась к невестке с надеждой и осторожностью: что за человек эта девушка, которой отныне было суждено жить рядом с ней долгие годы, может быть, до конца жизни?.. Словом, она приняла её так, как принимает хозяин дома нового жильца — возлагает на него надежды, но и опасается.

А вот Хадиджа, несмотря на обмен любезностями с новенькой, вперилась в неё сверлящим взглядом, которому от природы было свойственно насмехаться и не доверять, выискивать недостатки и возможность поддеть других. Появление Зейнаб в семье как нового её члена благодаря браку с братом Хадиджи вызвало у последней лишь незаметное недовольство. И когда первые несколько дней после свадьбы девушка не выходила из своих покоев, Хадиджа спросила у матери — обе они были как раз в пекарне:

— Интересно, а что, пекарня для неё недостойное место?

И хотя мать усмотрела в её нападках на Зейнаб лишь стремление развеять недоумение, всё же встала на защиту невестки, и ответила так:

— Потерпи. Она пока ещё только недавно стала невесткой!

На это Хадиджа с неодобрением заметила:

— Интересно, а кто решил, что мы будем прислуживать невестке?!

Спрашивая Хадиджу, мать на самом деле задала вопрос себе:

— А ты предпочитаешь, чтобы она самостоятельно распоряжалась своей кухней и сама готовила?

Хадиджа протестующе воскликнула:

— Если бы всё это принадлежало её отцу, а не моему, то пожалуйста!.. Я имею в виду, что она должна нам помогать.

Однако, про прошествии недели, когда Зайнаб решила взять на себя какие-то обязанности по дому, и в частности, в той же пекарне, Хадиджа не одобрила этот акт сотрудничества, и продолжала критически приглядываться к действиям невестки. Она говорила матери:

— Ты обнаружила что-то необычное в её стряпне, о чём мы до сих пор и не слышали?!

Хотя Зейнаб как-то предложила, что приготовит им любимое блюдо в доме её отца — «Шаркасийю» — то был первый раз, когда эта шаркасийя появилась в доме у господина Ахмада, а когда её попробовали, блюдо удостоилось высших похвал, особенно со стороны Ясина. Зависть даже кольнула саму хозяйку. А вот Хадиджа, так та и вовсе обезумела и начала глумиться над Зейнаб в своей манере и сказала:

— Назвали это шаркасийей, а мы назовём так: рис с соусом, с самым обычным вкусом, не к селу, не к городу, словно невеста на свадьбе в чарующем платье, жемчугах и каменьях, а если с неё снять всю одежду, то окажется она обычной девицей, состоящей из давно уже известной смеси: кожи, костей да крови!

Не прошло и двух недель со дня свадьбы, как Хадиджа в присутствии матери и Камаля заявила, что невестка у них хоть и белокожая да и красотой не обделённая, но такая же неприятная, как и её шаркасийя. Слова её были сказаны всего через несколько минут после того, как распробовав шаркасийю, все признали кулинарный талант Зейнаб! Но Зейнаб была предметом её разговоров без всяких задних мыслей — по крайней мере сейчас, пока не пришло время для злонамеренности, — она вызывала у Хадиджи раздражение, и бросала на себя тень подозрений, ибо всякий раз, как представлялся случай, ей нравилось намекать на своё благородное турецкое происхождение, хотя она и соблюдала правила учтивости. Ей также доставляло удовольствие рассказывать им о поездках в экипаже отца, и о том, как она сопровождала его в невинных развлечениях и прогулках в садах. Всё это вызывало у Амины изумление, доходящее до тревоги. Её удивляла такая жизнь, о которой она слышала впервые в жизни и которую не признавала. Ей в высшей степени претила подобная странная свобода и вольность, а хвастовство девушки своим чистокровным турецким происхождением — при всём её простодушии и вежливости — ей и вовсе было неприятно, так как хоть Зейнаб и проявляла смирение и была замкнута, однако чрезвычайно гордилась отцом и мужем. Амина видела, что в глазах Зейнаб они занимали непревзойдённо высокое положение, и ей приходилось сдерживать свои чувства и внимательно наблюдать за девушкой, да любезно ей улыбаться.

Если бы Амина не стремилась изо всех сил к миру в доме, то Хадиджа уже давно бы просто лопнула от ярости, и последствия этого были бы удручающими. Хадиджа изливала свой гнев не напрямую, а изощрёнными способами, ей не было дела до того, нарушит ли она безмятежность и покой своими комментариями по поводу рассказов Зейнаб о её путешествиях, к примеру. Она не могла открыто высказать своего мнения об этом с преувеличенным удивлением или громким восклицанием, и потому просто смотрела в лицо рассказчице, широко раскрыв глаза, и приговаривая:

— Ну и дела! — или хлопала себя в грудь, и при этом говорила. — И прохожие видели тебя, когда ты ходила по саду?! — либо, — Боже мой, я и не представляла себе такого! — И тому подобные выражения, в которых она хоть и не высказывала буквально недовольство, зато её тон и презрительно искривлённые, словно в заученной роли губы выражали гораздо больше. Это было похоже на крик её отца, когда он читает Коран, и кто-то из сыновей близ него явно нарушает дисциплину или этикет. По правде говоря, ему и самому в тягость было кричать на них, так как он прерывал молитву.

Хадиджа даже не ходила к Ясину, так как гнев опережал её:

— Боже мой! Боже мой! Ну и сибаритка же наша невестка!

Ясин засмеялся и сказал:

— Это турецкая мода — тебе этого не понять!

Слово «турецкая» он произнёс с явной гордостью, и Хадиджа тут же впарила ему:

— Кстати, а почему хозяйка дома так хвалится своим турецким происхождением?… Потому что у неё пра- пра- пра- пра- прадед был турком!.. Смотри, братец, эти турчанки в конце концов сходят с ума.

Ясин ответил ей таким же насмешливым тоном:

— Мне больше нравятся безумцы, чем носы тех, которые сводят с ума здравомыслящих людей!

В глазах остальных членов семьи, предвидевших развитие событий, конфликт Хадиджи и Зейнаб в скором времени был вполне очевиден. Фахми предостерёг сестру, чтобы та придержала свой язычок, и до ушей невестки не долетела её пустая болтовня. Он сделал ей упредительный жест, указав на Камаля, который усердно доносил обо всём, происходящем между ней и Зейнаб, словно пчёлка, переносящая пыльцу с цветка на цветок. Но кое-что Фахми, как и все остальные, упускал из виду — а именно, тот факт, что самой судьбой было предрешено, что обе девушки расстанутся.

И когда в гости к ним пришли вдова покойного Шауката и Аиша, никто и помыслить не мог о том, что будет уготовано им в скором времени. Старуха, обратившись к Амине, но так, чтобы и Хадиджа слышала, сказала:

— Госпожа Амина, сегодня я пришла, чтобы посватать Хадиджу для моего сына Ибрахима…

Вот она — радость без всяких предпосылок, хотя и столь долгожданная. Слова старухи показались Амине прекрасными стихами, не стоит даже и упоминать, что они оросили сердце матери влагой умиротворения и покоя. Дрожащим от возбуждения голосом она ответила:

— Хадиджа мне такая же дочь, что и вам. Она — дочь ваша, и вы, как свекровь, подарите ей много больше счастья, чем она знала в отчем доме…

Эта счастливая весть достигла ушей Хадиджи, однако она пребывала в какой-то растерянности: стыдливо опустила глаза; язвительный дух, что так долго пылал в её зрачках, бесследно пропал, и девушку объяла необычная доселе кротость, и поток мыслей увлёк её за собой. Просьба её руки была такой внезапной, и казалась настолько же невероятной, насколько и затруднительной, а потому тяжёлая волна замешательства накрыла собой её радость… «…чтобы посватать Хадиджу для моего сына Ибрахима…» Что его так поразило в ней?… Он был вялым, так что его вялость даже вызвала у неё насмешку, с добродушной физиономией, и к тому же из знатного рода. Так что же его поразило в ней?!

— Это счастливая судьба так подгадала, что обе сестры будут жить в одном доме.

Да, голос вдовы Шауката подтверждал, что всё это — правда. Лицо Хадиджи засияло. Значит, больше нет никаких сомнений… Ибрахим был таким же богатым, как и Халиль, и таким же знатным. Какую же удачу приготовила ей судьба! Она так горевала, когда Аиша опередила её и вышла замуж первой, но откуда было ей знать тогда, что замужество Аиши было тем ключом, который откроет перед ней закрытые двери фортуны?

— Как же замечательно, что я буду невесткой своей родной сестре — так исчезнет одна из причин для головной боли всей семьи, — затем она засмеялась. — И останется тогда одна лишь свекровь, но это уже легко!..

— Если её невесткой будет собственная сестра, то мать — без всякого преуменьшения — свекровью.

Обе матери продолжали обмениваться любезностями друг с другом. Хадиджа полюбила эту старуху, которая принесла ей эту чудесную новость, в той же степени, как и возненавидела, когда та пришла сватать Аишу! Сегодня же Мариам должна узнать об этом — Хадидже не терпелось поведать ей, не откладывая на завтра. Она и сама не знала, какое непреодолимое желание подталкивало её к этому; возможно, то были слова самой Мариам, сказанные на следующий день после помолвки Аиши:

— А что было бы, если бы они подождали, пока не отдадут тебя замуж?!

Тогда её охватило недоверие, отложившееся осадком на душе, несмотря на всю непричастность к этому Мариам. Когда вдова Шауката удалилась, Ясин, который решил задеть сестру, сказал:

— По правде говоря, после того, как я увидел Ибрахима Шауката, то сказал себе: «До чего же достоин этот бык, который, кажется, даже не может отделить белое от чёрного, стать в один прекрасный день суженым Хадиджи!»

На губах Хадиджи появилась лёгкая улыбка. Она не проронила ни слова, и Ясин с изумлением воскликнул:

— Ты что, наконец-то научилась благовоспитанности и смущению?!

И хотя лицо её говорило само за себя, пока он с удовольствием шутил с ней, спокойствие её смог нарушить только Камаль своим тревожным вопросом:

— И Хадиджа тоже оставит нас?

Дабы успокоить его, а заодно и себя, мать ответила:

— Ну, Суккарийя не так уж далеко отсюда.

Но насладиться полной свободой и рассказать, что у него на сердце Камаль смог, лишь оставшись наедине с матерью уже ночью. Он уселся рядом с ней на диван и с упрёком спросил:

— Что стряслось с твоим умом, мама?… Ты хочешь лишиться Хадиджи, как лишилась и Аиши?..

Мать объяснила ему, что она не потеряла их обеих и счастлива за них.

Предупреждающим тоном, будто обращая её внимание на что-то, что она упустила уже однажды, и может упустить ещё раз, он сказал:

— И эта уйдёт. Может, ты считала, что она вернётся, как надеялась, что вернётся и Аиша? Но Аиша не вернулась, и ты приходишь к ней только в гости. Как только она допьёт свой кофе, то сразу же говорит тебе: «До свидания». Я откровенно скажу тебе, что она больше уже не вернётся сюда. — Затем, одновременно предостерегающим и увещающим тоном добавил. — Ты окажешься без товарища в доме. Кто же будет помогать тебе подметать и вытирать пыль?… Кто поможет в пекарне? Кто будет по вечерам сидеть с нами вместе?… Кто будет вместе с нами смеяться?.. У тебя останется только Умм Ханафи, которая сможет тогда воровать все съестные припасы.

Амина снова объяснила ему, что в браке заключено счастье. Но он гнул своё:

— Заверяю тебя, нет в браке никакого счастья! Как же можно наслаждаться счастьем вдали от родной матери? — И он с воодушевлением добавил. — Да и потом, она не желает выходить замуж, как и Аиша не хотела поначалу… Она мне об этом поведала той ночью в кровати!

Однако мать заметила, что девушке необходимо выходить замуж, и тогда Камаль не сдержался и сказал:

— Кто сказал, что девушка должна непременно переезжать в дом к чужим людям!.. Что бы ты сама сделала, если бы этот чужой мужчина усадил её в шезлонг, а потом взял её за подбородок и…

Тут она прикрикнула на него и велела не говорить о том, что его не касается. Он ударил рукой об руку и сказал:

— Ты свободна так думать…, но вот увидишь!

В ту ночь от навалившейся на неё радости Амина не смогла даже смежить веки, словно стояла лунная ночь без единого облачка на небе. Она продолжала бодрствовать до самого прихода мужа после полуночи. Затем она поведала ему радостное известие. Он воспринял его с радостью, от которой весь хмель в его голове сразу рассеялся, несмотря на то, что у него имелись странные теории насчёт замужества дочерей. Внезапно он нахмурился и спросил:

— А Ибрахим разве видел её?!

Женщина спросила себя, разве нельзя, чтобы его восторг продолжался подольше, хотя бы на полминуты? С тревогой она пробормотала:

— Его мать…

Он в гневе прервал её:

— Ибрахиму позволили её увидеть?!

Впервые за весь вечер всю радость её как ветром сдуло. Она ответила:

— Один раз, когда мы были в апартаментах Аиши, он зашёл туда как один из членов семьи, и я не усмотрела в том ничего плохого.

Он спросил её, чуть ли не рыча:

— Да, но я ничего об этом не знал!

Он колючим взглядом поглядел на неё, и стал что-то разгорячённо бормотать и ворчать, как будто к нему снова вернулся гнев, выражаемый в разных звуках. Но больше он ничего не добавил — возможно, просто скрыл своё одобрение с самого начала, хотя и отказался мириться с Аминой до того, как даст выход гневу — словно политикан, нападающий ради защиты принципов на своего противника, несмотря на то, что доволен достигнутой целью.

46

Весь свой медовый месяц Ясин целиком посвящал себя новой для него жизни — семейной. Его не отвлекала от неё ни работа днём — поскольку женитьба его случилась аккурат в середине лета — ни развлечения вечером вне дома — поскольку он не выходил из него без крайней нужды — вроде покупки бутылки коньяка, к примеру. Помимо этого он не находил никакого смысла или занятия для себя вне рамок семьи — вливался в неё со всей своей энергией, энтузиазмом и силой, достойными мужчины, который полагает, что предпринимает первые шаги в грандиозной программе получения физического удовольствия, которое будет длиться день за днём, месяц за месяцем и год за годом. Наконец, в последнюю декаду месяца он понял, что его извечный оптимизм преувеличен, и в жизни произошло что-то непостижимое. Он испытывал глубокое изумление впервые в жизни — когда болезнь поселяется в сердце человека, которому скучно. Это чувство было незнакомым ему: ни с Занубой, ни с торговкой кокосами он не испытывал его, потому что ни одна из них не принадлежала ему так, как Зейнаб под крышей его собственного дома. Теперь же от этого надёжного обладания ею веяло скукой и охлаждением страсти. Обладание женщиной — с внешней стороны пленительное до смерти чувство, но зато с внутренней — тяжёлое до безразличия или отвращения, словно поддельная конфета, которую дарят первого апреля — чесночная головка в красивой обёртке. Какое же горе исходило из слияния упоением души и тела с холодным, рациональным механизмом привычки, что повторялась раз за разом и убивала чувства и новизну отношений, как молитва, произносимая бессознательно, одним языком, но не сердцем!..

Юноша начал задаваться вопросом — за что постигла его такая разительная перемена, и что отвратило его от былого баловства и развлечений, куда ушла насыщенность его жизни и куда делся соблазн? Где тот Ясин, где та Зейнаб? Где мечты? Неужели таков брак, или это он сам таков? И что будет, если месяц за месяцем всё так и будет продолжаться? Не то, чтобы ему больше этого не хотелось, однако больше уже он не испытывал того страстного жаждущего желания, что знакомо постящемуся, получающему удовольствие от вкушения пищи. Его пугало, что желание это совсем остынет, тогда как он, наоборот, ждал, что оно расцветёт буйным цветом. Ещё больше всего изумляло то, что он не видел реакции у Зейнаб — в ней было даже больше бодрости и желания. И когда он полагал, что нужно ложиться спать после утомительного трудового дня, то обнаруживал, что нога её лежит на его ноге как бы в знак оправдания, и тогда он говорил себе:

— Удивительно… Мои мечты о браке стали реальностью, однако только для неё!

Он не находил в её резкости некой стыдливости, хотя поначалу это ему нравилось, но в последнее время стало уносить в долину воспоминаний, которые, как он считал, похоронены навечно. Из глубин памяти на него нахлынули образы Занубы и всех прочих женщин, словно морские волны, утихомирившиеся к концу шторма. На самом же деле он устроился в своём семейном гнёздышке с полным удовлетворением и благими намерениями, а при ближайшем рассмотрении в конце концов убедился, что «невеста» его вовсе не волшебный ключик в мир женщин, и ещё он не знал, как ему быть искренним в добрых намерениях, которые открывал перед ним путь брака. Часть мечтаний его, — по крайней мере, наивных — казалась неисполнимой. Он полагал, что загородится от всего мира объятиями жены и пробудет у неё под крылышком до конца дней своих. Это было одно из его наивных чувственных мечтаний. Отнюдь! Впредь он стал понимать, что прежний мир и привычки стали ему в тягость, что к ним его даже не тянуло; ему следовало подыскивать то или иное средство время от времени, чтобы было проще убежать от себя, своего разочарования и мыслей, и даже неплохой дом, куда можно было бы заходить, если его ночные похождения затягивались. И потом, в освобождении из его собственной темницы у него был шанс общаться с друзьями, такими же, как и он, состоящими в браке, чтобы, может быть, получить у них ответы на мучившие его вопросы. Однако это никогда не станет панацеей от всех недугов для него… И как теперь ему поверить в то, что такая панацея вообще существует?!.. Уж лучше начиная прямо с этого момента ему набросать долгосрочные планы, которые непременно развалятся, а сила его воображения станет объектом насмешек, чтобы он наконец удовлетворился тем, что шаг за шагом будет приводить в порядок свою жизнь, пока не увидит, у какого берега сможет причалить, и начнёт исполнять обещание, данное жене — выходить вместе погулять.

Семья так бы и не узнала об этом в тот вечер, если бы Ясин с Зейнаб не вышли из дома, никого не поставив в известность о своих планах, несмотря на то, что пили кофе вместе со всеми. Столь поздний уход из дома, с одной стороны, и то, что такое приключилось не где-нибудь, а в доме у господина Абд Аль-Джавада, с другой, выглядело странным и вызывало кучу подозрений. Хадиджа не замедлила позвать Нур — служанку невестки — и спросить её, что той известно о том, куда пошла её госпожа. Служанка предельно наивно своим звонким голосом ответила:

— Они пошли к Кишкиш-беку.

И Хадиджа, и Амина одновременно воскликнули:

— К Кишкиш-беку?!

Это имя не было для них в новинку; его песни пел всякий, кому не лень, но несмотря на всё это, он казался таким же недосягаемым, как герой сказок. То, что Ясин со своей женой отправились к нему, — очень серьёзное дело, всё равно что сказать «пошли под трибунал». Мать посмотрела на Хадиджу, потом на Фахми и с каким-то видимым страхом спросила:

— А когда они вернутся?…

Фахми с бессмысленной улыбкой, игравшей на губах, ответил ей:

— После полуночи, а то и вовсе к утру.

Мать отослала служанку и подождала, пока стихнут её шаги, а затем с волнением сказала:

— Что стряслось с Ясином?!.. Он сидел здесь, среди нас в трезвом уме… Разве он больше не занимается счетоводством в лавке у отца?

Хадиджа в ярости ответила:

— Ясин не так глуп, чтобы самому решиться на такую прогулку. Он достаточно умён, однако он подчиняется жене, что для мужчины просто недостойно. Готова руку дать на отсечение, что это она его подбила.

Фахми, чтобы разрядить как-то напряжённую атмосферу, хоть по складу своему, унаследованному от матери, он и питал отвращение к подобной смелости брата, но сказал в его защиту:

— Ясину очень нравятся увеселительные заведения.

Он принялся защищать его ещё сильнее из-за гнева Хадиджи, что набросилась на Ясина, и сказал:

— Мы тут не о Ясине и его пристрастиях говорим; он может любить развлечения, если хочет, или проводить ночь вне дома до самого утра когда захочет. Но в спутницы себе он взял её. Такая идея просто не могла прийти ему в голову, и видимо, это она внушила ему в силу его неспособности сопротивляться, да ещё потому, что он подчиняется ей, как ручная собачонка. И насколько я вижу, она совершенно не стесняется таких желаний. Ты разве не слышал, как она рассказывала историю о поездках, которые совершала вместе со своим отцом?! Если бы не её науськивание, то он бы и не взял её с собой к Кишкиш-беку. Что за позорище! — да ещё и в такой день, когда все мужчины попрятались в свои дома, как в норки, словно мыши в страхе перед австралийцами.

На этом комментарии не прекратились — так всё произошедшее подействовало на них, и не важно, что они делали — нападали ли, защищали ли или не высказывали своё возмущение никак. Один Камаль молчаливо следил за их разгорячёнными спорами, внимательно слушал, не вникая в эту тайну, что превратила поездку к Кишкиш-беку в отвратительное преступление, заслуживавшего всего этого спора. А не куколку ли, изображающего этого Кишкиша, продавали на базарах — прыгает, забавляется, лицо у него смеющееся, борода окладистая, на нём просторный кафтан и чалма? Не ему ли приписывают все те легкомысленные песенки, некоторые из которых он выучил наизусть и исполнял со своим другом Фуадом ибн Джамалем Аль-Хамзави, помощником отца? Ему неприятно, что они обвиняют этого милого человека, который в его представлении был связан с шутками и забавами. Наверное, досада по поводу того, что Ясин взял с собой Зейнаб к Кишкиш-беку, была связана не с самим Кишкиш-беком, а если и так, то он разделяет её с ними, в том числе из-за смелости Ясина. Визит матери в мечеть Хусейна и то, что за ним последовало, не шли у него из головы.

Да уж, Ясину следовало бы идти одному или взять его, Камаля, особенно если ему требовался товарищ, да ещё и во время летних каникул, не говоря уже о том, что для него это будет замечательным успехом в школе. Возбуждённый своими мыслями, он сказал:

— А не лучше ли ему было взять с собой меня?!

Его вопрос в потоке их разговора прозвучал так же странно, как и какая-нибудь иностранная мелодия посреди знойного восточного напева. Хадиджа сказала:

— Отныне и впредь нам вернее всего будет списывать всё на твоё скудоумие..!

Фахми засмеялся и сказал:

— У гуся все птенцы отличные пловцы…

Эта поговорка прозвучала как-то чёрство и строго, да ещё вызвала неодобрительные взгляды в глазах матери и Хадиджи, в которых сквозило удивление. Он осознал свою непроизвольную ошибку и поправился, сказав возмущённо-стыдливым тоном:

— У гуся все братья отличные пловцы!.. Вот что я имел в виду…

Весь этот разговор указывал, с одной стороны, на то, что Хадиджа питает предубеждение против Зейнаб, а с другой — на страх матери перед последствиями, хотя Амина не объявила во всеуслышание, что гложет её душу. Той ночью она узнала о таких вещах, которые ей были до того неизвестны. Да уж, многое в Зейнаб ей казалось неприятным и смущающим, однако не доходило до ненависти и отвращения ней, и потому Амина приписывала это высокомерию девушки по всякому поводу и без повода. Однако сегодня её ужаснуло то, что Зейнаб нарушает сложившиеся вековые обычаи и традиции и считает дозволенным для себя то, что было дозволено только для мужчин, и такое поведение, на взгляд женщины, было достойно порицания. Она сама провела всю жизнь как узница в четырёх стенах, поплатившись здоровьем и благополучием за то, что совершила невинное паломничество к Непорочному Семейству[44], а вовсе не к Кишкиш-беку.

Её молчаливое порицание смешивалась с переполнявшим её чувством горечи и гнева, словно разум вторил ей: «Или она получит причитающееся ей наказание, или вся её жизнь пойдёт прахом». Вот так, спустя один месяц совместной жизни с новой женщиной под их крышей она запятнала свою душу чувством гнева и злости. Это чистое, совестливое сердце не знало за всю жизнь, окружённую строгостью, серьёзностью и усердием, ничего, кроме покорности, прощения и искренности. Когда она скрылась у себя в комнате, то даже не знала, чего ей хочется из того, что она говорила в кругу детей: либо чтобы Аллах покрыл это «преступление» Ясина, либо чтобы он, а точнее, его жена получила наказание с криками и выговорами. Той ночью ей казалось, что из всех земных забот её занимает только охрана семейных ценностей и обычаев от попрания и агрессии. Такое ревностное отношение к благопристойности доходило чуть ли не до крайности. Амина погребла свои привычные нежные чувства в глубины души под именем искренности, веры и добродетели. И теперь тешилась ими, пытаясь убежать от мук совести, словно то был сон, который развеял подавляемые инстинкты, прикрывавшиеся свободой или другими возвышенными принципами.

Пришёл господин Ахмад. Амина пребывала в твёрдой решимости всё ему рассказать, однако вид его вселил в неё страх и связал её язык. Она стала слушать то, что он рассказывал и отвечала на вопросы. При этом рассудок её блуждал, а сердце металось в диком трепете. Она даже не могла дышать от пылавших в ней чувств. По мере того, как время шло и приближалась пора отходить ко сну, нервное желание начать разговор всё сильнее давило на неё. Как бы ей сейчас хотелось, чтобы вся правда сама выплыла наружу — например, чтобы Ясин и его жена вернулись домой прежде, чем отец отойдёт ко сну, и тогда сам заметит, какой отвратительный поступок совершил сын, и привлечёт к ответу безрассудную невестку, так что ей — свекрови — не придётся вмешиваться. Безусловно, это сильно огорчит её, но точно так же и принесёт покой… Она долго в нетерпении и тревоге ждала, пока кто-то постучит в главную дверь: минуту за минутой, пока её муж не стал зевать и не сказал вялым голосом:

— Погаси светильник…

Язык Амины, охваченной горем поражения, наконец, развязался, и тихим, дрожащим от волнения голосом, словно спасая саму себя, она произнесла:

— Время уже позднее, но Ясин и его жена пока не вернулись!

Супруг вытаращил на неё с изумлением глаза и удивлённо спросил:

— И его жена?… Куда они пошли?

Женщина проглотила слюну; она испугалась и его, и саму себя, однако не смогла не сказать:

— Я слышала, как её служанка говорила, что они пошли к Кишкиш-беку!

— К Кишкишу?!

Голос его прозвучал так громко, что от злобы из глаз его, разгорячённых алкоголем, посыпались искры. Он стал засыпать её одним вопросом за другим, с рыком и брюзжанием, пока остатки сна не покинули его. Он отказывался покидать своё кресло до тех пор, пока не вернутся эти двое «заблудших». Он всё ждал и взвинчивал себя от гнева, а когда этот гнев, от которого она была в ужасе, уже был готов излиться на неё, она затряслась так, как будто это она согрешила. Затем стала захлёбываться от раскаяния за слова, сорвавшиеся с языка. Она раскаивалась из-за того, что так поспешила и раскрыла секрет, словно сделала это исключительно ради того, чтобы потом пожалеть, и в этот час она готова была исправить свою ошибку любой ценой. Амина безоговорочно была сурова к себе, и винила только себя в ужасной действительности. Ну разве не лучше было скрыть их проступок, чтобы завтра отчитать их, если бы она и правда хотела исправить свою ошибку, а не мстить им?… Однако она подчинилась этому злобному чувству намеренно. Едва ли это расстроит юношу и невестку, да и вообще придёт им в голову. Сожаление из-за содеянной ошибки начало нещадно жечь её изнутри. Она призывала Аллаха, стыдясь произнести даже имя Его, — чтобы Он смилостивился над ними всеми. Минуты шли и шли, и всё мучительнее приходились их удары по её сердцу, пока она не услыхала голос мужа, в котором сквозили нотки горькой насмешки:

— А вот и Кишкиш пожаловал…

Она навострила уши и уставилась в открытое окно, что выходило на двор. До неё донёсся скрежет входной двери, а потом её закрыли на замок. Тут Ахмад встал и покинул комнату. Она тоже встала чисто механически, но что-то словно пригвоздило её к месту — малодушие? Бесчестье? Сердце её учащённо билось, и тут она услышала его низкий бас, обращённый к тем двоим, что только что вошли:

— Следуйте за мной в мою комнату.

Страх Амины дошёл до предела, и она бегом выскользнула из спальни… Ахмад вернулся на своё место, а следом за ним шли Ясин и Зейнаб. Он пристально смотрел на девушку своим глубоким проницательным взглядом, и вопросительно уставился на Ясина, а затем решительным тоном, но без гнева и грубости, произнёс:

— Слушай меня, дочка, очень внимательно. Твой отец для меня — как брат или самый близкий и любимый человек, а ты — такая же дочь мне, как Хадиджа и Аиши, без разницы. Я никогда не собирался расстраивать твой покой, однако полагаю, что замалчивать некоторые вещи будет непростительным преступлением, и потому, если такая девушка, как ты, находится в такой поздний час не дома, не стоит считать, что присутствие рядом с тобой мужа оправдывает подобное ненормальное поведение. Тот муж, что пренебрегает честью своей супруги таким вот образом, не достоин того, чтобы ему прощались его ошибки. К сожалению, он первым подтолкнул тебя к этому. А если ты была убеждена в том, что ты ни в чём неповинна, проще говоря, что на тебе нет никакого греха, кроме того, что ты — раба его капризов, то у меня есть к тебе просьба — помоги мне исправить эту ошибку, чтобы тебе самой не пришлось снова отдаться во власть его заблуждений…

Зейнаб охватило оцепенение. И хотя под крылышком собственного отца она наслаждалась некоторой долей свободы, однако не находила сейчас в себе смелости перечить этому человеку, тем более высказывать протесты, словно то, что она уже месяц как живёт в его доме, заразило её инфекцией покорности его воле, которой подчинялось всё живое здесь. Нутро её протестовало против этого и приводило как довод то, что её родной отец не раз и не два брал её с собой в кино, и что свёкор не вправе запретить ей что-либо из того, что разрешено мужем. Она была уверена в том, что не нарушила никаких норм поведения и не опозорила свою честь. Так говорило её нутро, но вместе с тем она не могла вымолвить ни слова перед этими глазами, обязывающими подчиняться и уважать себя, а также перед этим крупным носом, что показался ей, — когда свёкор поднял голову, — наведённым на неё пистолетом. Её внутренний разговор с собой замолк, а на лице появилось выражение довольства и почтительной вежливости. Утихли и голосовые волны в её «приёмнике», запертом на ключ. Ахмад, продолжая сверлить её глазами, спросил:

— Тебе есть что возразить мне?

Она отрицательно мотнула головой, и на губах её появилось очертание слова «нет», которое она не произнесла вслух. Он сказал:

— Значит, договорились. Отправляйся теперь в свою комнату с Богом…

С бледным лицом Зейнаб покинула комнату, а отец обернулся к Ясину, который уткнулся глазами в землю, а затем, с большим сожалением тряхнул головой и сказал:

— Это очень серьёзное дело, но я-то что могу сделать?!.. Ты уже не ребёнок, а иначе я бы разбил тебе башку. К сожалению, ты мужчина, к тому же женатый, и имеешь должность. А если ты, не стесняясь, попираешь брачные узы, то что я могу сделать тебе? Неужели таков итог моего воспитания?… — затем с сожалением в голосе… — Что с тобой стряслось?… Где твоё мужское достоинство?… Где честь?… Мне так тяжело, клянусь Аллахом, поверить в то, что случилось.

Ясин не поднимал головы и не говорил, и отец посчитал его молчание признаком страха и признания своей ошибки, ибо он не мог себе представить, что тот просто пьян, но и это не утешало его. Ошибка сына казалась ему слишком омерзительной, чтобы вот так, без решительного воздействия, — а раз больше нельзя было прибегнуть к старинным мерам вроде палки, — то нужно было использовать что-то не менее жёсткое, а не то все семейные узы развалятся, и он сказал:

— Разве ты не знаешь, что я запретил своей жене выходить из дома, даже ради посещения Хусейна? И как же у тебя возникла такая ужасная мысль — взять жену с собой в такой безнравственный театр и вернуться домой уже после полуночи в такой час?!.. Дурак, ты толкаешь и себя и свою жену в пропасть. Какой бес на тебя напал?

Ясин находил в молчании спасительную гавань, чтобы не выдать себя интонацией или не заговорить откровенно, возбуждая лишние подозрения, которые в итоге докажут, что он пьян. И хотя его воображение упорно настаивало на том, чтобы пренебречь всей серьёзностью ситуации и незаметно выскользнуть из этой комнаты, он удалился за дальние горизонты, которые его хмельной голове казались то еле держащимися на ногах, то пританцовывающими. Даже строгий голос отца не смог воскресить в нём былой ужас, который бы заглушил те песенки, что распевали зрители, выходившие из театра, а сейчас невольно то и дело приходившие ему на ум, и словно призраки нашёптывали:

Продам всё, что имею, ради одного поцелуя

В твою щёчку, что подобна сливочной конфете,

И такая сладкая, словно басбуса[45],

Или мухаллабийя[46], и даже слаще.

Ясин ничего не замечал под действием страха; отцу же надоело его молчание, и в гневе он закричал на него:

— Ну говори же! Расскажи мне, каково твоё мнение. Я настаиваю, что это добром не кончится!..

Ясин испугался ещё больше последствий своего молчания, и прервал его, испытывая тревогу и благоговение перед отцом. Наконец, собрав все свои силы, чтобы взять себя в руки, он произнёс:

— Её отец был с нами снисходителен…, - затем в спешке произнёс, — но я сознаюсь, что совершил ошибку…

Отец в ярости закричал, словно проигнорировав его последнюю фразу:

— Она больше не возвратится в родной дом, и должна уважать обычаи той семьи, членом которой стала. Ты её муж, её господин, и лишь ты один можешь сделать из неё всё, что захочешь. Скажи-ка мне, кто несёт ответственность за то, что она вышла из дома: ты или она?

Ясин, несмотря на опьянение, почувствовал расставленную ему ловушку, но страх подтолкнул его отступить, и он пробормотал только:

— Когда она узнала, что я собираюсь выйти поразвлечься, то стала умолять меня взять её с собой…

Отец ударил ладонью о ладонь и сказал:

— Ну что ты за мужик такой?… Единственным достойным ответом с твоей стороны было дать ей пощёчину! Поистине, женщин портят лишь мужчины, да не все мужчины могут противостоять женщинам…

— И она пошла с тобой в такое место, где танцуют полуголые женщины?…

Перед его глазами появилась картина, которую портили нападки отца, и тут в голове его вновь возникли мелодии, перекликавшиеся эхом: «Продам всё, что имею…». Отец угрожающе предупредил его:

— В этом доме есть свой закон, и тебе он известен, так будь добр уважать его, пока собираешься оставаться в нём…

47

Аиша выполняла обязанность подготовить наряд Хадиджи с неподражаемым усердием, будто это было самым важным делом в её жизни, которое она исполняла в совершенстве. Хадиджа и впрямь стала выглядеть как заправская невеста и уже готовилась переехать в дом жениха, хотя по своей привычке утверждала, недооценивая все те услуги, что ей оказывала сестра, что самым большим её достоинством является прежде всего полнота! Хотя собственная «красота» и не была причиной тревог и смущений с того момента, как он попросил её руки, случайно увидев её собственными глазами, зато все признаки счастья, что охватило её, были налицо. Их не под силу было стереть даже тоске, что начала шевелиться где-то глубоко в сердце накануне очевидного события. Эта тоска больше подходила такой, как она девушке, чьё сердце ещё ни раза не трепетало от любви к чему-то, помимо собственной семьи, дома, обожаемых родителей, вплоть до цыплят, плюща и жасмина на крыше. Даже само замужество, которое она так долго ждала, горя в нетерпении, было пустяком по сравнению с горечью расставания. До того, как попросили её руки, она словно и внимания не обращала на свою любовь к родному дому. Может быть, в этих жизненных треволнениях её охватила досада, и она спрятала свои подлинные глубокие чувства, ведь любовь — как и здоровье: ею пренебрегаешь, когда она есть, и начинаешь дорожить, когда приходится прощаться. Когда Хадиджа уверилась в своём будущем, сердце её наотрез отказывалось покидать старое место для жизни в новом под действием сильнейшего страха, словно она искупала грех.

Камаль молча глядел на неё и больше уже не спрашивал, вернётся ли она, ибо уже узнал, что девушка, выходящая замуж, не возвращается в отчий дом. Он лишь пробормотал, обращаясь к обеим своим сёстрам:

— Я вас буду часто навещать после школы.

Обе они приветствовали его идею, однако он больше не обманывался ложными надеждами. Он часто навещал Аишу, но то больше не была его, прежняя Аиша. Её место заняла другая — наряженная, встречавшая его с повышенным вниманием, казавшимся ему странным. А стоило им остаться наедине в её комнате, как туда входил её муж, не покидавший дома, и довольствовавшийся развлечениями, вроде сигарет, кальяна и лютни, струны которой он перебирал время от времени. Хадиджа была не лучше Аиши, так что в целом доме у Камаля не было иного товарища, кроме Зейнаб. Но и она не высказывала к нему такой симпатии, которой он бы хотел, разве что в присутствии его матери, словно она ластилась к ней самой. А стоило матери отсутствовать, как Зейнаб просто игнорировала существование Камаля, будто его и вовсе не было!

И хотя Зейнаб не ощущала, что с уходом Хадиджи она потеряет близкого человека, ей была неприятна невозмутимая молчаливая атмосфера в доме, что царила здесь и в день свадьбы. Ей пришлось утешаться тем, что она объясняла это гневливым и злобным характером хозяина дома. Как бы в насмешку она заявила:

— Не видели мы ни разу ещё такого дома, где бы то, что дозволено, запрещали, как в вашем доме…

И хотя ей не хотелось прощаться с Хадиджей, не сказав ей даже какой-нибудь любезности для приличия, она много раз намекала на то, какая Хадиджа способная и хорошая хозяйка, достойная того, чтобы осчастливить мужа. После таких слов Аиша произнесла «Аминь», от себя добавив:

— У неё нет недостатков, кроме её язычка!.. Разве ты ещё не испытала это на себе, Зейнаб?

Та не удержалась и рассмеялась:

— Я не испытала его на себе, и хвала Аллаху. Но я слышала о нём; досталось же от него другим!

Все засмеялись, а громче всех — Хадиджа, пока мать неожиданно не призвала их к тишине: «Тшшш…» И девушки на миг умолкли. Откуда-то снаружи до них донёсся голос. Хадиджа тут же в тревоге воскликнула:

— Скончался господин Ридван!

Мариам и её мать ранее уже принесли свои извинения за то, что не будут присутствовать на свадьбе из-за того, что состояние господина Мухаммада Ридвана резко ухудшилось. Не было ничего странного в том, что Хадиджа сделала такое заключение, судя по голосам, доносившимся из дома соседей. Мать вышла из комнаты в спешке и отсутствовала несколько минут, а затем вернулась и с неподдельной грустью произнесла:

— И в самом деле, шейх Мухаммад Ридван умер… Какое горе!..

Зейнаб спросила:

— Наше оправдание так же ясно и очевидно, как солнце. Мы больше не в силах откладывать свадьбу или мешать жениху праздновать её в своём доме, а он, слава Аллаху, отсюда далеко. А вы что, будете вот так красноречиво молчать и дальше?!

Но Хадиджа погрузилась в мысли о другом, от чего сердце её сжалось в страхе. Эту грустную весть она сочла дурным предзнаменованием. Словно обращаясь к самой себе, она пробормотала:

— О Боже Милосердный…

Мать прочла её мысли, и в груди её тоже защемило, но она отказывалась сама сдаться в плен этому внезапному ощущению, и заставить дочь тоже капитулировать перед ним. С деланным безразличием она сказала:

— Мы ничего не можем поделать с предписанием Аллаха, ведь решение жить или умереть — только в Его руках. А пессимизм свойственен только шайтану…

К собравшимся в комнате невесты присоединились Ясин и Фахми, как только переоделись. Они сообщили, что ввиду нехватки времени от имени всей семьи к Ридванам отправился отец, чтобы выполнить свой долг перед покойным и проводить его в последний путь. Затем Ясин пристально посмотрел на Хадиджу и со смехом сказал:

— Господин Ридван не пожелал оставаться в этом мире после того, как ты перестанешь быть его соседкой…

Она ответила ему бледным подобием улыбки, а он, не замечая этого, с пристрастием оглядел её, кивнул головой в знак довольства, а затем с тяжёлым вздохом сказал:

— Правду говорят: «Одень камышинку — станет куколкой»[47]…

Хадиджа нахмурилась, выражая неготовность соревноваться с ним в обмене колкостями, а затем прогнала его с криком:

— Замолчи. По-моему, смерть господина Ридвана в день моей свадьбы — это дурной знак.

Ясин засмеялся и сказал:

— Вот уж не знаю, кто из вас двоих сам виноват в свой беде.

Далее он продолжил, и тоже со смехом:

— Ты не должна бояться смерти этого человека. Не утруждай себя мыслями о нём. Я всего лишь боюсь за тебя из-за твоего язычка — вот он-то и есть самый настоящий дурной знак. Мой тебе совет — и я не устану повторять — прополоскай его в сахарном сиропе, пока он не будет годиться для разговора с женихом…

Тут Фахми угодливо заметил:

— Что бы там ни было с господином Ридваном, но день твоей свадьбы будет благословенным. Ты ведь так долго этого ждала. Разве ты не знаешь, что уже объявили о перемирии?

Ясин воскликнул:

— Я чуть про это не забыл!.. Твоя свадьба — это просто чудо из чудес сегодня. Наконец-то, спустя годы мы получили то, что так хотели: война окончена, и Вильям сдался.

Мать переспросила:

— Значит, дороговизне тоже конец, и австралийцы уйдут?!

Ясин со смехом ответил:

— Ну конечно же. И дороговизне конец, и австралийцам, и язычку госпожи Хадиджи.

В глазах Фахми мелькнула какая-то идея. Словно говоря сам с собой, он сказал:

— Германия повержена!.. Кто бы мог это представить себе?!.. Теперь уж нет надежды, что хедив Аббас или Мухаммад Фарид вернутся. Также утрачены иллюзии насчёт возвращения халифата. Звезда англичан взойдёт, а наша звезда упадёт. Вот такие дела…

Ясин сказал:

— От войны получили пользу только двое: англичане и султан Фуад. Но ни те мечтать не могли о том, чтобы повелевать Германией, ни этот не смел мечтать о троне…

Некоторое время он молчал, а затем со смехом продолжил:

— И ещё есть третий, кому повезло не меньше двух предыдущих: это наша невестушка, которая и помыслить не могла о женихе…

С угрозой в глазах Хадиджа посмотрела на него и огрызнулась:

— Ты не дашь мне покинуть этот дом, если я не ужалю тебя…

Он обернулся к ней и сказал:

— Уж лучше заключим перемирие. Я не такая уж важная птица, как кайзер Вильям или Гинденберг.

Затем он бросил взгляд на Фахми, на лице которого промелькнула задумчивость, никак не увязывающаяся с таким счастливым событием. Он сказал ему:

— Оставь политику и готовься к торжеству, вкусным угощениям и напиткам…

Хотя Хадиджу обуревали различные мысли, одна мечта за другой лезли в голову, а больше всех — недавнее утреннее воспоминание. Оно особенно не давало ей покоя, даже затмив собой остальные её горести. Это было приглашение отца поговорить с ней наедине о том событии, которое должно вот-вот произойти и стать началом её новой жизни. Он встретил её добрыми, нежными словами, что были словно исцеляющий бальзам от душившего её смущения и ужаса, из-за чего она постоянно спотыкалась на ходу. Затем он сказал ей непривычно мягко:

— Да направит Господь наш шаги твои по истинному пути и да уготовит тебе душевный покой и счастье. Самым лучшим советом, что я могу тебе дать, будут слова: и в большом и в малом будь похожей на свою мать…

Он дал ей свою руку, которую она поцеловала и вышла из комнаты, почти не видя ничего перед собой из-за волнения. Всё это время она повторяла про себя:

— До чего же он милосердный, добрый, нежный!

Затем вспомнила то, что наполнило всё её сердце счастьем: «…и в большом и в малом будь похожей на свою мать…» Она передала его слова матери, лицо которой, пока она слушала её, залил румянец, а в глазах задрожала слеза:

— Не значит ли это, что он видит в тебе пример добродетельной жены? — затем засмеялась. — О, до чего же ты счастливая женщина тогда! Но только кто сможет во всё это поверить! Я словно во сне! Где же прятались все эти его нежные чувства?! — Затем она долго-долго молилась за неё, пока глаза её не затуманили слёзы…

Тут пришла Умм Ханафи, объявившая, что свадебный кортеж прибыл.

48

С ежедневных кофейных посиделок исчезла Хадиджа, точно так же, как до того исчезла Аиша, хотя исчезновение Хадиджи не могло заполнить собой образовавшейся пустоты, словно она вырвала из этих семейных посиделок душу, лишив их жизненной энергии и святости, а также шуток, веселья и споров, которые просто так не забывались. Или, как сказал про себя Ясин:

— На наших собраниях она была как соль в пище. Соль сама по себе невкусна, но разве без неё у еды есть вкус?

Однако он не выразил своё мнение при всех в угоду жене, поскольку несмотря на крушение своей надежды на брак, — лекарства от чего не находил в кругу семьи, — он по-прежнему испытывал страх ранить чувства Зейнаб, как бы она не стала подозревать, что ночь за ночью он проводит не в «кофейне», как он сам утверждал, поэтому он так старался казаться несерьёзным. Но зато он утратил собеседника на этих традиционных посиделках, с которым уже давно привык обмениваться остротами, и ему оставалось лишь довольствоваться малым.

Вот он сидит на диване, попивает по глотку свой кофе и глядит на тот диван, что стоит напротив — там сидят мать, жена и Камаль, погружённые в какой-то бесполезный разговор, и наверное, уже в сотый раз удивляется невозмутимости и медлительности Зейнаб, и на ум ему приходит, как Хадиджа обвинила её в неповоротливости; теперь уже и у него складывалось то же мнение… Затем он раскрыл сборник «Хамаса»[48] или «Трагедию в Кербеле»[49] и начал читать или рассказывать Камалю прочитанные истории. Когда Ясин обернулся направо, в сторону Фахми, то увидел, что тот желает завязать о чём-то разговор. Интересно, о ком или о чём: о Мухаммаде Фариде, Мустафе Камиле…? Он и сам не знал, хотя был уверен, что тот обязательно заговорит. Сегодня, с того самого времени, как он вернулся из института, он выглядел как мрачное небо, предвещающее, что вот-вот пойдёт дождь. Прояснится ли оно?.. Нет… Ему это не нужно. Ну что ж, он готов его выслушать с огромным вниманием. Он вперил в брата говоривший сам за себя заинтересованный взор и спросил:

— У тебя есть новости?…

— И это ты спрашиваешь меня о новостях! У меня их несчётное количество…

— Да… Брак — это самое большое заблуждение. Через несколько месяцев жена превращается в дозу касторки. Так что не горюй, что упустил Мариам. Какой же ты ещё неопытный стратег! Тебе что, нужны другие вести?!.. У меня их полно, однако наверняка тебе вовсе это не интересно. Если смелость меня покинет, и у меня возникнет нехорошая мысль рассказать их жене, то, как говорил благородный поэт — только между нами, конечно:

Есть у меня послания страсти, не помню их я.

И если бы не соперник, то поведал бы я их тебе.

Затем Ясин спросил брата в свою очередь:

— Какие новости ты имеешь в виду?…

Фахми с огромным интересом сказал:

— Среди студентов распространилась удивительная новость. Все наши разговоры сегодня были о том, что партия Вафд[50], состоящая из Саада Заглула-паши, Абд Аль-Азиза Фахми Бека и Али Аш-Шаарави, вчера обратилась к властям протектората, и встретилась с вице-королём, которому подала требование об отказе от протектората и объявлении независимости…

Он почти и не придавал значения общественным делам, это имя оказало на него приятное впечатление. А вот два других имени он слышал впервые, и несмотря на то, что необычные имена он не запоминал наряду с действиями их обладателей, если то, что сказал Фахми — правда, то как тогда можно представить, что они потребовали от англичан на следующий же день после их победы над Германией и халифатом независимости Египта?!.. Он спросил брата:

— А что тебе известно о них?

Не без негодования, достойного того, кто хотел бы, чтобы эти люди принадлежали к народной партии, Фахми сказал:

— Саад Заглуль является председателем Законодательной Ассамблеи, а Абд Аль-Азиз Фахми Бек и Али Аш-Шаарави — её члены. На самом деле, я больше ничего не знаю о других, а вот о Сааде у меня есть одна мысль, дошедшая до меня от моих однокурсников-сторонников народной партии, которые и сами путаются во мнениях. Кто-то считает его «хвостом» англичан, не более того; есть и те, кто признаёт его великие заслуги, и считает, что благодаря им он по праву может стоять в одном ряду с ними в народной партии. Что бы там ни было, но шаг, который он и его коллеги сделали — говорят, что на то также была своя причина — славное дело, и сейчас вряд ли найдётся кто-то подобно ему, кто смог бы предпринять такое, тем более после отказа таких выдающихся людей в среде народников, как Мухаммад Фарид…

Ясин казался серьёзно задумавшимся, чтобы брату не пришло в голову, что он на самом деле безразличен к воодушевлению того, и несколько раз повторил вопрос, обращённый к себе самому:

— Требование отказа от протектората и объявление независимости!..

— И мы ещё слышали, что они потребовали поездки в Лондон, чтобы попытаться добиться независимости там, и для этого встретились с сэром Реджинальдом Вингейтом, вице-королём!..

Ясин больше не мог изображать изумление, и громко, с улыбкой на лице спросил его:

— Независимость?!.. Ты и впрямь говоришь о ней?!.. Что ты имеешь в виду?…

Фахми, разнервничавшись, ответил:

— Я имею в виду изгнание англичан из Египта, или их эвакуацию отсюда, как выразился Мустафа Камиль…

— О, какая надежда!

Не в его характере было вести разговоры о политике, однако он принимал приглашение Фахми всякий раз, когда тот приглашал его, опасаясь, как бы не расстроить его, в виде какого-нибудь оригинального утешения. Возможно даже, что иногда брату удавалось привлечь его внимание к разговору, хотя до настоящего воодушевления ему было далеко. А может, он пассивно разделял желания Фахми. Но за всё это время он доказал, что его не особо привлекает эта сторона социальной жизни, будто у него не было иной цели, кроме как жить в роскоши и неге, вот почему он не находил у себя способности относиться к таким речам серьёзно. Он снова спросил брата:

— Неужели это и впрямь может случиться?

Фахми воодушевлённо, но не без упрёка ответил:

— Нельзя отчаиваться, брат!..

Последняя фраза возбудила у Ясина желание подшутить, как и всегда в подобных случаях, однако он притворился, что настроен серьёзно:

— И как же мы прогоним их?

Фахми немного задумался, а затем удручённо сказал:

— Вот поэтому Саад и его коллеги пожелали отправиться в Лондон!

Мать сосредоточенно следила за их разговором, напрягая все свои силы, чтобы понять, о чём они говорили: у неё была такая привычка всякий раз, как речь захотела о социальных проблемах, которые были слишком далеки от её собственных, бытовых дел. Они увлекали её, требовали напрячься, чтобы понять их. И если ей представлялся шанс поучаствовать в такой беседе, она никогда не колебалась, и не обращала внимания на то, что часто свои мнения выражала с пренебрежением, насыщенным эмоциями. Ничто не могло сломить или отвратить её внимание от этих «великих» дел, за которыми она, казалось следила с тем же интересом, с которым комментировала уроки Камаля по религии, или обсуждая с ним материалы по географии и истории в свете собственных религиозных или мифических познаний. Благодаря серьёзности их разговора она теперь была более-менее в курсе о том, что говорилось о Мустафе Камиле, Мухаммаде Фариде и о «нашем ссыльном эфенди»[51] — всех тех господах, которые нравились ей даже ещё больше благодаря их преданности халифу, — что, по её представлению, давало оценку человеку по степени его религиозности, — приближало к святым угодникам, которых она любила до безумия. И когда Фахми упомянул Саада Заглула, который вместе со своими коллегами требовал отправиться в «Лондон», она внезапно прервала своё молчание и спросила его:

— А где находится эта божья страна такая, «Лондон»?

Камаль своим певучим тоном, которым учеников заставляли отвечать уроки, поспешил ответить ей:

— Лондон — столица Великобритании, а Париж — столица Франции, а Кейптаун — столица Южно-Африканского Союза…

Затем он наклонился к уху матери и прошептал:

— Лондон — столица англичан.

Мать удивилась и, обращаясь к Фахми, сказала:

— Они едут в английские края, чтобы требовать от англичан уйти из Египта?!.. Это совершенно не тактично… Как это ты можешь приходить ко мне в гости, при этом замышляя выгнать меня из своего дома?!

Фахми раздражало то, что она вот так вмешивается в их разговор, и он посмотрел на неё с улыбкой, но в то же время с упрёком, однако мать предположила, что она на верном пути и может его переубедить, и потому добавила:

— И как же они потребуют выгнать их из нашей страны после столь длительного срока?! И мы, и вы, и они родились в этой стране, мы род человеческий, чтобы можно было вот так спокойно взяться за них по истечении всего этого времени и, откровенно выражаясь, приказать им убираться!

Фахми улыбнулся, словно отчаявшись, а Ясин расхохотался. Лишь Зейнаб серьёзно заметила:

— Как же они смелы, чтобы говорить такое англичанам, да ещё и у них дома!.. Англичане набросятся на них и убьют прямо там, кто знает, что у них на уме?.. Разве их войска не маршировали по улицам в далёких городах, не участвовали в опасных авантюрах?… Как могут они такое говорить, зная, что англичане разрушат их же страну?!

Ясину тоже хотелось пуститься в наивные разглагольствования вместе с двумя женщинами, дабы утолить свою жажду позабавиться, однако он уловил раздражение Фахми и испугался его гнева, а потому повернулся к нему, продолжая прерванный разговор:

— В их словах есть доля правды, хотя они и не смогли её хорошо выразить. А скажи-ка мне, брат, что может сделать Саад тому государству, которое сейчас, без преувеличения, считается самым главным в мире?

Мать выразила своё согласие с его словами кивком головы, словно вопрос был обращён к ней, и начала говорить:

— Ораби-паша был самым великим из людей, самым отважным. С ним не сравнится ни Саад, ни кто-либо ещё. Он был бойцом, героем. И что же он получил от англичан, дети мои? Они пленили его, а затем выслали из страны вслед за солнцем…

Фахми не сдержался и полупросящим, полураздражённым тоном сказал ей:

— Мама!.. Неужели вы не дадите нам поговорить?!

Она улыбнулась как-то смущённо, опасаясь вызвать у него гнев, и сменила свой воодушевлённый тон, словно тем самым объявив, что у неё изменилась точка зрения, а затем мягким, извиняющимся тоном произнесла:

— Господин мой, каждый, кто старается, увидит результат своих стараний. Пусть они отправляются туда, да защитит их Аллах, и может быть, они удостоятся милости великой королевы…

Юноша, сам не зная, от чего вдруг, задал странный вопрос:

— Какую королеву вы имеете в виду?

— Королеву Викторию, сынок. Разве не так её зовут?.. Когда-то я слышала от своего отца, как он говорил о ней… Именно она приказала выслать Ораби-пашу, хотя и удивилась его смелости, как говорят…

Ясин, ухмыльнувшись, сказал:

— Ну если она выслала этого героя-Ораби, то вполне вправе выслать и этого старика Саада!..

Мать сказала:

— Как бы там ни было, но она по-прежнему сердобольная женщина, без сомнения. И если они будут с ней любезны и смогут польстить ей, она удовлетворит их требование…

Ясин находил в материнской логике нечто очень забавное: она принялась рассказывать об этой исторической персоне, как будто говорила о матери Мариам или о других своих соседках. Ему больше не хотелось соперничать с Фахми, и он задал тому провокационный вопрос:

— А скажи-ка мне, о чём им лучше всего говорить с ней?

Амина выпрямилась, обрадованная этим вопросом, который был признанием её «политической пригодности», и стала ждать ответа на него с интересом, который был заметен по её вскинутым бровям. Однако Фахми не дал ей времени задуматься, и негодующе и лаконично ответил:

— Королева Виктория уже давным-давно умерла, так что не утруждай себя безо всякой пользы…!

Тут Ясин из щели в окне заметил, что уже стемнело, и понял, что пора ему прощаться с остальными и отправляться на свою привычную пирушку. Когда он убедился в том, что Фахми никак не может утолить свою жажду поговорить, то утратил всяческое желание оправдываться перед ним тем, что ему нужно уходить, и потому встал, и в форме очаровательной констатации факта сказал:

— Эти люди, несомненно, осознают всю серьёзность своих шагов, и всё сделали для того, чтобы добиться успеха, так давай пожелаем им преуспеть в этом.

И покинул комнату, сделав Зейнаб знак присоединиться к нему. Она подала ему верхнюю одежду, а Фахми проводил его гневным взглядом. То был гнев человека, который не удостоился душевного участия, перекликавшегося с его разгорячённым духом.

События, происходившие на родине, очень сильно волновали его, гораздо больше, чем все грёзы в собственном волшебном мире. Теперь перед глазами его представал новый мир, новое отечество, новый дом, и даже новая семья. Все они испытывали трепет энтузиазма и жизненной силы, но гораздо больше было здесь удушающей атмосферы наивности, простоты и равнодушия, и внутри него вспыхнул огонь тоски. Он глубоко вздохнул. В этот самый момент ему изо всех сил хотелось в мгновение ока снова оказаться среди студентов-однокурсников, где он мог бы утолить жажду свободы и вместе с ними в пылу воодушевления добраться до этого мира грёз и славы. Ясин спросил Фахми, что сделает Саад державе, что считалась тогда главенствующей над всем миром. Но тот и сам не знал точно, что же сделает Саад, и что он может сделать, однако всем своим нутром чувствовал, что есть что-то, что тот должен сделать непременно. Может быть, он ещё не узнал, что ему лично предстоит сделать в этом реальном мире, однако это таилось в его плоти и крови, и самым лучшим было явить это на свет божий, иначе вся его жизнь пройдёт напрасно и тщетно…

49

Дорога перед лавкой господина Ахмада, казалось, как и всегда, кишмя кишела прохожим людом, повозками, посетителями магазинчиков, плотно прижавшимся друг к другу по обеим рядам дороги. В самом начале её украшал ажурный ряд лавок, стоявших рядышком. В мягком ноябрьском воздухе солнце пряталось за лёгкими облаками, и лучики его, белые, как снег, блестели над минаретами мечетей Калауна и Баркука, словно озерца света. Ничто на небе или на земле не нарушало привычного распорядка, видеть который господин Ахмад привык ежедневно. Однако на него, на его домочадцев, а может и на всех людей сразу накатила волна тревоги, что вывела их из равновесия. Господин Ахмад даже заметил про себя, что никогда не было такого, чтобы одна единственная новость могла вот так сплотить людей, заставить их сердца забиться в унисон в едином порыве. Фахми молчал, ибо не он завёл первым беседу о том, что ему пересказали со многими подробностями, и о том, что он и так уже узнал о встрече Саада с вице-королём вечером того же дня. На посиделках в кафе один из друзей Ахмада уверял, что эта новость — правда, и в том нет сомнений. А в его лавке клиенты, которые даже не знали друг друга раньше, не раз принимались рассказывать об этой встрече. Тем утром после долгого отсутствия в лавку его влетел шейх Абдуссамад, который не удовлетворился чтением нескольких айатов Корана и получением своей доли сахара и мыла. Ему непременно нужно было первым сообщить всем новость о визите, да ещё таким тоном, словно он объявлял о таком радостном событии, как свадьба. А когда Ахмад спросил его в шутку — что он думает о результатах этого визита, то шейх ответил:

— Невозможно!.. Невозможно, чтобы англичане ушли из Египта. Вы что, считаете их безумцами — покинуть страну бескровно?!.. Бой будет непременно. Нет другого пути изгнать их отсюда. Может быть, нашим государственным мужьям повезёт хотя бы изгнать австралийцев, чтобы вновь к нам вернулась безопасность, как и раньше. Но вот мир!..

В эти дни голова Ахмада была напичкана всеми этими новостями и разными чувствами. Его сильно интересовали политические и отечественные события, и потому он погрузился в ожидание чего-то нового, что заставляло его в тревоге читать газеты, которые в массе своей казались изданными в чужой стране, а не в Египте: ни переживаний, ни жизнерадостности в них не было. На встрече с друзьями он с любопытством жаждал узнать, что же скрывается за всем этим. При таких обстоятельствах он и увиделся с господином Мухаммадом Иффатом, когда тот стремглав вошёл в его лавку. Взгляд у вошедшего не был суровым, а движения не отличались бодростью, что говорило о том, что он просто заглянул сюда, чтобы выпить кофе или рассказать о чём-то неотложном. По виду друга Ахмад совсем не мог сказать, что того обуревают страсти или переживания, как и его самого. Мухаммад Иффат прошёл мимо покупателей, которых обслуживал Джамиль Аль-Хамзави, и Ахмад заговорил с ним первым:

— Доброе утро. Что нового принёс?

Мухаммад Иффат занял место рядом с рабочим столом Ахмада и улыбнулся чуть ли не с удивлением, словно фраза друга «Что нового принёс?» была как раз тем самым вопросом, который повторялся каждый раз, как он встречал одного из своих товарищей, и констатацией его чрезмерной важности в эти дни из-за прямого отношения к некоторым особо важным египетским персонам из ближних кругов.

Господин Иффат всегда был соединительным звеном между своим истинным сообществом, состоявшим из торговцев, и теми привилегированными чиновниками и адвокатами, к которым он очень давно присоединился. Если Ахмад и занимал в его глазах особо почётное положение благодаря своим достоинствам и характеру, и близкий круг друзей-торговцев не утрачивал своей значимости, то на чиновников и прочих титулованных особ он взирал с подчёркнутым уважением. Его близкие связи с ними стали ещё более значимыми в эти дни, когда появилась та самая «важная новость» — важнее, чем еда и вода!.. Мухаммад Иффат развернул газету, которую держал свёрнутой в правой руке, и сказал:

— Новый шаг… Я теперь не только приношу новости, но и стал счастливым уполномоченным посланником для тебя и таких же почтенных друзей, как ты…

С этими словами он передал ему газету, и улыбаясь, пробормотал:

— Прочти.

Ахмад взял её и прочёл:

«Мы, поставившие свои подписи под этим документом: господа Саад Заглул-паша, Али Шаарави-паша, Абд Аль-Азиз Фахми-бек, Мухаммад Али Алуба-бек, Абдоллатиф Аль-Мукбати, Мухаммад Махмуд-паша и Ахмад Лутфи Ас-Сайид-бек и другие, желающие присоединиться к нам ради поиска мирного и законного пути, нашли способ в стремлении к полной независимости Египта…»

Лицо Ахмада засияло от радости, пока он читал имена членов «Вафда», которые уже слышал раньше в новостях о событиях, происходивших в родном отечестве, и которые были у всех на устах. Он спросил:

— Что это значит?

Мухаммад Иффат пылко сказал:

— Разве не видишь все эти подписи?… Поставь под ними свою подпись и попросил Джамиля Аль-Хамзави сделать то же самое. Это одно из полномочий «Аль-Вафда», своего рода доверенность, с помощью которой они будут представлять всё египетское общество…

Ахмад взял ручку и радостно поставил свою подпись. Радость его была заметна по блеску синих глаз и по мягкой улыбке, игравшей на губах, и говорившей о счастье и гордости из-за того, что своей подписью он предоставляет полномочия Сааду и его коллегам — тем самым государственным мужьям, что завладели душами всего народа, несмотря на то, что ещё и не прославились как следует, но зато их действия уже воспринимались как нечто вроде новой панацеи, воздействовавшей на образ мыслей больного, страдающего давним неизлечимым недугом, хотя и применяли её только впервые. Он подозвал к себе Аль-Хамзави, и тот в свою очередь подписал бумагу, затем он повернулся к хозяину и с большим интересом сказал:

— Вопрос этот очень серьёзен, судя по всему!..

Мужчина стукнул кулаком по краю стола и сказал:

— Чрезвычайно серьёзен! Всё происходит решительно и твёрдо. Однако мне так и не известно, к ему все эти полномочия?… Тут сообщают, что «англичанин» спросил, от имени кого Саад и его товарищи приехали говорить с ним прошлым утром 17 ноября. А «Вафд» просто прибегнул к этим доверённостям, чтобы доказать, что он говорит от имени всей нации…

Ахмад с волнением заметил:

— Если бы Мухаммад Фарид был среди нас.

— К «Вафду» из партии народников присоединились Мухаммад Али Алуба-бек и Абдоллатиф Аль-Мактаби…

Затем Ахмад встряхнул плечами, как бы отряхивая с себя пыль прошлого, и сказал:

— Все мы помним Саада, и какой шум он наделал, когда заведовал министерством просвещения, затем министерством юстиции. Я все ещё помню, как его приветствовала газета «Ал-Лива», после того, как он выставил свою кандидатуру на министерский пост, и не забыл пока, как потом на него нападали. Я не отрицаю, что испытывал к нему симпатию, даже когда на него нападали критики, хотя мне очень нравился его проигравший соперник Мустафа Камиль, но Саад всегда доказывал, что достоин восхищения. И его последнее действие достойно занять самое дорогое место в наших сердцах…

— Ты прав… Удачный ход. Помолимся Аллаху, чтобы он благополучно выполнил его…

Затем он с интересом произнёс:

— А интересно, позволят или им совершить эту поездку?… И что они будут делать, если всё же отправятся туда?…

Мухаммад Иффат свернул газетный лист, затем встал и произнёс:

— Завтрашний день не так уж далёк… Увидим…

По дороге к двери на Ахмада напал игривый дух, и он прошептал на ухо другу:

— Я так рад из-за этой всенародной доверенности, что чувствую, будто пьян и утешусь большой рюмочкой, что поставлю промеж бёдер Зубайды..!

Мухаммад Иффат дёрнул головой под воздействием его слов, словно картина, нарисованная его другом — рюмка вина и Зубайда — опьянила его, и пробормотал:

— Каких благородные речи мы слышим…

Затем покинул лавку, а Ахмад улыбнулся его вослед:

— А после этого ещё увидим!..

Он вернулся к своему столу, и шутка растянула его губы в улыбке. Радостное волнение никак не утихало в сердце — так всегда случалось с ним вдали от дома, когда происходило что-то важное в жизни. Но когда была причина, призывавшая его хранить серьёзность, он был серьёзен, хотя, без всяких сомнений, был готов смягчить атмосферу остроумными шутками всякий раз, как те сами собой выскакивали у него. Это свойство его характера выглядело как необыкновенный дар вносить умиротворение. Его серьёзность не довлела над шутливостью, да и шутки не портили степенности. Эти шутки не вертелись лишь вокруг разных жизненных ситуаций: как и в случае с серьёзностью, их порождала необходимость. Он просто не смог в один прекрасный день взять и ограничить себя одной только серьёзностью или сосредоточить всё своё внимание на ней, а следовательно, не требовал от своего «патриотизма» большего, чем симпатии и душевного участия без всяких практических шагов, которые бы изменили весь привычный уклад его жизни. Поэтому ему и в голову не приходило вступить в одну из ячеек национальной партии «Вафд», несмотря на то, что ему очень уж нравились её принципы. Он не обременял себя ролью свидетеля на собраниях: разве не было всё это напрасной тратой его «драгоценного» времени? А нуждалось ли в нём отечество, пока он тревожился из-за каждой минуты, которую проводил в кругу семьи или занимаясь своим магазином, а тем более предаваясь усладам с любовницами или находясь среди друзей?!.. Так пусть уж это будет его время, его жизнь, а отечеству он отдаст своё сердце и симпатии, и даже всё то имущество, каким владеет — он не поскупится, если будет нужда в пожертвованиях на какие-то цели. Он абсолютно не чувствовал, что выполняет свой долг перед родиной как-то небрежно; скорее наоборот — в кругу друзей он слыл патриотом — то ли из-за того, что сердца их не были такими же щедрыми на любовь, как его сердце, либо потому, что даже при всём своём великодушии они не готовы были вносить пожертвования за счёт собственного капитала, как делал он. Он отличался патриотизмом, который только добавлял к списку его достоинств ещё одно и служил где-то глубоко-глубоко в душе тайным предметом его гордости. Он и не представлял себе, что патриотизм может требовать от него чего-то больше, чем он и так жертвует в угоду ему. В этом пылком сердце, увлечённом страстью, музыкой, шутками, — несмотря на полноту чувств, как ни странно, было мало место для любви к народу. Но даже если народ и довольствовался внутри него совсем небольшим местечком для своего жизненного пространства, зато любовь та была сильной, глубокой, берущей за душу. Это чувство развилось в нём ещё в юности, когда до ушей его доходили истории о народных героях и об Ораби, которые рассказывали в его семье, а затем газета «Ал-Лива» и проповеди Ораби разожгли из этой головешки пламя. Редкое то было зрелище — и смешное и трогательное одновременно. Однажды кто-то увидел, как он плачет, словно ребёнок. То был день смерти Мустафы Камиля. На его друзей даже подействовало, что один из них не может избавиться от сильной печали, тогда как все они заливались от смеха на музыкальном вечере. Когда они вспомнили о нём, нелегко им было видеть «короля смеха», который вот-вот готов был разразиться рыданиями!

Сегодня, после нескольких лет медленно текущей войны, после смерти молодого лидера партии и ссылки его преемника, после прекращения надежды на возвращение «нашего эфенди», после разгрома Турции и победы англичан, после всех этих событий, или несмотря на все эти события, распространились удивительные новости, похожие больше на мифы… Встреча с англичанином лицом к лицу с требованием предоставить независимость Египту, сбор подписей на отечественной доверенности, вопрос о том, каким же будет следующий шаг, сердца, стряхнувшие с себя пыль, души, озарённые надеждой; что за всем этим стоит?!.. Его мирное воображение, привыкшее к покорности, безрезультатно задавалось вопросом, пока он торопил наступление ночи, чтобы ринуться к своим забавам. Политические события стали своего рода «закуской» к выпивке и дополнением к музыке и песням, и в этой чарующей атмосфере выглядели приятным удовольствием для души. Сердце пело от любви и восторга, и не требовало больше, чем он мог дать!.. Обо всём этом он и думал, когда к нему подошёл Джамиль Аль-Хамзави и спросил:

— Не слышали ли вы, как теперь называется дом Саада-паши?… Его назвали «Дом общины»…

Помощник наклонился к нему, чтобы сообщить, каким образом он узнал об этом…

50

Пока вся страна была занята своим освобождением, Ясин также усердно и решительно заботился о том, чтобы и ему получить свободу, и хотя его еженощные походы за развлечениями были упущены — такую печать он по-честному ставил на них по прошествии нескольких недель после женитьбы, — вновь они были отвоёваны не без борьбы. Эту истину он часто повторял себе в оправдание за своё новое поведение — он и не представлял себе, пока предавался мечтам о браке, — что жизнь его вновь будет бесцельной и пройдёт между кофейней и баром Костаки. Он был искренне уверен, что распрощался с такой жизнью навсегда, и натренировал себя ради семейной жизни с самыми лучшими намерениями, пока на него, словно бунт, не обрушилось разочарование в браке. Он опасался, что нервы его не выдержат скуку и пустоту жизни, как он называл это, и потому всеми силами своей избалованной чувствительной души старался прибегать к развлечениям и забвению, кофейне и бару. Для него такая жизнь не была преходящей забавой, как он полагал в прошлом, а брак больше не был припасённой на чёрный день надеждой. Жизнь — это все те удовольствия, что остались после того, как он горько разочаровался в браке, словно тот, кого мечты гонят вон из своей родной страны, но когда неудачи снова преследуют его, он раскаивается. Хотя Зейнаб получала от него только пылкую любовь, заискивание и даже обожание, однажды дошедшее до того, что он взял её с собой в театр на представление Кишкиш-бека, не опасаясь «колючей проволоки», сплетённой отцом из суровых традиций семьи… Зейнаб была вынуждена ночь за ночью терпеть его поздние уходы из дома и возвращения домой навеселе нетвёрдой походкой. Тяжко ей было терпеть такое потрясение, так что она не смогла сдержаться, к своему несчастью обнаружив правду. Ясин интуитивно догадался, что такой внезапный скачок в его семейной жизни не может пройти гладко, и потому с самого начала ожидал какого угодно сопротивления, упрёков или ссор, и готовил подходящее средство, чтобы уладить ситуацию, ибо, как сказал ему отец, поймав его, когда тот возвращался от Кишкиш-бека:

— Поистине, женщин портят лишь мужчины, да не все мужчины могут противостоять женщинам…

Зейнаб не жаловалась, пока Ясин не сказал ей:

— Дорогая, нет повода грустить, ведь издавна так повелось, что дом принадлежит женщинам, а весь окружающий мир — мужчинам. Таковы все мужчины, а искренний муж хранит верность жене и когда он далеко от неё, и когда рядом. Ночные развлечения дают моей душе покой и радость, что придаёт нашей жизни полное удовольствие.

А когда она упрекнула его в пьянстве, оправдываясь тем, что «опасается за его здоровье», он только рассмеялся и тем же нежно-решительным тоном заявил ей:

— Так ведь все мужчины пьют, и моё здоровье от выпивки лишь улучшается. — При этом он снова рассмеялся… — Можешь спросить у моего или у своего отца!

Однако в погоне за призрачной надеждой она намерена была, не стесняясь, потребовать у него отчёта, и решительно затянула петлю. Скука его лишь подбадривала — он не принимал всерьёз её гнев, и лишь намекал ей, что мужчинам принадлежит абсолютное право делать всё, что захочется, а женщины должны только подчиняться им и не переходить границы:

— Посмотри на жену моего отца — разве она когда-либо высказывала недовольство поведением отца?… Вот почему они счастливы в браке; это уверенная друг в друге пара. И больше не будем возвращаться к этой теме…

Его разочарование в браке заставило его чувствовать, что он иногда испытывает желание отомстить ей, а иногда даже ненавидел её, хотя в то же время испытывал в ней потребность. Однако он заботился о её чувствах из уважения — или, скорее, страха — перед отцом, который, как он знал, водил тесную дружбу с её отцом, Мухаммадом Иффатом. На самом деле его ничто так не тяготило, как страх, что она пожалуется своему отцу, а тот, в свою, очередь, пожалуется его отцу. Он даже принял твёрдое решение, что если произойдёт то, чего он так опасается, то он переедет и станет жить один, каковы бы ни были обстоятельства. Но его страхи не сбылись. Жена его, несмотря на огорчение, доказала, что она женщина «умная», такая же, как и супруга его отца. Она оценила своё положение и смирилась с действительностью, уверенная в искренности мужа и невинности его ночных развлечений, о чём он постоянно твердил ей. Ей пришлось довольствоваться болью и грустью в тесном кругу новой семьи за кофейными посиделками, хотя она так и не получила сколь бы то ни было серьёзного подтверждения его слов. Да и что ещё ей оставалось делать в такой среде, где подчинение мужчинам было буквой и духом религиозного убеждения. Наверное, госпоже Амине противны были её жалобы, и гнев её был вызван странным стремлением невестки полностью обладать своим мужем, так как она не могла и представить себе других женщин, не таких, как она сама, и других мужчин — не таких, как её муж. Поэтому она и не видела ничего дурного в том, что Ясин наслаждается полной свободой, а вот жалобы его жены, напротив, казались ей необычными.

Один Фахми смог оценить, насколько ей было печально, и по собственной воле он не раз повторял ей, когда рядом находился Ясин, что если он с самого начала был уверен, что будет адвокатом в этом гиблом деле, и его ободряли многочисленные встречи с Ясином в кофейне у Ахмада Абдо в Хан Аль-Халили.

Над кофейней, расположенной чуть ли не под землёй, словно вырубленной в недрах горы пещерой, находились жилые дома старинного квартала, и тонкие стены отделяли её от внешнего мира. В самом помещении кофейни по центру стоял заглохший фонтан, а яркие светильники превращали ночь в день. Атмосфера тут была неспешной, мечтательной, а воздух — влажным. Ясин захаживал в эту кофейню, так как она была неподалёку от бара Костаки, с одной стороны, а с другой — он выбрал её по нужде, как только прекратил походы в кофейню господина Али в квартале Гурийа, бросив Занубу. Эта новая кофейня была для него особенной из-за её старинного происхождения, и атмосфера её проявляла в нём поэтические чувства. Фахми же не знал дорогу в кофейни и питейные заведения, ибо был прилежным студентом, неиспорченным подобными поступками. Однако в те дни готовность к собраниям и совещаниям, к чему призывали даже студентов и прочий люд, стала причиной того, что он и один из его товарищей выбрали кофейню Ахмада Абдо благодаря тому старинному духу, что делал её безопасным местом, скрытым от посторонних глаз и подходящим для вечерних собраний с разговорами, совещаниями, предсказаниями и ожиданием новостей. Братья часто встречались в одной из маленьких комнат, даже ненадолго, пока не придут товарищи Фахми, или не настанет время Ясину отправляться в бар Костаки.

И вот во время одной такой встречи Фахми указал брату на муки Зейнаб, и поведение его очень удивило Ясина: Фахми совсем не подходил для семейной жизни. Ясин засмеялся, зная, что он имеет полное право смеяться над наивностью брата, решившего поговорить с ним назидательным тоном на тему, о которой и понятия не имеет. Но он не хотел непосредственно оправдывать своё поведение, предпочитая излить душу, когда ему предоставится слово. Обратившись к юноше, он сказал:

— Ты ведь когда-то сам хотел жениться на Мариам. И я не сомневаюсь, что ты очень огорчился позиции отца, который не дал сбыться твоей мечте… Я говорю это тебе со знанием дела. Если бы ты тогда знал, что таит в себе брак, то поблагодарил бы Бога за ту неудачу…

Его слова неприятно удивили Фахми, так как он не ожидал, что брат застанет его врасплох самой первой своей фразой, упомянув Мариам, брак и мечты. Эти мысли играли в его груди незабываемую и неизбывную роль. Он, наверное, слишко явно проявил своё удивление, стараясь скрыть скорбные воспоминания, а может быть, именно поэтому не смог вымолвить ни слова в ответ. Он лишь продолжал слушать Ясина, от скуки размахивавшего руками. Наконец тот сказал:

— Я и не представлял себе, что результатом брака станет подобная пустота. И впрямь, это была всего лишь обманчивая иллюзия, такая же жестокая, как и любой мерзкий обман!

Фахми, казалось, с трудом мог переварить подобные слова брата: слишком уж сомнительными они были, и, как и надлежало юноше, истоки его духовной жизни устремлялись к единой цели, которую он видел в жене. А когда ему на ум приходил термин «брак», то тяжело было видеть, как его брат-плейбой произносит это священное слово с циничной горечью. С непомерным изумлением он едва слышно произнёс:

— Но ведь твоя жена… идеальная женщина!

Ясин язвительно воскликнул:

— Идеальная женщина! Да уж, разве она не дочь достойного отца?… Воспитанница благородного семейства?… Красавица… воспитанная… Но я не знаю, какой такой бес, отвечающий за семейную жизнь, попутал всё и сделал никчёмными все прежние достоинства брака под гнётом скуки. Словно все эти прекрасные качества вместо счастья и знатности приносят нам бедность всякий раз, когда нам кажется, что мы утешаем бедняка за то, что он бедный…

Фахми с неподдельной искренностью и простотой заметил:

— Ничего из того, что ты сказал, я не понимаю…

— Вот подожди, тогда сам поймёшь…

— Тогда почему люди с таким нетерпением стремятся жениться со времён сотворения мира?..

— Потому что от брака — как и смерти — ни предостеречь, ни уберечься…

Затем он продолжил, будто обращаясь сам к себе:

— Фантазии сыграли со мной злую шутку, открыли передо мной мир, в котором радости превыше всяких мечтаний, и я уже давно стал спрашивать сам себя: правда ли, что меня навечно привязали к себе дом и красавица-жена? Ну и мечта!.. Но я убеждён, что нет более тяжкой беды, чем быть привязанным к одному и тому же дому и красавице-жене на всю жизнь…

Когда Фахми, с трудом пытавшийся понять брата, представил скуку, то с юношеской страстью произнёс:

— Может быть, тебе померещилось что-то, имеющее лишь внешние недостатки!

Ясин горько усмехнулся и заявил:

— Вот я и жалуюсь только на то, что имеет лишь внешние недостатки!.. По правде говоря, претензии у меня только к самой красоте!.. Вот что довело меня до такой болезненной скуки. Это словно какой-то новый термин — его значение изумляет тебя в первый раз, так что ты всё повторяешь и повторяешь его и используешь, пока он не станет для тебя привычным, таким же, как другие — вроде «собака», «червяк», «урок», и остальных повседневных слов, а затем потеряет свою солидность и привлекательность. Ты даже, возможно, позабудешь само его значение, и он превратится просто в странный термин без смысла и способа использования. А может, если кто-то другой обнаружит его в твоём сочинении, то удивится твоим знаниям, тогда как ты сам удивишься его невежеству. Не спрашивай о том, как пагубна красота, что таится в скуке, она кажется без уважительной причины скучной, а значит, это окончательный приговор… Если ты остерегаешься бесконечного разочарования, то это оправдано, и не удивляйся тому, что я говорю. Я прощаю тебе твоё удивление, так как ты наблюдаешь издалека, а красоту, как и мираж, можно увидать лишь издали…

Из-за горького тона его слов Фахми охватило сомнение — а был ли он прав, обвиняя брата вначале. Здесь виновата не сама человеческая природа: когда ему стало известно, как далеко Ясин сошёл с праведного пути, разве нельзя было допустить, что все претензии на самом деле из-за обычной его распущенности, что существовала и до женитьбы?!.. Он упорно предполагал это как человек, что отказывается терпеть крушение своих надежд. Ясин не придавал значения мнению Фахми, равно как не хотел открыто выразить то, что у него лежало на душе. Он просто продолжал разговор с той же светлой улыбкой, что играла на губах и раньше:

— Я начал, наконец, понимать отца в полной мере!.. Теперь я ясно понимаю, что сделало его таким придирчивым и заставило вечно вести погоню за любовью!.. Как ему удалось терпеть один и тот же вкус четверть века, когда меня скука убила всего-то спустя пять месяцев после свадьбы?!

Фахми, который встревожился, когда был упомянут отец, сказал:

— Даже если предположить, что твои жалобы исходят из того, что свойственно человеческой натуре, то решение, которое ты предвещаешь… — он хотел сказать «далеко от правильного пути», затем заменил на нечто более логичное и произнёс, — далеко от религии…

Ясин же, который довольствовался обычным, не слишком серьёзным отношением к религии, её велениям и запретам, сказал:

— Религия подтверждает моё мнение, то есть разрешат жениться на четырёх женщинах, помимо невольниц, которыми кишели дворцы халифов и богачей. Тогда понятно, что сама по себе красота, если она привычна и повседневна, становится скучной, вызывает болезнь и смерть…

Фахми улыбнулся и ответил:

— У нас был дедушка, который вечером ложился спать с одной женой, а утром вставал с другой, и ты, видимо, весь в него…

Вздохнув, Ясин пробормотал:

— Может и так…

Но даже в такой момент Ясин не осмеливался воплотить в жизнь одно из своих бурных мечтаний, даже когда вернулся в кофейню, а потом в бар. Он колебался перед тем, как сделать последний шаг и заглянуть как бы ненароком к Занубе или к кому-то ещё. Что же заставляло его задуматься и никак не решиться на этот шаг?… Возможно, у него было чувство ответственности по отношению к своей семейной жизни, а может быть, он просто не мог избавиться от набожного страха по поводу того, что в исламе говорилось о «муже-прелюбодее», и как он был убеждён, это совсем не то же самое, что «холостой прелюбодей». Может быть, причиной тому было его глубокое разочарование, что отбило у него всю охоту к удовольствиям в этом мире, так что он очнулся. Хотя ни одна из этих причин не была серьёзным препятствием на его пути, которая могла бы остановить привычный черёд его жизни. В жизни отца присутствовало искушение, перед которым не мог устоять и сын, и жена отца казалось ему мудрой: он сравнивал её со своей женой, и воображение уже раскладывало по полочкам их совместную жизнь на примере жизни Амины. Да, ему очень хотелось, чтобы Зейнаб почувствовала уверенность в жизни, которую она способна прожить с ним, как и жена его отца была уверена в своей. Он всеми силами стремился возвращаться домой под утро, так же удачно, как и отец, и наслаждаться тем, что в доме царила тишина, а жена мирно спала. Вот так, и только так семейная жизнь казалась ему вполне сносной, хотя ей и не доставало всех достоинств.

— Зачем тебе домогаться какую-то женщину, если у тебя и так есть и жена, и сексуальное удовлетворение?!.. Не за чем!.. Все они просто дрессированные звери, и обращаться с ними нужно как с дрессированными зверьми. Да уж, этим зверям не дозволено вмешиваться в нашу жизнь, они должны ждать нас дома, когда мы освободимся от дел и сможем полностью отдаться им. Тогда я буду искренним в семейной жизни до самой смерти. Один и тот же облик, один голос, один вкус, всё время повторяется без конца… Пока движение и неподвижность станут одним целом, а молчание — сольётся с голосом в единую гармонию. Но нет, нет, не на такой идеальной женщине я женился… Говорят, что она белая. А почему я не хочу смуглую или чёрную?… Говорят, что она округлая, словно бутыль. Что же, разве я не найду себе утехи со стройной или полной? И ещё говорят, что она воспитанная, из благородного рода. А разве дочки кучеров лишены всех этих достоинств?!.. Ну раз так, тогда вперёд… вперёд!..

51

Господин Ахмад погрузился в изучение своих тетрадей, когда на пороге его лавки застучали высокие каблуки женских туфелек. Он, непроизвольно заинтересовавшись, поднял голову и увидел женщину, чьё полное тело было укутано в покрывало, а край чёрной маски на лице приоткрывал светлые брови и голубые глаза. Губы его сложились в приветственную улыбку — долго он ждал этого момента: он сразу же узнал Умм Мариам — или вдову покойного Ридвана, как её стали в последнее время называть. И пока Джамиль Аль-Хамзави занимался с несколькими покупателями, он предложил ей присесть рядом с его столом. Женщина с горделивым видом приблизилась и села на маленьком стульчике, так что её бока свисали с него. Она пожелала ему доброго утра, и хотя её приветствие и его ответ на него были вполне привычным делом, повторявшимся каждый раз, когда к нему приходила и достойная уважения Зануба, однако атмосфера, накрывшая его лавку и сгустившаяся вокруг письменного стола, была наэлектризована с одной стороны какой-то невинностью, которая сочилась из-под её опущенных век, сродни стыдливости невесты, скрытой под вуалью, а с другой стороны, — её бдительные глаза следили за всем поверх крупного носа. То была скрытая, молчаливая энергия, и лишь её таинственный свет ожидал прикосновения, чтобы ослепительно засиять, рассеивая повсюду свои лучи…

Он словно бы ждал этого визита, рассеявшего подавленные мечты, однако кончина господина Мухаммада Ридвана навела его на размышления и пробудила в нём желания, подобно тому, как окончание зимы и приближение весны дарит юности разнообразные надежды на воскрешение природы и чувств. Смерть соседа продолжала оставаться для него предметом тревог — ему мешало чувство порядочности, однако и давала шанс. Он напоминал себе, что покойный был ему всего лишь соседом, а не другом, и это давало ему возможность почувствовать красоту этой женщины, которую раньше он избегал, храня собственное достоинство и не позволяя природе требовать своей доли наслаждений. А его чувства к Зубайде напоминали фрукт, что созрев, гниёт в конце сезона. В отличие от прошлого визита, на сей раз перед Умм Мариам предстал жизнерадостный мужчина, свободный для любовных отношений… Лишь одна тяжёлая мысль не давала ему покоя — что этот визит совершенно невинный. Однако он всеми силами отгонял её, пытаясь аргументировать это теми нежными намёками и красноречивым сомнением, которыми была наполнена их прошлая встреча, и подтверждал свои предположения сегодняшним её визитом, который не был обязательным. Наконец, он решил прощупать себе путь, словно опытный знаток таких дел… С милой улыбкой он сказал ей:

— Какая дорогая гостья к нам пожаловала!

С некой долей смущения она ответила:

— Да возвеличит вас Аллах. Я возвращалась как раз домой и проходила мимо вашей лавки. Мне показалось, что лучше самой закупить припасов на месяц.

Он сразу понял такое «оправдание» её прихода, однако отказывался верить в то, что за фразой о том, что ей «показалось, что лучше самой закупить припасов на месяц», не стоит совсем другой мотив: она же априори знает, что её приход сюда после всех тех «подготовительных мер», проделанных ею в прошлый раз, наверняка посеет в нём сомнение, если не хуже — покажется ему неприкрытым приставанием. Проявленная ею инициатива ещё больше оправдывала её в его глазах. Он сказал:

— Удачная возможность. Я приветствую вас и весь к вашим услугам!

Она лаконично поблагодарила его. Он слушал её вполуха, погрузившись в размышления над тем, что нужно сказать далее: может, вполне естественным будет упомянуть покойного и помолиться о ниспослании ему прощения? Однако он исключил эту мысль, дабы не испортить всю атмосферу. Затем задал себе вопрос: начать ли ему наступление или воздержаться, чтобы обольстить и потом уже наброситься на неё?… Каждый способ по-своему приятен… Но ему не хотелось забывать при этом, что уже сам этот приход сюда был огромным шагом с её стороны, заслуживающим самого радушного приёма. И он продолжил, словно заканчивая свою фразу:

— Да, для меня это удачная возможность увидеть вас!..

Веки и брови её легонько дрогнули — возможно, от смущения или стыдливости, или от того и другого сразу. Но в любом случае, она выдала себя и поняла, какой скрытый смысл таится за его внешними любезностями. Он же распознал в её смущении реакцию на потаённое в глубине чувство, что подтолкнуло её прийти к нему, более того — отклик на его слова. Его уверенность в правильности своей первичной догадки только возросла, и он убедился, что её нежная интонация заинтересовала его:

— Да, для меня это удачная возможность увидеть вас!..

Тоном, в котором сквозило скрытое упрямство, она заметила:

— Не думаю, что вы считаете такой уж удачей видеть меня!

Этот капризный тон вызвал у него радость и удовлетворение, однако словно в оправдание он ответил:

— Прав был тот, кто сказал, что некоторые подозрения грешны.

Она тряхнула головой, словно хотела сказать: «Едва ли этакие слова произведут впечатление», однако заявила:

— И не только подозрения. Я имею в виду именно то, что сказала. О вас говорят, что вы понятливый человек, да и я тоже, но если вы вообразили себе что-то иное… Ни одному из нас не позволено пытаться обмануть другого.

И хотя эти слова сорвались с языка женщины, с момента смерти мужа которой не прошло и двух месяцев, они напоминали ему горькую насмешку, и хоть он и вызвался сам придумывать отговорки — то, о чём при других обстоятельствах и не задумался ты, но сказал про себя: «Ей бы следовало вытерпеть длительную болезнь мужа, чем заступаться за себя». Затем он с силой отогнал неожиданно нахлынувшее на него чувство, и изображая притворную печаль, сказал:

— Вы сердитесь на меня?!.. О, что за неудача! Я такого не заслуживаю!

Влекомая каким-то стремительным побуждением, возможно, из-за того, что в лавке не было ни места, ни времени для шуточных споров, она сказала:

— Пока я шла сюда к вам, говорила себе: «Тебе не стоит идти… Никого нельзя винить, кроме себя самой!»

— Ну что за гнев такой, госпожа!.. Я спрашиваю себя: какое такое преступление я совершил, в чём провинился перед вами?!

Она многозначительно спросила:

— А что бы вы сделали, если бы поприветствовали кого-то, и он вам не ответил на приветствие ни таким же образом, ни даже хуже того?!

Он мгновенно смекнул, что она намекает на свои заискивания во время прошлого визита, встреченные им полным молчанием, однако прикинулся, что не распознал этого намёка…, и подражая её символическому стилю, сказал:

— Может быть, по той или иной причине он не услышал.

— Но у него хорошо развит слух и другие органы чувств.

На губах у него заиграла тщеславная улыбка, которую он не смог сдержать, и словно грешник, начавший признание, сказал:

— А может, он не ответил из-за стыдливости или богобоязненности.

С откровенностью, изумившей его и потрясшей до самого сердца, она произнесла следующее:

— Ну, стыдливости-то у него никакой нет, а что касается прочих предлогов для оправдания, то к чему честным сердцам обращать на них внимание?

У него вырвался смешок, но тут же он осёкся, и украдкой поглядел на Джамиля Аль-Хамзави, который был всецело занят тем, что обслуживал одного из клиентов, затем сказал ей:

— Я не люблю возвращаться снова к тем обстоятельствам, что когда-то ожесточили меня, хотя и не должен отчаиваться из-за того, что по-прежнему вызывает раскаяние, сожаление и извинение!

Порицающим тоном она спросила:

— И кто же поймёт, что мы раскаиваемся?

Неподдельно пылким тоном, оттачиваемым им год за годом, он ответил ей:

— Ну, это питьё я долгие годы пил по маленькому глотку: Аллах — свидетель!

— А сожаление как же?

Сверля её своим горящим взглядом, он сказал:

— Оно в том, что он ответит на её приветствие в десять раз лучше!

Она игриво спросила:

— И кто же поймёт, что это извинение?

Он любезно заметил ей:

— А разве прощение не свойственно великодушию?

Затем, опьянённый восторгом, продолжил:

— Прощения уже достаточно для того, чтобы попасть в рай.

С этими словами он пристально посмотрел на нежную улыбку, что блеснула в её глазах и сказал:

— Рай, о котором я говорю, находится на пересечении двух улиц: Байн аль-Касрайн и Ан-Нахасин, и самое прекрасное тут то, что его дверь выходит на боковую улочку вдали от глаз посторонних, и там нет бдительной охраны!

Таким образом, Ахмад дал ей понять, что бдительный страж этого небесного рая зовётся «покойный Ридван», который служил стражем земного рая, куда он старался нащупать путь. К мыслям его примешивались беспокойство и страх, как бы эта женщина не признала в его словах язвительную правду, однако обнаружил, что она словно погрузилась в упоительный сон, и тогда он вздохнул, прося Господа простить ему его тайну.

Джамиль Аль-Хамзави уже закончил обслуживать клиента и подошёл к женщине, чтобы приняться за её заказы. Ахмаду предоставился удобный случай, чтобы подумать, и он стал вспоминать, как когда-то Фахми хотел посвататься к Мариам, дочери этой женщины, и как затем Господь внушил ему отвергнуть просьбу сына — он был уверен тогда, что лишь исполняет волю жены, и только; ему и в голову не приходило, что рядом с его сыном притаилась ужасная трагедия, постигшая соседа — её мужа. Можно ли было ждать, что дочь последует другому примеру, не такому, как пример её матери?..

И какой матери!.. Опасной женщины!.. Возможно, она была подлинной драгоценностью для таких же охотников, как и он, однако в доме это была кровавая трагедия. Вот ведь какой путь она избрала себе за все эти долгие годы, пока жила с живым мертвецом!.. Все обстоятельства указывают на один единственный выход. Многие соседи, возможно, знают об этом. И даже может быть, кто-то в его собственном доме и заподозрил о таких делах, что творились в тайне от главы семейства. Жена соседа хранила ему верность и преданность вплоть до сего часа, и к Ахмаду вернулось желание, охватившее его впервые после того сомнительного визита: в прошлый раз он не нашёл надёжного способа, чтобы удовлетворить его, не вызывая при этом подозрений — не дать этой развратной женщине попасть в его непорочный дом. Но зато сейчас, по его мнению, всё, казалось, располагало к удовлетворению желания — так он внушит ей, что её связь с мужем оборвана, а затем постепенно, придумывая реальные отговорки, он достигнет цели, не задевая её честь. Эта женщина одновременно стала так близка его сердцу и так далека от его уважения!..

Когда Аль-Хамзави закончил с её покупками, она поднялась, протягивая руку Ахмаду, и он с улыбкой попрощался с ней, тихо произнеся:

— До свидания.

Намереваясь уйти, она пробормотала:

— Мы в ожидании.

Она покинула его лавку с ощущением полного счастья, опьянённая своим триумфом, однако вместе с тем она вызвала у него тревогу, которой не было раньше; тревогу, которой надлежало занять видное место в его повседневных делах. Начиная с этого момента и впредь он будет спрашивать себя о том, какой же путь — самый надёжный, чтобы прекратить посещать Зубайду; с тем же интересом он задавался и вопросами о том, что сделали военные власти страны, что замышляют англичане, и на что решится Саад. Он был снова счастлив, и как всегда, вслед за счастьем тянулся шлейф размышлений. Если бы не его сильное стремление нравиться людям, и не их любовь, приносившая столько счастья, ему бы ни составило никакого труда покинуть дом певицы и больше не возвращаться к истлевшим чувствам и завядшим цветам. Сердце его наполнилось пресыщением, словно застоявшаяся в болоте вода, хотя он постоянно испытывал страх, что после себя оставит память о пылающем гневом сердце и злобной душе. Всякий раз, как скука стесняла дыхание, как же ему хотелось, чтобы его возлюбленная первой оставила его, и тогда он был бы покинутым, а не бросившим её! И как же ему хотелось, чтобы его связь с Зубайдой прекратилась точно так же, как и похождения с другими женщинами до того: с мимолётным смущением, окупаемым лучшими подарками на прощание. Затем такие связи превращались в крепкую дружбу. Примет ли теперь Зубайда — он полагал, что она не меньше его была сыта этой связью — его извинения?.. И захочет ли он вымолить у неё прощение своими подарками за то, что решился уйти?… Подтвердится ли её слава великодушной женщины с щедрой душой, такой же как и у её «коллеги» Джалилы, к примеру?.. Вот о чём ему нужно было подумать и подготовить самые действенные отговорки. Он глубоко вздохнул, словно жалуясь на то, то любовь такая преходящая вещь, которая не длится настолько долго, чтобы её хватило на то, чтобы сердце перенесло все тяготы страстей. Остаток дня его воображение блуждало в дебрях: ему виделось, как он бредёт в потёмках, пытаясь найти на ощупь тот самый дом, а соседка ждёт его у порога со светильником в руках.

52

«Англия объявила о своём протекторате над страной по собственному побуждению, без всяких просьб со стороны египетского общества или его согласия. Протекторат является недействительным и незаконным, так как это всего лишь одна из нужд военного времени, которая прекратится вместе с самой войной…»

Фахми диктовал этот текст слово за словом, громко и отчётливо, а мать, Ясин и Зейнаб с большим вниманием следили за этим новым уроком по орфографии, в который Камаль ушёл с головой, сосредоточившись на словах, но не понимая их смысла. Не было ничего странного в том, что Фахми задаёт брату писать диктант или что-то другое на семейных кофейных посиделках. Лишь тема диктанта казалась странной даже матери и Зейнаб, а вот Ясину — нет: он наблюдал за обоими братьями с улыбкой:

— Вижу, всё это захватило тебя… Аллах научил тебя диктовать этому несчастному мальчику лишь политические речи на тему патриотизма, раскрывающие перед теми, кто их читает, двери тюрьмы.

Фахми поспешил внести поправку в мнение брата и сказал:

— Это одна из речей Саада, которую он произнёс перед правителями-оккупантами в Законодательном собрании.

Ясин с удивлением и интересом произнёс:

— И что ему ответили на это?

Фахми взволнованно сказал:

— Пока ещё от них ответа не поступало. Все в тревоге спрашивают о нём. Это как гнев рычащего льва, у которого никогда не было и тени справедливости или доброты.

Он в раздражении вздохнул:

— Нужно было разозлиться сразу после того, как «Вафду» запретили эту поездку, когда Рушди-паша подал в отставку с поста премьер-министра, а тот, кто должен был занять место султана, сделал промах, приняв её.

Затем он помчался в свою комнату и вернулся, развернув сложенный лист бумаги, и передал его брату:

— У меня есть не только эта речь. Вот, прочитай этот манифест, который распространяют в тайне: в нём содержится послание «Вафда» к султану…

Ясин взял манифест и принялся читать:

«Ваше Величество… Нижеподписавшиеся члены „Аль-Вафд Аль-Мисри“ имеют честь передать Вашему Величеству от имени народа следующее:

Когда воюющие державы договорились о том, чтобы сделать принципы свободы и справедливости основой мира и заявили, что судьба народов, затронутых войной, станет предметом консультаций, мы взяли на себя труд по объявлению независимости своей страны и защиты своего права на мирной конференции, пока оно совсем не исчезло с политической арены, и пока мы не освободились из-под турецкого господства, ибо протекторат, который объявила Англия без согласования с Турцией и с египетским народом, является недействительным, так как это всего лишь одна из нужд военного времени, которая прекратится вместе с самой войной. Опираясь на данные обстоятельства, а также на тот факт, что Египет понёс все те потери, которые выпали на его долю, и благо есть те, кто говорит о праве на свободу малых наций, на мирной конференции нам ничто не помешает заявить о нашей политической свободе, согласно принципам, на которых она основана.

Мы доложили о своём желании совершить поездку вашему премьер-министру, господину Хусейну Рушди-паше, и он обещал помочь нам с поездкой, полагаясь на то, что мы выражаем волю всей нации…

Но когда нам не позволили совершить эту поездку и произвольно и незаконно заключили под стражу в собственной стране, помешав нам защищать наш бедный народ, и когда народ выразил свою волю, государство не смогло дальше нести на себе ответственность и оставить господина Рушди-пашу на его посту, он и его коллега — министр юстиции — объявили об окончательной отставке, которую народ принял с уважением к ним и признанием патриотизма обоих.

Народ полагал, что в их благородном выступлении и заключалась защита свободы, и потому никто в Египте не ожидал, что у проблемы с поездкой делегации „Вафда“ будет иное решение: принятие отставки премьер-министра и министра юстиции, ибо за этим следили те, кто жаждал нашего унижения и предоставления им возможности высказать потребности народа на конференции и причинить нам страдания, признав право господства иностранцев над нами навсегда.

Мы знаем, что, скорее всего, Ваше Величество было вынуждено в силу причин высшего порядка согласиться с передачей престола отцу Вашего Величества, который освободился после смерти Вашего покойного брата, султана Хусейна. Но с другой стороны, народ был уверен, что Ваше согласие занять престол во время недолгого временного протектората как знак проявления заботы о семейных интересах не приведёт к тому, что Вы перестанете добиваться независимости Вашей страны. Тем не менее, решение проблемы путём принятия отставки двух министров, которые проявляли уважение к воле народа, не может соответствовать той высшей миссии, для которой Вы предназначены: блага собственной страны и принятие в расчёт желаний Вашего народа. Вот почему народ был удивлён, что оба Ваши советника не повернулись лицом к народу в таких сложных условиях, когда от Вас — благороднейшего из сынов великого освободителя Мухаммада Али — требуется быть его первым защитником ради получения независимости, какую бы цену Вы ни заплатили за неё. Поистине, Ваша деятельность намного значительнее обстоятельств, и не им ограничивать её. Как же Ваши советники упустили, что отставка Рушди-паши не позволит этому достойному египтянину-патриоту оставаться на своём посту?!.. Как же они упустили, что кабинет министров составляет свои программы, противоречащие желанию народа, заранее предопределяя их провал?!

Просим прощения, Государь наш, за то, что мы, возможно, вмешались в такие дела при неподходящих для того обстоятельствах…

Однако сейчас эти дела стали превыше любых интересов, кроме пользы для родины, которой Вы честно служите. Поистине, в стране на нашем Государе лежит самая большая задача и самая большая ответственность за неё, ибо только на него — самая большая надежда. Мы смиренно умоляем Вас считаться с мнением народа перед тем, как принять окончательное решение по поводу нынешнего кризиса, и заверяем Вашо Величество, что в среде Вашей паствы по всей стране не осталось никого, кто бы не требовал независимости, а ответственность за любое препятствование требованиям народа лежит на советниках нашего Государя, которые не справились со своей задачей с должным вниманием. Поэтому мы выступили в защиту долга перед отечеством и искреннего выражения чувств всего народа перед нашим Государем, на которого сейчас вся наша надежда в деле получения независимости. Самое же страшное, что может случиться — это если наша родина попадёт в руки партии империалистов, которые предъявят Государю свои требования: выражать свой гнев на то, что злит их, и выступать единым строем с ними, и тем самым они достигнут своих целей… Поистине, они способны на это…»

Ясин поднял голову, оторвавшись от чтения манифеста. В глазах его стояло замешательство, а кровь как-то по-новому запульсировала в венах от возбуждения. Он встряхнул головой и сказал:

— Ну и речь!.. Не думаю, что смог бы обратиться с подобной к нашему школьному инспектору: мне тут же грозило бы непременное наказание..!

Фахми презрительно вскинул брови и сказал:

— Сейчас эти дела стали превыше любых интересов, кроме пользы для родины..!

Он повторил эту фразу из манифеста, что отложилась у него в памяти. Ясин не смог сдержаться и засмеялся:

— Ты выучил наизусть манифест!.. Но для меня тут нет ничего странного, ты ведь следил за подобными действиями, чтобы отдаться им всем сердцем. Но у меня тоже, может быть, есть подобные чувства и надежды, что и у тебя, хотя я не могу признаться, что запомнил наизусть весь манифест, как ты…, особенно после отставки правительства и введения провокационных законов военного времени..!

Фахми с гордостью произнёс:

— Я не только запомнил его наизусть, но и усердно распространяю его..!

Глаза Ясина округлились от тревоги и волнения… Однако мать опередила его и возбуждённо сказала:

— Я с трудом верю ушам своим! Ты же умный юноша, и подвергаешь себя такой опасности?!

Фахми не нашёл, что сказать ей в ответ, но почувствовал, что собственное безрассудство втянуло его в сложную ситуацию. Он не испытывал страха перед разговором на эту тему, ибо был уверен в том, что подвергает себя опасности только ради долга перед родиной, и эта опасность не стоила в его глазах и кончика ногтя. Напротив, ему казалось, что изгнать англичан из Египта легче, чем убедить мать в необходимости их ухода или возбудить её ненависть к ним. Однажды, когда разговор зашёл на эту тему, мать по простоте душевной спросила:

— А почему ты ненавидишь их, сынок?!.. Разве они не такие же люди, как и мы, разве у них нет детей и матерей?!

Он с горячностью ответил ей:

— Но они же оккупировали нашу страну!

Она ощутила в тоне его голоса бурную ярость и умолкла, скрыв жалостливый взгляд: если бы она заговорила, то сказала бы в ответ ему: «Не делай так»…

Однажды он ответил, не стерпев её логику:

— Мёртв тот народ, которым правят иностранцы.

Мать с удивлением возразила:

— Но мы всё ещё живы, несмотря на то, что они уже давно правят нами. Я всех вас родила во времена их господства!.. Дети мои, они же не убивают нас и не нападают на наши мечети, и мы по-прежнему община Мухаммада, Слава Господу!

Юноша в отчаянии произнёс:

— Если бы повелитель наш был жив, он не был бы рад тому, что нами правят англичане.

Слова её прозвучали словно речь мудреца:

— Это так. Однако где мы, и где Посланник божий, мир и благословение ему?.. Аллах посылал ему на подмогу ангелов…

Он в ярости воскликнул:

— Саад Заглул сделает то, что делали тогда ангелы!

Однако мать тоже закричала, вскинув руки, будто отвращая от себя неизбежную беду:

— Сынок, не говори так! Проси прощения у Господа своего. О Аллах, пощади и прости его!

Вот какова была его мать. И как ей ответить сейчас? Она усмотрела в том, что он распространяет листовки с манифестом, грозящую ему опасность. Единственное, что ему оставалось сейчас — это прибегнуть ко лжи, и потому, притворяясь, что ему всё равно, он сказал:

— Ну я же всего-то пошутил. Не беспокойся ни о чём…

В голосе матери вновь появились умоляющие нотки:

— Сынок, это то, в чём я уверена. И едва ли мои предположения подводят меня. Нет нам никакого дела до всего этого! Если наши правители-паши посчитают, что англичане должны покинуть Египет, то пусть сами же и выгонят их.

Во время их разговора Камаль пытался вспомнить какую-то важную вещь, и как только разговор дошёл до этого самого момента, он вдруг закричал:

— Учитель по арабскому сказал нам вчера, что нации получат свободу благодаря решимости своих сынов!..

Мать в негодовании воскликнула:

— Он, видимо, обращался к старшим по возрасту ученикам. Разве ты как-то однажды не рассказал мне, что у вас в классе есть и такие ученики, у которых уже пробились усы?

Камаль задал наивный вопрос:

— А разве мой брат Фахми не взрослый ученик?

С непривычной для себя горячностью мать сказала:

— Нет, конечно! Твой брат ещё не взрослый. И меня удивляет такой учитель: как он мог разговаривать с вами о чём-то, помимо урока?!.. И если он хочет быть патриотом, то пусть обращается с такой речью к собственным сыновьям у себя дома, а не к чужим детям!

Разговор готов был перейти в горячий спор, если бы случайно брошенное слово не изменило весь его ход. Зейнаб пустилась заискивать перед свекровью, уверяя её, что она на её стороне, и набросилась с критикой на школьного учителя по арабскому, обозвав его «презренным студентом-богословом из которого государство сделало важного человека, потратив на него столько времени»… Но как только Амина услышала это оскорбление, направленное в адрес «студента-богослова», как сразу же пришла в себя от накатившего волнения, и несмотря на все заверения невестки в том, что та её поддерживает, не смолчала в защиту памяти об отце, что хранила глубоко в душе, тихо сказав Зейнаб:

— Дочка, ты презираешь самых благородных из людей: шейхов и халифов Посланника Аллаха, тогда как человека презирают как раз за то, что он вышел за рамки своих почётных обязанностей, а не за то, что он богослов и шейх!..

Хотя Ясин и не понял внезапной перемены настроения матери, но поспешил вмешаться в разговор, чтобы стереть неприятный след, оставленный невинной попыткой жены защитить свои убеждения…

53

— Посмотри на улицу, на людей. Кто после этого сможет сказать, что не было настоящей катастрофы?

Но Ахмаду не требовалось больше смотреть на людей: люди спрашивали друг друга и распространяли тревожные вести, а его друзья пустились в бурные дебаты. В нём же томление перекликалось с грустью и гневом от того, что новость повторялась из уст в уста среди заходивших к нему друзей и клиентов. Все в один голос утверждали, что Саад Заглул и его лучшие товарищи арестованы и доставлены в некое неизвестное место в Каире или даже за его пределами. Господин Иффат с налившимся от гнева лицом сказал:

— Не сомневайтесь в правдивости известия: дурные новости как вонь, что забивает вам носы… Разве не этого ожидали после обращения «Вафда» к султану?.. Или после его ответа на предупреждения англичан по поводу той жестокой речи, обращённой к английскому правительству?!

Ахмад угрюмо заметил:

— Они сажают под арест великих пашей!.. Какое страшное событие. И что же теперь они с ними сделают?

— Один только Аллах знает. Страна задыхается под сенью законов военного времени…

В лавку к ним в спешке примчался господин Ибрахим Аль-Фар-медник, и воскликнул, с трудом переводя дух:

— Вы ещё не слышали последних новостей?!.. Мальта!

Он ударил рукой об руку и сказал:

— Ссылка на Мальту; ни один из них больше не вернётся домой. Саада и его товарищей выслали на остров Мальту…

Все в один голос воскликнули:

— Их выслали?..

Слово «выслали» вызвало у них старинные горестные воспоминания, не покидавшие их ещё с юношеских лет об Ораби-паше и его трагическом конце. В нетерпении все они задавались вопросом: значит, Саад Заглул и его товарищи последуют тем же маршрутом?… Значит, и впрямь навсегда порвётся та нить, что связывает их с родиной?.. Неужели всем этим великим надеждам суждено умереть, в то время как они находятся в самом расцвете?.. Ахмад почувствовал такую грусть, какой никогда раньше не испытывал — тяжёлую, густую, что разливалась по всей груди, подобно подступам тошноты. Под гнётом её он чувствовал, как его душит угасание и покой. Они перекинулись измождёнными мрачными взглядами, говорившими без всяких слов, кричащими без гласа и похожими на бурю, но без единой тучи и с одинаковой горечью.

Вслед за Аль-Фаром пришёл второй, затем третий друг, которые повторили ту же новость, надеясь в кругу товарищей найти успокоение от пламени, горевшего в душе. Но все они встречали в ответ лишь молчаливую грусть, уныние да смятение, едва сдерживающее гнев.

— Неужели и сегодня все надежды будут утрачены, как вчера?

Но никто не ответил, и вопрошавший так и остался стоять, тщетно переводя глаза с одного на другого. В своей взволнованной душе Ахмад не находил ответа, и хотя в открытую он не хотел признаться, что страх убивает его, однако ссылка Саада… была правдой… Только вернётся ли он обратно, даже спустя какое-то время?.. Да и как Саад вернётся?.. Какая сила вернёт его?… Нет, Саад никогда больше не вернётся, и что тогда будет со всеми этими большими надеждами?.. Но пробивалась новая, пылкая, глубокая надежда, не дававшая отчаянию овладеть их сердцами, хоть они и не знали, какой надеждой на возрождение теперь тешить душу.

— Но разве нельзя надеяться, что эта новость всего лишь лживая сплетня?

Никто не придал значения этим словам, но между тем, это не укрылось от того, кто задал вопрос. Он не имел это в виду, по правде говоря, а лишь хотел найти выход — пусть даже иллюзорный — из удушающего отчаяния.

— Англичане арестовали его…, а разве есть кто-то, кто может победить англичан?!

— Всего один человек, а не все. Его жизнь была ослепительным мигом, и вот этот миг прошёл.

— Словно сон… Его забудут, и не останется ничего, как ничего не остаётся от сна поутру…

Кто-то голосом, охрипшим от боли, прокричал:

— Зато есть Аллах…

Все в один голос подхватили:

— Да… И Он — Милостивейших из Милостивых…

Упоминание имени Аллаха было подобно магниту, притягивающему к себе все их мысли и идеи, разобщённые отчаянием. В тот вечер — впервые спустя четверть века или даже больше — собрание друзей было строгим, без песен и музыки, охваченным унынием. Все их беседы были обращены к ссыльному лидеру. Грусть подчинила их своей власти, и если и находился среди них кто-то, кто боролся с тревогой и желанием выпить, к примеру, то первая одолевала второе в знак уважения к общим чувствам и сообразно ситуации. Когда их разговоры затянулись, так что они исчерпали все свои темы, воцарилось некое подобие молчания. Вскоре их обуяла скрытая тревога, подкрашенная пристрастием к алкоголю, что взывала к ним из глубины души. Они словно ждали знака от того смельчака, что первым начнёт. Неожиданно Мухаммад Иффат сказал:

— Нам пора возвращаться по домам…

Он не имел в виду то, что сказал, а как будто хотел тем самым предостеречь их, что если они будут и дальше так же тратить время, как делали до сих пор, то им ничего больше не останется, как возвращаться по домам. Их длительное общение научило их глубокому взаимопониманию даже при помощи намёков, и потому Абдуррахим, торговец мукой, приободрился этим скрытым предостережением и сказал:

— Неужели мы вернёмся домой без рюмочки, что облегчит наше горе в такой день?!

Его слова произвели на друзей то же воздействие, что и хирург на членов семьи больного, едва выйдя к ним из операционной со словами: «Слава Богу… Операция прошла успешно». Однако тот, в ком боролись грусть и желание выпить, с нотками скрытого протеста против такого облегчения, обрадовавшего его сердце, произнёс:

— Мы будем пить в такой день?!

Господин Ахмад кинул на него многозначительный взгляд, а потом насмешливо сказал:

— Пусть они выпьют в одиночку…, сукины дети…, а мы с вами пойдём отсюда.

Впервые за целый день друзья засмеялись, а затем принесли бутылки; Ахмад же, словно извиняясь за своё поведение, сказал:

— Забавы не меняют сердца мужчин!..

В ответ на его слова они произнесли «Аминь». То была первая ночь, когда они долго колебались, прежде чем откликнуться на призыв разума. По впечатлением от вида бутылок Ахмад сказал:

— Но ведь бунт Саада послужил на благо всех египтян, он принёс им не страдания, а счастье. Так не позволяйте грусти завладеть вами, давайте же отдадимся лучше вину!

Даже грусть не помешала ему шутить с ними, хотя ночь не дарила им спокойствия духа из-за присутствия тоски, так что Ахмад позже назовёт её «больной ночью, когда они лечились вином!»

* * *

Свою традиционную кофейную посиделку семья проводила в мрачной атмосфере, до того не знакомой ей. Фахми начал бурно, со слезами в глазах рассказывать о том, что произошло, а Ясин грустно слушал его. Матери же хотелось рассеять это уныние или как-то смягчить боль, однако она боялась, что её цель может быть направлена против неё же самой. Но вскоре всеобщая заразительная грусть передалась и ей, и стало жалко этого старика-шейха, оторванного от дома и жены и сосланного на далёкий остров. Тут Ясин заметил:

— Грустно это. Все наши мужчины: Аббас, Мухаммад Фарид, и теперь ещё Саад Заглул… изгнаны так далеко от родины…

Фахми с яростным негодованием отозвался:

— До чего же подлые эти англичане!.. Мы обращаемся к ним на том же языке, на котором они заискивали перед нашим народом во время испытания, что свалилось на них, а теперь они отвечают нам военным ультиматумом, ссылкой и изгнанием…

Мать не могла больше видеть сына в подобном состоянии, и вмиг забыла о трагедии всенародного лидера, и мягко, заискивающе сказала ему:

— Сынок, пожалей себя. Да смилостивится над нами Господь наш..!

Однако этот нежный тон лишь подлил масла в огонь и ещё больше возбудил Фахми. Он закричал, не обращая на мать внимания:

— Если мы не ответим достойным гневом на их попытки запугать нас, то тогда нашему отечеству не выжить. Оно просто не сможет больше наслаждаться миром, когда её лидер, принёсший себя в жертву за него, мучается в плену…!

Ясин задумчиво сказал:

— К счастью Басил-паша находится в числе ссыльных. Он шейх грозного племени, и не думаю, что они будут молча терпеть его ссылку…

Фахми пылко ответил:

— А как же другие?.. Разве за остальными ссыльными никто не стоит?.. Это не проблема отдельно взятого племени, это проблема всего общества…

Разговор их не прерывался и лишь накалялся и становился всё более резким. Однако обе женщины, что присутствовали при этом, в страхе хранили молчание. Зейнаб не могла понять причину этой эмоциональной вспышки — смысл её оставался для неё скрытым за семью печатями: как ссылка Саада, так и верных ему людей. Очевидно, что если бы все они жили так же, как «смиренные рабы Божьи», то никто не помышлял бы о том, чтобы выслать их из страны. Но они сами не хотели этого, и занялись вместо этого опасными делами, имеющими тяжёлые последствия без всякой нужды в том. Каковы бы ни были их дела, только что же внушает Фахми такой безумный гнев, словно этот Саад его отец или брат?!.. Да что там Фахми! Что внушает Ясину — который и спать-то отправляется только тогда, когда еле ноги может передвигать от вина, — подобную грусть? Неужели и правда любой человек грустит из-за ссылки Саада или кого-то другого?! Ей словно не хватало, чтобы жизнь её отравили ещё больше, и чтобы Фахми омрачал и без того короткую безмятежность этих посиделок за кофейным столиком своими гневными тирадами, которые и смысла-то не имеют. Она задумалась обо всём этом, время от времени удивлённо и насмешливо наблюдая за мужем и про себя говоря:

— Если ты по правде грустишь из-за этого, то не ходи сегодня вечером — только сегодня — в кабак!

Однако она не произнесла ни слова: она была слишком умна, чтобы бросать холодные слова в этот огненный поток. В последнем она походила на Амину, которая быстро утрачивала всю свою смелость, видя перед собой гнев, пусть даже пустячный. Потому она тоже хранила молчание, скрывая глубоко в душе сильную тревогу и в страхе следя за этим бурным разговором. Но она лучше, чем жена Ясина понимала причины такой бури: она по-прежнему ещё помнила Ораби-пашу и сожалела о ссылке Аббаса-эфенди. Да уж, слово «ссылка» не было для неё бессмысленным набором букв. Возможно, у неё и не было надежды, стоящей шутки Фахми; в уме она связывала это с отчаянием на возвращение ссыльных — как и своего мужа и его друзей — а иначе тогда где же Аббас- эфенди?… Разве не лучше ему вернуться на родину?… Будет ли грусть Фахми длиться столько же, сколько и ссылка Саада? Неужели эти дни хотели во что бы то ни стало принести им весть о несчастье, расшатать их покой и омрачить безмятежность?!.. Как бы ей хотелось, чтобы мир вернулся в дом, и чтобы эти посиделки были такими же прекрасными, как и вся их жизнь, и чтобы на лице Фахми была улыбка, а разговор был приятным и весёлым! Как же ей хотелось этого…

— Мальта..! Вот она, эта Мальта!

Это вдруг закричал Камаль, подняв голову к карте Средиземного моря, и ткнув пальцем в изображение острова, и с видом триумфатора поглядев на брата, будто найдя там самого Саада Заглула. Однако к разочарованию своему, не встретил на лице того ничего, кроме угрюмого выражения: тот не внял его зову и не проявил ни малейшего интереса к его словам. Мальчик стих и снова посмотрел на карту в смущении. Он долго вглядывался в неё, измеряя взглядом расстояние между Мальтой и Александрией и рисуя в своём воображении настоящую Мальту — поскольку воображение у него было богатое, — и то, как тех людей, о которых все говорили, доставляют на неё. Когда он услышал, как Фахми говорит о Сааде, и о том, что англичане сопроводили его на остров под охраной острых копий, единственное, что пришло ему в голову, был паланкин, перемещаемый на острых концах копий, в которых сидел Саад, пж без крика и боли переносивший ссылку, словно стойкая и непоколебимая скала, как и ожидали от такого человека, как он. Так описывал его брат уже на следующем этапе разговора. Как бы хотелось Камалю спросить его о сущности этого удивительного человека, что мог твёрдо и непоколебимо сидеть на остриях копий! Однако, испугавшись взрыва гнева, который поглотил бы покой их семейного собрания, он решил повременить с осуществлением своего желания, пока не подвернётся шанс.

В конце концов, Фахми стало надоедать это собрание, едва он убедился, что в груди его полыхает пламя, которое не унять просто разговором с братьями в этом месте, где он занимал лишь место зрителя, если с ним вообще считались. Его подталкивало собраться вместе с ними в кофейне у Ахмада Абдо, где он найдёт отклик в их сердцах и заставит выразить свои чувства и мнения. Только там он сможет прислушаться к гневу, что пылал в его сердце, а также к дерзкому вдохновению, что пробуждалось в атмосфере всеобщей жажды полного освобождения. Фахми склонился к уху Ясина и прошептал:

— Пойдём в кофейню Ахмада Абдо…

Ясин испустил глубоких вздох, словно с превеликим трудом спрашивая, под каким благовидным предлогом уйти из дома и отправиться развлекаться, не навлекая на себя ещё больший гнев Фахми. Но то было лишь притворное или частичное сожаление. Важная новость потрясла его до самого сердца. Если бы его предоставили самому себе, он бы без особого труда постарался забыть обо всём. Когда он был вынужден ни в чём ни уступать Фахми, это действовало ему на нервы, как и необходимость любезничать и проявлять уважение, как бы не разгневать его ещё больше — в таком состоянии он никогда ещё не видел брата. Выходя из комнаты, он сказал про себя:

— Хватит на сегодня и тех усилий, что я потратил ради отечества, если они и впрямь требовались от меня.

54

От звуков постепенно поднимающегося теста, доносившихся из домашней пекарни, Фахми проснулся и раскрыл глаза. В комнате царил полумрак, окна были закрыты, и лишь бледная полоска света проскальзывала через щели в ставнях. До ушей его донеслось похрапывание Камаля, и он повернул голову и посмотрел на кровать, что стояла рядом. Затем на него нахлынули воспоминания обо всей его жизни: то было новое утро для него; он словно очнулся от глубокого сна, в который его погрузила усталость тела и духа. Он даже не знал, проснётся ли на следующий день утром в своей постели или не проснётся уже никогда. Ни он, ни кто другой этого не знал: смерть всюду проникла на улицы Каира и плясала в каждом его углу. Вот ведь удивительно: мать месила тесто как ни в чём ни бывало, а вот рядом — похрапывает и вертится во сне Камаль, а вон там, в комнате сверху — Ясин уже ходит, встав с постели. А отец, наверное, сейчас склонился под струёй холодного душа. И вот наконец предвестники утреннего света, яркого и застенчивого, мягко просятся внутрь; всё вокруг продолжает жить своей обычной жизнью, будто ничего и не происходило: Египет не перевернуло с ног на голову, а пули не звенели над головами… Словно невинная кровь не окрасила в красное землю и стены домов. Юноша закрыл глаза и с улыбкой вздохнул, давая увлечь себя полноводному потоку волн-чувств, набегающих одна на другую: надежде, воодушевлению, грусти и веры. Все эти сорок дней он жил жизнью, насыщенной, как никогда раньше, или, скорее, видел всё это, словно сон наяву. Чистая, возвышенная жизнь, охотно приносящая себя в жертву ради чего-то прекрасного, более ценного и великого, небрежно подвергающая себя риску смерти, упорно глядящая ей в лицо, спокойно набрасывающаяся на неё; и если та выпустила его однажды из своих когтей, то ещё придёт за ним вторично, а пока она пристально, не отводя глаз, следила всё это время за чудным светом, исходящим от него. Сама жизнь защищала его с невиданной прежде силой и вверяла его одному Аллаху. Он чувствовал, как она обступила его со всех сторон. Ему не важна была жизнь — то был лишь способ, и весила она в его глазах не больше пылинки, но зато у него была великая цель, объявшая небеса и землю и побратавшаяся и с жизнью, и со смертью, так что они шли рука об руку на службе одной единственной мечте, и та поддерживала его старания, а последние, в свою очередь, усиливали его жертвенность. И если бы не ужасная гордость собой, он бы умер от печали. Ему невыносимо было продолжать жить тихой спокойной жизнью на руинах надежд; непременно должен быть произойти взрыв: и в родном отечестве, и в собственной его груди, словно землетрясение, выпускающее из недр земли сконцентрированный горячий пар.

Когда произошло главное событие, он во-время бросился в его пучину… когда это случилось?… И как?… Он ехал на трамвае в Гизу на правовой факультет и вдруг очутился посреди кучки студентов, что спорили друг с другом и размахивали кулаками:

— Саад, выразитель наших чувств, выслан! И либо он вернётся и будет продолжать свои усилия, либо меня вышлют вместе с тем!

Те, что сели в трамвай, подключились к их разговору и дали те же обещания, так что даже кондуктор, забросив свои обязанности, прислушался к ним и вступил в разговор. Какой это был час!.. В этот час внутри Фахми загорелась новая надежда, после целой ночи грусти и отчаяния. Ему стало ясно, что пылавший в нём огонь не потух. Когда они подъехали к институту, Фахми расшумелся, внушая остальным страх. Их сердца принадлежали ему. Затем они поспешили к своим однокурсникам с рассказом о том, что произошло в трамвае, и тут же один из них стал призывать к забастовке!.. Это было что-то новое, неслыханное прежде. И хотя они кричали о забастовке, держа под мышкой учебники по праву, к ним подошёл инспектор, мистер Уолтон, и с непривычной мягкостью посоветовал им разойтись по аудиториям. В ответ один из молодых людей поднялся по лестнице, ведущей в кабинет директора, и оттуда обратился ко всем с пылким красноречием. Инспектор не нашёл ничего лучше, как ретироваться. Фахми слушал оратора, сосредоточившись и вперя глаза в глаза юноши. Сердце его быстро и энергично билось. Ему хотелось самому подняться на место того юноши и излить всё, что накопилось в его бушующем сердце. Однако у него не было такого же сильного ораторского таланта, и пришлось довольствоваться тем, что другой повторял то, что подсказывала ему душа. Фахми с воодушевлением следил за выступлением оратора, и когда тот сделал паузу, он в один голос закричал вместе с остальными:

— Да здравствует независимость!

Затем снова стал слушать его с большим вниманием. Все эти возгласы повсюду вселили в него новую жизненную энергию, и когда оратор остановился во второй раз, Фахми закричал вместе с другими:

— Смерть протекторату!

А затем продолжал слушать выступление, так же как и все, застыв от возбуждения и стиснув зубы, чтобы сдержать слёзы, вызывавшие тошноту. И когда оратор сделал третью паузу, Фахми воскликнул в унисон с товарищами:

— Да здравствует Саад!

Это был новый возглас, ибо в тот день всё казалось ему новым, хотя он и вторил в глубине души этому восхищённому крику, и слово в слово повторял его, будто он сорвался с его же языка. Крик, сорвавшийся с языка, был на самом деле отголоском его сердца. Он помнил, сколько раз он произносил его про себя в тишине прошлой ночью, огорчённый, в подавленных чувствах, тогда как его воодушевление, стремление к высшему идеалу, к мечте рассыпались в прах, пока голос Саада не стал отдаваться гулом в его голове. Слова Саада влекли его, словно голубя, парящего в пространстве, манит свист хозяина. Но тут в толпе народа показался мистер Эванс, заместитель британского судебного советника в Министерстве образования, и все в один голос закричали при виде его:

— Смерть протекторату!

Он встретил их у самого входа, и не выходя за пределы вежливости, посоветовал им вернуться к занятиям, а политику предоставить своим отцам. Один из студентов приблизился к нему и произнёс:

— Наших отцов бросили в тюрьму, и мы не будем учиться закону в стране, где попирается этот самый закон!

Из глубины их сердец вылетел крик, подобный раскату грома, и мужчина отступил. Фахми снова захотелось быть оратором, настолько нахлынула на него эта идея, однако в этом его опередили другие. Он утешил себя тем, что его ожидает что-то другое взамен упущенного.

Дела приняли нешуточный оборот. Студенты ощутили потребность выйти, и демонстративно направились к выходу, а оттуда — к инженерному факультету, где к ним прибавились другие, следом за тем они пошли к аграрному факультету, откуда тоже повалил народ, скандирующий лозунги. Далее они направились к медицинскому факультету, затем к торговому, и как только подошли к Площади Госпожи Зейнаб, вступили в ряды большой демонстрации, к которой присоединились толпы местных жителей, громко требовавших независимости Египта и освобождения Саада. Шаг за шагом, пока они продвигались вперёд, их воодушевление и уверенность в необходимости подключить весь народ, о чём они кричали повсюду, всё больше нарастали. Народ откликался механически, спонтанно: им попадались люди, которые были наготове излить свой гнев, и эта демонстрация была для них некой отдушиной. Фахми спрашивал себя — и дивился этому многолюдному собранию, так что удивление почти одержало верх над волнением из-за участия в самой демонстрации — «Как же всё это могло произойти?!» Было утро и прошло всего несколько часов с тех пор, как он стал свидетелем крушения собственных надежд и поражения, и вот сейчас, ближе к полудню, он принимает участие в бурной демонстрации, в которой каждое сердце находит отклик в других сердцах, и повторяет вместе со всеми лозунг с верой, что движет их к конечной цели. Их радость — и его радость, а их восторг — и его восторг!.. Дух его воспарил до небес, наполненный новой безграничной надеждой, и раскаялся за овладевшее им разочарование, устыдился своих наивных предположений.

На Площади Госпожи Зейнаб пред ним предстало совершенно новое зрелище, одно из тех, на которые был богат этот удивительный день. Взгляду его и многих других людей предстали конные отряды полиции, во главе которых был английский инспектор, а за ними как хвост тащилось целое облако пыли. Земля дрожала под копытами лошадей, и Фахми позже вспоминал, как он в смятении глядел на них тогда — никогда прежде не случалось ему сталкиваться с подобной неожиданно грянувшей опасностью. Он обернулся по сторонам и увидел лица людей, блестящие от возбуждения и гнева, сделал нервный выдох, и размахивая руками, выкрикнул лозунг. Всадники окружили их, и в ужасной пучине всего этого столпотворения, среди вытянутых шей и голов он мог видеть лишь ограниченное пространство. Тут до них дошло, что полиция взяла под стражу многих студентов, выступавших с протестами или находившихся в начале демонстрации. Третий раз за сегодняшний день ему захотелось быть среди арестованных, однако не выходить за пределы того кружка, вместе с которым он двигался с превеликим усилием.

Тем не менее, этот день был мирным по сравнению с тем, что последовал за ним. Кажется, это был понедельник, и с рассвета все преподаватели объявили всеобщую забастовку. Шли толпы народа, путь которым не заграждала блокада. Весь Египет словно ожил, то была новая страна, жители которой рано утром собрались на площадях, чтобы выразить весь накопившийся гнев на эту войну. Фахми очутился посреди толпы; его охватывала пьянящая радость, как будто он заблудился и долго блуждал, и вот наконец обнаружил свою семью. Демонстранты пошли снова по уже знакомому им пути как дипломатические представители, заявляющие протест на разных языках, пока не достигли улицы Ад-Дававин, где внезапно по ним прокатилась волна возбуждения, и кто-то закричал: «Англичане!» Голоса демонстрантов прервал грохот пуль, и пали первые жертвы. Народ продолжал движение вперёд с прежним безумным воодушевлением. Последних в их рядах пригвоздило к земле, многие отделились и нашли укрытие в соседних домах и кофейнях. Фахми был будто в последних рядах: он укрылся за дверью; сердце его стучало в бешеном ритме, не совместимым с жизнью. Прошло неизвестно сколько времени, пока тишина не охватила всё вокруг, и тогда он вытянул из-за двери голову, потом ноги, и пришёл в себя, успешно очнувшись от неизведанного дотоле состояния, и вернулся к себе домой в неком оцепенении, и в грустном одиночестве стал мечтать, как бы ему хотелось находиться среди убитых или, на худой конец, среди тех, что до конца оставались стойкими. В пылу этого тяжёлого расчёта он пообещал своей совести загладить эту вину: к счастью, возможность искупления казалась делом недалёкого будущего.

Настал вторник, затем среда, которые и в радости и в грусти были похожи на воскресенье и понедельник: те же демонстрации, лозунги, пули и жертвы. Фахми пылко бросался в самую гущу событий, где было наибольшее скопление людей, и возносился к дальним горизонтам в своём благородном чувстве. Его волновала жизнь, а спасение из лап смерти вызывало только сожаление! Благодаря новой надежде и пылу он с удвоенной силой распространял вокруг себя революционный, гневный дух. Скоро перестали ходить трамваи, перестали работать водители такси и двуколок. Вся столица выглядела безлюдной и дикой. До людей дошли радостные вести о том, что скоро объявят забастовку адвокаты и чиновники правительства. Сердце всей страны в бурном оживлении забилось: слёзы её больше никогда не прольются напрасно. Ссыльные не забудут о своей ссылке. Явь потрясла дельту Нила.

Юноша ворочался в постели: в памяти волна за волной накатывали воспоминания. Он снова прислушался к звукам месимого теста, перевёл взгляд в угол комнаты, которая начала проясняться в лучах восходящего солнца, а вслед за ней и закрытое окно. Его мать месит тесто! Она не прекращает это занятие утро за утром, и вряд ли её занимают думы о происходящем в стране, пока она накрывает на стол, стирает одежду и протирает мебель. Великие события не останавливают незначительные дела. В лоне этого общества всегда найдётся место и великому, и пустячному: они будут идти рука от руку. Однако стоп. Его мать отнюдь не на обочине жизни — он её сын, а все сыновья, как известно, это «топливо» революции. Она кормит его, а пища — «топливо» этих сынов отечества. На самом деле, не существует пустяков в этой жизни… Но разве не придёт однажды такой день, когда великое событие потрясёт всех египтян, и ни одно сердце не отвернётся от него, как последние пять дней только и делали члены семьи во время кофейных посиделок?.. Ведь недалёк тот день!.. На губах его проявилась улыбка, а в голове застрял вопрос: что сделает с ним отец, если узнает о том, чем он занимается день за днём?.. Что сделает его отец-тиран, и что — кроткая и нежная мать? Он смущённо улыбнулся, зная, что неприятности, которые его наверняка ждут в подобной ситуации, совсем не те, которые могут последовать, узнай о его тайне военные власти страны.

Скинув одеяло с груди, он уселся на постели и пробормотал:

— Мне всё равно, буду я жить, или умру; моя вера сильнее смерти, ведь смерть предпочтительнее, чем унижение. Так насладимся же надеждой, в сравнении с которой жизнь — ничто. И да здравствует новое утро, утро свободы, а там уж как Бог даст.

55

Больше никто уже не мог утверждать, что революция не затронула хотя бы частично его жизнь. Даже Камаль, и тот долгое время мог наслаждаться своей свободой по пути в школу и обратно — путь этот ему ужасно надоел, но никак не мог он отказаться от него, и всё потому, что мать велела Умм Ханафи следовать за Камалем, когда тот шёл в школу и когда возвращался из неё, и не покидать его, пока тот не вернётся домой, а если на пути ему встретится какая-либо демонстрация, не давать ему останавливаться ради легкомысленных капризов. На сердце у матери было неспокойно из-за всех этих тревожных новостей о творившемся повсюду диком насилии над студентами. Уже несколько дней её мучило беспокойство и хотелось, чтобы сыновья остались рядом с ней дома, и не выходили хотя бы до тех пор, пока всё не уляжется. Однако она не нашла средства, как это осуществить, особенно после того, как Фахми — она была непоколебимо уверена в том, что он «умный мальчик», — пообещал ей, что ником образом не будет участвовать в забастовке, а отец отверг мысль о том, чтобы Камаль сидел дома и прогуливал уроки — видимо, потому, что сама школа не позволяла ученикам младших классов участвовать в забастовке.

Несмотря на то, что ей всё это очень не нравилось, мать попрощалась с сыновьями, когда те отправились на учёбу, однако заставила Камаля идти в сопровождении Умм Ханафи, сказав ему:

— Если бы я могла выходить из дома когда пожелаю, то сама бы тебя провожала.

Камаль стал противиться этому, что было сил, так как интуитивно понял, что благодаря такому надзору от матери не скроется любая шалость и хитрость, которыми он наслаждался по пути, и даже эти краткие моменты счастья, которыми он пользовался каждый день, станут частью двух его «тюрем»: дома и школы. Вот по этой причине он и негодовал. Больше всего его возмущало то, что эта женщина идёт по дороге рядом с ним, привлекая к себе взгляды: разумеется, этим она была обязана своему слишком уж дородному телу и покачивающейся походке. Единственное, что он мог сделать, — это подчиниться такому сопровождению, особенно после того приказа отца. Под сило ему было лишь «выпустить пар», упрекая её всякий раз, как она подходила к нему ближе, да требовать держаться от него на расстоянии несколько метров.

Именно так он и пошёл в школу «Халиль-ага» в четверг — на пятый день демонстраций в Каире. Когда они приблизились к школьным воротам, Умм Ханафи подошла к привратнику и спросила его, выполняя полученный дома наказ:

— В школе есть ученики?..

Мужчина небрежно ответил ей:

— Кто-то приходит, кто-то уходит, инспектор никому не препятствует!

Такой неожиданный ответ Камалю не понравился. Он готовился услышать уже привычный ответ, начиная с понедельника: «Ученики бастуют», и вернуться домой, где проведёт весь день на свободе, благодаря которой он полюбил революцию издалека. Его так и тянуло дезертировать и уклониться от последствий этого нового для него ответа. Обращаясь к привратнику, он сказал:

— Я из тех, кто уходит.

Он вышел из школы, а Умм Ханафи — за ним. Она спросила:

— Почему ты не пошёл вместе с другими учениками, которые вошли в классы?

И тут он попросил её, впервые в своей жизни колеблясь, чтобы она сообщила матери о том, что ученики бастуют. Он долго упрашивал её, пока оба шли мимо мечети Хусейна, но Умм Ханафи всё равно рассказала матери Камаля правду — слово в слово, как слышала. Мать сделала ему выговор за лень и велела служанке отвести его обратно в школу. Так они снова вышли из дома. Мальчик язвил, издеваясь над Умм Ханафи, упрекая её в предательстве и вероломстве.

В школе он обнаружил только тех, кто учился в начальных классах, а все остальные — и таких было подавляющее большинство — участвовали в забастовке. В собственном классе, где было полным-полно малышей, в отличие от других классов, он нашёл лишь треть от общего числа учеников, при том, что учитель велел им вернуться на занятия. Он был всецело занят проверкой тетрадей, чуть ли не предоставив детей самим себе. Камаль открыл свой учебник, делая вид, что читает, и не придавая ему ни малейшего внимания. Ему было совершенно неприятно сидеть в школе без дела: и оставаясь в стороне от бастующих, и не наслаждаясь своим досугом дома — возможностью, без счёта подаренной ему в эти удивительные дни. Ему тошно было в школе, как и раньше. В своих фантазиях он жаждал быть рядом с бастующими на улице; так уж его тянуло туда любопытство. Он часто спрашивал о том, что они на самом деле хотят, и на самом ли деле «безрассудные», как их звала мать: не жалеют ни себя, ни своих близких, и сами же губят себя, или они герои, как их описывал Фахми: жертвуют собой, борясь с собственными врагами и врагами Аллаха?!.. Он больше склонялся к мнению матери, ибо ненавидел учеников, что были старше него — тех, что бастовали и по мнению его и остальных малышей — оставили после себя плохое впечатление из-за грубого и высокомерного обращения с ними. Они собирались во дворе школы, крупные, высокорослые, уже с усами. Но он не полагался целиком на мнение брата, пока, по его выражению, не убедится сам, хотя всегда придавал значение его словам и не мог отказать этим ребятам в героизме, которого добавляло им участие в забастовке. Ему даже хотелось наблюдать за их кровавой борьбой с какого-нибудь безопасного места. Поднялась настоящая шумиха, без всякого сомнения, иначе зачем тогда египтяне бастовали и целыми группами набрасывались на солдат?! На англичан?!.. На англичан, одного упоминания о которых было достаточно, чтобы расчистить дороги!.. Что случилось с этим миром и с людьми?!..

То была удивительная борьба, и всё это насилие во всех существенных подробностях неосознанно запечатлелось в душе ребёнка, а больше всего такие слова, как: Саад Заглул, англичане, студенты, погибшие, демонстрации, шествия. Всё это производило впечатление на него до самых глубин, хотя он и относился к тому с пылким любопытством, не более. Он изумился ещё больше тому, что его домашние отреагировали на события по-разному, иногда даже противоречиво: если Фахми гневно протестовал и ненавидел англичан, а по Сааду тосковал так, что в глазах стояли слёзы, то Ясин обсуждал новости со спокойным интересом, к которому примешивалось лёгкое сожаление, которое, впрочем, не мешало ему продолжать вести привычный образ жизни — беседы, веселье, декламация стихов и чтение историй, а потом сидение в кофейне до полуночи. А вот мать не переставая молила Аллаха о возвращении мира и безопасности, а также умиротворении сердец как египтян, так и англичан. Самой ужасной была реакция Зейнаб, жены его брата, которую происходящее ужасало; она не нашла никого лучше, на ком можно было излить свой гнев, кроме Саада Заглула. Именно его она обвиняла в том, что он и есть корень всех несчастий, и «если бы он жил так же, как и остальные рабы Аллаха в молитве и смирении, то никого бы не коснулось всё это зло, и не разгорелась бы вся эта заваруха». По этой-то причине воодушевление мальчика подогревала мысль о самой борьбе, и переполняла тоска от мысли о смерти как таковой, хотя у него совершенно не было никакого очевидного основания так думать.

Как же ему грустно было в тот день, когда учеников школы «Халиль-ага» впервые призвали к забастовке — тут ему подвернулся удобный случай стать свидетелем демонстрации вблизи, или даже поучаствовать в ней, хотя бы и со двора школы. Однако инспектор поспешил преградить путь ученикам младших классов, и шанс ускользнул. Камаль снова оказался в четырёх стенах, и снова с изумлением, смешанным со скрытой радостью, прислушивался к громким крикам, что доносились снаружи. Вероятно, источником их была анархия, которая пронзила всех и вся, и словно ветром, безжалостно разнесла ежедневную рутину в пух и прах.

В тот день Камаль упустил свой шанс поучаствовать в демонстрации, впрочем, как и насладиться свободой ничегонеделанья дома. В таком скованном состоянии, наводящем скуку, он и продолжал сидеть за партой, глядя в книгу невидящим взором, и вместе с товарищем осторожно и боязливо притрагивался к ранцу до самого конца дня. Единственная вещь, что внезапно привлекла его внимание, был странный звук, донёсшийся издалека, больше похожий на звон в ушах. Однако внутренний инстинкт подсказывал ему, что звук был реальный. Он осмотрелся вокруг и увидел, что остальные ученики тоже подняли головы и обмениваются вопросительными взглядами, а затем все вместе устремились к окнам, выходившим на дорогу.

То, что привлекло их внимание, произошло на самом деле, и не было плодом их фантазии. Звуки сливались воедино в какую-то неразличимую какофонию, слышимую издалека, словно рёв волн. Сейчас же он снова нарастал, и это уже было грохотом, который раздавался совсем близко. Весь класс пришёл в движение, среди учеников прошёл шёпот, затем кто-то во весь голос сказал: «Демонстрация!» Сердце Камаля исступлённо забилось, в глазах появился огонёк радости и тревоги одновременно. Грохот всё приближался, пока крики не стали совсем отчётливыми, словно раскаты грома, раздававшиеся со всех сторон школы, и опять в ушах звенели слова, которыми был переполнен его мозг в течение всех этих дней… Саад… Независимость… Протекторат… Крики стали слышны уже так близко, что казалось, они доносятся со школьного двора. Сердца учеников безмолвствовали в убеждении, что этот потоп дойдёт и сюда, и затопит их, но восприняли это с детской радостью, что не давала им оценить последствия серьёзно, и с пылкой тягой к анархии и освобождению. До них донёсся быстрый, гулкий звук шагов, затем настежь открылась дверь, в которую кто-то тяжело постучал, и в комнату ворвалась группа студентов медресе Аль-Азхар, словно это была вода, вылившаяся из резервуара. Они кричали:

— Забастовка… забастовка!.. Никто не должен тут оставаться!

В мгновение ока Камаль словно погрузился в шумные волны, что толкали его вперёд, лишая способности к сопротивлению. Двигался он очень медленно в состоянии крайнего волнения: так обычно движутся кофейные зёрна, перемалываемые мельничкой. Он не знал, куда смотреть, и видел сейчас лишь тела, прилипшие друг к другу с криками, которые стояли в ушах, пока не увидел неба над головой, что говорило о том, что он вышел, как и все, на дорогу. Давление нарастало; он затаил дыхание и громко, что есть мочи, закричал от ужаса. Всё, что он чувствовал в этот момент — это рука, сжимавшая его предплечье и с силой тащившая его, прокладывая путь среди толпы народа, пока не прислонила его к стене у тротуара. Мальчик задыхался и ощупью искал рядом убежища, пока не наткнулся на лавку Хамдана — продавца басбусы. Её железная дверь была немного ниже порога, и Камаль бросился туда. Он вошёл ползком, на коленях, а когда встал в полный рост, увидел дядюшку Хамдана, которого хорошо знал, двух женщин и ещё нескольких учеников младших классов. Спиной он прислонился к стене со шкафами. Грудь его то вздымалась, то опускалась. Он услышал голос дядюшки Хамдана:

— Тут все: студенты, учащиеся медресе «Аль-Азхар», рабочие, местные… Улицы, ведущие к мечети Хусейна, переполнены народом… До сегодняшнего дня я и подумать не мог, что земля может вынести всех этих людей.

Одна из женщин удивлённо сказала:

— Как же они упорно продолжают демонстрации! Даже после того, как по ним открыли огонь!..

Другая женщина грустно заметила:

— О Господь, ведущий нас по праведному пути! Ведь все они чьи-то дети, у них есть родители.

Дядюшка Хамдан произнёс:

— Ничего подобного мы до этого не видели. Да защитит их Господь.

Крики демонстрантов вырывались из гортаней, словно землетрясение, сотрясающее воздух: то поблизости от лавки, то вдали от неё, производя оглушительный неразличимый рёв, похожий на завывание ветра, не прекращающийся ни на минуту. На постоянное медленное движение народа указывало то, что шум то стихал, то вновь поднимался, как волны, набегающие и отходящие от берега. Всякий раз, как Камаль полагал, что шум прекратился, начинался ещё один, так что казалось, конца и края ему не будет. Вся жизнь его сейчас была сосредоточена в этих звуках; он в напряжённой тревоге прислушивался, однако по прошествии времени никаких неприятностей не произошло, и он перевёл дыхание и начал успокаиваться, и вот уже смог наконец думать о том, что творится вокруг — всё это напоминало неожиданную беду, которая непременно пройдёт со временем. Он спрашивал себя, когда же он окажется дома и сможет рассказать матери о том, что с ним случилось…

— Демонстранты штурмом взяли наши классы, и конца-края им не было. Я видел лишь многоводный поток, окруживший меня и смывший на улицу. Я кричал вместе с другими: Да здравствует Саад! Смерть протекторату! Да здравствует независимость! Пока я перемещался с одной дороги на другую, англичане напали и открыли по нам огонь.

При этом она ужаснётся до слёз, и с трудом сможет поверить в то, что он жив и здоров, и даже начнёт с содроганием декламировать множество айатов из Корана.

— Пули проскользнули у меня над головой, и их свист всё ещё стоит у меня в ушах; люди же пробивались вперёд, словно безумные. Я чуть не погиб, как и другие, если бы какой-то мужчина не вытащил меня и не привёл к лавке…

Нить его мечтаний прервалась от неожиданного громкого крика и стремительных шагов. Сердце тревожно забилось, он посмотрел на лица окружавших его людей и увидел, что они уставились на дверь, широко раскрыв глаза, словно ожидая удара по макушке. Дядюшка Хамдан подошёл к двери, и нагнулся, чтобы посмотреть в расщелину в самом низу. Затем он быстро нагнулся к самому полу и в тревоге пробормотал:

— Англичане…!

Многие из тех, кто был наружи, закричали:

— Англичане…! Англичане…!

Другие подхватили:

— Держитесь!

Кто-то ещё воскликнул:

— Мы умрём, и да здравствует отечество!

Затем мальчик впервые за всю свою недолгую жизнь услышал с не такого уж дальнего расстояния звук выстрелов. Он ясно понял это по тому, как затряслись поджилки. И как только обе женщины, что были в лавке, закричали, Камаль затрясся от плача. Дядюшка Хамдан повторял:

— Говорите: «Нет Бога, кроме Аллаха! Нет Бога, кроме Аллаха!»

Однако мальчик чувствовал леденящий страх смерти, что растекался по его телу, от пяток до кончиков волос. В ушах звенело от громыхания машин и ржания лошадей. Выстрелы, молниеносное движение, крики, рёв, стенания не прекращались. Краткий миг сражения казался этим засевшим за дверью в убежище людям целым веком, прежде чем смерть придёт за ними… И вот воцарилась пугающая тишина, похожая на обморок, который сопровождает невыносимую боль. Содрогающимся голосом Камаль спросил:

— Они ушли?!..

Дядюшка Хамдан приложил ко рту указательный палец и прошептал: «Тшшш…», и прочитал айат Курси, а Камаль — про себя, вслед за ним, ибо он лишился способности говорить в такой момент: «Скажи — Он Аллах Единый…» Вероятно, этот айат изгонит англичан, как и злых духов во мраке.

Дверь открылась лишь в полдень, и мальчик пустился в обратный путь по пустынной дороге во все лопатки. И когда он проходил мимо лестницы, что вела в кофейню Ахмада Абдо, заметил там знакомую фигуру — то был его брат Фахми, — он бросился к нему и протянул руки, словно утопающий, ища спасения. Мальчик схватил его за плечо и тот в ужасе обернулся к нему. Узнав Камаля, он закричал:

— Камаль?!.. Где ты был во время забастовки?

Мальчик заметил, что голос брата охрип, однако ответил:

— Я находился в лавке дядюшки Хамдана и слышал выстрелы и всё такое…

Юноша в спешке сказал ему:

— Иди домой, и никому не говори, что встретил меня… Слышишь?

Мальчик в замешательстве спросил его:

— А ты разве не вернёшься со мной?!

Фахми тем же тоном сказал:

— Нет, нет… Не сейчас… Я вернусь в такое же время, что и всегда. Не забудь, что ты меня не встречал.

И он подтолкнул его, не дав возможности спорить с собой. И мальчик бросился бежать. Едва он достиг переулка Хан Джафар, где увидел старика, что стоял посреди дороги и указывал на землю, беседуя с кем-то. Камаль посмотрел туда, куда он указывал, и увидел на земле красное пятно. До него долетел жалобный голос старика:

— Это невинная кровь, она взывает к нам, чтобы мы продолжали борьбу. Аллах пожелал, чтобы она пролилась прямо во дворе мечети Господина мучеников[52]. Значит, и мы должны пасть на поле боя, как и наш Господин. Аллах с нами…

Мальчик почувствовал, как на него напал страх, и опустил глаза к земле, окрашенной кровью, а затем припустился бежать, словно полоумный.

56

В предрассветной темноте Амина на ощупь искала дорогу к двери в комнату; осторожно и медленно пробиралась она, чтобы не разбудить супруга. И в это время со стороны дороги до ушей её донёсся странный громкий крик, звенящий, словно оса. В такой ранний час — привычный для неё — её слух нарушал лишь скрип колёс проезжающей мимо повозки старьёвщика, кашель утренних рабочих, да возгласы одного мужчины, возвращавшегося с утренней молитвы, которому нравилось повторять в полной тишине «Говорите: „Нет Бога, кроме Аллаха“». Но этот странный крик ей не приходилось слышать раньше. Она затруднялась дать ему какое-то объяснение, и желая узнать, что вызвало такой крик, своими лёгкими шажками проследовала к окну в зале, которое выходило на дорогу, затем подняла ставни и выглянула наружу. На горизонте было ещё темно, но первые проблески света уже появились, однако не настолько, чтобы можно было разглядеть то, что происходит на улице. Крик же становился всё сильнее и громче, и в то же время он был совсем неразличимым, пока наконец не удалось распознать в нём людские голоса неясного происхождения. Глаза Амины всматривались в темноту, к которой начали привыкать, и вот на дороге к улице Байн аль-Касрайн и дальше, от перекрёстка Ан-Нахасин до Красных Ворот она увидела силуэты нескольких человек, черты которых невозможно было разобрать с такого расстояния, а также что-то небольшое, в форме пирамидок и низких деревьев. В смущении она отступила назад и спустилась в комнату Фахми и Камаля, затем заколебалась: будить ли сына, чтобы он посмотрел, что там творится, и раскрыл эти загадки, или повременить с этим, пока он сам не проснётся?!.. Затем она решила не беспокоить его, и скрыла своё желание до того времени, как взойдёт солнце, и он встанет. После этого она совершила молитву и вернулась к окну, подталкиваемая любопытством, и высунулась из него. Пёстрые разводы на востоке казалось, разгорались в волшебном зареве, а утренний свет растекался между минаретами и куполами. Наконец она смогла увидеть дорогу и всё, что там происходило. Она ахнула в ужасе и в спешке бросилась обратно в комнату Фахми, разбудила его без всякой предосторожности. Юноша вздрогнул и сел на постели, с беспокойством спросил:

— Мама, что с тобой…?

Она, с трудом переводя дух, сказала:

— Англичане заполонили всю улицу прямо под нашим домом…

Юноша выскочил из постели и бросился к окну: выглянув наружу, он увидал, что всю улицу Байн аль-Касрайн занял небольшой военный лагерь, что вёл наблюдение за всеми дорогами, которые отходили оттуда. Лагерь состоял из ряда палаток и трёх грузовых автомобилей, а также отдельных групп солдат. Дальше, за палатками, были сложены ружья, по четыре штуки в каждой кучке. Дула ружей в каждой такой группе опирались друг на друга, а стволы расходились в стороны в форме пирамид. Перед каждой такой пирамидой словно статуя стоял сторож, а остальные разошлись, разговаривая при этом на каком-то чужом языке и смеясь. Юноша бросил взгляд в сторону Ан-Нахасин, и увидел второй лагерь, прямо на пересечении Ан-Нахасин с улицей Ас-Сага, а рядом с Байн аль-Касрайн — третий лагерь, прямо у переулка Харафиш. В голове Фахми проскочила молниеносная мысль, безрассудная на первый взгляд: что те солдаты пришли, чтобы схватить его!.. Однако он тут же отверг её как глупую, найдя ей объяснение: он едва проснулся и встал в тревоге, с чувством, что его без остановки преследуют с того момента, как разразилась революция. Постепенно правда прояснилась: именно в этом квартале назрело движение протеста против оккупационных властей и вылилось в непрекращающиеся демонстрации. Он рассматривал солдат, палатки, автомобили через створку окна, и сердце его колотилось от страха и гнева, пока он не отвернулся от окна, и весь бледный пробормотал, обращаясь к матери:

— Это и впрямь англичане, как ты говоришь. Они пришли сюда, чтобы запугать нас и помешать демонстрациям…

Он принялся ходить взад-вперёд по комнате и про себя в ярости повторял:

— Вряд ли… вряд ли.

И вдруг услышал, как мать сказала:

— Пойду-ка я разбужу твоего отца, да сообщу ему новость..

Слова её прозвучали так, будто это была последняя уловка, словно отец — что решал все её трудности в жизни — мог бы найти решение даже этой проблеме. Однако юноша горестно сказал:

— Оставь его. Пусть он проснётся как обычно…

Женщина в ужасе спросила:

— Что же делать, сынок, ведь они стоят на страже прямо перед входом в наш дом?

Фахми покачал головой в недоумении и ответил:

— Что делать?!.. — Затем с большей уверенностью. — Не стоит бояться, они ведь только следят за демонстрантами…

Проглотив слюну, она сказала:

— Я боюсь, как бы они не покусились на мирных жителей в их домах…

Фахми немного призадумался над её словами, затем еле слышно произнёс:

— Ну нет, если бы их целью было покуситься на наши дома, они бы не стояли там молча всё это время…

Он не был полностью уверен в своих словах, однако нашёл, что это будет самым лучшим, что можно было сказать в тот момент. Мать снова спросила его:

— И до каких пор они будут тут стоять?!

С рассеянным взглядом он ответил ей:

— А кто их знает?!.. Они устанавливают палатки, а раз так, то скоро отсюда не уйдут..

Он понял, что она спрашивает его, как если бы он был командиром военного отряда, и поглядел на неё с нежностью, скрывая язвительную улыбку, задрожавшую на его бледных губах. Он задумался на миг о том, чтобы пошутить с ней, однако драматизм ситуации отбил у него это желание. К нему вновь вернулась серьёзность, как иногда с ним случалось, когда Ясин ему рассказывал какой-нибудь «анекдот» из коллекции отца, что был смешным сам по себе, но его удерживало от смеха волнение, омрачавшее его всякий раз, как он больше узнавал скрытые стороны личности своего отца. Тут он услышал шаги, спешащие к ним. В комнату ворвался Ясин, а следом за ним Зейнаб. С опухшими глазами и всклокоченными волосами он спросил их:

— Вы видели англичан?..

Зейнаб закричала:

— Это я услышала, затем высунулась из окна и увидела их, а затем разбудила господина Ясина…

Ясин продолжал:

— Я стучал в дверь к отцу, пока он не проснулся, и сообщил ему, а когда он увидел их собственнолично, приказал никому не покидать дом и не поднимать засовы. Но что же они там делают?… И что нам делать?… Неужели в государстве нет правительства, которое бы нас защитило?..

Фахми ответил:

— Я думаю, что если они и будут нападать, то только на демонстрантов.

— Но до каких пор мы будем заложниками в собственном доме?!.. Дом полон женщин и детей. И как они могут встать здесь лагерем?

Фахми сконфуженно пробормотал:

— С нами будет то же, что и с другими, давайте подождём и наберёмся терпения…

Зейнаб с заметной нервозностью воскликнула:

— Мы больше ничего не увидим и не услышим, кроме ужаса и горя. Да проклянёт Господь наш этих ублюдков…

В этот момент Камаль открыл глаза и в изумлении перевёл их на собравшихся в его комнате. Затем сел на постели и вопросительно поглядел на мать. Она подошла к кровати и рукой погладила его по большой голове, приглушённым голосом, в рассеянных мыслях прочитала над ним «Аль-Фатиху». Мальчик спросил её:

— Что вас всех привело сюда?

Она пыталась сообщить ему новость в наиболее подходящем виде, и мягко произнесла:

— Ты сегодня не пойдёшь в школу…

Мальчик в восторге переспросил:

— Из-за демонстраций?

Фахми с некоторой горячностью произнёс:

— Англичане заблокировали дорогу!

Камаль понял теперь тайну их собрания и в оцепенении посмотрел на их лица, затем вприпрыжку подбежал к окну и долго глядел наружу из-за ставень. Наконец он в волнении сказал:

— Они собрали ружья горками по четыре в каждой…

Он поглядел на Фахми, словно взывая к нему о помощи, и в страхе вымолвил:

— Они нас убьют?..

— Они никого не убьют. Они пришли сюда, чтобы перехватить демонстрантов…

Зависла краткая пауза, и тут мальчик, словно обращаясь сам к себе, сказал:

— До чего красивые лица у них…!

Фахми насмешливо спросил его:

— Они и впрямь тебе понравились?..

Камаль наивно ответил:

— Очень. Я же представлял их себе в образе чертей…

Фахми с горечью произнёс:

— Кто знает, может быть, если бы ты увидел настоящих чертей, тебе бы понравился их облик..!

В тот день они не поднимали засовы на дверях дома, и не открывали окна, выходящие на дорогу, даже чтобы проветрить и впустить в дом солнечные лучи. Впервые господин Ахмад разговорился, сидя за столом и завтракая в кругу семьи. Он тоном знатока сказал, что англичане сурово настроены против демонстраций, и потому они заполонили все кварталы, где больше всего демонстрантов, и по его мнению, они должны остаться дома, пока всё не прояснится. Он говорил уверенно, хотя и хранил свой привычный величественный образ и не позволял никому вызвать у него тревогу, которая разлилась по всему его нутру, стоило ему сойти с постели, когда Ясин постучал к нему в дверь. Впервые Фахми осмелился возразить мнению отца, когда в мягкой манере он сказал:

— Но отец, из-за того, что мы остались дома, в школе могут подумать, что мы бастуем!

Ахмад не знал ничего о том, что его сын и сам участвует в демонстрациях, и потому он сказал:

— Это продиктовано необходимостью. Вот твой брат — он чиновник, и сейчас в более щекотливом положении, чем ты. Здесь имеется явное оправдание…

Сейчас было не самое подходящее время, чтобы проявлять смелость и обращаться к отцу, так как, с одной стороны, он боялся его гнева, а с другой — приказание отца никому не покидать дома было достаточным оправданием перед его совестью и мешало ему выйти на улицу, заблокированную со всех сторон войсками, жаждущими крови его братьев-студентов. Отец поднялся из-за стола и удалился к себе в комнату, а мать и Зейнаб тут же занялись своими домашними обязанностями.

Тот день был солнечный — как обычно в конце марта — и наполненный весенним тёплым ветерком — дыханием весны. Три брата поднялись на крышу и уселись под навесом из плюща и жасмина. Камаль нашёл себе развлечение в шалаше с курами, да ещё какое! И перебрался туда. Он насыпал курам зёрен и весело гонялся за ними, подбирая найденные яйца, в то время как братья заговорили о сенсациях, что передавались из уст в уста: о разгоревшейся со всех сторон в дельте Нила революции — от крайнего севера до крайнего юга. Фахми рассказывал о том, что ему было известно о прекращении работы железной дороги, телеграфа и телефона, о проведении демонстраций в различных провинциях страны, о боях, которые разгорелись между англичанами и революционерами, о народных массах, мучениках, всеобщих похоронах, на которых несли десятки погребальных носилок, о бастующих в столице студентах, рабочих, адвокатах, о том, что больше ни на чём нельзя было проехать, кроме как на телегах-двуколках. Юноша пылко сказал:

— Это на самом деле революция?.. Они словно звери убивают людей по собственной прихоти, и только отнимают жизнь, сея одну смерть…

Ясин, удивлённо покачав головой, сказал:

— Я и не представлял себе, что у нашего народа есть боевой дух…

Фахми, словно забыв, насколько был охвачен отчаянием, прежде чем вспыхнула революция, что застала его врасплох и ошеломила, произнёс:

— Да, он полон бессмертного боевого духа, что горит в его теле повсюду: от Асуана до Средиземного моря. Революцию подняли англичане, и теперь она никогда не погаснет.

С улыбкой, игравшей на губах, Ясин сказал:

— Даже женщины, и те вышли на демонстрации…

Фахми как пример привёл строки из касыды Хафиза[53] о демонстрациях женщин:

Вышли красавицы в знак протеста,

И начали рассматривать друг друга.

А чёрные платья сделали они эмблемой своей.

Словно звёзды взошли они, ослепительно сверкая во мраке.

И пошли они по дороге по пути к дому Саада.

Душу Ясина потрясли эти стихи, и он засмеялся и сказал:

— Мне бы надо такое выучить наизусть…

В голове Фахми появилась свежая идея. Он печально спросил брата:

— А интересно, докатятся ли новости о том, что у нас тут творится, до места ссылки Саада? Знает ли этот великий старик, что жертва, принесённая им, не была напрасной? Или он погружён в отчаяние?..

57

Они так и просидели на крыше всё утро. Братьям захотелось понаблюдать за маленьким британским лагерем, и они увидели одного из солдат: те уже установили полевую кухню и начали готовить себе обед. Многие из них разошлись и расположились между входом в Ад-Дарб Аль-Ахмар, улицами Ан-Нахасин и Байн аль-Касрайн, поскольку прохожих там не было. Иногда большими толпами они выстраивались в очередь по звонку в рожок, затем брали свои ружья и садились в один из военных грузовиков, который направлялся в сторону дома судьи — это указывало на то, что демонстрации перекинулись на близлежащие кварталы. Фахми следил за их скоплениями и перемещениями с замиранием сердца и пылкой фантазией…

Наконец братья спустились с крыши, оставив там Камаля развлекаться в одиночестве, и отправились в комнату для занятий. Фахми раскрыл свои книги и принялся навёрстывать упущенное за минувшие дни. А Ясин взял в руки поэму «Аль-Хамаса» и «Трагедию в Кербеле», и вышел в зал, дабы воспользоваться чтением, чтобы убить время, которого теперь у него было хоть отбавляй в четырёх стенах его темницы: столько же, сколько воды по ту сторону плотины. Он читал детективные и прочие рассказы: они его больше занимали, чем стихи, хотя последние тоже ему нравились. Чтение было самым удобным времяпрепровождением дня него, и лёгкие книги были ему понятны, а из сложных он довольствовался книгами по музыке. Редко когда приходилось ему прибегать к комментариям, иногда он наизусть заучивал какой-нибудь бейт и нараспев читал его, хоть и мог понять его смысл лишь частично, а то и придумывал какой-нибудь иной смысл, не имевший ничего общего с истинным. Бывало и такое, что смысл ему не давался совершенно, однако несмотря на это, в уме его оседали образы и фразы, считавшиеся достоянием, которым кичился любой, ему подобный, так что он усердно трудился, чтобы найти им применение, и когда это было уместно, и без всякого повода, причём последнее случалось даже чаще. Если выдавался такой день, когда нужно было написать письмо, он готовился к этому, подобно маститому писателю, и вставлял туда высокопарные выражения, попавшие в силки его памяти. И вместе с тем, Аллах обделил его талантом поэта, хотя среди своих знакомых он считался оратором, но не потому, что он и в самом деле им был, а в силу своей неспособности соревноваться с ними и страха перед всеми этими непонятными выражениями.

До этого дня ни разу не было у него такого длительного отдыха, когда он был обречён сидеть дома часами, лишённый возможности двигаться и развлекаться. Так что чтение, возможно, было единственным достойным занятием, которое могло скрасить все эти лишения, будь у него терпение. Но он привык читать лишь в те непродолжительные моменты, что предшествовали его привычным ночным вылазкам в кофейню, да ещё когда считал, что чтение можно перемежать с разговорами в семейной компании за кофе. Бывало и так, что он немного прочтёт, а затем подзывает к себе Камаля, чтобы рассказать тому, что только что прочитал, получая удовольствие от того, что мальчик подходил к нему и с необычным увлечением, свойственным маленьким детям, слушал. Вот почему ни стихи, ни рассказы не могли помочь ему справиться с унынием такого дня, как этот. Ясин уже прочитал несколько бейтов стихов и несколько глав из «Трагедии в Кербеле», и теперь вот по капле испивал скуку, клял на чём свет стоит англичан, досадовал и терзался, пока не настало время обеда.

Обеденный стол снова собрал воедино всю семью, и мать подала им чечевичную похлёбку, жареных кур и рис. На тарелках их отсутствовали лишь сыр, оливки и молочная сыворотка, а также овощи — из-за осады вокруг дома. Ещё она принесла чёрный мёд вместо халвы, однако кроме Камаля, остальные съели его неохотно. Сам же глава семейства и старшие сыновья ели без особого аппетита из-за того, что остались в этот день дома без работы и никуда не пошли. Однако обед дал им возможность поспать, особенно самому господину Ахмаду и Ясину, которые могли спать, когда и как им вздумается.

Ясин оставил постель лишь ближе к закату и спустился на нижний этаж, чтобы присутствовать на кофейной посиделке. Но она в тот день длилась недолго, так как мать не могла надолго оставлять отца в одиночестве. Она попрощалась с ними и поднялась к нему. Ясин, Зейнаб, Фахми и Камаль остались коротать время в довольно вялой атмосфере, пока Фахми не попросил разрешения выйти. Он прошёл в комнату для занятий, а оттуда позвал к себе Камаля. Супруги же остались наедине. «Что же мне делать теперь до полуночи?» Его давно уже беспокоил этот вопрос, а сегодняшний день казался самым мрачным и неприятным за всё это время, лишившим его возможности выходить на улицу и развлекаться — как ветка, что отделена от дерева, но на дрова не годится. Если бы не эта военная блокада, он был бы уже среди друзей в кофейне Ахмада Абдо, пил бы глоточками зелёный чай и беседовал со знакомыми посетителями, наслаждаясь старинной атмосферой кофейни, пленяющей чувства и возбуждающей воображение своими комнатами, погребёнными под обломками истории. Именно кофейня Ахмада Абдо приглянулась ему больше всех, и если бы не его цель — а ведь недаром говорят, что цель словно болезнь, — он мог бы подобрать себе и что-то другое. Но целью, что влекла его когда-то стать членом Египетского клуба, было находиться поблизости от продавщицы кокосов орехов, и та же цель впоследствии подбила его перебраться в кофейню господина Али в Аль-Гурийе — так как последняя располагалась прямо напротив дома Занубы-лютнистки. Он менял кофейни в соответствии со своей целью. Точно так же, как и кофейни, он менял и друзей, которых встречал в них, и кроме цели, дружба как таковая, да и кофейня тоже, не представляли особого смысла для него. Где теперь тот Египетский клуб и его друзья из того клуба?… И где кофейня господина Али и его тамошние знакомые?… Они ушли из его жизни, и даже если бы он случайно встретил кого-нибудь из них, то сделал бы вид, что не признал его, или даже убежал бы от него. Сейчас же очередь была за кофейней Ахмада Абдо и её ночными посетителями. Одному лишь Аллаху известно, что таил для него завтрашний день, какие ещё кофейни и каких друзей. Но он не оставался в кофейне Ахмада Абдо надолго, и вскоре уже отправлялся в бар Костаки или ещё в какой-нибудь подпольный кабак, чтобы там уж насладиться красной колбой или «привычной», как ему нравилось называть свою выпивку… И где в этот хмурый вечер его «привычная»?!.. Когда он вспомнил о баре Костаки, тело его содрогнулось, а во взгляде появилось глубокое отвращение. Он заёрзал на месте от беспокойства, словно находился не дома, а в тюрьме. Такое долгое сидение дома казалось ему большим несчастьем, а его рвение лишь подливало масла в огонь и усиливало страдания, вызванные образами, которое проплывали в воображении: удовольствия, воспоминания о том вине из красной колбы в баре Костаки, приятные мечты, ещё больше возбуждающие его. Его влекло страстное нетерпеливое желание отдаться на волю винной музыки, которая заиграет у него внутри горячей барабанной дробью. До этого он не мог взять в толк, как так терпел хотя бы один вечер, пересиливая себя и сопротивляясь зову вина. Он не расстраивался из-за собственной слабости и рабства, не порицал себя за то, что излишествует в пьянстве, которое и так уже не раз навлекало беду на него по самым ничтожным причинам. Меньше всего он думал о том, чтобы порицать самого себя или высмеивать. Единственными причинами его страданий была, как ему казалось, эта «проклятая блокада», устроенная англичанами вокруг их дома, и ещё жажда выпить.

Взгляд его упал на Зейнаб: она вглядывалась в его лицо так, как будто хотела выпалить в бешенстве: «Ну что ты такой рассеянный и угрюмый? Неужели моё присутствие не развлекает тебя?!».. Он понял смысл её взгляда в мгновение ока, когда их глаза встретились, но не отреагировал на её яростные упрёки, напротив, они, видимо, только взбесили его. Он никогда не гневался ни на что в своей жизни так, как на то, что в эту ночь был вынужден остаться дома. Без желания, без удовольствия, даже лишённый выпивки, которая помогала ему переносить семейную жизнь. Он начал украдкой поглядывать на неё и спрашивать себя, а она ли это?!.. Она ли та самая девушка, что пленила его в день свадьбы?!.. Она ли так страстно любила меня на протяжении всех этих дней и недель?!.. Она и палец о палец не ударит!.. Что же стряслось с ней?.. Почему же я испытываю такую досаду и скуку, и не нахожу упоения в её красоте и воспитанности?!..

Как уже не раз бывало, он принялся упрекать жену в нехватке смышлёности и умении прислуживать мужчине, в чём Зануба и её товарки были весьма искушёнными. Да, жизнь с Зейнаб и правда была его первым испытанием в постоянной жизни вдвоём. Но и с лютнисткой он не пробыл долго, как и с продавщицей кокосов. Даже его привязанность к каждой из них не препятствовала ему переходить с места на место. Если только находился повод в такие неловкие моменты, как сейчас, он вспоминал об этом, и у него закрадывались мысли о таких вещах, что ни разу не приходили ему в голову по прошествии всех этих долгих лет. Он вдруг очнулся, когда она спросила:

— Ты, наверное, недоволен тем, что остался дома?!..

Он был не в состоянии терпеть упрёки от неё, и потому её саркастический вопрос прозвучал в его ушах как удар, прошедший мимо цели, но затронувший старую рану. В приступе болезненной откровенности он бросил ей:

— Да уж…

И хотя Зейнаб пыталась избежать пререкательств с мужем с самого начала семейной жизни, его тон серьёзно оскорбил её, и она гневно заметила:

— Ты не можешь вынести отсутствие на этих вечеринках хотя бы одну ночь, но я-то тут при чём?..

Рассердившись на неё, он ответил:

— Укажи мне хотя бы на одну вещь, которую можно вытерпеть в этом доме?…

В гневе она встала с места; в голосе её уже отдавались тревожные нотки, предупреждающие, что она вот-вот заплачет, и сказала:

— Я уйду отсюда. Может быть, тогда тебе здесь будет приятно..!

Она направилась вон из комнаты, а он следил за ней неподвижным взглядом, затем сказал сам себе:

— До чего же глупая женщина. Она даже не осознаёт, что только по Божественному велению я держу её в своём доме.

И хотя ссора немного развеяла его гнев, всё же он предпочёл бы, чтобы этого не случилось, дабы не отягощать свой и без того мрачный досуг в этот день. Он не мог угодить ей, даже если бы и захотел, но его вялый ум испытывал ко всему апатию.

Не прошло и нескольких минут, как им овладело относительное спокойствие, и жестокие слова его, сказанные в адрес Зейнаб, отдались эхом в его ушах. Он сознался себе, что это было слишком сурово с его стороны, и он совсем не призывал её уйти из дома. Он почувствовал что-то похожее на сожаление, но не потому, что вдруг отыскал в уголках своего сердца осадок любви к ней, а из-за желания не выходить за рамки благовоспитанности в отношениях, и возможно также из уважения или страха перед её отцом. Даже во время переезда её в этот дом, когда он с помощью твёрдости и решительности решил подчинить её себе, он просил прощения, если бывал слишком суров с ней. В этой семье из-за гнева не слишком переживали — в том не было ничего странного: доброта и кротость были их прерогативой, тогда как лишь одному отцу принадлежало полное право гневаться.

Гнев же всех остальных был скоротечен, как разряд молнии — он быстро вспыхивал, и так же быстро потухал, после чего все начинали сожалеть и раскаиваться. Вот почему Ясин и присвоил себе право быть таким высокомерным. Сожаление о сказанном не подталкивало его примириться с женой. Вместо этого он утешал себя словами:

— Она сама вызвала мой гнев… Разве не могла она говорить со мной помягче?!

Ему всегда нравилось, когда она украшала себя терпением, кротостью и извинялась перед ним, так что он отправлялся на свои ночные развлечения, уверенный в надёжном домашнем тыле. Вынужденное заточение дома стало угнетать его ещё больше после того, как Зейнаб сама разгневалась на него и удалилась.

Он вышел из комнаты и поднялся на крышу. Воздух там был мягким, а ночь тихой. Всё объяла полная темнота, сгущавшаяся ещё больше под навесом из плюща и жасмина, и тонкая на другой половине крыши, которую покрывал лишь небесный купол, унизанный повсюду жемчужинами звёзд. Он принялся мерить крышу шагами взад-вперёд, проходя между стен, что выходили к дому Мариам, и предаваясь различным фантазиям. Другая оконечность садика из плюща выходила на мечеть Калауна. Когда он проходил мимо навеса, до ушей его донеслись чьи-то приглушённые вздохи, возможно, шёпот, и в этой тьме он от удивления вытаращил глаза и воскликнул:

— Кто здесь?..

Ответил ему хорошо знакомый зычный голос:

— Это я, Нур, господин…

Он тут же вспомнил, что Нур была служанкой его жены, которая на ночь укладывалась спать в деревянном сарае, рядом с курятником, где были собраны остатки старой мебели. Он поглядел в том направлении и наконец различил её вытянутый силуэт — она стояла всего в нескольких шагах от него, и сама казалась частичкой ночи, такой же густой и твёрдой. Затем он смог увидеть белоснежно-белые белки её глаз, выделявшиеся, словно два нарисованных мелом круга на чёрной как смоль классной доске. Он приблизился, но не вымолвил ни слова. Облик её рисовался в его воображении спонтанно — чернокожая женщина лет сорока, крепко сбитая, толстобокая, полногрудая, круглозадая, с лоснящимся лицом, блестящими глазами и полными губами. Были в ней и сила, и грубость, и что-то странное, либо так она представлялась остальным с момента своего появления в доме.

Вдруг в нём словно внезапный взрыв без предупреждения появилось желание напасть на неё. Оно так сильно овладело им, будто в нём была сосредоточена цель всей его жизни, прямо как в тот вечер после свадьбы Аиши во дворе дома, в присутствии Умм Ханафи. В его спокойном сознании жизнь забила ключом, возбуждение передалось всему телу и наэлектризовало его, и место скуки и уныния занял безумный пылкий интерес. И всё это в мгновение ока! Походка, мысли и воображение его постепенно становились бодрее. Он продолжал мерить крышу из начала в конец своими шагами, сокращая траекторию на две трети, затем наполовину, и каждый раз, как он проходил мимо неё, всё тело его содрогалось от неукротимого желания. Чёрная невольница?… Служанка?… Даже если и так, у него уже был опыт, который нельзя отрицать. Конечно, она не была для него такой же желанной целью, что и Зануба, отличавшаяся красотой, или как торговка кокосовыми орехами с насурьмлёнными глазами из переулка Ватавит, у которой были мягкие подмышки, а к ногам пристала глина.

Но даже безобразная внешность этой женщины была приемлемым оправданием для его слепой похоти — он с тем же вожделением смотрел на неё, что и на Умм Ханафи, или на одноглазую гадалку по песку, с которой уединился за воротами Ан-Наср. В любом случае, Нур обладала мясистым твёрдым телом, внушавшим, без сомнения, искушение прикоснуться к нему и повалить на землю. Она была чёрной рабыней, — сношение с ней казалось ему оригинальной новизной в его опыте, памятным достижением, которое подарит ему свой пыл.

Атмосфера вокруг него была, по его мнению, подходящей и безопасной. Повсюду было темно, и его желание разгорелось до предела. В считанные минуты он отбросил всякое стеснение, кинул зоркий взгляд в её сторону и направился туда, где, по его мнению, было удобнее всего соприкоснуться с ней, будто бы не нарочно, по ходу. Он не торопился обнаружить своё желание до тех пор пока не представится возможность прощупать все шаги и осторожно — как в случае с Умм Ханафи — проделать отвлекающий манёвр, чтобы её крики не откликнулись эхом во всех концах дома и не было ещё одного позорного скандала. Он медленно приблизился, уставившись на неё широко раскрытыми глазами, и сгорая внутри от похоти, желал сейчас, чтобы несмотря на темноту, слова, таящиеся в его взгляде, проникли в её душу. Сердце его трепетало от волнения. И вот он уже совсем близко от неё, прямо напротив, и локтем задевает её тело, однако продолжает идти дальше, словно то, что произошло сейчас, было случайностью. Дрожь пробежала по его телу, когда он коснулся её, и весь его внутренний мир затерялся в бессознательном, а когда он дошёл до конца крыши, от него ничего не осталось, кроме нежного прикосновения. Она же при этом лишь скромно посторонилась. Он убедился в своих предположениях о том, что у неё нет сомнений в его намерении, и повернул обратно, твёрдо решив повторить атаку. Снова подошёл к ней и коснулся локтем одной из грудей женщины — на этот раз чувства не подвели его — но не убрал его, как можно было ожидать от человека, утверждающего, что он сбился с пути, а слегка прикоснулся им к другой груди, не заботясь о том, чтобы снять подозрения, и продолжил идти, говоря про себя:

— Несомненно, она распознает мою цель, а может быть, уже догадалась. Но она упускает из виду: всем своим видом она внушает, что хочет отойти в сторону, но при этом медлит, или она застигнута врасплох и стоит в недоумении. В любом случае, она не стала защищаться от меня рукой и не сделала ни одного движения в тишине, даже не вскрикнула от неожиданности, как сделала бы дочка сапожника. Так попробуем в третий раз.

В этот раз он вернулся к ней быстро и нетерпеливо. Неповоротливым шагом он приблизился к ней, затем вытянул локоть в сторону её полной груди, похожей на небольшой набухший бурдюк с водой, затем двинул локтем в нерешительном и вместе с тем откровенном движении, и уже намеревался продолжать свою прогулку, прикрываясь желанием убежать, как обнаружил, что она подчинилась ему, а может просто была тупой. Опьянение затопило его рассудок, накатив на него безумным потоком, и он остановился. Дрожащим, плавящимся от страсти голосом он спросил её:

— Нур, это ты?!

Он шёл на неё, чтобы она не ускользнула от него; она же отступала назад, пока не уперлась спиной в стену. Он почти настиг её, и она промолвила:

— Да, господин мой…

Он хотел что-нибудь сказать, что помогло бы ему, пока он сможет откровенно рассказать ей, что так терзает и волнует его внутри, словно боксёр, что сотрясает в воздухе кулаками, поджидая удобного случая, чтобы нанести тяжёлый удар. Она тяжело дышала, и капли пота выступили у неё на лбу. Он спросил:

— Почему ты не ушла в свою комнату?..

Служанка, наткнувшись на блокаду, подстроенную им, сказала:

— Я вышла немного подышать воздухом…

Ненасытное желание взяло верх над его нерешительностью, и он протянул ладонь к её талии, нежно притянул к своей груди, а она, казалось, хотела воспрепятствовать ему. Прижав её грудь к своей, он зашептал ей в ухо:

— Давай-ка в комнату.

Она смущённо пробормотала:

— Господин мой, стыд-то какой!..

В тишине звонкие нотки её голоса встревожили его: она не нарочно повысила голос, однако, как казалось, просто не могла говорить шёпотом, даже когда говорила предельно тихо. Но его тревога быстро прошла из-за того, что с одной стороны, в нём разгорелась страсть, а с другой — из-за того, что в тоне её голоса не было и намёка на протест. Он привлёк её к себе одной рукой и негромко произнёс:

— Ну давай же, сладкая.

Она не сопротивлялась в его руках, возможно, из-за того, что была довольна, а возможно, из-за покорности. Он осыпал поцелуями её щеку и шею, еле держась на ногах от захлестнувших его эмоций, и опьянённый радостью, произнёс:

— Почему ты не приходила ко мне все эти месяцы?!..

Своим обычным тоном, в котором не было и тени протеста, она сказала:

— Господин мой, стыд-то какой.

Улыбаясь, он сказал:

— До чего же мягкое у тебя сопротивление, прибавь и мне частичку от него!..

Однако она всё же проявила некое подобие протеста у входа в свою каморку и ещё раз сказала:

— Стыд-то какой, господин мой… — затем, как бы оправдываясь… — В комнате полно клопов.

Он втолкнул её внутрь и прошептал в затылок:

— Я готов ради тебя, Нур, спать даже на скорпионах.

Невольница, казалось, очень хорошо поняла смысл его последних слов: она покорно стояла перед ним в темноте, а он прижался губами к её губам и с жаром целовал. Она же молчала, будто наблюдала сцену, в которой не принимала никакого участия, пока он взволнованно не потребовал:

— Поцелуй меня.

Затем он вновь прижался губами к её губам, целуя её, и она тоже поцеловала его! Он попросил её сесть, и она вновь повторила свою дежурную фразу: «Стыдно, господин мой», показавшейся смешной — такой избитой она была. Он усадил её сам, и она повиновалась ему без возражений. Он тут же нашёл для себя новое удовольствие в её колебаниях между пассивностью и послушанием и стал требовать от неё всё больше и больше, а её словесное сопротивление сочеталось с реальной покорностью ему. Он потерял счёт времени. Вдруг ему почудилось, что темнота вокруг него движется, или что какие-то странные существа топчутся внизу. Может быть, он слишком долго пробыл здесь, хотя точно не знал, сколько времени прошло. А может, потоки страсти, горевшей в нём, сталкивались между собой и порождали в его глазах воображаемый свет? Ясин тем не менее медлил. Стены каморки вздымались, словно волны, залитые лёгким светом, а в нём плавилась приручённая темнота, не щадившая секретов. Он поднял голову и в удивлении вытаращил глаза: из щелей деревянных стен в каморку понемногу проникал слабый свет и брал штурмом их уединение. И тут снаружи послышался голос его жены, звавшей служанку:

— Нур, ты что, заснула?!.. Нур!.. Ты не видела господина Ясина?

Сердце его сжалось от ужаса, он поднялся и в спешке зашевелился, схватил свою одежду и стал надевать, осматривая каморку косым взглядом: вдруг среди остатков старого хлама попадётся тайник, где можно спрятаться. Но тут же отчаялся в своих надеждах, как только стук её туфлей послышался совсем рядом. Служанка не выдержала и своим привычным голосом сказала:

— Это вы виноваты, господин. И что мне теперь делать?!

Он больно толкнул её рукой, чтобы она замолчала и с ужасом и отчаянием уставился на дверь, подался назад в каком-то подсознательном порыве, прямо в самый дальний угол от входа, так что прижался к стене, и в таком положении застыл, ожидая, что будет дальше. Зов жены повторился, но ответа на него не последовало. Затем дверь открылась и показалась рука Зейнаб, в которой был светильник. Она кричала:

— Нур… Нур..!

Единственное, что смогла сделать служанка, — это нарушить молчание, и каким-то грустным вялым голосом она пробормотала:

— Да, госпожа моя.

Сердитым, отчитывающим тоном Зейнаб сказала:

— До чего же ты быстро засыпаешь, старуха! Ты не видела господина Ясина?.. Господин требовал его к себе, и я искала его на нижнем этаже и во дворе, и вот даже здесь, на крыше, не нахожу его. Ты его видела?..

Не успели закончиться её слова, как голова просунулась внутрь каморки и повернулась в сторону служанки, смущённо сидевшей и изумлённо глядевшей на неё. Затем она, словно следуя инстинкту, повернулась направо и взгляд её упал на супруга, что своим полным телом прижался к стенке от бессилья и малодушия, пристыженный и униженный. Взгляды их встретились на мгновение, прежде чем он опустил глаза, и ещё одно мгновение прошло в убийственной тишине, а вслед за тем девушка испустила крик, похожий больше на вой, и отступила назад, ударив себя левой рукой в грудь:

— Позор на твою голову!.. Ты!..Ты!..

И затряслась всем телом — судя по тому, как затряслась лампа в её руке, и задрожал свет, отражавшийся на стене напротив двери. Она убежала прочь, разрывая воплями тишину. Проглотив слюну, Ясин сказал сам себе:

— Я осрамился, но что было, то было.

И остался на том же месте, где и был, не замечая ничего вокруг себя в оцепенении, пока не пришёл в себя и не покинул каморку. Он вышел на крышу, но ему и в голову не приходило пересечь её и уйти. Он не знал, ни что ему теперь делать, ни насколько раскроется его позор: ограничится ли только его домом или распространится и на другой тоже. Он стал ругать себя за свою растерянность и проявленную слабость, что означало, что он пытается всеми силами ограничить пределы скандала. В невыносимых муках он спросил себя, как будет встречен его позор остальными?.. И поможет ли ему в этой ситуации решимость?.. Может быть, если только новость не попадёт каким-нибудь путём к отцу.

Из злосчастной комнаты послышались шаги. Он обернулся и увидел тень служанки — она вышла из комнаты, а в руке у неё был большой свёрток. Затем она поспешила к двери, ведущей на крышу, и промелькнула мимо него. Он равнодушно пожал плечами, и проведя рукой по груди, понял, что забыл надеть майку, и быстро вернулся в каморку.

58

Рано утром раздался стук в дверь. Это был квартальный старейшина. Господин Ахмад встретил его, и тот поведал ему, что принёс распоряжение султана довести до жителей оккупированных кварталов, что англичане не станут нападать ни на кого, кроме демонстрантов, и что он должен открыть вновь свою лавку, ученики должны вернуться в школу, а служащие — на свою работу. Он предупредил его о том, чтобы ученики не смели бастовать, учитывая строгие запреты, касающиеся демонстраций и забастовок. Таким образом, в дом вновь вернулась активная жизнь, начиная прямо с утра. Счастливые мужчины вздохнули с облегчением, освободившись из-под вчерашнего «домашнего ареста», и почувствовали покой и уверенность. Комментируя визит к ним домой квартального старосты, Ясин сказал себе:

— Ситуация снаружи налаживается, но вот внутри, к сожалению, только одна грязь.

Большинство обитателей дома провело эту ночь просто отвратительно из-за постыдного скандала и тягостного разрыва между ними. Зейнаб лишилась терпения, сковывавшего её до той поры и не дававшего посетовать, чтобы стойко выдержать зрелище, что предстало перед её глазами в каморке невольницы. Из груди её полился поток гневной брани и оскорблений; она специально вопила как можно громче, чтобы её услышал сам господин Ахмад, и примчался к ней с расспросами… Грянул настоящий скандал… Она рассказала ему всё, ободрённая безумным гневом, без которого, видимо, и не осмелилась бы подойти к нему. Рассказав ему всё, она уже не боялась его больше всех в жизни; таким образом, она отомстила и за принесённую в жертву честь, и за горькую чашу терпения, добровольно испитую ей по глотку.

— Невольница! Служанка! Она мне по возрасту в матери годится! И ещё в моём доме! Интересно, что он там делал?

Нет, она плакала не из ревности, а может, её ревность иногда скрывалась под густым покровом из отвращения и гнева, словно огонь, что прячется за дымовой завесой. Она словно предпочитала умереть, чем остаться с Ясином под одной крышей хотя бы ещё на день после всего произошедшего. Она оставила свою комнату и провела ночь в гостиной, большей частью в бреду, и меньшей — в тяжёлом сне. Утром она встала уже с твёрдым решением покинуть этот дом. Возможно, в одном только этом решении она находила успокоительное для своей боли. Что был в состоянии сделать её свёкор?..

После того, как свершилось сиё постыдное происшествие, он уже никогда не сможет помешать этому, каким бы ни было его могущество в этом доме, и какому бы заслуженному наказанию ни подверг он её супруга — а самым строгим был его крик, когда он изливал свой гнев, — этот нечестивец молча выслушает, поникнув головой, а затем снова будет продолжать своё порочное поведение!.. Увы. Господин Ахмад попросил её предоставить всё дело ему и долго уговаривал замять эту позорную ошибку её мужа и прибегнуть к терпению, как делают и другие добродетельные женщины, вроде неё. Однако она больше не желала ни терпеть, ни простить. Чёрная невольница, которой около сорока!.. Нет и ещё раз нет. На этот раз она покинет это место, не колеблясь, и всё расскажет своему отцу, и останется на его иждивении, пока её муж не образумится. И если после всего этого он явится к ней с искренним раскаянием, изменит своё поведение или оставит ту жизнь, какую ведёт, со всеми её хорошими и плохими сторонами, может, она и переступит через себя. Но Ясин совершил ошибку, полагая, что Зейнаб благодаря своему уму и мудрости похоронила свои муки глубоко внутри, ведь на самом деле её охватила тревога ещё тогда, в самом начале; она поведала о ней матери, но та оказалась мудрой женщиной и не дала дальнейшего хода жалобам дочери, посоветовав ей набраться терпения и сказав, что все мужчины уходят ночью из дома для приятного досуга, как и её отец, что они пьют, и уже достаточно того, что дома у неё всё в порядке, а муж возвращается к ней, пусть даже и навеселе. Дочь выслушала совет матери, испытывая мучение, и все силы положила на то, чтобы проявить показное терпение, сделала всё, чтобы заставить себя довольствоваться реальностью, а не мечтами, особенно после того, как появился признак материнства и под сердцем её зашевелился ребёнок. Может быть, ропот притаился в глубине души её, хотя она научилась делать уступки, и то плакалась в жилетку матери, то свекрови. Имелось место и подозрениям, время от времени закрадывавшимся в сердце её: чем же занимается её супруг на своих вечеринках? Однажды даже она сообщила матери о терзавших её опасениях, не скрыв при этом, что, по правде говоря, чувства её мужа к ней остыли. Однако мудрая женщина дала понять Зейнаб, что такое охлаждение не обязательно есть результат того, о чём она думает, а это, скорее, «вполне нормальная вещь», и все мужчины одинаковы в этом, в чём ей предстоит смириться, как только придёт жизненный опыт… Но если бы её навязчивые мысли были правдой, то что бы она сделала?… Покинула ли дом, так как её муж имел контакты с другими женщинами?.. Нет и ещё раз нет. Тысячу раз нет. Если бы женщина покинула своё законное место по такой причине, как эта, то во всех домах бы не осталось ни одной добродетельной женщины. Мужчина, возможно, и глядит на других женщин, но всегда возвращается домой, пока его жена достойна оставаться его последним пристанищем и надёжной гаванью. Терпеливых ждёт награда. Мать упомянула о тех, кто получил развод, не согрешив ни разу, и о тех, которые сами «снабдили» своих мужей соперницами. Даже если её муж и был безрассудным — если это, конечно, правда, — то это не такая уж беда, в отличие от поведения всех остальных мужчин. Да и потом, ему ещё только двадцать два года, и только предстоит поумнеть, вот вернётся он домой и забудет обо всём мире ради собственного потомства. Это значит, что она должна быть терпеливой, даже если её наваждения не плод фантазии, а правда, а что говорить, если всё это — неправда?! Женщина повторяла это и тому подобное, пока капризы дочери не улеглись, а она сама не уверовала в терпение и не научилась ему. Однако происшествие на крыше потребовало от неё проявить всё то, к чему она приучила себя, и вся конструкция рухнула в одночасье, словно её и не было.

Хотя сам Ахмад не вник в эту горестную правду, однако понял, что невестка вняла его совету, только её гнев был настолько силён, что она не могла просто примириться с обстоятельствами. Самое лучшее же, что сделала её служанка — это сбежать. А вот Ясин не покинул крышу и возвратился туда, чтобы поразмышлять в тревоге о той буре, которая его караулила, пока до ушей его не долетел голос отца, звавшего его к себе таким тоном, будто щёлкал бичом, и сердце юноши затрепетало. Но он не отозвался и продолжал сидеть на своём месте, словно приколоченный к нему гвоздями. И отец сам ворвался на крышу и замер на миг, разглядывая место вокруг, пока не заметил тень сына, затем направился в его сторону и встал перед ним, переплетя руки на груди, упрямо и надменно вытянув голову и специально долго хранил молчание, чтобы запугать его и помучить. Словно этим молчанием он хотел выразить, что даже не находит слов, выражающих всю тяжесть его гнева, или, может, указать на то, как хотел покарать его: сильным пинком да ударом кулака. Его не останавливало и то, что Ясин был уже мужчиной, да к тому же женатым. В конце концов он больше не мог молчать и обрушил на него поток оскорблений и брани, сам весь дрожа от возбуждения и ярости:

— Как ты смеешь вести себя настолько вызывающе на моих глазах!.. Ты опозорил себя! Отправляйся теперь ко всем чертям… Ты запятнал мой дом, подлец! И вряд ли он очистится от скверны, пока ты находишься здесь… До свадьбы у тебя было оправдание, но сейчас какое у тебя оправдание?.. Если бы мои слова доходили до скотины, я бы проучил её, но они упали на камень… Дом, где ты живёшь, вправе призвать проклятия на твою голову.

Слова лились из его разгорячённой груди, словно расплавленный свинец, однако Ясин молча стоял перед ним, потупив голову, будто вот-вот растает в темноте, пока под конец весь запас отцовского крика не истощился, и тот не повернулся к нему спиной и не покинул его, осыпая проклятиями. Он вернулся к себе в комнату, бурля от ярости. В пламени своего гнева он считал ошибку Ясина настоящим преступлением, заслуживающим уничтожения. В этом состоянии он больше не помнил, что собственное его прошлое — такая же повторяющаяся в деталях картина позора, что приключилась и с Ясином, и что сын упорно идёт по его стопам. Ему уже пошёл пятый десяток, и у него есть взрослые дети, которых он женил и выдал замуж. Он забывал истину не потому, что его охватил гнев, а потому что позволял себе то, что не позволил бы своим близким: он мог делать, что ему заблагорассудится, а они должны были соблюдать границы, которые были угодны ему. Может быть, он разгневался из-за греха Ясина потому, что сын вышел за те самые границы отцовской воли и пренебрёг самим существованием отца, исказив образ, в котором отцу так нравилось представлять своих детей. На сам по себе грех он ополчился в меньшей степени, так как гнев его, по обыкновению, быстро проходил. Вскоре пламя его потухло, и постепенно к нему вернулось спокойствие, и он наконец смог взглянуть на «преступление» Ясина под различными углами зрения, приглядеться к нему повнимательнее своим успокоившимся разумом, и тьма во многих местах наконец прояснилась. Он даже иронизировал над вынужденным одиночеством сына. Первым, что пришло ему на ум — найти оправдание этому грешнику, но не из любви к снисходительности — такие вещи были ему отвратительны, — а чтобы найти оправдание своим уходам из дома по ночам, словно говоря себе:

— Мой сын не перестал повиноваться мне… Нет, конечно. Но как же его простить, как?.. И простить ли его из-за его молодости и безрассудства?.. Нет…

Молодость — оправдание греха, но не оправдание своевольных прогулок по ночам, иначе он позволил бы Фахми и даже Камалю пренебрегать его приказами. Значит, он должен найти ему оправдание в том, что тот — мужчина, и может разрешить себе жить независимо от воли отца, освободить его хотя бы в чём-то от своей воли и переложить ответственность за собственные действия на себя. Он сказал, как будто беседуя сам с собой:

— Он же не выходил из дома против моей воли. Конечно нет. Он достиг уже того возраста, когда уход из дома против моей воли не считается грехом.

Не нужно и добавлять, что он не хотел признаваться перед сыном в этом, и не простил бы его никогда, если бы тот сам осмелился просить. Он не признается Ясину в этой тайной беседе с самим собой, если только тот снова не ослушается его воли, и уйдёт из дома, что потребует нового оправдания. И даже в этом случае он не забудет напомнить себе, что ему требуется больше уверенности в себе, так как отец как следует проучил его, а какой отец даст себе полную свободу, чтобы это было воспринято детьми безропотно, и кто из детей мог бы вытерпеть такое?… После этого раздумья привели его к мысли о Зейнаб, но к ней он не питал никаких симпатий, и выразил ей сочувствие исключительно из уважения к её отцу, своему дорогому другу. При этом он не считал, что девушка и впрямь под стать своему отцу.

— Жене вообще не надлежит выдавать позор своего мужа, каковы бы ни были обстоятельства — например, такие, при каких она изобличила Ясина!.. До чего же она громко вопила!.. До чего же кричала!..

А что бы делал он сам — Ахмад — если бы однажды Амина застала подобное поведение мужа?!..

— Да кто она вообще такая, эта Амина?!.. И вообще, как эта девица посмела рассказать ему то, что видела своими глазами, без всякого стеснения!.. Тьфу!.. Тьфу!..

Если бы она не была дочкой его близкого друга, Мухаммада Иффата, то Ясин был бы прав, если бы проучил её. Он был недоволен лишь тем, что ей всё сошло с рук, без предостерегающего наказания. Да, Ясин ошибся, однако она ошиблась ещё больше. Затем он быстро вернулся к мысли о Ясине и начал размышлять, улыбаясь про себя, о единственной черте, что объединяла их обоих — унаследованной от деда, без сомнения. Кто знает, наверное, эта искорка горит сейчас и в груди Фахми под маской воспитанности и честности? Разве он не помнит, как однажды неожиданно вернулся домой, и до его ушей донёсся голос Камаля, который напевал: «О птичка, птичка моя, что на деревце…»?!.. В тот момент он задержался за дверью, не спеша входить: отнюдь не только для того, чтобы сделать вид, будто он пришёл после окончания пения, но и чтобы насладиться этой природной чертой, которая проявилась и у младшего сына. И хотя мальчик так не успел закончить песню, отец с силой хлопнул дверью и закашлял, пройдя внутрь, но глубоко в груди скрывал свой восторг, о котором не догадывалась ни одна живая душа. Насколько же приятно было ему видеть себя юным вновь, по крайней мере, в жизни своих детей, в часы спокойствия и безмятежности. Точнее, в них не было собрано одно лишь это свойство: здесь соблюдался более точный смысл этого слова: Ясин — это слепое животное без поводыря… взял и набросился однажды на Умм Ханафи, или схватил Нур в другой раз. Он может кувыркаться с ней хоть в пыли, ему всё равно, уж таков он! Да, он немного понимает мучившую Ясина скуку, и вынужденное ночное бдение дома — подобии тюрьмы. Понимает, ибо он сам перенёс те же ужасы в страданиях и печали, словно потеряв любимого человека.

— Да и всякий, кто прогуливался бы по садику на крыше, как сделал Ясин, и если бы ему на пути подвернулась служанка — предположим, что она отвечала его вкусу, — разве устоял бы он перед таким искушением?.. Конечно же, нет. Уверен, нет. Но какая же побудительная причина подтолкнула его? Может быть, то место?.. Семья?!.. Или благоразумная жизнь?… Ох!.

При мыслях о последнем он испытал досаду и представил себе, что завидует одновременно расцвету молодости Ясина и безумству его похождений!.. Как бы то ни было, эти две черты характера у них были разными, и отец не был таким же пылким и безоговорочным любителем женщин, как сын, и его страсти всегда отличались утончённостью и прекрасным выбором, на что влияли социальные признаки, добавлявшиеся к обычным свойствам природы. Его пленяла женская красота: плотью, горделивой походкой, изяществом: этими и похожими чертами были наделены Джалила, Зубайда, даже Умм Мариам, и десятки других женщин, и благодаря всему этому его нрав бывал весёлым и приятным только в дружеском обществе или при виде чего-то прекрасного, и обязательно в сопровождении вина, музыки и пения. Не проходило долгого времени в объятиях новой любовницы, как она начинала понимать природу его страсти и создавала атмосферу соблазна для него: благоуханные ароматы, розы, мускус. И так как он просто любил красоту, то она нравилось ему и в сияющем ореоле в обществе: его влекли и престижное положение любовницы, и громкая слава; ему доставляло удовольствие намекать на его связи с такими женщинами, и лишь изредка, когда того требовала ситуация — как в случае с Умм Мариам — держать их в тайне. Несмотря на свою любовь к «высокому общественному статусу», невозможно было и предположить, что он пожертвует красотой ради него, ибо внешняя красота и слава были неотделимы, словно предмет и его тень. Часто красота была тем волшебным свойством, что открывала путь к славе и положению в обществе. Он был любовником самых известных певиц своего времени, и ни одна из них своей внешностью не разочаровала его тяги к красоте и привлекательности. Именно из-за этого он с насмешкой вспомнил о похождениях Ясина который бросался на служанок, и порицающе произнёс:

— Умм Ханафи… Нур!.. Ну и животное же он!

Сам-то он был лишён такого аномального влечения, и ему не было нужды долго искать «источник» его у сына — он не забыл ещё женщину, которая была его женой и матерью Ясина и передала ему эту черту характера — любовь к «грязи». Он, отец — отвечает за силу страсти, она же, мать — за её разнообразие и тягу к крайностям.

Утром он снова серьёзно задумался об этом деле, и почти был готов позвать к себе обоих супругов, чтобы примирить их между собой и с ним, но отложил это решение на более подходящее время, нежели утро.

Когда за завтраком Фахми спросил, что заставило Ясина не выйти к столу, отец лаконично ответил ему:

— То, что я расскажу тебе позже.

Фахми так и не узнал тайну отцовского гнева на брата, пока не проведал об исчезновении Нур, невольницы, и догадался обо всём. Утро застало семью в непривычном для неё составе: Ясин ушёл из дома рано утром, а Зейнаб оставалась у себя в комнате. Затем мужчины покинули дом с трепетом, стараясь не поднимать глаза на солдат, а мать из-за створок машрабийи молила Аллаха хранить их от любой беды. Амина не хотела вмешиваться в «инцидент» на крыше, и спустилась в пекарню, где стала ждать, что Зейнаб присоединиться к ней, как обычно. Она не признавала за ней право на гнев и считала, что он доказывает её обиду. Амина спрашивала саму себя:

— Как она может претендовать на такое право, которое не принадлежит женщине вообще?… Да, несомненно, Ясин совершил ошибку, запятнав непорочную репутацию дома, но ведь он попрал право своего отца, запятнал свою честь, а не её… Разве я не хозяйка здесь, по сравнению с этой девушкой?!..

Ожидание её затянулось, и она не смогла больше сидеть в неведении, а потому убедила себя, что нужно пойти к невестке и утешить её. Она поднялась в её покои и позвала её, затем зашла в комнату, но не обнаружила ни следа Зейнаб. Прошла из одной комнаты в другую, зовя её, и ища во всех уголках дома. Наконец, ударила рукой об руку и сказала:

— Боже мой… Неужели Зейнаб решила покинуть свой дом?!..

59

В течение всего дня Амина не могла избавиться от тревоги, что почти не покидала её: солдаты могли напасть на кого-то из её мужчин, когда они уходили или возвращались. Первым вернулся Фахми, и при виде его ей стало несколько легче. Однако он был мрачным, и она спросила его:

— Что с тобой, сынок?

Он с отвращением воскликнул:

— Я ненавижу вид этих солдат…

Женщина в страхе сказала:

— Не показывай им свою ненависть. Если любишь меня, не делай этого…

Но Фахми не стал искать материнского сочувствия. Он не осмелился бросить даже одного взгляда на солдат и шёл, прокладывая себе путь практически на ощупь, и будучи под их властью, избегая поднять глаза хотя бы на одного из них. А возвращаясь домой, он с иронией спрашивал себя, что бы они сделали с ним, узнай, что он как раз возвращается с демонстрации, которая наполовину переросла в стычку с их братом-солдатом? Или что он утром разбрасывал десятки листовок, подстрекающих убивать их? Он сидел и перебирал в памяти всё то, что испытал сегодня, представляя даже самое малое событие великим: так, как ему бы хотелось. Таково было его мнение: днём — работать, а вечером — мечтать. И в том, и в другом состоянии он руководствовался самыми возвышенными и самыми отвратительными чувствами: с одной стороны, патриотизмом, а с другой — желанием убивать и истреблять. Такие мечты могли надолго или не очень опьянить его, затем он приходил в себя, и грустил, что они всего лишь мечты, и исполнить их невозможно. Его охватывала какая-то вялость из-за нелепости этих представлений и фантазий, основа и уток которых были вытканы из сражений, где он стоял впереди всех, словно Жанна Д'арк, захватывал оружие у врага, а затем нападал на англичан и наносил им поражение. Сначала это была его памятная незабвенная речь на Площади Оперы, вынужденность англичан объявить о независимости Египта. Затем триумфальное возвращение Саада из ссылки, его собственная встреча с ним, выступление лидера, и Мариам среди свидетелей этого исторического события. Да, образу Мариам в его мечтах всегда был предназначен дальний уголок в сердце, несмотря на то, что она все эти дни скрывалась, словно солнце за тучами во время бури, а его всецело занимали другие заботы. Он думал обо всём этом, а мать, между тем, с беспокойством повязывала на голове платок и говорила:

— Зейнаб рассердилась и вернулась в дом своего отца.

— А…

Он почти забыл об утренних страданиях брата и всей семьи, и сейчас убедился, что его догадка по поводу исчезновения невольницы Нур была правдой. Он избегал смотреть в глаза матери из-за смущения, как бы она не прочитала в них то, что пришло ему в голову, и особенно из-за того, что ей было известно о сути дела. Он не исключал, что она может догадаться, что ему всё известно, или, по крайней мере, предположить это, и потому не знал, что и сказать ей, или в разговоре с ней не принимал в расчёт, что нельзя показывать, что у него на душе. Ничто он так не презирал, как хитрость, занявшую место честной откровенности между ними. Он только пробурчал:

— Да исправит Господь наш эту ситуацию…

Амина не произнесла ни слова, словно исчезновение Зейнаб было пустяком, так что достаточно удовлетвориться лишь констатацией факта и мольбой о благе. Фахми же продолжал скрывать улыбку, которая чуть было не выдала всю его предосторожность, ибо он понял, что мать испытывает подобное чувство и смущена из-за врождённой неспособности к притворству и игре. Она не умела врать, и даже если иногда и вынуждена была пойти на это, всю ложь разоблачала сама её природа, ибо ложь не укладывалась в рамки простоты. Но их смущение длилось не более нескольких минут, пока они не заприметили Ясина, шедшего в их сторону. При этом им показалось, что он внимательно изучает их взглядом, по которому нельзя было предположить, что дома его поджидает беда, ибо он ещё не знал о том, что его постигло. Фахми тому не очень-то и удивился, так как знал о равнодушии брата к невзгодам, тяготившим всех остальных людей. Но по правде говоря, Ясин испытывал какое-то изумительное чувство, ибо успешно прошёл через настоящее приключение с неподдающимися описанию трудностями.

Он уже возвращался домой, когда путь ему преградил солдат: руки у него затряслись, и земля словно разверзлась под ним в ожидании неизведанного дотоле самого страшного зла, или, по крайней мере, унизительного оскорбления на виду у лавочников и прохожих. Однако он не стал колебаться, защищая себя, и вежливо и деликатно сказал солдату, как будто прося разрешения пройти:

— Будьте добры, господин.

Однако солдат лишь с улыбкой попросил у него спичку. Да-да, с улыбкой. И Ясин смутился этой улыбке, и с трудом понял, чего тот хочет, пока тот не повторил свою просьбу. Он и не представлял себе, что английский солдат может вот так улыбаться, и если английские солдаты улыбаются, подобно всем остальным людям в такой вот вежливой манере, то это вызывало у него только радость и смущение. Он остановился как вкопанный и стоял не двигаясь и не отвечая, а затем изо всех сил бросился исполнять простую просьбу этого милого улыбающегося солдата. А поскольку он не курил, то не носил с собой спичек, и потому кинулся к хаджи Дервишу-продавцу варёных бобов, купил у него коробок спичек, и поспешил к солдату, протягивая ему их. Тот взял спички и сказал:

— Благодарю вас.

Ясин не мог прийти в себя от этой магической улыбки, и благодарность англичанина показалась ему похожей на кружку пива, которой угостил его тот, кто уже вдоволь налакался виски. Его наполнил дух признательности и гордости, полное лицо налилось румянцем, и мышцы растянулись в улыбке:

— Сэнк ю, — словно медаль за заслуги, которую он надел перед всеми, гарантирующую ему свободной проход перед солдатами. Не успел англичанин сделать и шаг назад, как Ясин от всего сердца дружески выпалил. — На здоровье и счастье, господин.

И едва держась на ногах от радости, зашагал домой… Какое же счастье привалило ему!.. Англичанин — не австралиец, и не индиец — сам поблагодарил его и даже улыбнулся!.. Англичане представали в его воображении идеалом рода человеческого; возможно, он ненавидел их, как ненавидели и все египтяне, но в глубине души испытывал уважение настолько, что чуть ли не приписывал им намного больше человеческих черт, чем обычным людям. И такой человек поблагодарил его и улыбнулся ему!.. И он ответил ему правильно, копируя, насколько мог, английское произношение, двигая челюстями, и это ему прекрасно удалось, он заслуживал оваций… И как теперь верить в те зверства, совершение которых им приписывают?!.. За что они сослали Саада Заглула, если они такие признательные?! Но весь пыл его потух, как только взгляд упал на Амину и Фахми, и он смог прочесть выражение, стоявшее у них в глазах. Вскоре все его тревоги, что на какое-то время были прерваны, вернулись к нему. Он понял, что вновь ему придётся столкнуться с той же проблемой, от которой он убежал рано утром. Показав пальцем наверх, он спросил:

— А почему её нет рядом с вами? Она что, всё ещё сердится?

Амина обменялась взглядом с Фахми, а затем смущённо проронила:

— Она ушла к своему отцу.

Ясин от удивления и тревоги вскинул брови и спросил её:

— Почему вы позволили ей уйти?

Вздохнув, Амина сказала:

— Она выскользнула из дома никем не замеченная.

Ясин почувствовал, что в присутствии брата ему следует сказать что-то в угоду собственной чести, и небрежно вымолвил:

— Ну и пусть идёт.

Фахми решил подавить в себе желание молчать, чтобы дать понять брату, что ему ничего не известно о его тайне, а следовательно, и опровергнуть подозрения о том, что мать раскрыла эту тайну. С наивной простотой он спросил:

— И что же привело к такому несчастью?!

Ясин поглядел на него изучающим взглядом, затем взмахнул своей грубой ладонью и вытянул в трубочку рот, словно хотел сказать: «Да не было никаких причин», но потом ответил:

— Сегодня девушки уже не могут выдержать совместной жизни.

Затем поглядел на Амину:

— Где они, вчерашние сударыни?!

Амина как будто в смущении опустила голову, а на самом деле для того, чтобы скрыть улыбку, которая без её ведома появилась на губах, когда в уме она представила себе картинку, которую нарисовал только что Ясин — созерцатель, проповедник, и жертва, а также ту, что впечаталась в её сознание вчера вечером на крыше. Но волнение Ясина намного превосходило дозволенное в подобной ситуации; несмотря на непомерное разочарование, которое он испытал в браке, он ни минуты не задумывался о том, чтобы прекратить его, ибо находил в нём спокойную гавань и неизбежное отеческое покровительство над своей семьёй, которое он приветствовал всем сердцем. Он постоянно мечтал о том, чтобы жена ждала дома его возвращения со всякого рода прогулок и развлечений, как ждут в конце года возвращения в родной край. Для него не было секрета в том, какую ссору его с отцом и отца с господином Иффатом повлечёт за собой уход Зейнаб, каким позором будет сопровождаться, и какой душок ударит всем в нос… Сукина дочь!.. Он твёрдо был намерен постепенно подвести её к признанию в том, что она сама ошиблась, и ошибка эта была намного больше его ошибки. Наверное, он убедил в том себя, и поклялся заставить её извиниться и проучить любым средством, но она ушла… и поставила все его планы с ног на голову. Вот незадача!.. Она завела его в тупик. Сукина дочь!.. Поток его мыслей прервал крик, разрывающий тишину, окружавшую дом, и он повернулся к матери и Фахми: они внимательно навострили уши и прислушивались. Однако крик не прекращался, и они поняли, что кричит женщина. Взгляд их устремился к тому месту, откуда доносился крик: то ли это оплакивали покойного, то ли это была драка, то ли мольба о помощи. Амина призвала на помощь Господа защитить их от всякого зла, а Фахми сказал:

— Это где-то недалеко отсюда… Может быть, даже на подходе к нашему дому.

Он внезапно встал, нахмурив брови. В голове его пронёсся вопрос:

— А если это, не дай Бог, англичане напали на какую-нибудь женщину, шедшую по улице?

И с этими словами он бросился к ближайшей машрабийе, а остальные — за ним, хотя в этот момент крик прекратился, и неясно было, откуда же он исходил только что. Все трое выглянули из прорези наружу, и стали разглядывать окрестную дорогу, пока не остановились на женщине, которая привлекала к себе внимание прохожих и лавочников необычной позой, в которой застыла посреди улицы, хотя её все узнали в тот же момент и одновременно воскликнули:

— Умм Ханафи…

Амина, посылавшая её в школу за Камалем, спросила:

— Но почему я не вижу с ней Камаля?… Я же узнала только что её голос… Где Камаль?… Помогите…!

Фахми и Ясин не вымолвили ни слова. Они напряжённо всматривались в дорогу, в людей, и особенно в английский лагерь, рядом с которым заметили скопление народа. Во главе всего этого сборища была Умм Ханафи — у них не было никакого сомнения, что это именно она кричала, и своими криками собрала вокруг себя людей. Они интуитивно ощутили, что она зовёт всех на помощь, так как какая-то опасность угрожает Камалю. Затем её опасения сосредоточились на англичанах. Однако что за опасность была такая?.. Что случилось с мальчиком?.. Мать тоже, в свою очередь, не прекращая, взывала на помощь, и оба юноши не знали, как успокоить её… Может, им требовался кто-то, кто сможет успокоить её тревогу?… Но где же Камаль?.. Солдаты — кто сидел, кто стоял, кто прохаживался, а кто оставался неподвижным — каждый был занят своим делом, будто ничего и не случилось, и вокруг них не собрался люд. Ясин неожиданно вскрикнул и толкнул в плечо Фахми:

— Ты видишь вон тех солдат, что стоят кругом у дороги на Байн аль-Касрайн?.. Камаль находится среди них… Смотри-ка.

Мать не сдержалась и закричала:

— Камаль среди солдат… Вот же он, о Боже… Господи… Помогите мне!

Четверо солдат гигантского роста стояли в кругу, скрестив руки на груди. Взгляд Фахми не раз пробегал по ним, однако не нашёл предмет своих исканий. Но на этот раз Камаль мелькнул в кругу, а точнее в щели меж ног одного из солдат, который стол спиной к обоим братьям. Фахми показалось, будто они бьют мальчика ногами, словно по мячу, чтобы прикончить его. Он забыл про свой страх, встал и с тревогой сказал:

— Я пойду схожу к ним, каковы бы ни были последствия…

Но рука Ясина схватила его за плечо и его решительный голос произнёс:

— Стой…

Тихо, с улыбкой он обратился к матери:

— Не бойтесь… Если бы они хотели причинить ему зло, то не стали бы колебаться… Поглядите на него, разве он не кажется увлечён долгим разговором??. И что это у него в руках красное?! Я вижу, что это плитка шоколада!. Успокойтесь… Они просто играют с ним. — Он глубоко вздохнул. — Мы слишком перепугались из-за пустяка.

Страх Ясина улёгся, и тут он вспомнил собственное счастливое приключение, что произошло недавно с одним солдатом. Он подумал, что даже может стать для товарищей образцом мягкости и дружелюбия. Затем решил подкрепить свои слова и успокоить встревоженное сердце матери, и указал на Умм Ханафи, которая всё ещё стояла на своём месте и не уходила:

— Разве вы не видите, что Умм Ханафи по-прежнему стоит там и кричит без причины? Вон и люди вокруг неё уже расходятся, успокоившись.

Дрожащим голосом Амина пробормотала:

— Сердце моё не найдёт покоя, пока он не вернётся ко мне…

Взгляды их сосредоточились на мальчике, или точнее, на то и дело мелькавшем подобии его. Солдаты продолжали стоять, скрестив руки и разведя ноги, словно убедившись, что Камаль отказался от мысли о побеге. Наконец мальчика можно было увидеть в полный рост: он улыбался и что-то говорил, как следовало из движений его губ и жестов рук, которыми он помогал себе изъясняться. По-видимому, между ним и солдатами было взаимопонимание, насколько те вообще понимали арабский язык. Но что же он говорил им, и что они говорили ему?… Об этом можно было только строить догадки. Они пришли в себя, и даже мать смогла наконец взглянуть на это удивительное зрелище, происходившее у неё перед глазами, со смесью изумления и волнения, что было просто невозможно во время тех воплей и криков о помощи. Ясин же засмеялся и сказал:

— Очевидно, мы были слишком пессимистично настроены, когда предположили, что их оккупация нашего квартала станет источником бесконечных проблем.

И хотя Фахми, казалось, был благодарен солдатам за их обхождение с Камалем, замечание Ясина не успокоило его, и не сводя глаз с мальчика, он ответил:

— Может быть, они по-иному ведут себя с детьми, нежели со взрослыми мужчинами или женщинами? Не гори таким оптимизмом.

Ясин чуть было не заговорил о своём удачном приключении, но во-время прикусил язык и поостерёгся возбуждать брата. Затем дружески, как бы замечая по ходу дела, сказал:

— Да избавит нас Господь от них.

Мать в нетерпении ответила:

— А не пора ли ему поблагодарить их и уйти?

Но судя по кружку, в котором стоял Камаль, они ждали чего-то нового. Один из четырёх солдат отошёл назад, в ближайшую палатку, а через некоторое время вернулся, неся в руках деревянный стул, и поставил его напротив Камаля. И тут мальчик взобрался на стул и встал на него, вытянув вниз руки, словно построившись в шеренгу. Его феска слетела на затылок, обнажив лоб, но он, скорее всего, не почувствовал этого… Что же он говорил?.. Что за всем этим крылось? Никто не успел задаться таким вопросом, как мальчик запел своим высоким голоском:

Очей моих свет

Хочу я уехать домой к себе

Очей моих свет

Власти схватили моего сыночка

Он пропел куплет за куплетом своим тонким голоском, а солдаты пристально смотрели на него и на губах у них появились улыбки, затем они зааплодировали. Один из них понял немного слова из песни и начал подпевать: «Уехать домой к себе… уехать домой к себе»…, и подбадривал Камаля, увлечённый его пением. Тот старался вовсю, громко выводя трели, пока песня не закончилась под аплодисменты и овации, в которых участвовали и члены его семьи, — правда, про себя — в пении. Они следили за ним с нетерпением и возбуждением, желали благополучия и замечательных успехов, боялись, как бы он ни сделал какой-нибудь ошибки или ни сфальшивил, будто он пел перед делегацией, состоящей из всех солдат сразу, или будто это они пели в его гортани, и их честь — и по-отдельности, и всех вместе — зависела от удачного исполнения песни. В пучине этих чувств Амина забыла про свои страхи. Даже Фахми в это время не думал ни о чём, кроме пения и желал брату только успеха. И когда тот благополучно закончил песню, они испустили глубокий вздох облегчения и хотели, чтобы Камаль вернулся прежде, чем появится ещё что-нибудь непредвиденное, что только испортит им «аромат мускуса» такого славного окончания дел. По-видимому, веселье закончилось, и Камаль спрыгнул на землю, попрощался с каждым из солдат по-отдельности и помахал им рукой на прощание, затем направился к дому. Семья кинулась из машрабийи в гостиную, чтобы встретить его. Мальчик, запыхавшись, с влажным от пота лбом и залитый румянцем, подошёл к ним. Глаза его и мышцы на лице говорили красноречивее языка, а движения от радости собственного триумфа утратили равновесие. Его маленькое сердечко было до краёв переполнено счастьем, о котором он готов был объявить любым возможным способом, и поделиться им с кем угодно. Это чувство походило на мощное наводнение выступившей из берегов реки, чьи воды заливают и поля, и долины. Достаточно было бросить на него единственный взгляд, и по лицу его прочесть отражение того приключения, которое ему пришлось испытать… Радость просто ослепляла его, и он закричал родным:

— У меня есть новость, в которую вы не поверите и не сможете даже представить себе!..

Ясин захохотал и насмешливо спросил:

— И что это за новость такая, свет очей моих?!

Эта туманная фраза раскрыла глаза Камалю, и словно свет внезапно пронзил тьму — он увидел их лица, на которых красноречиво читались их чувства, и хотя понял, что им всё известно о том, что с ним приключилось, всё же получил компенсацию за утерянный шанс удивить их своим необычным рассказом. Он залился смехом, похлопывая себя по коленям ладонями, и наконец, превозмогая хохот, сказал:

— О, вы и впрямь меня видели…?!

Тут в разговор вступила Умм Ханафи, которая посетовала:

— Уж лучше бы они увидели несчастье, что на меня свалилось!.. К чему смеяться, после того, как ты убежал от меня?.. Если и ещё одна беда, как эта, свалится на меня… О, помилуй Аллах…

Она не успела снять покрывало и выглядела точь-в-точь как раздувшийся мешок с углём. Её бледное усталое лицо показалось из-под вуали, а в глазах стояла какая-то странная покорность, так что Амина спросила её:

— Что случилось?.. Почему ты закричала?… Ведь Аллах смилостивился над нами, и ничего ужасного не произошло…

Умм Ханафи оперлась спиной на косяк двери и заговорила:

— Случилось то, что я никогда не забуду, госпожа моя… Мы как раз возвращались, и вдруг один из тех солдат-бесов выпрыгивает прямо перед нашим носом и делает знак господину Камалю, чтобы он шёл за ним, а господин мой испугался и побежал к Красным Воротам. Но тут другой солдат перекрыл ему дорогу, и он с криком свернул к Байн аль-Касрайн. Тут сердце моё от страха в пятки ушло, и я стала призывать на помощь как можно громче, при этом не сводя глаз с господина. А он ходил от одного солдата к другому, пока они не окружили его кольцом… От такого ужаса я чуть не умерла. Взгляд мой блуждал между ними, но я больше ничего не видела. Я лишь заметила людей, что собрались вокруг меня, но всё продолжала кричать, пока дядюшка Хуснайн-парикмахер не сказал мне: «Да спасёт Господь наш детей наших от бесчинств этих злодеев. Скажи: „Нет Бога, кроме Аллаха“… Они ничего плохого ему не сделают….» Ой, госпожа, видимо, сам господин наш Хусейн пребывал рядом с нами и отразил от нас зло…

Камаль протестующе возразил:

— Я ни разу не закричал…

Умм Ханафи ударила себя в грудь и сказала:

— Твой крик мне все уши пробуравил, я даже чуть с ума не сошла…

Камаль, словно извиняясь, тихо произнёс:

— Я считал, что они хотят меня убить. Но один свистнул мне и похлопал по плечу, а затем дал, — тут он полез в карман, — шоколадку, и весь мой страх прошёл…

Радость Амины как рукой сняло. Видимо, её весёлость была напускная и поспешная. По правде же, видимо, от неё не укрылось, что на несколько мгновений страх охватил Камаля, и следует долго молить Господа, дабы Он спас его от дурных последствий. Она не считала страх просто мимолётным чувством, совсем нет… то было противоестественное чувство, окружённое смутным ореолом, в котором находили себе убежище злые духи, словно летучие мыши, что прячутся под покровом тьмы. И если оно окружало кого-то — особенно маленьких детей, — то такого человека постигали самые ужасные последствия. Вот почему, как она считала, требовалась проявлять больше предосторожности и внимания, будь то чтение Корана, раскуривание благовоний от сглаза или ношение хиджаба. Она грустно сказала:

— Они напугали тебя! Да уничтожит их Аллах…

Ясин прочёл её мысли и шутя сказал:

— Шоколадка — это действенный заговор от страха…, - и Камалю…, - А разговор шёл на арабском?

Камаль обрадовался этому вопросу, так как он снова открыл перед ним двери фантазий и приключений и спас от давящей реальности. Губы его растянулись в широкую улыбку и он ответил:

— Они говорили со мной на странном арабском!.. Эх, вот бы ты сам их слышал!..

И он принялся рассказывать им, как с ним разговаривали англичане, пока все не пустились хохотать. Даже мать, и та улыбалась…

Ясин снова спросил его, по-доброму завидуя:

— И что они тебе сказали?

— Много чего!.. Как тебя зовут, где твой дом, нравятся ли тебе англичане?!

Тут в разговор вмешался Фахми, съязвивший:

— И что же ты им ответил на столь редкостный вопрос?!

Мальчик словно в замешательстве пристально посмотрел на брата… Но Ясин ответил вместо него:

— Ну конечно, он ответил, что нравятся… А что ты хотел, чтобы он сказал им?…

Но Камаль пылко продолжал:

— Я сказал им, чтобы они вернули нам Саада-пашу.

Фахми не удержался и громко засмеялся… И спросил его:

— И правда!.. И что они тебе ответили?

Камаль, к которому вернулась уверенность благодаря смеху брата, ответил:

— Один из них схватил меня за ухо и сказал: «Саад-паша ноу…».

Ясин снова задал вопрос:

— А ещё что они сказали тебе?

Камаль наивно ответил:

— Они спросили меня… Есть ли у нашем доме девушки?

Впервые с момента возвращения Камаля они обменялись серьёзным взглядом, затем Фахми с интересом спросил:

— И что ты им ответил?

— Я ответил, что сестрица Аиша и сестрица Хадиджа вышли замуж, но они не поняли меня, и я сказал, что дома есть только мама. Тогда они спросили меня, что значит «мама», и я сказал!..

Фахми посмотрел на Ясина так, словно хотел сказать: «Ну, ты видел, что мои дурные предположения были к месту?», затем насмешливо произнёс:

— Они дали ему шоколадку не ради довольства Аллаха…

Ясин ответил на это вялой улыбкой и пробормотал еле внятно:

— Ну, значит, нечего тут волноваться…

Он не желал рассеять сгустившиеся над ними тучи и спросил Камаля:

— И как это они попросили тебя спеть?

Камаль со смехом сказал:

— Во время разговора один из них тихо запел, и тогда я попросил их послушать мой голос..!

Ясин расхохотался:

— Ну и отважный ты парень!.. Разве тебе не страшно было, когда ты находился чуть ли не под ногами у них?

Камаль похвастался:

— Ни разу… — затем с воодушевлением… — До чего они симпатичные!.. Я никогда не видел настолько красивых людей. Синие глаза… Золотистые волосы… Белая как снег кожа… Похожи на сестрицу Аишу!..

Он вдруг пошёл в учебную комнату и поглядел на портрет Саада Заглула, который висел на стене рядом с портретом хедива, Мустафы Камиля и Мухаммада Фарида… Затем вернулся и сказал:

— Они намного красивее даже, чем Саад-паша…

Фахми с сожалением покачал головой и произнёс:

— Ну и предатель же ты…! Они купили тебя за плитку шоколада… Ты уже не маленький, чтобы можно было простить тебя за такие слова… Одноклассники твои каждый день погибают, а ты… Как не стыдно…

Умм Ханафи принесла жаровню, кофеварку, чашки и банку с кофе… Амина принялась готовить кофе для их традиционных посиделок. Всё вернулось к своему истоку, однако Ясин задумался о своей сердитой супруге. Когда Камаль наклонился и вытащил шоколадку из кармана, и начал разворачивать розовую блестящую обёртку, казалось, от суровых выговоров Фахми не осталось и следа. В сердце его были лишь любовь и радость…

60

Семейная проблема Ясина обострилась до такого опасного предела, которого только можно было ожидать. Прежде чем сам господин Ахмад узнал о ней, Мухаммад Иффат явился к нему в лавку на следующий же день после того, как Зейнаб вернулась в отчий дом. И ещё не пожав руку, которую приветственно протянул ему Ахмад, сказал:

— Господин Ахмад… Я пришёл к вам с просьбой… Зейнаб сегодня же вечером должна получить развод, если возможно…

Ахмад был ошеломлён. Да, ему, конечно же, крайне неприятно было поведение Ясина, но и в голову не приходило, что такой достойный человек, как Мухаммад Иффат будет требовать развода для своей дочери. Он и не предполагал, что подобные «промахи» сына приведут к окончательному разводу. Более того, у него не укладывалось в сознании, что требование о разводе вообще может исходить от женщины, и потому казалось, что мир словно перевернулся с ног на голову, и не верилось, что его собеседник говорит о разводе всерьёз. Мягким тоном, которым он уже давно научился пленять сердца товарищей, он произнёс:

— Эх, если бы сейчас с нами рядом были братья, которые бы стали свидетелями ваших жестоких слов, которыми вы бросаетесь в меня… Слушайте меня внимательно… Во имя нашей дружбы… Я запрещаю вам упоминать о разводе…

Затем он пристально посмотрел в лицо друга, чтобы узнать, настолько глубоко того тронули его слова, но обнаружил, что он нахмурился, словно предупреждая о твёрдо принятом решении, и почувствовал всю серьёзность ситуации и пессимизм… Он предложил ему присесть и сам сел рядом. Лицо господина Иффата стало ещё более мрачным. Ахмад хорошо знал друга благодаря своей неукротимой выдержке: когда на того нападал гнев, он уже не верил в дружбу и всякие любезности, забывая обо всех узах родства и привязанности. Ахмад сказал:

— Скажите: «Нет Бога, кроме Аллаха»… И поговорим спокойно…

Мухаммад Иффат заговорил наконец, но таким тоном, словно заимствовал его в огне своего гнева, от которого даже щёки раскалились докрасна:

— Дружбе нашей ничего не угрожает. Давайте оставим её в стороне… Ваш сын Ясин не живёт с ней. Это выяснилось уже после того, как я обо всём узнал. Сколько же ей, несчастной, пришлось терпеть!.. Она долго носила в себе эту тревогу и всё утаивала от меня. А затем всё стало известно в один миг… Он все ночи проводил в развлечениях и возвращался домой под утро, наталкиваясь на стены в пьяном виде. Он унижал её и отвергал. Долго ли могла она терпеть такое?!.. И чтоб ещё застукать его в своём доме и со своей же служанкой! — Он плюнул на пол… — С чёрной рабыней!.. Моя дочь не для этого создана… Ну уж нет, клянусь Господом небес. Вы для меня самый почтенный из всех… Нет уж… Клянусь Господом небес. Не буду я Мухаммадом Иффатом, если стану замалчивать такое…

История повторялась. Но что-то новое поразило его в ней, даже потрясло, когда друг сказал «…возвращался домой под утро, наталкиваясь на стены в пьяном виде»!.. Неужели он тоже узнал дорогу в кабак?!.. Но когда?… И как?!.. Ох, время не позволяет подумать об этом или даже встревожиться. Требуется успокоиться и сдержаться. Чтобы овладеть ситуацией и избежать поворота к худшему… Тоном сожаления он произнёс:

— То, что так огорчает вас, меня огорчает вдвойне. К несчастью, я ничего не знал и даже не подозревал о подобной беде, что вы мне поведали. О Боже, последний инцидент стал ему карой за то, что он сделал с ней. Кроме меня, никто другой не заслуживает подобного. Но что я могу сделать?… С малолетства я наказывал его за проступки. Но как бы мы ни хотели, а есть ещё мир с его бесами, и этот мир глумится над нашими решениями и развращает наше чистое потомство.

Избегая смотреть Ахмаду в глаза и глядя куда-то в область плеча, Мухаммад Иффат произнёс:

— Я пришёл не за тем, чтобы обвинять вас или предъявлять претензии. Вы пример отца для подражания, и с вами нельзя соперничать…, но это не меняет грустной истины: Ясин стал таким, каким я не хотел его видеть, и в такой ситуации он не годится для семейной жизни.

Ахмад с упрёком сказал:

— Потише, потише, господин Мухаммад..!

Поправляя себя, но тем не менее настаивая на прежнем мнении, тот произнёс:

— В любом случае, он не годится в мужья моей дочери, и ещё найдёт ту, которая примет его, несмотря на все недостатки, но только не моя дочь. Она не создана для этого… Вы же лучше всех знаете, как она мне дорога…

Ахмад придвинул голову к голове Мухаммада и тихо сказал, будто маскируя улыбку:

— Ясин не такая уж редкость среди мужей. Сколько ещё таких пьёт и буянит!

Мухаммад Иффат нахмурился, чтобы прогнать подозрения насчёт слов товарища, что напрашивались на шутку… И сухо сказал:

— Если бы вы имели в виду всех наших друзей или конкретно меня, тогда всё верно: я и пью, и гуляю и буяню, но я… Нет, мы все не пятнаем себя такими грязными поступками!.. Чёрная рабыня!.. Неужели это то, на что обрекли мою дочь — быть одной из жён?!.. Ну уж нет… Нет, клянусь Господом небес… Она не будет его женой, а он не будет ей мужем никогда…

Ахмад понял, что Мухаммад Иффат, по всей видимости, как и его дочь, готов простить Ясину многое, кроме этой чернокожей рабыни. Он ведь знал, что тот из турецкого роду-племени, а значит, упрям, как мул. Тут он вспомнил слова одного из друзей, Ибрахима Аль-Фара, когда всем стало известно его намерение попросить руки Зейнаб для Ясина. Он тогда сказал ему:

— Эта девушка — благородного происхождения. Дочь нашего брата и любимого друга — наша дочь. А вы задумывались, как она дорога своему отцу?… Думали вы о том, что Мухаммад Иффат не позволит и пылинке упасть на неё?!

Но несмотря на всё это, он не мог судить по чужим критериям, и всегда гордился тем, что Мухаммад Иффат хоть и был ужасен в гневе, но не гневался на него лично ни разу за все годы их долгой дружбы!.. Он сказал:

— Потише. Вы же знаете, у всех нас одна основа, даже если детали и разные!.. Чёрная рабыня или певица… Разве и та, и другая не женщины?!

Ярёмные вены на шее Мухаммада Иффата раздулись, и он ударил кулаком по столу… И взорвался от гнева:

— Вы сами не принимаете свои слова всерьёз!.. Служанка это служанка, а госпожа это госпожа. Почему вы тогда не берёте себе в любовницы служанок?!.. Ясин ничуть не похож на своего отца, и я сожалею о том, что моя дочь беременна. Как же мне противно, что у меня будет внук, в венах которого течёт грязная кровь!..

Последняя его фраза причинила Ахмаду острую боль, и он разозлился по-настоящему, однако смог заглушить свой гнев, собрав всё своё благоразумие и мягкость, за которое его так любили друзья и любовницы. Такая кротость среди товарищей не имела себе равных, равно как и гнев его среди родных… Наконец он тихо сказал:

— Предлагаю вам отложить этот разговор на другое время…

Мухаммад Иффат сердито сказал:

— Прошу исполнить мою просьбу как можно скорее…!

Ох… Возмущение Ахмада достигло своего предела. Развод как таковой не был для него неприемлемым решением; он лишь опасался за вековую дружбу с Мухаммадом Иффатом с одной стороны, и тяготился своим поражением, с другой. Разве не у него просят люди помощи в посредничестве, чтобы он уладил ссоры и соединил порванные узы любви и брака?!.. И как ему принять своё поражение, когда он защищает сына, и при этом согласиться на развод?!.. Что стало с его кротостью?.. Куда подевалась его находчивость?.. Где его такт?..

— Я породнился с вами, чтобы укрепить между нами узы дружбы… И как мне теперь согласиться на то, чтобы они ослабли?..

Мухаммад Иффат порицающим тоном сказал:

— Наша дружба под надёжной защитой!.. Мы не дети, но моя честь не должна быть затронута…

Ахмад мягко произнёс:

— Но что скажут люди о таком браке, который оборвался на первый же год?

Мухаммад Иффат заносчиво ответил:

— Ни один умный человек никогда не возложит вину на мою дочь…

Ох!.. Снова!.. Но и это он воспринял всё с той же стоической кротостью. Словно его негодование из-за неспособности добиться успеха превозмогало даже необузданный гнев друга. Его не столько беспокоила пуля, выпущенная в него, сколько оправдание собственного провала… Он принялся утешать себя тем, что только он один может дать согласие на развод сына, и если захочет, то даст его, а не захочет — помешает ему. Мухаммаду Иффату это прекрасно известно, и потому он начал выпрашивать у него развода именем их дружбы, раз другого ходатая у него не было. Если он скажет «нет», то слова своего не заберёт обратно, и жена возвратится в дом мужа, хочет она того или нет… Однако их старинная дружба таким образом окончится. Но если он скажет «да», то разводу — быть, но дружба сохранится, и Иффат будет признателен ему. Несложно будет в будущем воспользоваться этим как предлогом, чтобы вновь соединить то, что разорвалось. Так значит — развод. И значит, что провал его лишь временный, не более чем явное снисхождение и благородство с его стороны, что со временем превратится в победу.

Как только он убедился в прочности своего положения, сразу же почувствовал желание упрекнуть друга в том, что тот слишком уж стал качать свои права… Многозначительным тоном он сказал:

— Развод будет только с моего согласия… Не так ли?… При том, что я не отвергну вашу просьбу, раз уж вы так настаиваете, но исключительно из уважения к вам, уважения к дружбе, которую не разрушить…

Мухаммад Иффат вздохнул… То ли с заветным облегчением, то ли в знак протеста против упрёка друга, то ли всё вместе сразу. Затем решительным тоном, в котором впервые не было гнева, произнёс:

— Я тысячу раз говорил, что наша дружба под надёжной охраной…! Вы совсем не оскорбили меня, напротив, почтили тем, что исполнили мою просьбу, хоть она вам и ненавистна…

Он печально повторил свои слова вновь:

— Да, хоть она вам и ненавистна…

Ярость его разбушевалась, как только товарищ вышел и скрылся из глаз. Подавляемый гнев взорвался, словно бомба, и тогда досталось всем: и себе, и Мухаммаду Иффату, и Ясину. Особенно Ясину. Ахмад спрашивал себя: интересно, а может ли и впрямь наша дружба остаться под надёжной охраной, и её не затронут такие инциденты?… Ох. Он не слишком дорожил тем, что было ценно, чтобы оберегать свою жизнь от подобных суровых потрясений… Но турецкое упрямство его друга, и этот бес внутри него, да и Ясин… Да, именно Ясин… С презрением и злостью он сказал ему:

— Ты испортил всю безмятежность моей дружбы, которой даже время не могло нанести ущерб…

Затем, вспомнив слова Мухаммада Иффата, сказал ему:

— Ты предал мою надежду. Мне достаточно Аллаха, ведь Он лучший помощник. Я воспитал тебя, вырастил, выхолил… и теперь что же, все мои старания коту под хвост?.. Пьяница, оборванец. Да как у тебя вообще возникла такая идея — покуситься на презреннейшую из служанок в собственном доме? Нет силы и величия, кроме как у Аллаха. Не думал я, что плодом моего воспитания станет такой вот сын. Но всё, что было, и что будет, в руках Аллаха. Что мне теперь делать с тобой?.. Если бы ты был малолетним ребёнком, я бы тебе голову за это снёс, но жизнь тебя ещё сломит. Вот ты и получаешь по заслугам, и благородное семейство отрекается от тебя и сбывает по самой дешёвой цене!..

Возможно, он испытывал некоторое сожалению к сыну, но негодование всё же было сильнее, и все его чувства превратились в презрение, и больше он не видел в нём полного молодости, красоты и дородности юношу, а лишь отбросы, как сказал Мухаммад Иффат, да разразит его Аллах! «Он не в состоянии был обуздать женские капризы. До чего же он сам ещё ребёнок! Каким скорым был его провал, раз ничто не спасло его от позора вследствие собственного легкомыслия. Какое ничтожество — пьёт, буянит и гуляет, при том, что остаётся при этом послушным сыном. И потерпит он поражение с таким вот срамом — ох, до чего же он жалок! — своему отцу он и в подмётки не годится, как выразился этот Мухаммад Иффат, да разразит его Аллах! Но я-то делаю что хочу, и при этом всё равно остаюсь господином Ахмадом Абд Аль-Джавадом. Великая мудрость внушила мне растить детей на уникальном примере нравственной чистоты и честности. Но им трудно следовать по моему пути, хотя в то же время они обладают достоинством и твёрдостью. Как же плохо, что все мои старания с сыном Хании потрачены зря!..»

— Вы дали своё согласие на развод, отец?..

Голос Ясина прозвучал, словно предсмертный хрип… И отец ему грубо ответил:

— Да. Пощадив старинную дружбу, и потому что в настоящий момент это самое подходящее решение, по крайней мере.

Ясин механическим, нервным движением сжимал и разжимал кулаки, словно чтобы выжать всю кровь с лица, которое сильно побледнело. Он испытывал унижение, которое чувствовал, лишь терпя поведение матери. Его тесть потребовал развода!.. Или, другими словами, Зейнаб потребовала развода, ну, или как минимум, согласия на него!.. Ну что он за мужчина, и что она за женщина такая?! Нет ничего удивительного в том, что человек отбрасывает свою обувь, но чтобы бросать чужую обувь?!. Как же согласился его отец на такое неслыханное бесчестье?!.. Он пристально поглядел на отца колючим взглядом. На лице его отражались все чувства, что боролись у него в груди — взывание о помощи и страдание. С пылкой страстью в голосе, в которой не было ни следа оправдания в свой адрес или протеста, словно желая сказать что-то подходящее случаю, он произнёс:

— Но ведь строптивую жену можно усмирить…

Отец проникся волнением сына и понял, что он чувствует, и потому не стал скрывать от него отдельные мысли, вертевшиеся в голове. Он сказал:

— Я знаю это… Но я предпочёл, чтобы мы оставались почтенным семейством. У Мухаммада Иффата мозги турецкие, он упёртый, как камень. Но сердце у него золотое. Этот шаг не последний. Это ещё не конец. Я не пренебрёг твоим благом, хоть ты и не заслужил добра. Позволь мне поступать так, как я хочу…

«Как ты хочешь!.. Если тебе что-то взбредёт в голову, ты так и делаешь!.. Женишь меня и разводишь… возвращаешь меня к жизни и убиваешь. Меня здесь нет. Хадиджа, Аиша, Фахми, Ясин… Все они — едины для тебя, все они — ничто. Лишь ты один — всё… Ну уж нет… Всему есть предел. Я больше не ребёнок, я мужчина, как и ты. И я сам выберу себе путь. Разведусь или верну беглянку-жену в свой дом. Плевать я хотел на Мухаммада Иффата, Зейнаб и на вашу дружбу…»

— Что с тобой, почему не говоришь ни слова?..

Ясин без колебаний сказал:

— Как прикажете, отец.

«Какая тут жизнь, какой дом, какой отец? Лишь одни крики, наказание и наставления. Кричи лучше на себя… Воспитывай себя сам… Давай наставления себе. Ты уже забыл Зубайду?.. И Джалилу?… И песни с вином?.. Перед нами рядишься в одежды шейха, подпоясанного мечом Повелителя правоверных…, а сам… Я больше не ребёнок, нет. Позаботься лучше о себе, а меня оставь в покое… Женись… Воля ваша, господин… Разведись… Как прикажете, господин… Слушаюсь, господин… Да будет проклят отец твой».

61

Пыл демонстраций в квартале Хусейна после того, как его оккупировали английские солдаты, несколько ослаб, и господин Ахмад мог теперь возобновить своё любимое старинное занятие, которое он был вынужден на некоторое время прервать. Он мог в компании сыновей ходить в мечеть Хусейна на пятничную коллективную молитву… То был его старинный обычай, который он очень исправно соблюдал когда-то давно… Он стал звать сыновей на молитву, как только те подрасли, чтобы приучить их сердца к поклонению как можно раньше, выпрашивая благословение и ради них, и ради себя, и ради всей семьи. Вероятно, одна лишь Амина не была довольна походами такого мужского «каравана» в конце каждой недели в мечеть. Трое мужчин, рослых и дородных, словно верблюды, шли на молитву, а она провожала их взглядом из-за щёлок в машрабийе, и ей казалось, что они привлекают взоры, тревожилась за них и молилась о том, чтобы Господь уберёг их от людского сглаза. Она не выдержала однажды и поведала супругу о своих страхах, и на него, казалось, тогда подействовали её предостережения. Но он не поддался страху и ответил:

— Благословение религиозного долга, который мы идём исполнить, сохранит нас от всех зол.

Фахми читал пятничную молитву с радостным сердцем, загоревшимся страстью при исполнении своего религиозного долга ещё с младых лет. В этом он был послушен отцовской воле, но в нём было ещё и религиозное чувство, отличавшееся как искренностью, так и неплохими познаниями, подкреплёнными мнениями Мухаммада Абдо и его учеников… И поэтому он был единственным в семье, чья вера восставала против всяческих суеверий, талисманов, амулетов, чудес, творимых угодниками, и относился он ко всему этому с большим скептицизмом. И хотя его кроткий нрав не позволял ему отбросить сомнения или заявить о своём презрения к этим суевериям, он без всякого сопротивления и даже с явным восторгом брал амулет шейха Абдуссамада, который ему время от времени приносил отец.

Ясин же произносил слово в слова молитву отца, ибо был вынужден. Возможно, если бы он был предоставлен самому себе, то никогда бы не задумался о том, чтобы втискивать своё дородное тело в толпу молящихся. У него не было колебаний из-за веры, а лишь презрение и лень… Поэтому и пятница у него была связана с переживаниями, начиная с самого утра. И когда приходило время отправляться в соборную мечеть, с некоторым ропотом он надевал костюм и шёл вслед за отцом, словно узник. Всякий раз, как он приближался к мечети, потихоньку недовольство его спадало, пока он, наконец, не входил в мечеть с грудью нараспашку, читал молитву и взывал к Аллаху, чтобы Тот простил ему его грехи. Он не каялся, но в глубине души испытывал набожный страх и надеялся, что Господь откликнется на его просьбы, и он откажется от наслаждений, которые любит настолько, что не видит без них смысла жизни. Он был твёрдо убеждён, что покаяние необходимо, и что без него не добыть ему себе прощения, однако хотел сделать это в «своё» время, пока не лишится и этого, и того мира, отсюда и были вся его лень и недовольство. В конце концов, он был благодарен обстоятельствам за то, что они подтолкнули его исполнить свой религиозный долг, вроде пятничной молитвы, и по большему счёту стирали некоторые его прегрешения и уменьшали их бремя, особенно потому, что он исполнял лишь самое необходимое.

Камаль же не адресовал Богу просьбы, а только вёл беседу. С тех пор, как ему исполнилось десять лет, он готовился к молитве с какой-то радостью и даже гордостью, испытывая смутное чувство, будто благодаря молитве его признают как личность, ставя его на равные и с Фахми, и с Ясином, и даже с самим отцом. Особенно его радовало то, что он идёт вслед за отцом, и не ожидал с его стороны чего-то плохого, а в мечети становился рядом с ним на основе полного равенства и всеобщей веры в единого имама. И хотя дома во время ежедневной молитвы он погружался в неё даже глубже, чем в пятницу в мечети, — судя по тому смущению, которое его охватывало, пока он стоял посреди бесчисленного количества народу, он опасался сделать что-нибудь не так, как бы отец не заметил это. Сила его любви к Хусейну, — которого он любил больше себя самого, пока пребывал в его мечети, — мешала ему искренне обратить своё внимание к Богу, что подобало делать молящемуся…

Так они увидели улицу Ан-Нахасин ещё один раз, пока шли, ускоряя шаг, к дому судьи: отец впереди, а Ясин, Фахми и Камаль — за ним вереницей. И вот они поравнялись с мечетью и наконец заняли места и принялись слушать пятничную проповедь в потоке шей и голов, вытянутых в сторону минбара в полной тишине. Ахмад не слишком усердно прислушивался к речи имама и перестал читать про себя молитву. Вместо этого сердце его обратилось к Ясину: он словно жалостливо смотрел на него теперь, после всех постигших сына несчастий, и долго просил Аллаха исправить к лучшему его дела, поставить его на прямой путь и возместить благом всё то, что было утрачено… Но проповедь укоряла его за его прегрешения, вмешивалась в его думы и заставляла внемлить каждому слову и дрожать от страха, нагнетаемого звонким и громким голосом проповедника, пока ему не стало казаться, что тот обращается к нему лично и кричит на него. Не исключено, что тот заговорит с ним, назовёт по имени и скажет: «Ахмад! Удержи себя… Очисть свою душу от похоти и пьянства, покайся перед Аллахом, Господом твоим!» Волнение и тревога больно кольнули его, как и в тот раз, когда шейх Абдуссамад потребовал у него отчёта о его поступках. Слушая проповедь, он принялся вымаливать прощения и милости Господней, но как и сын — Ясин, — он не каялся, а если и делал это, то не сердцем, а языком: «Господь мой, каюсь пред Тобой». То были лишь слова, произносимые языком, тогда как сердце ограничивалось лишь тем, что молило о прощении и милосердии, словно и язык и сердце были для него музыкальными инструментами, на которых в оркестре играют одновременно, но звуки их получаются различными. Всё это происходило потому, что он не мог представить, как можно глядеть на жизнь, не имея глаз; ведь она такова, какой он видел её, и никак иначе. А если им овладевала тревога, то он принимался защищать себя… Защита его заключалась в форме мольбы и просьбы о прощении. Он говорил так:

— О Аллах, Господь мой! Ты лучше меня знаешь моё сердце, мою веру и любовь. Господь мой, прибавь мне сил для воздержания ради исполнения заповедей и велений Твоих, и мощи для творения добра. О Господь мой, поистине, доброе дело стоит десяти других. Господь мой, Ты — Прощающий и Милосердный…, - и от этой мольбы постепенно к нему возвращалась уверенность.

У Ясина не была подобной способности к умиротворению, или он просто не ощущал в том потребности. Сегодня он думал не об этом; он жаждал жизни, и с такой же силой веровал в Аллаха, как и верил в себя. Затем он отдался потоку мыслей, не сопротивляясь и не ставя ему преград. И тут слух его резанули слова проповедника, и внутренний голос заговорил с ним. Ясин просил о милосердии и прощении как-то автоматически, в полной уверенности в них, и даже не ощущая реальной угрозы, ведь Аллах милостив и не станет сжигать мусульманина вроде него за мимолётные ошибки, за которые ни одного из рабов Своих Он не подвергнет мучениям… И тут вдруг — покаяние!.. Придёт такой день, и всё, что было до него, будет стёрто. Ясин украдкой поглядел на отца и спросил себя, покусывая губы, словно пряча навязчивый смех, а интересно, что творится у того в голове сейчас, пока он слушает с таким вниманием эту проповедь?.. Испытывает ли он муки на каждой такой пятничной молитве, или только притворяется и делает вид?… Нет… Ни то, и ни другое… Он такой же, как я сам, и верует в необъятное прощение Господа, даже если всё так серьёзно, как описывает проповедник.

Отец выбрал один из двух путей — тут он снова бросил на него взгляд тайком и заметил, что тот похож на благородного красавца-скакуна, что застыл между двумя своими соседями, сидящими рядом и внимающими речи с минбара. Он почувствовал к нему искреннюю любовь и восторг. От гнева его не осталось и следа, хотя в день развода он достиг своего предела. Ясин даже передал тревогу Фахми:

— Наш отец разрушил мою семью и выставил меня на посмешище перед людьми.

Сейчас же он старался забыть свою ярость, равно как то, что развёлся, и то, что над ним теперь потешались все, кому не лень. Сам этот проповедник ничуть не лучше его отца… Нет сомнений, он очень даже сильно отклоняется от истинного пути. Однажды кто-то из друзей рассказал об этом человеке в кофейне Ахмада Абдо следующее:

— Он верит в две вещи:… в Аллаха на небесах и в хорошеньких мальчиков на земле. У него подёргивается глаз от наплыва чувств, когда он видит, как какой-нибудь мальчик вздыхает.

Но он не питал на него злобы из-за этого, напротив, относился к нему, как и к собственному отцу, так же, как солдат — к вырытым на передовой окопам, которые враг должен преодолеть до того, как доберётся до него.

Наконец раздался призыв к молитве, и мужчины поднялись все как один в сплошной ряд, так что заполнили всю площадку большой мечети. Мечеть превратилась в скопление тел и душ, напомнив Камалю такое же зрелище на улице Ан-Нахасин: люди шли параллельными рядами в костюмах, кафтанах, джильбабах, и слились в единое тело, которое двигалось единым ритмом в направлении к кибле, вторя шёпотом слова молитвы таким же общим гулом, пока не объявили азан… В этот момент всё упорядоченное шествие рассеялось, и люди разошлись кто куда. Каждый из них перевёл дух, и пошёл в свою сторону: кто-то в направлении гробницы Хусейна, другой — к выходу, а третий — задержался ради того, чтобы побеседовать или подождать, пока не разойдётся толпа… Потоки народа смешались и разошлись, и наступил счастливый тихий час, о котором так мечтал Камаль — время посещения гробницы Хусейна, облобызания её стен и чтения «Аль-Фатихи», мольбы о прощении за себя и мать, как он и обещал ей. Камаль не спеша начал двигаться вслед за отцом…, и вдруг среди толпы появился студент-богослов Аль-Азхара и резко преградил им путь, привлекая к себе взгляды. Он раскрыл руки, чтобы отстранить людей, и принялся отступать назад, не давая им пройти, при этом с подозрением сверля глазами Ясина. Юноша нахмурился, и безмятежность лица его омрачило пламя гнева. Ахмад удивился ему, и перевёл взгляд на Ясина. Но тот, казалось, был удивлён не меньше его, и в свою очередь, вопросительно поглядел на отца. Люди начали с интересом присматриваться к этой картине и сделали их центром внимания, в любопытстве ожидая, что сейчас будет. И тут Ахмад не выдержал и с негодованием обратился к тому молодому человеку:

— Брат мой, что с вами, почему вы так на нас смотрите?!..

Молодой богослов указал пальцем на Ясина и закричал так, будто вдруг грянул гром:

— Шпион!..

Это слово запало в сердца всей семьи, словно пуля, поразившая их. Голова у них закружилась, глаза вытаращились, и ноги словно приросли к полу, едва слово это выскользнуло с языка студента. Люди в ужасе и гневе повторяли его и окружили их плотнее, сцепив руки и насторожившись, чтобы заблокировать им проход. Ахмад первым пришёл в себя, и хотя не понимал, что происходит рядом с ним, однако догадался, насколько опасно молчание и сжатие их в тесное кольцо. Он в ярости закричал тому юноше:

— Что ты такое говоришь, господин наш шейх?!.. Какого это шпиона ты имеешь в виду?!..

Однако тот не обратил на него никакого внимания и снова указал на Ясина и заорал:

— Люди, будьте осторожны! Этот молодой человек — предатель, он один из шпионов и пособников англичан. Он затесался среди вас, чтобы собрать сведения, а затем передать их своих хозяевам-преступникам.

Ахмад разгневался и на шаг приблизился к юноше, и не сдерживая себя, завопил:

— Не болтай о том, чего не знаешь! Ты либо сам преступник, либо безумец. Этот юноша — мой сын. Он не предатель и не шпион. У всех нас одно отечество, и в этом квартале нас прекрасно знают, и мы всех тоже знаем.

Юноша презрительно пожал плечами и тоном проповедника закричал:

— Презренный английский шпион. Я видел его собственными глазами несколько раз, когда он беседовал по душам с англичанами в начале Байн аль-Касрайн. При этом присутствовали свидетели, и они не смогут обвинить меня во лжи… Я объявляю ему войну. Долой предателя…

Во всех уголках мечети эхом отдалось брюзжание людей, затем отовсюду поднялся шум и крик:

— Смерть шпиону! — Кто-то из толпы закричал. — Пусть он проучит предателя!

В глазах тех, кто стоял поближе к ним, засветилась угроза как первый признак в глазах охотника, поджидающего в засаде дичь, в любой момент готового накинуться на неё. И они уже готовы были наброситься на свою добычу, если бы не Ахмад, на которого это действо произвело сильное впечатление, так что он прижал к себе сына, словно принимая на себя грозящую ему беду, а ещё слёзы Камаля, затрясшегося от рыданий. Сам же Ясин просто стоял между отцом и Фахми в бессознательном состоянии от волнения и страха, и еле слышно, запинаясь и дрожа, произнёс:

— Я не шпион… Я не шпион… Аллах свидетель того, что я не лгу…

Но гнев людей достиг предела. Они окружили их в кольцо, толкаясь локтями и грозя «шпиону». Откуда-то из середины толпы послышался голос, переходящий на крик:

— Повремените, господа!.. Это же Ясин-эфенди, школьный инспектор с улицы Медников…

Раздался рокот:

— В школе с улицы Медников или Кузнецов… не важно. Зададим перца шпиону, проучим его!

Тот, кто с трудом, однако вместе с нем с непреодолимой решимостью пробирался среди людских тел к ним, наконец добрался до переднего ряда, поднял руку и заявил:

— Слушайте… Слушайте! — И когда голоса немного поутихли, тот человек кивнул в сторону Ахмада и сказал. — Этот господин — Ахмад Абд Аль-Джавад, один из известнейших жителей квартала Ан-Нахасин… В его доме не может находиться шпион… Не торопитесь, пока не выяснится вся правда.

Но богослов из Аль-Азхара гневно закричал:

— Мне нет дела до господина Ахмада или господина Мухаммада. Этот юноша — шпион, кем бы ни был его отец. Я сам видел, как он смеялся с теми палачами, что заполнили могилы нашими собственными сыновьями.

Люди тут же принялись вопить:

— Бейте его башмаками!..

Собравшиеся ожесточённо зашевелились и с каким-то воодушевлением замахали отовсюду ботинками и сапогами, пока Ясин не почувствовал, что надежды на спасение нет. Он обвёл вокруг себя взглядом, но натыкался лишь на лица, что глядели на него с вызовом, вне себя от гнева. Отец и Фахми инстинктивно придвинулись к Ясину, будто чтобы защитить его от любого несчастья или разделить его с ним. Оба они находились в отчаянии и негодовании, их чуть ли не за горло хватали; меж тем, рыдания Камаля перешли в рёв, который почти перекрывал шум волнений. Студент Аль-Азхара первым накинулся на Ясина, ухватив его за элегантную рубашку, и яростно потянул на себя, чтобы отрезать ему путь к отступлению между отцом и братом, где бы в него не попали башмаки, но Ясин в попытке сопротивления схватил его за запястья, а отец встал между ними. Фахми увидел отца в таком возбуждённом состоянии впервые в жизни… Его испугал его гнев настолько, что даже заставил позабыть о грозящей им опасности. Ахмад оттолкнул богослова сильным ударом в грудь, отбросившим его назад, и предостерегающе крикнул:

— Смотри у меня, если приблизишься хоть на шаг!

В этот момент раздался громкий голос, что тоном приказа произнёс:

— Стойте, господин шейх… Стойте все…

Взгляды направились в сторону говорившего — тот был молодой господин, появившийся среди толпы и зашагавший в сторону людского кольца, а вслед за ним шли ещё трое, примерно того же возраста и в такой же форме. Твёрдыми шагами они приблизились к сборищу, внушая своим видом уверенность и непоколебимость, и поравнялись с шейхом и его окружением. Многие стали перешёптываться между собой: «Полиция… Полиция?» Но все вопросы сразу прекратились, как только студент Аль-Азхара протянул руку главному из этой троицы и дружески пожал её. Затем тот решительным тоном спросил у богослова:

— И где этот самый шпион?

Шейх презрительно, с отвращением указал на Ясина, и молодой офицер повернулся к нему, пристально вперив в него глаза. Но прежде чем он вымолвил слово, Фахми сделал шаг вперёд, словно чтобы привлечь к себе его внимание, и тот заметил его… Тут глаза его полезли на лоб от удивления и недоверия. Он еле слышно пробормотал:

— Это ты…

На губах Фахми расцвела бледная улыбка, и не без сарказма он сказал:

— Этот шпион — мой брат!

Молодой офицер обернулся к шейху и спросил:

— Вы уверены в своих словах?

Фахми поспешил ответить:

— Может быть, он и не соврал… Он же видел моего брата, когда тот разговаривал с англичанами, но неверно истолковал это. Англичане расположились лагерем перед нашим домом и преградили нам дорогу. Иногда мы попадаем в неловкое положение и помимо своей воли вынуждены с ними беседовать… Только и всего.

Студент Аль-Азхара хотел было вставить слово, но офицер взмахом руки заставил его умолкнуть, затем обратился к публике, положив руку на плечо Фахми:

— Этот парень — один из друзей наших борцов за свободу. Мы оба работаем в одном комитете, и его словам я верю… Пропустите их.

Никто не промолвил ни слова. Шейх без колебаний отступил, а люди рассеялись. Молодой полицейский пожал руку Фахми, а потом в сопровождении своих товарищей удалился. Фахми погладил Камаля по голове, и тот перестал плакать. Воцарилась тишина. Каждый принялся перевязывать свои раны. Ахмад вглядывался в лица знакомых, окруживших его и принявшихся утешать и просить прощения за огромную ошибку шейха из Аль-Азхара и поддавшихся ей людей, а также заверять его в том, что они не жалели усилий, чтобы защитить его. Он поблагодарил их, хотя и не знал, ни когда они явились сюда, ни каким образом выступили в его защиту, и отказался посетить гробницу Хусейна после того, как его охватило такое возбуждение, и направился к двери мечети, сомкнув рот и нахмурившись. Сыновья молча проследовали за ним.

62

По дороге Ахмад перевёл дыхание с облегчением, как только они скрылись из виду тех, кто участвовал в «разговоре» хотя бы одним своим присутствием. Ему было сейчас ненавистно всё, что осталось позади: он то и дело сыпал ругательствами и едва смотрел на дорогу, по которой шёл. Пару раз он всё же вынужден был обменяться кратким приветствием с некоторыми знакомыми, что ранее никогда с ним не случалось. Все его чувства была сосредоточены сейчас только на себе и на собственных ранах. В нём кипел гнев…

— Уж лучше бы я умер, чем оказаться в таком презренном положении, словно арестованный перед этим сборищем подлецов. Да ещё и этот вшивый богослов, претендующий на звание голодного патриота, набросился на меня с такой наглостью, не считаясь ни с моим возрастом, ни с положением. Я не достоин такого обращения, да ещё и в присутствии сыновей… Ничего удивительного… Это именно они — мои сыновья — основа всех бед… Вон тот бычок, к примеру, никогда меня не избавит от мытарств. Он превратил мой дом в гнездо позора и разврата, скомпрометировал меня перед самыми милыми для меня друзьями, а затем увенчал нашу голову ещё и разводом… Как будто ему всего этого мало. Ну уж нет. Сыну Хании во что бы то ни стало нужно было открыто разговаривать с англичанами, чтобы я за это так подло поплатился перед всем этим сборищем подлецов. Иди-ка ты со всеми этими англичанами и австралийцами к ней, чтобы она пополнила ими свою коллекцию любовников.

— Мне кажется, что я всю жизнь буду терпеть проблемы из-за тебя.

Эта фраза всё же вырвалась у него, как бы он ни сопротивлялся, стараясь подавить в себе желание наказать Ясина, хотя при всём своём гневе понимал его состояние, которому сочувствовал. Он видел, что сын бледен, растерян и ему совсем плохо, а во время нападения тот даже не смог постоять за себя. Сейчас он считал, что всё это поделом ему — не одному отцу нести на себе бремя бед. Был тут и герой.

— Но лучше отложим это дело до тех пор, пока не придём в себя от неприятностей с этим бычком. Он и в доме у себя как в кабаке… Бычок — что рядом с Умм Ханафи, что рядом с Нур. В бою же он слабак, от него никакой пользы. Сукины дети! Да накажет Аллах таких детей и потомков!.. Ах… И зачем только ноги мои несут меня домой?!.. Почему я не могу съесть свой кусок хлеба подальше от этой отравленной атмосферы?! Амина завопит, если узнает, что случилось. Мне не нужно ещё одно тошнотворное чувство… Я непременно найду друга, которому поведаю всю историю о своём несчастье и пожалуюсь… Но нет… У меня есть ещё другие проблемы, не терпящие отлагательств. Наш герой. Новая напасть, с которой нам необходимо справиться, пока она не отравила наш завтрашний день. А иначе я… иначе я… иначе я… Да будет проклят отец твой…

Фахми не успел ещё переодеться, как его позвал к себе отец. Ясин не удержался, несмотря на всю свою подавленность, и произнёс:

— Вот и твоя очередь настала…

Фахми переспросил, не понимая, что скрывается за этим замечанием брата:

— Что ты имеешь в виду?

Ясин засмеялся — и как только он смог наконец смеяться? — и сказал:

— Закончилась очередь предателей, и настала очередь борцов за свободу..!

Фахми безумно хотелось, чтобы тот эпитет, которым охарактеризовал его друг в мечети в пылу всеобщих криков, шума и обезумевших эмоций, исчез, как будто его и не было. Но он не стирался из памяти: вот и Ясин напомнил о нём, и нет сомнений, что отец зовёт его ради того, чтобы расспросить об этом. Фахми глубоко вздохнул и отправился к отцу. Он застал отца сидящим на диване и играющим в зёрна чёток; в глазах его таился задумчивый невесёлый взгляд. Фахми очень учтиво поприветствовал его и послушно встал в двух метрах от дивана. Тот лёгким движением головы ответил на его приветствие, что скорее напоминало не приветствие, а досаду, словно тем самым говоря сыну: «Я вынужден ответить на твоё приветствие, как того требует этикет, но тебе меня больше не провести». Затем стал сверлить его хмурым взглядом, смущавшим юношу словно прожектор, ищущий что-то спрятанное в темноте, и наконец решительно сказал:

— Я позвал тебя, чтобы узнать обо всём. Что подразумевалось под «одним комитетом»?.. Расскажи мне всё это откровенно и без колебаний.

И хотя за последние недели Фахми привык сталкиваться с различными опасностями и даже с огнестрельными залпами, и спокойно переносить их свист, однако от расспросов отца сердце его уходило в пятки, точь-в-точь как прежде. На него напал страх, и он почувствовал, что он сейчас никто и ничто, а потому сконцентрировался на том, как бы избежать его гнева и добиться успеха, и деликатно ответил:

— Папа, всё очень просто. Возможно, мой друг преувеличил немного, когда это сказал, чтобы выручить нас из трудного положения.

Отец, терпение которого лопнуло, сказал:

— Всё очень просто… Великолепно… Однако что — всё?.. Ничего не утаивай от меня.

Фахми мгновенно попытался представить дело под различными соусами, чтобы подобрать подходящие выражения, и сказал:

— Это называют комитетом, однако он не выходит за рамки сообщества друзей, которые просто беседуют о патриотизме всякий раз, как собираются вместе.

Отец в ярости закричал:

— И за это ты удостоился прозвища «борец за свободу»?!

Голос его явно свидетельствовал о сильном негодовании, как будто ему были противны все попытки сына играть с ним в эту игру… В морщинах его угрюмого лица появилось угрожающее выражение. Фахми тут же для самозащиты поспешил признаться в серьёзной вещи, чтобы убедить отца в том, что он подчинился его приказу как обвиняемый, который добровольно признаёт свою вину, желая снискать себе немного сострадания… Будто стыдясь своих слов, он произнёс:

— Иногда говорят, что мы распространяем некоторые патриотические воззвания…

Отец в волнении спросил:

— Листовки?!.. Ты имеешь в виду листовки?!

Но Фахми отрицательно покачал головой в страхе произнести вслух это слово, которое тогда свяжет его с этой официальной риторикой. И найдя подходящее выражение, что должно было смягчить серьёзность его признания, ответил:

— Это всего лишь воззвания, в которых говорится о любви к родине.

Отец выронил чётки из рук, так что те упали на пол, и стукнул рукой об руку, выйдя из себя:

— Ты — один из тех, кто распространяет эти листовки!.. Ты!..

Взгляд его скользил от гнева и возбуждения из стороны в сторону: распространитель листовок!.. Один из друзей и борцов за свободу!.. Мы оба работаем в одном комитете!.. Неужели этот потоп докатился даже до его дома?!.. Раньше Фахми восхищал его своей учтивостью, послушанием и смышлёностью, и должно быть, похвала в его глазах испортила сына, и вся правда о распространении листовок вылезла наружу… Борец за свободу… Мы оба работаем в одном комитете?!.. Нет, он не питает презрения к этим борцам-патриотам, совсем нет. Он и сам уже давно с энтузиазмом следил за новостями, и каждый раз во время молитвы просил послать этим борцам удачу. Новости о забастовках, разрушениях, боях наполняли его надеждой и восхищением. Однако одно дело — их читать, и другое — если один из его сыновей занимается подобным, словно никого из них не касались исторические события, и он сам для них очерчивал границы, а вовсе не революция, не время, и не народ. Все эти революционные дела, конечно же, добродетель, в том нет никакого сомнения, но только до тех пор, пока она происходит вдали от его дома… Если революция постучит в его дверь и будет угрожать его безопасности, благополучию и жизни его детей, то приобретёт совсем другой вкус, оттенок и смысл — обернётся безумием, непокорностью, бунтом. Так пусть эта самая революция лучше вспыхнет за стенами его дома, он будет болеть за неё всем сердцем, и даже пожертвует имуществом по мере возможности… Он уже так делал раньше, однако семья принадлежит только ему одному, и он её единственный хозяин. Тот, кто заговорил с ним об участии в деле революции — восстал против него, а не против англичан, ведь он — Ахмад — и день и ночь скорбит по погибшим и всячески восхищается отвагой, которой они вооружились — как повествуют рассказчики, однако не позволит ни одному из своих сыновей присоединиться к этим мученикам. Ему и самому неприятна была эта отвага. Как только у Фахми возникла идея участвовать в столь безумных и опасных действиях?… Как он — лучший из его сыновей — мог согласиться пойти на явную гибель? Его возбуждение сейчас даже превосходило то, что было тогда в мечети, и он не удержался и сурово, словно следователь из английской полиции, задал вопрос:

— Ты разве не знаешь, что полагается тому, кого схватят во время распространения листовок…?!

Несмотря на всю серьёзность ситуации и концентрацию мыслей, которая требовалась в данный момент, этот вопрос вызвал у Фахми недавние воспоминания, заставившие содрогнуться его душу: точно такой же вопрос, с тем же смыслом и с теми же словами задал ему руководитель студенческого исполкома, который намеревался избрать его в члены комитета. Следом за тем он припомнил свой решительный воодушевлённый ответ ему:

— Все мы отдаём себя в жертву ради Родины.

И теперь он сравнивал обстоятельства, при которых ему задали этот вопрос тогда и сейчас, и его охватил сарказм, хотя отцу он отвечал деликатно и вежливо:

— Я занимаюсь их распространением только среди друзей-однокурсников, я не имею отношения к публичной раздаче листовок… И опасности никакой тут нет…

Отец резко закричал, словно гневом маскировал свой страх за сына:

— Тому, кто сам подвергает себя гибели, Аллах не гарантирует спасения. Господь наш предписал нам не смотреть в лицо смерти…

Ему хотелось сейчас привести в подтверждение своих слов айат, выражающий это повеление, однако из всего Корана он помнил наизусть лишь несколько коротких сур, которые повторял во время молитвы, и испугался, что может ошибиться в слове или исказить смысл, и тем самым взять на душу непростительный грех. Он ограничился тем, что повторил ещё раз свои слова, а Фахми вежливо сказал:

— Но Аллах также побуждает верующих к джихаду, папа…

Впоследствии Фахми задавался вопросом, как это он набрался храбрости сказать такое в лицо своему отцу, ведь слова эти выдавали его мнение, которое он держал в тайне!.. По-видимому, он пытался найти защиту под сенью Корана, и упомянул один из смыслов Священной Книги, уверенный, что отец в таком состоянии воздержится от атак на него. Тот же был застигнут врасплох таким неожиданным поворотом дела, а также смелостью и аргументацией сына, однако вопреки ожиданиям не поддался гневу, ибо гнев его мог заставить умолкнуть Фахми, но не его доводы. Он сделал вид, что пропустил мимо ушей дерзость сына, по крайней мере, постарался её забыть, пока не найдёт против него подобного довода в самом Коране, чтобы наставить заблудшего на путь истинный, а потом по-любому потребует от него отчёта. Он сказал:

— Тот джихад ради Аллаха…

Фахми расценил ответ отца как согласие с его доводами, и решил дерзнуть ещё раз:

— Наш джихад тоже ведётся ради Аллаха. Любой джихад благороден, и любой — ради Аллаха…

Отец поверил ему сердцем, но то была только вера сама по себе, вытекающая из его несостоятельности перед собеседником, из-за которой гнев тотчас же вернулся к нему рикошетом… Но то был гнев не только из-за уязвлённого самолюбия, но ещё и из-за страха за юношу, что тот будет упорствовать в своём заблуждении, пока не обречёт себя на гибель. Он воздержался от прений и осуждающим тоном спросил:

— По-твоему, я позвал тебя сюда, чтобы ты со мной спорил и пререкался?

Фахми обратил внимание на скрытое в словах отца предупреждение, утратил иллюзию и замолчал. Ахмад же снова разгорячённым тоном сказал:

— Есть только один джихад на пути Аллаха — ради лицезрения Лика Его, то есть религиозный. И нечего спорить об этом!.. Сейчас же я хочу знать лишь одно — слушаешься ли ты меня по-прежнему?

Юноша быстро ответил:

— Несомненно, папа…

— Тогда порви все связи с этой революцией… И прежде всего, прекрати участвовать в распространении листовок, особенно среди своих друзей!

Но ни одна сила в мире не могла встать между ним и его долгом по отношению к своей родине! Он никогда не отступит ни на шаг; то время безвозвратно ушло. Эта его новая, пылкая, блестящая жизнь, что пустила корни в самом сердце и осветила все уголки его души, не должна исчезнуть, да и едва ли кто-то сможет потушить в нём это пламя. Всё это правда, бесспорно, но почему бы ему не найти средство угодить отцу и защитить себя от его гнева?!.. Он не может бросить ему вызов или открыто пойти против его воли… Да, он мог восставать против англичан и бросать вызов их пулям почти ежедневно. Но англичане были опасными, ненавистными врагами; отец же вызывал у него страх, но вместе с тем и любовь. Он обожал его в той же степени, сколь и боялся, и ему будет очень трудно нанести ему удар своим непослушанием. Но с другой стороны, невозможно было закрыть глаза на то, что восстание против англичан было благородным идеалом. За бунтом против воли отца стояли лишь позор и несчастье. К чему это всё?!.. Почему бы ему не продолжать обожать отца и подчиняться ему, а потом же делать всё, что душе угодно?!..

Ложь в этом доме не считалась бесстыдным пороком, и никто из них не мог наслаждаться покоем в тени отца, не прикрываясь ложью ради собственной защиты. Все они открыто заявляли об это между собой и соглашались в критических ситуациях. Намерена ли была мать признаваться в своём поступке, когда воспользовалась отсутствием отца и отправилась в паломничество?.. И мог ли Ясин напиваться в открытую, а не тайком? А он сам разве мог любить Мариам, не боясь огласки? Да и Камаль, разве мог он шалить по дороге между Хан Джафар и Харафиш, не прикрываясь ложью, чтобы обезопасить себя от гнева отца?!.. Ни один из них не стеснялся прибегать ко лжи, да и даже если бы они руководствовались одной только правдой в отношениях с отцом, разве жизнь их не была бы пресной? Вот почему он спокойно ответил:

— Слушаюсь, папа…

Вслед за криками наступило молчание. Оба вздохнули с облегчением. Фахми предположил, что его допрос благополучно закончен, а Ахмад полагал, что он тем самым вытащил сына из бездны. Фахми же ожидал, что отец позволит ему наконец уйти. Отец внезапно поднялся и направился к гардеробу, открыл его и стал перебирать в нём вещи. Юноша глазами следил за ним, не понимая, зачем он это делает. Затем отец снова сел на место, держа в руках Коран, и бросил на Фахми долгий взгляд, затем протянул ему книгу и произнёс:

— Поклянись мне на этой книге…

Фахми непроизвольно отступил назад, прежде чем выполнить приказ отца, будто с языка отца изверглось пламя, потянувшееся в его сторону. Он стоял, пригвождённый к месту, в панике и смущении глядя в лицо отцу. В глазах его было отчаяние. Отец же по-прежнему держал в руке книгу и изумлённо смотрел на него. Затем лицо его побагровело, словно воспалённое огнём, и в очах его сверкнул грозный блеск. В замешательстве, словно не веря своим словам, он спросил:

— Так ты не хочешь клясться?!

Однако язык Фахми словно пристал к нёбу и не мог вымолвить ни слова, сам же он стоял, не двигаясь. Отец, которого пронизывала дрожь, предостерегавшая о гневе, кипящем у него внутри, и о молнии, предостерегавшей о грядущих раскатах грома, негромко спросил его:

— Ты лгал мне…?

С Фахми не произошло никаких изменений, если не считать, что он опустил глаза, избегая смотреть в глаза отцу; последний положил книгу на диван и взорвался, надрываясь от громового крика, и Фахми представил себе на мгновение, как его рука со звоном опускается на его щёку:

— Ты лжёшь мне, сукин сын!.. Я не позволю ни одному живому существу насмехаться над своими сединами. Что ты возомнил о себе и обо мне…?! Ты презренное насекомое! Думаешь, я как баба долго буду поддаваться на твой обман? Я никогда, до скончания времён бабой не буду, слышишь?!.. Я не буду бабой до скончания времён! Сукины дети, вы поставили меня в тупик, сделали посмешищем для людей. Я сам выдам тебя полиции, понял?! Сам, своими руками, сукин ты сын. Последнее слово здесь за мной, за мной, мной, мной… — затем он ещё раз взял Коран. — клянись… ты должен поклясться…

Фахми, казалось, пребывал в трансе. Глаза его неподвижно уставились в причудливый узор на персидском ковре, не видя при этом ничего, словно тот узор отпечатался в его памяти, а сам он стал рассеянным из-за всего этого хаоса и пустоты. Каждая секунда погружала его в ещё большее отчаяние и молчание, ему оставалось лишь прибегнуть к этому пассивному отчаянному сопротивлению. Отец встал и с книгой в руках приблизился на шаг к нему и закричал:

— Ты возомнил себя мужчиной?… Возомнил, что волен делать всё, что захочешь?!.. Если я захочу, я побью тебя, даже могу голову тебе размозжить…

Тут Фахми не сдержался и заплакал, но не от страха перед угрозой — в такой ситуации он не придавал значения никаким несчастьям, что готовы были свалиться на него, а изливая свою боль и облегчая вонзающееся в грудь бешенство. Он кусал губы, чтобы унять слёзы, затем его охватил стыд за собственную слабость, хотя он наконец-то, даже несмотря на перевозбуждение, смог говорить, и чтобы замаскировать свой стыд. Он что есть мочи стал умолять отца:

— Позвольте мне, отец. Ваша воля для меня превыше всего, но я не могу. Мы работаем вместе, рука об руку, и ни я, ни вы не будем довольны, если я отступлю и отстану от своих братьев. Едва ли жизнь будет мила мне, если я так сделаю. Нет никакой опасности в том, что мы делаем. Другие — не мы — занимаются более важными делами, вроде участия в демонстрациях, и многие их них уже отдали свои жизни на этом пути. Я не лучше их. Трупы хоронят десятками все вместе, и кричат «Да здравствует родина!», и даже семьи мучеников кричат это, вместо того, чтобы плакать. Что есть моя жизнь?… И что есть жизнь любого человека?… Не гневайтесь, папа, а подумайте над тем, что я говорю. Я повторю вам, что в том, что мы делаем, нет никакой опасности, это пассивная деятельность!..

Его охватило возбуждение, и он больше не мог находиться лицом к лицу с отцом, и бегом бросился вон из комнаты. Он чуть не натолкнулся на стоявших за дверью Ясина и Камаля, которые внимательно слушали каждое слово. На лице их был ужас.

63

Ясин шёл в кофейню Ахмада Абдо, когда около дома судьи ему повстречался один из родственников матери. Мужчина поравнялся с ним, пожал ему руку и сказал:

— А я как раз шёл к вам домой, чтобы встретиться с вами…

Услышав эти слова, Ясин догадался, что за ними скрываются какие-то новости от матери, что оставила ему в наследство одни лишь хлопоты. Он почувствовал стеснение и вяло спросил:

— Надеюсь, всё хорошо, Иншалла…?

Собеседник с необычным вниманием ответил:

— Ваша мать в настоящее время очень больна. Примерно месяц или чуть более того она заболела, но я узнал об этом лишь на этой неделе. Поначалу полагали, что это из-за нервов, и умолчали об этом, пока положение не обострилось, а затем, после осмотра её врачом выяснилось, что это сильная малярия…

Ясин удивился этой неожиданной новости, словно ждал чего-то другого: развод, новое замужество, ссора и тому подобное. Но болезнь он совсем не принимал в расчёт. Из-за боровшихся внутри него чувств он почти не различал их. Он спросил:

— А как она себя чувствует сейчас…?

Тот откровенно, не скрывая смысла своих слов, сказал Ясину:

— Состояние её опасное!.. Лечение затянулось, и никакого улучшения не предвещает. Ей стало ещё хуже, и она послала меня к вам, чтобы сообщить, что она чувствует приближение своего конца и просит, чтобы вы безотлагательно увиделись с ней…

Затем многозначительным тоном:

— Вы должны отправиться к ней без всяких колебаний, это и совет, и просьба. Аллах милосерден и снисходителен.

Вероятно, его слова не скрывали некоторого преувеличения: этим он хотел подтолкнуть Ясина, чтобы тот поскорее отправился к матери, но и не были полным измышлением. Ясин должен был идти, пусть даже под давлением одного только сыновнего долга. Он снова свернул на дорогу, ведущую в Гамалийю между зданием казначейства и кварталом Ватавит, и направо, в переулок-лабиринт, в дрожащей темноте которого незаметно притаились воспоминания о продавщице кокосов, и дальше вперёд, на дорогу Аль-Алам. Вскоре он увидел фруктовую лавку, и опустил взгляд, промелькнув, словно вор, убегающий с места кражи. Всякий раз, как он полагал, что эта беда никогда больше не вернётся к нему, она возвращалась. Что за сила могла возвращать его к ней?…. Разве что смерть… Смерть!..

— Посмотрим, на самом ли деле настал конец?!.. Сердце моё сильно бьётся… от боли?… от печали?… Я не знаю ничего… только то, что боюсь. Если я пойду, то ещё раз больше не вернусь… Забвение покроет прежние воспоминания… Затем ко мне перейдёт весь остаток этих чувств, вот только я боюсь… и ненавижу себя за эти дурные мысли… Господь наш, сохрани нас… Даже если бы я и наслаждался безбедной жизнью и спокойствием, это никогда не избавит моё сердце от боли. В момент её смерти я, как её сын, попрощаюсь с ней… разве я не сын ей?… Разве я не страдал? Смерть — это мой новый гость, с которым я раньше никогда не встречался. Мне бы хотелось, чтобы конец был иным, чтобы мы все умерли вместе… Правда. Не нужно поддаваться страху. Вести о смерти не прекращаются ни на минуту, они приходят и днём, и ночью в наши дни: и с улицы Ад-Дававин, и из школ, и из Аль-Азхара, и даже в Асьюте каждый день новые жертвы. Даже бедный Аль-Фули-молочник, и тот потерял сына вчера. И что делать теперь семьям погибших мучеников?… Провести всю жизнь, оплакивая их?… Они поплачут, а потом забудут — такова смерть. Ох… Мне кажется, что сейчас просто некуда бежать от этих тягот. Дома я видел упрямство Фахми, а теперь увижу свою мать. У меня нет ненависти к этой жизни, однако если я обнаружу в этом деле какую-нибудь махинацию, а её — живой и здоровой… Она дорого за это заплатит… она обязательно заплатит за это… Я не позволю шутить или смеяться надо мной, и «сына» она увидит лишь на смертном одре. Интересно, что останется мне от её богатства?… И увижу ли я её мужа, если зайду в дом?… Я не знаю, как пройдёт моя встреча с ним… Наши взгляды встретятся в грозный час. Горе ему, я буду либо игнорировать его присутствие в доме, либо вообще выгоню оттуда. Это и есть решение. Есть много видов грубой силы, что ему и в голову не приходило. Нас объединят только её похороны… и это даже смешно… представить, как за катафалком идут оба её мужа — первый и последний, а между ними затесался плачущий сын… в такой момент из глаз моих обязательно должны литься слёзы… разве что её закопают в землю. Да, закопают в землю, и всё кончится. Но мне страшно и грустно. Пусть Аллах и ангелы Его будут молиться и защищать меня… Вот и дом…, а вот и он… только он не узнал меня. Едва ли. Мы стали неузнаваемыми из-за своего возраста. Эх, дядюшка… Мама расскажет тебе…

Служанка открыла ему дверь — та же самая, что встретила его год назад и не признала. На какой-то миг она вопросительно глядела на него, но вскоре в глазах её промелькнул блеск, словно говоря: «А… это ты тут ждёшь». Затем она уступила ему место, кивнув в сторону комнаты справа:

— Прошу, господин… Там никого нет…

Последнее её слово особенно привлекло его внимание, словно то был явный ответ на некоторую его растерянность. Он понял, что мать освободила ему дорогу, и направился к ней. Откашлялся и вошёл. Глаза его встретились с глазами матери, которая глядела на него из постели, что находилась слева, в глубине спальни. Её обычно ясные глаза были полузакрыты, бледная пелена покрывала их. Наконец в них блеснул слабый взгляд, будто она смотрела на него откуда-то издалека, несмотря на их блёклый вид, и такое впечатление, что они потухли из-за равнодушия ко всему. Глаза её неподвижно уставились в его лицо, а губы выдавили лёгкую улыбку, в которой читались благодарность и облегчение. Было видно лишь её лицо, так как она завернулась в одеяло по самый подбородок, и по изменениям на её лице он понял её состояние даже больше, чем по глазам. Некогда полное, румяное и круглое, оно высохло и побледнело. Кожа стала тонкой, так что сильно выделялись челюстные и бровные кости. То действительно была картина угасания, достойная сожаления. Он стоял в замешательстве, не веря, что есть в мире сила, способная так жестоко насмеяться над ней. Сердце его сжалось от ужаса, словно он увидел перед собой саму смерть. Образ матери возвратил его в детство, и не доставало лишь отца. Затем под действием какого-то толчка, которому он не мог сопротивляться, он бросился к её постели, нагнулся над ней и с горечью пробормотал:

— Держись… Как твоё состояние?

Его наполнило искреннее чувство сострадания к ней, в пылу которого все собственные, преходящие мучения просто исчезли, как исчезают мучения, связанные с безнадёжной болезнью, вроде паралича, когда внезапно атакует ужас… Он словно встретился с матерью из своего детства, которую любил, прежде чем спрятать от неё страдания в своём сердце. Он упорно глядел на её дряхлое лицо с обновлённым чувством, которое вернуло его наконец на много лет назад в то время, когда он не знал боли, словно смертельно больной, цепляющийся за свежее сознание и испытывающий страх перед грядущим концом. Он цеплялся за это чувство с силой, достойной мужчины, что может противостоять тому, что ему грозит, и хотя это упорство указывало на то, что боль его по-прежнему пылает в глубине души, оно предостерегало его от затаённой грусти, и смешивалось с искренностью. Женщина высунула из-под одеяла истощённую костлявую руку — сухая кожа её была покрыта бледными чёрно-синими пятнами, как будто была набальзамирована тысячи лет назад. Он взял её руку в свои в сильном волнении, и тут услышал слабый хриплый голос, отвечавший на его вопрос:

— Как видишь, я стала привидением.

Он пробормотал:

— Да примет тебя милосердно Господь наш, и да воздаст тебе добром за всё.

Из забинтованной в белое покрывало головы её вырвалось движение, похожее на молитвенное, словно она говорила: «Да услышит тебя Господь!», и сделала ему знак присесть на кровать, и с новыми силами, которые даровало ей его присутствие, сказала:

— В начале меня охватила какая-то странная дрожь — я полагала, что это из-за нервов, и мне посоветовали совершить паломничество в дома Аллаха, воскурять различные благовония: индийские, суданские, арабские, однако мне становилось только хуже… Наконец меня стало трясти постоянно, так что я стояла уже на краю гибели, иногда бывало и так, что тело моё становилось холодным, как лёд, а иногда огонь расходился по нему так, что я кричала от жара, и наконец, С… — она не решилась назвать по имени мужа, остерегаясь в последний момент ошибки, которую уже готова была совершить. — В конце концов я послала за врачом, но лечение моё сделало вперёд лишь один шаг, и несколько шагов назад, и потому никакого толку от него не было.

Ясин мягко сжал её ладонь и сказал:

— Не отчаивайся в милосердии Аллаха, оно безгранично.

На её бледных губах мелькнула слабая улыбка:

— Рада, что слышу это от тебя прежде, чем это скажут другие. Ты мне дороже всего этого мира. Ты прав: поистине, милосердие Аллаха не знает границ. Давно меня преследовала злосчастная судьба, и я не отрицаю своих промахов и ошибок. Непогрешим один лишь Аллах.

В словах её он заметил озабоченность, похожую на желание признаться. Грудь его сжалась от её слов, он шарахнулся в сторону от сильного испуга, не в силах больше терпеть, пусть даже это было раскаянием и размышлением. Нервы его напряглись, и настроение изменилось. Он умоляюще сказал:

— Не утомляй себя разговором.

Она подняла на него улыбающиеся глаза и произнесла:

— Твой приход вернул мне бодрость духа. Позволь сказать тебе: я никому в жизни не желала зла, и как остальные создания Божьи, стремилась обрести спокойствие на душе, но удача шла против меня. Я никому ничего плохого не делала, но многие делали плохо мне.

Он ощутил, что надежда его провести хотя бы один час в мире и покое, подведёт его…, а его чистое, искреннее чувство к ней будет отравлено. Как и прежде, умоляющим тоном он сказал:

— Оставь ты людей: есть и хорошие и плохие среди них. Сейчас твоё здоровье важнее всего…

Она заискивающе похлопала его по руке, словно прося смилостивиться над ней, затем прошептала:

— Было то, что я не исполнила перед Аллахом. Как бы я хотела жить долго, чтобы наверстать упущённое. Однако сердце моё переполнено верой, Аллах свидетель.

Словно защищая и её, и себя одновременно, он сказал:

— Сердце — это всё. Для Аллаха оно важнее даже, чем пост и молитва.

Она крепче сжала его руку в знак благодарности, затем поменяла тему разговора и радушно сказала:

— В последний раз ты дал мне обещания, и я не осмеливалась приглашать тебя, пока болезнь не превратила меня в то, что видишь сейчас. Меня посещает чувство, что я прощаюсь с жизнью, и не могу уйти, не наглядевшись на тебя. Потому я и послала за тобой. Я боюсь, что ты отвергнешь меня даже больше, чем смерть. Но ты сжалился над своей матерью и согласился попрощаться с ней. Я благодарна тебе и надеюсь, что Аллах примет мою молитву.

Волнение нарастало, но он не знал, как выразить свои чувства. Слова нежности были слишком тяжелы для его языка — он заплетался от смущения, когда хотел обратиться к ней, так как привык обходиться с ней сухо и отвергать, хотя обнаружил теперь, что его рука была инструментом, которым он мог выразить свой чувствительный характер, и сдавил её ладонь, пробормотав:

— Да воздаст тебе Господь наш благом.

Она вновь заговорила о смысле своей последней фразы, повторяя те же слова или заменяя их другими, но с тем же значением, и подробно излагала мысли, с заметным усилием проглатывая слюну, и замолкала ненадолго, чтобы перевести дыхание, а потом возобновляла речь. Из-за этого несколько раз он просил её остановиться, но она только улыбалась, когда он перебивал её, затем вновь продолжала говорить, пока не останавливалась, и на лице её мелькал интерес к чему-то новому — так бывало, когда она вспоминала о чём-то важном… Она спросила его:

— Ты женат?

Он с некоторым неудовольствием вскинул брови. Лицо его покраснело. Она неправильно поняла его и, словно извиняясь, поспешила сказать:

— Я не упрекаю тебя… На самом деле, мне бы хотелось увидеть невестку и твоё потомство, но мне достаточно и того, чтобы ты просто был счастлив.

Он не сдержался и лаконично ответил ей:

— Я не женат. Примерно месяц назад развёлся.

Впервые в её глазах блеснуло внимание, если вообще можно было говорить о каком-то блеске…

Но всё же что-то похожее на свет, вроде тусклого света звезды, показалось в них. Она еле слышно сказала:

— Ты развёлся, сынок?!.. Как ты огорчил меня!

Он опередил её и произнёс:

— Не горюй обо мне. Я не печалюсь и не сожалею. — Затем улыбнувшись. — Зло пришло и ушло.

Но мать тем же тоном спросила:

— Кто выбрал её тебе в жёны?… Отец или его жена…?!

Ясин ответил ей, желая положить конец этой теме:

— Её выбрал для меня Аллах. Всё происходит по воле Его и желанию!

— Я это знаю, однако кто выбрал её для тебя?.. Жена твоего отца?

— Нет, отец выбрал её. Его выбор безупречен. Она из благородной семьи… Как я сказал, это было по воле и желанию Аллаха.

Она холодно сказала:

— Такова доля твоя и таков выбор твоего отца… Да уж, такова!..

Затем, после краткой паузы спросила:

— Беременна…?

— Да…

Тут мать сделала глубокий вздох:

— Да затруднит Аллах жизнь твоему отцу!..

Она сказала это умышленно, чтобы он не комментировал её слова, и смог сорвать эту гнойную язву, что съедала его изнутри, дабы хоть так усмирить боль…

Оба замолчали. Женщина опустила глаза, словно изведённая усталостью, и открыла их снова ненадолго, улыбнулась ему и ласковым голосом, на который никак не подействовало её переживание, спросила:

— А мог бы ты забыть о прошлом?

Он вздрогнул и опустил глаза, ощутив непреодолимое желание убежать отсюда, затем умоляюще сказал:

— Не вспоминай о нём, пусть оно безвозвратно уйдёт.

Возможно, сердцем он не осознавал того, что говорит, однако язык сказал то, что должен был сказать… Или из-за того, что эти слова были проявлением искренности его чувств, что поглотили его полностью на тот момент, или из-за того, что он сказал «…пусть оно безвозвратно уйдёт»,

Он испытывал странное ощущение, оставлявшее тревожный осадок, но не захотел размышлять над ним, цеплялся за свою чистую любовь к ней, и преисполнился решимости доказать ей её. Но мать снова спросила его:

— Любишь ли ты свою мать, как любил в те счастливые времена?

Похлопав её по ладони, он ответил:

— Люблю и молюсь за её благополучие и здоровье.

Он скоро нашёл утешение от своей тревоги и внутренней борьбы, а на её увядшем лице запечатлелось глубокое умиротворение и покой. Он почувствовал, как она сжала его руку, словно передавая ему всю свою признательность. Оба обменялись долгим нежным, полным спокойствия и радости взглядом, от которого по комнате распространилась атмосфера любви, покоя и лёгкой грусти. Она словно не хотела больше разговаривать, а может, её состояние не давало ей продолжить. Веки её дрогнули и тихонько сомкнулись. Ясин глядел на неё, словно хотел задать какой-то вопрос, но не сделал ни одного движения. Затем губы её немного раздвинулись и раздался лёгкий прерывистый храп. Он выпрямился и стал всматриваться в её лицо, затем прикрыл глаза, вызывая в памяти то, каким было её лицо в последний раз, когда он смотрел на неё год назад, и грудь его сжалась от страха, что преследовал его по дороге и тот вновь вернулся к нему. Видит ли он её в последний раз?.. И с каким сердцем он встретит это?! Он не знает. Да и не хотел представлять себе то, что таило в себе сокрытое. Просто хотелось дать покой своему разуму и следовать, а не опережать события. Тревога и страх завладели им. Как странно!.. Только что он хотел убежать, пока слушал её рассказ, и даже представил себе, как будто сбросил груз с плеч, когда она заснула. Он не ушёл в себя, но страх всё равно преследовал его… Он и сам не понимал причину этого страха, но хотел, чтобы она очнулась от сна и продолжила разговор. Пока же он будет ждать её пробуждения до самого утра!.. Он не мог и дальше оставаться в плену своих страхов и тревог, нужно поставить границу этим страданиям… Завтра или послезавтра его ждут либо поздравления, либо соболезнования… Поздравления или соболезнования?!.. Что ему приятнее?! Не нужно совершать лишних движений, будь то поздравления или соболезнования, и не стоит торопить события. Единственное, что можно сказать — если бы в нашей власти было расстаться, то мы расстались бы друзьями. Это был бы лучший конец для худшей жизни. Но если Аллах даст ей ещё пожить…

Он окинул блуждающим взором комнату и остановился на зеркале, что висело на шкафу напротив — в нём отражалась постель матери — и увидел её тело, накрытое одеялом почти полностью, за исключением руки, которую она вытащила, когда приветствовала его — он мягко взял её и накрыл одеялом, которое затем заботливо натянул до самой шеи. И тут в голову ему пришла одна мысль! А что, если уже завтра в этом зеркале будет отражаться постель, но уже пустая!.. Не её жизнь, и не жизнь кого-либо ещё… Это было более чёткое изображение, чем все те иллюзорные образы!.. Он испугался ещё больше и прошептал:

— Нужно установить границу страданий… я должен уйти.

Взгляд его соскользнул с зеркала на тумбочку, где стоял кальян, шланг которого был обмотан вокруг горлышка змейкой. Он с удивлением уставился на этот кальян, и вскоре на место удивлению пришло отвращение и гнев на того человека!.. Видел ли он его из какого-нибудь укромного местечка, сам оставаясь невидимым?… Он не мог терпеть этот кальян и находиться с ним рядом в комнате дольше, бросил взгляд на лицо матери — та погрузилась в глубокий сон — затем проворно встал и направился к двери. Когда он встретил служанку в прихожей, то сказал ей:

— Твоя госпожа уснула. Завтра утром я вернусь.

И снова повернулся к ней, выходя за дверь:

— До завтра.

Он как будто почувствовал присутствие того человека, что прятался от него, и пошёл оттуда прямиком в бар Костаки. По обыкновению выпил вина, но не остался им доволен, и был не в состоянии прогнать из сердца тревогу и страх. И хотя мечты о богатстве и покое не покидали его, всё же они не могли стереть из его воображения образ болезни и мысли, что настигли его во дворе. Когда к полуночи он вернулся домой, то застал жену отца, что ожидала его на первом этаже. Он с удивлением поглядел на неё, и с замиранием сердца спросил:

— Мама?!..

Амина склонила голову и тихо сказала:

— К нам приходил гонец из Каср аш-Шаук за час до твоего прихода и сообщил нам. Да продлит Аллах твою жизнь, сынок…

64

Отношения у Камаля с британскими солдатами развивались, пока не превратились во взаимную дружбу. Семья пыталась воспользоваться происшествием с Ясином в мечети Хусейна, чтобы убедить мальчика порвать связи со своими новыми друзьями, но он только отвечал, что он ещё «маленький» и ему ещё рано интересоваться шпионажем, но чтобы избежать их запрета с помощь силы, ходил в лагерь сразу же после возвращения со школы, оставляя свой ранец с учебниками Умм Ханафи, и потому ничто, кроме применения силы, не могло помешать ему. Но в этом не было надобности, и потому мальчик разгуливал на свободе в лагере среди солдат на глазах у своей семьи: его принимали с почётом и распростёртыми объятьями. Даже Фахми — и тот закрывал на это глаза и не видел ничего плохого в том, чтобы отвлекаться, глядя на Камаля, который передвигался среди солдат, словно «обезьянка, что безумно всех развлекает».

— Скажите об этом господину хозяину.

Вот что предложила Умм Ханафи, которая жаловалась на излишнюю смелость солдат и эту проклятую дружбу, а также то, что некоторые из них подражали её походке.

— Следует прекратить эти их приятельские отношения!

Но никто не воспринял всерьёз её предложение, и не только из жалости к мальчику. Скорее, из жалости к самим себе — из страха, что отец станет разбираться, почему же они столь долго покрывали проделки Камаля и эту дружбу, и поэтому просто отстали от него. Может быть, у них даже имелась надежда на то, что между мальчиком и солдатами возникнет доброе взаимное чувство, которое не позволит им больше терпеть все эти страдания и унижения по дороге!

Самыми счастливыми часами были для Камаля те часы, когда он приходил в лагерь. Все солдаты, конечно, не были ему друзьями в обычном смысле этого слова, но каждый из них считал его личностью. Он пожимал руки своим друзьям и крепко тряс, когда достаточно было просто поднять руку в знак приветствия остальных. Приход Камаля, видимо, по какой-то случайности совпадал с заступлением на дежурство в карауле одного из его друзей. Мальчик подходил к нему, протягивая к нему руку, при этом его поражала странная неподвижность солдата, словно он намеренно не желал признавать его, или вдруг превратился в каменного истукана, и не понимал, что в такой ситуации нечего делать вид, что игнорируешь своего друга или сердишься на него, если над тобой никто не смеётся. Нередко случалось и так, что неожиданно тот солдат вместе со своими товарищами по сигналу тревоги бросался в палатки, откуда все они вскоре возвращались уже в своей форме, в касках, и с ружьями наперевес. Грузовик трогался с места — лагерь находился позади Байн аль-Касрайн, — и солдаты запрыгивали в него, пока он не заполнялся до отвалу. Судя по зрелищу, которое видел перед собой Камаль, ему становилось понятно, что где-то происходит демонстрация, и что солдаты едут туда, чтобы её разогнать, и что сейчас между ними и демонстрантами разгорится битва. Но в такие моменты ему хотелось только одного — не упускать своего друга из виду, и когда обнаруживал толпу, ехавшую в грузовике, смотрел так, словно прощался со всеми, махал им рукой по мере того, как грузовик удалялся в сторону Ан-Нахасин, и желал им благополучия и читал суру «Аль-Фатиха»!..

Хотя он проводил в лагере каждый вечер не более получаса, и это было самое большое, что имелось в его распоряжении, когда он возвращался домой после школы, но он ни на минуту не терял бдительности, и обходил палатки, бродил среди военных грузовиков, рассматривая одну деталь за другой, подолгу стоял перед пирамидами из сложенных ружей, приглядываясь ко всем их частям, особенно внимательно к дулам на стволах, из которых вылетала смерть… Он стоял на расстоянии, ближе которого ему нельзя было подходить к оружию, и его огорчало, что он не мог поиграть с ним или хотя бы потрогать. Когда его визит совпадал с сервировкой чая, он шёл вместе со своим другом в полевую кухню, что находилась у Красных ворот, и занимал своё место в самом конце шеренги, выстроившейся за чаем. Затем он возвращался вслед за ними, неся в руках кружку с чаем с молоком и плиткой шоколада, и они садились у забора на дороге, прихлёбывая чай, и напевая всем коллективом песни. Камаль внимательно слушал их, ожидая, когда придёт и его черёд спеть. Время, проводимое в лагере, воплотило в жизнь его мечтания и фантазии и наложило на него глубокий отпечаток, запечатлённый в его сердце, наряду со всеми теми мифами и легендами, что рассказывала ему мать о потустороннем мире, а также Ясин, которого тоже притягивали волшебные сказки о призраках и духах, видевшихся теперь Камалю повсюду: за ветками жасмина, плюща, стеблями роз на крыше, а также историями о жизни пчёл, певчих птиц и кур.

Он соорудил на заборе крыши, примыкающей к дому матери Мариам, настоящий лагерь: палатку из платков и ручек, оружие сделал из палок, грузовики — из деревянных башмаков, а солдатиков — из финиковых зёрен. Близ лагеря изобразил в виде камешков демонстрантов. Этот импровизированный спектакль обычно начинался с расстановки финиковых зёрен группами — одни в палатках и у входа в них, другие — рядом с ружьями, и между ними лежала галька (которой он изображал себя), третьи держались в стороне. Он начал имитировать пение англичан, а затем пришла очередь гальки с песнями либо «Навещайте меня раз в год», либо «О свет очей моих», затем он подходил к камешкам, строил их ровными рядами и кричал: «Да здравствует Родина…, смерть протекторату…, да здравствует Саад!», затем возвращался опять в лагерь, свистел и также выстраивал зёрнышки в шеренги, а в голове каждой шеренги был сухой финик. Следом он толкал деревянный башмак, пыхтел, подражая шуму грузовика, и клал в него зёрна, затем ещё раз подталкивал башмак в направлении камешков, и тут завязывалась драка, в которой были жертвы с обеих сторон… Он не позволял своим личным симпатиям оказывать влияние на ход этой драки, по крайней мере, в начале и в середине. Им владело одно единственное желание: сделать эту драку «истинной и увлекательной», и он вёл борьбу, то отталкивая их, то притягивая к себе с обеих сторон и выравнивая количество потерь. Исход битвы пока оставался неизвестен, и вероятность победы переходила то к одной стороне, то к другой, хотя битва продолжалась недолго, но ей нужно было положить конец. Тут он оказался в замешательстве: какая же сторона одержит победу?… На стороне его друзей было четверо, и во главе их был Джулиан, а на другой стороне были египтяне, и сердце его брата Фахми билось в унисон с ними!.. В последний момент он присудил победу демонстрантам, и грузовик уехал с немногими уцелевшими из тех четырёх его друзей, и хотя битва закончилась благородным миром, воюющие с обеих сторон праздновали её песнями вокруг стола с чашками чая и различными сладостями…

Джулиан был его лучшим другом: его отличала красота и кротость нрава, не говоря уже об относительном владении арабским языком. Именно он стал приглашать Камаля на чай, и казалось, больше других был увлечён его пением, так как почти каждый день просил его спеть «О свет очей моих», и внимательно слушал его, затем нежно, одобрительно бормотал:

— Я уеду в свой край… Я уеду в свой край!..

Камаль замечал у него такое настроение и всё больше привыкал и привязывался к нему, пока однажды не сказал на полном серьёзе, словно указывая на источник своей печали:

— Верните нам Саада-пашу, а сами возвращайтесь в свою страну!..

Джулиану не по нраву пришлось его предложение, которого он, конечно, ждал, но сам он, напротив, потребовал — как уже делал раньше при аналогичных обстоятельствах — не упоминать больше имени Саада-паши: «Саад-паша… ноу!» Таким образом, первого египетского переговорщика — по образному выражению Ясина — постигла неудача.

Однажды один из «друзей» Камаля принёс ему картинку-карикатуру, которую нарисовал сам. Камаль с удивлением и беспокойством посмотрел на неё и спросил: «Это мой портрет?… Нет, это не мой портрет!» Однако почувствовал в глубине души, что это всё-таки он, а не кто-либо ещё, пусть и в таком виде. Затем поднял глаза на солдат и увидел, что те смеются, и понял, что карикатура — это такая шутка, и воспринимать её нужно весело, и сам смущённо засмеялся в подражание им, а когда об этом проведал Фахми, то пристально посмотрел на него и с удивлением сказал:

— Боже мой… Этот рисунок не упустил ни одного из твоих недостатков, а только подчеркнул их!.. Маленькое щуплое тельце, тонкая длинная шея, большой нос, огромная голова, крохотные глазки…

Затем они оба рассмеялись:

— Единственное, чем «твой друг» вызывает восхищение — это тем, что выставил тебя в столь элегантном виде, да и в том заслуга не твоя, а мамы, которая только и занимается дома, что приводит всё в порядок!

И бросил на Камаля злорадный взгляд, а затем сказал:

— Секрет их любви к тебе в том, что они покатываются со смеха, глядя на тебя и твою чрезмерную элегантность. По-арабски это значит, что ты «всего лишь обезьянка с кокосом» в их глазах… Что ты получил за своё предательство?!

Но слова Фахми не произвели эффекта, так как мальчик понимал, насколько враждебно его брат относится к англичанам, и считал, что это только манёвр, с помощью которого он хочет разлучить его с друзьями!..

Однажды он, как и всегда, пришёл в лагерь и увидел Джулиана у дальнего ограждения на дороге: тот внимательно всматривался в переулок, куда выходили окна дома покойного Мухаммада Ридвана. Тогда он тоже стал смотреть в ту сторону, и заметил, что его друг махает рукой, делая кому-то непонятные знаки, и хотя не подошёл к нему, но испытал какое-то инстинктивное чувство, смысл которого ускользал от него, а затем им овладело любопытство и желание поболтаться вокруг палаток, что стояли напротив въезда в переулок, незаметно пойти за Джулианом и проследить взглядом за тем, на что он так внимательно смотрит. Там он увидел небольшое окошко во флигеле дома семейства Ридван, которое выходило на коротенький переулок, а в нём мелькнуло улыбающееся лицо Мариам!.. Камаль остановился, переводя взгляд с солдата на девушку в замешательстве, будто отказываясь верить собственным глазам. Как могла Мариам совершить такое — высунуться из окошка на всеобщее обозрение?!.. Как она могла так бесстыдно показывать себя Джулиану?! Он махал ей рукой, а она улыбалась ему в ответ!.. Удивительно! Её улыбка всё так же играла на её губах!.. И её глаза пристально глядели в глаза Джулиана, пока она не заметила присутствие Камаля! Он шевельнулся, и Джулиан обернулся к нему, и едва заметив мальчика, засмеялся и что-то заговорил на своём языке, тогда как Мариам в ужасе быстро вернулась в дом. Камаль в замешательстве посмотрел на солдата; бегство Мариам лишь усилило его подозрения, и всё это дело теперь казалось ему смутным и непонятным.

Джулиан дружеским тоном спросил его:

— Ты её знаешь?…

Камаль кивнул головой в знак согласия и не проронил ни слова. Джулиан скрылся куда-то на несколько минут, затем вернулся, неся в руках большой свёрток, вручил его Камалю, и указав на дом Мариам, сказал:

— Отнеси это ей…

Но Камаль лишь вздрогнул и отступил назад, упрямо крутя головой вправо-влево. Произошедшее не выходило у него из головы, и хотя он с самого начала чувствовал серьёзность ситуации, но пока ещё не понимал, насколько же она серьёзна и опасна на самом деле. Придя домой, он рассказал обо всём на очередной семейной посиделке за кофе. Амина выпрямилась и немного отодвинулась на своём месте, держа в руках чашку с кофе, не поднося её к губам и не ставя на поднос. Фахми и Ясин переместились с противоположного дивана на тот диван, где сидели мать и Камаль, и пристально, с непередаваемым изумлением посмотрели на него.

Проглотив слюну, Амина сказала:

— Ты на самом деле это видел?!.. Тебя не обмануло зрение?!

Фахми же с отвращением переспросил:

— Мариам?!.. Мариам?!.. Ты уверен в том, что говоришь, это была Мариам?!

Ясин тоже спросил:

— Он делал ей знаки, а она улыбалась ему?!.. Ты на самом деле видел, как она улыбалась?!

Амина возвратила свою чашку на поднос, и подперев рукой голову, тоном угрозы сказала:

— Камаль! Такая ложь — это непростительный грех перед Аллахом… Приди в себя, сынок… Может быть, ты ошибся?!

Камаль поклялся всем, во что верил, что это правда, и Фахми с горечью и разочарованием произнёс:

— Нет, он не лжёт. Ни один здравомыслящий человек не станет обвинять его во лжи, разве вы не понимаете, что придумать подобную историю в его возрасте просто невозможно?!..

Мать грустно спросила:

— И как мне поверить в это?!

Фахми, будто разговаривая сам с собой, сказал:

— Да, как можно ему верить?!.. — затем резким тоном. — Но это случилось… случилось..!

Последнее его слово ранило, словно кинжал, настолько оно огорчило мать. Фахми словно намеренно повторно нанёс этот удар. И правда, всякие житейские дела отвлекли его от Мариам, и он вспоминал её лишь где-то на обочине своих мечтаний. Но удар, поразивший мать, проник в неё из сердца сына. Он и сам был сбит с ног…, растерян…, ошеломлён… Не знал, забыть ли о ней или нет, любить её или ненавидеть, приходить в бешенство из-за поруганной чести или из-за ревности?… Она была для него как засохший листок дерева, сорванный ветром и упавший на землю…

— Как мне поверить в это?! Когда-то давно я был уверен в Мариам также, как и в Хадидже или в Аише. Её мать достойная женщина, отец её — да смилостивится над ним Аллах — был одним из благороднейших людей… Старинные соседи…, отличные люди…

Ясин, который всё это время, казалось, был погружён в собственные мысли, не без иронии сказал:

— Чему вы удивляетесь?… С давних пор Аллах создаёт и праведников, и подлецов.

Амина в знак протеста, словно отказываясь до сих пор верить, что её все эти годы вводили в заблуждение, сказала:

— Аллах свидетель, что я никогда не замечала ничего плохого в ней…

Ясин предостерегающе заметил:

— Да и никто из нас тоже, даже Хадиджа, великая придира, и та поддалась на её обман. Она сумела обмануть даже более понятливых, чем мы с вами!

Фахми, страдая от боли, закричал:

— Откуда мне знать сокровенное?! Такое трудно себе представить.

Он был вне себя от гнева на Ясина и ненавидел всё человечество: и англичан, и египтян в равной степени… мужчин и женщин, особенно женщин, задыхался… и спешил скрыться из виду, чтобы в одиночестве испустить вздох облегчения, хотя не покинул своего места, словно был к нему намертво привязан…

Ясин обратился к Камалю с вопросом:

— Когда она заметила тебя?

— Когда Джулиан обернулся ко мне…

— А затем убежала от окна?

— Да…

— А видела ли она, что ты её заметил?

— Наши взгляды на миг встретились…

Ясин язвительно заметил:

— Бедняжка!.. Она, несомненно, сейчас представляет себе это наше собрание и наш разговор!

— Англичанин!

Это Фахми вдруг вскрикнул и стукнул рукой об руку:

— И дочь господина Мухаммада Ридвана!..

Амина, испустив глубокий вздох, удивлённо встряхнула головой…

Ясин же задумчиво сказал:

— Ухаживание англичанина для такой девушки, как она, это уже серьёзно, и подобную распущенность нельзя демонстрировать вот так сразу…

Фахми спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что до этого должны быть и другие пороки!

Амина умоляюще попросила:

— Заклинаю вас, перестаньте говорить об этом…

Но Ясин продолжал говорить, словно и не слышал её просьбы:

— Мариам — дочь дамы, которая хорошо владеет искусством выставлять напоказ свою красоту, и вы все: вы, Хадиджа и Аиша тому свидетельницы..!

Амина с упрёком в голосе закричала:

— Ясин!..

Ясин, как будто хотел взять обратно свои слова, сказал:

— Я хочу сказать, что мы — семья, которая живёт взаперти, и не знает ничего о том, что творится вокруг, и самое большее, что мы можем сделать — это представить, что все люди — такие же, как мы. Мариам долгие годы общалась с нами, но мы так и не узнали её по сути, пока кто-то, стремящийся узнавать правду, не раскрыл нам на неё глаза!..

И с этими словами он весело похлопал Камаля по голове, но Амина с жаром снова принялась упрашивать его:

— Заклинаю вас Аллахом, поменяйте тему разговора…

Ясин улыбнулся и не сказал ни слова. Установилось молчание. Фахми не смог больше оставаться рядом с ними, и поддался внутреннему голосу, который призывал его найти повод, чтобы сбежать оттуда подальше от их глаз и ушей, туда, где он сможет остаться наедине с собой, и повторить всё, что услышал от «а» до «я», слово за словом, фразу за фразой, предложение за предложением, чтобы понять и разобраться, а затем посмотреть, где же его место во всём этом…

65

Уже было за полночь, когда господин Ахмад Абд аль-Джавад покинул дом матери Мариам, покрытый темнотой заблокированного солдатами переулка. Весь квартал в первую четверть ночи выглядел таким же, как и вчера, с тех пор, как там обосновался английский военный лагерь, был погружён в сон и укутан мраком. Ни кофейни, где бы тлился огонёк, ни торговца, оглядывающего взором улицу, ни лавки, что не закрывается на ночь, ни медленно бредущего прохожего. Не было в нём ни одного признака жизни или света, разве что в английском лагере. И хотя никто из солдат не преграждал ему путь, всякий раз, когда он по дороге к дому приближался к лагерю, его пронзало ощущение тревоги и какого-то недоброго предчувствия, особенно в момент возвращения поздно ночью усталым и вялым, когда он мог думать только о том, как бы поскорее дойти целым и невредимым. Он свернул на дорогу в сторону Ан-Нахасин, затем пошёл направо к своему дому, украдкой глядя на стражников, пока не приблизился к самому опасному месту на пути…, туда, где в лагере горел свет, освещая окрестные места. Там его вновь посетило ощущение, которое закрадывалось всякий раз, как нога его ступала сюда — то, что он — лёгкая добыча для любого «охотника», и ускорил шаги, чтобы побыстрее выйти оттуда снова во тьму, ведущую прямиком к воротам его дома. Но едва он сделал шаг, как до ушей его донёсся хриплый грубый голос, что позади него кричал что-то на незнакомом ему языке — по краткому резкому произношению, он понял, что ему отдали приказ, которому не стоило сейчас возражать, в испуге остановился и обернулся назад, и увидел английского солдата. Это не был сторож — тот подошёл к нему, держа в руках ружьё. Что же это могло означать?… То ли он пьян, то ли подчиняется какой-то прихоти, что внезапно напала на него… Или, может, он хочет ограбить его? Он стал следить, как тот подходит с замиранием сердца и с пересохшим горлом, и весь хмель мигом испарился из головы. Солдат встал на расстоянии шага от него, и обратился к нему тоном приказа — так быстро и кратко он это произнёс, что Ахмад, естественно, ни слова из этого не понял, и рукой махнул в сторону улицы Байн аль-Касрайн. Ахмад с удивлением уставился на него с выражением какого-то отчаяния и заискивания из-за горечи от неспособности понять, чтобы убедить его в собственной непричастности к тому, в чём его обвиняют, и по крайней мере хотя бы знать, чего этот солдат вообще хочет от него. Затем ему в голову пришла идея, что тот, указав в направлении Байн аль-Касрайн, приказал ему удалиться, полагая, что он чужой, и он показал на свой дом, чтобы объяснить тому, то он здешний и как раз возвращался домой. Однако солдат проигнорировал его жест и что-то проворчал, затем снова стал указывать в том же направлении рукой, да ещё и кивать головой, словно подгоняя идти в ту сторону. Затем ему показалось, что терпение солдата лопнуло, и он схватил его за плечо и с силой развернул его и подтолкнул в спину, и Ахмад понял, что он идёт к улице Байн аль-Касрайн, а солдат следует за ним, и уступил. Мышцы и суставы почти не слушались его. Так он прошёл через лагерь в неизвестном направлении, затем пересёк дорогу, ведущую на Байн аль-Касрайн, куда не доходил свет из лагеря. Тут он вступил в волны непроглядной тьмы и тяжёлой тишины. Не было видно ничего, кроме силуэтов домов, и не слышно ничего, кроме звуков грубых шагов, автоматически следовавших друг за другом как стрелки часов, отбивавших, сколько ещё минут, а может секунд осталось ему прожить на этом свете. В какой-то момент он стал ждать, что солдат прочтёт ему целую проповедь, что подведёт его к самому концу, и принялся поджидать этот момент, уставившись в темноту. Кадык его от тревоги то и дело нервно шевелился, когда он проглатывал слюну в пересохшей воспалённой глотке. И вдруг где-то внизу вспыхнул свет, который привлёк к себе его внимание; он чуть было не вскрикнул от страха совсем как ребёнок, и сердце его ушло в пятки. Показался круг света, который то приближался, то удалялся, и он понял, что это лучи от карманного фонаря его проводника, которым он освещал себе дорогу во тьме. Ахмад перевёл дыхание после того, как внезапный страх его улёгся, хотя он не чувствовал покоя, снедаемый первейшим страхом, который гнал его — страхом смерти, и он снова стал ждать её прихода, словно несчастный утопающий, что барахтается в воде и представляет перед собой крокодила, который вот-вот набросится на него, потом же становится ясно, что это всего лишь плавающие на поверхности растения. Но вся его радость спасения от воображаемой опасности не давала ему успокоиться, пока не исчезнет истинная опасность, окружающая его со всех сторон. Куда это он ведёт его? Эх, если бы он только мог говорить с ним на одном языке и спросить его об этом! Кажется, что он ведёт его на кладбище около Баб ан-Наср. Ни одного живого существа — ни человека, ни зверя! Где же стражник? Он сейчас один, на милости того, у кого нет милосердия и жалости. Испытывал ли он когда-нибудь подобное мучение?… Помнит ли? Кошмар… Да, это самый настоящий кошмар. Ему приходилось терпеть такое не раз в страшных снах. Но и самый тёмный мрак кошмарных снов иногда не лишён вспышек света надежды, дарящей спящему ощущение, что всё то, что мучает его — только сон, а не реальность, и что он избавится от этого сейчас или чуть позже. Вряд ли будет момент такой же надежды — он не спит, всё происходит наяву, и этот хорошо вооружённый солдат — тоже явь, а дорога, по которой он идёт — свидетель его унижения и плена, и всё это страшная реальность, не иллюзия. Мучения его реальны, в том нет никаких сомнений. Любая попытка оказать противодействие может стоить ему головы… Да, несомненно, это так. Мать Мариам говорила ему при прощании: «До завтра». Завтра?! А наступит ли вообще это завтра?!.. Тяжёлые шаги за его спиной смолкли… Ружьё с острым штыком тоже перестало стучать об землю. Женщина тогда ещё в шутку сказала ему:

— Запах вина из твоего рта почти что опьянил и меня.

Но сейчас весь хмель, как и ум его, испарился. Всего час, когда он вновь был юн, бесследно ушёл всего несколько минут назад… Юность значила всё для него. Но теперь мучение — это всё, что у него осталось… Одно от другого отделяло лишь несколько минут. Минут?!.. Когда они дошли до переулка Харафиш, взгляд Ахмада привлёк свет, что мелькал в темноте. Он заметил дорогу и увидел карманный фонарь, что был в руке ещё одного солдата и порождал неисчислимое количество теней!.. Ахмад задавался вопросом, а не отдан ли тому солдату приказ арестовывать всех людей, кто встретится им ночью на улице?!.. И куда они отведут их?… И какое наказание ждёт арестованных? Он долго ещё задавался этими вопросами в тревоге и изумлении, хотя виденные им каждый раз новые жертвы англичан внушали хоть какой-то покой. По крайней мере, он не единственный, как он полагал. В несчастьях он находил себе равных, также, как и он, страдающих от удела одиночества. Он шёл впереди группы солдат; короткое расстояние отделяло его от них, но он слышал звук их шагов и радовался им, как радуется блуждающий по пустыне голосам людей, которые донёс до него ветер. В этот момент даже Амина не была ему дорога так, как эти солдаты, что заставили его присоединиться к ним, даже неважно, знакомые они были или чужие. Главное — их сердца бились в унисон, и они быстро шагали все вместе куда-то в неведомое. Эти люди не участвовали в демонстрациях, как и он сам, но зачем тогда их задержали? И зачем задержали его?.. Он же не революционер и не замешан в политику, и даже не юноша. И откуда им знать, что на сердце у этих людей, разве могут они требовать с них отчёта об их чувствах?.. Или потом начнутся аресты народа, после того, как разберутся с лидерами? О, если бы он только знал английский, он бы расспросил сейчас своего тюремщика!.. Где же Фахми, который бы с ними поговорил вместо него?… Его кольнули боль и жалость. Где сейчас Фахми, и Ясин, и Камаль, и Хадиджа, и Аиша, и их мать? Могли ли его родные представить себе, что с ним произошло такое бесчестье? Они и сами всегда видели в нём своего любимого величественного тирана. Разве могут они представить себе, как солдат грубо толкает его, чуть ли не валит на землю, и ведёт за собой, словно скот?.. Вспомнив о своей семье, он испытал такую боль и жалость к себе, что из глаз его чуть не потекли слёзы. Он шёл мимо теней домов и лавок, с хозяевами которых был знаком, мимо кофеен, которые когда-то, особенно в юношестве и молодости, он посещал, и ему становилось грустно, что теперь он проходит здесь как арестант, и никто не приходит ему на помощь или хотя бы посочувствует его состоянию. И правда, он чувствовал, что самым грустным сейчас было унижение, которое он терпел в собственном квартале. Затем он поднял глаза к небу, мысленно обращаясь к Аллаху, ведающему о том, что творилось у него на сердце. Он обращался к Нему в мыслях, но не упоминал об этом языком, даже шёпотом, стыдясь произнести Его имя, пока из организма его не вышли винные пары и пот страсти. Страх его лишь усилился от того, что из-за этого он не спасётся. Какое-то дурное предчувствие посетило его, он был близок к отчаянию, когда они подошли к лимонному базару, и из тишины, которую нарушал лишь звук их шагов, не донеслись смутные голоса, и он навострил уши, вглядываясь в темноту, замирая от страха и надежды. До него донёсся гул — то ли голос человека, то ли зверя. Через некоторое время послышался крик, и Ахмад не выдержал и в тревоге сказал себе:

— Это голоса людей!

И проследовал дальше по дороге. Вскоре он увидел движущийся свет, который поначалу казался ему светом ещё одного карманного фонаря, но это была лампа, в свете которой он заметил край открытых ворот, у которых стояли британские солдаты, затем показался один из египетских солдат.

— Я узнаю, что от меня хотят, идти-то осталось всего несколько шагов. Из-за чего всё это столпотворение солдат-англичан и египтян у ворот? Почему со всех концов квартала сюда стекаются люди? Но скоро я всё узнаю. Да, всё. Помолю-ка я Аллаха о защите и отдамся на Его волю. Этот страшный час я запомню на всю жизнь, если доживу… Пули… Виселица… Присоединюсь ли я к числу мучеников? Стану ли одним из провозвестников революции? Будут ли передавать эту новость из уст в уста Мухаммад Иффат, Али Абдуррахим и Ибрахим Аль-Фар так же, как они обычно пересказывали новости вечером в кофейне? Представляешь себе, вот они собрались в кофейне, а твоё место — пустует?… Да помилует тебя Аллах… Если б, да кабы… Как бы тогда они горевали по тебе, долго вспоминали, а потом забыли. До чего же тревожно у меня на сердце. Вручи все дела свои Тому, Кто сотворил тебя.

И только он подошёл к тому месту, где стояли солдаты, как они строго и угрожающе посмотрели на него, и сердце его ушло в пятки. Страх оставил за собой острую боль. Не остановиться ли ему сейчас? Шаги его стали тяжёлыми, он нерешительно обернулся…

— Входи…

Полицейский прикрикнул на него и указал в сторону ворот. Ахмад кинул на него взгляд, в котором читались немой вопрос, заискивание и мольба о помощи. Затем он прошёл мимо солдат, почти не видя ничего перед собой от сильнейшего страха, и пожалел, что не прикрыл голову руками, повинуясь инстинкту, что звал на помощь. Под сводом ворот глазам его предстало зрелище, по которому он сразу же понял, без всяких вопросов, чего от него хотели: то была глубокая яма, вроде рва, преграждающая дорогу. Рядом находились жители квартала, которые безостановочно работали под надзором одного из полицейских: таскали землю в корзинах, потом высыпали её в яму. Все скоро и энергично работали, время от времени в страхе поглядывая на англичан, которые разместились у входа в ворота. К Ахмаду подошёл полицейский и бросил ему корзину, и грубо, почти с угрозой произнёс:

— Делай то же, что и остальные…

Затем прошептал:

— И побыстрее, пока тебе не досталось взбучка…

Первая его фраза хотя бы звучала «по-человечески», он произнёс её по пути, и она была словно глоток воздуха для задыхающегося горла. Ахмад склонился к корзине и поднял её за верёвку, и шёпотом спросил полицейского:

— А нас отпустят после окончания работ?

Тот ответил ему так же:

— Иншалла.

Ахмад испустил глубокий вздох: ему даже хотелось плакать, он словно заново родился… Левой рукой он поднял полу своего кафтана и заткнул его за пояс, чтобы он не мешал в работе, и пошёл вместе с корзиной на тротуар, где уже лежали комья земли, поставил её у своих ног и начал набирать землю руками и высыпать в корзину, пока та не наполнилась. Затем он отнёс её к яме, высыпал и снова вернулся на тротуар. Так он продолжал работать вместе с другими людьми: тут были и уважаемые эфенди, и духовенство в чалмах, пожилые и молодые — все работали с большим воодушевлением, которое черпали из острого желания жить.

Когда Ахмад наполнил свою корзину, его кто-то толкнул локтем. Он обернулся и увидел приятеля, которого звали Ганим Хамиду — владельца маслобойни в Гамалийе, где они устраивали весёлые пирушки время от времени. Ахмад очень обрадовался другу, как и тот, и вскоре они уже шептались:

— Так значит, и ты сюда угодил!..

— Ещё раньше тебя… Я пришёл где-то около полуночи и увидел тебя, когда тебе вручали корзину, и я стал потихоньку ходить туда-сюда и всё ближе подбираться к тебе, пока не столкнулся с тобой.

— Добро пожаловать… Добро пожаловать. Значит, больше никого из наших друзей нет?!

— Я нашёл только тебя.

— Полицейский сказал мне, что они отпустят нас, когда мы закончим работу.

— Он и мне сказал то же самое, да услышит тебя Господь.

— Они вели нас как караван. Да разрушит Аллах их дома…

— Это не караван, насколько я полагаю.

Они обменялись быстрыми улыбками…

— А откуда эта яма?

— Говорят, что её выкопали молодые люди из квартала Хусейна, чтобы не дать проехать военным грузовикам, и говорят также, что один такой грузовик свалился в неё!

— Если это правда, то поздравь нас!

Когда они во второй раз обошли кучу с землёй, то уже несколько привыкли к такому положению дел, и к ним вернулось настроение, так что они не удержались и улыбнулись, наполняя свои корзины землёй, словно строители. Ганим прошептал:

— Достаточно нам Аллаха, Он — наилучший наш помощник против этих сукиных сынов…

Ахмад с улыбкой прошептал в ответ:

— Надеюсь, нас вознаградят достойно!

— Где тебя поймали?

— Перед домом.

— Ну ещё бы, конечно!

— А тебя?

— Я накурился опиума с кокаином и полностью очнулся только, когда меня схватили. Англичане сильнее кокаина!

В свете факелов люди быстро крутились между ямой и кучей земли на тротуаре и подняли пыль, которая разнеслась даже под свод ворот. Можно было задохнуться от такой атмосферы, и вскоре началась одышка. У многих со лба капал пот, лица других покрылись пылью, и из-за вдыхания этой пыли они начали кашлять. Все эти люди были словно привидения из распотрошённой ямы. В любом случае, Ахмад больше не был здесь один. С ним его друг, а там вот — соседи по кварталу. Сердца египтян-полицейских тоже на их стороне, и они безоружны… Железные мечи в ножнах больше не висят у них на поясе.

— Потерпи… потерпи, может быть, эта неприятность сама пройдёт. Представлял ли ты себе, что будешь работать с рассвета до позднего утра? Ну и хитрец же ты. Значит, ты не только будешь таскать землю и заполнять ею яму? Ты не хочешь наполнять яму? Бесполезны твои надежды и жалобы. Ты никогда не станешь жаловаться? Тело у тебя сильное и крепкое, как ствол дерева, и несмотря на ночные пьянки и забавы, оно выдержит. Интересно, который сейчас час? Неразумно смотреть на часы. Эх, если всё это не приключилось с тобой, ты бы уже лежал в кровати и наслаждался сном. Смог бы умыться и выпить из кувшина воды, настоянной на розах. На благо и здоровье всем нам этот общий труд в революционном аду. Почему бы нет? Страна сейчас бушует… Каждый день… Каждый час есть раненые или погибшие. Чтение газет и передача друг другу новостей это одно, а вот таскание земли под дулом ружья это уже совсем другое. На благо вам, видящие десятый сон в своих мягких постелях. О Аллах, защити нас. О Господь, порази Своей мощью безбожников. Мы слабы… А представляет ли себе Фахми, какая угроза над ним нависла? Он сейчас готовит свои уроки и даже не знает, что происходит с его отцом. Он сказал мне: «Нет» впервые в жизни. Он сказал это со слезами на глазах, однако мне нет разницы. Смысл-то один. Я не сказал об этом его матери, и не скажу. Неужели я расскажу ей о своём бессилии? Неужели призову на помощь её слабость, после того, как мои силы и влияние потерпели неудачу? Ну уж нет… Пусть уж будет в неведении обо всём и далее. Он говорит, что не подвергает себя опасности. Но так ли это? О Аллах, внемли моей мольбе. Если бы не это, я бы никогда не сжалился над ним. О Господь мой, сохрани его. О Аллах, сохрани нас всех от того зла, что несут нам эти дни. Сколько же времени? Если мы доживём до утра, то мы спасены от гибели, нас не статут убивать перед лицом всего народа. Но доживём ли мы до утра?

— Я сплюнул на землю, чтобы избавиться от пыли и песка, прилипших к нёбу, и один из полицейских так на меня посмотрел, что у меня волосы на голове встали дыбом!

— Не плюй, лучше делай, как я. Я уже столько проглотил этой пыли, что её хватит на то, чтобы заделать эту яму!..

— Видать, Зубайда тебя прокляла!

— Может, и так…

— Не лучше ли было заделать дырку у неё, чем заделывать эту яму?

— Ну мне тяжелее!

Они обменялись быстрой улыбкой, затем Ганим тяжело вздохнул:

— О боже, спина моя разламывается!

— Утешение наше в том, что мы разделяем вместе с нашими бойцами их боль и страдания.

— А что думаешь, если я брошу свою корзину прямо в лицо солдатам и громко закричу: «Да здравствует Саад!»?!

— Ты снова накурился?

— Как жаль, увы!

— Кусочек этой «драгоценности» я положил разок-другой в чай, а потом отправился в дом Аль-Хамзави в Тамбакшийе[54] послушать шейха Али Мухаммада, и к полуночи вернулся. Я сказал себе: «Святая угодница уже ждёт тебя, и не преуспеет тот, кто обманет её ожидания», и в это время появилась эта английская обезьяна и погнала меня сзади…

— Да возместит тебе Господь.

— Амин.

Тут подошли солдаты, которые вели ещё людей — кого-то из квартала Хусейна, кого-то — из Ан-Нахасин, и те быстро присоединились к остальным «рабочим». Ахмад окинул то место взглядом, и заметил, что повсюду полным-полно народа, который столпился со всех сторон возле ямы: они направлялись к тротуару, и вновь возвращались к яме, не прекращая движения, и свет от факелов освещал их лица. Они тяжело дышали и было заметно, насколько они устали, напуганы и принижены. Их стало больше, а значит, усилилась их надежда на избавление. Эта огромная толпа никогда не будет принесена в жертву, и невинного не заберут вместо грешника.

— Интересно, а где же сами грешники? Где те самые молодые люди? Неужели они сейчас заняты на демонстрациях, пока их братья закапывают выкопанную ими яму? Да разразит их Аллах! Неужели они полагали, что рытьё ямы поможет вернуть Саада или изгнать англичан из Египта? Я прекращу вести разгульную жизнь по ночам, если Аллах даст мне долгую жизнь. Прекратить вести разгульную жизнь? Посиделки в кофейне больше не безопасны. Какой же тогда будет вкус у жизни? Нет у жизни никакого вкуса в тени революции… Революции. Какой солдат тогда схватит тебя? Сплошная головная боль. Да, головная боль и ещё похмелье. Всего несколько минут на отдых… Большего я и не хочу! Радость — только от сна. Сейчас Амина ждёт тебя, как эта «святая угодница» ждёт Ганима. Едва ли им придёт в голову то, что творится с их отцом и мужем. О Боже, эта земля уже заполнила мои глаза и нос. О господин наш Хусейн, насыть же меня. Разве не достаточно тебе всей этой земли?! О сын дочери Посланника Аллаха, это самая настоящая битва у рва[55] — так её называл наш пророк, мир ему и благословение. Он сам работал бок о бок с простыми рабочими и доставал землю своими руками. Эти англичане — самые настоящие неверные. Почему неверные сегодня одерживают победу?… Из-за пороков нашего времени… Моих пороков… Неужели они будут стоять лагерем перед моим домом до окончания революции?

— Ты разве не слышишь крик петуха?

Ахмад напряг слух, а затем пробормотал:

— Да, и впрямь кричит петух! Рассвет?

— Да… Но яма не наполнится до самого утра.

— Утра?!

— Самое главное — то, что меня окружили со всех сторон.

Ахмад посмотрел вниз и почувствовал, что они и впрямь со всех сторон заблокированы, а значит, ему тоже отступать некуда. Наполненный мочевой пузырь начал давить на него, словно сами мысли о том, чтобы найти туалет, воспаляли его. Он сказал:

— И меня.

— А как же работа?

Посмотри-ка туда, на ту обезьяну, что стоит и мочится перед лавкой Али-стекольщика!

— Ну а что мы можем сделать?

— Ох…

— Сейчас для меня немного помочиться важнее, чем изгнать всех англичан из Египта…

— Изгнание всех англичан из Египта?! Пусть сначала уберутся из Ан-Нахасин.

— О Боже… Смотри… Они продолжают приводить всё новых людей!

Ахмад увидел новую группу людей, которые шли к яме.

66

Ахмад проснулся уже после полудня. Новость о произошедшем с ним событии разнеслась среди родных и друзей, и те пошли к нему домой, чтобы поздравить с благополучным возвращением. Он принялся рассказывать, как было дело, и повторять всю историю на свой лад: несмотря на всю серьёзность ситуации, речь его не была лишена шуток и преувеличений, и даже породила различные толкования. Амина первой услышала эту историю: Ахмад рассказал ей о том, как он ослабел и еле ноги унёс, почти не веря в то, что спасся на самом деле. Она единственная, как оказалось, была искренне поражена его рассказу, и едва он уснул, как она разразилась плачем и принялась взывать с мольбой к Аллаху сберечь её семью милосердием и заботой Своей. Она долго ещё молилась, пока язык не стал отниматься от усталости. Когда Ахмад очутился в кругу своих друзей, в основном самых близких из них, таких как Ибрахим Аль-Фар, Али Абдуррахим и Мухаммад Иффат, ему стало невмоготу от мысли, чтобы обойти вниманием комичную часть всей истории, и он закончил рассказ привычной для него шуткой, словно рассказывал им об одном из своих приключений. Тем временем верхний этаж дома заполнился посетителями. Вся семья собралась на нижнем этаже, за исключением матери, которая вместе с Умм Ханафи была занята приготовлением кофе и других напитков.

Гостиная этого дома снова стала свидетельницей традиционных посиделок Ясина, Фахми, Камаля, Хадиджи и Аиши вместе с матерью. В течение дня к ним добавились ещё Халиль и Ибрахим Шаукаты, однако они поднялись в комнату тестя вскоре после того, как тот проснулся, и трое братьев остались наедине. Грусть, владевшая ими весь день из-за происшествия с отцом, отступила, когда в сердца их вновь вернулась уверенность. Их сердца бились в унисон в порыве братских чувств. Как и в былые дни, на них снова напало веселье. Но всё же уверенность не была столь уж сильной, пока они собственными глазами не увидели отца. Один за другим они подошли к нему, поцеловали его руку и пожелали ему здоровья и долгих лет, затем таким же порядком, словно вымуштрованные солдаты, покинули комнату. Ахмад довольствовался тем, что просто протянул руку каждому по очерёдности: Ясину, Фахми, а затем Камалю, не вымолвив ни слова, но Хадидже и Аише улыбнулся и мягко спросил их о том, как они поживают и чувствуют себя. Обе дочери насладились отцовскими нежными чувствами лишь после замужества, и Камаль с удивлением, смешанным с радостью, заметил это, словно ему самому оказали такую честь. На самом же деле Камаль был самым счастливым из всех на этом собрании промеж братьев и сестёр… Во время этих встреч он испытывал глубочайшее счастье, безмятежность которого могла замутить лишь одна мысль: о том, что оно скоро закончится. Предвестником такого конца всегда был кто-то из обоих мужчин, который спускался к ним — Ибрахим или Халиль — они горделиво входили или зевали, а затем говорили:

— Пришло время расходиться по домам.

То был приказ, которому принято было подчиняться — ни одна из сестёр ни разу не своевольничала и отвечала, например, так:

— Ты иди один, а я приеду завтра!

Но с течением времени их мужья привыкли к необычной связи между обеими сёстрами, капитулировали перед этим «законом» и стали довольствоваться краткими визитами в дом их тестя время от времени. Они были рады и этому, а большее им не требовалось. Несмотря на это, Камаль иногда не мог сдержаться, когда видел обеих сестёр у них в гостях, и мечтательно говорил:

— Если вы обе вернётесь к нам, то будет жить здесь, как и раньше!

Мать обрывала его слова и говорила:

— Да сохранит их обеих Господь наш от твоих благих желаний!

Но самое удивительное, с чем столкнулся Камаль, была перемена, внезапно произошедшая с их животами…, а также случайности, сопутствовавшие этой перемене: то их животы вызывали у него страх, как будто обе заболели, то просто выглядели необычными, словно в сказках. Он запоминал всё новые и новые слова, вроде «беременность», «прихоть», и связанные с последним «рвота», «недомогание», «поедание сухих шариков из глины»… Но что же с животом Аиши?… Когда он перестанет расти, ведь он уже стал похож на раздутый бурдюк? Да и с животом Хадиджи — так ему казалось — творилось нечто похожее. Если Аиша, кожа которой была словно слоновая кость, а волосы как золото, наедалась глиняных шариков, то чего же хотелось съесть Хадидже?! Но насчёт Хадиджи его опасения не оправдались: ей ужасно хотелось солений и маринадов. Это даже вызвало у Камаля ряд бесчисленных вопросов, ни один из которых не получил вразумительного ответа!.. Мать сказала Камалю, что в животе Аиши, как и Хадиджи, шевелится маленький ребёнок — зеница ока для каждой из них… Но где же разместился ребёнок, как он там живёт, может ли он слышать и видеть, и что именно, и вообще, как он там оказался, откуда?!.. Но на все эти вопросы никто не потрудился ответить. Он добился только одного, и впрямь достойного ответа — что он узнает об этом от святых угодников, джиннов, заклинателей, амулетов и прочих подобных вещей, которыми изобиловал круг познаний его матери… Вот почему он таким с любопытством пристал к Аише:

— А когда появится ребёнок?

Она весело ответила ему:

— Потерпи, уже недолго осталось ждать.

Ясин тоже задал вопрос:

— Думаю, что ты уже на девятом месяце?

Она ответила ему:

— Да, но мая свекровь настаивает, что я ещё только на восьмом!

Хадиджа горячо возразила:

— Ну, собственно, наша свекровь постоянно настаивает на своём, отличном от нашего, мнении, вот и всё!

Когда члены семьи узнали о спорах, разгоравшихся между Хадиджей и её свекровью, все посмотрели друг на друга и засмеялись.

Аиша сказала:

— Мне бы хотелось предложить вам переехать в наш дом и остаться с нами, пока англичане не уйдут с вашей улицы.

Хадиджа воодушевлённо добавила:

— Да, и правда, почему бы нет?.. Дом у нас большой, и вы будете жить в комфорте. Папа с мамой поселятся у Аиши, так как она живёт на среднем этаже, а вы, братья, будете жить у меня.

Камаль обрадовался такому предложению и подстрекательски произнёс:

— Кто расскажет об этом папе?

Но Фахми, пожав плечами, сказал:

— Вы обе прекрасно знаете, что папа не может на это согласиться.

Хадиджа с сожалением спросила:

— Но он же любит ночные посиделки в кофейне и подвергает себя опасности, бросая вызов солдатам, когда поздно возвращается. Ох уж эти преступники-солдаты! Они вели его в полной темноте и заставили таскать землю! Ох… У меня голова идёт кругом каждый раз, как я представляю это себе.

Аиша сказала:

— Я ждала своей очереди поцеловать его руку, а тем временем рассматривала его сантиметр за сантиметром, чтобы быть уверенной что с ним всё в порядке. У меня так колотилось сердце! А глаза застилали слёзы… Да проклянёт Аллах этих псов и сукиных сынов!

Ясин при этих словах улыбнулся… Он предостерегающим тоном сказал Аише, в то же время подмигивая Камалю:

— Не поноси так этих англичан — ведь у них есть друзья среди нас!

Фахми насмешливо произнёс:

— Возможно, кое-что развеселит папу: тот солдат, что схватил его посреди ночи, есть ни кто иной, как друг нашего Камаля.

Аиша улыбнулась и вопросительно глянула на Камаля:

— Ты по-прежнему их любишь, даже после того, что случилось?

Камаль, лицо которого покраснело от смущения, пролепетал:

— Если бы они знали, что это мой отец, то не набросились бы так на него!

Ясин не выдержал и громко засмеялся, так что даже был вынужден прикрыть рот рукой, с опаской поглядев на потолок, будто боясь, что звук его смеха услышат на верхнем этаже… Затем язвительно заметил:

— Тебе бы лучше сказать: если бы они знали, что ты египтянин, то не стали бы подвергать таким мучениям весь Египет и египтян… Но они же не знают…

Хадиджа колким тоном произнесла:

— Пусть это скажет кто-нибудь другой…! Ты что, будешь отрицать, что и ты один из их друзей?!

Затем она стала подкалывать Камаля:

— А откуда у тебя смелость молиться в мечети нашего господина Хусейна после того, как всем стало известно о том, что водишь с ними дружбу?

Ясин догадался, куда она клонит и выражая притворное сожаление, сказал:

— Теперь ты вправе набрасываться на меня, после того как вышла замуж и приобрела некоторые человеческие права…

— А разве у меня не было раньше такого права?!

— Да смилостивится Аллах над временем…! Брак даёт новые силы тем, кто уже начал наконец отчаиваться выйти замуж!.. Поблагодари за это святых… а также амулеты Умм Ханафи.

Подавляя смех, Хадиджа сказала:

— Ты вправе набрасываться на людей и по праву и без права после того, как унаследовал после покойной матери её состояние.

Аиша с юношеской радостью, как будто и впрямь ничего об этом не зная, сказала:

— Мой брат унаследовал состояние!.. До чего приятно слышать такое!.. Ты и правда теперь богат, господин Ясин?!

Хадиджа произнесла:

— Позволь-ка мне посчитать его состояние. Слушай, госпожа моя: лавка в Аль-Хамзави, большой дом в Гурийе и ещё дом в Каср аш-Шаук…

Ясин, кивнув головой, опустил глаза и прочитал айат:

— И от зла завистника, который завидует[56]…

Хадиджа продолжила говорить, не обращая внимание на его слова:

— От нас не скрылись также драгоценности и припрятанные наличные деньги…

Ясин с неподдельным сожалением воскликнул:

— Клянусь твоей жизнью, этот сукин сын всё украл. Мой отец спросил его, остались ли драгоценности или наличные, и этот вор ответил:

— Поищите сами. Аллаху известно, что я потратил на её лечение всё, что имелось в моих карманах…

Вы только послушайте это… Из его собственных карманов. Сын прачки!..

Аиша, поддавшись возбуждению, сказала:

— Мамочка!.. Больная, прикованная к постели, была на милости человека, который жаждал её денег!.. Без друзей и дорогих ей близких, она покинула этот мир, и никто не пожалел её.

Ясин переспросил:

— Никто не пожалел её?!

Хадиджа указала из-за полуоткрытой двери на одежду Ясина, что висела в другой комнате, и с насмешливым порицанием сказала:

— А как же этот чёрный галстук?!.. Разве это не признак траура и печали?!

Ясин серьёзным тоном ответил:

— Я на самом деле скорбил по ней. Да смилостивится над ней Господь наш, и да простит Он её. Разве мы не примирились во время нашей последней встречи? Да смилостивится над ней Господь наш, и да простит Он её и нас…

Хадиджа немного наклонила голову и вскинула брови, затем взглянула на него, как будто поверх очков и произнесла:

— Да защитит Аллах… Вы только послушайте нашего господина-проповедника, — она бросила на него недоверчивый взгляд. — А ведь по тебе не скажешь, что ты так уж серьёзно скорбишь!

Он сердито посмотрел на неё и ответил:

— Я ничуть не преуменьшил свой долг перед ней, и хвала Аллаху за то. Я провёл на похоронах три ночи, и каждую пятницу посещаю кладбище, несу на её могилу благовония и фрукты… Или ты хочешь, чтобы я бил себя по щекам, вопил и посыпал себе голову пеплом и землёй?!.. Траур у мужчин отличается от траура у женщин.

Она лишь тряхнула головой и сказала:

— Ох уж этот траур у мужчин!.. А скажи-ка мне, разве лавка, домик и поместье не облегчили твои страдания?!

С чувством отвращения он произнёс:

— Поистине, прав был тот, кто изрёк: «Безобразный язык хуже безобразного лица…»

— И кто это изрёк?

Он с улыбкой ответил ей:

— Твоя свекровь!

Аиша и Фахми засмеялись, и последний спросил Хадиджу:

— Ваши отношения так и не улучшились?

Вместо неё ему ответила Аиша:

— Скорее сначала улучшатся отношения между англичанами и египтянами, чем между ними…

Хадиджа впервые за весь вечер яростно ответила:

— Сильная она женщина. Да исправит её Господь наш. Она обвиняет меня ни за что ни про что…

Ясин насмешливо сказал:

— Мы тебе верим, сестрица, даже не клянись. Мы это засвидетельствуем пред лицом Господа в Судный День!

Фахми снова спросил Аишу:

— А как твои отношения с ней?

Аиша, жалея Хадиджу, ответила:

— Наилучшим образом…

Хадиджа закричала:

— Горе тебе, сестра… Ты же знаешь, как она всем заведует и сама склоняешь перед ней голову…

Ясин притворно серьёзным тоном сказал:

— Но в любом случае, да смилостивится Господь над твоей свекровью, и мои искренние поздравления тебе!

Хадиджа насмешливо произнесла:

— Нет, по правде, это ты прими поздравления. Ты ведь скоро будешь искать себе ещё одну невесту!.. Разве не так?..

Он не выдержал и расхохотался… Затем сказал:

— Да услышит твои слова Господь Бог наш…

Аиша с интересом спросила:

— Это так?..

Он немного задумался…, затем с некоторой серьёзностью в голосе ответил:

— Змея не кусает верующего человека дважды из одной и той же норы. Кто знает, что уготовано ему в будущем? Это может быть и вторая жена, и третья, и четвёртая…

Хадиджа воскликнула:

— Вот этого я и ожидала. Да смилостивится Господь над твоим дедом!

Все засмеялись, даже Камаль. Затем Аиша печально сказала:

— Бедная Зейнаб!.. Она была такой хорошей и приятной…

— Была…! А ещё она была глупой. Её отец — как и мой — несносный человек. Если бы она согласилась продолжить жить со мной и дальше, как я хотел, я бы никогда не стал бы проявлять к ней небрежность…

— Ты в этом не сознаёшься. Храни свою честь. Не давай Хадидже повода для злорадства…

Он презрительно сказал:

— Зейнаб уже получила то, что заслужила. Пусть её отец поит и кормит её.

Аиша пробормотала:

— Боже мой, но она же беременна!.. Неужели ты желаешь, чтобы твой ребёнок рос вдали от твоей заботы, пока его не вернут тебе уже подросшим?!

— Ох, она нанесла ему смертельный удар. Он тоже вырос на попечении матери, как и его собственный отец ещё раньше, и несчастья его были точно такими же, если не ещё больше… Возможно, вместе с его ребёнком вырастет и его ненависть к матери или к отцу. Но в любом случае, он страдал. — Мрачным тоном он произнёс:

— Судьба его будет такой же, как и у его отца. Тут ничего не поделаешь!

Ненадолго воцарилось молчание, пока Камаль не спросил Хадиджу:

— А твой ребёнок, сестрица, когда появится на свет?

Она весело ответила ему, поглаживая живот:

— Ему уже почти год.

Он снова наивно спросил, пристально рассматривая её лицо:

— Ты очень похудела, сестрица, и лицо у тебя стало некрасивым!

Все засмеялись, прикрыв рот, так что Камаль почувствовал смущение и устыдился. Но Хадиджа не могла больше скрывать своё возмущение словами Камаля, решила сменить тему и со смехом сказала:

— Я признаюсь вам, что в то время, когда у меня были разные прихоти, я лишилась всей плоти, которую Умм Ханафи годами холила и лелеяла. Я похудела, и мой нос стал ещё более заметным, а глаза ввалились. Как мне кажется, муж мой смотрит на меня, ищя во мне ту невесту, которую ему когда-то привели…

Они снова засмеялись, и Ясин сказал:

— Да, твой муж и впрямь бедняга: ясное дело, он полный идиот, зато обладает привлекательной внешностью. Пресвят Тот, Кто соединил Восток с Западом..

Хадиджа проигнорировала его слова и обратилась к Фахми, кивнув на Аишу:

— Они оба глупы одинаково — и мой муж и её!.. Они почти не покидают дом — ни днём, ни ночью. Нет у них никаких забот и никаких дел. Её же муж вообще разделяет всё своё время между курением и игрой на лютне, словно он один из тех попрошаек, что ходят по домам во время праздников. Моего же мужа ты можешь застать только на диване, когда он курит да болтает, пока у меня голова не начнёт кружиться…

Аиша словно в оправдание сказала:

— Аристократы не работают!

Хадиджа в насмешку сказала:

— Извините!.. Ты вправе защищать подобный образ жизни. По правде говоря, Аллах не соединил ни одну столь же похожую друг на друга пару, кроме вас. Вы оба похожи: ленивые, кроткие и апатичные, как будто один человек. Этот господин весь свой день проводит, куря и играя на лютне. А она приукрашивается и прохаживается туда-сюда перед зеркалом…

Ясин спросил:

— А почему бы нет, раз она по-прежнему красива?!..

Не успела Хадиджа и рта раскрыть, как он опередил её вопросом:

— А скажи-ка мне, сестричка, что ты будешь делать, если твой ребёнок будет твоей копией?

Хадидже уже по горло были все его нападения, и она серьёзно ответила ему:

— С Господней помощью он пойдёт в своего отца или деда или бабку или тётку по матери, но если… — и тут она рассмеялась. — Но если он пойдёт в свою мать, то будет ещё более достоин ссылки, чем Саад-паша!

В этот момент Камаль тоном знатока сообщил им:

— Англичанам не интересна красота, сестрица. Они весьма восхищаются и моим носом, и моей головой…

Хадиджа ударила себя в грудь и воскликнула:

— Они претендуют на то, чтобы быть твоими друзьями, а сами обращаются с тобой как с игрушкой!.. Да покарает их Господь наш.

Аиша тонко подмигнула Фахми и сказала:

— До чего же обрадуются некоторые личности твоим молитвам…

Фахми улыбнулся и пробормотал:

— А как я обрадуюсь, что у них есть среди нас анонимные друзья.

— Как жаль, а ведь это всё твоё воспитание…

— Среди людей есть и такие, на кого не действует никакое воспитание.

Камаль, как бы оправдываясь, сказал:

— А разве я не просил Джулиана вернуть Саада-пашу?

Хадиджа со смехом сказала:

— В следующий раз заставь его поклясться своей головой.

Фахми уже не раз чувствовал, что все они потихоньку подталкивают его всякий раз, как выпадает возможность, к разговору и сочувствию. При этом всё это время его не покидала тоска, которая часто отделяла его от родных, даже когда он был в их кругу. Он испытывал одиночество и тоску, несмотря на обилие народу на их семейных посиделках. Фахми испытывал одиночество в сердце, в печали и в воодушевлении своём посреди всех этих смеющихся и шутящих людей. У них даже ссылка Саада была поводом для веселья, если того требовал момент… Он смотрел на каждого из них украдкой, и обнаружил, что все они довольны. Аиша… она чувствует удовлетворение. Хотя из-за своей беременности она и утомилась немного, но довольна всем, даже своей усталостью. Хадиджа… жизнерадостна и весела. Ясин… Само здоровье и радость. Один из тех, кто придаёт значение событиям в эти дни!.. Кого из них беспокоит, вернётся ли Саад или так и будет ссыльным? Уйдут англичане или останутся?! Он же сам чужой, точнее, чужой среди них. И хотя это чувство обычно заставляло его быть снисходительным с ними, однако на этот раз он испытывал негодование и даже гнев. Может быть, именно из-за этого он так переживал в последние дни. Он часто ждал, когда же услышит новость о том, что Мариам вышла замуж. Это было предметом его тревог и мучений, хотя он заранее смирился с разочарованием и почти привык к нему с течением времени. Но сама любовь его отходила на задний план, ибо его всецело занимали другие, более значительные дела, пока не случилось то самое происшествие с Джулианом и не грянул гром. Мариам флиртовала с тем англичанином, не имея даже видов на то, чтобы стать его женой. И что же тогда должно было означать её кокетство?.. Источником его было бесстыдство?.. Мариам — бесстыдница?… К чему тогда все его прошлые мечты?.. Едва он остался наедине с Камалем, как тут же попросил его повторить всю историю от начала до конца, требуя точно описать все подробности: как он заметил, что происходит вокруг, где стоял солдат, и где находился сам Камаль, и уверен ли он, что сама Мариам выглядывала из окна? И на самом ли деле она поджидала этого солдата?.. И видел ли Камаль, как она ему улыбалась, и так далее, и так прочее… Затем он спросил его, стиснув до боли зубы:

— Она в страхе попятилась назад, когда её взгляд упал на тебя?

Он стал представлять в своих фантазиях разные образы и картины, её долгую улыбку, даже увидел её губы, и зубы, обнажённые в улыбке, видел её такой же, как и в день свадьбы Аиши, когда она была подружкой невесты во дворе дома Шаукатов.

— Кажется, сегодня мама не будет сидеть вместе с нами.

Это был голос Аиши, в котором чувствовалось сожаление.

Хадиджа сказала:

— В доме становится всё больше посетителей.

Ясин засмеялся:

— Боюсь, что такое обилие гостей вызовет подозрение у солдат, и они ещё подумают, что это политическое собрание, которое проводится у нас дома.

Хадиджа горделиво ответила:

— Друзья отца любят его как зеницу ока…

Аиша тоже взяла слово:

— Я видела, что во главе всех гостей был господин Мухаммад Иффат.

Хадиджа подтвердила её слова:

— Он был близким другом отца ещё до того, как я появилась на свет.

Ясин, покачав головой, сказал:

— Отец обвинил меня в том, что я порвал их дружбу.

— А разве развод может порвать отношения между такими близкими друзьями?!

На губах Ясина показалась улыбка:

— Не может, за исключением друзей твоего отца!

Аиша гордо произнесла:

— Кто согласится ссориться с отцом?.. Клянусь Господом, во всём мире не найти ему равных.

Затем она глубоко вздохнула и сказала:

— Всякий раз, как я вспоминаю, что произошло между ним и тем юношей вчера, у меня волосы на голове дыбом становятся…

Хадидже в конце концов надоела угрюмость Фахми, и она решила избавить его от неё напрямую — после того, как ей стало ясно, что все её скрытые попытки провалились, и она обратилась к нему с вопросом:

— Братец, а ты видел, как Господь почтил тебя в тот день, когда осуществил твою мечту… о Мариам?! Фахми посмотрел на неё со смесью удивления и смущения. В тот же миг все сосредоточили на нём взгляды, даже Камаль — и тот с интересом уставился на него. Воцарилось молчание, скрывшее всю глубину подавленных чувств Фахми, которые он по-прежнему не хотел замечать или скрывал в себе, и которые ясно и смело выразила, наконец, Хадиджа. Все присмирели и глядели на юношу в ожидании его ответа, словно он сам задал этот самый вопрос, хотя Ясин считал, что положить конец этому молчанию нужно до того, как оно повиснет камнем и причинит боль, и потому, притворившись весёлым, заявил:

— Твой брат один из непорочных, которых возлюбил Господь…

В эти минуты Фахми переживал исключительно трудную ситуацию, стыд. Он лаконично сказал:

— Это старинная проблема, сглаженная временем и забвением…

Аиша оправдывающимся тоном произнесла:

— Фахми был не единственным, обманутым ею, она всех нас обвела вокруг пальца…

Хадиджа, встав на защиту собственных слов, — самое большее, что она могла сейчас сделать — это обвинить его в невнимательности, сказала:

— В любом случае, я всегда была уверена в том, что произойдёт, хоть и считала её невинной, хотя она на самом деле достойна…

Фахми перебил её и с деланным безразличием сказал:

— Это уже давно забытая история. Англичанин ли… египтянин…. не важно. Оставим всё это…

Ясин возобновил свои размышления над «проблемой» Мариам… Мариам?!.. Он не посмотрел на неё ни разу за всё это время, когда она попадала в его поле зрения, разве что мимоходом. Он часто избегал её из-за того, что Фахми был увлечён ею, пока не раскрылось её падение… И вот тут-то его интерес возрос, и он стал задаваться вопросом — а что она за особа такая? Ему хотелось как следует разглядеть, испытать ту девушку, что привлекла страсть англичанина. Англичане пришли в их квартал как бойцы, а не как ухажёры. Его гнев на Мариам был всего лишь возмездием за случившееся. Но в глубине души его чрезвычайно возбуждало присутствие по соседству с собой смелой «опозорившей себя» девицы, вроде неё, когда его отделяет от неё одна стена. В его широкой груди разлилось то животное возбуждение, что манило его выйти на охоту за «дичью». И если он и оставался — из уважения к грусти Фахми, который любил её, — в рамках пассивного преступного удовольствия, во всём квартале никто так не возбуждал его интерес, как Мариам.

— Пришло время возвращаться домой.

Это сказала Хадиджа, вставая со своего места, когда из прихожей к ним подошли Ибрахим и Халиль Шаукат, что беседовали друг с другом. Все встали: кто-то только потягивался, а кто-то уже застёгивал верхнюю одежду. И лишь Камаль по-прежнему сидел на диване и смотрел на дверь зала с грустью в глазах и тяжело бьющимся сердцем…

67

Господин Ахмад сидел за своим рабочим столом, уткнувшись в тетради — его ежедневная рутинная работа помогала ему забыть, хотя бы ненадолго — его личные и общественные тревоги, что распространяли кровавые новости. Он любил лавку так же, как и свои посиделки с друзьями, вино и музыку, потому что и там, и там ему удавалось вырваться из ада постоянных размышлений. Однако в лавке царила атмосфера торга, споров о цене и выгоде, и тому подобных вещей, составлявших привычную для него жизнь. Жизнь эта позволяла ему внушить себе некоторую уверенность того, что всё ещё, возможно, вернётся на свои места, в первоначальное состояние, к миру и стабильности. К миру? Куда же он делся, этот мир, и когда ему позволено будет вернуться?!.. Даже в этой самой лавке под покровом таинственного шёпота творятся кровавые события. Покупатели не довольствуются одной только торговлей и сбиванием цен; их языки по многу раз вполголоса пересказывают новости, сожалеют о трагических инцидентах. Помимо мешков с рисом и кофе здесь разносят слухи о боях в районе Булак, кровавой бойне в Асьюте, десятках трупов в гробах, о юноше, который отнял у врага пулемёт. Он хотел внести его в Аль-Азхар, но его опередила сама судьба: в его тело вонзились десятки снарядов. Эти и другие новости то и дело окрашивались в яркие цвета и уже прожужжали ему все ушли. И это происходило в том месте, где он искал себе приют и пытался всё забыть! До чего же жалкой была жизнь в тени смерти! Разве революция не могла поторопиться осуществить свои цели до того, как принесла беды ему и членам его семьи?!.. Ему не жалко было денег, и он не скупился на чувства, более того — полностью был готов отдать свою жизнь. Но какое же тяжкое испытание уготовил Аллах Своим рабам — их души ничего не стоили, а кровь лилась рекой!.. Революция не была теперь уже просто вызывающим восторг «развлечением»: куда бы он ни шёл, всюду его подстерегала угроза. Она подстерегала и его сына-бунтовщика. Революционный пыл господина Ахмада охладел. Он питал мечты о независимости и возвращении Саада, однако без всякой крови и революции, то есть без всей этой паники. Он кричал лозунги с остальными и чувствовал то же воодушевление, что и они, но его ум отказывался идти по течению, цепляясь за жизнь, и он оставался один на фоне происходящих событий, словно корень дерева, вырванного из земли бурей, у которого обломаны ветви. Он совсем не обессилил, хотя его любовь к жизни была огромной и такой останется до конца. Если бы Фахми верил в то же, что и он, то и его жизнь оставалась бы спокойной до самого конца, но Фахми мешало то, что он бросался в это течение без спасательного пояса…

— Господин Ахмад на месте?

Ахмад услышал этот вопрос, и почувствовал, что кто-то стремительно протиснулся в его лавку, как будто был не человеком, а снарядом, поднял голову от своих бумаг и заметил шейха Мутавалли Абдуссамада, который стоял посреди лавки и мигал своими воспалёнными глазами и тщетно пытался разглядеть стол хозяина. Он улыбнулся ему, затем воскликнул:

— Прошу, шейх Мутавалли, к нам пожаловало само благословение…

На лице шейха промелькнула уверенность в себе, и он прошёл вперёд, весь дрожа, словно передвигался на верблюде, и Ахмад наклонился над столом и протянул ему руку, и пожав её, пробормотал:

— Стул справа от вас, прошу, садитесь.

Шейх Мутавалли оперся на свою трость и уселся на стул, затем положил руки на колени и сказал:

— Да хранит тебя Аллах…

Ахмад от всей души произнёс:

— До чего мне приятна ваша молитва за меня и как необходима мне!

Затем он повернулся к Джамилю Аль-Хамзави, который взвешивал рис для одного из покупателей:

— Не забудь подготовить свёрток для нашего господина шейха…

Тут Джамиль Аль-Хамзави повернулся и спросил:

— Кто же забудет нашего господина шейха?!

Шейх раскрыл ладони и поднял голову, шевеля губами — он еле слышно бормотал молитву-благословение, но слышен было только прерывистый шёпот, а затем вернулся к своей изначальной позе и ненадолго замолчал. Наконец он торжественным тоном заявил:

— Я начну с молитвы-приветствия проводнику Истинного Пути.

Господин Ахмад воодушевлённо ответил:

— Да пребудет над ним пречистая молитва и мир…

— А также я восхваляю и приветствую отца твоего, да будет доброй память о нём.

— Да будет обширна милость Аллаха над ним.

— Затем я прошу Аллаха обрадовать глаза твои тем, что увидят они семью твою, и детей, и внуков, и правнуков твоих.

— Амин.

Шейх вздохнул и произнёс:

— И ещё прошу Его вернуть нам нашего господина Аббаса-эфенди, Мухаммада Фарида и Саада Заглула…

— Да внемлет Аллах словам вашим.

— И чтобы Он разрушил Англию за грехи, что совершал и совершает народ её…

— Пресвят Могущественный Мститель.

Тут шейх откашлялся, провёл ладонью по лицу и сказал:

— Так вот, я видел тебя во сне — ты махал мне рукой, и как только я открыл глаза, как решил сразу же навестить тебя.

Ахмад грустно улыбнулся и ответил:

— В этом нет ничего удивительного для меня, ведь и я нуждаюсь в вашем благословении. Да увеличит вам Аллах благодати и милости Свои…

Шейх наклонил лицо к Ахмаду и деликатно спросил:

— Правдивы ли дошедшие до меня вести о событиях у ворот Аль-Фаттух?

Ахмад улыбнулся и ответил:

— Да… А интересно, кто же вам сообщил об этом?

— Я шёл мимо маслобойни Хамиду Ганима, и он остановил меня и сказал: «Не доходили ли до вас новости о том, что сделали англичане с нашим милым другом, господином Ахмадом, а также со мной?», и я в тревоге попросил его пояснить, о чём это он, на что он поведал мне об этом чуде из чудес…

Ахмад рассказал ему всю историю в подробностях и без всяких колебаний, хотя за прошедшие несколько дней он уже рассказывал её десятки раз.

Шейх внимательно слушал и шептал айат «Аль-Курси». Затем он спросил:

— Ты испугался, сынок? Каким был твой страх?… Скажи мне… Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха… Ты был уверен, что ты в безопасности?… Неужели ты забыл, что страх так просто не проходит?… Ты долго молился и просил Аллаха о спасении? Ну, это замечательно, но тебе нужен амулет…

— Ну а как же иначе?! Конечно!.. Да пребудет над нами благодать, шейх Мутавалли…

— А как же жена и дети, разве они не испугались?

— Ещё бы! Сердца их слабы, они не привыкли к такому насилию и ужасу. Амулет… Амулет… В нём спасение… Вы, шейх Мутавалли, сама благодать и добро… Аллах уже спас меня от одного великого зла, но есть и такое зло, что по-прежнему угрожает мне и не даёт спать по ночам.

Шейх придвинулся поближе к лицу Ахмада и снова деликатно спросил его:

— Что с тобой, сынок, да простит тебя Аллах?

Ахмад пристально и безмолвно посмотрел на шейха и с досадой пробормотал:

— Это мой сын Фахми…

Шейх то ли вопросительно, то ли тревожно вскинул седые брови и с надеждой в голосе произнёс:

— Он в безопасности, да хранит его Милостивый Господь…

— Он впервые ослушался меня, а также и повеления Аллаха…

Шейх раскрыл перед ним руки, словно отвращая несчастье, и воскликнул:

— Да сохранит Аллах! Фахми для меня как собственный сын, и я хорошо знаю, что он от природы наделён благочестием.

Ахмад сердито сказал:

— Он непременно хочет заниматься тем же, чем занята вся молодёжь в эти кровавые дни…

Шейх с недоверием и изумлением сказал:

— Ты же, без всяких сомнений, благоразумный отец. Я и представить себе не мог, что один из твоих сыновей дерзнёт ослушаться твоих приказаний…

Эти слова ранили сердце Ахмада и сжали его грудь. Он обнаружил в себе желание несколько умалить бунт Фахми, чтобы защитить его личность от любых обвинений в слабости со стороны шейха и даже с собственной стороны, и потому сказал:

— Он, конечно, не осмелился сделать этого напрямую, и я призвал его поклясться на Коране, что он не будет участвовать ни в одной из акций революции, и тогда он заплакал. Он плакал и не осмелился заявить «нет». И что мне теперь делать? Я не могу запереть его в доме как арестанта, и не могу следить за ним в институте. Я боюсь, что течение этих дней увлечёт его и он не сможет сопротивляться. Что же мне делать?… Угрожать побоями? Побить?… Но может ли угроза принести пользу такому человеку, которому нет дела до того, что он подставляет себя смерти?!

Шейх коснулся рукой лица и тревожно спросил:

— А участвовал ли он в демонстрациях?

Тряхнув своими широкими плечами, Ахмад сказал:

— Нет, однако он распространяет листовки. Но когда я надавил на него, он стал утверждать, что ограничивается их распространением только среди своих друзей.

— Какими делами он занимается!.. Сам он смиренный и сын такого же кроткого отца, а такими делами занимаются мужчины иного типа. Разве он не знает, что англичане дикари, и в их грубые сердца милосердие не может найти себе путь?… Они с утра до вечера питаются кровью несчастных египтян… Поговори с ним мягко, по-доброму, попробуй увещевать его, разъясни ему разницу света и тьмы. Скажи ему, что ты, его отец, любишь его и боишься за него. Я же со своей стороны сделаю несколько особых амулетов и буду в своих молитвах, особенно утренних, просить для него блага. И обратимся за помощью Аллаха…

Ахмад грустно сказал:

— Известий об убийствах каждый час становится всё больше, объявляют предупреждения. Так что же поразило его разум?… Сын молочника Аль-Фули погиб в мгновение ока, и Фахми сам присутствовал на его похоронах вместе со мной и выражал соболезнования его несчастному отцу. Этот юноша разносил крынки со сливками покупателям, и по пути столкнулся с демонстрантами, его увлекло инстинктивное желание участвовать вместе с ними, и спустя час или около того он упал замертво на площади у Аль-Азхара. Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха… Мы принадлежим Аллаху и к Нему возвращаемся. Когда он не пришёл домой в обычное время, его отец встревожился и пошёл к своим клиентам, расспрашивая о нём. Некоторые из них говорили ему, что юноша принёс им сливки и ушёл; другие же говорили, что он не заходил к ним, как обычно бывало с ним. Наконец, он пришёл к продавцу кунафы, Хамаруше, и нашёл у него поднос и оставшиеся крынки, который его сын не успел разнести. Покупатель сообщил ему, что юноша оставил у него поднос и вышел на вечернюю демонстрацию. Несчастный отец с ума сходил и сразу же понёсся в полицейский участок в Гамалийе, откуда его направили в больницу Каср аль-Айни, где он и обнаружил своего сына: тот лежал в хирургическом отделении. Об этой истории я во всех подробностях узнал от самого Аль-Фули, когда мы были в его доме и высказывали ему соболезнования. Я узнал, как он потерял сына, словно того и не было, ощутил всё мучительное горе отца и слышал причитания его родных. Пропал бедняга, и Саад больше не вернётся, и англичане не уйдут. Но так лучше для моих детей, и слава Богу…

С сожалением шейх Мутавалли произнёс:

— Я был знаком с тем несчастным юношей. Он был самым старшим из сыновей Аль-Фули, так ведь?… Его дед был погонщиком мулов, и я нанимал у него осла, чтобы съездить к господину Абу Ас-Сауду. У Аль-Фули четверо детей, но больше всех сердцу его был мил тот, что погиб.

Тут Джамиль Аль-Хамзави в первый раз вступил в разговор:

— Мы живём в безумное время, и разум людей, даже у детей, повреждён. Вот вчера, например, мой сын Фуад сказал своей матери, что тоже хочет участвовать в демонстрациях!

Ахмад с волнением сказал:

— В демонстрациях участвуют младшие, а старшим достаётся!.. Твой сын Фуад — приятель моего Камаля, они оба учатся в одной школе. Ты с ним не разговаривал ещё?… Ты вообще говорил с ними обоими хотя бы раз про участие в демонстрации?!.. А?… Сейчас уже ничем никого не удивишь!

Аль-Хамзави пожалел о вырвавшихся у него словах и сказал:

— Ну не настолько же, господин мой. Я его без всякой жалости наказал за такие наивные желания. Ведь господин Камаль выходит из дома не один, а в сопровождении Умм Ханафи, да сохранит его Аллах…

Наступило молчание, и во всей лавке слышалось только шуршание бумаги, в которую Аль-Хамзави заворачивал подарок для шейха Мутавалли Абдуссамада. Затем шейх тяжело вздохнул и сказал:

— Фахми разумный ребёнок. И нельзя позволять, чтобы англичане завладели его прекрасной душой. Ох уж эти англичане!.. Достаточно мне Аллаха… Не слыхал ли ты о том, что сделали они в Аль-Азизийе и в Бадаршине?…

Ахмад находился в состоянии тревоги и не испытывал желания расспросить об этом шейха, но и не ожидал ещё чего-нибудь нового, помимо того, что и так было на слуху у всех в эти дни, и ограничился тем, что вскинул брови в знак удивления, и шейх заговорил:

— Вчера я ходил к одному вельможе, своему родственнику, Шаддад-беку Абдул-Хамиду, что живёт в своём богатом поместье в Аббасийе. Он пригласил меня на обед и ужин, и я подарил ему и его семейству амулеты, а он рассказал мне о событиях в Аль-Азизийе и в Бадаршине..

Шейх ненадолго замолчал, и Ахмад спросил его:

— Это тот самый знаменитый продавец хлопка?

— Шаддад-бек Абдул-Хамид — самый крупный продавец хлопка. Ты, возможно, знаком с его сыном, Абдул-Хамид-беком Шаддадом. Он когда-то был близким другом с господином Мухаммадом Иффатом.

Ахмад медленно, чтобы хорошенько вспомнить, произнёс:

— Помню, что однажды видел его в гостях у Мухаммада Иффата до того, как разразилась война, а затем слышал о его ссылке из страны вслед за нашим эфенди Аббасом. Есть ли известия о нём?

Шейх быстрым мимолётным тоном, словно вынося свои слова за скобки, дабы поскорее вернуться к основной теме, сказал:

— Он по-прежнему в ссылке за границей, находится сейчас во Франции, а с ним его дети и супруга. Шаддад-бек очень боится умереть прежде, чем увидит своего сына…

И он снова замолчал. Затем, качнув головой вправо-влево, продолжил рассказ своим мелодичным голосом, как будто напевал оду Пророку:

— Через два-три часа после полуночи, когда все спали, эти два района были блокированы сотнями вооружённых с ног до головы английских солдат…

Ахмад сосредоточенно слушал его…

— Они заблокировали оба района, пока народ спал?.. Разве те, кто заблокировал их, не из того же рода-племени, что и те, кто разбил лагерь перед его домом?… Они начинают с покушения на меня, и каков же будет их следующих шаг, который они замышляют?!

Шейх ударил себя по коленям, словно его песнопения поменяли вдруг свой ритм, затем продолжил:

— Они взяли штурмом дома двух деревенских старост и приказали им сдать оружие, затем помчались к их жёнам и дочерям и похитили у них драгоценности, унизили их и выволокли за волосы из дома наружу. Те же вопили и звали на помощь, но никто не пришёл к ним на выручку. Я просил Аллаха смилостивиться над несчастными и слабыми рабами Его…

— Дома деревенских старост!.. Староста считается правительственным лицом, разве нет?… То староста, а я-то всего лишь человек, такой же, как и все остальные. И что они сделают с такими, как я? — Он представил себе Амину, которую выволокли за волосы. Неужели меня обрекут на безумие?!..

Шейх продолжал свой рассказ, тряся головой:

— И они заставили обоих старост указать им на дома шейхов и старейшин обеих деревень, а затем напали на те дома, окружив их со стороны ворот, и украли всё, что было там ценного, совершили преступное покушение на женщин, а потом убили тех из них, кто попытался защищаться, избили мужчин и покинули их, не оставив ничего из драгоценностей, захватив трофеи и не пощадив их честь…

— Да горят огнём все эти ценности…. они даже не пощадили их честь… Где же милосердие Божье?.. Где же Его возмездие?… Потоп… Ной… Мустафа Камиль. Представь себе!.. Как женщина после всего этого может оставаться с мужем под одной крышей?!.. Какой грех совершила она?… И каким образом?!

Шейх в третий раз ударил рукой по коленям, затем вернулся к своему рассказу, но теперь голос его дрожал и стал больше похож на плач:

— Они открыли огонь по двум деревням, а на дрова и солому, что покрывали крыши домов, вылили нефть. Вся деревня тут же проснулась от ужаса, и её жители выбежали из своих домов, словно безумные. Стояли громкие крики и завывания повсюду. Языки пламени достигли всего вокруг, пока обе деревни не превратились в один сплошной костёр..

Ахмад невольно воскликнул:

— О Господь неба и земли!

Шейх продолжал:

— Солдаты окружили обе горящие деревни, подкарауливая в засаде её несчастных жителей, и те брели, спасаясь от огня куда глаза глядят, а за ними следом — домашний скот, собаки и кошки. Едва они достигли позиции, где находились солдаты, как те набросились на мужчин и начали их пинать и колотить, затем преградили путь женщинам, чтобы отнять у них украшения и обесчестить. Если хотя бы одна из них оказывала сопротивление, её убивали, а если звала мужа, отца или брата, и те бросались на помощь, в них выпускали пули…

Затем шейх повернулся к растерявшемуся Ахмаду и ударил рукой об руку:

— А остальных жертв они потащили в лагерь, что был неподалёку, а там заставили их подписать письмо с признанием в преступлениях, которые они не совершали, и в которых их обвинили англичане, как справедливое возмездие за дела свои. Вот что произошло в Аль-Азизийе и в Бадаршине, господин Ахмад. Это один из примеров их безжалостных и немилосердных расправ с нами. Да будет Аллах свидетелем…

Воцарилось угрюмое тягостное молчание, когда каждый погрузился в свои мысли и фантазии, пока Джамиль Аль-Хамзави не прервал его глубоким вздохом:

— Но Господь же существует…

В подтверждение его слов Ахмад воскликнул:

— Да! — И делая знак рукой на все четыре стороны, заметил. — И при том — повсюду…

Шейх Мутавалли обратился к Ахмаду:

— Скажи Фахми, что шейх Мутавалли советует ему держаться подальше от источников смертельной опасности, скажи ему, пусть вручит себя Господу, ведь только Он способен истребить англичан, как уже раньше истребил Он тех, кто перестал Ему повиноваться…

Затем шейх нагнулся к своей трости, чтобы взять её, а Ахмад сделал знак Аль-Хамзави, чтобы тот принёс шейху подарок, и вложил его ему в руку, а затем помог подняться. Тот пожал руки обоим мужчинам и прошёл к выходу:

— Повержены римляне в ближайшей земле. Но после поражения своего они одержат верх[57]. Истинно сказал Великий Аллах…

68

В предрассветном сумраке постепенно зарождался свет утра. Служанка из квартала Суккарийя постучала в дверь дома Абд Аль-Джавада и сообщила Амине, что Аиша уже на сносях. Амина находилась как раз в пекарне и поручила все дела Умм Ханафи, а сама поспешила к лестнице. Умм Ханафи, казалось, была раздосадована — впервые за всю свою долгую службу в этом доме. Разве не вправе была она присутствовать на родах у Аиши? Полностью вправе… Равно как и сама Амина: Аиша открыла глазки у неё в комнате, и у каждого ребёнка в этом доме было две матери: Амина и Умм Ханафи. Как же может Амина встать между дочерью и ею в такой ответственный час?!..

А помнишь ли ты, Умм Ханафи, как сама родила?… И тот дом в Тамбакшийе? Мужа-учителя, как обычно, дома не было, и Умм Ханафи была одна, когда время было уже за полночь. Её подруга, Умм Хуснийя, была акушеркой!.. А интересно, где сейчас Умм Хуснийя?.. Жива ли ещё?… И вот появился её сын, Ханафи, тяжело дыша, и также, тяжело дыша, ушёл в мир иной, лёжа в колыбели. Если бы он сейчас был жив, ему было бы двадцать лет…

— Моя молоденькая госпожа сейчас мучается от боли, а я здесь — готовлю обед.

Сердце Амины наполнилось радостью, смешанной с опасением: впервые оно так тревожно забилось, когда она сама прошла через это испытание. Вот и Аиша готовится дать жизнь первенцу своему — с этого начинается её материнство, как готовится стать матерью и Хадиджа. Так продолжается жизнь, пробивая себе путь до бесконечности. Амина прошла в комнату мужа и деликатным, нежным тоном сообщила ему радостную весть, превозмогая на сей раз своё смущение и такт, чтобы он смог различить в её голосе пылкое желание отправиться поскорей в дом дочери. Ахмад воспринял новость спокойно, затем приказал ей отправляться немедленно..! Она в спешке надела на себя накидку и почувствовала, что у неё есть преимущества, которые есть лишь у такой слабой женщины, как она: рождение детей, что сродни чуду. Братья узнали об этой новости, как только проснулись, сразу после ухода матери. На их лицах сияла улыбка. Они обменялись вопросительным взглядом: Аиша стала матерью?!.. Ну разве не странно?… Сама мама была моложе неё, когда у неё родилась Хадиджа. Неужели мама пошла сама принять роды у Аиши?… Оба брата улыбались.

— Это предвестник того, что скоро эта сукина дочь тоже родит… Кого я имею в виду?!.. Зейнаб.

— Ох, если бы папа тебя сейчас слышал.

— Аиша — станет матерью, а я — стану отцом. Ты, Фахми, станешь дядей с отцовской и с материнской стороны. Да и ты, Камаль, тоже станешь дядей и с той, и с другой стороны. Мне лучше пропустить сегодня работу в школе и отправиться к сестрице Аише. Это прекрасно. Я попрошу разрешения у папы, если смогу, за столом!.. Ух… Нам нужно больше детей, чтобы восполнить нехватку людей из-за тех бед, что причинили нам эти англичане… Если меня не будет сегодня в школе, ничего из ряда вон не случится. Три-четыре ученика уже больше месяца бастуют.

— Ага, скажи это папе, и он обязательно удовлетворит твою просьбу, запустив тебе в лицо тарелку с бобами.

— Ух, ещё один новорожденный, уже через час-два. Папа будет дедушкой, а мама — бабушкой, а мы станем дядями. Это очень важно. Интересно, сколько детей появляются в этот самый момент на свет?… И сколько людей видят этот свет последний раз в этот же самый миг?.. Нужно сообщить бабушке. Я могу сходить в Харафиш для этого, если не пойду сегодня на работу в школу!

— Мы же сказали тебе — нам нет дела до твоей школы, ты сам лучше скажи об этом папе, и он одобрит твою идею.

— Ух. Аиша, наверное, очень мучается от боли. Бедняжка. Муки родов не смягчат ни золотые волосы, ни голубые глаза. Господь наш, укрепи её. Зажжём свечи. Мальчик или девочка?… Кто лучше?… Конечно, мальчик. А может, у неё первенцем будет девочка, как и у её матери? Почему бы первенцу не стать мальчиком, как у нашего отца?.. Ха-ха. Когда наступит время идти в школу, её ребёнок уже появится на свет, а я так и не смогу его увидеть. А ты хочешь увидеть, как он родится?.. Конечно, хочешь. Но отложи это желание, пока у тебя самого не появится ребёнок!..

Больше всех от этой новости был взволнован Камаль: она занимала его разум, сердце и воображение. И если бы не чувство, что за ним следит школьный инспектор, наблюдая за каждым его движением и даже покоем, чтобы сразу же сообщить обо всём его отцу, он не смог бы преодолеть побуждение, звавшее его в Суккарийю. На уроке в школе он был бездушным телом, ибо дух его блуждал по Суккарийе. Он задавался вопросом о новорожденном, чьего появления на свет ждал столько месяцев, с любопытством пытаясь раскрыть этот секрет. Однажды он стал свидетелем того, как окотилась кошка, когда ему было лет шесть. Он обратил внимание на её истошные завывания и бросился к ней под навес из плюща на крыше, и обнаружил, что она извивается от боли, а глаза её выпучены наружу. Следом за тем он увидел, что пылающее тело её разваливается на куски, и одним прыжком отскочил в сторону с громким криком. Это воспоминание бродило где-то в недрах его памяти и давало о себе знать, даже заставляя его вновь и вновь отскакивать назад в страхе, и веяло вокруг него, словно назойливые мухи. Но он не стал поддаваться страху и не мог представить себе, что между кошкой и Аишей существует подобная связь — одно дело животное, а другое — человек. По его мнению, это как небо и земля, несравнимы друг с другом. Но что-же тогда происходит сейчас в Суккарийе?… Какие чудеса творятся с Аишей?… Все эти вопросы ставили его в тупик, и ответов на них не было.

Едва он покинул школу после полудня, как тут же бегом пустился по дороге в Суккарийю. Он вошёл во двор дома Шаукатов еле дыша, и прошёл прямо к двери, что вела на женскую половину, и тут глаза его встретились с глазами отца, который сидел, переплетя руки на набалдашнике трости, что стояла между ног. Он был неподвижен и словно пригвождён к своему месту, хлопая глазами как загипнотизированный, не шевелясь и не моргая. Ахмадом овладело какое-то постыдное, грешное чувство, которое он не понимал, и ожидал, что на него вот-вот обрушится кара за это, а также страх, что распространился по всему телу, пока он не пустился в разговор с кем-то, кто сидел рядом с ним. Он обернулся к Камалю, и тот отвёл глаза, судорожно проглотив слюну.

В этот момент в глубине комнаты мелькнули силуэты Ибрахима Шауката, Ясина и Фахми, прежде чем Камаль успел броситься в комнату. Он вприпрыжку поднялся по лестнице и уже достиг этажа, где были покои Аиши, толкнул полуоткрытую дверь и наткнулся на Халиля Шауката, мужа Аиши, который стоял в зале. Он увидел также дверь в спальню, которая была закрыта, откуда до него донеслись голоса женщин, что разговаривали друг с другом: его матери и вдовы покойного Шауката, а также третий голос, который был ему незнаком. Камаль поприветствовал супруга Аиши и спросил его, внимательно и радостно глядя на него:

— Сестрица Аиша уже родила?

Мужчина предупреждающе поднёс к усам указательный палец и сказал:

— Тссс…

Камаль понял, что вопросы здесь неуместны, и даже его приход сюда, как бывало раньше, не приветствуется, и засмущался от неловкости, причину которой и сам не знал. Он хотел подойти к закрытой двери, но голос Халиля остановил его — он не без досады воскликнул:

— Нет…

Камаль удивлённо повернулся к нему, но мужчина быстро произнёс:

— Спускайся вниз, хитрюга, и поиграй там…

Душа мальчика ушла в пятки и он неповоротливо отступил назад. Ему было невмоготу подобное недостойное вознаграждение за ожидание длиною в целый день, и когда он дошёл до порога зала, до ушей его донёсся странный голос, что исходил из запертой комнаты. Он казался высоким и тонким, затем становился более грубым и хриплым, заканчиваясь долгим предсмертным хрипом. Затем на миг он прекратился, а потом послышался глубокий жалобный вздох, который поначалу показался ему необычным, словно он не знал, кто же испустил его. Но мучительные нотки в этом голосе выделялись посреди всего этого пыла, хрипа и стонов и свидетельствовали о том, что он, без сомнения, принадлежал его сестре, или точнее, растворившейся, расплавившейся Аише. После того, как глубокий стон повторился, Камаль убедился в своём предположении, и задрожал всеми фибрами души. Ему вдруг показалось, что он видит, как она вся скрючилась от боли, что напомнило ему ту кошку. Он повернулся к Халилю и обнаружил, что тот сжимает и разжимает ладони со словами: «О Милостивый Господь!», и ему снова почудилось, как тело Аиши сжимается и разжимается, словно ладони её мужа. Он больше не мог владеть собой и выбежал вон из комнаты, плача и закрывая рот. Когда он дошёл до конца женской половины дома, его слух привлекли чьи-то шаги, что следовали за ним по пятам, и он увидел служанку Суидан, которая в спешке спускалась вниз. Она прошла мимо него, не обратив никакого внимания, пока не остановилась у порога на женской половине, а затем позвала своего господина — Ибрахима, и тот поспешил к ней. Он сказала ему: «Слава Аллаху, господин мой», и ничего к этому больше не прибавила, даже не дожидаясь его ответа. Она лишь повернулась на пятках вокруг себя и поспешила к лестнице, затем без колебаний поднялась, а Ибрахим вернулся к мужчинам с сияющим от радости лицом. Лишь один Камаль не знал, что ему делать. Но не прошло и минуты, как Ибрахим вернулся в сопровождении Ахмада, Ясина и Фахми, и мальчик посторонился, пока они не прошли мимо, затем поднялся вслед за ними с бешено колотящимся сердцем. Халиль встретил пришедших у входа в покои жены, и услышал слова её отца:

— Слава Аллаху, всё благополучно…

Халиль мрачно пробормотал:

— Слава Аллаху за всё, что Он дарует…!

Ахмад с интересом спросил его:

— Что это с тобой?

Тот, понизив голос, сказал:

— Я пойду за врачом…

Ахмад с тревогой спросил:

— Для новорождённого…?

Тот ответил ему, кивнув в знак согласия:

— Для Аиши!.. С ней не так всё хорошо, как хотелось бы. Я сейчас приведу врача…

И он ушёл, оставив после себя явное ощущение беспокойства и тревоги. Затем Ибрахим Шаукат пригласил их в гостиную, и они молча прошли туда. Через некоторое время появилась и вдова Шауката, и заметив их, улыбнулась, что вселило в них уверенность. Она села и объявила:

— Бедняжка долго страдала. Силы её истощились, но это непроизвольное состояние, и скоро пройдёт. Я уверена в своих словах, но мой сын сегодня, кажется, испытывает страх без причины, так как нет никакой надобности во враче. — Затем она тихо прошептала. — Врач наш — лишь Господь Бог, и Он один может врачевать…

Ахмад больше не был в состоянии сохранять свою обычную серьёзность и невозмутимость перед детьми, и в тревоге спросил её:

— Что с ней?… Я не могу её увидеть?

Женщина улыбнулась и сказала:

— Ты её скоро увидишь, она здорова и хорошо себя чувствует. На самом деле, это мой сумасшедший сын без всякой на то причины вас всех встревожил…

За этой широкой, сильной грудью, за этой солидностью и решительностью, внушающей уважение, скрывалось величайшее страдание, а за этими ничего не выражающими глазами таились сдерживаемые слёзы… Что произошло с его малышкой?.

— Врач?!.. Почему эта старуха встала между мной и ею?!.. Всего одна лишь нежная улыбка или доброе слово, особенно от меня, способны уменьшить её боль. Замужество, муж, страдания. В моём доме она не отведала горечи страданий. Милая моя девочка, да сжалится над тобой Аллах. Вкус жизни стал горек… Фахми… Я вижу, что и он безмолвно страдает… Понял ли он смысл боли?… Откуда ему знать, что происходит в сердце матери?!.. Старуха уверена в том, что говорит: её сын встревожил нас без всякой на то причины. О Аллах, внемли моим молитвам, Ту лучше знаешь, что я испытываю. Спаси её, как уже спас меня от англичан. Моё сердце не выдержит этой боли. Милосердие — только у Аллаха, и только Он способен сберечь моих детей от всякого зла. Без этого жизнь бессмысленна. Нет вкуса у радости и веселья, у развлечений и пения; если в меня вонзят острую иглу, я буду молить о благе для всех них, ведь моё сердце — сердце отца. К чему все эти увеселения? Это только пустое времяпрепровождение. Можно ли развлекаться, как обычно я делал по ночам, с тем же радостным сердцем? Как бы мне хотелось засмеяться от всего своего чистого сердца! Но нервы мои напряжены, словно натянутая струна. Мне достаточно посмотреть на Фахми — он упорно напоминает мне о боли. До чего же я ненавижу боль. Мир без боли — это же для Аллаха Всемогущего ничего не стоит. Мир без боли, пусть даже и ненадолго. Там будет и смех, и пение, и забавы. О Милосерднейший из милосердных, спаси Аишу!..

Халиля не было где-то около сорока пяти минут. Он вернулся в сопровождении врача, и оба сразу же вошли в комнату Аиши и закрыли за собой дверь. Ахмад узнал об их приходе и направился к двери гостиной, постоял немного на пороге, окинув взглядом закрытую перед ним дверь, затем вернулся на место и снова сел. Вдова покойного Шауката сказала:

— Вы непременно убедитесь в правоте моих слов, как только услышите врача…

Ахмад поднял голову вверх и пробормотал:

— Прощение лишь у Аллаха…

Вскоре он выяснит правду, и туман сомнений рассеется, каковы бы ни были последствия. Сердце его бьётся стремительно и непрерывно, надо лишь подождать, осталось совсем немного. Его вера в Аллаха сильна и глубока, её ничем нельзя поколебать, так что он предаёт себя в руки Господа. Долго ли нет, но врач выйдет оттуда, и тогда он расспросит его обо всём. К чему вообще врач? Он прежде об этом и не думал. Врач в комнате у женщины?!.. Лицом к лицу?… Но он же врач!.. Что поделаешь?! Самое главное — чтобы Господь наш взял её за руку, а мы будем молить Его о её благополучии.

Наряду с тревогой Ахмад испытывал смущение и негодование. Обследование продолжалось около трети часа, затем дверь раскрылась, и Ахмад встал и тут же прошёл в зал, а за ним — сыновья, и все вместе столпились вокруг врача. Он был одним из знакомых Ахмада, и с улыбкой взглянул на него и сказал:

— С ней всё в порядке, она здорова…

Затем уже более серьёзным тоном:

— Меня позвали к роженице, но по-моему, по-настоящему помощь требуется новорожденной…

Ахмад впервые за целый час вздохнул с облегчением, и с мягкой улыбкой на лице спросил:

— Следовательно, можно верить этому, вы ручаетесь?

Врач с притворным удивлением сказал:

— Ну да, а как же. Но разве вас не волнует ваша внучка?!

Ахмад, улыбаясь, ответил:

— Я пока ещё не знаком с обязанностями деда…

Халиль спросил:

— А есть ли надежда, что она будет жить?

Врач, нахмурив брови, произнёс:

— Всё в руках Аллаха, но по-моему, сердце у неё слабое. Вероятно, она умрёт сегодня ночью, а если ночь и переживёт, то преодолеет нависшую над ней опасность, однако я не думаю, что она будет долго жить. По моим оценкам, жизнь её продлится не больше двадцати лет. Но кто знает?.. Всё в руках одного только Господа…

Когда врач ушёл по своим делам, Халиль повернулся к матери. На губах его играла лёгкая улыбка сожаления. Он сказал:

— Я намерен назвать её Наимой…

Старая женщина с упрёком произнесла:

— Сам врач сказал: «Всё в руках Аллаха». У тебя что, вера слабее, чем у него? Да, назови её Наима в мою честь, и с позволения Господа жизнь её будет такой же долгой, как и жизнь её бабки!

Ахмад отметил про себя:

— Он позвал этого дурака-врача, чтобы тот без всякой на то причины осмотрел тело его жены. Без всякой причины!.. Ну и дурак..!

Он не смог скрыть свой гнев, и едва прикрывая его мягкими речами, сказал:

— По правде говоря, страх лишает мужчин рассудка. Не лучше ли было тебе подумать немного, прежде чем приводить сюда постороннего мужчину, чтоб он разглядывал твою жену?!

Халиль не ответил, лишь оглядел стоящих рядом с ним и серьёзным тоном сказал:

— Нельзя, чтобы Аиша узнала о том, что сказал врач…

69

— Что там случилось, на улице?

Ахмад, быстро вставая из-за своего письменного стола, направился к двери своей лавки, а следом за ним Джамиль Аль-Хамзави и ещё несколько клиентов. Улица Ан-Нахасин была не самой спокойной, далеко не самой. Её гул не спадал с самого рассвета до заката. Во все глотки тут кричали, призывая покупателей, торговались из-за цен, исступлённо приглашали зайти в лавки и шутили с прохожими. Люди разговаривали друг с другом, словно произнося при этом целую речь, и даже самые необычные вещи доносились до ушей Ахмада. Ко всему этому шуму и гаму то и дело добавлялись звон автобусов и дребезжание двуколок. Улица была не из тихих, но внезапно раздался громкий крик, который исходил откуда-то издалека: в начале он казался рокотом волн, затем он стал более низким и сильным, пока не превратился в нечто похожее на завывание ветра, что разнёсся над всем кварталом. Даже на этой шумной улице он казался странным и ненормальным. Ахмад подумал, что это бурная демонстрация, как и следовало считать всякому в эти дни, однако всё сильнее слышались бурные радостные крики, и он подошёл к дверям, но не успел выглянуть наружу, как столкнулся с шейхом Аль-Хара, который стремительно приближался к нему с сияющим от радости лицом:

— Ты уже знаешь новость?

Глаза Ахмада весело заблестели, и прежде, чем он услышал ответ шейха, сказал:

— Нет… Что там?

Шейх воодушевлённо сказал:

— Саад-паша отпущен на свободу…

Ахмад не выдержал и воскликнул:

— Правда?!

Шейх Аль-Хара с уверенностью ответил:

— Сам Алленби объявил это по радио всего час назад.

В следующий миг они оба уже обнимались, и Ахмад ещё сильнее расчувствовался. В глазах его заблестели слёзы, и пытаясь скрыть своё волнение, он засмеялся и сказал:

— Они давно уже объявляют по радио одни лишь предупреждения, а не радостные новости. Что же изменило мнение этого старика?!..

Шейх Аль-Хара заявил:

— Пресвят Тот, Кто не меняется Сам…

Ахмад пожал ему руку, и с криком «Аллах Велик, Аллах Велик! Победа за верующими!» вышел из лавки.

Он встал на пороге лавки, смотря по сторонам улицы, и сердце его ликовало, словно сердце невинного ребёнка, он замечал, какой эффект повсюду произвела эта замечательная новость… В тех лавках, вход в которые преградили их владельцы и покупатели, все обменивались поздравлениями. Из окон высовывались юноши, что напирали друг на друга, а из-за ставень раздавались радостные визги. На демонстрациях, которые формировались экспромтом в кварталах медников, ювелиров и около дома судьи, люди ликовали возвращению Саада. Из окошек минаретов, куда поднимались муэдзины, слышались слова благодарности, молитвы и приветственные возгласы. Десятки колясок-двуколок везли сотни женщин, укутанных в свои накидки, которые приплясывали и напевали патриотические песни. Ахмад видел одних только людей, заполонивших улицу так, что яблоку негде было упасть, а стен даже не было видно: все горланили от радости, и повсюду было слышно: Саад, Сааад! Словно сам воздух был пронизан звуками граммофона, беспрестанно повторявшим это имя. Среди всё новых, подтягивавшихся на улицу людей, распространялась новость о том, что англичане собрали свои лагери, что стояли на перекрёстке, готовые отправиться в Аббасийю. Воодушевление не стихало, и всеобщий восторг не спадал ни на миг. Ахмад такого еще не видел; он переводил туда-сюда глаза, блестевшие от радости, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди. В глубине души он повторял вместе с женщинами «О Хусейн…», пока к нему не подошёл Джамиль Аль-Хамзави и не прошептал ему на ухо:

— В лавках всем разливают вино и поднимают знамёна…

Ахмад воодушевлённо ответил ему:

— Значит, и ты делай то же, что и другие, и даже больше, покажи мне своё усердие..!

Затем дрожащим от волнения голосом сказал:

— Повесь портрет Саада под «Басмаллой»…

Джамиль Аль-Хамзави нерешительно поглядел на него, затем предостерегающе заметил:

— Здесь его портрет будет виден с улицы. Не лучше ли нам помедлить, пока всё не устаканится?

Ахмад пренебрежительно сказал:

— Безвозвратно прошло время страха и слёз. Разве ты не видишь, что демонстранты проходят прямо под носом у англичан, и ничего плохого с ними не происходит? Повесь портрет и положись на Аллаха.

— Прошло время страха и слёз, не так ли?.. Саад сейчас на свободе, однако он по дороге в Европу, и между нами и независимостью лишь один шаг или одно слово, и демонстрации радости вместо демонстраций пуль. Те из нас, что остались живы, счастливы. Они прошли сквозь огонь и вышли оттуда целыми и невредимыми. Да будет милость Аллаха над павшими. А как же Фахми?!.. Он спасся от опасности, которую даже не мог оценить, и слава Богу. Да, Фахми спасся. Что же ты ждёшь?… Молись Господу Богу своему, Аллаху.

Когда вся семья собралась дома вечером, у всех были охрипшие от радостных криков глотки. Вечер был замечательным — о счастье говорили глаза, рты, жесты, слова. Даже сердце Амины утолило свою жажду счастья, разделённого вместе с детьми, и радовалось возвращению мира и освобождению Саада:

— Я видела с машрабийи то, что не видела до этого. Неужели произошёл конец света и установлены весы деяний?!.. А те женщины, они обезумели?!.. Эхо их криков до сих стоит у меня в ушах: «О Хусейн!..»

Ясин засмеялся, и поигрывая волосами Камаля, сказал:

— Англичане попрощались с нами так, как прощается надоедливый гость, что разбивает после себя хозяйский кувшин!..

Камаль посмотрел на него, не проронив ни слова, а Амина снова спросила:

— Неужели Аллах наконец-то доволен нами…?

Ясин ответил ей:

— Без сомнения, — затем, обращаясь к Фахми. — А ты что думаешь?

Фахми, который, казалось, был рад, словно ребёнок, сказал:

— Если бы англичане не уступили нашим требованиям, то не отпустили бы Саада. Теперь он поедет в Европу и вернётся с независимостью — все это твердят. И как бы ни обстояли дела, день 7 апреля 1919 года останется символом победы революции.

Ясин продолжил:

— Ну и день! Все чиновники открыто вышли на демонстрации. Я даже не предполагал, что и у меня есть эта превосходная способность — непрерывно шагать и громко кричать…!

Фахми засмеялся:

— Я бы хотел посмотреть на тебя, когда ты так воодушевлённо кричал вместе со всеми: Ясин участвует в демонстрации и восторженно скандирует лозунги!.. До чего редкостное зрелище!

Действительно, удивительный день. Его полноводное течение смело всё на своём пути, и несло его среди своих свирепых волн, словно невесомую газету, пока не унесло окончательно. Ясин с трудом мог поверить, что он вновь пришёл в себя и нашёл убежище в тихой смотровой башне, откуда смог спокойно и без всякого волнения разглядеть всё, что происходило на улице!.. Он представил себе то состояние, что заставило его воплотиться в участника демонстраций в свете замечания Фахми, и с удивлением сказал:

— Любой из нас совершенно забывает о себе, когда он находится среди людей, и словно заново рождается, но уже другим человеком…

Фахми внимательно спросил:

— Ты чувствовал искреннее воодушевление?

— Я выкрикивал имя Саада, пока у меня не сел голос, а из глаз не полились слёзы пару раз.

— И как же ты участвовал в демонстрациях?

— До нас дошла весть об освобождении Саада, когда мы были в школе, и я искренне обрадовался этому. Разве я мог ожидать чего-то иного?… Учителя предложили присоединиться к большой демонстрации на улице, и хотя я не обнаружил в себе желания подражать им и подумывал о том, как бы незаметно смыться домой, однако был вынужден пойти с ними, пока мне не представился удобный случай, чтобы отклониться от их пути. Что после этого было!.. Я очутился посреди бушующего моря людей, в атмосфере, наэлектризованной их радостью, и не удержался и забыл о себе, бросившись в поток с такой силой, на которую только способен мужчина — верь мне, я не обманываю — всё это из-за моего пыла и надежды..!

Фахми кивнул головой и пробормотал:

— Удивительно…

Ясин громко засмеялся и сказал:

— Ты считаешь, что я лишён патриотизма?! Дело в том, что я не люблю беспорядок и грубую силу и не считаю, что нельзя одновременно любить родину и мир…

— А если несовместимо одно с другим…?

Тот с улыбкой, но без всякого колебания ответил:

— Я поставил бы на первое место любовь к миру и спокойствию! Сначала своё собственное… Разве родина не может быть счастливой без угроз для моей жизни?!.. Пусть Бог подаст. Я не буду тратить почём зря свою жизнь, хотя и люблю родину, пока жив.

Амина заявила:

— Это разумно. — Затем она внимательно взглянула на Фахми. — А у моего господина иное мнение…?

Фахми тихо сказал:

— Разумеется, это разумно, как вы и сказали…

Камалю было не по душе оставаться в стороне от разговора, особенно потому, что он был убеждён — что он и впрямь играл в этот день важную роль, и сказал:

— Мы тоже участвовали в демонстрациях, но инспектор сказал нам, что мы пока ещё маленькие, и что если мы ступим за порог школы, нас растопчут. Затем он позволил нам провести демонстрацию в школьном дворе, и мы там собрались и очень долго скандировали лозунги, — тут он громко закричал: «Да здравствует Саад!» — В классы мы не вернулись, так как учителя покинули школу, присоединившись к демонстрантам на улице..!

Ясин бросил на него насмешливый взгляд и заметил:

— Но твои друзья-то ушли..!

— А мне-то что..!

Это выражение вырвалось у него случайно, он сказал его, не подумав: совсем не это было у него на душе. Просто того требовала ситуация, с одной стороны, и потому что он хотел тем самым скрыть своё поражение из-за насмешки Ясина, с другой. Он переживал изумление, так как не помнил, как возвращаясь со школы, оказался в незнакомом месте, которое когда-то занимал лагерь, и переводил взгляд во все концы посреди какой-то болезненной тишины, а в глазах у него стояли слёзы. Пройдёт ещё много времени, прежде чем он забудет то место на тротуаре по пути в Ан-Нахасин, где пил чай, а также то, как они восхищались его пением, и ещё дружбу, которую он питал к солдатам, и особенно к Джулиану, и привязанность, что связывала его с этими людьми, которые, по его убеждению, предвосхитили весь остальной род человеческий!.. Амина сказала:

— Саад-паша везучий человек. Весь мир скандирует его имя, а не имя нашего эфенди… Он верующий, без сомнения, ведь Аллах дарует победу только верующим. Есть ли более высокая победа, чем его победа над англичанами, которые одерживали верх с помощью своих цепеллинов?!.. Этот человек родился в Ночь Предопределения.

Фахми с улыбкой спросил её:

— Ты его любишь..?

— Я его люблю, пока ты его любишь…

Фахми распростёр руки к небу, недоверчиво вскинул брови и сказал:

— Это ещё ничего не значит..!

Она испустила глубокий вздох, больше похожий на смущение, и произнесла:

— Всякий раз, как до меня доходила грустная весть, сердце моё рвалось на части, и я говорила себе: «Интересно, а произошло бы это, если бы Саад не поднял восстание?!» Но человека, которого любят все, и Аллах тоже должен обязательно любить… — Затем она громко вздохнула. — Я сожалею о погибших. Сколько же матерей плачут сейчас по ним?.. Скольким матерям этот день не принёс ничего, кроме печали по утраченным близким, вместо радости?…

Фахми, подмигнув Ясину, сказал:

— Мать-патриотка издаёт радостные крики, если сын её пал смертью мученика…

Она зажала уши пальцами и закричала:

— О Аллах, призываю Тебя в свидетели того, что только что сказал мой маленький господин!.. Мать издаёт радостные крики по своему павшему сыну!.. Где на этой земле?.. Разве есть такое даже в мире шайтанов?!..

Фахми расхохотался и надолго задумался, и тут глаза его весело заблестели:

— Мама..! Я раскрою тебе важный секрет — пришло то время, когда я должен его рассказать. Я участвовал в демонстрациях и встречался со смертью лицом к лицу..!

Она побледнела, не веря его словам, с еле заметной улыбкой на губах произнесла:

— Ты?!.. Это невозможно…Ты из плоти и крови моей, а твоё сердце — частица моего сердца. И ты не такой, как другие…

Он уверенно сказал, всё так же улыбаясь ей:

— Я клянусь вам в этом именем Всемогущего Аллаха…

Улыбка на её лице исчезла, а глаза расширились от изумления. Она перевела взгляд с него на Ясина, который тоже, в свою очередь, сверлил его глазами таким же вопросительным взглядом. Затем, проглотив слюну, она еле слышно спросила:

— О Боже!.. Как мне поверить в это?! — И покачав от изумления головой, сказала, — Ты!..

Он ожидал, что она будет волноваться, но не настолько — с учётом его признания уже после того, как опасность миновала, — и он опередил её слова:

— Это всё уже прошло и быльём поросло. И сейчас нет повода для беспокойства…

Она настойчиво и нервозно заметила:

— Нет. Ты не любишь… свою мать… Да простит тебя Аллах…

Фахми засмеялся с некоторым смущением в голосе. Тут Камаль, хитро улыбнувшись матери, сказал:

— Ты помнишь тот день, когда я очутился в лавке торговца басбусой, когда по нам открыли огонь?… Я видел его, когда возвращался по пустынной дороге и он меня предостерёг, чтобы я никому не сообщал об этом… — Затем он поглядел на Фахми и увлечённо попросил его. — Расскажи нам, господин Фахми, что ты видел на демонстрациях, и как происходили бои? И как кричат те, кого убивают? Разве не открыли они огонь?..

В разговор вмешался Ясин, и сказал, обращаясь к матери:

— Это всё дела давно минувших дней. Поблагодарите Аллаха за его спасение. Я в первую очередь беспокоюсь о вас…

Она гневно спросила его:

— Тебе было об этом известно..?

Он опередил её:

— Нет, клянусь жизнью и могилой моей матери, — затем поправляя себя, — и религией, и верой, и Господом моим…

Затем он встал со своего места, сел рядом с ней, положил руку ей на плечо и мягко сказал:

— Вы испытываете уверенность в то время, когда следует беспокоиться, и беспокоитесь, когда нужно быть уверенным! Благодарите Аллаха, ведь опасность исчезла и вернулся мир. Вот он, ваш Фахми, перед вами, цел и невредим…, - и он засмеялся. — Начиная с завтрашнего дня мы будем гулять по всему Каиру вдоль и поперёк, день и ночь, без всякого страха и волнения…

Фахми серьёзным тоном сказал:

— Мама, я прошу тебя только не нарушать всю эту безмятежность беспричинной грустью…

Она вздохнула… Открыла рот, чтобы сказать что-то, но губы её шевелились без слов. Лишь бледная улыбка на губах выражала её согласие на его просьбу. Затем она опустила лицо, чтобы спрятать от них слёзы, стоявшие в её глазах…

70

В ту ночь Фахми принял решение непременно добиться отцовской благосклонности, и на следующее утро был намерен привести своё решение в действие без всяких колебаний. И хотя он не питал к отцу за всё время своего непослушания какого-либо гнева и не бросал ему вызова, но его совесть переживала угрызения от осознания греха, а сердце изнывало под тяжестью чувства, пропитанного необходимостью повиновения. На самом деле он не вышел за границы послушания языком, зато нарушил волю отца своими действиями. Он нарушал её много раз, повторяя снова и снова то же самое. Не говоря уже об отказе поклясться в день, когда отец призвал его к этому в своей комнате, о заявлении со слезами на глазах о том, что он по-прежнему придерживается своего мнения, несмотря на желание отца. Всё это мешало ему, — несмотря на его добрые намерения — и было дурным препятствием, которым он и сам был недоволен. Он не стремился помириться с отцом раньше из опасений, что разбередит рану и будет потом не в состоянии перевязать её, так как отец мог снова призвать его принести клятву, не веря в слова, что сорвались у сына с языка, и тем самым принудить его отказаться, что подтвердит упрямство Фахми, тогда как он хотел извиниться перед ним. Сегодня всё не так, как было вчера, и положение изменилось. Сердце его захмелело от радости и триумфа, как и его родина, что была пьяна счастьем и победой. И потому не должно было быть больше никакого недоверия между ним и отцом даже на миг. Добиться благосклонности и прощения отца, по которому он так изголодался — вот оно, истинное, безупречное счастье.

Он вошёл в комнату отца незадолго до завтрака — минут за пятнадцать — и обнаружил его в земном поклоне: тот молился и еле слышно обращался к Богу. Без сомнения, он украдкой взглянул на него, но сделал вид, что не замечает, подошёл к дивану, не обернувшись на сына, и сел. Тут Фахми смиренно и приниженно встал в дверях, чтобы отец увидел его, и тот бросил на него сухой осуждающий взгляд, словно задаваясь вопросом: «Кто это стоит здесь и что его принесло сюда?!» Фахми справился со своим смущением и сделал несколько лёгких шагов вперёд в направлении дивана, на котором сидел отец, пока не наклонился над его рукой и с безграничным уважением облобызал её. Он молчал, затем еле слышно произнёс:

— Доброе утро, папа.

Молчаливый пристальный взгляд отца не прерывался, словно он и не слышал его приветствия, пока юноша не опустил глаза в смущении и не пробормотал почти в отчаянии:

— Я так сожалею…

Молчание затянулось…

— Я очень сожалею. Я не чувствовал вкуса спокойствия с тех пор, как…

Он понял, что последняя его фраза незаметно напомнила ему о том, чего он всем сердцем хотел избежать, но удержался. Отец же грубо, с досадой спросил:

— Чего тебе надо?..

Фахми был доволен, что молчание прервано наконец, и с облегчением вздохнул, как будто даже не догадался о гневе отца, и с надеждой в голосе сказал:

— Я хочу, чтобы вы были мною довольны…

Отец с раздражением сказал:

— Уйди с глаз моих долой…

Фахми почувствовал, как постепенно ослабевает хватка отчаяния и произнёс:

— Только тогда, когда добьюсь вашего довольства…

Отец неожиданно перешёл к насмешке:

— Довольства?!.. Почему бы нет?.. Разве ты совершил что-то, вызвавшее моё негодование, упаси Аллах?!

Фахми воспринял его насмешку с большим восторгом, чем то, когда отец просто прервал молчание. Насмешка в устах отца была первым шагом к прощению. Его истинный гнев, пощёчина, удар кулаком, пинок ногой, брань, или всё это сразу — он уже привык к тому, что насмешка отца была предвестником перемен к лучшему, а потому воспользовался заминкой и заговорил. Он говорил так, как и следовало мужчине, что уже не сегодня-завтра будет выступать защитником в суде. Да, это был его шанс! Про себя он говорил так:

— Отклик на призыв родины не считается непослушанием вашей воле. Я не сделал ничего такого, что бы засчитывалось на самом деле как патриотизм. Раздача листовок среди друзей… А что такое по сути раздача листовок среди друзей? Где я, и где те, что отдали свою жизнь так дёшево? По вашим словам я понял, что вы боитесь за мою жизнь, но не отрицаете долг перед родиной. Я выполнял то, что должен был, и уверен, что и в самом деле не нарушил вашу волю…, и так далее, и так прочее… Вслух же он сказал так:

— Аллаху известно, что я и подумать не мог о том, чтобы перечить вашей воле.

Отец серьёзно сказал:

— Напрасные слова. Ты сейчас делаешь вид, что слушаешься меня, потому что нет причины для ослушания. Почему до этого дня ты не попросил у меня прощения…?

Фахми грустно промолвил:

— Весь мир был в крови и печали, и меня самого снедала печаль…

— И это занимало тебя настолько, что не давало возможности попросить у меня прощения?!

Юноша пылко ответил:

— Это занимало меня настолько, что я не думал даже о себе, не то что о вашем довольстве и прощении…

Затем, уже приникши, он сказал:

— Я не смогу жить, если вы не будете довольны мной и не простите…

Отец нахмурился, но не от гнева, как он старался показать, а чтобы скрыть нежность, которую у него вызвали слова юноши. Если бы он сказал по-другому, отец обязательно распознал бы фальшь. Это и есть настоящее красноречие.

— Я передам его слова своим друзьям сегодня же ночью, чтобы проверить, какое воздействие на них они окажут. Интересно, что они после этого скажут? Этот мальчик — весь в отца… Вот что нужно сказать. Когда-то давно мне говорили, что если бы я получил образование, то был бы самым красноречивым адвокатом. Но я и так, без всякого образования и адвокатуры самый лучший оратор среди всех. Мои ежедневные речи сами звучат как статьи закона и раскрывают мой ораторский талант. Сколько адвокатов или крупных чиновников тушуются, словно воробьи передо мной в обществе! И даже сам Фахми не сможет занять моё место. Другие засмеются и скажут мне, что сын и впрямь пошёл в отца. А его отказ от клятвы по-прежнему огорчает меня. Но разве нет у меня причин гордиться тем, что он участвовал в революционных событиях, пусть даже издалека? Хорошо бы, если бы он совершил что-нибудь грандиозное, ведь Аллах дал ему дожить до сегодняшнего дня. Начиная с этого момента и впредь я буду говорить, что он сражался в самый разгар революции. Но поверят ли, что он и впрямь раздавал листовки, как сам мне рассказал?… Этот щенок кинулся в самое пекло. «Господин Ахмад, мы должны засвидетельствовать, что ваш сын отважный патриот… Мы не хотели говорить этого во время опасности, но так как установлен мир, то ничего страшного не произойдёт, если мы скажем это…» Ты отрицаешь патриотические чувства?.. Разве ты не удостоился похвалы сборщиков пожертвований от делегатов «Вафда»?… Ей-Богу, если бы ты был молод, то сотворил бы такое, что не снилось и твоему сыну, хотя он и взбунтовался против тебя! Твой язык не был послушным, зато сердце подчинялось мне! И что мне теперь делать? Сердце моё хочет простить его, но я боюсь, что он в следующий раз просто переступит через моё несогласие!

— Но я не смогу никогда забыть, что ты нарушил мою волю. Неужели ты полагал, что твоё красноречивое выступление, что ты произнёс передо мной этим утром на пустой желудок, может как-то подействовать на меня?!

Фахми хотел взять слово, но в этот момент вошла мать и сказала:

— Господин мой, завтрак готов.

Она удивилась неожиданному присутствия в комнате Фахми и переводила взгляд с одного на другого, и немного помедлила в надежде услышать что-нибудь о том, что здесь происходит, но в тишине — она испугалась, что сама стала её причиной — поняла, что ей лучше покинуть комнату как можно быстрее. Отец встал, чтобы отправиться в столовую, а Фахми склонился перед ним в глубокой грусти, которую не мог скрыть от отца, а тот помедлил некоторое время, а затем примирительным тоном сказал:

— Я хочу, чтобы впредь ты оставил эту дурость, когда говоришь со мной…

Он вышел, а следом за ним — Фахми с благодарной улыбкой, расплывшейся на губах, затем услышал, как отец насмешливо сказал, когда они оба входили в зал:

— Полагаю, ты считаешь себя одним из тех, кто стоял во главе освобождения Саада!

Фахми довольный вышел из дома и тут же пошёл в Аль-Азхар, где его уже ждали друзья-члены высшего комитета студентов, чтобы рассмотреть большую реорганизацию мирных демонстраций, которые власти разрешили-таки проводить для выражения народного восторга, и в которой, как было решено, будут участвовать представители всех слоёв общества.

Собрание длилось довольно долго, затем участники разошлись каждый своей дорогой, и юноша сел в трамвай, что ехал на станцию Рамзеса, узнав поручение, которое ему дали — руководить собраниями учеников средних школ. Хотя он и считал, — по своему обыкновению — что его сравнивают с кем-то, кому можно поручить такое второстепенное дело, однако выполнял его точно, аккуратно, и даже с удовольствием, словно это самое лучшее, что он мог сделать в жизни, хотя его усилия не лишены были лёгкого разочарования, о котором никто не знал, кроме него самого. Источником его была убеждённость в том, что он не похож на многих своих сверстников, кому были присущи отвага и смелость… Да, он не отказывался от участия в демонстрациях, к которым призывал комитет, но у него сердце уходило в пятки при появлении военных грузовиков, полных солдат, и особенно когда те открывали огонь и появлялись жертвы… Однажды он укрылся в кафе, весь дрожа от страха, в другой раз пуля пролетела от него на большом расстоянии, и он оказался на близлежащем кладбище. Где он по сравнению со знаменосцем на демонстрации в квартале Булак, или иначе в резне в Булаке, как её ещё называли, который пал мучеником, сжимая в руках флаг, твёрдо стоя на ногах в передних рядах, и изо всех сил выкрикивая лозунги?!.. Где он по сравнению с его сверстниками-мучениками, которые поспешили поднять знамя и пали прямо под ним, став мишенями для свинца?! Где он по сравнению с тем шахидом, который отнял пулемёт у английского солдата в Аль-Азхаре?! Где его место среди всех них и остальных, о героизме и самопожертвовании которых молнией разносятся вести?!.. Героизм представлялся в его глазах образцовым поведением, привлекающим к себе всеобщее внимание. Он уже давно прислушивался к внутреннему зову, побуждающему его присоединиться к этим героям, но его нервы просто не выдерживали в самый ответственный момент, и едва накал борьбы спадал, как он оказывался в арьергарде, если вообще не прятался или не бежал с поля боя. Затем он вновь принимал решение удвоить свои усилия, бороться и сдерживать себя с помощью угрызений совести, пылающего сердца и желания стать беспримерным совершенством, и иногда утешался такими словами:

— Я всего лишь безоружный воин, и если меня минует возможность проявить блестящий героизм, то достаточно и того, что я ни на миг не станут колебаться и брошусь в самое пекло битвы.

По дороге на станцию Рамзес он стал внимательно присматриваться к дороге и экипажам — все они направлялись, как казалось, в его сторону: студенты, рабочие, служащие, пешеходы и пассажиры в транспорте. Он пребывал в уверенности, что все они достойны участвовать в мирной демонстрации, которую они декларировали, а он — такой же, как и они и испытывает похожие чувства, но не такие, как раньше, когда он проделывал свой путь на демонстрации с пылким сердцем, в котором отдавались тяжёлые удары, всякий раз, как перед его взором вставал призрак смерти. То время давно прошло, и сегодня он шёл с уверенностью на душе и улыбкой на устах… Джихад закончен? Он вышел целым и невредимым, не причинив никому вреда, и не пострадав сам. Не пострадав?! Хоть бы он немного пострадал: попал в плен, был избит или получил несмертельное ранение! Разве не печально, что абсолютный мир — это награда, полученная такими же сердцами, что и его собственное?! Как старательному студенту, ему не дана была победа ценой мученичества… Неужели ты будешь отрицать радость, что спасся?.. Неужели ты предпочёл бы оказаться в рядах павших? Ну уж нет. Неужели ты желал получить несмертельное ранение? Да, это было вполне возможно, но почему тогда ты попятился назад? Тебе не гарантировали, что ранение будет не смертельным, или плен — временным. Ты не питаешь презрения к спасению, но хочешь, чтобы твоё ранение не изменило бы этот замечательный конец. Если ты снова будешь воевать, тебе следует узнать то, что скрыто за семью печатями. Ты пойдёшь на мирную демонстрацию с угрызением совести и уверенностью в сердце.

Он доехал до площади Рамзеса к часу дня, за целых два часа до назначенного времени для демонстрации, и занял место там, где ему определили: у вокзальных ворот. На площади у вокзала находились руководители демонстрантов и несколько отдельных групп различных религиозных общин. Погода стояла умеренная, апрельское солнце изливало свои лучи на тех, кто подставлял себя им. Ожидание не продлилось долго, и все принялись потихоньку стекаться на площадь с разных улиц, что сообщались с ней, и каждая группа начинала заниматься своим делом. Фахми тоже занялся своим с настоящим удовольствием и гордостью, несмотря на простоту поручения, которое и заключалось всего-то в том, чтобы расставлять каждую школьную группу позади её знамени. Душа его наполнилась гордостью и уверенностью у себе, особенно когда он контролировал действия многих других учеников, что были старше его. Ему было девятнадцать лет с небольшим, и сейчас он находился в толпе учеников, которым было почти двадцать два и даже двадцать четыре года, у многих уже вились усы. Он заметил внимательно смотрящие на него глаза и губы, шептавшие — насколько он мог расслышать — его имя — которое они сочетали с его званием. По устам некоторых из них прокатилась фраза: «Это Фахми ибн Ахмад Абд Аль-Джавад — представитель Высшего Комитета». Тут же струны его сердца затрепетали, хотя губы его были сомкнуты, и с них не сорвалась улыбка смущения от такого «почёта». Да, ему следовало бы принять вид «настоящего представителя Высшего Комитета»: хранить серьёзность и строгость, достойные юноши из первого эшелона борцов, чтобы дать простор для фантазий и догадок всех тех, кто уставился на него, о том, какие же героические боевые действия он скрывает. Так пусть хотя бы в их воображении он совершит все эти необычайные действия, которые не мог сделать в реальной жизни. Это его желание никогда не утихнет, даже если сердце и терзало острое чувство горькой правды. Распространение листовок — он был пешкой в самых последних рядах! Вот он какой, без преувеличения. Сегодня ему поручили командовать учениками средних школ, то есть поставили выполнять важнейшее дело. А вот интересно: способны ли другие сделать больше, чем он?! Уж очень они его обхаживают да уважают. Собрание не успело даже начаться, как ему пришла в голову идея: выступление!..

— Нет, не нужно тебе выступать… Но так ли?.. Ты не можешь стать великим, не будучи хорошим оратором, однако какая потеря будет для тебя в тот день, когда высший комитет предстанет перед лидером — Саадом? Другие поспешат выйти, а ты так и будешь молчать? Ну уж нет, я не собираюсь молчать, я буду говорить, я дам волю своему сердцу — умею ли я, или нет. Но когда же ты предстанешь перед Саадом? Когда увидишь его впервые, и наконец вдоволь наглядишься на него? Сердце моё выскакивает из груди, а глаза тоскуют по слезам. То будет великий день, и Египет станет независимым. Этот наш день будет лишь каплей в море. О Боже!.. Площадь уже заполнилась народом, как и все улицы, что ведут к ней: улицы Аббас, Нубар, Аль-Фаджала. Никогда не было подобной демонстрации — сотня тысяч человек: фески, чалмы… рабочие, служащие, шейхи, пасторы, судьи… Кто бы мог представить такое. Солнце палит… Вот это и есть Египет. Но почему же я не позвал отца? Ясин был прав… Один из нас забывает о себе посреди всех людей… Где же мои личные заботы?… Я среди них как песчинка. Как же трепещет сердце. Я много расскажу об этом, начиная с сегодняшнего вечера и после. А интересно, содрогнётся ли мама, когда увидит это снова? Великое зрелище, вселяющее уверенность и почтение. И я хочу видеть, какой след оно оставит в сердцах этих бесов! Вот и их казарма, что обращена в сторону площади. Вражеское проклятое знамя развевается на ветру, но вот изо всех окон высунулись головы… О чём они там шепчутся друг с другом?! Сторож стоит, словно изваяние, и ничего не видит. Их пулемёты не прикончили революцию — они наконец-то поняли это. Вы ещё увидите в скором времени Саада прямо на этой самой площади — он вернётся победителем — вы выслали его из страны с помощью оружия, а мы без всякого оружия вернём его. Вы увидите это непременно!

Этот огромный людской корабль двинулся в путь, и вслед за ним разошлись волны с патриотическими криками и скандированием, так что казалось, будто весь Египет вышел на демонстрацию. Нет, словно это был один человек и один крик. Группы шли друг за другом по очереди долго, очень долго, так что Фахми показалось, что впереди идущие группы вот-вот приблизятся к улице Абедин, прежде чем он со своей группой отойдёт к вокзальным воротам. Первая группа шла, и пулемёты не преграждали ей путь, не было ни пуль, ни булыжников ни с той, ни с другой стороны. Улыбка на губах его ослабла, когда он увидел группу, что встала лагерем прямо напротив него и ходит за ним по пятам, чтобы показать свою «особую демонстрацию». Он поднял руку вверх, и ряды пришли в движение, бодрые и готовые к действию, затем настолько громко, насколько мог, выкрикнул лозунг и отступил назад. Он продолжал вести людей и громко скандировать, пока они не подошли к улице Нубар, а затем уступил свою роль кому-то другому, из тех, что окружали его, и ожидали своей очереди скандировать лозунги. Они друг за другом беспрерывно выкрикивали лозунги, а он развернулся и вытянул шею, чтобы рассмотреть демонстрацию, начала которой даже не было видно, поворачиваясь то направо, то налево, и переполненные зрителями тротуары, крыши, балконы и окна тоже начали вторить скандируемым лозунгам. От вида тысяч, скопившихся на улицах, душа его наполнилась силой и уверенностью ещё сильнее, словно его окружала настоящая броня. Сила эта сплотила их так, что была пуленепробиваемой, и лишь полиция просто следила за порядком, утомлённая прошлыми нападениями и протестами. Вид всех этих людей, что ехали верхом на лошадях, словно охранники демонстрантов, следующие за ними и готовые услужить, был самым очевидным признаком победы революции. А это разве не начальник полиции Расул-бек?.. Да, это же он сам, Фахми его хорошо знал. А вот и его заместитель — он едет рысью на своём коне вслед за шефом и неподвижным взглядом свысока окидывает горизонт, словно высказывая молчаливый протест против мира, который заключала в себе демонстрация. Как же его звать? Можно ли забыть имя, которое в самые чёрные и кровавые дни было у всех на слуху?! Первая буква — «джим», так вроде. Джа… Джу… Джи… Ему не хотелось допрашивать свою память. Джулиан?! Ох! Как же это презренное имя неожиданно всплыло в его сознании?! Оно осело, словно пыль, и погасило весь его пыл.

— Как мы можем откликнуться на воодушевляющий призыв и праздновать триумф, если сердце моё по-прежнему мертво? Мертво?! Всего минуту назад оно было живо. Не иди на поводу у печали, Фахми, и не позволяй своему сердцу устраниться от демонстрации. Разве ты не дал себе обещания забыть обо всём? Да, и ты на самом деле забыл. Мариам… Кто это?! Это осталось в давнем прошлом. Мы живём ради будущего, а не ради прошлого… Джиз. Мистер Джиз… Мистер Джиз… Так зовут заместителя начальника участка, да будет он проклят. Давай же, продолжай скандировать лозунги, чтобы стряхнуть с себя эту свежую пыль.

Демонстрация продолжала медленно продвигаться от сада Узбакийя, в котором виднелись деревья, что возвышались над флагами, развешанными то тут, то там по всему пути, а площадь Оперы, заполненная вдоль и поперёк, выглядела издалека как головы, приклеившиеся друг к другу, словно все они росли из одного тела. Фахми кричал изо всех сил и в едином порыве, а люди повторяли за ним лозунги в один голос, что наполнял воздух вокруг подобно раскатам грома. Когда они неожиданно подошли к стене сада — ограниченной полоске земли, — раздался гул, и горло его словно парализовало, он обернулся вокруг с какой-то тревогой. То был знакомый звук, который часто звучал у него в ушах за истёкший месяц и также часто повторявшийся в его памяти среди ночной тишины, при том, что он не мог привыкнуть к нему, и прогудел рядом, чуть не вызвав у Фахми остановку сердца…

— Пули?!

— Это неразумно, разве они сами не заявили о демонстрации?

— Ты сбросил со счёта предательство?!

— Но я не вижу солдат…

— Сад Узбакийя — это огромный лагерь, где их полным-полном…

— Может быть, это был взрыв автомобильной шины…

— Может…

Уши юноши внимательно прислушивались ко всему происходящему вокруг, но покой так и не вернулся к нему. Всего лишь несколько мгновений отделяло их от следующего взрыва… Ох… Тут не могло быть больше сомнений. Это были пули, как и раньше. Интересно, откуда? Разве сегодня не день мира?!

Он почувствовал, как среди демонстрантов впереди, подобно огромной волне, что толкает к берегу корабль, нарастает тревога. Затем тысячи людей начали отступать назад, и с каждой стороны пошли необузданные обезумевшие толчки, вызванные волнением и страхом севшего на мель судна. Послышались громкие вопли ужаса, и вскоре симметричные ряды рассеялись, и вся конструкция рухнула. Несколько резких выстрелов последовали друг за другом, и вслед за ними в толпе поднялись гневные крики и стенания. Народное море бушевало, а волны его устремлялись во все щели, не оставляя на пути своём ничего.

— Беги, ты должен бежать. Если тебя не убили пули, то затопчут ноги и руки. Беги или отступай назад!

Но он не делал ничего, и просто стоял.

— Зачем ты стоишь здесь, когда все разбежались?! Ты стоишь совершенно один, беги же…

И тут ноги и руки его пустились в движение, но какое-то медленное, утомлённое.

— До чего же сильный шум здесь. Но что же послужило его причиной? Быстро все воспоминания покинули тебя. Чего ты хочешь?! Кричать? Что кричать? Просто призывы?… Но кому?… К чему?.. Этот голос говорит у тебя внутри, слышишь ли ты его? Видишь ли?.. Но где?.. Нет ничего, ничего, одна сплошная темнота. Осторожное движение и аккуратное отступление, как тиканье часов, вслед за которым устремляется и сердце…

Шёпот преследовал его. И вот он оказался около ворот сада. Разве это не здесь? Он двигался, словно по волнам, постепенно тая на ходу. Высокие деревья неустанно танцевали, а небо… Небо?.. Оно высоко распростёрлось, и ничего не было, кроме спокойного тихого неба, которое улыбалось и изливало на землю дождь мира.

71

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад услышал звук шагов у входа в лавку и оторвал голову от письменного стола. Перед ним находились трое юношей, лица которых хранили серьёзный и невозмутимый вид. Они вышли вперёд, пока не остановились у самого стола и затем сказали:

— Мир вам и милосердие Аллаха…

Ахмад поднялся и с привычной вежливостью ответил:

— И вам тоже мир и милосердие Аллаха и благословение Его, — затем указал на стулья… — Пожалуйте…

Однако они не откликнулись на его жест, а только поблагодарили его, и тот, что стоял посредине, сказал:

— Вы — господин Ахмад Абд Аль-Джавад?

Ахмад улыбнулся, хотя в глазах его мелькнул немой вопрос, и ответил:

— Да, господин мой…

— Интересно, чего им понадобилось? Маловероятно, что они пришли сюда за покупками… Они шагают, словно солдафоны, а не как обычные покупатели! А эта серьёзная интонация в их словах! Время уже семь вечера. Неужели они не видят Аль-Хамзави, который убирает мешки на полки, делая знак, что лавка закрывается? Неужели они из тех, кто собирает пожертвования? Но ведь Саад Заглул уже свободен, и революция закончена. И я не могу дождаться того часа, когда отправлюсь в кофейню! Эй вы, знайте, что я не ради вас спрыснул лицо одеколоном, причесал волосы и усы, и затянул покрепче джуббу и кафтан! Да что вы хотите?

Ему показалось, пока он пристально глядел на своего собеседника, что лицо его не так уж незнакомо ему. Он уже видел его раньше. Но где? И когда? Надо вспомнить. Вероятно, уже не первый раз он видит его. Ах… Улыбка облегчения расплылась по его лицу:

— Не вы ли случайно тот благородный молодой человек, что однажды пришёл нам на помощь в самый подходящий час, когда на нас напали в мечети Хусейна, да будет доволен им Аллах?

Юноша тихо ответил:

— Да, это я, господин мой…

— Я оказался прав в своих предположениях. А ещё наивные и глупые утверждают, что вино притупляет память. Но чего они так уставились на меня? Смотри, смотри. Этот взгляд совсем не предвещает ничего доброго. О Господи, сотвори благо. Прибегаю к защите Аллаха от шайтана, побиваемого камнями. Сердце моё отчего-то сжалось. Они пришли поговорить о…

— Фахми?! Вы пришли за ним… Может быть, вы..?!

Юноша опустил глаза, затем дрожащим голосом сказал:

— Тяжкая обязанность лежит на нас, господин. Но это наш долг. Да наградит вас Господь терпением!..

Ахмад внезапно наклонился вперёд, опираясь на краешек стола, и закричал:

— Терпением?.. Зачем?…Фахми?!..

Юноша с подчёркнутой скорбью произнёс:

— Мы с сожалением извещаем вас, что наш брат-боец Фахми ибн Ахмад…

Ахмад не верил своим ушам, хотя в глазах его и мелькнул быстрый решительный взгляд, в котором светились как доверие к их словам, так и отчаяние, и воскликнул:

— Фахми?..

— Он мученически погиб в сегодняшней демонстрации…

Тот, что стоял справа, сказал:

— Он перешёл в сонм небесный и приблизился к Аллаху как благородный патриот и мученик…

Его уши внезапно оглохли, так что слова их он не слышал, и когда молчание окончилось, губы его зашевелились, а рассеянный взгляд блуждал по сторонам. Зависшее молчание ещё длилось некоторое время, и даже Джамиль Аль-Хамзави был словно приколочен гвоздями к своим полкам и в замешательстве устремил на Ахмада взгляд, полный ужаса. Наконец юноша вновь пробормотал:

— Мы очень скорбим по нему, но мы должны встречать приговор Аллаха с терпением, достойным верующих, а вы, господин, верующий человек…

— Они выражают тебе свои соболезнования, но этот парень даже не знает, что в подобных обстоятельствах ты сам лучше всех высказываешь слова утешения!.. Что это для разбитого сердца? Ничего! Разве могут слова потушить пожар?… Не спеши… Разве дурное предчувствие не закралось в твоё сердце ещё до того, как один из них заговорил? Да… Он видел перед собой ангела смерти, теперь смерть была истинной, и сейчас вот говорит с ним, хотя и отказывается ей верить. Может, его подводит храбрость и он не хочет в это верить? Но как мне поверить, что Фахми на самом деле умер, как поверить, что сам Фахми просил у меня прощения и добивался моего довольства всего несколько часов назад? Фахми покинул нас в это утро радостный, полный сил и здоровья. Умер… Умер! Теперь я больше не увижу его ни дома, ни где-либо ещё на земле. Каким будет дом без него? Как мне быть отцом после него? Куда уйдут надежды, что я возлагал на него? Есть только одна надежда — в терпении. Терпении? Ох… Ты чувствуешь эту внезапную острую боль? Это и есть настоящая боль. Иногда ты старался себя обмануть и утверждал, что тебе больно. Нет. До сего дня тебе не было больно. Вот истинная боль…

— Господин, крепитесь и положитесь на Аллаха…

Ахмад поднял голову и уставился на него, затем словно больной произнёс:

— Я полагал, что резня прекратилась…

Юноша с гневом в голосе заявил:

— Сегодняшняя демонстрация была мирной, её разрешили власти. В ней участвовали люди из всех слоёв, и поначалу она проходила спокойно и всё было безопасно, пока мы не приблизились к саду Узбакийа. И тут из-за стены безо всяких причин на нас посыпались пули. Никто не оказывал сопротивления солдатам, и мы даже воздержались от скандирования лозунгов против англичан, остерегаясь какой-либо провокации, но они были отравлены безумием резни, бросились к своим ружьям и открыли огонь. Мы созвали заседание для направления решительного протеста в администрацию протектората, но нам сказали: «Алленби выскажет сожаление об этой неожиданной выходке его солдат…»

Ахмад тем же страдальческим тоном сказал:

— Но это никогда не вернёт жизнь погибшему…

— К прискорбию!..

С болью в голосе он произнёс:

— Он же не участвовал в опасных демонстрациях, это первая демонстрация, к которой он присоединился…

Юноши обменялись многозначительным взглядом; ни один из них не вымолвил ни слова… Ахмад словно больше не мог терпеть эту молчаливую осаду вокруг себя, и застонал:

— Предоставим это дело Господу. Где я могу его найти теперь?

Юноша сказал:

— В больнице Каср аль-Айан.

Затем он сделал жест Ахмаду, чтобы тот не торопился, когда заметил, что он в спешке собирается идти туда прямо сейчас:

— Похоронная церемония его и тринадцати других мучеников из числа наших братьев состоится завтра в три часа после полудня…

Ахмад в ужасе закричал:

— Разве мне не отдадут его для того, чтобы устроить похороны дома?!

Юноша решительно сказал:

— Но его похоронят вместе с его братьями в ходе всенародной церемонии…

Затем уже умоляющим тоном:

— Больница сейчас окружена полицией, и нужно подождать, если мы хотим дать возможность родным погибших попрощаться с ними до церемонии. Не подобает Фахми обычная церемония, которую вы хотите провести у себя дома…

Затем он подал ему руку на прощание и сказал:

— Наберитесь терпения, ведь терпение ваше — только ради Аллаха…

Остальные тоже протянули ему руку, повторяя слова соболезнования, а затем все вместе ушли… Он закрыл голову ладонями и прикрыл глаза. Внезпно раздался голос Джамиля Аль-Хамзави, который пытался высказать утешение плачущим голосом. Но Ахмад, казалось, был раздосадован ещё и его соболезнованием. Он больше не мог выностить плача и медленными тяжёлыми шагами вышел из лавки. Ему нужно было выйти из этого оцепенения, ведь он даже не знал, как ему горевать. Ему хотелось побыть наедине с собой, да только вот где? Дом его превратится в сущий ад через минуту-другую: к нему придут друзья, и уже не будет возможности для раздумий… Когда же ему думать о той утрате, что он понёс?… Когда же он может скрыться с глаз всего мира?.. Это казалось маловероятным… Но время для этого пришло, без сомнения. В существующих обстоятельствах это было его единственным утешением… Да, придёт время, когда он останется один, совсем один, и отдастся во власть скорби всем своим существом. Тогда он лучше присмотрится к себе в свете прошлого, настоящего и будущего, к разным фазам своей жизни, начиная с детства и юности и до зрелости, следам надежд и остаткам воспоминаний, даст волю слезам, пока они не будут исчерпаны до конца. Да, у него есть ещё достаточно времени для этого, и нет причины тревожиться.

— Вспомни о том препирательстве между вами сразу после пятничной молитвы или события этого утра, твои порицания и его заискивания перед тобой. Сколько ещё можно вспоминать, размышлять и горевать? Сколько ещё можно надрывать себе сердце? Сколько ещё можно плакать?.. Как скорбеть? Разве это жизнь припасла такое «счастье»?

Он поднял голову, отяжелевшую от дум, и в его потемневших глазах промелькнули машрабийи его собственного дома, и он впервые вспомнил об Амине. Ноги чуть было не отказали ему… Что он скажет ей?… Как она воспримет эту новость?… Нежная и слабая, которая плачет, даже глядя на птичку!

— Помнишь, какие слёзы она лила, узнав о гибели сына Аль-Фули-молочника?! Что же с ней сделает убийство Фахми?… Убийство Фахми!.. Сынок, неужели это и есть твой настоящий конец?.. О мой дорогой, несчастный сын!.. Амина… Её сын убит. Фахми убит… Ох уж… Ты запретишь рыдать на его похоронах, как запретил до этого радостно кричать на свадьбе? Или сам будешь рыдать? А может, пригласишь плакальщиц?!.. Амина, наверное, сидит сейчас посреди кофейного зала между Ясином и Камалем и спрашивает, что так задержало Фахми. Он надолго задержится, ты его больше никогда не увидишь… Ни его тела… Ни даже его погребальных носилок… Какое тяжкое испытание. Я увижу его в больнице, а ты — нет, я этого не позволю… Жестокость или милосердие? Это бесполезно…

Он оказался перед домом, и рука его потянулась к дверному молотку, затем он вспомнил, что ключ от дома у него в кармане, вытащил его и открыл дверь, а затем вошёл…

Тут до ушей его донёсся голос Камаля, который мелодично напевал:

Навещайте меня хотя бы раз в год.

Нехорошо покидать меня даже один раз.

Конец 1 тома

Том 2. Дом страстей

1

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад закрыл за собой входную дверь и неспешными шагами пошёл во двор, залитый бледным светом звёзд. Конец его трости вонзался в землю всякий раз, как он опирался на неё, шагая нетвёрдой походкой. Он был мучим жаждой: ему ужасно хотелось выпить холодной воды, которой он также умоет лицо, голову и шею, чтобы хоть ненадолго облегчить муки июльской жары и огня, пылающего в животе и голове. Он обрадовался, подумав о холодной воде, так что губы его расплылись в улыбке.

Когда он подошёл к лестнице, мелькнул слабый свет, который спускался сверху и двигался по стенам в причудливых узорах из-за движения лампы, которую держали в руках. Он поднялся по лестнице, держась одной рукой за перила, а другой — за свою трость, которая издавала равномерное постукивание, что с давних пор придавало ему особую уверенность в завтрашнем дне и служило опознавательным знаком его возвращения домой. На самом верху лестницы показалась Амина с лампой в руках. Он остановился около неё; грудь его то вздымалась, то вновь опускалась, пока он переводил дыхание. Затем он как обычно пожелал ей доброй ночи:

— Добрый вечер…

Амина, преподнеся поближе к нему лампу, пробормотала:

— Добрый вечер, господин мой..!

Войдя в комнату, он поспешно бросился на диван, затем отбросил трость, снял феску и откинулся затылком на подушку, вытянул ноги вперёд, так что задрался край его кафтана, обнажив кальсоны, в которые были заправлены носки. Он прикрыл глаза и обтёр носовым платком лоб, щёки и шею. Амина, поставив лампу на тумбочку, ждала, пока он поднимется, чтобы помочь ему снять с себя одежду, глядя на него внимательно и в то же время с тревогой. Если бы она обладала достаточной смелостью, то попросила бы его воздержаться от столь утомительных ночных развлечений, которые больше не укрепляли его здоровье. Но она не знала, как выразить эти грустные мысли! Прошло несколько минут, прежде чем он открыл глаза, затем снял свои золотые часы и перстень с алмазом и сложил их в феску. Затем встал, чтобы снять джуббу и кафтан с помощью Амины. Тело его, казалось, было всё таким же: высоким, плотным, упитанным…, если бы не волосы на висках, над которыми обрела власть седина. Когда он надел через голову белый джильбаб, то ни с того, ни с сего улыбнулся, поскольку вспомнил как блевал этим вечером на вечеринке Али Абдуррахим, оправдываясь тем, что у него больной желудок, и как они нарочно стали его упрекать, заявив, что он больше не выносит вино, и не все мужчины могут пить до конца жизни. Он вспомнил и то, как разозлился Али, и как серьёзно защищался от этого подозрения. Удивительно… Неужели некоторые люди до такой степени придают значение столь ничтожным вещам?! А если бы это было не так? Разве он сам не хвастался в этой оживлённой беседе, что может выпить весь бар, и с его желудком ничего не случится?!

Он снова сел на диван и протянул ноги жене, которая принялась стягивать с него обувь и носки. Она ненадолго вышла из комнаты и вернулась с кувшином и тазом для умывания, и подлила ему воды, пока он мыл голову, лицо и шею, и наконец села, вдыхая чистый воздух, что наполнял пространство между машрабийей и окном, выходящим во двор.

— Какое отвратительное лето в этом году!

Амина, вытаскивая из-под кровати свой тюфячок, и в свою очередь, усаживаясь на нём перед ногами супруга, сказала:

— Да помилует нас Господь наш. — Тут она вздохнула. — Весь мир как пылающий костёр, и пекарня наша пылает от жары! Крыша — единственное место, где можно дышать свободно летом после захода солнца.

Она сидела не на том же месте, где и вчера. Лицо её вытянулось и похудело, или казалось более длинным из-за впалых щёк. Пряди волос, что выбивались из-под головного платка, поседели, и делали её незаслуженно старше собственного возраста… Родинка на щеке стала чуть крупнее, а в глазах, — как и раньше светившихся покорностью, — читалась смесь грусти и рассеянности. Смятение её лишь усилилось, когда нежданно грянули перемены в жизни, и хотя поначалу она восприняла свою утрату терпеливо, начала в тревоге задаваться вопросом: разве ей не нужно здоровье, пока она ещё жива? Конечно, нужно! Другим тоже нужно, чтобы она была здорова, но как можно повернуть время вспять и вновь вернуть всё, как было?! Она состарилась, возможно и не намного, так что все эти перемены были оправданными. Хотя, без сомнения, они не могли не оставить на ней свой отпечаток.

Она так же стояла в машрабийе ночь за ночью, и глядела на дорогу сквозь отверстия. Улица не изменилась, перемены подкрались незаметно лишь к ней самой. Тут раздался громкий голос официанта из кофейни, который разлетелся по тихой комнате, словно эхо. Амина улыбнулась и пристально посмотрела на Ахмада.

До чего же она любила эту улицу, бодрая жизнь на которой не утихала даже ночью! Улица была её подругой, не знавшей о ней, но которую она любила рассматривать сквозь отверстия в машрабийе. Каждая черта этой улицы наполняла сердце женщины. Посетители ночных кофеен были живыми звуками, которые жили собственной жизнью в её ушах. Этот официант с хриплым голосом, язык которого не утихал ни на миг, комментировал все события дня без устали и раздражения. А обладателем нервного голоса был охотник за удачей в карточных играх «семь бриллиантов» и «гнездо». Был ещё и отец Хании — девочки, больной коклюшем, который, если его спрашивали, как она, каждый вечер отвечал: «Исцеление даёт Господь»… Ох, машрабийя словно была уголком кофейни, в которой она сама была завсегдатаем. Воспоминания, связанные с этой улицей, запечатлелись в её воображении перед глазами, которые не сводили взгляд с головы, что облокотилась на спинку дивана. Когда поток этих воспоминаний прекратился, она сосредоточила своё внимание на муже. Его лицо с обеих сторон сильно покраснело, что за последние несколько ночей стало для неё привычным зрелищем, хотя она и была этим недовольна. Она с опаской спросила его:

— С господином моим всё в порядке?

Он выпрямил голову и пробормотал:

— Всё хорошо, хвала Аллаху. — И добавил. — До чего же ужасная погода!!

Изюмная водка была лучшим напитком летом… Так ему, во всяком случае, говорили и повторяли не раз, но он не выносил её. Или уж виски, или ничего. Это значит, он должен был вот так страдать от летнего похмелья — а лето было очень жарким — каждую ночь. Он от души посмеялся сегодня ночью… Смеялся до тех пор, пока не ослабли вены на шее. Но вот из-за чего был весь этот смех?! Он почти ничего не помнил, и кажется, нечего было рассказывать и нечего повторять. Но атмосфера в кофейне была наэлектризована таким приятным током, что от одного прикосновения возгоралось целое пламя, и как только Ибрахим Аль-Фар сказал: «Сегодня Александрия отплыла из Саада в Париж» вместо «Сегодня Саад отплыл из Александрии в Париж», как раздался всеобщий взрыв смеха. Это считалось одной из смешных оговорок, вызванной алкогольными парами.

Они опередили его, говоря: «И он останется на переговорах, пока к нему не вернётся здоровье, затем отплывёт в Лондон по приглашения», или «И его примет Рамси Макдональд для соглашения о независимости» и «Он вернётся, неся Египту независимость», и начали комментировать ожидаемые переговоры и рассказывать анекдоты, которые им были по душе…

Да и впрямь, обширный мир его друзей сводился к трём фигурам: Мухаммаду Иффату, Али Абдуррахиму и Ибрахиму Аль-Фару… Мог ли он представить себе, что есть мир, в которых нет их?! Неподдельная радость, сиявшая на их лицах, когда они видели его, была немеркнущим счастьем для него. Его мечтательные глаза встретились с вопросительно глядящими на него глазами Амины, и словно вспомнив что-то важное, он сказал:

— Завтра..

По лицу её расплылась улыбка и она произнесла:

— Как же я могу забыть?!

С некоторой гордостью, которую он не мог скрыть, он сказал:

— Мне сказали, что результаты бакалавратуры в этом году плохие…

Разделяя его гордость, она снова улыбнулась и ответила:

— Да подарит ему Господь удачу в его целях и да продлит нашу жизнь, чтобы мы увидели, как он получит свой диплом…

Он спросил:

— Ты сегодня ходила на улицу Суккарийя?

— Да, и всех их пригласила. Они все придут, за исключением пожилой дамы, которая извинилась за свою усталость и сказала, что сыновья заменят её во время поздравления Камаля.

Ахмад, кивнув подбородком в сторону своей джуббы, сказал:

— Сегодня ко мне заходил шейх Мутавалли Абдуссамад с амулетами для детей Хадиджы и Аиши, прочитал за меня молитву и сказал: «Иншалла, я сделаю амулеты и для твоих правнуков».

Затем он с улыбкой тряхнул головой:

— Для Аллаха нет ничего трудного. И сам шейх Мутавалли словно из железа, несмотря на свои восемьдесят!..

— Да наградит вас Господь наш здоровьем и силой!

Он задумался на некоторое время, что-то подсчитывая на пальцах, затем произнёс:

— Если бы мой отец прожил подольше — да смилуется над ним Аллах, — он был бы не намного старше шейха…

— Да смилуется Аллах над ушедшими в мир иной…

Установилась тишина, как только она упомянула слово «ушедшие», затем Ахмад серьёзным тоном, словно вспомнив что-то очень важное, сказал:

— Зейнаб засватана!

Глаза Амины расширились от удивления. Подняв голову, она спросила:

— Правда?!..

— Да. Мне сообщил это сегодня вечером Мухаммад Иффат!..

— Кем засватана?

— Это чиновник по имени Мухаммад Хасан, заведующий архивным отделом в Министерстве образования.

Она мрачно спросила:

— Кажется, он уже не молод?

— Напротив, ему четвёртый десяток, тридцать пять… тридцать шесть… самое большее — сорок лет!

Затем издевательским тоном он сказал:

— Она испытала судьбу с молодыми и потерпела неудачу: я имею в виду бесхребетных юнцов, так пусть теперь испытает её и с более мудрыми и зрелыми мужчинами!

Амина с сожалением произнесла:

— Ясин был у неё первым. Хотя бы ради их ребёнка…

Таково было и мнение Ахмада: он давно уже защищал сына перед Мухаммадом Иффатом, хотя и не объявлял, что договорился с ним, чтобы скрыть свой промах. Он злобно произнёс:

— Ясин больше не пользуется у него доверием, и по правде говоря, он и не достоин доверия. Поэтому я не настаиваю. Я не соглашусь эксплуатировать нашу дружбу с Мухаммадом Иффатом ради того, от чего всё равно нет никакой пользы…

Амина с некоторой жалостью сказала:

— Ошибку молодости можно простить!

Ахмаду было не трудно признать, что он частично допустил промах в своих усилиях, и он сказал:

— Я не ограничиваю право Ясина, но и соглашаюсь с ним без особого энтузиазма. Мухаммад Иффат сказал мне: «Первая причина моего оправдания это опасение подвергнуть нашу дружбу расколу». Он также мне сказал вот что: «Я не могу отвергнуть твою просьбу, но наша дружба для меня дороже, чем твоя просьба…», и я больше не заводил об этом речь…

Мухаммад Иффат и впрямь это говорил, но не признался только ради того, чтобы защититься от настойчивости Ахмада. На самом деле Ахмад очень хотел вновь соединить порванные узы родства с Мухаммадом Иффатом как лично для себя, так и ради высокого положения его семьи в обществе. Он совсем не жаждал найти Ясину жену лучше, чем была Зейнаб, однако ему оставалось лишь смириться с собственным поражением, особенно после того, как его друг откровенно рассказал ему, что ему известно о личной жизни Ясина: «Не говори мне, что мы сами не отличаемся от Ясина. По правде говоря, мы в некотором роде иные, для Зейнаб я хочу лучшего выбора, чем в своё время для её матери!»

Амина спросила:

— А Ясин об этом знает?

— Завтра-послезавтра он узнает. Ты думаешь, он придаст этому значение?.. Он в самую последнюю очередь ценит вопросы чести в браке…

Амина с сожалением покачала головой, а потом спросила:

— А Ридван?

Ахмад нахмурился и ответил:

— Он останется со своим дедом или будет жить с матерью, если не сможет с ней расстаться. Да затруднит Аллах жизнь тех, кто затруднил её этому мальчику..!

— О Боже, бедняжка. Мать — с одной стороны, отец — с другой. Выдержит ли Зейнаб расставание с ним..?

Подчёркнуто презрительным тоном Ахмад сказал:

— Необходимость требует своего. — Затем спросил. — Когда он станет настолько взрослым, чтобы жить с отцом?.. Ты не помнишь?

Амина ненадолго задумалась и сказала:

— Он немного моложе Наимы, дочери Аиши, и немного постарше Абдуль Мунима, сына Хадиджи. Значит, ему пять лет, господин мой. Года через два отец заберёт его к себе, не так ли?

Ахмад, зевнув, сказал:

— Со временем увидим. — Затем продолжил. — Он уже был женат, я имею в виду её нового мужа!

— А у него есть дети?

— Нет, его первая жена не рожала…

— Может быть, это и подбило Мухаммада Иффата…

Ахмад с недовольством отметил:

— Не забывай о его положении…

Амина возразила:

— Если бы всё дело было только в положении, то никто бы не сравнился с вашим сыном, по крайней мере, ради вас…

Он почувствовал негодование, так что даже про себя проклял Мухаммада Иффата, — несмотря на всю симпатию к нему, — однако, вновь подчеркнул момент, который придавал ему утешение:

— Не забывай, что если бы он не стремился сделать нашу дружбу неприступной крепостью, то без колебаний удовлетворил бы мою просьбу…

Амина высказала то же самое чувство:

— На конечно, конечно, господин мой. Это же дружба на всю жизнь, а не забава какая-то.

На него вновь напала зевота, и он процедил:

— Возьми-ка лампу да унеси её…

Амина встала, чтобы выполнить его приказание, а он ненадолго прикрыл глаза, затем поднялся, словно преодолевая лень, пошёл к кровати и улёгся на неё… Вот сейчас он чувствовал себя великолепно!! Какое же удовольствие поспать после такой усталости!! Да уж. В голове его стремительно пульсировала кровь, хотя иногда у него бывали и головные боли, но хвала Аллаху за всё!.. Полная ясность в голове было делом давно минувшего прошлого. «Мы хватаемся чего-то упущённого, только когда уходим в себя, но это не возвращается к нам, и виднеется нам из прошлого в виде бледного воспоминания, вроде того слабого света, что идёт из полукруглого окошка над дверью. Так поблагодарим же Господа за всё!! И насладимся жизнью, которой другие завидуют!! Самая большая польза для него будет в том, чтобы решить — принять или нет приглашение друзей, или же оставить проблемы завтрашнего дня на потом, за исключением Ясина… Это проблема и вчерашнего дня, и сегодняшнего, и завтрашнего. Тот, кому уже двадцать восемь, уже не ребёнок, и найти ему новую жену не составит труда, однако… Аллах не меняет положения людей, пока они не изменят самих себя. Вот только когда руководство Аллаха засияет и наполнит всю землю, так что свет его ослепит глаза? Тогда он закричит изо всех сил: „Хвалите Господа!“ Но что сказал Мухаммад Иффат? Что Ясин исходил вдоль и поперёк весь квартал развлечений в Узбакийе…» Узбакийа была вдоволь исхоженным им самим весёлым кварталом. Эта тоска многократно тянула его вернуться в питейные заведения того квартала, чтобы оживить свои воспоминания. За тем и нужно поблагодарить Господа, что он узнал тайну Ясина прежде, чем отправиться в путь. Иначе посмеялся бы шайтан-насмешник над ним от всего сердца. Они дали путь своим детям, а те выросли. «Сначала австралийцы отстранили тебя оттуда, и в конце концов, теперь помехой тебе стал твой сын…»

2

Из пекарни доносились звуки замешиваемого теста, которые вкупе с кукареканьем петуха нарушали тишину на рассвете. Умм Ханафи усердно месила тесто, налегая на него всем своим дородным телом. Её круглое лицо блестело в свете лампы, висевшей на потолке пекарни. Годы не затронули ни её волосы, ни тучного тела, но к её чертам была подмешана какая-то угрюмость, да огрубелость. Справа от неё за кухонным стулом сидела Амина и сыпала отруби на доску для резки хлеба, готовясь положить на неё лепёшки. Работа шла в тишине, пока Умм Ханафи не закончила месить тесто. Она вытащила руки из миски и вытерла взмокший от пота лоб сгибом локтя, затем махнула кулаком, покрытым мукой, который выглядел точь-в-точь как белая боксёрская перчатка, и сказала:

— Госпожа моя, вам предстоит тяжёлый день, хотя и приятный. Да увеличит Аллах число радостных дней…

Амина, не отрывая головы от своего занятия, пробормотала:

— Мы должны подготовить целый стол вкусных блюд…

Умм Ханафи улыбнулась, и кивнув подбородком хозяйке, сказала:

— Благословение — в мастерстве…

Затем она снова погрузила руки в тесто и продолжила месить его.

— Мне бы хотелось, чтобы мы довольствовались только раздачей похлёбки нищим вокруг мечети Хусейна.

Порицающим тоном Умм Ханафи заметила:

— Но среди нас не будет ни одного чужого.

В словах Амины прозвучало некоторое недовольство:

— В любом случае, это будет пир и настоящее шумное гуляние. Фуад, сын Джамиля Аль-Хамзави, тоже получил диплом бакалавра, однако этого не слышно и не видно!!

Но Умм Ханафи снова упрекнула её:

— Это лишь удобный случай собраться нам всем вместе с теми, кого мы любим…

Разве было место радости без упрёков или опасений? В прежние времена она подсчитывала годы, и обнаружила, что Камаль получит свой школьный диплом тогда же, когда и Фахми получил бы свой диплом по праву. Но такой праздник так никогда и не состоялся, а её благотворительный обет так и не был исполнен. Девятнадцать… Двадцать… Двадцать один… Двадцать два… Двадцать три… Двадцать четыре… Расцвет его молодости, когда её лишили возможности прижать его к груди. Вместо этого такую возможность получила сырая земля. Сердце её было расколото тоской.

— Госпожа Аиша обрадуется пахлаве, и вспомнит те денёчки, сударыня…

«И госпожа Аиша обрадуется, и мать Аиши тоже обрадуется. День и ночь, сытость и голод, бодрость и сон — всё идёт по кругу, как будто ничего и не было. Утешься и забудь заявление того, кто сказал, что не будешь ты жить после его смерти ни дня — ты ведь жила, чтобы поклясться на его могиле, и если сердце твоё содрогалось, это же не значит, что и весь мир перевернулся, словно его полностью забыли до тех пор, пока не придёт время посетить кладбище. Сынок, ты наполнял и глаза мои, и душу, а тебя вспоминают лишь по праздникам. Где же вы сегодня?.. Каждый занят своим делом, кроме тебя, Хадиджа — у тебя сердце и дух твоей матери, даже данный тобой однажды совет быть терпеливой. Аиша не такая, но подожди! Не стоит быть столь несправедливой к ней. Она скорбела столько, сколько и положено. А Камаля не за что упрекать — пожалей эти юные сердца. Ты был для меня и первым, и последним, Фахми. Твои волосы стали седыми, Амина, а сама ты стала похожа на призрак. Так говорит Умм Ханафи — не будет у тебя больше ни здоровья, ни молодости. Тебе уже почти пятьдесят, а ему не было и двадцати. Беременность с её прихотями, роды, вскармливание молоком, любовь и надежды, а потом ничто… Интересно, а в голове у моего господина разве нет этих же мыслей?.. Оставь его в покое! Скорбь мужчин не похожа на женскую скорбь. Так говорила ещё моя мать, да будет земля ей пухом! Боль разрывает мне душу, мама, от того, что он вернулся к своим привычкам, словно Фахми и не умирал, и как будто память о нём испарилась. Он даже упрекает меня всякий раз, как грусть начинает тяготить меня. Разве он не настолько же отец ему, как я — мать?… Мать говорила: „Ох Амина, бедняжка… Не раскрывай свою грудь этим мыслям… Если бы можно было судить сердца людей так же, как материнское сердце, то все они стали бы камнями… Он ведь мужчина, а скорбь мужчин не похожа на женскую скорбь… Если бы мужчины поддались скорби, то рухнули бы под тяжестью этого бремени. Если ты заметишь, что ему грустно, то должна ободрить его…. Он — твоя опора, несчастная доченька моя“».

Этого нежного голоса больше не было, и утрата её матери пришла неожиданно к этим сердцам, уже наполненным скорбью, так что никто почти и не плакал по ней. Мудрость пожилой дамы проявила себя однажды, когда муж Амины вернулся домой под самое утро и бросился на диван в рыданиях. В ту ночь она так хотела, чтобы он поправился, пусть даже если навсегда забудет о смерти сына. «Но ты сама, Амина, разве ты иногда не забываешь? Что ещё ужаснее — это то, что ты наслаждаешься жизнью и стремишься жить. Таков мир. Так говорят! А ты повторяешь то, что говорят другие и веришь в это. Как ты могла позволить себе после этого злиться на то, что Ясин поправился и вернулся к привычному образу жизни! Погоди. Вера и терпение… Отдайся на волю Аллаха — ведь всё, что случается с тобой в жизни, посылает тебе Он. Ты навсегда останешься „Умм Фахми“. Пока я жива, я останусь твоей матерью, Фахми, а ты — моим сыном…»

Замешивание теста продолжалось. Господин Ахмад открыл глаза свету раннего утра. Он потянулся и громко и протяжно зевнул — голос его становился всё громче, словно от роптания или протеста — затем уселся на постели, опершись ладонями о вытянутые ноги. Спина его казалось изогнутой, а верх белого джильбаба был залит потом. Он повертел головой вправо-влево, словно вытряхивая из неё остатки сна, затем ноги его скользнули по полу, и он, пошатываясь, направился в ванную — принять холодный душ…

Это было единственное лекарство, которое могло привести в порядок тело, голове вернуть размеренность, а душе — равновесие. Он снял с себя одежду, и когда подставил тело под струи воды, вспомнил о приглашении, которое получил вчера. Сердце его забилось сильнее вместе с воспоминанием об этом и c бодрящим ощущением от холодной воды. Али Абдуррахим сказал ему: «Оглянись и посмотри назад, на тех, кого ты любил. Жизнь не может продолжаться вот так вечно. Я хорошо тебя знаю». Пойти ли ему на этот последний шаг? Прошло пять лет, а он всё противится сделать его. Покаялся ли он перед Господом как истинный верующий, которого постигло несчастье?… Или он утаил в себе это покаяние, боясь огласки? Или поддался искреннему намерению, не утруждая себя покаянием?… Он не помнит, да и не хочет помнить об этом. Тот, кому около пятидесяти пяти, уже не ребёнок. Что же тогда тревожило и сотрясало его мысли?! У него было это ощущение в тот день, когда его пригласили на музыкальный вечер с песнями и застольем, и он согласился. Воспримет ли он таким же образом, к примеру, и призыв от имени тех, кого он любил? В какие такие времена скорбь могла оживить того, кто умер? Разве Аллах повелел нам собственными руками губить себя и следовать за теми, кто покинул нас?!.. За год траура и аскетизма скорбь почти прикончила его. Длинный год, на протяжении которого он не притронулся к вину, не слышал музыки, изо рта его не выскользнуло ни одной остроты или шутки, а волосы поседели… Да, седина незаметно подкралась к нему именно в тот год, хотя он и вернулся к выпивке из сострадания к близким друзьям, которые и сами прекратили развлечения из уважения к его горю. Затем они стали чередовать вечера без спиртного и вечера-элегии с запоями, так какие к ним могут быть претензии?! «Хотя все три твои близких друга не желали позволять себе брать от жизни больше, чем ты сам, постепенно всё вернулось на круги своя, за исключением женщин, поскольку ты считал, что это большой грех, и не настаивали на этом поначалу. Какое же отвращение и грусть ты испытывал! Посланник Зубайды не произвёл на тебя никакого впечатления. Ты отверг Умм Мариам с печальным достоинством, переживая неизведанные до того мучения, ты думал, что больше никогда к этому не вернёшься, и раз за разом обращался к самому себе… Вернусь ли я снова в объятия всех этих певичек, когда Фахми лежит в сырой земле?! Ах… До чего же в своей слабости и несчастьях мы нуждаемся в Божественном милосердии!! Так пусть продолжает скорбеть тот, у кого есть гарантии, что он не умрёт завтра. Кто сказал этот афоризм? Один из двух: Али Абдуррахим или Ибрахим Аль-Фар. Мухаммад Иффат-бек не силён в афоризмах. Он отверг мою просьбу и выдал свою дочь замуж за чужака, а затем вдоволь надо мной посмеялся. Он не скрывал своего гнева, но пожалел меня, и не стал показывать мне его, как бывало раньше. О Аллах! Какая преданность и какая привязанность! Ты помнишь, как слились его и твои слёзы воедино на кладбище? Но затем он сказал: „Я боюсь за тебя — ты состаришься, если ничего не сделаешь… Давай же, приходи в дом, что стоит на реке“. И когда он заметил, что я колеблюсь, сказал: „Пусть это будет невинный визит… Никто не станет снимать с тебя одежду и кидать тебя на женщину“. Знает Бог — я долго горевал из-за смерти сына — будто часть меня умерла вместе с ним. Умерла первейшая моя надежда на этот мир. Кто станет упрекать меня за моё терпение и утешение? Сердце моё ранено, хотя и смеётся! Посмотрим, какие сейчас женщины? Что сделало с ними время за эти пять лет?.. Целых пять лет?»

* * *

Храп Ясина было первым, что услышал Камаль, едва проснувшись. Он не удержался и позвал его, не столько от желания разбудить вовремя, сколько подразнить. Камаль не отставал от него и звал его тонким голоском, пока брат не ответил ему своим словно агонизирующим голосом, жалуясь и сетуя. Затем он перевернулся всем своим крупным телом, и кровать затрещала под ним, будто стонала от боли. Он открыл покрасневшие глаза и вздохнул.

По его мнению, ничего не указывало на спешность, пока оба они не могли пройти в ванну до того, как оттуда выйдет отец. Пользоваться ванной на первом этаже было теперь не так-то просто с тех пор, как в доме завели новый порядок — пять лет назад — перенеся комнаты на верхний этаж, за исключением гостиной и смежным с ней залом, меблированным по-простому, так как он считался прихожей. И хотя Ясин и Камаль совсем не приветствовали идею находиться на одном этаже с отцом, они были вынуждены уважать его волю и перебраться с нижнего этажа, куда больше не ступала ничья нога, если в доме не было гостей, наверх. Ясин прикрыл глаза, однако не заснул, но не потому, что пытаться заснуть вновь было тщетным делом, а потому, что образ, появившийся в его воображении, воспламенил его чувства… Это круглое лицо цвета слоновой кости с чёрными глазами. Мариам! Он откликнулся на зов своих мечтаний… и поддался дурману, что был слаще, чем сон.

Несколько месяцев назад она даже не существовала для него, пока он не услышал, как Умм Ханафи однажды вечером сказала жене его отца: «Госпожа моя, вы уже слышали новость?… Госпожа Мариам развелась и вернулась к матери». Тут Ясин вспомнил о Мариам, и о Фахми, и о том английском солдате-приятеле Камаля, хотя имя его забыл. Вслед за тем в памяти его всплыл давний интерес к этой личности, от которой забурлило у него в груди сразу после того, как разразился скандал. И вдруг внутри него загорелась светящаяся вывеска, вроде тех реклам с подсветкой, что горят по ночам, на которой было написано: «Мариам… твоя соседка… вас отделяет лишь стена… разведена… с прошлым, и каким прошлым!.. Радуйся». Но он лишь вздрогнул, потому что воспоминание, связанное с Фахми, удерживало его и причиняло боль, побуждая его закрыть эту дверь, да покрепче. И хотя он сожалел — если вообще сожалел об этой потаённой мимолётной мысли, позже случайно повстречал её в Муски[58] вместе с матерью, и его глаза случайно пересеклись с её, Мариам узнала его, и на губах её появилась еле заметная улыбка — не просто признательная улыбка, — и в сердце его впервые что-то зашевелилось, и не только от благодарности, но и от приятного впечатления, оставленного этим лицом цвета слоновой кости, с подведёнными глазами и телом, в котором кипела жизненная энергия и молодость. Она напомнила ему Занубу в своё время… И он отправился к своей цели, возбуждённый и задумавшийся. Но едва он сделал несколько шагов и спустился в кофейню Ахмада Абдо, на него нахлынуло грустное воспоминание, породившее скорбь в сердце и напомнившее ему Фахми: его лицо, характерные черты, манеру поведения, походку. Возбуждение его ослабло и спало, а вместо него Ясина охватила сильнейшая грусть… Нужно положить всему этому конец… Но для чего?

Через час — через день он вновь спросил себя о том же, и ответом ему было: «Фахми… Какая связь была между ними двоими? Он ведь когда-то хотел к ней посвататься. Но почему не сделал этого?.. Отец не согласился… И только-то?… Это было, по крайней мере, основной причиной. А ещё что?.. Случился скандал с англичанином, который стёр тот бледный след любви, что ещё оставался в его душе… Бледный след любви?.. Да, по-видимому, потому что он забыл её. Значит, сначала забыл, а в конце концов отверг? Да. Так какие могли быть у них отношения?… Не было никаких отношений?… Но!! Я имею в виду братские чувства между нами, возможно ли, чтобы было сомнение в них?… Нет, тысячу раз нет. А эта девушка того стоит?… Да. А её лицо и тело?… И лицо, и тело того стоят. Так чего же ты ждёшь?»

Время от времени она мелькала в окне, на крыше… На крыше много, много раз…

«Почему она развелась?… Из-за плохого характера мужа. Тогда ей повезло, что она развелась. А может, из-за собственного дурного характера, тогда тебе, Ясин, повезло».

— Вставай, а иначе тебя опять охватит сон.

Он зевнул, проводя своими толстыми пальцами по растрёпанным волосам, и сказал:

— Ну и повезло же тебе из-за этих длинных школьных каникул!

— Разве я не проснулся раньше тебя?

— Но ты ведь можешь продолжать спать, если хочешь…

— Как видишь, мне не хочется…

Ясин без особой причины рассмеялся, а затем спросил:

— А как звали того английского солдата — твоего старого друга?

— Ах… Джулиан…

— Да, верно, Джулиан…

— А почему ты вдруг о нём спросил?

— Ни почему!!

«Ни почему?.. До чего же глупые вещи говорит наш язык. Разве Ясин хуже, чем Джулиан?.. Джулиан, по крайней мере, ушёл, а Ясин остался. Есть что-то в её лице, что постоянно шлёт тебе улыбку. Разве она не замечает, с какой настойчивостью ты появляешься на крыше? Ну конечно. Вспомни Джулиана — она не из тех женщин, что упускают значение таких жестов. Она ответила на твоё приветствие… В первый раз она обернулась к тебе с улыбкой, во второй — засмеялась. Как же красив её смех! В третий раз жестом указала на крышу наших домов, как бы предупреждая. „Я приду туда после захода солнца“, — так я смело сказал ей. А разве Джулиан не делал ей знаки с улицы?»

— До чего же мне нравились англичане в детстве!.. Посмотри, до чего же я их ненавижу сейчас…

— Саад, твой герой уже ездил к ним, умоляя их о дружбе!

Камаль вспылил:

— Клянусь Аллахом, я их так ненавижу, да если бы только я…

Они обменялись скорбным молчаливым взглядом. До них донеслось шлёпанье тапочек отца, который возвращался в свою комнату, произнося: «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного» и «Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха», потом Ясин спустил ноги на пол, и вышел, позёвывая, из комнаты.

Камаль перевернулся на бок, затем расслабленно вытянулся на спине, сложил руки на груди и сцепил ладони под головой. Он глядел перед собой глазами, не видевшими ничего…

«Пусть тебя сделает счастливым этот курорт в Рас аль-Барр. Твоя ангельская кожа не для того создана, чтобы жариться на солнце Каира. Пусть лучше песок получит удовольствие от того, что твои ноги топчут его, а вода и воздух радуются, видя тебя. Тебе понравится этот летний курорт, а в твоих глазах будет светиться радость и восхищение. Я смотрю на них с увлечённым сердцем и любопытством в глазах, с тоской по тому месту, которое тебя так пленило и заслужило, чтобы ты была довольна им… Но когда ты вернёшься, и когда в моих ушах разольётся твоё чудесное пение? Что это за курорт?… Если бы я только знал… Сказали, что там царит свобода, словно воздух, люди встречаются в объятиях морских волн, и влюблённых там столько же, сколько песчинок… Многие там насладятся тем, что увидят тебя… А я… Я — тот, чьё сердцебиение заставляет сотрясать стены от стенаний, я пылаю в огне ожидания. Как можно забыть твоё лицо, сияющее от радости, когда ты пробормотала: „Мы уезжаем завтра… До чего красив Рас аль-Барр!“ Каково же было моё уныние, когда я встретил предвестника разлуки из этого ротика, на котором сверкает блеск радости, — словно принял яд, подсыпанный в букет благоухающих цветов. Какова же была моя ревность к неодушевлённым предметам, что могут подарить тебе счастье, в то время как я не могу это сделать, и что наслаждаются твоей привязанностью, когда я лишён её. Разве ты не заметила моего уныния во время прощания?.. Нет, ты ничего не заметила… Но не потому, что я был одним из многих, а потому что ты, любимая, вообще не замечаешь…, словно я был чем-то, не привлекающим твоё внимание… Или словно ты — изумительное странное создание, что парит над жизнью и смотрит на нас сверху блуждающими глазами из неведомого нам царства… Вот так мы и стояли лицом к лицу… Ты — словно факел слепящего счастья, а я — пепел уныния и безмолвия… Ты наслаждаешься абсолютной свободой или повинуешься законам, что выше нашего разумения, а я вращаюсь вокруг твоей орбиты, притягиваемый огромной силой… Ты словно Солнце, а я — Земля. Неужели на побережье ты нашла свободу, которой не могла насладиться на загородной вилле в Аббасийе[59]? Нет, но по правде, твоя власть надо мной… Ты не такая, как другие… В саду, дома и на улице сохранились благоуханные следы твоих ног… В сердце любого друга есть воспоминания и мечты… Недоступная мадемуазель — мы приветствуем тебя, а ты обходишь нас, словно это Восток выпросил себе её в подарок у Запада в Ночь Предопределения…»

Интересно, какое ещё благо ты преподнесёшь, если берег моря и горизонт будут тянуться далеко-далеко, а пляж будет кишеть твоими поклонниками?.. Что ещё новенького, мечта моя и тоска?!.. Каир без тебя пуст, он источает уныние и отчуждённость, словно состоит из отбросов общества… Есть у него и пейзажи, и достопримечательности, но они не обращены к чувствам и не затрагивают струн сердца, словно это всего лишь древности и воспоминания в невскрытой могиле фараона… Нет такого места в Каире, что могло бы утешить, развлечь или обрадовать меня. Иногда я представляю себя задушенным, иногда — заточённым в темницу, а иногда — бесцельно потерянным. Как странно! Подарило ли твоё существование мне надежду на то, что разлука не встанет между нами?.. Нет, судьба и рок мой, ты сама — гарантия того, что я под твоей защитой, у тебя под крылышком, цел и невредим, даже если я и ухватился за некий абсурд. Нужно ли тому, кто страстно стремится к мраку, знать…, что круглая луна ослепительно сияет где-то ещё над этой Землёй?… Нет, даже если он не стремится обладать луной. Я же стремлюсь к самой настоящей, опьяняющей жизни, пусть и отягощённой болью. Но ты — воплощение моего сердцебиения, и всё благодаря этому волшебному творению: памяти. Я не замечал этого чуда, пока не познакомился с тобой. Ни сегодня, ни завтра, ни потом, ни в Аббасийе, ни в Рас аль-Барре, ни в самом дальнем уголке земли моё воображение не покинут твои томные чёрные глаза, сросшиеся брови, твой милый прямой носик, и твоё сверкающее лицо, пьянящее, как вино, и твой стройный стан. Чары, окружающие тебя, пьянят и не поддаются описанию, как бутон жасмина. Этот образ я пронесу через всю жизнь, а после моей смерти он разрушит все преграды и барьеры, и станет моей судьбой… и только моей, поскольку я так люблю тебя… А если нет — расскажи мне, какой смысл нам что-то искать в этой жизни, и зачем стремиться к бессмертию? Не утверждай, что ты попробовал вкус жизни, если не познал любви. Смотреть, слушать, пробовать, быть серьёзным или забавляться, дружить и побеждать — всё это невеликие удовольствия для того, чьё сердце переполнено любовью с первого взгляда, сердечко моё. Едва я отвёл от неё взгляд, я поверил, что это постоянное чувство, а не преходящее. То был краткий судьбоносный миг, но в подобные мгновения во чреве зарождаются души и сотрясается земля…

Боже мой, я теперь уже не я… Сердце моё колотится в груди, тайны чар раскрывают свой смысл, а мой ум упорно вступает на путь безумия. Наслаждение было настолько пронизывающим, что почти содержало боль. Струны моего бытия и души исполняют скрытую мелодию. Кровь моя взывает о помощи, и не знает, где искать ей этой помощи. Даже слепой прозреет, хромой будет ходить, а мёртвый воскреснет. Я умолял тебя всем, что дорого для меня, чтобы ты никогда не уходила. Ты — моя богиня на небесах и на земле. Я поверил, что вся моя прошлая жизнь была словно подготовкой к радостной вести о любви. Я не умер в детстве и поступил в школу Фуада Первого, а не в какую-нибудь другую, и подружился с первым же встретившим меня учеником — Хусейном…, а не с кем-то ещё… Всё это было лишь для того, чтобы в один прекрасный день меня пригласили в особняк семейства Шаддад. О какое это воспоминание! От него моё сердце чуть ли не вырывается из груди. Мы с Хусейном, Исмаилом и Хасаном были всецело увлечены разговорами, когда до нас донёсся мелодичный голосок, что поприветствовал нас. Я обернулся и был крайне изумлён… Кто же была та, что подошла к нам?… Как может девушка столь смело врываться в компанию незнакомых мужчин?… Но вскоре все мои вопросы прекратились…, и я проигнорировал все традиции… Я оказался рядом с существом, которое не могло прибыть с нашей планеты. Она, казалось, была дружна со всеми, кроме меня. Хусейн представил нас друг другу: «Этой мой друг Камаль…, а это моя сестра Аида». В тот вечер я узнал, для чего был создан… и почему не умер…, и почему сама судьба занесла меня в Аббасийю к Хусейну, в особняк семьи Шаддад. Когда это было?.. К сожалению, я забыл дату. Но день помню — то было воскресенье, выходной в её французской школе, который совпал с каким-то официальным праздником — может быть, днём рождения Пророка. Но зато это было моё рождение. Какое значение имеет календарная дата? Магия календаря в том, что он внушает нам воспоминание, которое оживает и вновь возвращается к нам, даже если ничего на самом деле не возвращается. Ты не перестанешь искать дату и без устали будешь повторять: «Начало второго учебного года… Октябрь, ноябрь…, во время посещения Саадом Верхнего Египта и до его ссылки во второй раз…» Ты спрашиваешь свою память, приводишь свидетельства и события, но всё же отчаянно цепляешься за попытку вернуть утраченное счастье и прошлое, что ушло навсегда. Если бы ты протянул ей руку при знакомстве, что почти уже собирался сделать, она бы пожала её, и ты бы познал её прикосновение — то, что ты представляешь себе иногда, переполненный сомнением и безумной любовью, словно она — бестелесное создание, к которому невозможно прикоснуться… Так был потерял шанс, похожий на сказку, а также упущено время. Затем она подошла к обоим твоим друзьям, беседуя с ними, а они непринуждённо беседовали с ней. Ты же забился в тень беседки, переживая смущение как и любой, пропитанный традициями, житель квартала Хусейна, пока вновь не задал себе вопрос: «Интересно, эти традиции связаны только с виллами и особняками, или же это дуновение Парижа, в объятиях которого выросло моё божество?…» Затем ты погрузился в мелодичность её голоска, смакуя его тональность, упиваясь его трелями и впитывая в себя каждую произнесённую ею букву. Наверное, ты — бедняжка — не знал тогда, что рождаешься заново, и как всякий новорожденный, встречаешь свой новый мир с ужасом и слезами на глазах. Тем же мелодичным голоском она произнесла: «Сегодня вечером мы пойдём поглядеть на кокетку». Исмаил с улыбкой спросил её: «Вам нравится Мунира Аль-Махдийа?» Она немного поколебалась, как и подобает парижанке-наполовину, а затем ответила: «Маме она нравится». Затем Хусейн, Исмаил и Хасан заговорили о Мунире и господине Дарвише, и о Салехе и Абд Аль-Латифе Аль-Банна. И вдруг этот мелодичный голосок спросил меня: «А вы, Камаль? Вам не нравится Мунира?» Ты помнишь этот вопрос, что был задан так неожиданно? Я имею в виду, помнишь ли ты ту естественную гармонию, что она воплощала собой? Это были не слова, а волшебная мелодия, что засела глубоко внутри тебя, чтобы постоянно неслышно петь тебе и изнурять твоё сердце небесным блаженством, о котором не известно никому, кроме тебя одного. До чего же тебя потрясло, когда она обратилась к тебе — то был словно крик с небес, что выбрал тебя и повторил твоё имя. Ты был напоен славой, счастьем и признательностью — и всё это в один глоток. После того тебе хотелось закричать, призывая на помощь, как делал сам Пророк: «Заверните меня… укутайте меня!» Затем ты ответил, и хотя я уже и не помню, что именно ты сказал, она осталась на несколько минут, затем попрощалась с нами и ушла. Очаровательный взгляд её чёрных глазах — добавка к её обольстительной красоте — говорил об откровенности, вызывающей к ней любовь, и смелости, источником которой была уверенность, а не распущенность или бесстыдство, словно она влекла тебя и одновременно отталкивала… Я не понимаю сути её прелестной красоты и не знаю ничего подобного ей. Я часто представлял себе, что это всего лишь тень ещё более великих чар, сокрытых в её личности… По какой из этих двух причин я люблю её?.. Обе для меня загадки. А третья загадка — это моя любовь. Тот день отходит всё дальше в прошлое, лишь воспоминания о нём навечно пронзили моё сердце. У них есть своё место, время, название и события. Опьянённое сердце проходит через них, пока не начинает представлять, что это и есть вся жизнь, и с явным сомнением задаётся вопросом: «А есть ли жизнь за пределами этих воспоминаний?» Неужели и правда моё сердце раньше не было наполнено любовью, и не было того божественного образа? Может, тебя опьянило счастье, так что ты даже грустишь по утраченному бесплодному прошлому, а может, тебя ужалила боль, и ты чахнешь от тоски по миру, который обратился в бегство? Твоё сердце, зажатое между тем и другим, не может успокоиться. Оно продолжает искать исцеления в различных духовных снадобьях, черпая их то в природе, то в науке, иногда в искусстве, а чаще всего — в поклонении Богу… Сердце твоё пробудилось, и из самой его сердцевины высвободилось возбуждённое желание, ищущее божественных наслаждений… О люди, любите или умрите… Таким языком говорило само за себя твоё состояние, пока ты гордо шёл, неся в себе свет любви и её тайн…, хвастаясь тем, что ты намного выше самой жизни и всех живых существ. Ты связан с небесами мостом, усыпанным розами счастья. Иногда ты уходишь в себя, и тогда на тебя может нахлынуть болезненная чувствительность подсчёта собственных недостатков и безжалостного их исследования: и твоего маленького скромного мирка, и твоих мелких человеческих свойств… О Боже. Как же ты будешь создан заново? Эта любовь — деспот, что встаёт выше других ценностей, и на её пути сверкает предмет твоего обожания. Её не увеличивают добродетели, а пороки не уменьшают. Недостаток в своём жемчужном венце кажется прелестным, и наполняет тебя восхищением. По-твоему, с её стороны было издевательством пойти против соблюдаемых другими людьми традиций?.. Нет… Нет, потому что соблюдение ею народных традиций ещё более унизительно. Лучше тебе иногда спрашивать себя: «Чего ты хочешь от её любви?» Я просто и ясно отвечу: «Любить её. Возможно ли, когда вся жизнь хлещет из души, спрашивать о цели?» Нет никакой иной цели. Два слова — «любовь» и «брак» связывает лишь обычай, и не одна только разница в возрасте и в социальном положении делает брак невозможной целью, как в моём случае, к примеру, а сам брак, ибо он спускает любовь с небес на землю к соглашениям и обязательствам. Кто-то, кто спрашивает это, во что бы то ни стало хочет призвать тебя к отчёту: А что тебе дала влюблённость в неё?.. Я без колебаний отвечу ему: Её очаровательную улыбку и дорогие моему сердцу слова, когда она обратилась ко мне: «Эй, Камаль», её прогулки в саду в редкие моменты блаженства, её мимолётное видение свежим от росы утром, когда школьный автобус увозит её, то, как она поддразнивает моё воображение в полётах мысли наяву и во сне. Затем твоя обезумевшая алчущая душа спрашивает тебя: «Разве невозможно, чтобы обожаемая проявляла интерес к делам обожателя?… Не поддаваясь на соблазн иллюзорных мечтаний, я отвечу: „Хорошо уже и то, если предмет обожания вспомнит по возвращении твоё имя…“»

— Быстро в ванну. Ты задержался?!

Глаза Камаля, в которых внезапно промелькнуло отражение Ясина, возвращающегося из ванны в комнату, обратились на брата, который вытирал голову полотенцем, затем он прыгнул на пол, и его длинное тело показалось худым. Он долго смотрел на себя в зеркало, словно оглядывая свою огромную голову с выдающимся лбом и массивный нос, который, казалось, был высечен из гранита. Затем он взял полотенце со спинки кровати и направился в ванну.

Господин Ахмад закончил молитву, и грубым голосом, к которому дети уже привыкли, громко попросил у Господа руководства и заступничества в обоих мирах… Амина в это время готовила завтрак, потом подошла к комнате супруга и позвала его своим кротким голосом идти завтракать. Затем она направилась к комнате Ясина и Камаля и повторила приглашение.

Все трое заняли свои места у подноса с едой; отец произнёс благословение и взял кусочек хлеба, объявляя о начале трапезы, и Ясин, а следом и Камаль последовали его примеру, пока мать стояла на своём традиционном месте у подноса с кувшином с водой. Вид двух братьев говорил об их почтении и покорности, однако их сердца были лишены — или почти лишены — былого страха, который нападал на них когда-то в присутствии отца: у Ясина — из-за его двадцати восьми лет, что давали ему преимущество настоящего мужчины и служили гарантией против ранивших его оскорблений и жалких нападок отц, а у Камаля, которому исполнилось семнадцать, успехи в учёбе тоже давали некоторую гарантию, пусть и не такую большую, как у Ясина. По крайней мере, ему сходили с рук незначительные оплошности. За последние годы он встречал больше снисходительности от отца и заметно меньше запугивания и насилия. Нередко случалось, что за завтраком между ними заводился краткий разговор: годы спустя после того, как в такой же момент нависала страшная пауза. Отец задавал вопрос одному из них, и тот в спешке старался побыстрее ответить, даже если его рот был полон еды. Да, не было ничего странного в том, что Ясин стал обращаться к отцу первым. Он говорил так, например: «Вчера я навещал Ридвана в доме его деда. Он шлёт вам приветствие и целует вашу руку». Ахмад больше не считал такой разговор непозволительной дерзостью, и запросто отвечал: «Да хранит и заботится о нём Господь наш»… Камаль иногда мог позволить себе вежливо спросить отца: «Папа, а когда Ридван по закону должен переехать к отцу?», демонстрируя тем самым разительный прогресс в своём традиционном отношении с отцом. И отец отвечал ему: «Когда ему исполнится семь», вместо того, чтобы кричать ему: «Заткнись ты, сукин сын!» Однажды Камалю захотелось определить тот день, когда отец в последний раз бранил его, и вспомнил, что это было примерно два года-год назад, или после того, как он влюбился, — с этой даты он и стал вести отсчёт, — ибо тогда он почувствовал, что его дружба с молодыми людьми типа Хусейна Шаддада, Хасана Салима и Исмаила Латифа требует очень больших расходов, чтобы он мог подражать им в их невинных развлечениях. Он пожаловался на это матери, попросив её обратиться к отцу, чтобы тот увеличил его карманные деньги. И хотя обращаться к отцу при похожих обстоятельствах было для матери нелегко, однако всё же несколько легче из-за изменения к ней его отношения вслед за смертью Фахми, и она поговорила с ним, намекая на новую почётную дружбу Камаля с «высокопоставленными семьями». Тут отец позвал Камаля и излил на него весь свой гнев, закричав: «Ты что это, полагал, что я в твоём распоряжении или в распоряжении твоих друзей?!.. Да будет проклят и твой отец, и их отцы тоже!» Камаль вышел из комнаты, разочарованный, и подумал, что всё на этом и кончится… Но откуда ему было знать, что уже на следующее утро за завтраком отец спросит его о том, что это за друзья, и едва он услышал имя Хусейна Абдуль Хамида Шаддада, как тут же почтительно спросил: «Твой друг из Аббасийи?» Камаль ответил на это утвердительно с бешено колотящимся в груди сердцем. Отец сказал: «Я знавал его деда, Шаддад-бека, и знаю также, что его отец Абдул Хамид-бек был сослан за границу из-за связей с хедивом Аббасом… Не так ли?» Камаль снова ответил утвердительно, преодолевая волнение, вызванное разговором об отце его любимой. Он тут же вспомнил о тех годах, которые, как ему было известно, семья провела в Париже — в городе света, где выросла его возлюбленная. Он не смог удержаться и почувствовал к отцу новый прилив уважения и восхищения, а также удвоенной любви. Он считал знакомство отца с дедом его возлюбленной магическим заговором, связывающим его — пусть даже издалека, с домом вдохновения и источником сияния. Мать вскоре обрадовала его радостным известием о согласии отца удвоить его карманные расходы.

С того дня он больше не был объектов новых оскорблений отца, так как не совершил ничего такого, что заслуживало бы их, а может и потому, что отец решил навсегда избавить его от брани и оскорблений…

Камаль стоял вместе с матерью в машрабийе и глядел на отца, который шёл по дороге и с достоинством и вежливостью отвечал на приветствия дядюшки Хасана-парикмахера, Хадж-Дервиша-продавца варёных бобов, Аль-Фули-молочника, Байуми-продавца щербета и Абу Сари — владельца лавки, торгующей жареными закусками.

Затем Камаль вернулся к себе в комнату, и увидел, что Ясин стоит перед зеркалом и терпеливо и тщательно прихорашивается. Он сел на диван меж двух кроватей и начал разглядывать длинное крупное тело брата, его румяное полное лицо с загадочной улыбкой. Он искренне и по-братски любил его, хотя когда внимательно смотрел на него или думал о нём, никак не мог противиться скрытому чувству, что перед ним — «красивое домашнее животное», несмотря на то, что брат был первым, кто затронул струны его души гармонией стихов и сказочными идеями. Он, возможно, задавался вопросом, а мог ли тот, кто видел в любви суть жизни и духа, представить себе Ясина влюблённым? Ответ рисовался ему в виде скрытого или подлинного смеха. Да, что общего между любовью и этим набитым пузом?! Что общего между влюблённостью и этим жирным телом?! Что общего между высоким чувством и этим плотоядным насмешливым взглядом?! Он не смог сдержаться и почувствовал к брату презрение, смягчённое, правда, нежностью и симпатией. Иногда, а особенно в те моменты, когда к любви его примешивался приступ боли, это чувство не было лишено некого восхищения, даже зависти к брату. Так, Ясин, которого он когда-то возводил на престол и считал чародеем и королём в искусстве рассказывать истории и сказки, теперь казался ему таким далёким от трона культуры: он обнаружил, что брат читает поверхностно, довольствуясь только временем кофейных посиделок или даже частью этого времени, когда он бесцельно бродит взад-вперёд, не прилагая никаких усилий и не напрягаясь, почитывая «Аль-Хамсу» или какую-нибудь сказку, прежде чем отправиться в кофейню Ахмада Абдо. Праздная жизнь, лишённая великолепия любви и страсти к истинному познанию. Правда, он питал к нему братские чувства, к которым не примешивалось ничто другое… Фахми был не таким, как Ясин, он был идеалом для Камаля, его любовь и знания были возвышенным, хотя в последнее время ему стало казаться, что он сам несколько отличается от Фахми, так как его стремления переросли стремления брата. Да, его обуяло сильное сомнение, что соседская девушка — Мариам — могла зажечь в душе Фахми настоящую любовь, как та, что осветила его собственную душу. Он также сомневался, что постижение юриспруденции, к которой так стремился его покойный брат, было равным его стремлению к гуманитарным наукам, которые настолько его занимали. Он приглядывался к тому, что окружало его, критическим, обдуманным взглядом, и полностью ушёл в это, но остановился на пороге комнаты отца, не смея переступить через него: тот представал его глазам как нечто огромное, восседавшее на троне и бывшее вне всякой критики!

— Ты сегодня прямо жених!.. Сегодня праздник твоих научных достижений, не так ли?.. Если бы ты не был таким тощим, то у меня не было бы повода для придирки к тебе…

Камаль с улыбкой сказал:

— Меня и так всё устраивает.

Ясин бросил на своё отражение в зеркале последний взгляд, затем надел на голову феску и аккуратно наклонил её вправо, так что она почти коснулась его бровей, затем отрыгнул и сказал:

— Ты большой осёл с дипломом бакалавра, наслаждайся едой и отдыхом — на то они и каникулы. Откуда только у тебя взялась мысль читать во время каникул аж вдвое больше, чем ты читал в учебном году?! О Аллах, избавь меня от худобы и иже с ней!

Выходя из комнаты с опахалом с набалдашником из слоновой кости в руках, он сказал:

— Не забудь выбрать для меня новую историю, что-нибудь вроде «Пардалиан» или «Фауста», ладно? Прошло то время, когда ты выпрашивал меня прочитать тебе новую главу из романа. Теперь я выпрашиваю у тебя истории!

Камаль вздохнул с облегчением, оставшись один. Он поднялся и пробормотал: Как моё тело может раздобреть, если моё сердце никогда не дремлет?!.. Ему нравилось молиться лишь когда он оставался один в комнате. Молитва была для него больше похожей на священную борьбу, в которой принимали участие и сердце, и ум, и дух. Борьба, в которой он не жалел усилий для победы чистой совести, даже подвергая себя отчёту за любые упущения и мысли… Что же касалось обращения к Богу с просьбами после молитвы, то они были только о ней одной…

3

Абдуль Муним: Двор просторнее крыши. Мы должны сдвинуть крышку с колодца, чтобы увидеть, что в нём…

Наима: Мама, тётя и бабушка будут сердиться…

Усман: Нас никто не увидит…

Ахмад: Колодец ужасен, и любой, кто туда посмотрит, умрёт.

Абдуль Муним: Мы поднимем крышку. А потом посмотрим туда издали… — Затем уже громко… — Идите сюда, давайте спустимся.

Умм Ханафи (Преграждая им дверь на крышу): У меня не осталось сил, чтобы подниматься и спускаться. Вы сказали: Поднимемся на крышу. И поднялись. Сказали: Спустимся во двор. И спустились. Сказали: Залезем ещё раз на крышу. И залезли ещё раз. Что вам опять нужно во дворе?.. Внизу жарко. А здесь ветерок, и скоро зайдёт солнце.

Наима: Они поднимут крышку колодца, чтобы посмотреть туда…

Умм Ханафи: Я позову госпожу Хадиджу и госпожу Аишу.

Абдуль Муним: Наима врёт, мы не будем снимать крышку и подходить к нему, мы поиграем на крыше немного, затем вернёмся. Оставайся здесь, пока мы не вернёмся.

Умм Ханафи: Оставайтесь здесь!.. Я буду следовать за вами по пятам. О Аллах, направь их по верному пути… Во всём доме не найдёшь места более красивого, чем крыша. Посмотрите на этот садик!

Мухаммад: Ляжь, чтобы я на тебя сел верхом…

Умм Ханафи: Хватить ездить верхом. Выберите себе другую забаву. О Аллах!.. О Аллах!.. Вы только взгляните на жасмин и плющ, поглядите на баню..

Усман: Ты уродливая, словно буйволица, и от тебя идёт вонь…

Умм Ханафи: Да помилует тебя Аллах. Пот у меня течёт от беготни за вами.

Усман: Позволь нам поглядеть на колодец, хотя бы чуть-чуть.

Умм Ханафи: Колодец полон злых духов, поэтому мы его и закрыли крышкой.

Абдуль Муним: Ты врёшь. Ни мама, ни тётя этого не говорили..

Умм Ханафи: Я говорю правду. Я и ваша бабушка. Мы вместе видели их воочию и ждали, пока они войдут внутрь, а потом мы набросили на отверстие колодца деревянную крышку и придавили её камнем. Не вспоминайте больше о колодце и произносите вместе со мной: «Именем Аллаха, Милостивого и Милосердного»…

Мухаммад: Ляжь, чтобы я на тебе покатался верхом.

Умм Ханафи: Посмотрите на плющ и жасмин!.. Если бы у вас были такие же! Но у вас на крыше ничего, кроме кур и двух овец, которых вы откармливаете для праздника, нет.

Ахмад: Бее… Бе… Бе…

Абдуль Муним: Принеси лестницу, чтобы мы могли подняться туда!

Умм Ханафи: О Защитник, о Господь! Ребёнок весь в своего дядю. Играйте на земле, а не в небесах.

Ридван: На балконе нашего дома и в гостиной стоят горшки с белыми и красными розами и гвоздиками…

Усман: А у нас две овцы и куры…

Ахмад: Бе… Бе… Бе…

Абдуль Муним: А я хожу в начальную школу. Кто из вас ходит в школу?

Ридван: Я знаю наизусть суру «Аль-Хамд»[60].

Абдуль Муним: Хвала за фрикадельки и лампу[61]!

Ридван: Заткнись, неверный.

Абдуль Муним: Это напевает помощник учителя, когда идёт по улице…

Наима: Мы же тысячу раз говорили — не повторять этих слов…

Абдуль Муним (Ридвану): А почему ты не живёшь со своим папой, дядей Ясином?

Ридван: Я живу с мамой.

Ахмад: А где мама?

Ридван: С другим дедушкой!

Усман: А где твой другой дедушка?

Ридван: В Гамалийе!.. В большом доме с гостиной.

Абдуль Муним: А почему твоя мама в одном доме, а папа — в другом?

Ридван: Мама у одного дедушки там, а папа у другого дедушки здесь.

Усман: А почему они не в одном доме, как мои мама и папа..?

Ридван: Такова судьба и таков удел. Так говорит другая моя бабушка!

Умм Ханафи: Вы к нему приставали, пока он не сознался. Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха! Пожалейте его и идите играть уже…

Ахмад: Ляжь, чтобы я на тебе покатался…

Ридван: Поглядите на птичку на ветке плюща…

Абдуль Муним: Принесите лестницу и я поймаю её…

Ахмад: Не кричи так громко. Она на нас смотрит и слышит каждое слово, что мы произносим…

Наима: До чего красивая! Я её узнала! Это птичка, которую я видела вчера на нашей бельевой верёвке…

Ахмад: Другая — в Суккарийе. Но как же она узнала дорогу до дома деда…?

Абдуль Муним: Ну и осёл, птичка прилетела из Суккарийи сюда и до вечера вернётся.

Усман: Её семья — там, а родственники — здесь..

Мухаммад: Ложись, чтобы я покатался на тебе верхом, или я заплачу, так что мама меня услышит…

Наима: Поиграем в скачки?

Абдуль Муним: Нет, будем соревноваться…

Умм Ханафи: Только без ссор между победителем и побеждённым.

Абдуль Муним: Замолчи, буйволица…

Усман: Бее… Бее…

Мухаммад: Я буду участвовать в гонке верхом, ляжь, чтобы я на тебя сел…

Абдуль Муним: Один… Два… Три…

* * *

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад радушно встретил гостей, и освободил для них всю первую половину дня. Он занял центральное место за праздничным столом, где также были Ибрахим Шаукат, Халиль Шаукат, Ясин и Камаль. Затем он позвал всех мужчин в свою спальню посидеть и побеседовать в обстановке симпатии и дружбы. И хотя атмосфера была не лишена сдержанности со стороны хозяина дома и вежливости со стороны его зятей, источником её служило общение Ахмада со своими домашними и породнившимся с ним семейством, несмотря на то, что он и Ибрахим Шаукат, муж Хадиджи, были почти одного возраста. Детей позвали в комнату деда поцеловать ему руку и получить от него ценные подарки — шоколадки и рахат лукум. Они подходили к нему согласно правилу старшинства: сначала Наима, дочка Аиши, затем Ридван, сын Ясина, Абдуль Муним, сын Хадиджи, Усман, сын Аиши, Ахмад, сын Хадиджи, и наконец, Мухаммад, сын Аиши. Господин Ахмад соблюдал полное равенство между внуками, даря им свою любовь и улыбки: он воспользовался удачной возможностью, пока в комнате не было наблюдателей, за исключением Ибрахима и Халиля, чтобы ослабить свою обычную сдержанность, и радушно пожал протянутые ему маленькие ручки, ласково ущипнул румяные щёчки и поцеловал бровки, играя с одним и подшучивая над другим. Он всегда старался не выделять их, даже Ридвана, который пользовался большей любовью с его стороны.

Обычно, когда он оставался наедине с одним из своих внуков, то увлечённо рассматривал его, подталкиваемый врождёнными отцовскими и примешивавшимися к ним другими чувствами, вроде любопытства. Он находил большое удовольствие, разглядывая черты дедушек, отцов и матерей у шумного молодого поколения, которое едва научились почтению к нему, не говоря уже о страхе. Красота Наимы, которая даже затмила прелесть матери, пленила его: золотистые волосы и голубые глаза. Она подарила семье свои блестящие черты, некоторые из которых унаследовала от матери, а другие — от семейства Шаукат. Такими же красивыми были и её братья — Усман и Мухаммад, которые явно унаследовали свои черты от отца — Халиля Шауката, — особенно его большие выпуклые глаза со спокойным апатичным взглядом, а в противовес этому у сыновей Хадиджи — Абдуль Мунима и Ахмада — кожа, хоть и была такой же, как в семье Шаукат, однако их маленькие красивые глазки были копией глаз матери и бабушки. Носы же были похожи на нос их матери, а точнее, деда по материнской линии. Ридвану же ничего не оставалось, как получиться красавцем — глаза отца, или точнее, бабушки, Ханийи — такие же чёрные, словно подведённые сурьмой, кожа цвета слоновой кости семейства Иффат, и прямой нос Ясина. Да, черты всей семьи сияли на его лице. Прошло очень много времени с тех пор, как его дети цеплялись за него без всякого страха, и это его ничуть не стесняло — точно так, как сейчас делали внуки. О, какие это были дни! И какие воспоминания! Ясин и Хадиджа, Фахми, затем Аиша и Камаль. Он щекотал их под мышками и сажал себе на плечи. Интересно, помнят ли они ещё это?.. Он и сам почти что забыл. Наима улыбалась своей прекрасной улыбкой, украшенной смущением и вежливостью; Ахмад просил ещё шоколадок и рахат лукума, а Усман стоял и с нетерпением ждал ответа на просьбу Ахмада. Мухаммад же помчался к золотым часам и перстню с алмазом, что лежали внутри фески, и схватил их, так что Халилю Шаукату пришлось применить силу, чтобы выхватить их у него. Какое-то мгновение господина Ахмада обуревали смущение и замешательство: окружённый со всех сторон своими дорогими внуками, он не знал, что ему делать… Ближе к вечеру он вышел из дома и направился в лавку, и с его уходом остальные члены семьи, собравшиеся в гостиной, смогли, наконец, насладиться полной свободой.

Гостиная на верхнем этаже унаследовала роль гостиной на покинутом нижнем этаже, была устлана теми же циновками и заставлена теми же диванами, а к потолку её прицепили большую люстру, и она стала местом посиделок и кофейней для тех, кто остался жить в этом старом доме. В течение дня, несмотря на свою переполненность, эта комната сохраняла покой, и хоть от отца и остался единственный след — распространившийся по дому аромат его одеколона, — они смогли перевести дыхание. Разговоры и смех становились всё громче, в комнате началось движение, и семейная посиделка снова приняла свой прежний вид: Амина сидела на диване перед кофейным сервизом, а на другом диване перед ней — Хадиджа и Аиша, а на третьем диване уселись Ясин с Камалем. Вскоре к ним также присоединились Ибрахим и Халиль Шаукат — после ухода Ахмада. Ибрахим сел справа от тёщи, а Халиль — слева.

Едва Ибрахим уселся на своё место, как обратился к Амине заискивающим тоном:

— Да благословит Аллах эти руки, что подали нам эти вкуснейшие блюда, — затем он перевёл свои крупные томные глаза на всех собравшихся, словно обращался ко всем. — Ох уж это рагу…, рагу!.. Чудо этого дома. Но не сами его ингредиенты — хотя они замечательные и вкусные, — а то, как именно их потушили. В тушении вся изюминка!! Это искусство и самое настоящее чудо. Покажите мне такое же рагу, вроде того, что мы сегодня ели!..

Хадиджа внимательно следили за его словами, не то подтверждая его признания в кулинарном мастерстве матери, не то протестуя против того, что он её совершенно игнорирует. И когда он остановился, чтобы дать возможность остальным слушателям выразить своё мнение, не сдержалась и сказала:

— Это бесспорно и нет нужны в свидетельстве о том, но я напомню — думаю, что это заслуживает внимания — что вы неоднократно наполняли свой живот в собственном доме такими же рагу, ничуть не менее вкусными, чем сегодняшнее!

Многозначительная улыбка появилась на лице Аиши, Ясина и Камаля. Мать же, казалось, пыталась преодолеть своё смущение, чтобы произнести слова благодарности Ибрахиму и в то же время угодить Хадидже. Но Халиль Шаукат опередил её и сказал:

— Госпожа Хадиджа оказалась права: её рагу достойнее всего, нельзя это забывать, брат…

Ибрахим перевёл взгляд с жены на тёщу, улыбаясь как бы в оправдание, а затем сказал:

— Упаси Боже, чтобы я забыл об этом её достоинстве, но в любом случае я лишь хотел поговорить о великой мастерице, — тут он засмеялся! — Я намекаю на искусство твоей матери, а не своей!

Он подождал, пока утихнет смех, вызванный его последними словами, затем продолжил восхвалять Амину, обратившись в её сторону:

— Но вернёмся к рагу. Кстати, почему мы ограничиваемся, говоря лишь о рагу?!.. На самом деле, все остальные блюда были не менее вкусными и роскошными. Возьмём, к примеру, фаршированный картофель, перчёный рис с потрохами и печенью, мулухийю, ассорти солений. И, о Аллах — такие мясистые куры!.. Скажите мне, дорогая тёща, чем вы их кормите?

Хадиджа с язвительной насмешкой ответила ему:

— Она кормит их рагу!

— Мне придётся долго ещё заглаживать признание превосходства этой семьи, но Аллах прощающ и милосерден в любом случае. Так давайте попросим Аллаха умножить радостные дни… Поздравляю тебя с окончанием бакалавратуры, господин Камаль. Иншалла, пусть тебе сопутствует успех и после получения диплома…

Амина покраснела от смущения и радости, и поблагодарила:

— Да благословит вас Аллах успехами ваших сыновей — Абдуль Мунима и Ахмада, а господина Халиля — успехами Наимы, Усмана и Мухаммада, — затем она обернулась к Ясину, — а Ясина — успехами Ридвана…

Камаль украдкой поглядывал то на Ибрахима, то на Халиля, и на губах его застыла улыбка, которой он обычно скрывал скуку и отсутствие интереса к разговору, в котором у него пропадало всякое удовольствие участвовать, даже если того требовал такт. Этот мужчина говорит о еде, как будто всё ещё сидит за столом, опьянённый своим чревоугодием. Еда… Еда… Еда… Эта тема не заслуживает такого внимания.

Эти двое странных мужчин, кажется, ничуть не изменились со временем, как будто были оторваны от его хода. Ибрахим сегодня точно такой же, каким был вчера, разве что ему было теперь около пятидесяти, однако единственным, еле заметным признаком возраста, были морщинки под глазами и в уголках рта, да невозмутимый тяжёлый взгляд, придававший ему не столько величавости, сколько праздности. Ни одного волоска — как на голове, так и на завитых усах — не поседело, а тело его было по-прежнему крепким и сильным, не изуродованным ни одной дряблой морщиной. Однако схожесть обоих братьев была полная, за исключением отдельных, самых незначительных черт, вроде волос: у Халиля они были длинные и гладкие, а у Ибрахима — коротко подстриженные. Их сходство и в состоянии здоровья, и в томном взгляде на самом деле давало повод для насмешек и презрения. На обоих были надеты костюмы из белого шёлка, и каждый снял с себя пиджак, выставляя напоказ белую рубашку из такого же шёлка с золотыми запонками, сверкающими в петлях. Только их внешний вид говорил о знатности, и больше ни о чём. За эти семь лет, когда обе семьи породнились, Камаль оставался, бывало, надолго или нет, наедине с одним из них, но ни разу у него не состоялось с ними разговора по существу!.. Что же тут критиковать? Если бы не это, не было бы и успешной гармонии между ними и обеими сёстрами!.. Презрение к счастью не противоречило симпатии, дружбе и любви. Ух… Кажется, что разговор о рагу ещё не закончен. Вот и господин Халиль Шаукат готовится взять слово:

— Мой брат Ибрахим был прав в том, что сказал. Да не лишимся мы никогда таких мастерских рук. А стол был превыше всяких похвал…

Амина в глубине души любила похвалу, и часто страдала от её отсутствия из-за ощущения того, что она усердно и добровольно трудилась, из любви обслуживая дом и его обитателей. Ей так часто хотелось услышать ласковое слово от супруга, однако не в обычаях господина Ахмада было расхваливать её, и если он и высказывал похвалу, то лаконично, да и то в редких случаях, которые она почти не помнила. Поэтому, сидя в компании Ибрахима и Халиля, она оказалась в удивительно непривычном состоянии, которое наполнило её неподдельной радостью, но в то же время возбудило крайнее смущение. Скрывая свои чувства, она сказала:

— Не преувеличивайте, господин Халиль. У вас есть мать, кулинарное мастерство которой настолько высоко, что если кто-то познакомится с ним, он откажется от любой иной пищи!..

Пока Халиль снова вернулся к своей похвале, Ибрахим отвёл глаза в противоположную сторону — к Хадидже — и встретился с её взглядом — она не сводила с него глаз, словно ожидая и готовясь. Он победоносно улыбнулся, обращаясь к тёще:

— Некоторые люди не признаются вам в таком мнении, дорогая тёща…

Ясин понял, куда целилось это его замечание, и громко расхохотался, и вскоре поднялся всеобщий смех; даже на губах Амины — и той — появилась широкая улыбка, и туловище её затряслось от скрытого смеха. Она маскировала это тем, что опустила голову, словно уставившись в свои колени. Лишь лицо одной Хадиджи оставалось неподвижным — она ждала, пока стихнет буря, а потом вызывающе сказала:

— Наши противоречия касались не еды и её приготовления, а моего права быть полноправной хозяйкой в делах собственного дома, и не меня в том винить…

На память собравшихся вновь пришла давняя распря, которая вспыхнула в первый год замужества Хадиджи между ней и её свекровью по поводу «кухни» в доме — останется ли та под полным руководством матери семейства, или Хадиджа будет полноправной хозяйкой на собственной кухне, как ей того и хотелось. Спор был серьёзный, угрожавший единству семьи Шаукат, и вести о нём дошли даже до Байн Аль-Касрайн: о нём узнали все, за исключением господина Ахмада, которому никто не посмел о нём сообщить. Ни о нём, ни об остальных спорах, которые возникли следом за тем между свекровью и её невесткой. Хадиджа, пораздумав об этой борьбе, поняла, что рассчитывать ей нужно только на себя, так как муж, по её же выражению, был «слюнтяем» — ни за неё, ни против. Всякий раз, как она подбивала его встать на защиту её права, он как бы в шутку отвечал ей: «О госпожа… Хватит нам уже этой головной боли», но если он и не помогал ей, однако и не сдерживал. Она вышла на это поле в одиночку и рискнула подняться против почтенной старухи со всей смелостью, которой от неё никто не ожидал, и упрямством, которое сослужило ей службу даже в такой деликатной ситуации. Старуху удивила смелость той, которой сама помогала появиться на свет, и вскоре разгорелся бой и вспыхнул гнев. Она стала напоминать Хадидже, что если бы не её заслуга, то даже в своих мечтах девушке не заполучить было мужа из семейства Шаукат. Но Хадиджа, несмотря на свой бунт, подавила в себе ярость и остановилась на решении добиться своего, не обращаясь к своему злополучному острому язычку из-за высокого положения свекрови, с одной стороны, и из-за страха, что та пожалуется её отцу, с другой. Её хитрость привела её к тому, чтобы подбить Аишу к неподчинению, но она обнаружила, что сестра ленива и труслива, и отказывалась не из любви к свекрови, а из-за предпочтения покоя и мира, которыми она без всякого счёта наслаждалась в доме под сенью тирании старухи, заправлявшей всем и вся. Она вылила свой гнев на сестру, обвинив её в слабости и малодушии. Затем упрямство вновь оседлало её и она продолжила свою неизменную «борьбу» без всяких колебаний, пока старухе не надоело, и она нехотя не уступила своей невестке-«цыганке» её право быть независимой на собственной кухне, сказав старшему сыну: «Поступай как угодно. Ты слабый и не в силах воспитать собственную жену. Твоё вознаграждение теперь — в том, что ты навсегда лишён права есть то, что я готовлю!» Хадиджа добилась желанной цели и вернула себе медную утварь — часть своего приданого, и Ибрахим подготовил для неё кухню так, как она сама планировала. Но она потеряла свекровь и уничтожила узы любви, связывавшие её со старухой с колыбели. Амина не могла вынесли мысли о конфликте и терпеливо ждала, пока все успокоятся, а затем попыталась при помощи Ибрахима и Халиля «обработать» старуху, пока не наступил мир. Однако что это был за мир?… То было непрочное перемирие, сталкивающееся то с препирательствами и ссорами, то опять с воцарявшимся покоем, а затем снова ссоры, и так далее… Каждая из них перекладывала ответственность на другую. Амина была в тупике. Ибрахим занимал нейтральную позицию или был просто наблюдателем, как будто это его и вовсе не касалось. И если он принимал решение вмешаться, то делал это как-то вяло и довольствовался тем, что спокойно повторял свой совет, однако холодно и не обращая внимания на ругань матери или упрямство жены. Если бы не искренность и мягкость Амины, то старушка бы к своей радости давно бы уже пожаловалась господину Ахмаду. Но она неохотно отказалась от этой затеи и стала изливать душу в длинных разговорах со всяким: родными и соседями, кого встречала, и объявляла во всеуслышание, что выбор ею Хадиджи для своего сына был самой большой ошибкой, что она совершила в жизни, и что теперь ей приходится нести это наказание.

Ибрахим, комментируя слова Хадиджи, улыбался, словно для того, чтобы смягчить улыбкой свои слова:

— Однако ты не ограничилась тем, что потребовала свои права, ты ещё и поносила своим языком всё, что находила нужным, если меня не подводит память…

Хадиджа вызывающе подняла голову, на которую накинула коричневый платок, и сверля мужа гневным язвительным взглядом, сказала:

— Если тебя не подводит память?!.. А разве она обременена мыслями или чувствами, чтобы подводить тебя?!.. Ни у кого нет такой же спокойной, уверенной и пустой головы, лишённой всяких мыслей, как у тебя! Твоя память не тебя подвела, господин Ибрахим, а меня! На самом деле, я не выступала против власти твоей матери, мне не было до неё дела, я, хвала Аллаху, достаточно хорошо знаю свои обязанности и умею их выполнять наилучшим образом, но я ненавижу сидеть дома, чтобы мне приносили еду, словно постояльцам в отеле, и помимо всего прочего, я не выношу — как некоторым нравится — проводить весь свой день, только тем и занимаясь, что спать и развлекаться, не занимаясь делами по дому.

Аиша сразу же поняла, что она имела в виду под «некоторыми», и засмеялась, а когда Хадиджа закончила говорить, ласково сказала, словно из сострадания:

— Делай то, что тебе нравится и дай людям — или некоторым из них — заниматься своими делами. Сейчас нет причин горевать — ты ведь сама хозяйка своей судьбы, ставшая независимой вслед за Египтом, и трудишься от рассвета до заката: и на кухне, и в ванной, и на крыше, смотришь одновременно и за порядком, и за курами, и за детьми. А служанка Суидан даже не осмелится и приблизиться к твоим апартаментам или забрать у тебя одного из детей хоть на время. О Боже… К чему все эти хлопоты, когда не так уж много от них проку?!

Хадиджа ответила на это, кивнув подбородком. Она боролась с собой, чтобы не улыбнуться, что указывало на то, что слова Аиши её обрадовали. Тут Ясин произнёс:

— Некоторые люди созданы для того, чтобы командовать, а некоторые — чтобы подчиняться…

Халиль Шаукат, улыбнулся, показывая свои надвинутые друг на друга резцы, и сказал:

— Госпожа Хадиджа — подлинный пример домохозяйки, хотя она игнорирует своё право на отдых.

Ибрахим Шаукат, произнеся после того «Амин», сказал:

— Это полностью и моё мнение, я его неоднократно высказывал ей. Потом я предпочёл молчание во избежание головной боли…

Камаль поглядел на мать — она как раз наполняла чашку Халилю Шаукату заново, — и представил себе лицо отца, вспомнив о его тирании. На губах его появилась улыбка, а затем он перевёл изумлённый взгляд на Ибрахима и сказал:

— Вы как будто её боитесь!

Мужчина, повертев своей крупной головой, сказал:

— Я пытаюсь избежать неприятностей, если нахожу путь к миру, а твоя сестра избегает мира, если находит путь к неприятностям!

Хадиджа закричала:

— Послушайте-ка эту мудрость! — и она указала на мужа, словно обвиняя его. — Ты избегаешь бодрости, если можешь поспать!

Мать, глядя на неё пристальным предупреждающим взглядом, сказала:

— Хадиджа!

Ибрахим похлопал тёщу по плечу и сказал:

— Это у нас дома часто случается!.. Но посмотрите на себя!

Ясин перевёл взгляд с сильной полной Хадиджи на тонкую стройную Аишу, намеренно стараясь привлечь к ним внимание, а потом с каким-то недоверием сказал:

— Расскажите-ка нам о постоянных хлопотах Хадиджи с утра до вечера… где же следы этих самых хлопот?!.. Как будто, это она развлекается, а Аиша работает!..

Хадиджа, раскрыв ладонь правой руки, направила её к лицу Ясина, разведя пальцами, и сказала:

— И от зла завистника, когда он завидует![62]

Но Аиша не успокоилась течением разговора, который он наконец принял. В её ясных голубых глазах мелькнул протестующий взгляд, и она поспешила защитить свою стройность, игнорируя ясный намёк в замечании Ясина. Терзаемая некоторой ревностью, она сказала:

— Полнота в наши дни больше не в моде, — затем, почувствовав, что Хадиджа повернула голову в её сторону, сказала, — или, по крайней мере, стройность в моде среди многих женщин точно так же, как и полнота..!

Хадиджа насмешливо ответила:

— Стройность в моде среди тех, кто не может набрать вес.

Сердце Камаля затрепетало, когда до его ушей донеслось слово «стройность», и в воображении его возник возник образ высокой стройной фигурки. Сердце его запрыгало под радостную духовную мелодию, из которой пробивалось опьяняющее веселье. Его охватил чистый восторг, и погрузившись в эту спокойную глубокую мечту, он забыл и себя, и место, и время. Он не знал, сколько оставался там, пока не обратил внимание на тень от тучи скорби, которая часто омрачала его мечты. Она была не похожа на навязчивого незнакомца или на какой-то несовместимый элемент в звене, однако незаметно просочилась в его блестящую мечту, словно нить в полотне или мелодия, составляющая часть гармонии. Он глубоко вздохнул, затем мечтательным взором обвёл лица тех, кого издавна любил, и которые, казалось, так или иначе хвалятся своей красотой, особенно светлым лицом, и вспомнил, как когда-то старался пить воду из чашки только там, где остались следы этих губ…

Он в смущении отогнал от себя эту мысль с каким-то отвращением, и почувствовал, что любой образец красоты лишён того, чем обрадует его возлюбленная, а ему следует встать на её защиту, даже если кто-то другой и заслуживает его любви и симпатии.

— Я не люблю стройность, даже у мужчин, — это Хадиджа продолжала говорить. — Вот поглядите-ка на Камаля — ему-то уж точно следует прибавить в весе. Детка, не думай, что учёба — это всё.

Камаль слушал её с презрительной улыбкой, разглядывая тело сестры в жирных складках плоти и мясистое лицо, на котором скрылись даже все недостатки, удивляясь окружающему её счастью и триумфу, и не находя в себе желания спорить с её мнением. Ясин же насмешливо и язвительно заметил:

— Так значит, ты довольна мной? Не пытайся с этим поспорить!

Он подложил под себя правую ногу, а другую поставил на пол. Из-за жары он расстегнул воротник джильбаба, и из неё выглядывала его просторная майка и чёрные густые волосы на груди. Она бросила на него проницательный взгляд и сказала:

— Ты чуток перестарался в этом, и твой жир перешёл на мозги. Но это уже совсем другое.

Ясин вздохнул, словно от отчаяния, и повернулся к Ибрахиму Шаукату, с симпатией и состраданием спросив его:

— Скажи мне, что ты делаешь, чтобы выжить между женой — когда она в таком состоянии — и матерью?

Ибрахим зажёг сигару и затянулся, затем выдохнул дым, вытягивая щёки, как и Халиль, который, сидя в пыльной комнате, не выпускал кальяна изо рта, разве что когда говорил, — затем безразлично сказал:

— Одно моё ухо — из глины, а другое — из теста — вот чему меня научил опыт!

Разгневанная Хадиджа громко произнесла:

— Опыт здесь ни при чём. Опыт совершенно ни при чём, клянусь твоей жизнью со мной. Дело в том, что Господь наш дал ему характер, похожий на мороженое, которым торгует Бадр-турок. Даже если затрясётся минарет в мечети Хусейна, у него ни один волосок на голове не зашевелится..!

Амина подняла голову и посмотрела на Хадиджу с предупреждением и упрёком, пока та не улыбнулась и не потупила стыдливо глаза. А Халиль Шаукат с нежной гордостью сказал:

— Таков уж нрав семейства Шаукат — это же нрав султанов. Не так ли?!

Хадиджа рассмеялась, чтобы смягчить воздействие от своих слов, и многозначительным тоном сказала:

— К сожалению, господин Халиль, ваша мать не переняла этот султанский нрав!

Амина поспешила перебить её, ибо терпение её было исчерпано:

— Нет ни одной женщины, подобной твоей свекрови. Это благородная дама в полном смысле этого слова!!

Ибрахим наклонил голову налево, пристально глядя на жену, и его выпуклые глаза сверкнули, и победоносно вздохнув, он сказал:

— Этому есть свидетель из её собственной семьи, да почтит Аллах мою тёщу…, - затем он обратился ко всем. — Моя мать — благородная дама, и в таком возрасте ей требуется уход и ласка, а жене моей ничего не известно о ласке…

Хадиджа тут же кинулась защищать себя:

— Я беспричинно не сержусь, и гнев никогда не был в моём характере. Вот мои родные — спроси их обо всём, что захочешь!

Наступила тишина. Её родные не знали, что сказать, пока у Камаля не вырвался смешок, привлёкший к себе всеобщие взгляды. Он не выдержал и сказал:

— Сестрица Хадиджа — самая сердитая из всех кротких людей, которых я знал!

Ясин отважился и сказал:

— Или самая кроткая из всех сердитых. Это знает только Аллах…

Хадиджа ждала, пока не утихнет буря смеха, последовавшая за тем, кивнула Камалю и с сожалением покачала головой:

— Меня предал тот, кого я держала на коленях даже чаще, чем Ахмада и Абдуль Мунима.

Камаль, как бы оправдываясь, сказал:

— Не думаю, что я раскрыл тайну…

Амина быстро заняла другую позицию, встав на защиту Хадиджи, которая оказалась в таком положении, которому не позавидуешь, и с улыбкой сказала:

— Только Всемогущий Господь совершенен…

Подражая ей в учтивости, Ибрахим Шаукат произнёс:

— Вы правы, у моей жены есть достоинства, которыми нельзя пренебрегать. Проклятие Аллаха на гневе, который поражает в первую очередь того, кто сам гневается. Нет в мире ничего, заслуживающего гнева, по-моему!

Хадиджа засмеялась и сказала:

— Какой ты везучий!.. Поэтому с течением времени ты не изменишься, — и я тебе не завидую!

На лице Амины впервые показалось серьёзное негодование, и она с упрёком сказала:

— Да сохранит Господь наш его молодость и молодость таких, как он!

Ибрахим рассмеялся, и не скрывая радости от слов тёщи, сказал:

— Молодость?!

Ему ответил Халиль Шаукат, хотя и обращался он к Амине:

— А в семействе Шаукат и сорок девять лет считается молодостью!..

Амина с опаской продолжала:

— Сынок, не говорите так. Давайте закончим этот разговор…

Хадиджа улыбнулась, заметив опасения матери, так как знала, какие причины стояли за ними: явная похвала здоровью в этом старом доме была откровенно порицаема, ибо игнорировала сглаз и присущее ему зло. И даже сама она, Хадиджа, никогда бы не упомянула о хорошем здоровье мужа, если бы не провела последние шесть лет жизни среди семьи Шаукат, где многие обычаи просто не соблюдались — вроде опаски перед завистью и глубокой верой в сглаз, — и смеялись без всякого страха над многими вещами, вроде поведения джиннов, смертей, болезней, — к которым в её родном доме относились со страхом и осторожностью. Но вместе со всем этим связь между супругами была крепче, чем казалась на первый взгляд, и ни слово, ни дело не угрожало ей. Они были успешной парой, и оба в глубине души своей чувствовали, что не могут обойтись друг без друга, несмотря на разные недостатки. Когда однажды Ибрахим заболел, это дало возможность Хадидже раскрыть ему всю скрытую любовь и преданность, которую она питала в глубине души. Да! Ссоры между ними не утихали, по крайней мере, начинались они с её стороны, и причиной их была не только его мать. Несмотря на дипломатию мужа и его хладнокровие, она без устали находила в нём всё новые причины для критики. Например, его желание поспать, домоседство без всяких занятий, высокомерное отношение к самой мысли о том, чтобы найти работу в жизни, пустая бесконечная болтовня, игнорирование им происходящих между ней и его матерью споров и ссор… По прошествии многих дней — по выражению Аиши — все её слова будут сводиться к сомнениям и жалящим замечаниям — и несмотря на это, а может, и благодаря этому, кто знает?! — сам спор иногда выполнял функцию острого перца, возбуждающего аппетит к еде. Их чувства оставались крепкими и сильными, не затронутыми даже явными разногласиями, как будто морские глубокие течения, что не меняют своё направление из-за наклонов и сокращений поверхности. Но муж не мог ценить по-настоящему её труд, даже увидев его в начищенном до блеска доме, вкусных блюдах, чистой одежде и аккуратности детей… Он в шутку говорил ей: «На самом деле, ты — моя находка, цыганочка!» Несмотря на мнение его матери по поводу хлопот Хадиджи, она открыто, не колеблясь, во время многочисленных споров с ней язвительно заявляла: «Это добродетель служанки, а не госпожи». Хадиджа тут же бросала ей: «Вы — из тех людей, которые только тем и занимаются, что едят и пьют, а настоящий хозяин дома вам прислуживает». Старуха продолжала издеваться над ней: «Тебе это внушили в твоём доме, чтобы скрыть, что ты годишься только для того, чтобы прислуживать!» Хадиджа закричала тогда: «Я знаю, почему вы так разгневаны на меня, знаю с тех пор, как вы перестали считаться со мной в моём доме». Старуха воскликнула в ответ: «Господь мой, я свидетельствую: господин Ахмад Абд Аль-Джавад — хороший человек, но он породил шайтана в юбке. Я заслужила, чтобы меня ударили туфлей за то, что я предпочла тебя в жёны моему сыну». На это Хадиджа пробормотала: «Вы заслужили, чтобы вас ударили туфлей… В этом я с вами спорить не буду».

Ясин посмотрел на Аишу, и улыбаясь, злорадно сказал:

— До чего же ты счастливая, Аиша. У тебя такие хорошие отношения со всеми сторонами!..

Хадиджа догадалась, на кого он намекает, и дёрнув плечами, принимая безразличный вид, сказала:

— Сплетник пытается посеять семена злословия между сёстрами!

— Я?!.. Да не приведи Господь. Он видит, насколько добры мои намерения!

Она с сожалением покачала головой:

— И дня не было, чтобы у него было добрых намерений!

Халиль Шаукат, комментируя слова Ясина, сказал:

— Мы живём в мире, и наш девиз — «Живи сам и дай жить другому»!

Хадиджа засмеялась так, что показались её мелкие блестящие зубы, и не без насмешки сказала:

— Дом господина Халиля — весёлый дом, он по-прежнему играет на лютне, а его жена слушает его или смотрится на себя в зеркало или разговаривает то с этой, то с той подружкой через окно или балкон, а Наима, Усман и Мухаммад играют со стульями и подушками, даже Абдуль Муним и Ахмад, если им надоедает мой контроль, сбегают в квартиру своей тёти и присоединяются к команде разрушителей..!

Аиша с улыбкой спросила:

— И это всё, что ты видишь в нашем счастливом доме?

Хадиджа тем же тоном сказала:

— Или ты поёшь, а Наима танцует…!

Аиша хвастливо заметила:

— Мне достаточно и того, что меня любят все соседки, как и моя свекровь…

— Я не могу представить себе, что раскрою то, что лежит у меня на душе, одной из этих болтушек или твоей свекрови. А любит — только тот, кто ей льстит и кланяется…

— Нам следует любить других людей, до чего же я счастлива, что люди нас тоже любят. На самом деле, у сердца к сердцу есть свой путь. Все соседки тебя боятся и неоднократно мне говорили: «Твоя сестра к нам нерадушна и беспрестанно выискивает у нас недостатки!..» — тут она обратилась со смехом к матери… — Она по-прежнему даёт людям комичные прозвища и мы дома рассказываем о них анекдоты. А Абдуль Муним и Ахмад их запоминают наизусть и затем повторяют в квартале среди мальчишек, и так они распространяются!..

Амина снова беззвучно засмеялась. Хадиджа тоже засмеялась с некоторым смущением, как будто на неё накатились воспоминания о каких-то неловких ситуациях. А Халиль принялся без всякого страха, с восторгом рассказывать:

— В общем, мы представляем собой маленький оркестр: в нём есть и лютнист, и певица, и даже танцовщица! По правде говоря, нам по-прежнему не хватает хора и подпевал, но я возлагаю светлые надежды на детей, всё дело только во времени!

Ибрахим Шаукат, обращаясь к Амине, сказал:

— Я могу засвидетельствовать, что ваша внучка Наима талантливая танцовщица!

Амина засмеялась, так что её бледное лицо покраснело, и промолвила:

— Я видела, как она танцует, она просто прелесть!

С воодушевлением, говорящим о её необыкновенной нежности к своей семье, Хадиджа заметила:

— До чего же она красавица! Она выглядит как рекламная картинка!

Ясин сказал:

— До чего же красивая невеста будет для Ридвана!

Аиша со смехом сказала:

— Но она же первенец в семье!.. Ох!.. Я не могу преуменьшать её возраст, как следует делать всем матерям!

Ясин с безразличием спросил:

— Почему люди ставят условие, чтобы невеста была моложе жениха?

Ему никто не ответил, пока Амина не сказала:

— Наиме не придётся слишком долго ждать, пока найдётся подходящий жених!

Хадиджа снова повторила: До чего же она миленькая, Боже мой!.. Я не видела никого, такого же красивого…

Аиша засмеялась и спросила:

— А её мать как же?!.. Ты разве не видела её мать?

Хадиджа нахмурилась, чтобы прибавить больше серьёзности своим словам, и сказала:

— Она красивее тебя, Аиша. Мы не можем не согласиться с этим!

Затем к ней вновь вернулась её язвительность, и она отметила:

— А я красивее вас обеих!

«Эти люди рассуждают о красоте! А что они знают о том, в чём сущность красоты?.. Их восхищают цвета: белый как слоновая кость, слиток золота. Спросите меня о красоте, и я не буду рассказывать вам о ясной смуглости лица и томных чёрных глазах, стройной фигурке и парижской элегантности. Нет! Всё это красиво, но это лишь линии, формы и цвета, подчиняющиеся в конце концов сравнению и восприятию органами чувств. Но красота — это сотрясение раненого сердца, кипящая жизненными силами душа, блуждание странствующего духа по её следам, пока он не заключит в свои объятия небеса… Расскажите же мне об этом, если сможете…»

— Для чего женщинам Суккарийи добиваться симпатий госпожи Хадиджи?.. Может быть, у неё есть преимущества, — как то засвидетельствовал её супруг, — но ведь людей обычно прельщает красивое лицо и приятный язычок..! — Ясин сказал это затем, чтобы ещё раз встряхнуть сестру, увидев, что разговор переходит в мирное русло. Она бросила на него такой взгляд, будто говоря: «Ты никак не хочешь, чтобы я тебя пощадила», и громко вздохнув, сказала:

— Мне достаточно Аллаха — Он лучший покровитель. Я и не знала, что здесь у меня есть ещё одна свекровь.

Тут она вдруг вновь вернулась к этой теме, но уже с серьёзной интонацией, оставив в покое Ясина, к полной для него неожиданности, и сказала:

— Мне не позволяет время — всё его отбирают дом и дети, особенно потому, что мой муж не уделяет внимание ни тому, ни другим!

Ибрахим Шаукат выступил в свою защиту:

— Побойся Аллаха и не преувеличивай во всём свою роль. Тому, у кого такая жена, как у меня, следует занимать защитную позицию время от времени: защищать мебель, которая почти что вздулась от частой чистки и вытирания пыли, защищать детей, с которыми она носится так, что те просто не выдерживают… Последним примером из этой серии — то, что вам и так известно — она отдала Абдуль Мунима в начальную религиозную школу, когда ему и пяти-то ещё не исполнилось!

Хадиджа с гордостью возразила:

— Если бы я последовала твоему мнению и оставила его дома, он бы так и сидел там до своего совершеннолетия! Словно между вашей семьёй и знаниями идёт вражда. Ну нет, любимый, мои дети будут воспитываться так же, как и их дяди с материнской стороны. Я буду сама учить уроки с Абдуль Мунимом!

Ясин недоверчиво спросил:

— Ты учишь вместе с ним уроки?!

— А почему нет?! Так же, как и мама учила уроки вместе с Камалем. Я сажусь с ним каждый вечер и он повторяет мне то, что выучил в школе. — Тут она засмеялась. — И тем самым я также вспоминаю основы чтения и письма, которые я так боялась позабыть с течением времени…

Лицо Амины покраснело от смущения и радости. Она пристально посмотрела на Камаля, как будто прося его вспомнить те далёкие вечера, и он улыбнулся ей при упоминании Хадиджи о том, что её дети «будут воспитываться так же, как и их дяди с материнской стороны»…, чтобы из них двоих хотя бы один пошёл по стопам Камаля, который проложил себе путь к высшему образованию, чтобы хотя бы один был на него похож… «Ох, до чего же слабы сердца, чтобы вынести эти сводящие с ума удары судьбы! Если бы Фахми прожил дольше, то был бы уже судьёй или на пути к этому. Как часто он говорил тебе о своих или о твоих надеждах! Куда всё это ушло? Если бы он был жив и был бы одним в толпе людей…»

Обращаясь на этот раз к Камалю, Ибрахим Шаукат сказал:

— Мы не такие, какими нас представляет твоя сестра. Меня допустили до экзаменов по окончании школы ещё в 1895 году, а Халиля — в 1911 году, и в наши дни экзамены на получение аттестата было великим делом, в отличии от того, что есть сейчас, когда этим уже почти никого не удивишь. Мы не стали продолжать образование, так как не намеревались быть чиновниками, или другими словами, нам не было необходимости становиться чиновниками!

Камаль ощутил насмешливое восхищение его словами «Меня допустили до экзаменов по окончании школы», однако любезно сказал:

— Это же естественно…

«Как могут эти два счастливых бычка придавать истинную ценность науке? Но нет, по ценному опыту, полученному мной, я знаю, что можно любить даже того, — какой бы ни была эта любовь — кого я презираю… Или, по крайней мере, желать добра и всех благ тому, кто вызывает во мне отвращение и неприязнь. Я не могу сдержать себя и ненавижу скотство всем сердцем: это стало истиной с тех пор, как моего сердца коснулся небесный ветерок!»

Ясин в комическом возбуждении воскликнул:

— Да здравствует старый аттестационный экзамен!

— В любом случае, мы — партия большинства!

Ясин почувствовал раздражение от того, что Халиль относит себя, а также и своего брата к партии большинства, имеющего аттестат, который он так и не получил. Но ему пришлось пойти на попятный, когда Хадиджа сказала:

— Абдуль Муним и Ахмад будут продолжать учёбу, пока не получат диплом о высшем образовании и будут новым поколением в семье Шаукат. Хорошенько вслушайтесь в эти имена: Абдуль Муним ибн Ибрахим Шаукат, Ахмад ибн Ибрахим Шаукат… Разве эти имена не звучат, словно гром, подобно «Саад Заглул»?!

Ибрахим со смехом воскликнул:

— Откуда у тебя все эти амбиции?

— А почему бы нет?.. Разве Саад-паша не учился в Аль-Азхаре?! Он прошёл путь от студенческого пайка до поста премьер-министра, и одного его слова достаточно, чтобы взбудоражить весь мир, ведь для Аллаха нет ничего невозможного!!

Ясин насмешливо спросил:

— А разве тебя не удовлетворит, если они будут такими же, как Адли Йакин-паша или Абдельхалик Сарават-паша?

Хадиджа закричала, словно прося помощи у Бога:

— Как эти предатели?!.. Они никогда не будут такими же, как те, о которых люди и день и ночь кричат «Долой»!

Ибрахим вытащил из кармана брюк носовой платок и протёр им лицо, которое покраснело от пота и жары вследствие выпитой ледяной воды и горячего кофе. Вытерев лицо, он сказал:

— Если великие люди обязаны своим появлением строгости матерей, то обрадую тебя уже сейчас — твоих сыновей ждёт большая слава!

— А ты бы хотел, чтобы я их оставила в покое?

Аиша мягко сказала:

— Я не помню, чтобы мама когда-нибудь ругала хоть одного из нас, не говоря уже о том, чтобы нас бить. Ты разве не помнишь?

Хадиджа словно в оправдание сказала:

— А зачем маме было прибегать к ругани, раз на то был отец! Одного упоминания о нём было достаточно для того, чтобы нас заставить ходить по струнке. У меня же дома отец постоянно отсутствует, есть только его имя, — тут она деланно засмеялась. — И что мне делать в такой ситуации? Если отец — это мать, то мать должна быть отцом…!

Ясин в восторге заметил:

— А я уверен, что ты преуспела и в роли отца! Ты — отец… Это я уже давно чувствовал, но не мог высказать!

Она притворилась, что довольна его словами и сказала:

— Спасибо, госпожа Бамба Кашр[63]…

«Хадиджа и Аиша, такие непохожие лица… Приглядись получше: как по-твоему, которая из них более достойна быть, к примеру, в роли твоей возлюбленной?.. Да простит меня Аллах! Моя любимая вне всяких примеров, я не представляю её домохозяйкой. До чего же трудно такое представить! Чтобы моя возлюбленная была в домашнем халате, сидела с ребёнком или хозяйничала на кухне?! Как ужасно, как отвратительно! Нет, она не обращает ни на кого внимания, она рассеянна и идёт горделивой походкой в изумительном платье по саду или едет на машине в театр; ангел, внезапно совершивший свой счастливый визит на эту землю, уникальный в своём роде, не такой, как остальные, и известный лишь моему сердцу. Её роднит со всеми женщинами лишь одно это слово, ибо я просто не знаю истинного определения, которое подходит к ней. Также и её красоту роднит с красотой Аиши и остальных одно только это слово, ибо я просто не знаю истинного определения для этого. Я посвящаю свою жизнь тому, чтобы узнать тебя, но существует ли вообще иная жажда понять тебя?»

— А интересно, что нового слышно о Мариам?

Аиша вспомнила про свою давнюю подругу и спросила о ней, и это имя произвело разное впечатление на многих из присутствующих: Амина изменилась в лице, так что даже мускулы на нём исказились от сильнейшего негодования. А Ясин прикинулся, что не слышал её вопроса, отвлёкшись разглядыванием своих ногтей. Камалю же эта фраза вернула кучу воспоминаний, потрясших его. Хадиджа холодно ответила ей:

— А чего нового ты ждёшь услышать? Она развелась и вернулась в родной дом!

Было уже поздно, когда Аиша поняла, что по своей небрежности она встала на скользкий и неприятный путь и навредила матери, когда у неё сорвался с языка этот вопрос. И всё потому, что её мать с давних пор начала верить в то, что Мариам и её мать не были искренни, скорбя по Фахми, если вообще не злорадствовали над ними по поводу их горя из-за несогласия отца, господина Ахмада, на помолвку Мариам с её покойным сыном. Хадиджа стала зачинщицей, которая повторяла эту точку зрения, и вслед за ней последовала мать без всяких колебаний или размышлений. Вскоре её чувства к старым соседкам изменились, и сначала она стала относиться к ним с порицанием, а потом и вовсе порвала с ними отношения.

Аиша застенчиво произнесла, пытаясь оправдать свою инициативу:

— Я даже не знаю, что сподвигло меня спросить о ней.

Амина с видимым волнением сказала:

— Тебе не следует думать о ней.

Тогда ещё Аиша объявила о своём сомнении насчёт обвинения в адрес своей подруги, споря о том, что помолвка и всё, что окружало её, хранилось в секрете и не могло достигнуть дома Мариам в то время, и это решительно опровергало любой повод к злорадству её и её семьи… Но её мать не считала такое мнение доводом в столь серьёзном вопросе, что оправдывало запрет на любую незаметную утечку новости о тех, кого она касалась. Аиша не стала долго настаивать на своём мнении, опасаясь, что её обвинят в пристрастном отношении к Мариам или в охлаждении чувств к покойному брату. Однако из-за переживаний матери была вынуждена смягчить всю тяжесть своей оплошности, и потому сказала:

— Истину знает только Аллах, мама… Может быть, она невиновна в том, в чём мы обвиняем её.

Негодование Амины только ещё больше усилилось, в отличие от ожиданий Аиши, и на лице её даже промелькнули признаки гнева, казавшиеся странными у неё, ведь она была известна своей кротостью и спокойствием. Дрожащим голосом она сказала:

— Аиша, не говори о Мариам.

Хадиджа, разделяя материнские чувства, воскликнула:

— Хватит уже о Мариам и её поведении!

Аиша смущённо улыбнулась, не говоря ни слова. Ясин по-прежнему был занят своими ногтями, пока не закончилась эта бурная перепалка. Один раз он чуть было не влез в разговор, одобрённый словами Аиши «Истину знает только Аллах, мама…», но его заставил промолчать ответ Амины, сказанный дрожащим, непривычным для неё голосом. Он молчал, но внутренне был благодарен своему языку за все блага, что несло в себе молчание. Камаль следил с интересом за разговором, хотя лицо его ничего не выражало. Он давно уже научился в деликатных неблагоприятных обстоятельствах, — ибо сама любовь заставила его, — притворяться и быть хозяином положения, скрывая свои чувства и изучая людей, если того требовала необходимость, чтобы все думали, что он испытывает противоположные чувства. Он вспомнил, что слышал раньше о «злорадстве» семейства Мариам, и хотя не воспринял это обвинение всерьёз, и на память ему пришло тайное послание, которое он сам передал Мариам, а также её ответ, который он принёс Фахми. То была старинная тайна, которую он хранил раньше и продолжал хранить сейчас из-за обещания, данного брату, и в знак уважения к его пожеланию. Камаль был удивлён тем, как это он тогда не понял смысла послания, что отнёс Мариам — до него это дошло лишь недавно, когда смысл его пробился в нём самом в виде новой жизни… По его выражению, то послание было камнем с загадочными важными надписями, выгравированными на нём, пока к нему не пришла любовь и не решила все загадки. От него не ускользнул гнев матери — это было новым явлением в её жизни, неизведанным ранее, в тот роковой период. Она больше не была такой, как раньше. Это не была серьёзная или постоянная перемена, но время от времени на неё накатывали подобные приступы, чего раньше не случалось с ней, а если всё-таки и случались, то она не поддавалась им. Что он мог сказать об этом? Раненое сердце матери, о котором он знал совсем немного — только то, что прочитал в своих книгах. Он очень страдал из-за неё. Но что же скрывалось за поведением Хадиджи и Аиши? Можно ли было обвинить Аишу в том, что её воспоминания о Фахми потускнели? Он не представлял этого и не мог стерпеть саму эту мысль. Она была добродушной, и в сердце её было достаточно места для любви и дружбы. Как казалось, она была склонна — и в этом её можно было оправдать — считать Мариам невиновной, а может быть, она просто тосковала по тем временам, когда они были подругами, ибо сердце её было открыто всем людям. Хадиджа же была задушена семейной жизнью, и считалась лишь матерью и домохозяйкой, потому ей не было необходимости в Мариам или в ком-либо ещё. От всего прошлого у неё остались лишь крепкие чувства к собственной семье, особенно к матери, по следам которой она пошла. В том не было ничего удивительного!..

— А вы, господин Ясин, до каких пор вы будете холостяком?

Ибрахим обратился с этим вопросом к Ясину, побуждаемый искренним желанием очистить атмосферу в комнате. Ясин шутливо ответил:

— Юность меня давно покинула, так что это дело решённое!

Халиль Шаукат серьёзным тоном, указывавшим на то, что он не понял шутку Ясина, произнёс:

— Я женился, когда был примерно в вашем возрасте. Вам разве не двадцать восемь?

От упоминания о возрасте Ясина Хадиджа почувствовала досаду, так как это косвенно указывало и на то, сколько лет ей, и она резко сказала Ясину:

— А разве ты не женился и не избавил людей от разговоров о твоей холостяцкой жизни?

Ясин, который в первую очередь стремился быть любезным с Аминой, сказал:

— Прошли годы и заставили человека позабыть о своих желаниях!

Хадиджа повернула голову назад, будто её подтолкнули кулаком, и бросила на него взгляд, который говорил: «Шайтан, ты одержал надо мной верх», и вздохнув, сказала:

— Увы тебе! Скажи лучше, что брак тебе больше не нравится — это будет честнее всего!

Чтобы показать свою прочную привязанность к нему, Амина сказала:

— Ясин — хороший человек, а хороший человек не будет воздерживаться от женитьбы, если только он не вынужден обстоятельствами. На самом деле, тебе пришло время подумать о том, чтобы выполнить то, чему учит твоя религия…

Он часто думал о том, чтобы совершенствовать свою веру, и не только за тем, чтобы вновь испытать судьбу, но ещё и из желания ответить на унижение, выпавшее на его долю в тот день, когда он был вынужден — по наущению отца — дать развод Зейнаб, осуществив «желание» её отца — Мухаммада Иффата!! Затем произошло убийство Фахми, отогнавшее все его помыслы о женитьбе, пока он чуть ли не привык к такой холостяцкой жизни, хотя и сказал Амине, веря в свои слова:

— Что-то просто неизбежно, и всему своё время…

Их размышления ни с того, ни с сего прервали громкие крики, шум и гам, раздававшиеся со стороны лестницы вместе со звуком стремительных шагов, и удивлённые взгляды их устремились к входной двери. Через мгновение на пороге показалась Умм Ханафи, которая нахмурилась и с трудом переводила дух. Она закричала:

— Хозяйка, дети! Господин Абдуль Муним и господин Ридван дерутся кулаками. Они бросили в меня камни, когда я пыталась их разнять…

Ясин и Хадиджа поднялись и помчались к двери, затем вышли на лестницу. Прошла минута-другая, и они оба вернулись: Ясин тащил за руку Ридвана, а Хадиджа толкала перед собой Абдуль Мунима, легонько ударяя его в спину. За ними с громкими криками последовали и остальные дети. Наима побежала к своему отцу, Халилю, Усман — к Аише, Мухаммад — к своей бабке, Амине, а Ахмад — к отцу, Ибрахиму. Хадиджа начала ругать Абдуль Мунима и предупредила, что он в следующий раз больше не придёт в дом своего деда, так что мальчик громко расплакался, и указал пальцем на Ридвана, который сидел между своим отцом и дядей Камалем, и крикнул:

— Он сказал, что они богаче нас…

Ридван тоже закричал, оправдываясь:

— Он тоже сказал мне, что они богаче нас, а ещё сказал, что они владеют сокровищами, что спрятаны у ворот Аль-Мутавалли!

Ясин успокоил его и со смехом сказал:

— Сынок, прости его, он такой же хвастунишка, как и его мать..!

Хадиджа, не в силах сдержать смех, сказала Ридвану:

— Вы дерётесь между собой из-за ворот Аль-Мутавалли?! У тебя, мой господин, есть ворота Ан-Наср неподалёку от дома твоего деда. Вот возьми это и не ссорься больше!

Ридван надменно покачал головой и сказал:

— Там не сокровища, а мертвецы, пусть лучше он забирает их себе!

Тут подала голос Аиша, которая и просила и побуждала их:

— Молитесь за нашего Пророка, у вас есть редкий случай послушать, как поёт Наима. Ну, что вы думаете о моём предложении?..

Изо всех углов гостиной послышались одобрительные возгласы и побуждения, пока Халиль не поднял Наиму на руки и не поставил её в центр комнаты, сказав:

— Дай им всем послушать твой голосок. Боже мой… Боже мой… Ну не стесняйся, мне не нравится, когда ты стесняешься.

Но Наима не смогла преодолеть стеснение и уткнулась лицом в колени отца, так что единственным, что было видно, стал нимб волос цвета червонного золота. Взор Аиши случайно упал на Мухаммада, который напрасно пытался удалить родинку с щеки своей бабушки. Она подошла и забрала его, несмотря на всё его сопротивление, затем опять стала побуждать Наиму спеть. Халиль тоже настаивал на этом, пока девочка не прошептала на ухо отцу, что не будет петь, если только не спрячется за его спиной. Он позволил ей сделать так, как она желала, и она поползла на четвереньках, пока не оказалась между его спиной и спинкой дивана… В этот момент гостиная была объята тишиной ожидания и улыбок. Молчание длилось ещё какое-то время, так что Халиль почти потерял терпение, пока тонкий высокий голосок не начал петь, почти шёпотом, а затем, постепенно всё сильнее воодушевляясь, не перешёл на пылкие нотки, и песня зазвучала уже громко:

Отойди отсюда

и иди ко мне

Ведь ты и я

мы любим друг друга.

И маленькие ручки стали хлопать в такт.

4

— Пришло время, чтобы ты сообщил мне, на какой факультет ты намерен поступить…

Господин Абд Аль-Джавад сидел на диване в своей спальне, а Камаль уселся напротив двери, переплетя руки на коленях, соблюдая правила приличия и выказывая свою покорность отцу. Отцу хотелось, чтобы сын ответил ему так: «Как вы сами сочтёте нужным, отец». Но он и сам признавал, что выбор специальности — не из тех дел, на какое он имел полное право решать самостоятельно, и что согласие сына имело существенное значение для правильного выбора. Сам он имел ограниченные знания по этой теме: по большей части он черпал их из поднимавшихся время от времени разговоров с друзьями-чиновниками и адвокатами, которые были едины во мнении, что сын вправе выбрать себе направление учёбы без всякого давления. Поэтому отец не считал зазорным вынести эту тему на обсуждение, положившись во всём на Аллаха…

— Папа, я намерен, дай-то Бог, и после вашего одобрения, конечно, поступить в педагогический институт…

Голова Ахмада беспокойно дёрнулась; его синие глаза широко распахнулись и с изумлением уставились на сына, и в голосе его прозвучали нотки неодобрения:

— Педагогический институт!.. Бесплатный колледж!.. Не так ли?

После некоторого колебания Камаль ответил:

— Может быть. Я ничего не знаю на эту тему…

Отец презрительно махнул рукой, словно хотел сказать: «Следует набраться терпения прежде чем принимать решение о чём-то, что тебе совсем неизвестно». Затем пренебрежительно сказал:

— Это именно так, как я тебе и говорю, и потому очень редко она привлекает детей из хороших семей, да и потом, профессия учителя… Знаешь ли ты что-нибудь о профессии учителя, или все твои знания ограничиваются только тем, что тебе известно об этом колледже? Это жалкая профессия, не уважаемая никем. Я хорошо знаю, что говорят о таких вещах, а ты пока молодой и неопытный, тебе ничего неизвестно об этом мире. Эта профессия объединяет и эфенди, и студента-богослова, она лишена какого-либо величия и благородства. Я знал уважаемых вельмож и чиновников, которые наотрез отказывались выдавать своих дочерей замуж за учителя, каково бы ни было его положение…

Отрыгнув и сделав глубокий вздох, он сказал:

— Фуад, сын Джамиля Аль-Хамзави, которому ты жаловал свои поношенные костюмы, поступит в юридический колледж. Он умный, с выдающимися способностями, однако не умнее тебя. Я пообещал его отцу помогать в уплате издержек, пока его не освободят от платы за обучение. Но как я буду тратиться на чужих детей, обучающихся в уважаемых институтах, когда мой собственный сын учится бесплатно в презренном колледже?!

Это серьёзное решение отца по поводу «учителя и его миссии» было тревожной неожиданностью для Камаля. К чему всё это пренебрежение?.. Нельзя же относиться так к профессии учителя, который передаёт знания. Значит, это относилось к бесплатному колледжу, готовившему учителей?.. Он не представлял себе, что богатство или бедность могли быть причастны к оценке знания, или что у знания может быть стоимость, помимо его самоценности. Он был глубоко в этом убеждён, и его веру ничто не могло поколебать, как и веру в заслугу высокий идей, о которых он читал в произведениях своих любимых и почитаемых авторов, вроде Аль-Манфалути, Аль-Мувайлихи, и так далее. Он всем сердцем жил в идеализированном мире, отражавшемся на страницах этих книг, и не колебался, отвергая мнение отца как ошибочное, несмотря на уважение к нему, оправдывая это отсталостью общества и невежеством друзей отца. Он очень сожалел об этом, однако не мог не повторить с максимально возможным тактом и мягкостью тот текст, что читал в книгах:

— Знания превыше высокого положения и денег, папа…

Господин Ахмад повернул голову и посмотрел в пространство между Камалем и своим гардеробом, словно призывая в свидетели кого-то невидимого в несуразности только что услышанной идеи, а затем с негодованием сказал:

— На самом деле?! Я столько лет прожил для того, чтобы услышать подобный абсурд, что вроде бы есть разница между престижным положением и знаниями?! Не существует истинного знания без престижа и богатства. Да и потом, почему ты рассуждаешь о знании, как будто оно одно-единственное?! Я разве не говорил тебе, что ты ещё молод и неопытен? Есть множество наук, а не одна-единственная. У бродяг есть свои знания, а у пашей — свои. Невежда, пойми это прежде, чем придётся пожалеть!..

Камаль был уверен, что его отец уважительно относится к религии, а значит, и к богословам, и он лукаво сказал:

— Студенты «Аль-Азхара» тоже учатся бесплатно и занимаются преподаванием, и никто не может презирать их знания…

Отец презрительно кивнул ему подбородком и сказал:

— Религия — это одно, а богословы — это совсем другое!

Черпая силы из своего отчаяния ради дебатов с человеком, который привык, чтобы ему подчинялись, Камаль сказал:

— Но папа, ведь вы уважаете и любите богословов!

Тоном, не лишённым резкости, отец ответил:

— Не смешивай воедино разные вещи. Я уважаю шейха Аль-Мутавалли Абдуссамада и люблю его, но гораздо отраднее мне видеть тебя почтенным служащим, чем таким, как он, даже если бы ты сеял среди людей благословение и защищал их от зла с помощью амулетов и оберегов… Каждой эпохи — свои люди, но ты этого не хочешь понять!

Отец внимательно посмотрел на юношу, чтобы узнать, как подействовали на того его слова, но Камаль опустил взгляд и прикусил нижнюю губу. Он заморгал, а левый край его рта нервно подёргивался.

Удивительно!.. Неужели люди настаивают на том, в чём для них явный вред?.. Так подумал отец, и чуть не разразился гневом, однако вспомнил, что тут он имеет дело с чем-то, что находилось вне пределов его абсолютной власти, и потому подавил в себе гнев и спросил:

— Но что же воодушевило тебя в одном единственном педагогическом колледже, словно он присвоил себе все знания?! И что тебе не нравится, например, в юридическом институте?.. Разве среди его выпускников нет великих людей, министров? Разве он не дал образование Сааду-паше и ему подобным?

Затем, уже более тихим голосом и мрачным взглядом, отражавшимся в глазах, он продолжал:

— И именно этот институт выбрал для себе покойный Фахми после некоторых раздумий, и если бы смерть не забрала его, то сегодня он был бы прокурором или судьёй. Разве нет?

Камаль огорчённо сказал:

— Всё, что вы говорите, правда, папа. Но я не люблю юридический институт!

Отец ударил ладонью о ладонь и произнёс:

— Он не любит!.. А какое отношение имеет любовь к знаниям и учёбе?!.. Скажи мне, что ты так любишь в этом педагогическом колледже? Я хочу знать, какие такие заманчивые красоты в нём соблазнили тебя, или ты один из тех, кто любит всякую ерунду? Говори же, я весь внимание…

Камаль пришёл в движение, словно призывая все свои силы, чтобы объяснить отцу то, что было таким непонятным для него, но он допускал, что миссия его будет тяжёлой, и в то же время был убеждён, что все его усилия принесут ему лишь ещё больше саркастических замечаний, которые он уже имел честь отведать во время своего спора с отцом. Помимо всего прочего, для него самого не была очевидной и определённой его цель, чтобы он смог объяснить её отцу. Что же он мог сказать?.. Он может узнать, если немного подумает, чего он не хочет, и право не было его самоцелью, также как и экономика, география, история, английский язык, несмотря на то, что он оценил важность последних двух дисциплин для себя, когда изучал их в школе. Это было то, чего он не хотел. Но чего он хотел?.. В нём бушевали страсти, которым нужно было уделить внимание и подумать, прежде чем определить свои цели. Вероятно, он и не был уверен, что сможет их достичь в педагогическом колледже, однако склонялся к тому, что самым кратчайшим путём к ним будет педагогический колледж. Разные стремления бушевали в нём, вызванные всем прочитанным, и не могли уместиться на одной странице: то были литературные, социальные, религиозные статьи, эпос о поэте Антаре, сказки «Тысяча и одной ночи», поэма «Аль-Хамаса», сочинения Аль-Манфалути, основы философии, при том, что иногда связь между его стремлениями не отделялась от мечтаний и фантазий, которые давным-давно в нём раскрыл Ясин, и даже мифов, что мать посеяла в его душе ещё раньше… Он хотел бы назвать этот таинственный мир словом «мысли», а себя в нём — «мыслитель», ибо верил, что жизнь мысли была высочайшей целью человека, возвышавшейся своим лучезарным характером над всем материальным, над положением и титулами, а также всем остальным поддельным величием… Да, это так!! Были ли отчётливы её детали, или нет, добьётся ли он этого в педагогическом колледже, или его учёба там будет лишь средством достижения этой цели, но его ум никогда не сможет отказаться от неё. Однако, по правде говоря, нужно было признать существование сильной связи между педагогическим колледжем и его сердцем, точнее, его любовью!.. Как такое было возможно? Ведь между его возлюбленной и правом или экономикой не было никакой связи, хотя имелись связи, пусть даже скрытые и тонкие, между религией и духом, нравственностью и философией, и всеми теми областями знаний, что содержали их в себе, и которые он хотел пить из самого истока. Эти секретные связи были похожи на связь пения и музыки, в которые он мог проникнуть в пылу восторга и опьянения. Он находил всё это в себе и твёрдо был убеждён в том. Но что же сказать отцу?.. Он ещё раз прибег к хитрости и сказал:

— В педагогическом колледже преподают благородные науки, вроде всеобщей истории человечества, английского языка!..

Пока он говорил, отец разглядывал его, но внезапно чувства презрения и гнева покинули его. Он смотрел на него и как будто видел впервые — и его худощавость, и непомерно большую голову и крупный нос и длинную шею, и во всём его внешнем виде он находил какую-то странность, сходную с его неординарными мнениями. Из-за своего насмешливого духа он чуть не рассмеялся над ним про себя, но отцовские чувства и любовь к сыну воспротивились этому. Он спрашивал себя: худощавость его — лишь на время, нос — достался от меня, но откуда же у него это огромная голова? Разве невероятно, что кто-нибудь ещё, вроде меня, сделает его недостатки предметом насмешек? Его огорчила эта мысль вдвойне из-за любви к Камалю, и когда он наконец заговорил, голос его прозвучал спокойнее и более похожим на наставление:

— Наука сама по себе — это ничто, имеет значение результат; закон готовит тебя к карьере судьи, а суть истории и её назидательных уроков — в том, чтобы ты был несчастным учителем. При таком результате постой и подумай, — тут он немного повысил голос, отчего тот стал резче. — Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха. Все эти уроки истории — копоть и сажа! Почему бы не поговорить разумно?!

Лицо Камаля покраснело от стыда и боли, когда он слушал мнение отца о знаниях и их высокой ценности, которую он сам придавал им, и как он принизил их до уровня копоти, сравнив с нею. Но утешение пришло к нему в этот момент в виде воспоминания — без сомнения, прекрасного воспоминания — о том, что его отец был жертвой времени, места и своих друзей. Интересно, принесёт ли ему пользу спор с ним? Испытать ли ему ещё раз судьбу, воспользовавшись новой хитростью?

— На самом деле, папа, эти науки получили самую высокую оценку в развитых странах. Европейцы лелеют их и возводят статуи выдающимся учёным!

Господин Ахмад отвернулся от него, как бы говоря всем своим видом: «О Аллах, дай терпения!», хотя по правде говоря, он уже не сердился. Ему всё это казалось таким внезапным и комичным, подобного чему он и вспомнить не мог. Затем он снова повернулся лицом к Камалю и сказал:

— Поскольку я твой отец, то хочу быть уверенным в твоём будущем и желаю для тебя почётной карьеры. Неужели двое не придут к единому мнению? То, что на самом деле важно для меня — видеть тебя уважаемым чиновником, а не жалким учителишкой, даже если ему ставят памятники, вроде памятника нашему лидеру Ибрахиму-паше с раскрытыми пальцами! Пресвят Аллах!.. Мы прожили, услышали и увидели такие удивительные вещи! Какое нам дело до Европы?! Ты живёшь в этой стране, а разве здесь ставят памятники учителям?… Покажи мне хоть один! — тут он заговорил неодобрительным тоном. — Скажи мне, сынок, ты хочешь иметь карьеру или памятник?!

Когда тот в ответ лишь смущённо промолчал, отец с какой-то грустью в голосе сказал:

— В твоей голове есть такие идеи, которые не знаю, как туда проникли. Я призываю тебя стать одним из уважаемых людей, которые потрясают весь мир своим величием и положением. У тебя что, есть примеры, на которые ты взираешь, о которых мне неизвестно? Скажи мне откровенно, что у тебя на душе, чтобы я наконец успокоился и понял твою истинную цель. Я в недоумении!!

Камалю предстояло предпринять новый шаг и объяснить кое-что из того, чтобы было у него на душе, уповая на Бога. Он сказал:

— А разве так уж плохо, папа, если однажды я стану таким, как Аль-Манфалути?

Господин Ахмад с изумлением произнёс:

— Шейх Мустафа Лутфи Аль-Манфалути?!.. Да смилостивится над ним Аллах. Я его пару раз видел в мечети нашего господина Хусейна… Но насколько я знаю, он не был учителем, он намного выше этого. Он был одним из товарищей Саада и писателем, и к тому же, выпускником Аль-Азхара, а не учителем. Но никакой Аль-Азхар не имеет отношения к его величию. Это был дар от Аллаха… Так о нём говорят!! Но мы обсуждаем твоё будущее и институт, в который ты должен поступить. Давай оставим Богу Богово, а Кесарю — кесарево. Если ты тоже обладаешь даром Божьим, то достигнешь величия Аль-Манфалути, будучи адвокатом или судьёй. Почему нет?!

Камаль, защищаясь изо всех сил, сказал:

— Я взираю не только на личность Аль-Манфалути, но и на его образованность, и не могу найти иного института, который был бы настолько близок к моей цели, или, по крайней мере, этот путь пролегает через педагогический колледж, вот почему я отдал ему предпочтение. У меня нет особого желания становиться учителем, но я выбираю этот путь, потому что он приведёт меня к взращиванию мысли…

— Мысли?!..

Ахмад вспомнил отрывок из песни, которую пел Аль-Хамули: «Мысль бродила где-то. Помогите же мне, льются слёзы из глаз», которую он когда-то в прошлом любил и напевал. Это и есть та самая мысль, к которой стремится его сын? Он удивлённо спросил его:

— А что это — взращивание мысли?

Камаля мучила растерянность. Он проглотил слюну и тихим голосом ответил:

— Я, наверное, не знаю, — он любезно улыбнулся. — Если бы я знал, что это, то мне не было бы нужды изучать это!

Отец неодобрительно спросил:

— Если ты и сам не знаешь, то по какому праву тогда выбрал это?..А?.. Ты что, жаждешь унижения просто ради Аллаха?

Огромным усилием Камаль подавил в себе смущение, и подталкиваемый желанием защитить своё счастье, ответил:

— Культура мысли это намного больше того, что можно осознать, она среди прочего ищет происхождение жизни и судьбы!

Отец в недоумении смотрел на него некоторое время, прежде чем сказать:

— И ты ради этого хочешь пожертвовать своим будущим?.. Происхождение жизни и судьбы? Мы произошли от Адама, и судьба наша — попасть в рай или ад. Или есть что-то новое в этом?

— Нет, конечно. Я знаю об этом. Я только хочу сказать…

Отец перебил его:

— Ты что, с ума сошёл?.. Я спрашиваю тебя о твоём будущем, а ты отвечаешь, что хочешь узнать о происхождении жизни и судьбы!.. А потом что ты будешь делать?.. Откроешь лавку предсказания судьбы?!

Камаль испугался, что поддастся смущению и замолчит, а значит, сдастся или будет вынужден принять точку зрения отца. Набравшись храбрости, он сказал:

— Простите меня, папа, если я не смог хорошо объяснить своё мнение. Я хочу продолжить своё филологическое обучение, которое начал после вступительных экзаменов, учить историю, языки, мораль, поэзию. А насчёт будущего, то всё в руках Аллаха!

Ахмад с гневным сарказмом закричал, будто заполняя пробелы, о которых Камаль промолчал:

— И выучи также искусство заклинания змей, кукловодства, гадания на хрустальном шаре и прорицания. Почему нет? Да простит тебя Аллах. Ты и впрямь подстроил для меня такой сюрприз?.. Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха!

Господин Ахмад убедился, что положение опаснее, чем он оценивал, и находился в замешательстве, спрашивая себя: «Совершаю ли я ошибку, если даю сыну свободу мнений и слова? Всякий раз, как я был терпеливым и снисходительным с ним, он упрямился и продолжал спорить…» Отец по-прежнему боролся с собой, разрываясь между стремлением к деспотии и уступкой сыну в праве «выбора института», заботясь о будущем Камаля, с одной стороны, и ненавидя своё поражение, с другой. Но в конце концов он положил этому конец в несвойственной ему манере, или другими словами, сделав так, как он давно уже не делал — признал победу за мудростью, и вернулся к спору со словами:

— Не будь же таким глупым. Есть в твоих мозгах что-то, чего я не могу понять, и прошу у Аллаха даровать тебе спасение от этого. Будущее — это не игра и не забава, это твоя жизнь, и другой у тебя не будет никогда. Подумай над этим хорошенько. Тебе лучше всего изучать право. Я лучше тебя знаю этот мир, и у меня полно друзей из разных слоёв общества; все они разделяют это же мнение. Ты же пока просто несмышлёный ребёнок и не знаешь, что такое быть прокурором или судьёй. Эти профессии вертят миром, и в твоих силах освоить одну из них. И как ты можешь вот так запросто отвергнуть их и сделать выбор в пользу… учительства?!

Камаль был очень сильно огорчён и разгневан его словами, и не только из-за почётности быть учителем, а прежде всего из-за пренебрежения отца перед знаниями — истиной по его мнению! Он не был отличного мнения о тех профессиях, что вертят миром. Часто он обнаруживал, что писатели, которые вдохновляли его, называли эти профессии пренебрежительными эпитетами, указывая на их поддельное величие и эфемерную славу, и верил, разумеется, их словам о том, что подлинное величие — лишь в жизни ради истины и знаний. Все проявления власти и знатности были связаны в его голове с фальшью и ничтожностью, хотя он опасался заявить откровенно о своём убеждении, чтобы не рассердить ещё больше отца. Он ласково и дружелюбно сказал:

— В любом случае, педагогический колледж — это высшее образование!

Ахмад долго думал, а затем с досадой и отчаянием вымолвил:

— Если у тебя нет желания изучать право, раз уж ты из тех людей, кому нравится быть жалкими, то выбери какое-нибудь уважаемое училище: военное или полицейское… это лучше, чем ничего!

Камаль в тревоге спросил:

— После того, как я получил диплом бакалавра, мне поступать в военное или полицейское училище?!

— А что ещё делать, если у тебя нет подготовки в области медицины?!

В этот момент Камаль почувствовал, что свет, исходивший со стороны зеркала, попадает в его левый глаз и мешает ему, и он перевёл взгляд на платяной шкаф, на котором отражались лучи послеполуденного солнца, просачивавшиеся в комнату через окно, что выходило на двор. Лучи ползли с противоположной стены на кровать, пока не исчезали в зеркале, предвещая тот момент, когда отец отправится в свою лавку. Он немного отодвинулся в сторону от отражавшегося света, затем глубоко вздохнул, что показывало, как ему тяжело, и предвещало плохую или хорошую весть, и в то же время окончание разговора, и мрачно сказал:

— А нет ли ещё какого-нибудь училища, кроме этих, что так меня раздражают?

Камаль, опустив глаза от страха, что не смог удовлетворить отца, сказал:

— Остался лишь торговый колледж, который меня совсем не устраивает!

И хотя инициатива сына, который отверг его предложение, рассердила его, он почувствовал равнодушие к ещё одному училищу, ибо считал, что оно готовит только торговцев, и не хотел, чтобы его сын стал торговцем. Поначалу от него не скрылось, что профессия торговца — вроде того, чем занимался он сам — хоть и готовила ему обеспеченную жизнь, но он стремился устроить жизнь тому из своих сыновей, кто противился этому, если принять во внимание, что прибылью ему придётся делиться с остальными, которым она тоже причиталась. Поэтому он не стал готовить ни одного из них для того, чтобы тот занял его место, хотя это и не было основной причиной его равнодушия. На самом деле он прославлял чиновников и саму госслужбу, понимая их особую важность и значимость в общественной жизни, и ощущая это на себе, независимо от того, был ли он в кругу друзей-чиновников или контактировал с правительством в некоторых своих делах. Потому он так хотел, чтобы его сыновья стали служащими и готовил их к этому. Также от него не скрылось, что торговля не приносит и четверти того почёта среди людей, что даёт госслужба, даже если они и получали в два раза меньше, чем торговцы. Он и сам разделял народные чувства, хоть и не признавался в этом на словах, зато ему было приятно почтение, проявляемое к чиновникам, и считал, что у него самого «ум, как у чиновника», или вроде того. Кто ещё, помимо него, был способен быть одновременно и торговцем и ровней чиновникам? Куда его сыновьям быть такой же личностью, как он! Ох, какое крушение надежд!.. Как же ему раньше хотелось видеть одного из своих сыновей врачом, какие мечты он возлагал на Фахми до того, как ему сказали, что бакалавриат филологии не даёт медицинской подготовки! И он довольствовался правом, усматривая благо в том, что готовит будущее своему сыну. Затем он возложил свои надежды на Камаля, и тот выбрал отделение литературы, и отец вновь стал мечтать о юриспруденции, но совсем не представлял себе, что развернувшаяся битва между его мечтами и судьбой приведёт к кончине «гения» в семье, и вот теперь ещё и упорство Камаля в том, чтобы стать учителем!.. Какое крушение надежд!.. Господин Ахмад выглядел и правда расстроенным, и наконец сказал:

— Я дал тебе искренний совет, и ты свободен в выборе, однако тебе всегда следует помнить, что я не согласен с твоим мнением. Подумай над этим хорошенько, не спеши. У тебе есть ещё время, иначе ты будешь сожалеть всю жизнь о своём плохом выборе. Прошу у Аллаха помощи от глупости, невежества и тупости!!

И отец поставил ногу на пол, что указывало на то, что он сейчас встанет и вот-вот покинет дом. Камаль почтительно и смущённо поднялся и вышел.

Он вернулся в зал, где сидели и беседовали между собой мать и Ясин. Он пребывал в растерянности и унынии из-за своей непокорности воле отца и настойчивого сопротивления, несмотря на то, что тот проявил мягкость и кротость с ним. И под конец тот начал высказывать недовольство и сожаление. Камаль поведал Ясину вкратце об их разговоре, что происходил за дверьми комнаты, и о споре. Юноша выслушал его, и пока слушал, на лице его появилось выражение недовольства, а на губах проступила насмешливая улыбка. Он тут же откровенно высказал ему, что придерживается того же мнения, что и отец, и удивляется тому, что брат не знает о ценности таких важных вещей в жизни, а также его вниманию к другим вещам, иллюзорным и ничтожным.

— Ты хочешь посвятить всю свою жизнь науке? Что это значит?! Это блестящий путь, как кажется, судя по работам Аль-Манфалути или его взглядам, но в жизни это просто бред, который не приблизит тебя и не удалит ни от чего. Ты же живёшь реальной жизнью, а не на страницах книг Аль-Манфалути…. Не так ли? Книги утверждают странные и сверхъестественные вещи. К примеру, иногда в них можно прочитать такое: «Учитель — это почти что пророк». Однако приходилось ли тебе хоть раз сталкиваться с учителем, который был почти что пророком? Давай же, поступай вместе со мной в училище в Ан-Нахасин, или поразмышляй, чего ты хочешь добиться на поприще учителя, и укажи мне хотя бы на одного из них, который был бы достоин быть просто человеком, не пророком! И вообще, что это за наука, которую ты хочешь изучать?.. Мораль, история и поэзия? Всё это прекрасно в качестве развлечения, но остерегайся упустить шанс жить достойной жизнью, вроде того, как я иногда горюю из-за того что поддался обстоятельствам, что помешали мне продолжать учёбу!..

Когда Камаль остался наедине с матерью после того, как Ясин ушёл вместе с отцом, он задался вопросом: «А интересно, что она об этом думает?»…

Она обычно не порицала мнений других в подобных случаях, хотя и следила за большей частью разговора Камаля и Ясина. Она знала о желании супруга заставить сына поступить в юридический институт, и сочла это дурным вестником, а потому ей не нравилась эта идея. Камаль же знал, как добиться одобрения матери самым простым и кратким путём, и сказал:

— Наука, которую я желаю изучать, это самый верный путь к религии и её ответвлениям: мудрости, нравственности, размышлению о качествах Бога, сути Его айатов и созданий!

Лицо Амины оживилось, и она воодушевлённо сказала:

— Тогда это действительно наука, которую знал мой отец, мой дед, это самая благородная из наук!

Она немного подумала, пока он смотрел на неё радостным взглядом, а затем с тем же воодушевлением продолжила:

— Кто же тогда презирает учителей, сынок?..Разве не говорят пословицы: «Тот, кто научил меня хотя бы одному слогу, тому я стал рабом?»

Повторяя аргумент отца, с помощью которого тот делал нападки на его выбор, и как будто выпрашивая у неё мнения, подтверждающего его собственную позицию, Камаль сказал:

— Но ведь говорят же, что у учителя нет шансов получить достойную должность!

Она презрительно отмахнулась и сказала:

— Учитель зарабатывает себе на вполне достойную жизнь. Не так ли?.. Тебе этого достаточно, и я прошу Аллаха послать тебе здоровье, долгой жизни и хороших знаний. Ещё твой дед говорил: «Поистине, знания дороже богатства!»

Разве не удивительно, что мнение матери было лучше, чем мнение отца?.. Но это, однако, не было мнением, это было здравое чувство, не затронутое столкновением с реальной жизнью, которая испортила мнение отца. А может её невежество в делах этого мира и защищало её чувства от порчи? Интересно, какова была ценность этих чувств — хоть они и были высокими, — если их корень был в невежестве? И повлияло ли это невежество на формирование его собственных представлений?.. Он взбунтовался против подобной логики и сказал ей в ответ, что знаком и с добром и со злом в этом мире по книгам и предпочитает добро из-за веры своей и вследствие размышлений. Эти врождённые наивные чувства могли бы согласиться с мудрым мнением, не принижая наивность перед здравой логикой. Да! Он ни на миг не усомнился в правильности и благородстве своего мнения, однако откуда ему знать, чего же он хочет? Профессия учителя не привлекает его, ведь он мечтает о том, чтобы сочинить книгу, в этом — истина. Но какую книгу? Это никогда не будет книга стихов, ведь дневник, которому он поведывал свои тайны, и где содержались стихи, относились лишь к Аиде, превратившей прозу в поэзию, а не к его поэтическому дару. Тогда книга эта будет прозой, толстым томом, равным по объёму Благородному Корану, а поля страниц будут обрамлять комментарии и толкования. Но о чём он напишет?.. Разве Коран не содержит в себе всё? Не стоит отчаиваться, в один прекрасный день он обязательно найдёт тему, а сейчас ему достаточно знать лишь объём, форму и формат книги. Разве книга не может перевернуть весь мир даже лучше, чем это делает высокая должность?! Всем учителям известен Сократ, а вот кому из них известны судьи, которые судили его?!

5

— Добрый вечер!..

«Не удивляйся! Так я и предполагал, так я и знал. Начало всегда таково… С давних пор и навсегда. Вот она повернулась к тебе спиной, отошла от стены к верёвке с бельём, чтобы закрепить прищепки. Разве она раньше не закрепляла их?… Да, конечно, но ты притворяешься, Мариам, и я это прекрасно понимаю. Десять лет напористости в отношениях с женщинами — это уже немалый опыт. Ясин, дай же глазам своим насладиться, взирая на неё, прежде чем опустится темнота, и она сама будет казаться лишь тенью. Она раздобрела и набрала вес, стала ещё красивее, чем в дни юности. Была словно газель, но тогда у неё не было такого полного зада. Ну ничего, это со временем… У неё осталась грациозность девицы — почётная участь. Сколько же тебе лет, умница? В твоей семье давно говорили, что ты одного возраста с Хадиджей. А сама Хадиджа считает, что ты намного старше её. Жена моего отца в последнее время утверждает, что тебе за тридцать, подтверждая это старинными воспоминаниями типа: когда я была беременна Хадиджей, ей было лет пять, и так далее. Какая, собственно, разница? Ты что, собираешься прожить с ней до старости? Уже через несколько дней она созреет и будет красивой, привлекательной, полной и пухлой. Ох, она посмотрела в сторону улицы и заметила тебя. Ты видел её глаза? — она посмотрела на тебя, словно цыплёнок. Я не уйду со своего места, красавица. Разве юноша, что стоит перед тобой, о красоте, силе и богатстве которого тебе так много известно, не лучше того самого англичанина?..»

— А приветствие в вашей семье не заслуживает ответа или хотя бы чего-то подобного?

«Она повернулась к тебе затылком снова. Но подожди… Разве она не улыбнулась? Да, и всё то, что сделало её прекрасной, также придало ей соблазнительности. Она уже улыбнулась, а ты подготовил почву для этого последнего шага, и очень даже неплохо. Без сомнений, она знает обо всех моих предыдущих шагах и манёврах. И пришло время для меня…, а также и для тебя…. К счастью для меня, ты не из тех, кто страдает от излишней стыдливости… Тот англичанин, Джулиан… Славный жеребец с крепкой спиной, что стоял перед тобой. Разве ты не слышала его ржание?»

— Неужели у вас не уважают соседей?… Я выпрашиваю у вас приветствие. Неужели я не заслужил его по полному праву?

До него донёсся приглушённый тонкий голосок — казалось, она отвернулась от него, и голос её шёл откуда-то издалека:

— Вы не заслужили его по праву… Таким способом!

Тот, кто стучал в дверь, получил ответ. Задвижка на двери была поднята перед ним. «Ты не добьёшься ласкового обращения, пока не переживёшь её гневный окрик. Будь уравновешенным…» Уравновешенность… Позаимствовав фразу из тех, что скандировали студенты-богословы, Ясин сказал:

— Если я чем-то вас разгневал, то я никогда этого не прощу себе, пока жив.

Она с упрёком сказала:

— Крыша дома Умм Али-акушерки той же высоты, что и наша, и ваша крыша. Что может подумать посторонний наблюдатель, если увидит, как вы стоите здесь, и как я развешиваю бельё?…

Затем, глумясь над ним, она спросила:

— Или может быть, вы хотите сделать меня предметом пересудов и сплетен?!

«Да минует тебя всяческое зло. Разве ты была такой же предусмотрительной с Джулианом когда-то? Но не надо спешить. Поистине, красота твоих глаз и твоя задница оправдывает любой грех, как прошлый, так и будущий!»

— Да не продлит Аллах мою жизнь даже на один миг, если моим намерением было причинить вам вред. Я прятался под кустом жасмина, пока солнце не зашло, и не приблизился к изгороди, пока не убедился, что на крыше Умм Али-акушерки никого нет…

Затем он испустил громкий вздох:

— И потом, моим оправданием будет то, что я постоянно поднимаюсь на крышу, чтобы насладиться уединением… И когда у меня выдался свободный час, я обрадовался… И в любом случае, наш Господь простит нас…

— Удивительно!.. К чему все эти усилия?

«Этот вопрос отнюдь не так наивен и прост. Женщины спрашивают о том, что и так знают сами. Она сделала снисхождение тебе, что стала разговаривать. Прими поздравления за то, что ты рядом с ней…»

— Я сказал себе: «Её приветствие и её ответ на твоё приветствие приятнее, чем крепкое здоровье и благополучие!»

Она повернула голову в его сторону, и в полутьме было видно, что она пытается скрыть свой смех. Она ответила:

— У вас язык длиннее тела. Интересно, что скрывается за этими словами?

— Что за ними скрывается?! Разве я подошёл ближе к стене? Мне много есть что сказать. Уже несколько дней прошло с тех пор, как я при выходе из дома случайно бросил взгляд на землю и увидел тень от движения руки. Я посмотрел вверх и увидел, как вы ходите по террасе на крыше. Я увидел прелестное зрелище, которое невозможно забыть…

Она развернулась на пятках, но не сделала ни шага ему навстречу. Затем с некоторым упрёком сказала:

— Да как вы могли смотреть вверх?!.. Если бы вы и впрямь были хорошим соседом, как утверждаете, то не позволили бы себе вредить свой соседке. Однако у вас дурные намерения, как оказалось, судя по вашему собственному признанию сейчас!

Да, по правде говоря, намерения его были дурными, разве разврат — не дурное намерение?.. «Дурное намерение как раз такого типа, какой тебе нравится, Мариам. Ох уж эти женщины! Через час ты потребуешь этого как то, что принадлежит тебе по праву. Через два — я убегу, а ты — за мною следом. В любом случае, сегодняшняя наша ночь сладкая, словно жасмин…»

— Господу нашему известно о моих благих намерениях. Я поглядел вверх, так как не могу удержаться от взоров на тот дом, где вы живёте. Вы разве не поняли этого? Разве не почувствовали? Ваш старый сосед говорит об этом сам, хотя уже и поздно.

Она язвительно заметила:

— Ну так говорите. Дайте полную свободу своему длинному языку. Говорите громко. Что вы будете делать, если на крышу придёт жена вашего отца и увидит и вас, и меня?

«Не меняй тему разговора, львица. Это будет поистине чудо, если я смогу убедить тебя. Ты разве и впрямь боишься моей мачехи? Ох… Одна ночь в твоих объятиях стоит целой жизни!»

— Я услышу шум от её шагов ещё прежде, чем она появится тут. Давайте же отдадимся тому, чем мы заняты…

— А чем это мы заняты?

— Тем, что не поддаётся описанию!

— Я не вижу ничего такого, о чём вы говорите. Может быть, это то, чем заняты вы один!

— Может. Тогда это и правда очень грустно. Грустно, когда сердце говорит и не находит того, кто бы внял ему. Я помню те дни, когда вы навещали наш дом. Те самые. Когда мы были словно единая семья. Я скорблю по ним…

Она пробормотала, покачав головой:

— Те дни!

«Почему ты обратился к прошлому?.. Ты совершил большую ошибку, так не позволяй, чтобы мучения испортили все твои старания сейчас. Сосредоточь свою волю на том, чтобы забыть обо всём, кроме настоящего момента…»

— И наконец я увидел вас. Я увидел красивую молодую девушку, подобную розе, что раскрывается ночью и освещает тьму. Словно увидел вас впервые и спросил себя, неужели это наша соседка Мариам, которая когда-то играла с Хадиджей и Аишей? Нет… Эта девушка более совершенная, более зрелая и красивая. И я почувствовал, что мир вокруг меня преобразуется…

Её голос принял игривый тон:

— В те дни ваши глаза не давали себе такой свободы пристально взирать на кого бы то ни было!! Вы были соседом в полном смысле этого слова. Но что осталось от тех дней? Всё изменилось. Мы стали словно чужие, как будто и словом друг с другом не обмолвились, и не росли вместе как единая семья. Именно этого и хотела ваша семья.

— Давайте не будем об этом. Не возлагайте на меня ещё один груз.

— Сегодня вы смотрите во все глаза… Из окна, на улице, и даже здесь, на крыше не даёте мне пройти!

«А что тебе мешает уйти отсюда, если ты этого и впрямь желаешь?.. Твоя ложь слаще сотового мёда, о свет мой, горящий во тьме…»

— Это лишь малая часть большого. Я также смотрю на вас оттуда, откуда вы и не догадываетесь, вижу вас в мечтах больше, чем вы себе представляете. Сейчас, когдая я вполне уверен в этом, я говорю себе: Или близость, или смерть!

Её шёпот, подавляющий смех, всколыхнул его сердце. Она спросила:

— Откуда вы нашли такие слова?

— Из своего сердца!

Она потёрла своим башмаком по настилу крыши, и его шуршание предупреждало о том, что она собирается уйти, однако она продолжала стоять на том же месте и сказала:

— Ну, раз дело зашло до сердца, то я должна идти!

Поначалу, разгорячённый чувствами, он повысил голос, но когда заметил это, заговорил тише:

— Нет, вы должны прийти, прийти ко мне. Прямо сейчас и навсегда…, - затем он применил уловку. — В моё сердце… Оно — ваше, и только вы одна им владеете!

Игривым тоном она предостерегла его:

— Не злоупотребляйте попусту таким образом. Плохо будет, если я лишу вас и сердца, и того, чем оно владеет…

«Насколько же хорошо ты меня понимаешь? Я говорю со львицей, которую люблю. Ты не глупа, благодаря воспоминаниям о Джулиане. Ну же, девочка. Я боюсь осветить тьму ярким огнём, пылающем в моём теле…»

— И моё сердце, и всё, что есть в нём — ваше добровольно. Оно будет счастливо, если вы его поцелуете и овладеете им, будете принадлежать только ему одному!

Она, смеясь, сказала:

— А вы видели такое, хитрец? Вы хотите брать и не давать?..

«Откуда у тебя такой язычок? Даже Зануба в своё время не сравнилась бы с тобой! Проклят мир без тебя!»

— Я хочу, чтобы вы были моей, а я — вашим… Что же тут несправедливого?

Воцарилась тишина, обе тени обменялись взглядами, пока она не произнесла:

— А может быть, сейчас вас спросят, что же вас останавливает?

Применяя хитрость, чтобы добиться её расположения, он сказал:

— Значит, в целом мире нет никого, кто бы позаботился обо мне?

Что скрывалось за этим странным вопросом?

— Да..

— Сколько ему сейчас лет?

— Пять лет…

— А что слышно о его матери?

— Она уже вышла замуж или выйдет очень скоро…

— Какая потеря!.. Почему вы не вернули её, хотя бы ради Ридвана?

«О львица!.. Объясни, чего ты этим добиваешься…»

— Вы этого действительно хотите?

Тут она тихо засмеялась и ответила:

— До чего же везёт тому, кто соединяет двоих людей по закону!

— А если во грехе?!

— Ну, я не оглядываюсь назад…

Наступила тишина, казавшаяся странной и задумчивой…, пока она нежно и одновременно предостерегающе не промолвила:

— Ну смотрите, если ещё раз будете приставать ко мне на крыше…

Он дерзко ответил:

— Как пожелаете. Крыша — не самое безопасное место. Разве не знаете, что у меня есть свой дом в квартале Каср аш-Шаук?!

Она недоверчиво воскликнула:

— Собственный дом?.. Добро пожаловать, домовладелец!

Он ненадолго замолчал, словно остерегаясь, а затем спросил:

— Догадайтесь, о чём я думаю?

— Мне нет до этого никакого дела…

«Темнота, тишина, уединение. До чего же действует мне на нервы эта темнота…»

— Я думаю об общей стене, соединяющей наши крыши. А что вам внушает этот вид?

— Ничего…

— Зрелище двух влюблённых, прижавшихся друг к другу…

— Мне не нравится слушать подобные речи…

— Их объятия напоминают ещё и о том, что их ничто не разделит.

— Ха!..

Этот возглас вырвался у неё словно обольстительное запугивание. Он со смехом сказал:

— Мне словно говорят: «Перейди на ту сторону, ну же..!»

Она отступила назад на два шага, пока её спина не прижалась к развешенной на верёвке постиранной накидке. Затем она прошептала предупреждение уже серьёзным тоном:

— Я этого не позволю!

— Этого…! Чего этого?

— Этих слов.

— А дел?

— Я уйду отсюда в гневе!

«Нет, клянусь твоей драгоценной жизнью… Ты действительно намерена исполнить то, о чём говоришь? Неужели я ещё больший глупец, чем полагаю сам? Или ты хитрее, чем я себе представляю? Зачем ты заговорила о Ридване и его матери?… Или ты намекаешь на брак?.. Сильно ты её хочешь, Ясин?.. До безумия…»

Мариам внезапно сказала:

— Ох…. Что же меня держит здесь?

Она развернулась, затем наклонила голову, чтобы пройти под рядами сохшего белья, и его тревожный голос раздался за её спиной:

— Вы уходите не попрощавшись?

Она подняла голову над верёвкой с бельём и сказала:

— Входите в дома через двери[64]. Вот моё прощание…

И она быстрыми шагами направилась к двери на крышу, и исчезла за ней.

Ясин вернулся в гостиную и извинился перед Аминой за своё долгое отсутствие из-за жары в доме, затем ушёл к себе переодеться. Камаль с удивлением проследил за ним глазами, задумавшись. Когда он бросил взгляд на мать, то обнаружил, что она спокойна и уверена в себе: она закончила пить кофе и гадание на кофейной гуще. Он задался вопросом: а интересно, что будет с ней, узнай она о том, что происходило только что на крыше?… Его самого не покидала тревога с тех пор, как он случайно увидел тех двоих, что шептались там: он прошёл вслед за братом, интересуясь его долгим отсутствием. Да, Ясин сделал это. Неужели память о Фахми ничего не значила для него? У него не укладывалось такое в голове, ведь Ясин по-настоящему любил Фахми и очень скорбел по нему. Невозможно было сомневаться в его искренности, да и все эти «инциденты» случались слишком уж часто, а значит, Камалю просто не было известно о том, почему всегда Фахми связывали с Мариам. Покойный брат его знал о случае с Джулианом в то время. Затем прошло много времени, и казалось, он полностью забыл о ней и занялся другими, более серьёзными и срочными делами. Другого она и не заслуживала, и никогда не была ему ровней. На самом деле, Камалю следовало задуматься о том, можно ли забыть свою любовь. Любовь незабываема — в это он верил, но откуда было ему знать, любил ли Фахми Мариам в том же смысле этого слова, как это понимал или чувствовал сам Камаль? Может быть, это было лишь сильное желание, вроде того, что в данный момент владеет Ясином, или как то старинное желание, что испытывал Камаль к Мариам в переходном возрасте, и что тешило его мечты? Да, это тоже случилось в своё время, и Камаль испытывал из-за этого двойное мучение: и из-за желания, и из-за сожаления. Оба были одинаковыми по своей силе, и лишь замужество и последовавшее за тем исчезновение Мариам спасло его от них. Ему хотелось знать сейчас, мучился ли Ясин и терзало ли его раскаяние? А если да, то насколько? Он не представлял себе, что это так легко, несмотря на то, что считал брата животным, которому не ведомы высокие помыслы. Несмотря на попустительское и терпимое отношение ко всему этому делу, Камаль чувствовал раздражение и тревогу, как и полагается человеку, который не равнял свои идеалы ни с чем другим в этом мире.

Ясин вернулся из своей комнаты, переодевшись и приукрасившись. Он попрощался с мачехой и Камалем и ушёл. Через некоторое время они услышали стук в дверь гостиной, и Камаль пригласил войти посетителя — он был уверен, кто это мог быть. В комнату вошёл молодой человек примерно того же возраста, что и Камаль: низкорослый, привлекательной внешности, одетый в джильбаб и пиджак поверх него. Он направился к Амине и поцеловал её руку, затем пожал руку Камалю и сел рядом с ним… Несмотря на его обходительное поведение, его дружелюбие указывало на то, что он был здесь как член семьи, и даже больше: Амина стала запросто обращаться к нему, называя Фуадом и расспрашивая о здоровье отца, Джамиля Аль-Хамзави, и матери. Он отвечал ей, чувствуя радость и признательность за её гостеприимство. Камаль оставил друга с матерью и прошёл к себе в комнату надеть пиджак. Затем он вернулся и оба вышли из дома.

6

Они шли рядом до самых Красных ворот, держась в стороне от улицы Ан-Нахасин, остерегаясь пройти мимо лавки своих отцов… Камаль со своим высоким ростом и тщедушной фигурой и низкорослый Фуад привлекали своей несхожестью внимание людей. Фуад тихо спросил:

— Куда пойдёшь сегодня вечером?

Встревоженным голосом Камаль ответил ему:

— В кофейню Ахмада Абдо…

Камаль обычно определял направление, а Фуад соглашался с ним, несмотря на известную рассудительность. Камаль же был известен своими капризами и порывами, которые его товарищу казались смешными, вроде частых приглашений пойти с ним на холм Аль-Мукаттам, в цитадель или на крытый рынок, чтобы окинуть взором — по его собственному выражению — остатки истории и диковинки современности. Но на самом деле, на дружбу этих двоих не могла не оказывать влияние разница социальных классов, и то, что один из них был сыном владельца лавки, а другой — сыном его помощника. Это различие подчёркивалось ещё глубже тем, что Фуад с отроческих лет привык выполнять все поручения семьи Камаля: совершать покупки всего необходимого для дома господина Ахмада и в то же время пользоваться щедрым благоволением Амины, которая не скупилась ради него самой лучшей пищей — часто его приход к ним совпадал со временем обеда, и сама чинила ему одежду, оставшуюся от Камаля. С самого начала между ними установились отношения, где доминировал Камаль, с одной стороны, и Фуад подчинялся — с другой… И хотя со временем эти отношения перешли в дружбу, но психологическое влияние их так и не было искоренено. Обстоятельства сложились так, что Камаль не мог найти себе друга ближе, чем Фуад Аль-Хамзави, на все летние каникулы. Приятели его юности, одноквартальцы, не стали продолжать обучение до конца: среди них был один, который пошёл на службу сразу после окончания начальной школы и получения аттестата о профпригодности, был и другой, вынужденный заняться простейшей работой, вроде официанта в кафе на улице Байн аль-Касрайн или помощником у гладильщика в Хан Джафар. Оба юноши были его одноклассниками по начальной религиозной школе. Но все трое по-прежнему обменивались приветствиями как старинные приятели, всякий раз, как доводилось им встретиться: с одной стороны, приветствия их были наполнены уважением к Камалю, ибо его стремление к знаниям выделяло его, а с другой стороны, они были насыщены симпатией к нему, что брала начало в их скромных и непритязательных душах. Его же новые друзья, дружба с которыми завязалась в Аббасийи: Хасан Салим, Исмаил Латиф и Хусейн Шаддад проводили летние каникулы в Александрии и в Рас аль-Барре. Потому у него не осталось ни одного другого товарища, кроме Фуада.

Через несколько минут они уже были на пороге кофейни Ахмада Абдо и спустились в её странное помещение под землёй — она располагалась прямо под кварталом Хан аль-Халили, — направившись к свободному столику. Пока они сидели напротив друг друга за столом, Фуад смущённо пробормотал:

— Я-то полагал, что сегодня вечером ты пойдёшь в кино!

Эти слова выдали его собственное желание пойти в кино: почти наверняка оно обуревало его ещё до того, как он пришёл к Камалю домой, только он не рассказывал о том, и не потому, что не мог отговорить Камаля от его решения, а потому, что сам Камаль платил за билеты, если они ходили вместе: ему не хватало смелости намекнуть на это, пока они не уселись в кофейне, где его слова могли быть восприняты как невинное замечание.

— В следующий четверг мы пойдём в Египетский клуб посмотреть на Чарли Чаплина, а сейчас сыграем партию в домино…

Они сняли свои фески и положили их на третий свободный стул. Затем Камаль позвал официанта, заказал зелёного чая и домино. Подземная кофейня напоминала нутро давно вымершего животного: обломки под щебнем истории, за исключением его большой головы, ухватившейся за пространство в земле. Оно раскрыло свою пасть, из которой торчали клыки в форме входа с длинной лестницей, а внутри была просторная квадратная площадка, выложенная плитками, привезёнными из деревушки Аль-Маасара. Посредине площадки стоял фонтан, по краям которого были расставлены горшки с гвоздикой. Со всех четырёх сторон её обрамляли кресла, покрытые декоративными циновками и подушками. В стенах были аккуратно расположены маленькие ниши, словно каждая из них — грот, вырубленный в скале, без окон и дверей. Из мебели в них были только деревянные столы, четыре стула и маленький светильник, денно и нощно горевший в окошке на самой высокой стене, противоположной входу. Кофейня словно впитала в себя от своего странного расположения некоторые свойства: она дремала в спокойной атмосфере, непривычной для остальных подобных заведений. Тусклый свет, сырой воздух, и каждая группа посетителей замыкалась, сидя в собственной ложе или в своих креслах. Дым от кальяна, питьё чая и бесконечная болтовня напоминали чуть ли не цельную непрерывную мелодию, прерывавшуюся разве что в редкие моменты из-за кашля, смеха или бульканья кальяна.

По мнению Камаля, кофейня Ахмада Абдо была идеальным местом для наблюдателя и подлинной находкой для мечтателя. Фуад же — хотя её оригинальность поначалу не скрылась от него, — теперь начал находить её лишь мрачным сборищем, окутанным сыростью и гнилью. Но он не мог отказаться от приглашения всякий раз, когда его звали сюда!

— Ты помнишь тот день, когда мы видели твоего брата Ясина и ещё сидели здесь?

Камаль, улыбаясь, ответил:

— Да. Господин Ясин предупредительный и ласковый. Он никогда не заставлял меня чувствовать, что он — мой старший брат, хотя я просил его тогда не упоминать дома о наших здешних посиделках, и не из страха перед отцом, и даже не потому, что ни один из нас не посмеет рассказать о подобных вещах, а из-за тревоги за мать, которую такая новость может взволновать. Представь себе, как она напугается, если узнает, что мы наведываемся в эту или другую кофейню и будет считать, что большинство посетителей кофеен — это курильщики опиума или люди с дурной репутацией!

— А господин Ясин? Неужто она не знает, что он — один из завсегдатаев кофеен?

— Если бы я рассказал ей об этом, она бы ответила мне, что Ясин взрослый, и за него ей не страшно, тогда как я ещё мал!.. По-видимому, я буду считаться ребёнком в нашем доме до тех пор, как в моих волосах не появится седина!

Официант принёс домино и два стакана чая на ярко-жёлтом подносе. Поставив его на стол, он удалился. Камаль тотчас взял свой стакан и начал пить по глотку, не дожидаясь, как он немного остынет, дуя на жидкость, а затем отхлёбывая. Он снова дул на него и причмокивал губами всякий раз, как обжигался, но это не удерживало его, и он с упорством и нетерпением повторял свою попытку, будто был обречён на то, чтобы закончить пить за минуту-другую. Фуад же наблюдал за ним молча, или не глядя ни на что конкретно, опершись на спинку своего кресла, не по годам невозмутимый. В его больших красивых глазах светился спокойный глубокий взгляд. Он не протягивал руку к стакану с чаем, пока Камаль не опустошил свой. При этом он отхлёбывал чай по глотку, пробуя его на вкус с удовольствием и наслаждаясь ароматом, и делая каждый раз очередной глоток, приговаривал: «О Аллах!.. До чего же хорош чай!» Его спутник подгонял его побыстрее закончить, чтобы начать игру, предупреждающим тоном:

— Сегодня я непременно побью тебя. Удача больше никогда не будет на твоей стороне…

Фуад, улыбнувшись, пробормотал:

— Увидим…

И они начали играть…

Камаль привносил в игру нервный интерес, словно ведя битву, от результатов которой зависела его жизнь или честь. Фуад же выкладывал свои кости спокойно и умело. Улыбка не сходила с его губ, выигрывал он или терпел поражение, тогда как Камаль радовался или хмурился. Наконец, как и всегда, Камаль вышел из себя, закричав: «Глупая игра, но зато в ней может повезти!» Фуад не добавил к его словам ничего, кроме вежливого смешка, который не вызывал гнева Камаля, и не служил вызовом для него. Камаль часто говорил себе, когда приходил в ярость: «Удача никогда не покинет его, в отличие от меня». Он не воспринимал игру снисходительно, в духе, соответствовавшим забавам и развлечениям. Хотя на самом деле не было никакой разницы: он с тем же интересом и рвением отдавался и серьёзным делам, и развлечениям… Превосходство же Фуада над ним в учёбе не отличалась от его удачи в домино: он был первым учеником в своём классе, тогда как Камаль находился в пятёрке лучших. Было ли и это везением? Как он мог объяснить себе превосходство этого юноши, к которому в глубине души относился с высокомерием, полагая, что он должен быть выше его также и по своему интеллекту?.. У него было банальное представление о превосходстве своего друга: он говорил, что тот всё своё время посвящает зубрёжке, а если бы его ум действительно превосходил его собственный, как утверждают, то ему не нужно было бы тратить столько времени. Ещё он говорил себе, что Фуад держится в стороне от спортивных игр, тогда как сам Камаль отличился более чем в одной, и наконец, что Фуад ограничивается лишь чтением учебников, а если ему представлялся случай почитать что-нибудь вне учебной программы на каникулах, он выбирал то, что будет полезно для его последующего обучения. Его же собственное чтение не ограничивалось и не зависело от полезности. Поэтому не было ничего странного, что Фуад опережал его в организованности. Хотя эта его обида не ослабляла их дружбу: Камаль любил своего друга и находил в его обществе такой восторг и радость, что не скупился — по крайней мере перед собой — на признание достоинств друга и его превосходства.

Игра продолжалась, пока партия не закончилась вопреки изначальным прогнозам победой Камаля. Лицо его засияло, и он громко рассмеялся, а затем спросил своего противника:

— Ну что, ещё одну партию?

Однако Фуад, улыбаясь, сказал:

— Достаточно на сегодня и этого.

Или сама игра надоела ему, или он просто опасался, что результат ещё одной предложенной ему партии закончится крушением надежд для Камаля, и его радость обернётся печалью. Камаль удивлённо покачал головой и сказал:

— Ты словно рыба, у тебя холодная кровь!

Затем, на этот раз критическим тоном, потирая кончик своего огромного носа большим и указательным пальцами, он сказал:

— Я удивляюсь тебе. Если ты проиграл, почему отказываешься от реванша? Ты любишь Саада, но отказался от участия в демонстрации, приветствовавшей его, когда он стал премьер-министром. Стремишься получить благословение господина нашего Хусейна, но тебя не сотрясали чувства, когда из истории нам стало ясно, что его останки не покоятся в здешнем ближайшем мавзолее! Дивлюсь я тебе!..

Камаля сильно раздражала холодность Фуада. Он не переносил того, что зовётся «разумом», словно ему нравилось безумие, которое интересовало его, и вспомнил тот день, когда в школе им сказали так: «Мавзолей Хусейна — всего лишь символ, и больше ничего». Тогда они ещё учились вместе, и Фуад повторял то, что говорил учитель истории ислама. Камаль же в волнении задавался вопросом, откуда у его товарища столько сил спокойно перенести эту новость, словно это его и не касается?!.. Он сам не предавался размышлениям, и разумеется, не мог думать, настолько он был ошеломлён этим, чтобы ещё и задуматься! Он едва держался на ногах от этого страшного удара, поразившего его в самое сердце, и плакал по иссякшей иллюзии, по рассеявшейся мечте. Хусейн больше не был их соседом, ведь он никогда не был им вовсе. Где же теперь все те поцелуи, следы от которых он оставлял на стенах мавзолея с такой искренностью, с таким тёплым чувством? Где же теперь гордость и хвастовство тем, что он был соседом самого Хусейна? Ничего от этого не осталось, кроме символа в мечети, уныния и разочарования в сердце. Той ночью он плакал, пока его подушка не стала мокрой, таков был удар, нанесённый этой новостью, которая не потрясла его разумного друга, а лишь вызвала устный комментарий, когда тот повторил слова учителя истории. До чего же отвратителен разум!

— А твой отец узнал о твоём желании поступать в Педагогический колледж?

С горячностью, выражавшей недовольство Камаля холодностью его друга и одновременно боль, оставшуюся после спора с отцом, он ответил:

— Да!..

— И что он тебе сказал?

Успокаивая себя тем, что он не напрямую нападает на своего собеседника, Камаль ответил:

— Увы!.. Мой отец, как и большинство людей, озабочен внешними, поддельными признаками: карьера… прокуратура… суд… Вот всё, что его заботит. Я не знаю, как его убедить в величии мысли, ценности высоких, истинных идеалов, достойных стремления в этой жизни! Однако он предоставил мне свободу выбора…

Пальцы Фуада поигрывали костями домино. С сочувствием и предусмотрительностью он сказал:

— Ценность, без сомнения, у них высокая. Но где же среда, которая почитает их и отдаёт им должное?

— Нельзя отвергнуть высокое небесное вероубеждение просто потому, что те, кто вокруг меня, не верят в него…

Успокаивающим спокойным тоном Фуад сказал:

— Дух достоин восхищения!.. Не лучше ли тебе планировать своё будущее в реальном свете?

Камаль презрительно спросил:

— Интересно, а если бы наш лидер Саад воспринял этот совет, задумался бы он серьёзно над тем, чтобы отправиться к британским мандатным властям и требовать независимости?

Фуад улыбнулся так, как будто говоря: «Несмотря на обоснованность твоих аргументов, этот общий принцип не годится для жизни». Затем он произнёс:

— Поступи на юридический, чтобы иметь уважаемую работу, а после этого ты можешь продолжить своё образование как захочешь!

— Аллах не даровал человеку двух сердец в одном теле[65]. Позволь мне возразить против твоей ассоциации между уважаемой работой и правом! Как будто преподавание это не уважаемая работа!!

Фуад, дабы защитить себя от такого подозрения, утвердительно сказал:

— Я совсем не это имел в виду. Кто же будет говорить, что сохранение знаний и их распространение — не уважаемый труд?… Я, может быть, и повторяю мнение людей, сам того не подозревая, но ты сам отметил, что люди ослеплены властью и влиянием!

Камаль передёрнул плечами и убеждённо произнёс:

— Жизнь, посвящённая мысли, это самая благородная жизнь…

Фуад качнул головой в знак согласия, ничего не ответив и храня молчание, пока Камаль не спросил его:

— А что тебя толкнуло выбрать право?

Тот, немного подумав, ответил:

— Я не как ты, и не был влюблён в мысль, должен был выбирать высшее образование лишь в свете своего будущего, и так я выбрал право…

Разве это не голос разума?.. Да, это именно он. До чего же он бесил и раздражал Камаля. Разве это справедливо, чтобы он проводил свои долгие каникулы, запертый в этом квартале, словно заключённый в темнице, с единственным другом — этим «разумным» человеком? Ведь есть и другая жизнь, полностью отличающаяся от жизни в этом древнем квартале. Были у него и другие товарищи, составлявшие полную противоположность Фуада. И той жизни тех друзей он жаждал, скучая по Аббасийе, по утончённому стилю тех молодых людей, и особенно по изысканной элегантности, парижскому произношению и идеальной мечте…, по своей возлюбленной.

Ох… Душа звала его домой, в свою комнату, чтобы уединиться и взять дневник, восстановить в памяти тот период или обновить воспоминания или записать мысль. Разве не пришло время покинуть это место и уйти?

— Я встретил кое-кого и они меня спрашивали о тебе…!

Борясь с потоком размышлений, нахлынувших на него, Камаль спросил:

— Кого?

Фуад ответил со смехом:

— Камар и Наргес!

Камар и Наргес были дочерьми Абу Сари, владельца лавки, торгующей жареной закуской у Красных Ворот — в тёмном после захода солнца переулке. Игра, приправленная его и её невинностью в смеси со скверной, лихорадочное созревание. Помнит ли он обо всём этом? Почему тогда его губы морщатся от отвращения? Это уже давняя и забытая история, до того, как на него снизошёл святой дух. Единственное, что он помнил, так это то, что сердце его бурлило от гнева, боли и стыда, как и положено сердцу, до краёв наполненному чистым вином любви:

— А как это ты их встретил?

— В толпе на дне рождения Хусейна. Я без всяких колебаний и смущения подбежал к ним, словно мы были единой семьёй, которая пришла на празднование дня рождения!

— До чего же ты смелый!

— Да, иногда. Я поздоровался с ними, а они — со мной, и мы долго разговаривали. Затем Камар спросила меня о тебе!

Лицо Камаля слегка порозовело. Он спросил:

— А потом?

— Мы в принципе договорились, что я расскажу тебе об этом, а потом мы все вместе встретимся!

Камаль покачал головой в знак отвращения и коротко ответил:

— Ну уж нет…

Фуад удивлённо сказал:

— Нет? Я полагал, что ты будешь рад встретиться с ней под аркой или во дворе заброшенного дома. Их тела созрели, и очень скоро они станут женщинами в полном смысле этого слова. Кстати, Камар была одета в накидку, но не покрыта вуалью, и я засмеялся и сказал ей:

— Если бы у тебя на лице была вуаль, то я не осмелился бы заговорить с тобой!

Камаль настойчиво заявил:

— Нет…

— Почему?

— Я больше не могу терпеть грязь!

Затем с горячностью, выдававшей скрытую боль, он промолвил:

— Я не могу встретиться с Аллахом в молитве, если на мне грязное бельё!

Фуад просто сказал:

— А ты сделай омовение и очистись перед молитвой!

Тряхнув головой от того, что Фуад настолько буквально понял его, он сказал:

— Вода не может очистить скверну…

То была старинная борьба: всякий раз, как он ходил на встречу с Камар, вынуждаемый желанием и волнением, возвращался с угрызениями совести и плачущим сердцем. Затем, после молитвы он долго и горячо просил у Бога прощения. Однако снова и снова безвольно отправлялся к ней, а затем возвращался с тем же мучением, чтобы заново просить прощения… Что за дни! Они были заполнены похотью, горечью и мучением, затем в жизнь его ворвался сноп света, и он смог одновременно и любить, и молиться. Да и как же иначе! Ведь любовь была чистым источником религии, и сочилась из него!.. С какой-то тоской в голосе Фуад сказал:

— Моя связь с Наргес прекратилась с тех пор, как ей запретили играть в квартале!

Камаль с интересом спросил:

— Но ты же верующий, разве ты не страдал из-за этой связи?

Потупив взгляд от смущения, Фуад ответил:

— Есть такие вещи, которые нужны…

Затем, словно скрывая своё смущение, он спросил Камаля:

— Ты и впрямь отказываешься воспользоваться таким удобным случаем?

— Определённо!!

— Только из-за религии?

— А разве этого не достаточно?

Фуад широко улыбнулся и сказал:

— Как ты можешь выносить то, что не могут вынести другие?

Камаль настойчиво произнёс:

— Я такой, и мне не нужно быть иным…

Они обменялись долгим взглядом, и глаза Камаля выражали упрямство и вызов. А в глазах Фуада отражалось лишь желание перемирия и улыбка, похожая на огненные лучи солнца, что отражаются на поверхности воды озорным блеском. Камаль продолжил:

— Я считаю похоть презренным инстинктом и не выношу мысли о том, чтобы капитулировать перед ним. Может быть, он для того и создан в нас, чтобы внушать нам сопротивление и стремление ввысь, пока он не возвысит нас до подлинного человеческого состояния. Или я буду человеком, или же животным…

Фуад немного помедлил, а затем спокойно вымолвил:

— Я полагаю, что это не абсолютное зло, это всего лишь мотив для женитьбы и продолжения рода!!

Сердце Камаля стучало так неистово, а Фуаду это даже не приходило в голову. Неужели в конце концов это всего лишь брак? Но он сознавал эту истину, пусть даже сам того не зная, и недоумевал, как это люди могут примирить любовь и брак? То была проблема, которая не противоречила его любви, так как женитьба всегда казалась ему — и на то была не одна причина — превыше самых высоких его желаний, однако это не мешало ему искать решение этой проблемы. Он не представлял себе, что может быть счастливая связь между ним и его возлюбленной, которая бы не зиждилась на духовной привязанности, с одной стороны, и нетерпеливом ожидании безумной любви, с другой. Этот путь скорее напоминал собой поклонение Богу, и это было самое настоящее поклонение. Какое отношение имел к нему брак?

— Те, кто любят по-настоящему, не женятся.

Фуад с удивлением спросил:

— Что ты сказал?

Камаль догадался, что он спросит об этом ещё до того, как его язык выдал его. Этот миг казался неловким из-за его смущения, и тут он начал вспоминать последние слова Фуада, произнесённые до того, как у него вырвалась эта странная фраза. И хотя ему стоило некоторых усилий вспомнить то, что только что сказал Фуад о женитьбе и потомстве, он решил сохранить в тайне свой промах и исправить его смысл, насколько это было возможно. Поэтому он сказал:

— Те, что любят что-то превыше своей жизни, не женятся. Вот что я имел в виду.

Фуад слегка улыбнулся, или просто пытался побороть свой смех, однако его глубоко посаженные глаза не выдали то, что у него было на душе. Он ограничился тем, что сказал:

— Это серьёзные вещи, и говорить о них сейчас просто преждевременно. Давай отложим это до поры, до времени…

Камаль презрительно, однако убеждённо вздёрнул плечами и ответил:

— Давай отложим это и подождём….

Фуада отделяло от него целое море, однако оба они оставались друзьями. Нельзя было отрицать, что противоречие между ними влекло к нему Фуада, несмотря на то, что это каждый раз мучило его. Не пора ли ему отправляться домой? Побыть в одиночестве и отвести душу — эти два желания одновременно влекли его. Спящий дневник в ящике письменного стола вызывал бурление в его груди. Изнурённому человеку непременно нужно пережить реальность, найти покой, уйдя в себя…

— Пришло время возвращаться…

7

Пролётка продолжала свой путь по берегу Нила, пока не остановилась перед домом на сваях в конце первого треугольника по дороге к Имбабе. Из неё тут же вышел Ахмад Абд Аль-Джавад, и за ним последовал Али Абдуррахим.

Наступила ночь, словно птица, севшая на свою жердь, и темнота покрыла всё вокруг, за исключением удалённых друг от друга огней, струившихся из окон плавучих домов и жилых судов на реке, что выстроились рядом по обоим берегам ниже по течению от моста Замалека. Слабые огоньки сверкали в деревушке, что была в конце дороги, словно облако, отражавшее ослепительный свет солнца на небе и рассеивающиеся бурые тучи.

Господин Ахмад пришёл в этот плавучий дом впервые, несмотря на то, что Мухаммад Иффат снял его ещё четыре года назад, и всё потому, что его владелец предназначил его для любовных встреч, а Ахмад запретил себе приходить сюда после трагической гибели Фахми. Абдуррахим шёл впереди него, чтобы указать ему путь, пока они не подошли к лестнице, и предостерегающе сказал:

— Лестница крутая, а ступеньки высокие. И к тому же здесь нет перил. Положите руку мне на плечо и медленно спускайтесь…

Они стали спускаться с большой осторожностью, а журчащие волны сталкивались друг с другом у берега, рядом с кормой плавучего судна, и их звук ласкал слух. В нос им ударил запах травы, смешанный с благоуханием ила, который в начале сентября щедро приносили наводнения. Али Абдуррахим, который нащупал звонок в дверь на стене у входа, сказал:

— Это исторический вечер в вашей и в нашей жизни. Мы должны дать ему подходящее название, когда будем праздновать. Вечер возвращения шейха… Ну как вам?

Господин Ахмад, крепко сжав его плечо, ответил:

— Но я не шейх. Настоящим шейхом был ваш отец!..

Али Абдуррахим засмеялся:

— Сейчас вы увидите лица, которых не видели уже пять лет…

Господин Ахмад, словно колеблясь, сказал:

— Это не значит, что я изменю своё поведение или отклонюсь от собственной принципиальной линии, — затем он на миг замолчал. — Возможно… возможно…

— Представьте себе собаку, что, будучи на кухне, обещает не приближаться к мясу!

— Настоящей собакой был твой отец, сукин ты сын…

Зазвонил звонок, и через полминуты дверь им открыл пожилой слуга-нубиец, который отошёл в сторону, приложив руки к голове, приветствуя прибывших. Оба мужчины вошли и направились к двери, что располагалась внутри дома справа, ведшей в короткий вестибюль, освещённый электрическим светильником, что свешивался с потолка. На стенах по обе стороны вестибюля висело по два зеркала, а под каждым из них стояло большое, обитое кожей кресло и столик. В конце вестибюля, как раз напротив входа, была ещё одна дверь, из которой доносились голоса ночных посетителей, что заставили содрогнуться грудь Ахмада Абд Аль-Джавада. Али Абдуррахим толкнул дверь и вошёл, а Ахмад — за ним следом. Но едва он переступил порог, как очутился перед присутствующими гостями, и остановился. Они подошли к нему, приветствуя его восторженными возгласами, и радость на их лицах чуть ли не хлынула настоящим потоком. Всех опередил Мухаммад Иффат, который обнял его и сказал:

— Над нами взошла и воссияла луна…

Затем его обнял Ибрахим Аль-Фар со словами:

— Судьба привела меня к тому, чего я жаждал…

Мужчины отступили в сторону, и Ахмад увидел Джалилу и Зубайду, а также третью женщину, которая стояла шага на два позади них. Он сразу же вспомнил, что это Зануба-лютнистка… Ах… Всё прошлое было собрано в одни рамки. Мышцы лица его расслабились и он улыбнулся, хотя и казался ещё немного смущённым. Джалила долго смеялась, а затем раскрыла ему свои объятия, и певучим голосом сказала:

— Где же ты был, где скрывался, милый?…

Когда она выпустила его из своих объятий, он увидел Зубайду, что стояла на расстоянии нескольких шагов, и как будто колебалась, хотя лицо её и светилось радостным гостеприимством. Он протянул ей руку, и она пожала её, и в этот момент она с упрёком нахмурила свои подведённые брови и не без сарказма произнесла:

— После тринадцати лет…

Он не удержался и от всей души расхохотался. Наконец, он увидел и Занубу-лютнистку, которая стояла на месте, не двигаясь. На устах её появилась смущённая улыбка, словно она не находила в прошлом ничего, что бы позволило ей сгладить этот напряжённый момент между ними. Он приветственно протянул ей руку, и любезно приободряя её, произнёс:

— Приветствую вас, принцесса лютнисток…

Они вернулись по местам, и Мухаммад Иффат положил руку на плечо Ахмада и прошёл вместе с ним к дивану, усадив его рядом с собой. Смеясь, он спросил его:

— Вы тут случайно оказались, или вас занесла страсть?

Господин Ахмад пробормотал:

— Страсть меня занесла сюда, и я тут оказался…

Глаза его начали осматривать это место, которое поначалу оставалось для него непонятным из-за тёплого приёма и шуток друзей. Он оказался в среднего размера комнате, стены и потолок которой были окрашены в изумрудный цвет. Два окна её выходили на Нил, и ещё два — на улицу. Ставни были закрыты, хотя сами окна открыты. На потолке висела электрическая люстра с коническим хрустальным плафоном, и свет её падал на поверхность столика посреди комнаты с расставленными на нём рюмками и бутылками виски. Пол был устлан ковром одинаковым по цвету с потолком и стенами. В каждом углу комнаты стоял большой диван, разделённый пополам небольшой подушкой и покрытый узорчатым покрывалом. Углы комнаты была заполнены тюфяками и подушками. Джалила, Зубайда и Зануба сидели на диване, который был ближе к Нилу. А трое мужчин уселись на противоположном от них диване. На тюфяках были разложены музыкальные инструменты: лютня, бубен, тамбурин и цимбалы. Ахмад долго обводил взглядом это место, затем облегчённо вздохнул и с удовольствием сказал:

— Аллах…. Аллах… Всё тут прекрасно. Почему бы вам не открыть окна, выходящие на Нил?

Мухаммад Иффат ответил ему:

— Они откроются, как только прекратится движение парусников. Как говорится, если вас одолевает соблазн, спрячьтесь…

Господин Ахмад, улыбаясь, быстро ответил ему:

— А если вы спрятались, то можете поддаться искушению!

Джалила воскликнула, словно бросая вызов:

— Покажи-ка нам свою былую ловкость!

Ахмад не имел в виду своими словами ничего, кроме шутки, но по правде, его революционный шаг — прийти в этот плавучий дом после длительного воздержания — вызывал у него тревогу и нерешительность. Но было и кое-что другое. С ним произошла перемена в том, как он раскрывал себя. Ему следовало внимательнее глядеть. Что бы он увидел? Вот Джалила и Зубайда, и обе они держатся так, словно сидят в высоком паланкине на верблюде — как он когда-то давно говорил — или, наверное, он сам прибавлял им плотских чар. Их окружало что-то, доступное скорее его эмоциям, нежели органам чувств. И несомненно, это было связано со старостью. Скорее всего, его друзья не догадывались об этом, так как они, в отличие от него, не порывали свои связи с этими двумя женщинами. Интересно, было ли и у них такое же ощущение, что и у него? Сердце его сжалось, и весь пыл остыл. Друг, вернувшийся после долгого отсутствия, был самым показательным зеркалом для любого человека. Но есть ли способ определить эту перемену?… Ни у одной из этих женщин не было ни единого седого волоса на голове… Да разве могла быть седина у певиц?! Не было у них и морщин.

«Ну что, ты себя преодолел?.. Нет. Посмотри в эти глаза, в них отражается твой угасший дух, несмотря на окружающий их блеск; он иногда исчезает под покровом улыбки и шутки, а затем проявляется истина. И в этом взгляде ты читаешь некролог о смерти юности. Это молчаливая скорбь. Разве Зубайде не под пятьдесят? А Джалиле и того больше, и хотя она и непримиримо стоит на своём, всё же гордится этим, как бы её язык не отрицал этот факт».

Была перемена и в его сердце, предвещавшая отвращение и неприятие. Это случилось не тогда, когда он пришёл сюда, ведь он гонялся за тем призрачным образом, который не существовал и в помине. Но будь что будет. И да упаси Бог, чтобы он капитулировал и дать себя победить… Пей… Пой… Смейся. Никто никогда не заставит тебя делать что-то против твоей воли…

Джалила сказала:

— Я не могла поверить своим глазам, думала, что больше не увижу тебя в этом мире!

Он поддался сильному искушению и спросил её:

— И как я тебе?

В их беседу вмешалась Зубайда и сказала:

— Ты такой же, как и всегда, сильный и красивый, как верблюд. Седой волос виднеется под твоей феской, а так больше ничего!

Джалила возразила ей:

— Позволь я отвечу, так как его вопрос предназначался мне. — Затем, повернувшись к Ахмаду. — Я нахожу тебя таким же, как ты и был, и в этом нет ничего странного: мы всего лишь дети недалёкого прошлого!

Господин Ахмад догадался, на что она намекает, и напуская на себя серьёзный и искренний вид, произнёс:

— А вы обе зато только похорошели и формы у вас раздобрели. Я этого и не ожидал.

Зубайда, которая с интересом разглядывала его, спросила:

— А что тебя так долго удерживало в стороне от нас? — тут она рассмеялась. — Ты же мог прийти, и если бы у тебя были хорошие намерения, то у нас была бы вполне невинная встреча. Разве мы не можем встретиться вне постели?

Ибрахим Аль-Фар, тряхнув рукой, чтобы поправить задравшийся край рукава, сказал:

— Ни он, ни мы не знаем, можно ли устроить невинную встречу между нами и вами!

Зубайда с досадой промолвила:

— Прибегаю к помощи Аллаха от вас, мужчины. Вам нравятся лишь порочные женщины!

Джалила захохотала и сказала:

— Дочь своей матери, благодари Господа нашего за это. Смогла бы ты накопить столько жира, если бы не натренировала себя на матрасах и кроватях?

Зубайда с упрёком сказала:

— Не стой между мной и этим обвиняемым, чтобы я могла его допросить…

Ахмад с улыбкой сказал:

— Я приговорил себя к пяти годам невинности без всякого труда…

Зубайда опять набросилась на него с обвинениями:

— Ох, бедный мальчик! Ты лишил себя всего удовольствия! У тебя осталось только чревоугодие и выпивка, музыка, шутки, да посиделки в кофейне до самого рассвета, и так каждую ночь!

Ахмад, как бы в своё оправдание ответил:

— Скорбящему сердцу нужны такие вещи. А вот остальные…

Зубайда, махнув на него рукой, словно говоря: «Да ну тебя уже!», произнесла:

— Сейчас я узнала, что ты считаешь нас самым худшим злом и самым большим из грехов…

Мухаммад Иффат воскликнул, прерывая её, словно вспомнил о чём-то важном, что чуть было не упустил:

— Разве для того мы пришли из такой дали, чтобы болтать, когда на нас глядят рюмки, и не найдётся никого, кто бы обратил на них внимания?! Наполни рюмки, Али! А ты, Зануба, настрой струны! А ты, уважаемый господин, снимай с себя одежду и устраивайся поудобнее: ты что, думаешь, что ты в школе? Скинь кафтан и феску и не считай, что твой допрос окончен. Сначала все судебные заседатели должны напиться допьяна, как и прокурорша, а затем мы вернёмся к допросу. Джалила настаивала на том, чтобы мы не напивались, пока не явится «султан веселья», как сказала эта святая угодница. Она почитает тебя так же, как шайтан — заблудшего грешника. Да благословит тебя Аллах с ней, и да благословит Он её с тобой…

Ахмад поднялся, чтобы снять с себя кафтан. А Али Абдуррахим встал, чтобы как обычно исполнить обязанности виночерпия. Струны настраиваемой лютни зашептались невпопад, Зубайда что-то напевала. Джалила кончиками пальцев поправила пряди волос и воротник на платье между грудей. Глаза жадно следили за руками Али Абдуррахима, наполнявшего рюмки. Ахмад уселся на своё место, подвернув под себя ноги, обводя взглядом место и людей, пока глаза его случайно не столкнулись с глазами Занубы, которые приветливо улыбнулись ему. Али Абдуррахим поднёс первую порцию напитков, а Мухаммад Иффат сказал:

— За ваше прекрасное здоровье и твою любовь!

Джалила подхватила:

— Тост за твоё возвращение, господин Ахмад.

Зубайда добавила:

— Тост за следование по верному пути после блужданий.

Ахмад ответил:

— И тост за любящих меня, с которыми я был разлучён скорбью.

Они выпили, когда Ахмад поднял свою рюмку и поднёс к губам. Сквозь стеклянную поверхность рюмки он разглядел поднятое лицо Занубы: она также поднесла свою рюмку к губам. Свежесть её лица тронула его. Мухаммад Иффат сказал Али Абдуррахиму:

— Наполни по второму кругу.

Ибрахим Аль-Фар обратился к нему:

— И следом за этим по третьей рюмке, пока не будет заложена основа.

Али Абдуррахим, торопясь, заметил:

— Тот, кто прислуживает коллективу — тот им и командует.

Ахмад Абд Аль-Джавад следил за пальцами Занубы, настраивающими струны лютни. Он спрашивал себя, сколько ей может быть лет и прикинул, что ей, наверное, где-то от двадцати пяти до тридцати. Он снова задался вопросом, зачем она пришла сюда?… Поиграть на лютне?!.. Или потому, что её тётка Зубайда готовила ей путь к заработку?.. Тут Ибрахим Аль-Фар сказал, что один только взгляд на воду Нила вызывает у него головокружение. Джалила закричала на него:

— Головокружение — у твоей матери!

Али Абдуррахим спросил:

— А если женщина с такими же формами, как Джалила или Зубайда бросятся в воду, потонет она или всплывёт?

Ахмад ответил ему, что тогда она всплывёт, если только в ней нет дыры. Он спрашивал сам себя, что было бы, если бы он возжелал Занубу, но сам нашёл ответ на этот вопрос: вышел бы скандал, если бы он захотел этого сейчас. Зато после пятой рюмки особых трудностей не будет. После рюмки это будет даже его долгом… Мухаммад Иффат предложил выпить рюмку за здоровье Саада Заглула и Мустафы Ан-Нахаса, которые в конце месяца отправятся из Парижа в Лондон на переговоры. Затем Ибрахим Аль-Фар предложил осушить ещё одну рюмку за здоровье Рамси Макдональда, друга египтян:

— Он может решить египетскую проблему ещё до того, как допьёт чашку кофе, что держит в руках.

Ахмад ответил ему, что имел в виду, что англичане пьют кофе в среднем около полувека; при этом он вспомнил, какой приступ гнева на революцию охватил его сразу после гибели Фахми, и как постепенно к нему вернулись первоначальные патриотические чувства, когда на него как на отца благородного мученика щедро посыпалось почтение и признательность людей. Затем на память ему пришло, как трагедия Фахми превратилась со временем в предмет гордости, чем он стал невольно хвалиться!

Джалила подняла свою рюмку со словами:

— За твоё здоровье, мой верблюд. Я часто задавала себе вопрос, действительно ли мы позабыли господина Ахмада? Но знает Бог, я простила тебя и молила Господа даровать тебе терпение и утешение. Не удивляйся, я твоя сестра, а ты — мой брат…

Мухаммад Иффат коварно спросил её:

— Если ты его сестра, а он — твой брат, как ты утверждаешь, делают ли брат с сестрой то, чем вы в своё время занимались?

Она засмеялась, и этот смех вызвал у всех воспоминания 1918 года и то, что предшествовало тем событиям. Она сказала:

— Спроси об этом своих дядей, братьев твоей матери, дитя любви…

Зубайда, бросив хитрый взгляд на Ахмада Абд Аль-Джавада, сказала:

— У меня другое мнение о том, почему он так долго пропадал…

Многие стали спрашивать, какого же её мнение на этот счёт, а Ахмад умоляющим голосом пробормотал:

— О Защитник, покрой меня…

— Мне кажется, что он, по-видимому, стал импотентом, как это часто случается с мужчинами среднего возраста, вроде него, и он использовал своё горе в качестве оправдания и исчез…

Джалила протестующе мотнув головой в духе многих певиц, возразила:

— Он будет самым последним, кого заберёт старость!

Господин Мухаммад Иффат спросил Ахмада Абд Аль-Джавада:

— Какое из этих двух мнений более правильное?

Ахмад многозначительно ответил:

— Первое мнение выражает страх, а второе — надежду.

Джалила с победным облегчением произнесла:

— Ты не из тех, кто не оправдывает надежды.

Он задумался над тем, что в момент испытания человека ждёт или почёт, или разочарование. Однако он боялся, что его начнут испытывать, или эти слова его воспримут как приглашение для испытания. Тем не менее, всякий раз, как он внимательно приглядывался к ним, на него нападало чувство отвращения и отстранённости, которое охватило его ещё до прихода сюда. Да, была одна перемена в нём, которую нельзя было отрицать: вчерашний день прошёл, и сегодня уже другой день. Ни Зубайда была той же Зубайдой, что и тогда, ни Джалила — Джалилой. Значит, не было ничего, что бы оправдывало эту авантюру. Он должен довольствоваться отношениями брата и сестры, о которых упомянула Джалила, и расширить их ещё и на Зубайду. Поэтому он мягко сказал:

— Разве может старость забрать человека, который находится среди вас!

Зубайда, переведя глаза на остальных троих мужчин, произнесла:

— Кто из вас старше?

Ахмад наивно ответил:

— Я родился вскоре после революции Аль-Ораби… в 1882 году!

Мухаммад Иффат протестующе сказал:

— Скажи-ка ещё что-нибудь!.. До меня дошло, что ты был одним из солдат у Аль-Ораби…!

Господин Ахмад сказал:

— Я был солдатом в их животах, как теперь говорят: ученик, что до школы учится на дому…

Али Абдуррахим словно в изумлении спросил:

— А что же делала твоя покойная мать, когда ты был в животе у солдата, шедшего на бой?!

Зубайда, опустошив свою рюмку, закричала:

— Не уходите от ответа своими шутками. Я спрашиваю вас о вашем возрасте!..

Ибрахим Аль-Фар вызывающе ответил:

— Нам всем троим от пятидесяти от пятидесяти пяти. А вот вы обе раскроете ли нам свой возраст?…

Зубайда презрительно подёрнула плечами и ответила:

— Я родилась…

Затем она сузила свои подведённые глаза, подняв их к потолку, как бы задумавшись. При этом господин Ахмад опередил её, закончив её фразу:

— Сразу после революции Саада Заглула в 1919 году?!

Они долго смеялись, пока она не ткнула в их сторону средний палец. Джалила же, как казалось, не одобряла этот разговор, и закричала на них:

— Ну хватит уже этой клеветнической биографии! Какое вам дело до нашего возраста?!.. Об этом нужно спрашивать Того, Кто управляет всем на небесах, а что касается нас, то мы — молодые женщины до тех пор, как найдём того, кто бы захотел нас. А вы — молодые мужчины, пока не найдёте ту, которая вас захочет…

Внезапно Али Абдуррахим воскликнул:

— Поздравьте меня!

Его спросили, с чем же нужно его поздравить, и он вновь закричал:

— Я пьян…

Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Нужно присоединиться к нему, пока он не заблудился в хмельном мире.

Джалила предложила им оставить его одного в виде наказания за спешку, а Али Абдуррахим отошёл в уголок с полной рюмкой в руке и сказал:

— Поищите другого виночерпия, помимо меня.

Зубайда встала и подошла к тому месту, где оставила свою верхнюю одежду, пощупав свою сумочку, чтобы проверить, что коробочка с кокаином ещё там, и убедилась, что та на месте. Ибрахим Аль-Фар воспользовался тем, что место Зубайды освободилось, и уселся на него, положив голову на плечо Джалилы и громко вздыхая. Мухаммад Иффат встал и подошёл к окнам, что выходили на Нил, и отодвинул ставни в сторону. На поверхности воды блестели мелькавшие тени, за исключением неподвижных полос света, которые рисовали на волнах лучи, исходившие от ламп на плавучих домах-дахабийях. Зануба поигрывала струнами лютни, что издавали бесшабашную мелодию. Глаза Ахмада долго рассматривали её, затем он встал, чтобы самому наполнить свою рюмку. Зубайда вернулась и села между Мухаммадом Иффатом и Ахмадом Абд Аль-Джавадом, стукнув последнего в спину. Джалила запела:

«В тот день, когда ты откусил от меня кусочек…»

Тут Ибрахим Аль-Фар в свою очередь закричал:

— Поздравьте меня…

Мухаммад Иффат и Зубайда присоединились к Джалиле на фразе:

«Они принесли мне чашу с молоком».

Зануба тоже стала петь вместе с ними, а Ахмад снова взглянул на неё, невольно присоединившись к остальным исполнителям. Из угла комнаты донёсся голос Али Абдуррахима, подпевающего им. Ибрахим Аль-Фар, чья голова по-прежнему покоилась на плече Джалилы, воскликнул:

— Шестеро поют, а слушает всего один — я!

Ахмад, не прекращая петь, подумал про себя: «Она откликнется, и в конце концов принесёт мне удовольствие и радость». Затем снова спросил себя: «Интересно, сегодняшняя ночь будет просто мимолётным событием или началом долгих близких отношений?» Ибрахим Аль-Фар вдруг вскочил и бросился в пляс, и все как один начали ему аплодировать, а потом вместе запели:

«Положи меня в кармашек свой, промеж пояса и стана».

Ахмад снова спросил себя: «Интересно, а согласится ли Зубайда, чтобы наши встречи с Занубой проходили у неё?»

Пение и танец закончилось, все стали соревноваться друг с другом в безостановочных шутках. Ахмад Абд Аль-Джавад всякий раз, как выдавал какой-нибудь анекдот, украдкой поглядывал на лицо Занубы, чтобы увидеть, какое впечатление он произвёл на неё. Шум и гам тем временем всё возрастал, а время летело…

— Пришло уже время мне возвращаться домой…

Это произнёс Али Абдуррахим, поднимаясь, чтобы взять свою верхнюю одежду. Мухаммад Иффат сердито закричал на него:

— Я же сказал, что заберу тебя с собой, но только когда закончится пирушка!

Зубайда, вскинув брови, спросила:

— О какой такой женщине ты так печёшься?

Ибрахим Аль-Фар ответил:

— Это его новая подруга, мировая мадам. Она владелица заведения в Ваджх Аль-Бирка…

Ахмад с интересом спросил:

— Кто…?

Али Абдуррахим, обняв свою накидку-джуббу, засмеялся и сказал:

— Твоя старинная подруга, дама Сания Аль-Калали…

Голубые глаза Ахмада расширились от удивления и в них показался мечтательный взор, затем с улыбкой на губах он ответил:

— Когда будешь у неё, напомни обо мне и передавай мой привет…

Покручивая усы и готовясь к выходу, Али Абдуррахим сказал:

— Она справлялась о тебе и предложила мне пригласить тебя как-нибудь позже провести вечер в её доме после работы. Я сказал ей, что старший сын семейства Абд Аль-Джавад, да защитит его имя нашего Пророка, уже достиг того возраста, когда в их семье считается долгом посещать заведение в Ваджх Аль-Бирке и тому подобные злачные места. И если его отец приедет туда, то не будет в безопасности, ибо может наткнуться там на собственного сына…

Он засмеялся в полный рот, затем попрощался со всеми и вышел в коридор. Следом за ним вышли Мухаммад Иффат и Ахмад Абд Аль-Джавад, чтобы проводить его до дверей. Они продолжали беседовать и смеяться, пока он не покинул плавучий дом. Тут Мухаммад Иффат положил руку на плечо Ахмада и спросил:

— Зубайда или Джалила?

Ахмад наивно ответил:

— Ни та, ни другая!!

— Почему? Да упаси нас Аллах от зла!!

Ахмад уверенно ответил:

— Каждый раз достаточно делать по одному шагу. Сегодня ночью осталось только пить и слушать лютню..!

Мухаммад Иффат настаивал его сделать ещё один шаг, однако потом извинился и больше не давил на него. Они оба вернулись в комнату, перевёрнутую вверх дном, и вновь заняли свои места. Ибрахим Аль-Фар взял на себя роль виночерпия. Все признаки опьянения были налицо: глаза его горели ярким блеском, речь стала более плавной, а движения разгорячились. Все вместе они пели вслед за Зубайдой:

«Почему же море смеётся надо мной?»

Заметили, что голос Ахмада Абд Аль-Джавада стал звучать более высоко, так что почти перекрывал голос Зубайды. Джалила же рассказывала обрывочные истории из своих приключений.

«С тех пор, как мой взгляд упал на тебя, я почувствовал, что сегодняшняя ночь не пройдёт бесследно. До чего же прелестна эта малышка. Малышка? Она же по крайней мере на четверть века моложе тебя».

Ибрахим Аль-Фар горевал о золотом веке в торговле медью, что был во время войны, и заплетающимся языком произнёс:

— Мне целовали руку всего лишь ради фунта меди.

Ахмад сказал ему:

— Если у тебя будет потребность в собаке, то скажи ей: «О мой господин!»

Зубайда пожаловалась на то, что сильно пьяна, и встала, чтобы пройтись туда-сюда. В этот момент все начали аплодировать в такт её шатающейся походке и выкрикивать:

— Так, так, ещё шажок…. Пересеки порог… Пересеки порог.

Вино парализовало в них тот орган, что выделяет печаль. Джалила пробормотала:

— Ну хватит с нас уже, — поднялась и покинула комнату. Она прошла в одну из двух кают, располагавшихся напротив друг друга, и тут же до них донёсся скрип кровати под её грузным телом. Джалила последовала действиям Зубайды и пошла в другую каюту, заставив скрипеть кровать под собой ещё громче. Ибрахим Аль-Фар заметил:

— Вот уже подала голос постель.

Из первой каюты до них донёсся голос, имитирующий хрипоту известной певицы Муниры, выводивший слова из песни: «Дорогой мой, приди же». Тогда Мухаммад Иффат встал, и также напевая, выдал ответ: «Иду, милая моя». Ибрахим Аль-Фар вопросительно посмотрел на Ахмада Абд Аль-Джавада, и тот сказал ему словами Пророка:

— Если ты не почувствовал стыда, делай всё, что захочешь.

Он поднялся и ответил ему:

— В плавучем доме стыда нет!

Наступил момент уединения, тот самый, которого Ахмад уже давно поджидал. Малышка положила рядом с собой лютню и села на диван, скрестив ноги и закрывая подолом платья переплетённые ноги. Воцарилось молчание. Они посмотрели друг на друга, затем она направила взгляд в никуда. Молчание это было настолько наэлектризовано, что его невозможно было больше терпеть. Она неожиданно встала, и он спросил её:

— Куда ты?

Она пробормотала, уже из-за двери:

— В ванную.

Он тоже встал и сел на её место, взял в руки лютню и принялся поигрывать струнами, спросив её:

— А нет ли здесь ещё и третьей комнаты?

«Твоё сердце не должно так стучать, будто тот английский солдат гонит тебя перед собой в темноте. Помнишь ли ты ту ночь, проведённую у матери Мариам? Не вспоминай о том больше, это так больно. О, вот она вернулась из ванной… Как же она свежа!..»

— Вы играете на лютне?

Он с улыбкой ответил:

— Научи меня…

— Хватит с вас и бубна, вы на нём умеете играть!

Тут он вздохнул:

— Те дни миновали. До чего они были прекрасны. Ты была совсем девочка! Почему ты не садишься?

«Она почти касается тебя. До чего же мила первая охота!»

— Возьми лютню и сыграй для меня…

— Мы достаточно напелись, наигрались и нахохотались. Сегодня ночью я поняла лучше, чем раньше, почему им так вас не хватало на каждой вечеринке!

На губах его появилась улыбка, выдававшая его радость, и он лукаво сказал:

— Но ты же не напилась?

Она согласилась с ним и рассмеялась. Он словно пружина вскочил и подбежал к столику, вернувшись с наполовину полной бутылкой и двумя рюмками, сел и заговорил:

— Выпьем вместе.

«Милая обжора. Глаза её испускают озорство и магические чары. Спроси её о третьей комнате… Спроси себя: на одну ночь или надолго? о последствиях не спрашивай. Ахмад Абд Аль-Джавад, каково бы ни было твоё высокое положение, ты откроешь свои объятия лютнисте Занубе… Она сейчас стоит перед тобой с блюдом с фруктами… Пусть тебя, наконец, постигнет счастье в виде её красоты и свежести как вознаграждение. Высокомерие никогда не было тебе свойственно…»

Он увидел, как её кисть сжала рюмку — она была совсем близко от его колена, — протянул ладонь и нежно похлопал по ней. Однако она молча скинула его ладонь с колена, не обращая на него внимания. Он спросил себя, понравится ли ей его ухаживание в такой поздний час, особенно если оно будет исходить от такого мужчины, как он, и обращено к такой женщине, как она? Но не стал пренебрегать традициями вежливости и любезного обращения, и многозначительным тоном задал ей вопрос:

— В этом плавучем доме нет третьей комнаты?

Притворившись, что проигнорировала его намёк, содержавшийся в вопросе, она указала в сторону двери в коридор:

— В той стороне…

С улыбкой покручивая усы, он спросил:

— А мы вдвоём там поместимся?

Голосом, в которым не было и следа кокетства, хотя и не переходя за грани вежливости, она ответила:

— Вы один там поместитесь, если хотите спать!

Он словно в изумлении спросил:

— А ты?

Тем же тоном она сказала:

— Мне и так вполне удобно…

Он придвинулся к ней поближе, однако она поднялась и поставила свою рюмку на столик, затем прошла к противоположному от него дивану и уселась там. На лице её были отчётливо видны серьёзность и молчаливый протест, так что мужчина удивился этому, его пыл стих, а гордость была ущемлена. Он посмотрел на неё, при этом на губах его играла натянутая улыбка, и наконец спросил:

— Почему ты сердишься?

Она долго хранила молчание, затем переплела руки на груди:

— Я спрашиваю, почему ты сердишься?

Она лаконично ответила:

— Не спрашивайте о том, что и так знаете…

Он внезапно громко расхохотался, показывая ей своё презрение и недоверие, и в свою очередь поднялся и наполнил обе рюмки, затем одну поднёс ей со словами:

— Выпей и подними своё настроение…

Она вежливо взяла рюмку, затем поставила её на столик и пробормотала:

— Благодарю вас.

Он вернулся на своё место и сел, затем поднял рюмку к губам и выпил содержимое залпом, захохотав:

— Мог ли я предвидеть такой неожиданный сюрприз?

«Если бы я мог возвратиться на четверть часа назад. Зануба… Зануба… Простая Зануба. Мог бы в такое поверить? Не поддавайся этому удару. Как знать, может, подобное кокетство сейчас, в 1924 году, в моде. Что изменилось во мне?… Ничего… Но это же Зануба… Разве не так её зовут?.. У каждого мужчины обязательно есть хоть одна женщина, которая от него отворачивается, и раз Зубайда, Джалила и Умм Мариам сами стремятся к тебе, то эта Зануба — как навозный жук — убегает от тебя. Терпи, пока можешь выносить, в любом случае, это не катастрофа. Ох, смотри, смотри: какая у неё прекрасная округлая ножка. Но у неё жёсткий нрав. Не думаешь ли ты, что она тебя и впрямь отвергнет?…»

— Выпей, милая…

Тоном, в котором смешались печаль и вежливость, она произнесла:

— Когда мне захочется вина…

Он направил на неё взгляд, а затем многозначительно спросил:

— А когда тебе захочется…?

Она нахмурилась, показывая ему, что поняла его намёк, но ничего не ответила…

Ахмад, чувствуя в этот момент, что валится с ног, спросил:

— Мои чувства к тебе не найдут отклика?

Она нагнула голову, чтобы скрыть своё лицо от его глаз, и решительно попросила:

— Вы не прекратите уже это?

Его охватил гнев как реакция на то, что его отвергли. Он с изумлением спросил:

— Почему ты тогда пришла сюда?

Она протестующе сказала, указывая на лютню, лежащую на диване недалеко от неё:

— Я пришла ради этого…

— И только?.. Но ведь нет никакого противоречия между этим и тем, что я предлагаю тебе…!

Она с негодованием спросила:

— Силой?

Испытывая мучения от похмелья, разочарования и гнева, он сказал:

— Нет, однако я не нахожу причин для отказа!

Она холодно произнесла:

— Может быть, у меня они есть…

Он громко засмеялся, а потом на него нашла злость, и он саркастически сказал:

— Может быть, ты опасаешься за свою девственность?

Она кинула на него долгий резкий взгляд, затем гневно и злорадно произнесла:

— Я желаю лишь того, кого люблю…

Он хотел было снова засмеяться, но сдержался, после того как понял, что устал от этого громкого, но печального смеха, и протянул руку к бутылке, налил из неё импульсивно в свою рюмку сразу половину, но отставил её на столик. Он уставился на женщину с удивлением, не зная, как выпутаться из этой неловкой ситуации, в которую сам же затолкнул себя… «Гадюка, и дочь гадюки. Она желает лишь того, кого любит. Это что же, не значит, что она занимается любовью каждую ночь с одним мужчиной?… Трудно тебе будет, девчонка, сохранить лицо после такого позора этой ночью! Господа вот там, снаружи, а ты — здесь, на милости этой певицы-кокетки… Сдирай с неё кожу, жаль её своим языком… Лягни её ногой… Втолкни её в каюту насильно… Лучше всего тебе отвернуться от неё и покинуть это место немедленно. В наших глазах злоба, которая может свернуть любую гордую выю. До чего мила её шейка. Не сомневайся в её очаровании. Потерявший голову должен страдать…»

— Я не ожидал такой резкости…

Он нахмурился, приняв решение. Лицо его было мрачным, когда он поднялся с места и презрительно пожал плечами со словами:

— Я полагал, что ты такая же, как и твоя тётка, милая и деликатная, но я обманулся в своём мнении, мне некого винить в том, кроме самого себя…

Он услышал соблазнительный звук, который издали её губы, когда она проглотила слюну в знак протеста, однако прошёл к тому месту, где оставил свою верхнюю одежду, быстро взял её и оделся в два раза быстрее, чем требуется по правилам хорошего тона. В гневе он принял решение, но отчаяние его ещё не достигло своего предела. Часть его, словно бунтарь, отказывалась по-прежнему верить в то, что произошло, или точнее, ему было тяжело принять это. Он взял свою трость, но то и дело ждал, что вот-вот что-то случится, и его мнение окажется ошибочным, а уязвлённое самолюбие окажется правым. Может быть, она внезапно рассмеётся и раскроет своё истинное лицо, сняв с него завесу ложной серьёзности, или бросится к нему, не признавая его гнева, а может быть, выпрыгнет перед ним, чтобы преградить ему дорогу. Да, звук глотаемой слюны, донёсшееся из её рта, много чего мог означать, например, манёвр, за которым следовала бы её капитуляция. Однако ничего из этого не произошло.

Она продолжала оставаться на своём месте и смотреть в никуда, игнорируя его, будто и вовсе не видит. Он вышел из комнаты в коридор, а оттуда — к входной двери, затем на дорогу, вздыхая при этом с сожалением, злобой и грустью. Он пересёк тёмную дорогу пешком, пока не дошёл до моста Замалек. Осенний влажный воздух нежно и незаметно проникал под его одежду. Там он поймал такси, которое умчало его, пока он пребывал в замешательстве от выпитого спиртного и от собственных раздумий, и тут он заметил, что находится на площади Оперы, а такси мчит его в сторону Аль-Утба Аль-Хадра. Во время поворота, в свете огней фонарей его взгляд случайно упал на стены сада Аль-Узбакийя, и он вперился в них, пока те не исчезли из поля зрения на очередном повороте. Затем он закрыл глаза, чувствуя, как что-то больно кольнуло его в самое сердце. Глубоко внутри он услышал голос, похожий на стон, что кричал в его молчаливом мире, молясь о Божьем милосердии к дорогому ему сердцу, потерянному сыну. Он не осмелился повторить слова этой мольбы, дабы не упоминать имя Божье своим пропитанным вином языком. Когда он поднял веки, из глаз его вытекли две крупные слезинки…

8

Он и сам не знал, что на него нашло!! То ли проклятый шайтан попутал, то ли какой пагубный недуг?! Он заснул, надеясь, что закончится вся нелепость прошлой ночи, вместе с глупым похмельем. Без сомнения, напиться было глупостью, которая погубила всё удовольствие и расстроила всю радость. Когда его застал утренний свет, он обнаружил себя мечущимся в постели от тревоги. Струи воды из душа, лившиеся на его голое тело, рассеяли мысли и уняли сердцебиение. Перед глазами его появилось её лицо, а в ушах раздавался соблазнительный звук, издаваемый её губами. В сердце его вибрировал отголосок боли.

«Ты пережёвываешь свои жаждущие фантазии и мысли как перезрелый подросток, а люди на улице вокруг чинно приветствуют тебя, отдают должное твоему достоинству, набожности, добрососедству. Если бы только они знали, что ты приветствуешь их в ответ чисто механически, пока твои мысли гуляют далеко-далеко, а ты сам озабоченно думаешь о девушке-лютнистке… Лютнистка… Женщина, что выставляет каждую ночь своё тело на продажу как на рынке… Если бы они это узнали…, тогда вместо приветствия тебя бы ждала улыбка глумления и сожаление в ответ. Как только эта гадюка скажет мне „да“, я отвергну её с презрением и облегчением. Что же такое постигло меня? Чего я желаю? Неужели это старость? Помнишь ли ты, какие удары судьбы обрушились на Зубайду и Джалилу? Те отвратительные следы обнаружило твоё сердце, но не чувства. Но не торопись пока. Смотри, как бы не отдаться во власть фантазий, тогда ты станешь лакомым кусочком, что уничтожат первым… Ну, это всего лишь из-за одного седого волоса. Может ли быть другая причина, по которой эта презренная лютнистка отвергла тебя?.. Отгони её, словно муху, что незаметно проникла к тебе в рот, пока ты зевал. Увы!! Ты хорошо знаешь, что не прогонишь её, разве только из желания отомстить, и только-то. Всего лишь для того, чтобы вернуть себе самоуважение, больше ничего. Эта девчонка должна сказать „да“, а ты должен прогнать её после этого без всякого сожаления. Нет в ней ничего, заслуживающего борьбы за неё. Ты помнишь её ноги, шею, похоть в глазах?.. Если бы ты исцелил своё самолюбие одной ложечкой терпения, то добился бы победы в ту же ночь, вместе с удовольствием и радостью. Но что скрывается за всей этой тревогой?!.. Мне так больно. Да! Мне больно. Я удручён свалившимся на меня унижением. Я грожу ей презрением, но когда она приходит мне на ум, то в моих жилах закипает кровь… Постыдись, не делай из себя посмешище. Заклинаю тебе твоими же детьми, и теми, кто остался, и тем, кто ушёл… Хания была единственной женщиной, которая сама покинула тебя. Ты погнался за ней, и что получил? Не помнишь разве?! Дебош во время её свадьбы с плясками, пьянством, выходками и нападением на людей. Затем ты прошёлся своей тростью по лампам, розовым кустам, дудкам и гостям, так что их вопли заглушили радостные крики… Вот такой человек ты. Устрой скандал в плавучем доме, убей своих врагов пренебрежением и презрением. До чего же слабы твои враги и до чего же сильны… Нежные ножки едва в состоянии ходить, однако снесут крепкие горы. До чего же ужасен сентябрь в этом году, особенно когда жара насыщена влагой. И как прекрасны вечера, особенно если проводишь их в том плавучем доме. Но после трудностей приходит облегчение…

Подумай над своими делами и посмотри, в каком направлении следуешь. То, чему суждено быть, должно быть увидено. Движение вперёд горько, но и отступление назад страшно. Как часто ты видел её, когда она была в самом расцвете молодости, но не будила в тебе никаких чувств; ты проходил мимо неё, как будто её не существует. Что такого произошло, что заставило тебя избегать тех, кто тебя любит и полюбить ту, которая тебя избегает? Она не красивее Зубайды и Джалилы, и если бы обладала красотой, что затмевает красоту её тётки, та не позволила бы ей сопровождать себя. Но ты, тем не менее, хочешь её, хочешь всеми силами своей души..! Ах!! К чему эта гордыня?! „Я желаю лишь того, кого люблю…“!! Ящерка, я люблю тебя, сукина дочь… Ты так страдаешь, почти задыхаешься. Ничто не унижает человека так, как он сам себя. Пойдёшь ли ты снова в тот плавучий дом?… Нет лучшего места для большего позора. Домой к ней?… Но там же Зубайда!! „Добро пожаловать, добро пожаловать!! Ты вернулся в своё логово?“ И что я ей скажу в ответ? Что я вернулся не за тем, и что я хочу твою племянницу! До чего глупо! Хватит уже болтовни. Ты что, потерял рассудок?! Обратись за помощью к Аль-Фару или Мухаммаду Иффату. Господин Ахмад Абд Аль-Джавад ищет себе заступника перед… Занубой!.. Не лучше ли вскрыть себе вены, чтобы вся грязная кровь, что позорит тебя, вытекла?!»

Ночь покрыла квартал Аль-Гурийя, и двери лавок закрылись к тому времени, как Ахмад Абд Аль-Джавад подошёл к своей лавке, которую закрыл перед тем. Он шёл неспешными шагами, а глаза его внимательно разглядывали дорогу и окна. За парой окон Зубайды мелькнул свет, однако он не знал, что там происходит сейчас. Он какое-то время шёл по дороге, затем вернулся в то же место, откуда пришёл, и продолжил свой путь по направлению к дому Мухаммада Иффата в Гамалийе, где встретил четырёх своих друзей, прежде чем они все вместе направились в кофейню. Обращаясь к Мухаммаду Иффату, он сказал:

— До чего прекрасны ночи в том плавучем доме. Моё сердце по-прежнему тоскует по нему!

Мухаммад Иффат, издав победный смешок, сказал:

— Вам только следует сделать знак, и он в вашем распоряжении, когда захотите…

Али Абдуррахим прокомментировал его слова:

— Ты соскучился по Зубайде, старый сводник?

Ахмад опередил его, и серьёзно сказал:

— Нет…

— По Джалиле?

— По плавучему доме, и больше ни по чему…

Мухаммад Иффат лукаво спросил его:

— Ты хочешь, чтобы вечер там ограничился лишь нашей компанией, или нам позвать туда подруг прежних дней?

Ахмад засмеялся, выдавая тем самым своё поражение, и ответил:

— Ну позови их, хитрец ты этакий, и пусть это будет завтра вечером, а то уже поздно. Но я никогда не позволю себе большего, чем просто сидеть, слушать и общаться…

Ибрахим Аль-Фар вымолвил «хмм…», а Али Абдуррахим процитировал куплет песенки: «Я совершаю преступление против духа своего…». Мухаммад Иффат насмешливо сказал:

— Называй это как угодно. Названий много, а действие-то — одно.

На следующий день Ахмад открыл для себя кофейню господина Али как будто впервые. Его привлекло туда уже под вечер, и он занял кресло под окном. К нему подошёл с приветствиями владелец кофейни, и Ахмад сказал ему, словно оправдываясь, что зашёл туда впервые:

— Я возвращался после некоторых дел, и душа позвала меня выпить вашего сладкого чая.

«Такой визит, кажется, будет легко и повторить… Но не спеши, не спеши!! Зачем же выдавать себя перед людьми, какой от всего этого толк?! Тебя и впрямь обрадует, если она увидит тебя сквозь ставни, чтобы поглумиться над твоим падением?.. Ты не знаешь, что делаешь с собой. Ты выворачиваешь свои глаза из орбит, дурманишь свой мозг до головокружения, но она никогда не покажет тебе себя, и что более ужасно, будет смотреть на тебя из окна и насмехаться над тобой. Зачем ты пришёл? Ты хочешь вдоволь налюбоваться на неё? Признайся. Ты желаешь измерить её гибкое тело, увидеть её улыбку и подмигивание, следить за её пальцами, окрашенными хной? Зачем всё это? Подобное раньше не случалось с тобой, даже с женщинами, превосходящими её по красоте, блеску и известности. Неужели ты обречён страдать и унижаться ради такой презренной вещи?!.. Она никогда не покажет себя тебе…, сколько бы ты ни пялился… Ты привлёк к себе взгляды…. Ахмад Абд Аль-Джавад сидит в кофейне господина Али и пристально смотрит в окно. До чего же ты скатился!! Откуда тебе знать, что она не выдала твою тайну?.. Может, уже всему оркестру это известно, а может, об этом знает и сама Зубайда, или даже все!! „Когда он протягивал мне руку, украшенную перстнем с алмазом, я отвергла его, когда он добивался моего расположения, я дала решительный отпор…“ Таков господин Ахмад Абд Аль-Джавад, которого вы так восхваляете…! До чего же низко ты пал!! Ты скатился так низко, что дальше просто некуда, и при этом ты ещё и упорствуешь в своём падении, хотя тебе как никому другому известно, какое унижение и позорище принесут твои порочные действия, если тайна станет известна твоим друзьям, Зубайде и Джалиле. Что ты тогда будешь делать?! Ты и впрямь мастер по части маскировки трудных ситуаций своими шутками и остротами, но как только волны смеха и хохота спадут, откроется горькая правда… Это больно, а ещё больнее то, что ты её хочешь. Не лги самому себе. Ты до смерти её желаешь. Что я вижу?…»

Он спросил себя, глядя, как к дому певицы подъехал крытый экипаж, и остановился. Тут же открылась дверь и из неё вышла Айуша-бубнистка, таща за собой Абдо-цитриста. За ними последовали остальные члены ансамбля, и Ахмад понял, что они отправились на одно из свадебных торжеств.

Мужчина испытал яростное чувство, сердце его клокотало, когда он смотрел на дверь в страстном и печальном ожидании. Он вытянул шею, не заботясь об осторожности и не обращая внимания на то, что вокруг него были другие люди. И тут за дверью раздался звонкий смех, стала различимо видна лютня в светло-розовом чехле, а за ней её владелица, которая выбежала из дома под громкий смех. Затем она положила лютню в переднюю часть экипажа и с помощью Айуши поднялась сама и села посередине, так что больше он не мог видеть её целиком, только плечо, что виднелось в просвете между Айушей и слепым Абдо. Ахмад стиснул зубы в тоске и гневе одновременно. Глаза его следили за экипажем, который качался то вправо, то влево, продвигаясь всё дальше по улице, оставляя в его груди глубокое чувство уныния и унижения. Он спрашивал себя, встать ли ему и последовать ли за ней? Однако не пошевелился, и остался неподвижен, добавив лишь одно: «Приход сюда был глупостью и безумием».

В назначенное время он появился в Имбабе у плавучего дома. Он не мог решить, что ему делать из-за множества мыслей, роившихся у него в голове. Наконец остановился на том, что решить свои проблемы можно, если воспользоваться обстоятельствами и возможностями… Достаточно с него и уверенности в том, что он увидит её в компании с другими, а потом, в конце вечера, и наедине. Он уймёт пульсацию сердца снова, и может быть, вернёт себе шанс, воспользовавшись на этот раз различными видами соблазнения. Он боязливо вошёл в плавучий дом: если бы кто-то ещё увидел его в подобном состоянии, то догадался бы о причинах на то, и окружил его смехом и глумлением. Внутри он обнаружил друзей, Джалилу и Зубайду, однако никаких следов лютнистки там не было!! Его тепло приняли, и едва он снял с себя кафтан и феску, и занял своё место, как вокруг него раздался взрыв хохота. Он включился в эту атмосферу благодаря гибкости своего характера; разговаривал, шутил, острил, читал анекдоты, превозмогая свою тревогу и стараясь обмануть опасения. Однако опасения затаились за стеной шуток, и не рассеивались, подобно боли, которая иногда может улечься под воздействием успокоительного. Он продолжал надеяться, что вот-вот откроется дверь, и из неё появится она, или кто-нибудь обмолвится о ней хоть словом, объяснив причину её отсутствия, или предвестит о её скором прибытии. По мере того, как тягуче и неповоротливо шло время, надежда его стала бледнеть, пыл иссякать, и тучи затянули безмятежное небо ожиданий.

«Интересно, которое из двух предположений верно: её приход позавчера или отсутствие сегодня? Я никого не буду об этом спрашивать. Как видно, твой секрет по-прежнему охраняется. Если бы Зубайда проведала о нём, то не колеблясь, устроила из-за этого скандал и позорище».

Он много смеялся, а пил ещё больше, затем попросил Зубайду спеть ему «Мой рот смеётся, но я плачу всем сердцем». Один раз, оставшись наедине с Мухаммадом Иффатом, он чуть было не раскрыл тому своё желание, и ещё один раз чуть не раскрылся самой Зубайде, хотя сумел всё же сдержаться и выйти из неловкой ситуации, сохранив и секрет, и честь.

Когда в полночь Али Абдуррахим собрался отправиться к своей подруге в Ваджх аль-Бирка, Ахмад поднялся, чтобы вернуться домой одновременно с ним, к полной неожиданности для всех. Они тщетно делали попытки удержать его от такого решения или уговорить подождать ещё часок. Он ушёл, оставив после себя изумление и разочарование надежд остальных, строивших догадки о его приходе в назначенное время.

Затем настала пятница, и он отправился в мечеть Хусейна незадолго до начала коллективной молитвы. Когда он проходил по улице Хан Аль-Джафар, то увидел мельком её: она шла из квартала Аль-Ватавит и тоже в направлении к мечети!.. Ох!.. Ещё никогда раньше его сердце не билось в груди так, как в этот момент! Сразу же это привело к полному параличу всех его душевных движений, пока ему не привиделось — он находился в состоянии, похожем на транс — будто бы он встал, и весь мир вокруг него замер и замолк, словно в могиле. Он был подобен машине, что остановилась, но несмотря на выключенный двигатель и заглохший рёв мотора, движется по собственной инерции в абсолютном покое. Когда же он пришёл в себя, то обнаружил, что она намного опередила его, и последовал за ней без всяких колебаний или рассуждений. Он прошёл мимо мечети, даже не заходя туда, затем направился за ней на некотором расстоянии в сторону новой дороги… Чего он замышлял?… Он и сам не знал!! Он повиновался слепому импульсу; никогда прежде ему не случалось преследовать женщину по дороге, даже в дни молодости. Он стал замечать опасность и беспокоиться. Затем ему в голову неожиданно пришла насмешливая и одновременно отвратительная мысль: что Ясин или Камаль изобличат секрет этого незаметного преследования!.. Хотя он старался не сокращать дистанцию между ними больше того, что была в начале погони, глаза его утоляли жажду, разглядывая изгибы её нежного тела со всей ненасытностью и страстью. Он чувствовал прилив волн страсти и боли, что накатывали на него друг за другом, пока не увидел, как она сворачивает с дороги и идёт в лавку ювелира, одного его знакомого по имени Йакуб. Он замедлил свои шаги, чтобы дать себе возможность раскинуть умом; тревога и настороженность его лишь удвоились: не вернуться ли ему туда, откуда он пришёл? Или пройти мимо лавки, не обращая внимания на неё? Или же подождать, что случится далее?

Он неспешно подходил к лавке, и когда идти до неё не осталось всего каких-то несколько шагов, в голову ему пришла одна смелая мысль; он бросился осуществлять её без колебаний, игнорируя серьёзность возможных последствий: она заключалась в том, что он перейдёт на тротуар и будет медленно прогуливаться вокруг лавки в надежде, что его заметит её владелец, и как всегда, позовёт посидеть внутри, и он примет его приглашение!.. Он медленно прошёл через тротуар, пока не достиг лавки, поглядел внутрь словно случайно. Его глаза встретились с глазами Йакуба…, и тот позвал его:

— Добро пожаловать, господин Ахмад, прошу…

Ахмад любезно улыбнулся, затем, хромая, вошёл внутрь. Оба мужчины тепло пожали друг другу руки, и хозяин лавки предложил Ахмаду выпить стакан сока из рожкового дерева. Он с достоинством согласился и сел на край кожаного дивана перед столиком, на котором располагались весы. По лицу его нельзя было понять, что он различил кого-то третьего в лавке, пока он не уселся и перед глазами его не предстала Зануба, что стояла напротив владельца и вертела в руках серёжку. Ахмад сделал удивлённый вид; глаза их встретились… Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, затем приложив ладонь к груди в знак приветствия, поклонился и сказал:

— Доброе утро… Как ваши дела?

Переведя взгляд на серёжку, она ответила:

— Утро доброе. Да почтит вас Господь наш…

Йакуб предложил ей заменить серёжки на браслет, с доплатой разницы в цене. Ахмад воспользовался возможностью, пока они были заняты, чтобы наглядеться на её щёчку. От него не скрылось, что торг о цене и обмене даёт ему шанс вмешаться и уладить все разногласия полюбовно… Может быть, может быть… Но она не дала ему такого шанса, хотя и не знала, что он замышляет. Она вернула серёжку владельцу и окончательно отказалась от обмена, попросив вместо этого починить браслет. Затем она попрощалась с ним и с господином Ахмадом кивком головы, и вышла из лавки!.. Всё это случилось с такой быстротой, в которой даже не было необходимости, как ему казалось. Он заволновался; какие-то вялость и стеснение охватили его. Он лишь обменялся привычными любезностями с Йакубом, допил свой рожковый напиток, а затем извинился за то, что ему пора идти, и вышел.

К сильному стыду своему он вспомнил, что пятничная молитва уже почти закончилась, однако колебался, идти ли ему в мечеть — ему не хватало мужества перейти непосредственно от преследования женщины к молитве в мечети. Разве его легкомысленное поведение не было нарушением омовения? Разве не мешало оно предстать пред лицом Милосердного Творца? С грустью и болью он отказался от молитвы и целый час бесцельно бродил по улицам, затем вернулся домой, снова думая о своём грехе. Хотя голова его — даже в такие чувствительные моменты, полные сожаления, — не отказывалась думать о Занубе! Зайдя тем вечером к Мухаммаду Иффату пораньше, чтобы побыть с ним наедине до того, как соберутся друзья, он сказал:

— Мне нужна от тебя одна услуга, чтобы завтра вечером ты позвал в плавучий дом Зубайду!..

Мухаммад Иффат засмеялся и ответил ему:

— Если ты её хочешь, то к чему все эти виляния и увёртки?! Если бы ты попросил её в первую же ночь, она бы радушно раскрыла тебе свои объятия…

С некоторым смущением Ахмад Абд Аль-Джавад промолвил:

— Я хочу, чтобы ты пригласил её одну..!

— Одну?!.. Ну и эгоист же ты, думаешь только о себе. А как же Аль-Фар и я?!.. Почему бы не сделать эту ночь такой, чтобы потом помнить всю жизнь? Давай позовём Занубу, Джалилу и Зубайду вместе!..

Явно игнорируя его слова, Ахмад Абд Аль-Джавад попросил:

— Занубу!

— Но почему не остальных?!. Это необходимый резерв, к которому обращаются, если есть нужда…

«До чего же мне больно!.. Как могла эта девчонка отвергнуть меня, почему?!»

— Ты ещё не понял моей затеи. На самом деле, я не намерен завтра приходить вообще!..

С изумлением Мухаммад Иффат спросил:

— Ты попросил меня пригласить Зубайду! И говоришь, что завтра не придёшь! Что это за загадки такие?!!

Ахмад громко рассмеялся, пряча своё смущение. Затем он понял, что вынужден сказать, словно в отчаянии:

— Не будь ты ослом. Я попросил тебя пригласить только Зубайду, чтобы Зануба осталась одна в доме!

— Зануба, говоришь, сукин ты сын?!

Тут он дал волю своему смеху и сказал:

— К чему такие хлопоты? Почему ты не попросил её в ту самую, первую ночь в плавучем доме?! Если бы ты поманил её пальцем, она бы полетела к тебе и пристала, словно приклеенная!

Ахмад улыбнулся ничего не значащей улыбкой, несмотря на болезненное чувство негодования. Затем произнёс:

— Выполни то, о чём я попросил. Это всё, чего я желаю…

Покручивая усы, Мухаммад Иффат ответил:

— Слаб тот, кто добивается, и тот, от кого он добивается[66]!

На этот раз самым серьёзным тоном Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— И пусть это останется тайной между нами…

9

Посреди непроглядной тьмы в дверь дома на пустынной, безлюдной улице постучали. Было где-то около девяти вечера. Дверь открылась, но открывший её оставался невидимым. И тут послышался голос, от которого сердце стучавшего затрепетало: «Кто там?» Он тихо ответил: «Я», и вошёл без всякого приглашения внутрь. Затем закрыл за собой дверь и очутился лицом к лицу с ней: она стояла на последней ступеньке лестницы, держа в руках светильник и с изумлением разглядывала его, затем пробормотала:

— Это вы!

Он некоторое время так и стоял молча; на губах его играла лёгкая улыбка, говорившая о беспокойстве и волнении. Не встретив с её стороны ни возражений, ни гнева, он приободрился и сказал:

— Это так ты встречаешь старого друга?!

Она повернулась к нему спиной и стала подниматься вверх по лестнице со словами:

— Прошу…

Он молча последовал за ней, делая вывод, что раз она открыла ему дверь сама, то она одна в доме, и что место служанки Джульджуль, умершей пару лет назад, всё ещё вакантно… Он шёл за ней, пока они не вошли в коридор. Она повесила светильник на гвоздь, прибитый к стене рядом с дверью. В гостиную она вошла одна и зажгла большую люстру, висевшую на потолке. Её движения придали ему уверенности в своём выводе. Затем она вышла и сделала ему знак войти. Он вошёл…

Он прошёл в комнату и сел на то место, где привык садиться в прежние времена — на диван, что стоял посредине, — снял феску и положил её на подушку, что делила диван пополам, протянул ноги, и обвёл внимательным взглядом обстановку перед собой… Он помнил это место, как будто только вчера или позавчера покинул его: те же три дивана, те же кресла, тот же персидский ковёр, три тумбочки, инкрустированные перламутром. Всё было таким же, как было!! Помнит ли он, когда сидел здесь в последний раз? Его воспоминания о музыкальном салоне и спальне были более ясными и чёткими, хотя он не мог забыть их первое свидание, состоявшееся у него с Зубайдой в этой комнате, на этом диване, и то удовольствие!! И всё, что произошло с ним в тот день, он помнил: никто не мог быть более уверенным в себе и спокойным, чем он сам. Интересно, когда она вернётся? Как подействовал на неё его визит сюда? До какой степени высока её гордость? Поняла ли она, что он пришёл ради неё, а не тётки? «Если ты потерпишь неудачу на этот раз, то можешь с ней навсегда распрощаться!..»

Он услышал лёгкое стучание её сабо, затем в дверях появилась и сама Зануба в белом платье с красными розами и кушаком, унизанным блёстками. Голова её не была покрыта, волосы заплетены в две толстые косы, и свободно лежали за спиной…. Он встретил её стоя с улыбкой, ибо то, что она принарядилась, придавало ему оптимизма. Она улыбкой поприветствовала его и сделала знак сесть, затем села на диван, что стоял посредине, справа от стены, и не без удивления сказала:

— Добро пожаловать, какой сюрприз!

Господин Ахмад улыбнулся в ответ и спросил:

— Интересно, какого рода этот сюрприз?

Вскинув загадочно брови, что не говорило о том, серьёзно ли она настроена или только насмехается над ним, она произнесла:

— Конечно, радостный!

«Поскольку нашим ногам позволено вступить в этот дом, то мы должны примириться с разными видами её кокетства, как тяжёлыми, так и лёгкими…»

Он внимательно и спокойно осмотрел её тело и лицо, словно ища в них то, что так мучило и попирало его достоинство. Наступило молчание. Она подняла голову в его сторону, не говоря ни слова, однако в её движении был немой вежливый вопрос, словно она хотела сказать: «Мы к вашим услугам».

Ахмад лукаво сказал:

— Долго ли мы будем ждать госпожу? Она ещё не закончила одеваться?..

Она уставилась на него удивлённо, сузив глаза, и ответила:

— Госпожи нет дома…

Сделав изумлённый вид, он спросил:

— А интересно, где же она?

На губах её выступила таинственная улыбка, и качнув головой, она ответила:

— То, что знаю я, известно и вам…

Он немного задумался над её ответом, а затем сказал:

— Я-то думал, она ставит тебя в известность о том, куда ходит.

Она пренебрежительно отмахнулась рукой со словами:

— Вы слишком хорошо думаете о нас. — Тут она засмеялась. — Время военного правления закончилось! И если хотите, вы вправе знать о её перемещениях даже больше моего!

— Я?!

— А почему нет? Разве вы не её старинный друг?

Он пристально смотрел на неё с говорящей улыбкой:

— Старинный друг и чужак — это одно и то же. Интересно, а твои старинные друзья сообщают тебе о своих передвижениях?

Она приподняла правое плечо, презрительно искривив лицо:

— Нет у меня друзей, ни старых, ни новых…

Он покрутил кончиком усов и сказал:

— Так говорят только тем, у кого нет мозгов. Однако те, у кого есть хоть чуточку ума, и представить себе не могут, как можно находиться рядом с тобой и не стараться стать твоими друзьями…

— Это всего лишь представления таких благородных людей, как вы!.. Однако это остаётся только плодом вашего воображения. Причина в том, что вы старый друг этого дома. А не хотелось ли вам однажды подарить и мне частичку такой дружбы?

Он нахмурился от замешательства, а затем без колебаний сказал:

— В те времена я был им. Я имею в виду, что просто обстоятельства были такими, что…

Она щёлкнула пальцами и насмешливо сказала:

— Может быть, это те же обстоятельства — увы! — встали между мной и другими!

Он откинулся на спинку дивана быстрым наигранным жестом, затем взглянул на неё поверх своего крупного носа, и покачал головой, будто прося у Господа избавить его от неё:

— Ты загадка. Я признаю, что беспомощен перед тобой!

Она скрыла улыбку, вызванную его восхищением перед ней, и сделала удивлённый вид со словами:

— Я не понимаю ничего из того, что вы говорите. По-видимому, вы и я находимся по разные стороны. Самое главное, вы сказали, что пришли к моей тёте. Так есть ли у вас какое-нибудь послание, которое я передам ей, как только она вернётся?

Господин Ахмад усмехнулся и сказал:

— Скажи ей: «Ахмад Абд Аль-Джавад приходил сюда пожаловаться на тебя, и не застал её дома!»

— Пожаловаться на меня?! А что я такого сделала?

— Скажи ей, что я пришёл пожаловаться ей на твою жестокость. Это несвойственно красавицам!

— До чего эти слова достойны мужчины, который из всего делает предмет для своих шуток!

Он выпрямился и уже на полном серьёзе сказал:

— Упаси Господь, если я сделаю тебя предметом своих шуток! Моя жалоба искренняя, и как мне кажется, ты осведомлена о ней. Но все красавицы кокетливы, и имеют полное право флиртовать. Однако они должны также и быть милосердными.

Облизав губы, она пробормотала:

— Удивительно!..

— Нет ничего удивительного, конечно же! Помнишь ли ты, что было вчера в лавке ювелира Йакуба? Разве такое сухое обращение при встрече заслужено человеком, который гордится своей дружбой с тобой и таким давним знакомством? Я бы хотел, чтобы ты обратилась ко мне за помощью, например, в торге с ювелиром, хотел бы, чтобы ты дала мне шанс проявить свой опыт в твоих интересах, или даже согласиться пойти на одну ступень выше — предоставить всё это дело мне, как если бы тот браслет был моим или его хозяйка была моей госпожой!..

Она улыбнулась, вскинув брови с некоторым смущением, затем лаконично ответила:

— Благодарю…

Мужчина глубоко вздохнул, наполнив воздухом широкую грудь, затем с воодушевлением сказал:

— Таких как я, не убедить благодарностью. Какая польза голодному от того, что ты отвернулась от него, сказав: «Аллах подаст»? Голодному хочется поесть, и поесть вкусно.

Она сложила руки на груди с притворным удивлением, затем саркастически заметила:

— Вы голодны, господин Ахмад?! У нас есть мулухийя и кролик, что растает у вас во рту…

Он громко засмеялся:

— Отлично. Договорились. Мулухийя и кролик. Прибавь к этому бутылочку виски, а потом мы потешим себя лютней и плясками. Целый час вместе, пока идёт процесс переваривания…

Она отмахнулась от него рукой, словно воскликнув: «Идите вы уже!», но на словах сказала:

— О Боже, Боже… Если мы не замолчим, то он ещё и осла своего приведёт… Только после вас!

Он сложил пальцы своей правой руки в кулак, так что он стал похож на сжатый рот, и помахал им вверх-вниз, тоном проповедника заметив:

— Девочка, не трать своё драгоценное время на слова…

С гордостью и кокетством она качнула головой и сказала:

— Нет уж, скажите-ка лучше: «Не тратьте своё драгоценное время на зрелых мужчин…!»

Господин Ахмад потёр свою широкую грудь ладонью, словно бросая ей весёлый вызов. Однако она лишь засмеялась и пожала плечами:

— Даже если…

— Даже если?… Ну и ребёнок же ты. Не спать мне спокойно до тех пор, пока не научу тебя, что следует уметь делать. Принеси-ка мне мулухийю и кролика, а также виски и лютню, и принарядись для танцев. Давай же… Ну…

Она согнула указательный палец левой руки и прижала его к левой брови, затем пошевелила правой бровью, спросив его:

— А вы не боитесь, что госпожа застанет нас врасплох?

— Не бойся, сегодня вечером госпожа не вернётся…

Она пристально посмотрела на него резким подозрительным взглядом и спросила:

— А откуда вам это известно?

Тут он понял, что язык его сболтнул лишнее и его почти что обуяло смущение, однако он сумел с этим справиться и деликатно произнёс:

— Госпожа остаётся в других местах до такого позднего часа и даже до утра, лишь если есть на то необходимость!

Зубайда долго и внимательно вглядывалась в его лицо, не говоря ни слова, затем покачала головой с явной насмешкой и вполне уверенно сказала:

— Ну и хитрецы эти зрелые мужчины! У них с возрастом слабеет всё, кроме хитрости! Вы сочли меня простушкой? Нет, клянусь вашей жизнью, мне всё известно…

Он снова стал покручивать кончик своих усов с некоторым беспокойством, и спросил её:

— А что тебе известно?

— Всё!

Она немного помедлила, чтобы заставить его беспокоиться ещё больше, затем продолжила:

— Вы помните тот день, когда сидели в кофейне господина Али и пялились из окна на наш дом? В тот день ваши глаза просверлили стену в нашем доме! А когда я садилась в экипаж вместе с членами ансамбля, я спросила себя: «А интересно, последует ли он за потихоньку за нами, словно подросток?» Но вы поступили разумно и стали выжидать более подходящего случая!

Мужчина расхохотался, так что лицо его покрылось краской, затем заявил, что сдаётся:

— О Аллах, пощади нас…

— Но вчера вы забыли свой ум, едва увидев меня в Хан Джафар, и преследовали меня до тех пор, пока я не вошла в лавку ювелира Йакуба…

— Ты и это знала, племянница Зубайды?

— Да, краса всех поклонников. Хотя я и не представляла себе, что вы зайдёте вслед за мной в лавку, но я сразу заметила, что именно вы уселись на диван, а не злой дух. А когда вы прикинулись удивлённым от встречи со мной, я чуть было не закричала на вас, но обстоятельства диктовали мне вести себя вежливо…

Ударив рукой об руку, он спросил:

— Разве я не говорил, что ты — загадка?

Она продолжала говорить, опьянённая своим триумфом и восторгом:

— И как-то вечером госпожа сказала мне: «Приготовься, мы отправляемся в плавучий дом Мухаммада Иффата», и я пошла собираться, однако услышала, как потом она сказала: «Это было предложение господина Ахмада!» Я просекла эту игру в кошки-мышки и сказала себе: «Господин Ахмад ничего просто так не предлагает», и поняла, в чём соль. Под предлогом головной боли я не пошла!

— Ну и бедняга же я! Попался в лапы безжалостной женщины. Тебе есть ещё что сказать?…

— Если бы я знала будущее, то разрушила бы настоящее….

— До чего прекрасные слова!.. Внемлите этому проповеднику, о грешные создания Аллаха!

И он громко засмеялся со словами:

— Да помилует тебя Аллах…

И с явным восторгом произнёс:

— На этот раз и я понял, в чём вся соль. Но ты осталась дома, и не покидаешь его, не скрываешься…

Не закончив своей фразы, он встал и подошёл к ней, сел рядом, взял край её украшенного блёстками кушака и поцеловал его, а вслед за тем сказал:

— О Господь мой, я свидетельствую, что это прекрасное создание ещё приятнее, чем мелодии её лютни. Её язык — кнут, любовь — огонь, а любящий её — мученик. И эта ночь будет исторической…

Она оттолкнула его от себя рукой и сказала:

— Не пытайтесь меня обмануть под шумок, прочь! Вернитесь на своё место…

— С этого момента нас уже больше ничего не разлучит…

Она внезапно выдернула свой кушак из его рук и встала, чуть отойдя в сторону. Затем села на расстоянии вытянутой руки от него и молча поглядела на него, словно вспоминая что-то важное, и сказала:

— Вы не спросили меня, почему я не явилась в плавучий дом в тот день, когда Мухаммад Иффат позвал нас по вашей просьбе?

— Чтобы разжечь пламя моей страсти!!

Она коротко рассмеялась раза три, затем помолчала и сказала:

— Неплохая мысль, но устаревшая. Разве не так, украшение всех грешников?… Правда останется под покровом тайны, пока я не открою её, если мне захочется…

— Я отдам свою жизнь за неё…

В первый раз на губах её появилась искренняя улыбка, а в глазах промелькнул нежный взгляд после всех этих насмешек, похожий на затишье после шторма. Настроение её было предвестником новой стратегии и новой идеи. Она приблизилась к нему на шаг и грациозно протянула руку к его усам, принявшись заботливо закручивать их, и тут сказала тоном, которого прежде ему не доводилось слышать от неё:

— Если вы отдадите свою жизнь за это, то что же останется мне?

Он обрёл глубокий покой, которого не знал с той самой пропащей ночи в плавучем доме, словно он завоевал женщину впервые в своей жизни. Он оторвал её руки от своих усов и заключил в свои большие ладони, и с лаской и признательностью произнёс:

— Я опьянён настолько, о владычица всего сущего, что не в состоянии описать это. Если ты будешь со мной навсегда, навсегда…, то не жить тому, кто откажет тебе в какой-либо просьбе или надежде. Заверши свою милость для меня и подготовь наше свидание. Сегодняшняя ночь не похожа на остальные, она заслуживает отличия от них всех до самого рассвета…

Поглаживая кончиками пальцев свои ладони, она сказала:

— Немного! После всех этих нежностей такой отпор? У меня больше нет на вас терпения.

Он принялся поглаживать её ладони, затем развернул их и бросил восхищённый взгляд на розовый узор из хны, нанесённый на них. Она же спросила его, смеясь:

— А, так вы ещё и по ладони умеете читать, господин наш шейх?

Он улыбнулся и игриво сказал:

— Меня знают благодаря моим предсказаниям. Ты хочешь, чтобы я прочёл твою судьбу по ладони?

Она кивнула головой в знак согласия, и он принялся разглядывать её правую ладонь с задумчивым видом, затем с интересом отметил:

— На твоём пути есть один мужчина, который сыграет важную роль в твоей жизни…

Она со смехом спросила:

— На законном пути, интересно?

Он поднял брови, не отрывая взгляда от её ладони. Наконец без единого следа шутки на лице серьёзно произнёс:

— Нет, на грешном!

— Прошу помощи у Господа! Сколько же ему лет?

— Это неясно. Но если судить по его силе и способностям, то он в самом расцвете молодости!..

Она лукаво спросила:

— А интересно, он щедр?

— Ох, не щедрость помогала тебе в прежние времена. Его сердцу не знакома скупость…

Она немного подумала и снова спросила:

— А будет ли он доволен, если я останусь в этом доме как прислуга?

— Телёнка уже привели. Готовьте же ножи… Он сделает тебя госпожой этого мира!

— А где я буду жить у него под крылышком?

«Даже сама Зубайда не заставляла тебя идти на такое. Про тебя будут говорить и говорить без конца…»

— В красивой квартире…

— В квартире?!

Он удивился её неодобрительному тону и изумлённо спросил:

— Тебе это не нравится?

Указав на ладонь, она сказала:

— А вы не видите там, чтобы вокруг текла вода?.. Посмотрите получше…

— Текла вода!.. Ты хочешь жить в бане, что ли?

— Не видите ли ты Нил?… Плавучий дом или дахабийю..?!

«Четыре или пять гиней в месяц за один раз, не считая других расходов. Ох! Не влюбляйтесь в выходцев из низов!»

— Почему ты выбираешь место, которое так далеко от цивилизации?..

Она подошла к нему так близко, что её колени соприкоснулись с его, и сказала:

— Я не менее Мухаммада Иффата проницательная, и доля мне должна достаться не хуже, чем госпоже, раз вы меня любите, как сами утверждаете. Вы могли бы проводить там свои вечера с друзьями. Это моя мечта, так осуществите же её!..

Он обхватил руками её талию и молча стоял, наслаждаясь в тишине прикосновением к ней и её мягкостью. Затем он произнёс:

— Всё, что пожелаешь, надежда моя…

В знак благодарности она приложила свои ладони к его щеками и сказала:

— Не думайте, что вы даёте, и не берёте. Постоянно помните, что ради вас я безвозвратно оставлю этот дом, в котором прожила всю свою жизнь. И помните, что если я попрошу вас сделать меня настоящей дамой, то это только потому, что вашей госпоже не пристало быть чем-то ниже, чем дама..!

Руки его сжали её талию, так что грудь её прижалась к его лицу. Он сказал:

— Я всё понимаю, свет глаз моих. У тебя будет всё, что ты любишь, и даже больше. Я хотел бы видеть тебя такой, какой нравится тебе. А сейчас подготовь для нас праздничный вечер. Я хочу начать свою жизнь с этой ночи….

Она схватила его за руки, затем виновато улыбнулась и нежно проворковала:

— Только когда мы соберёмся в нашем плавучем доме на Ниле…

Он предостерегающе сказал ей:

— Не своди меня с ума. Сможешь ли ты сопротивляться моей мощи?

Она отступила назад и тоном, в котором смешались мольба и настояние, сказала:

— Только не в этом доме, где я работала как служанка. Подождите, пока мы не сойдёмся в новом доме, вашем и моём. И тогда я буду вашей навечно, моя жизнь будет вашей, а ваша — моей..!

10

— Иншалла, хорошие новости, надеюсь…

Так говорил про себя Ахмад Абд Аль-Джавад, увидев, как к его лавке приближается Ясин… Это был странный визит, неожиданный, он напомнил ему о том старом уже визите, когда сын пришёл к нему посоветоваться по поводу решения покойной ныне матери выйти замуж в четвёртый раз, о котором он узнал тогда. На самом деле, он был убеждён, что Ясин пришёл сюда не просто чтобы поздороваться и побеседовать о каких-то привычных делах, о которых и так можно говорить дома. Да, Ясин пришёл в лавку повидаться с ним для чего-то более серьёзного. Он протянул сыну руку в знак приветствия, указал на стул и сказал:

— Иншалла, хорошие новости, надеюсь…

Ясин уселся на стул рядом с отцовским письменным столом и повернулся спиной к остальной части лавки, где перед весами стоял Джамиль Аль-Хамзави и взвешивал товар для нескольких клиентов. Он немного озадаченно поглядел на отца, что лишь подтверждало догадки того. Тот закрыл тетрадь, куда заносил данные и выпрямился, готовясь услышать то, за чем пришёл сын. Справа от него был полуоткрытый сейф, а над головой его на стене в старой рамке с надписью «Бисмилла» висел портрет Саада Заглула в официальном смокинге. Ясин пошёл в лавку отца не наобум, а в результате раздумий, так как считал, что это будет самым надёжным местом, где можно встретиться с отцом и поговорить о том, ради чего он и пришёл. Присутствие Джамиля Аль-Хамзави и случайных клиентов могло бы служить ему как защитная броня перед гневом отца, если на то будет причина. А причин тому могло быть хоть тысячу, несмотря на все меры предосторожности, которые обычно заранее предпринимаются людьми в возрасте и знакомыми с правилами хорошего тона…

Подчёркнуто вежливо Ясин сказал:

— Уделите мне немного вашего драгоценного времени. Если бы не необходимость, я не осмелился бы вас побеспокоить. Однако я не могу предпринимать такой шаг, не узнав вашего мнения и не заручившись вашим согласием…

Про себя господин Ахмад улыбнулся: у него вызывала смех такая изобильная вежливость. Он принялся внимательно и с опаской поглядывать на своего огромного, красивого и элегантного сына: его усы, завитые на манер отцовских, тёмно-синий костюм и рубашку с накрахмаленным воротничком и синим галстуком-бабочкой и опахалом-веничком из слоновой кости. Обут он был в блестящие чёрные ботинки. В честь встречи с отцом Ясин изменил в своей внешности только два момента: спрятал кончик шёлкового платочка, который выглядывал из верхнего кармашка его пиджака, и поправил феску, которую обычно носил, наклонив на правый бок.

«Он сказал, что не может предпринимать такой шаг, не узнав моего мнения!! Браво!! А узнал ли он моё мнение, когда напивался? Или когда странствовал по кварталу Ваджх аль-Бирка, что я ему строго настрого запретил?! Узнал ли он его той ночью, когда набросился на служанку на крыше?.. Браво!! Браво!! И что, интересно, скрывается за этой торжественной речью?»

— Разумеется, это самое меньшее, что я ожидал от такого умного человека, как ты. Надеюсь, всё хорошо?..

Ясин бросил быстрый взгляд на Джамиля Аль-Хамзави и клиентов, которые были с ним, затем подвинул свой стул к столу отца, и набравшись храбрости, сказал:

— Я решил — конечно, заручившись вашим согласием и довольством, — совершенствовать своё служение религии, женившись…

«Поистине, неожиданный поворот!.. И хотя и неожиданный, но приятный. Но не надо спешки!! Радостный сюрприз бывает лишь при определённых условиях. Значит, подождём, пока не услышим главного!!»

Разве есть причины для беспокойства? Есть! Это вкрадчивое введение с чрезмерной вежливостью и любезностью, да ещё и то, что он предпочёл лавку местом для разговора — всё это признаки, которые не могут скрыться от проницательного наблюдателя. Что же касается брака как такового, то он давно уже на это надеялся и даже настойчиво просил Мухаммада Иффата вернуть Ясину жену, просил у Бога после каждой молитвы даровать сыну благоразумие и добродетельную жену. А может, если бы не его опасения, что сын поставит его в затруднительное положение перед друзьями, как уже делал раньше в случае с Мухаммадом Иффатом, он бы не стал колебаться и сразу же женил его. Но подождём! Как бы ни случилось что-то, чего он опасался…

— Отличное решение, и я полностью с ним согласен. Твой выбор пал на какую-то определённую семью?

На миг Ясин опустил глаза, затем поднял их на отца и сказал:

— Я нашёл то, чего желал. Это благородный дом, он хорошо нам известен из-за долгого соседства. Его хозяин был одним из ваших достойных знакомых…

Господин Ахмад в удивлении вскинул брови, не говоря ни слова. Ясин продолжил:

— Покойный господин Мухаммад Ридван!

— Нет…!

Это вырвалось у Ахмада до того, как он успел взять себя в руки, с отвращением и протестом, ибо он почувствовал, что должен как-то оправдать своё недовольство и отвращение, найти тому основательную причину, чтобы скрыть истину своих чувств. Он сказал:

— Разве его дочь не разведена?! Разве мир так тесен, что в нём не найти на ком жениться, кроме вдов и разведённых?!..

Для Ясина такой отказ не был неожиданным: он ждал его с самого первого момента, когда решился жениться на Мариам. Однако он питал сильную надежду на то, что сможет преодолеть сопротивление отца, которое, по его представлениям, основывалось на том, что девственница лучше разведённой или вдовы, или из-за того, что следовало избегать женщины, что способна вызвать воспоминания о трагедии покойного сына. Он верил в мудрость отца и надеялся, что в итоге он сочтёт ничтожными эти два возражения. Более того, Ясин всецело полагался на отцовское согласие, чтобы справиться с истинным возражением, которое ожидал встретить от мачехи… Столкнувшись с его отказом, он оказался в тупике и задумался; в голову ему даже пришла мысль уйти из дома как беглец, чтобы жениться на той, на ком хотел, поставив всех перед свершившимся фактом. Он сделал бы это, если бы мог вынести одну мысль о том, чтобы вызвать отцовский гнев, и хотя ему было тяжело игнорировать чувства своей второй матери, занявшей место первой, — прежде всего нужно было приложить все усилия, чтобы убедить её в своей точке зрения. Он сказал:

— Мир не тесен для меня, но она — моя судьба и доля… Я не гонюсь за деньгами или за высоким положением. Мне достаточно хорошего происхождения и прямого характера…

Если бы господин Ахмад хотел найти для себя утешение в этих сложных и мучительных вопросах, он бы подтвердил правоту мнения сына, который ему никогда не лгал. В этом был весь Ясин, ни много, ни мало — человек или животное, носивший свои трудности с собой. Если бы он принёс радостную весть или сообщил о женитьбе, это бы не был Ясин, он не оправдал бы мнения и оценки отца. Наверное, единственное, за что он не заслуживал порицания, так это за то, что не стремился жениться ради денег или положения, а лишь из-за характера девушки. Но это уже другой вопрос. Такого мула как он можно простить, кажется — и это вполне естественно, — что ему ничего не известно о поведении матери этой девушки, на которой он хочет жениться. Об этом поведении известно лишь ему одному по личному опыту. Может быть, у неё были другие до него или появились после? Так что же делать?.. Да, девушка, может быть, и хорошо воспитана, однако он уверен, что у неё уже не будет ни матери, ни обстановки получше. Жаль, что он не может выразить своё мнение открыто, так как он не в состоянии подтвердить свои слова доказательством, в особенности потому, что такое мнение в первый раз наверняка будет воспринято кем угодно с недоверием и раздражением. А что ещё хуже — он боится, что его слова послужат намёком Ясину и подтолкнут его искать и разнюхивать это дело, пока он в итоге не наткнётся на следы позорных похождений его — Ахмада, — и вот тогда случится такой скандал, которого ещё не бывало.

Значит, этот вопрос был деликатным и неудобным. В нём было ещё резкое остриё, которое скрывалось в давней истории, связанной с Фахми. Разве Ясин не помнит об этом? Как он может с такой лёгкостью желать девушку, на которую когда-то заглядывался его покойный брат? Разве такое поведение не отвратительно? Да, именно так, хотя он и не сомневался в искренности чувств Ясина к покойному брату. Но логика жизни сурова, она оправдывает таких, как он. Желание — слепой тиран, он безжалостен, и кому, как не ему, Ахмаду, знать это!

Он нахмурился, чтобы дать сыну почувствовать своё недовольство, и сказал:

— Сердце моё не довольно твоим выбором. Я не знаю, почему. Покойный господин Мухаммад Ридван и впрямь был хорошим человеком, однако паралич задолго до смерти помешал ему следить за домом. Своим замечанием я не намерен ни на кого бросать тень сомнения, нет!! Но так говорят, может быть, кто-то стал повторять это. Самое важное для меня, что девушка эта разведена. И почему же она развелась? Это один из многочисленных вопросов, на которые ты должен узнать ответ. Неправильно будет доверять разведённой, пока ты не выяснишь о ней всё. Я это и хотел сказать. В мире полно девушек из хороших семей.

Подбодрённый отцовским тоном, который ограничился лишь спором и советами, Ясин сказал:

— Я и сам, и с помощью других наводил справки, и выяснилось, что в разводе был повинен её муж. Он был женат на другой и скрывал это, и к тому же он не мог обеспечить сразу два дома одновременно. Он также обладал скверным характером!

«Скверным характером! И он говорит без всякого стыда о скверном характере! Этот мул предоставляет тебе столь редкий материал для целого вечера шуток!» Он сказал:

— Значит, ты закончил поиски и наведение справок?

Избегая резкого взгляда отца, Ясин смущённо сказал:

— Этот шаг был очевидным…

Опустив глаза, отец спросил его:

— Разве ты не знаешь, что с этой девушкой у нас связаны болезненные воспоминания?

Охваченный замешательством, так что даже лицо его изменилось в цвете, Ясин произнёс:

— Было невозможно, чтобы это укрылось от меня, но их отношения были лишены основы. Я достоверно знаю, что мой покойный брат интересовался ей лишь несколько дней, а затем полностью забыл. Я почти уверен, что он успокоился в конце концов, когда все его усилия пропали даром, ибо понял, что девушка не предмет его желаний, как ему казалось…

Интересно, правду говорит Ясин или просто защищает себя? Он так плакал по своему покойному брату. Однако он единственный, кто может утверждать, что ему известно о Фахми такое, чего никто больше не знал. Лишь бы он был искренним! Да, если он говорит правду, тогда он сможет избавить его, своего отца, от мук, что не дают ему заснуть всякий раз, когда он вспоминает, что сам же встал на пути к счастью покойного сына, или когда на ум ему приходит, что тот умер, возможно, с разбитым сердцем, упрекая отца за тиранию и упрямство. Эти мучения терзали его сердце. Неужели Ясин хочет избавить его от них?

Он спросил Ясина с такой глубокой тоской, которую не мог уразуметь молодой человек:

— Ты на самом деле уверен в том, что говоришь? Он признавался тебе в этом?

Ясин увидел отца в таком сломленном состоянии второй раз за всю жизнь после гибели Фахми. Тот сказал ему:

— Раскрой мне всю правду без прикрас и преуменьшения. Полную правду. Это интересует меня больше, чем ты можешь себе представить, — он чуть было не признался ему в своей боли, однако удержался от слов, которые вот-вот готовы были сорваться с языка… — Полную правду, Ясин!

Ясин без всякий колебаний сказал:

— Я уверен в том, что говорю! Он сам сообщил мне об этом, я своими ушами слышал. В том нет абсолютно никакого сомнения!..

В других обстоятельствах подобных слов, и даже чуть больше не хватило бы, чтобы убедить отца в том, что он говорит правду. Но на самом деле отец жаждал поверить в искренность Ясина. И он поверил и убедился в его правоте. Сердце его наполнилось глубоким чувством признания к нему и полным покоем. В тот момент вопрос о женитьбе, по крайней мере, его не беспокоил. Он некоторое время хранил молчание, наслаждаясь покоем, наводнившим его сердце. Постепенно к нему начало возвращаться ощущение реальности, и он вновь увидел Ясина перед собой, который был скрыт от его глаз из-за нахлынувшего волнения. Он снова задумался о Мариам и её матери, женитьбе Ясина и отцовском долге, о том, что он должен сказать ему, и о том, чего сказать не может. Он произнёс:

— Как бы там ни было, я бы хотел, чтобы ты отнёсся к этому вопросу с большей вдумчивостью и осмотрительностью. Не спеши. Дай себе время подумать и всё взвесить. Это же вопрос будущего, вопрос чести и счастья. Я даже готов выбрать для тебя невесту ещё раз, если ты дашь мне честное мужское слово, что не заставишь меня сожалеть о моём вмешательстве в дела, касающиеся твоего блага. Ну? Что ты думаешь на этот счёт?..

Ясин молчал в раздумии, обескураженный уходом разговора в неловкое, чреватое тупиком русло. Его отец и впрямь говорил с ним с удивительной кротостью, что, однако, не уменьшало его тревоги и обеспокоенности. Если он продолжит и дальше настаивать на своём мнении, их спор может перейти в нежелательный раздор между ними. Должен ли он поостеречься такого последствия и отступить? Ну уж нет! Он уже не ребёнок! И женится на ком и когда захочет. Пусть только Господь поможет ему сохранить любовь отца! Он сказал:

— Я не желаю взваливать на вас новое бремя, папа. Спасибо вам. Всё, чего я хочу — это удостоиться вашего согласия и довольства…

Ахмад нетерпеливо махнул рукой и резким тоном произнёс:

— Ты отказываешься раскрыть глаза на то, что моё мнение мудрое..!

Тоном горячей мольбы Ясин сказал:

— Не гневайтесь, папа. Богом заклинаю вас, не гневайтесь. Поистине, ваше довольство для меня — благословение. Я не вынесу, если вы поскупитесь на него ради меня. Позвольте мне попытать удачу и пожелайте мне успеха…

Ахмад Абд Аль-Джавад убедился, что должен будет принять эту ситуацию как факт. Он с грустью и отчаянием согласился…. Да! Возможно, Мариам и была хорошей девушкой, — несмотря на распущенность матери, — благородной девушкой и праведной женой, однако не было также и сомнения в том, что Ясину не удалось выбрать себе жену и семейство получше.

Дело это — в руках Аллаха. Прошло то время, когда он диктовал свою волю, и никто не смел противиться ей. Ясин сегодня ответственный мужчина, и всяческая попытка надавить на него не принесёт иных плодов, кроме неповиновения… Значит, нужно смириться с реальностью и молить Аллаха о его благополучии…

Он ещё раз повторил свои наставления и увещевания, а Ясин ещё раз обратился к извинениям и любезностям, пока больше не осталось ничего, что можно было сказать… Ясин вышел из лавки, убеждая себя в том, что добился отцовского согласия и довольства, хотя и знал, что настоящая проблема на самом деле ждёт его дома. Он также знал, что обязательно уйдёт оттуда, так как одна лишь мысль о том, чтобы сделать Мариам членом их семьи было своего рода безумием. Он только надеялся, что покинет его мирно, не оставив после себя враждебности или ненависти, хотя ему было нелегко игнорировать мнение мачехи или отрицать её милостивое отношение к нему. Он и представить себе не мог, что однажды судьба заставит его принять такую странную позицию по отношению к своей семье и дому. Но всё запуталось, и пути его были ограничены. Всё, что ему оставалось сделать — это жениться. Удивительно, но из головы его не шла чисто женская стратегия, интуитивно велевшая ему подчиниться ей; то была древняя стратегия, суть которой заключалась в двух словах: заискивание и воздержание. Однако страсть к этой девушке уже незаметно проникла в его кровь, ему оставалось только утолить её любым способом, даже женитьбой. Ещё более удивительным было то, что он знал о Мариам то же, что знали и все члены его семьи, за исключением отца, разумеется. Однако его желание выходило за все рамки, не удерживая его от размышлений и не отбивая у него охоты. Он сказал себе: «Я не буду отягощать своё сердце тем, что уже прошло, ибо я не в ответе за это. Вместе мы будем строить новую жизнь. Отсюда и начнётся моя ответственность, и если я безгранично уверен в себе, и если случится так, что мои надежды будут обмануты, я отброшу их, как выбрасывают изношенные ботинки…»

На самом деле, его решение не было основано на размышлениях — скорее, он использовал их для оправдания своего непокорного и несдерживаемого желания. На этот раз он подходил к женитьбе как к альтернативе дружбы, которой он был лишён. Это не означало, что он питал враждебность к браку или пытался воспользоваться им как временным предлогом для достижения своей цели. По правде говоря, его душа, несмотря на непрестанные колебания, изголодалась по семейной жизни и постоянному дому…

Всё это проносилось у него в голове, когда он занимал своё место рядом с Камалем в гостиной, где они обычно пили кофе. Казалось, он посещает это место в последний раз. С большой грустью он обвёл глазами комнату с её диванами, цветным ковром и большой люстрой, подвешенной к потолку. Амина по своему обыкновению забралась, скрестив ноги, на диван, стоящий между дверью в спальню хозяина и столовой, и несмотря на жару, склонилась над жаровней, где готовила себе кофе. Она была закутана в белую накидку поверх фиолетового джильбаба, выявлявшего её худобу. К тишине, что окружала её, примешивалось молчание с признаками печали, словно море, утихшее после бури, сквозь прозрачную поверхность которого можно увидеть всё то, что скрыто в его глубинах.

Несмотря на сильную печаль и горе, он приготовился откровенно рассказать о том, что у него на душе, ибо другой альтернативы не было. Закончив пить кофе, даже не распробовав его вкус, он сказал:

— Ей-Богу, мама, я хотел бы с вами посоветоваться по одному делу…

Он обменялся с Камалем взглядом, указывавшим на то, что последнему известна тема разговора, и тот с интересом ждал, какие будут последствия. Его волнение было ничуть не меньше, чем волнение самого Ясина. Амина сказала:

— Надеюсь, сынок, это хорошее дело…

Ясин лаконично ответил:

— Я решил жениться…

В её медовых маленьких глазах проявился весёлый интерес. Она сказала:

— Хорошо, что ты так решил, сынок. Твоё ожидание и так уже затянулось, не нужно его продолжать и дальше.

Затем в её глазах появился вопрос, но вместо того, чтобы задать его, она сказала, словно пытаясь заставить его признаться в каком-то секрете:

— Поговори с отцом или дай я поговорю с ним. Он сможет найти тебе новую жену, что будет лучше первой…

Ясин с большей, чем требовалось невозмутимостью, ответил ей:

— Я, собственно, уже говорил с отцом, и нет необходимости сваливать на него новое бремя, так как я сделал собственный выбор, а отец согласился. Я прошу также и вашего согласия.

Её лицо покрылось румянцем смущения и радости от того, что он придаёт её мнению значение. Она сказала:

— Да поможет тебе Господь наш в благом деле. Поторопись, заселяй заброшенный первый этаж. Но кто же та хорошая девушка, которую ты решил взять в жёны?

Он обменялся с Камалем ещё одним взглядом, затем с трудом произнёс:

— Она из наших соседей. Вы их знаете!..

Пока она вспоминала, смотря в пустоту, меж бровей её отчётливо показалась морщинка. Указательный палец её шевелился, словно она про себя перечисляла всех соседей. Затем сказала:

— Ты меня озадачиваешь, Ясин. Не хочешь сам сказать и пожалеть меня?!

С бледной улыбкой на губах он ответил:

— Это наши ближайшие соседи!..

— Кто?!

Этот вопрос вырвался у неё с каким-то недоверием и тревогой. Её взгляд скользил по его лицу. Он склонил голову, сжав губы с мрачным выражением. Тут она заговорила дрожащим голосом, сделав знак назад большим пальцем:

— Эти?! Невозможно. Ты имеешь в виду именно их, про них ты говоришь?!

Ответом его было угрюмое молчание, прерванное её криком во всё горло:

— Это ужасная новость… Эти люди злорадствовали над нашим горем!

Ясин не сдержался и закричал на неё:

— Заклинаю вас Аллахом не повторять больше этих слов! Это напрасная иллюзия. Если бы моё сердце хоть на мгновение поверило в это…

— Естественно, ты их защищаешь. Но на эту удочку никто не попадётся. Не утруждай себя, пытаясь убедить меня в этом абсурде. О Боже мой!! Какая такая необходимость призывает к подобному позору?! Они насквозь пронизаны пороками и недостатками. Есть ли хоть одно достоинство, что оправдывало бы такой несправедливый выбор? Ты сказал, что добился отцовского согласия. Он ничего не знает о подобных вещах. Скажи, что ты ввёл его в заблуждение…

Ясин умоляюще сказал:

— Успокойтесь. Я ничего так не ненавижу, как заставлять вас сердиться. Успокойтесь и поговорим без шума…

— Как я буду тебя слушать, когда ты дал мне такую жестокую пощёчину? Скажи, что всё это была лишь насмешливая шутка. Мариам?! Эта разнузданная девчонка, о делах которой ты знаешь так же хорошо, как и мы все?.. Ты что, забыл уже её скандальную историю?.. Ты и впрямь забыл? Ты хочешь привести эту девчонку в наш дом?!

Глубоко вздыхая, как будто вырывая из груди потрясение и горе, он сказал:

— Я этого совсем не говорил. Это совсем не важно. Поистине, важно для меня то, чтобы вы смотрели на это дело другими глазами, без предубеждений…

— И что это за предубеждения?! Я её что, ложно обвинила?.. Ты говоришь, что твой отец согласен, но сообщил ли ты ему о её скандальном заигрывании с тем английским солдатом? Боже мой, что стало с детьми из хороших семейств?!

— Успокойтесь, и поговорим мирно. Какой толк в таком возбуждении?!

Она резко, что было несвойственно её характеру в прежние времена, закричала на него:

— Я не могу успокоиться, пока дело касается чести!

Затем уже плачущим тоном:

— Ты оскорбляешь память своего дорогого брата.

Глотая слюну, Ясин сказал:

— Брата? Да будет к нему милостив Аллах и поселит его в райских кущах. Но это дело не касается памяти о нём никоим образом, поверьте мне. Я знаю, что говорю. Не тревожьте его покой!

— Это не я тревожу его покой. Это его брат, который хочет эту девчонку, тревожит его покой. И тебе это хорошо известно, Ясин!! Ты не можешь отрицать…

Затем с ещё большим волнением:

— А может быть, ты ещё тогда хотел её, в те далёкие времена!

— Мама!!

— Я больше уже ни в чём не уверена. Как может у тебя быть уверенность после такого вероломства?!.. Неужели так тесен и безлюден этот мир, что ты не нашёл никого себе в жёны, кроме девушки, которая заставила кровоточить сердце твоего брата? Неужели ты не помнишь, какая грусть напала на его, когда он услышал историю про того английского солдата?!..

Ясин в мольбе развёл руки в стороны и произнёс:

— Давайте отложим этот разговор на другое время. Я докажу вам потом, что мой покойный брат внял призыву Господу, в сердце его уже не было и следа этой девушки. А сейчас атмосфера здесь не подходит для разговора…

Она в гневе закричала на него:

— Едва ли тут будет иная атмосфера для этого разговора. Ты не уважаешь память о Фахми..!

— О, если бы вы только могли представить себе, какую грусть вызывают у меня ваши слова!..

Гнев её достиг высшего предела. Она закричала:

— Какая ещё грусть?! Ты не грустил по своему брату! Грусть чужих людей и то была больше, чем твоя!

— Мама!..

Камаль попытался вмешаться, но она заставила его молчать движением руки, и крикнула:

— Не зови меня мамой. Я была тебе настоящей матерью, но ты не был моим сыном и не был братом моему сыну!..

Он не мог больше терпеть пребывание в доме; поднялся с угрюмым и печальным видом и покинул гостиную, уйдя в свою комнату. Камаль тут же присоединился к нему, и без всякой грусти и уныния сказал:

— Разве я не предупреждал тебя?..

Нахмурившись, Ясин сказал:

— После этого я ни на минуту не останусь в этом доме…!

Камаль с тревогой сказал:

— Ты должен её простить. Ты ведь знаешь, мама уже не та, что прежде. Отец и тот иногда закрывает глаза на некоторые её упущения. Это всего лишь гнев, который быстро уляжется. Не принимай близко к сердцу её слова. Я прошу у тебя только этого…

Вздохнув, Ясин сказал:

— Я не виню её, Камаль, и не разменяю все эти прекрасные годы на один час злости. Её можно простить, как ты и сказал, но как я смогу показываться перед ней по утрам и вечерам, если она так думает обо мне?

Спустя мгновение, полное мрачного молчания, он произнёс:

— Не думай, что Мариам заставила кровоточить сердце нашего покойного брата. Он сам однажды просил разрешения к ней посвататься, и отец отказал ему. Фахми стал игнорировать это дело, пока окончательно не забыл всё. Так в чём же здесь грех этой девушки? И в чём мой грех, если я хочу на ней жениться спустя шесть лет после тех событий?!

Камаль обнадёживающе сказал:

— Ты не сказал ничего такого, в чём не было бы правды. И мама в том скоро убедится, а я надеюсь, что твои слова о том, что ты не останешься в этом доме, были всего лишь оговоркой…

Печально покачав головой, Ясин промолвил:

— Я первый, кто огорчён моим уходом из этого дома. Но я покину его рано или поздно, раз переезд сюда Мариам невозможен. И не смотри на мой уход под каким-то другим углом. Я перееду в свой дом, в Каср аш-Шаук[67]. К счастью, квартира моей матери всё ещё свободна. Я зайду к отцу в лавку и объясню ему причину своего ухода, пропустив всё то, что может расстроить его. Я не злюсь. Этот дом я покину с превеликим сожалением от того, что расстаюсь с его обитателями, и в первую очередь с мамой. Но ты не горюй: вода вернётся в своё русло очень скоро. В этой семье нет ни одного злого сердца, а сердце твоей матери самое чистое из всех…

С этими словами он подошёл к гардеробу и раскрыл его, рассматривая свою одежду и прочие вещи. Немного поколебался, прежде чем осуществить своё решение, обернулся к Камалю и сказал:

— Я женюсь на этой девушке, как решено судьбой, но — знает Аллах — я всецело убеждён, что я не предавал памяти Фахми, и ты, Камаль, лучше всех знаешь, как я его любил. Да и как не любить? Если уж кто-то и пострадает от этой женитьбы, то это буду я…!

11

Девочка-служанка провела Ясина в гостиную и удалилась. Он находился в доме покойного Мухаммада Ридвана впервые в жизни. Комната здесь была такой же, как и в доме его отца — просторная, с высоким потолком, машрабийей, выходящей на улицу Байн аль-Касрайн, и двумя окнами, открывающимися на сторону бокового переулка, куда также выходила главная дверь дома. Пол был застелен небольшим ковриком, вдоль стен выстроились диваны и кресла. На двери и окнах висели шторы из серого бархата, выцветшего со временем, а на стене, у противоположной двери в чёрной рамке была надпись «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного». На правой стене посередине — над самым большим диваном — портрет покойного Мухаммада Ридвана, представляющий его в самом расцвете сил…

Ясин выбрал первый попавшийся диван справа от входа, уселся на него и стал разглядывать комнату, пока его глаза не остановились на лице господина Мухаммада Ридвана, который, казалось, смотрит на него глазами Мариам!.. Он довольно улыбнулся и принялся махать своей метёлкой-опахалом из слоновой кости… Он столкнулся с одной проблемой с тех пор, как задумался над тем, чтобы прийти сюда и попросить руки Мариам: отсутствие в доме мужчин и постигшая его неудача в собственном доме найти хоть кого-то женского пола, кого можно было бы уполномочить… В результате он пришёл сам, словно ветвь, срубленная с дерева — по его собственным словам, — что немного вызывало у него смущение, как у мужчины, унаследовавшего из своей среды гордость за семью и близких. Но с другой стороны, он был уверен в том, что Мариам уже наверняка подготовила для него путь, поговорив с матерью, так что одного сообщения о его приходе будет достаточно, чтобы узнать, ради чего он прибыл, а значит, и создать хорошую атмосферу для выполнения его миссии.

Служанка вернулась с подносом с сервизом и кофе, поставила его на столик перед ним и отошла, сообщив, что её старшая госпожа уже идёт к нему…

А её младшая госпожа, интересно, знает о его визите сюда? И какой отклик это вызовет в её тонкой и ранимой душе? Он отвезёт эту красотку в Каср аш-Шаук, а там уж может делать с ней что хочет!.. Но кто бы мог подумать, что Амина способна на такой гнев? Она была кроткой как ангел. Да уничтожит Господь горе!! Отец точно так же гневался, когда Ясин в его лавке признался, что покинет дом, однако его гнев был милосердным, выражавшим горе и переживания. Интересно, расскажет ли ему Амина о прошлом Мариам? Гнев матери, у которой умер сын, был страшным, но Камаль обещал, что заставит её успокоиться и молчать… «В Каср аш-Шаук ты столкнулся с первой приятной неожиданностью посреди всей этой бури!! То была смерть того самого продавца фруктов, место которого занял часовщик. В могиле!!..»

Он услышал, что кто-то покашливает возле двери, и взгляд его направился в ту сторону. Он поднялся и тут же увидел госпожу Бахиджу, которая вошла боком, так как створки главной двери не были достаточно широки для неё. Он невольно заметил линии, очерчивающие её массивное тело, и не удержавшись, восхитился, когда появились её ягодицы, которые в верхней части доходили ему до половины спины, а нижняя их часть перетекала в бёдра, похожие на надутые мячи!! Она медленным шагом приблизилась к нему своим телом, слепленным из чистой плоти и жира, и сказала:

— Добро пожаловать. Вы оказали нам честь и осветили этот дом…

Ясин вежливо пожал ей руку, продолжая стоять, пока она не села на противоположный диван, затем сел сам… Он видел её вблизи впервые, хотя её давние связи с его семьёй и приобретённое с годами положение, сравнимое с положением матери-главы семейства благодаря возрасту и статусу, заставили его отказаться от тщательного разглядывания, как он поступал с другими женщинами, всякий раз завидев их на улице. Ему показалось, что он на пороге нового открытия. На ней было платье, закрывавшее её тело, начиная с шеи до стоп. На ногах её были надеты белые носки, несмотря на тёплую погоду. Рукава платья опускались до самых запястий, а голову и шею закрывала белая накидка, широкие концы которой закрывали верхнюю часть груди и спины. Эта скромность соответствовала её положению и возрасту, приближавшемуся к пятидесяти, насколько ему было известно, при этом она выглядела цветущей и здоровой, что говорило о спокойном темпераменте и молодости сердца. Насколько он заметил, она предстала перед ним ненакрашенной: лица её не коснулся макияж, несмотря на то, что она была известна своим пристрастием наряжаться и украшаться наилучшим способом. С давних пор всё, что касалось женской косметики, украшений и одежды в их квартале, он ассоциировал с ней. В связи с этим он вспомнил, как Амина нападала на эту женщину, всякий раз, как выпадал случай, критикуя её за чрезмерное выставление себя напоказ, и как она затем в последние годы стала бросаться на неё по самым мелочным поводам, обвиняя её в недостатке стыдливости и пренебрежении к требуемой возрастом скромности.

— Благородный шаг, Ясин-эфенди…

— Да возвеличит вас Аллах!!

Он чуть не закончил свою фразу словом «тётя», однако в самый последний момент инстинктивный страх помешал ему, особенно потому, что он заметил — она не называет его «сынок», — чего он ожидал от неё. Женщина снова спросила:

— Как ваши дела? И как дела у вашего отца, матери Фахми, у Хадиджи, Аиши и Камаля?

Он ответил ей, смущаясь от её вопросов про тех, которые без видимой причины стали к нему относиться враждебно:

— У всех всё хорошо. Они спрашивали о вас в надежде, что вы тоже здоровы…

Без сомнения, она сейчас думает о том холодном приёме, оказанном ей в доме его отца после гибели Фахми, заставившим её прекратить навещать его семью вслед за дружбой, длившейся всю жизнь. Какой же холодный был тот приём!! Нет, то было начало молчаливой вражды!! Вскоре его мачеха объявила о том, что «чувства» подсказывают ей, что Мариам и её мать не были искренними в своей скорби по Фахми!.. Боже упаси от такого!.. Она сказала, что было бы абсурдно, если бы до них так или иначе не дошёл в своё время отказ господина Ахмада от сватовства его сына к Мариам, но даже если и так, они не могли не сделать для себя выводов. Абсурдно также, чтобы они знали об этом и не затаили на них вражду!.. Она часто повторяла, что слышала, как Мариам, оплакивая Фахми на похоронах, говорила: «Мне жаль твою молодость, которой ты не насладился!» От этого печаль и досада её лишь возрастали, и никакая уловка не могла ей помочь избавиться от этих «чувств», и вскоре её отношение к Мариам и её матери изменилось, пока не прекратилось совсем!..

Ясин, всё ещё находясь под действием смущения и неловкости, сказал:

— Да проклянёт Аллах шайтана!..

Бахиджа, будучи уверенной в своих словах, ответила:

— Тысячей проклятий!.. Я часто задавала себе вопрос, в чём я так провинилась перед госпожой Умм Фахми, что получила такое отношение к себе, однако снова и снова молюсь за то, чтобы Господь послал её терпение… Несчастная!

— Да вознаградит вас Аллах всеми благами за ваш благородный нрав и доброе сердце. Да, она и впрямь несчастная и нуждается в терпении!!

— Но в чём же моя-то вина?!

— На вас вины нет, это всё проклятый шайтан…

Женщина качнула головой, словно это она была невинной жертвой, и ненадолго замолчала, пока её взгляд случайно не упал на чашку кофе, которая, казалось, стояла всеми забытая на кофейном подносе. Кивнув в её сторону, она спросила:

— Вы ещё не выпили свой кофе?

Ясин поднял чашку ко рту и осушил её до последней капли, а затем вновь поставил на поднос, и слегка прочистив горло, заговорил:

— Меня очень огорчает то, чем закончилась дружба наших семейств, но я ничего не могу поделать. В любом случае нам следует попытаться забыть и предоставить это дело времени. По правде говоря, я не хотел бы вызывать эти горькие воспоминания, не для того я пришёл сюда. Я пришёл по другой причине, весьма далёкой от этих печальных воспоминаний…

Женщина качнула головой, как будто отгоняя тем самым тягостные воспоминания, и улыбнулась с готовностью услышать что-то новое. И её кивание головой, и её улыбка были похожи на какой-то музыкальный инструмент, что сопровождает пение и меняет лад, готовясь представить вокалиста на новом этапе. Ясин, подкреплённый её улыбкой, сказал:

— Моя собственная жизнь была не лишена горьких воспоминаний, связанных с прошлым… Я имею в виду первый опыт брака, в котором Аллах не даровал мне хорошей супруги! Но я не хочу к этому возвращаться, так как на самом деле пришёл сюда, приняв решение — и положившись во всём на Аллаха — открыть новую страницу, и не ожидая от своего решения ничего, кроме хорошего…

На миг их глаза встретились; в её взгляде он обнаружил прекрасный отклик сказанного им… Интересно, удалось ли ему правильно намекнуть на свой предыдущий брак?.. Посмотрим, дошло ли раньше до ушей этой женщины что-нибудь об истинной причине его неудачного брака? «Но не загружай себе этим голову. Красивые черты её лица внушают безграничную снисходительность. До чего же она прекрасна!! Не так ли? Так. Если бы не разница в возрасте, она была бы красивее Мариам. Несомненно, даже красивее Мариам, когда сама была в расцвете молодости… Нет! Она красивее Мариам, несмотря на разницу в возрасте!.. Так и было на самом деле!..»

— Думаю, вы догадались о том, что я имею в виду. Я пришёл сюда просить руки вашей дочери, госпожи Мариам…

Её изящное лицо засветилось улыбой, придавшей ей новую жизненную силу. Она произнесла:

— Я могу сказать только одно: «Добро пожаловать. Да — этой семье и да — этому мужчине». Ещё вчера нас постигла неудача с безнравственным человеком, зато сегодня к Мариам стремится человек, который поистине способен сделать её счастливой. Она станет счастливой, и по милости Аллаха также способной осчастливить его. И мы — каково бы ни было недоразумение, приведшее к разлуке между нашими семьями, — единая семья с давних времён…

Ясин ликовал, и его пальцы даже начали поправлять галстук-бабочку быстрыми, бессознательными движениями. Смуглое красивое лицо его покрылось румянцем, и он сказал:

— Я от всей души благодарю вас. Да вознаградит вас Аллах за сладость этих слов. Мы единая семья, как вы и сказали, несмотря ни на что, а госпожа Мариам — девушка, которая украшает весь наш квартал своим благородным происхождением и нравом. Да возместит ей Аллах за её терпение добром, и да возместит также мне за моё терпение благом.

Она пробормотала в ответ: «Амин» и встала. Затем её роскошное тело приблизилось к тумбочке; она забрала с неё поднос с кофе и позвала Ясмину-служанку. Держа поднос в руках, она повернулась и отдала его служанке, которая тут же примчалась. Внезапно она повернула шею в его сторону и сказала: «Вы осчастливили нас своим приходом». Тут она застала его врасплох, пока он таращил глаза на её тяжёлые бёдра!! Он почувствовал себя сбитым с толку, «пойманным на месте преступления», и поспешил опустить очи долу, чтобы внушить ей, что смотрит в пол, но было уже поздно!.. Он смутился и принялся спрашивать себя, что она могла о нём подумать, затем поглядел на неё украдкой, после того, как она уселась на место.

На губах её мелькнула лёгкая улыбка, словно она говорила ему: «Я тебя видела». Он проклял свои глаза, которым не знаком стыд, и спросил себя, какие мысли сейчас крутятся у неё в голове… Да, она пытается сделать вид, что ничего не заметила, но её вид — после того, как она улыбнулась ему, — также говорил «Я тебя видела»! Лучшим решением для него было забыть эту оплошность. Но будет ли и Мариам когда-нибудь такой же, как и её мать? Когда придёт такой день?! У её матери были редкие достоинства. Что за женщина!! Поистине, лучшим способом подумать о чём-то другом и разогнать тучи сомнений было нарушить молчание, и потому он сказал:

— Если на мою просьбу вы ответите согласием, то я тут же буду к вашим услугам, чтобы обсудить все важные детали…

Она коротко рассмеялась, и лицо её в свете лампы показалось юным и нежным. Она сказала:

— Как же не ответить на вашу просьбу согласием, Ясин-эфенди?! Как говорится, ищи соседа с хорошим происхождением…

Он покраснел и сказал:

— Вы покорили меня своим радушием!

— Я не отступила от правды. Бог — мой свидетель!..

После короткой молчаливой паузы она спросила:

— А согласие вашей семьи получено?

На мгновение в его глазах промелькнул серьёзный взгляд, затем он как-то вяло, в нос рассмеялся и сказал:

— Давайте не будем говорить о моей семье и её делах!

— Да убережёт нас Господь от всяческого зла! Но почему?

— Дома не всё так хорошо, как хотелось бы!

— Вы разве не посоветовались с господином Ахмадом?

— Мой отец согласен…

Она хлопнула рукой по руке и сказала:

— А, я поняла. Это Умм Фахми?! Не так ли?! Она первой пришла мне на ум, когда вы подняли эту тему. Естественно, она не согласна, так? Пресвят Тот, Кто не меняется. Ваша мачеха странная женщина!

Он равнодушно пожал плечами и сказал:

— Это не продвинется ни вперёд, ни назад…

Она жалобным тоном сказала:

— Я так часто задавала себе вопрос: в чём же я провинилась? Какое такое несчастье принесла ей?!

— Я не хотел бы начинать новый разговор, от которого одна только головная боль. Пусть думает, что хочет. Для меня важно достичь цели, и меня волнует только ваше согласие…

— Если ваш дом не достаточно просторен, то наш дом в вашем распоряжении…

— Благодарю… У меня самого есть дом в Каср аш-Шаук, далеко от нашего квартала. А дом отца вот уже несколько дней, как я оставил….

Она ударила себя в грудь кулаком и воскликнула:

— Она прогнала вас!..

Он ответил, смеясь:

— Нет, дело не зашло так далеко. Проблема состоит в том, что мой выбор причинил ей боль из-за старых причин, связанных с моим покойным братом, — тут он посмотрел на неё выразительным взглядом, — и так как я не смог найти действительно убедительного способа против её протеста, то посчитал, что уместнее будет подготовить для супружеской жизни новое жилище…

Вскинув брови и покачав головой с некоторым сомнением, она спросила его:

— А почему вы не подождали в своём доме до свадьбы?

Он засмеялся, признавая свою капитуляцию, и ответил:

— Я предпочёл удалиться из страха, как бы не усугубить наше разногласие!

Как бы в насмешку она произнесла:

— Да уладит всё Господь наш…

И встала ещё раз со своего места, прежде чем закончить фразу, и направилась к окну, что выходило на боковой переулок; открыла его, впуская послеполуденный свет, так как створки машрабийи уже пропускали недостаточно света для освещения комнаты. Ясин обнаружил, что против воли и вопреки осторожности украдкой поглядывает на её драгоценное сокровище, маячившее перед ним, словно купол. Он видел её, когда она оперлась на диван коленями, а затем наклонилась на край подоконника, чтобы отодвинуть ставни. Перед ним предстало удивительное зрелище, оставившее в душе кровоточащий след. Чувствуя, что в горле пересохло, он задавался вопросом: «Почему она не позовёт служанку, чтобы открыть окно? Как могла она согласиться предстать перед его глазами, что только что были пойманы „на месте преступления“? Зрелище было подстрекающим, и ей это было известно. Почему и как, как и почему?..» Когда дело касалось женщин, он был проницателен и подозрителен. У него закралось нечто вроде подозрения, колебавшегося на пороге понимания. Он не хотел, чтобы понимание это приходило к нему, но и не хотел также, чтобы оно исчезло. Однако он поспешил опустить взгляд под воздействием всей серьёзности ситуации. Либо безумцем был он, либо — она, либо ни тот, ни другая… Был бы кто-нибудь, кто бы выручил его из этой дилеммы!..

Она выпрямилась, встав на пол, и отошла от окна, направившись к своему месту. Он быстро поднял глаза к «Бисмилле» на стене — до того, как она подошла к дивану — делая вид, что увлечённо разглядывает надпись, и не поворачивал голову в её сторону, пока диван не издал поскрипывание, возвестившего ему, что она уселась. В этот миг их глаза встретились. Он увидел в её глазах весёлый, лукавый взгляд, внушивший ему, что от неё ничего не укрылось, словно она откровенно говорила ему: «Я видела тебя!» Он пребывал в душевном и умственном волнении; ни о чём не имел ясного представления и боялся, что будет к ней несправедлив или даже подставит себя для обвинений. Ему казалось, что следует следить за каждым шагом, который он делает, за каждым движением, как бы ни одна оплошность не превратилась в позорный скандал.

— А погода всё ещё влажная и жаркая…

Голос её прозвучал естественно и спокойно, указывая, среди прочего, на желание нарушить молчание. Он с облегчением промолвил:

— Да, это так…

К нему вернулось спокойствие, хотя он всё ещё представлял перед своими глазами то зрелище, что увидел у окна. Невольно он поймал себя на мысли, что с удовольствием возвращается к этому снова и снова. Он желал бы наткнуться на что-либо подобное в одном из своих похождений. О, если бы и у Мариам было такое же тело!.. Разве не так говорится в Коране: «И пусть же ради этого состязаются состязающиеся»? Может быть, она — судя по его молчанию — предположила, что он всё ещё под воздействием того, что она сказала о его разногласиях с мачехой. Несколько игривым тоном он сказал:

— Не волнуйтесь об этом. Ничто в этом мире не заслуживает такого беспокойства!

Она замахала руками и головой, так что тело её как-то по-особому всколыхнулось, будто чтобы побудить его выкинуть из головы эти заботы. Он покорно улыбнулся и промурлыкал: «Вы совершенно правы». При этом он был на пределе сил, пытаясь взять себя в руки. Удивительно, но случилось что-то значительное. Внешне казалось, что ничего и не было, кроме разве что движения её тела, которым она хотела выразить презрение к таким делам, а заодно подтолкнуть к тому же и его. Однако это движение оказалось чрезвычайно важным, ибо указывало на её распущенность, кокетство и похотливость, вырвавшимся у неё механически, по забывчивости. Тем самым она сама прервала долго соблюдаемый этикет, требовавший приличия и скромности во время беседы, невольно обнаружив свою скрытую природу. А может быть, она сделала это специально?.. Он не мог выбрать одно из двух, однако больше не питал сомнений, что перед ним женщина, и впрямь достойная быть матерью дочери, имеющей такое прошлое, как Мариам!.. Он не мог изменить своего мнения, как бы то ни было, ибо то был притворно кокетливый жест танцовщиц, который не мог принадлежать порядочной даме! Волнение его длилось не более мгновения, сменившись вскоре ощущением похотливой и хитрой радости. Он принялся вспоминать, где и когда уже видел такой жест раньше: у Занубы?.. Или у Джалилы в ту ночь, когда она ворвалась в комнату, где находился его отец в доме Шаукатов во время свадьбы Аиши?… Ох… Это было то же самое, да!..Он представил себе, что несмотря на свой возраст, она даже восхитительнее и соблазнительнее, чем Мариам. На миг собственная природа одержала над ним победу и душа подсказала ему, что ему следует унять сердцебиение и не останавливаться ни на чём, если есть такая возможность!.. Ему хотелось смеяться от этой причудливой идеи — пойти по тому трудному пути, который никогда не был ему знаком — он никогда не считался одним из тех, кто может сдержать свои страсти… И куда же заведёт его этот путь? Возможно ли, чтобы он отказался от Мариам ради её матери?!.. Нет! Этого совсем не было в его намерениях. Но представьте себе собаку, что наткнулась на косточку, следуя на кухню: устоит ли она перед ней?.. И хотя то были не более чем мысли, фантазии и догадки! Подождём!..

Они обменялись улыбкой в тишине, что вновь нависла тенью над ними. Её улыбка была чем-то сродни приветствия гостя хозяйкой дома; его же улыбка была приправлена шёпотом удушающей похоти.

— Вы принесли свет в наш дом, Ясин-эфенди…

— Госпожа, в вашем доме нет недостатка в свете, ибо вы сами освещаете и дом, и всё, что есть в нём…

Она засмеялась, откинув голову назад и еле слышно пробормотав:

— Да почтит вас Аллах, Ясин-эфенди!..

Ему необходимо было вернуться к разговору о своей просьбе или попросить разрешения удалиться и назвать другой день для продолжения разговора… Но вместо этого он уставился на неё, без остановки бросая подозрительные взгляды, то долгие, то короткие в пугающей тишине. Такие многозначительные взгляды не могли скрыться ни от кого, имеющего глаза!! Он должен был передать ей и только ей одной свои мысли этими взглядами, пока не увидит в ней ответной реакции…

«Смотри себе под ноги, прежде чем поставить их на землю. И долой генерала Алленби. Мой пламенный взгляд — для тебя. Скажи, была ли ты искренней, ибо ни один безумец не сможет игнорировать это недвусмысленное намерение или заявить о твоей невинности? Вот, гляди: она как будто рассеянно поднимает и опускает глаза, и в то же время делает это с пугающим пониманием ситуации. Ты можешь сейчас сказать, Ясин, что потоп добрался до Асуана, и невозможно не открыть шлюз. И при этом ты ещё сватаешься к её дочери?! Безумец тот, кто начиная с сегодняшнего дня не верит, что существует безумие. Ты теперь самая желанная вещь для меня. А после этого будь хоть потоп… Твой взгляд меня обнадёживает!»

— А вы один живёте в Каср аш-Шаук?

— Да… Моё сердце принадлежит вам…

Эта фраза вырвалась под влиянием шайтана или ангела. Интересно, подслушивает ли их сейчас за дверью Мариам?

— Вы испытали одиночество в этом доме. Это просто невыносимо!..

— И правда, невыносимо!

Она неожиданно протянула руку к своей накидке и сорвала её с головы и шеи, обнажив их, словно оправдываясь: «Извините, жарко». На голове её был жёлто-оранжевый платок, и теперь можно было увидеть её прекрасную шею. Он некоторое время глядел со всё возрастающим беспокойством на эту шею, затем перевёл взгляд на дверь с вопросительным выражением: мог ли кто-то подстерегать его за ней?… Да помогут тому, кто пришёл сватать дочь и попал в лапы матери. В ответ на её оправдание он сказал:

— Чувствуйте себя комфортно. Вы же у себя дома, и нет никого чужого…

— Хорошо было бы, если бы дома была Мариам, чтобы я сообщила ей прекрасную новость!

Тут сердце его сильно забилось, словно она сделала ему знак о начале штурма, и он задался вопросом:

— А где же она?

— У наших знакомых в Ад-Дарб аль-Ахмар.

«Прощай, мой рассудок!.. Жених твоей дочери хочет тебя, а ты хочешь его. Да помилует Аллах тех, кто хорошего мнения о женщинах. Невозможно, чтобы в голове этой женщины был разум. Она была нашей соседкой все эти годы, а ты узнал её только сегодня!.. Безумная… Девица, которой под пятьдесят!..»

— А когда вернётся госпожа Мариам?

— Ближе к вечеру…

Он коварно произнёс:

— Чувствую, что мой визит затянулся…

— Ваш визит не затянулся, вы у себя дома…

С прежним коварством он спросил её:

— Интересно, могу я надеяться, что вы навестите меня?

В ответ она широко улыбнулась, словно говоря ему: «Я понимаю, что скрывается за этим приглашением», затем в смущении опустила голову, хотя от него не укрылся её театральный жест, он не стал обращать на это внимание, объясняя расположение квартала, где находится дом и как найти его квартиру. Она же слушала его, опустив голову и улыбаясь. Интересно, неужели она не почувствовала, что наносит огромный вред собственной дочери, посягая на её право самым бессовестным образом?!

— Когда вы почтите меня визитом?

Подняв голову, она пробормотала:

— Даже не знаю, что сказать!

Уверенным и убедительным тоном он сказал:

— Тогда я скажу за вас — завтра вечером я буду в вашем распоряжении!

— Но есть некоторые моменты, с которыми мы должны считаться!

— Мы вместе рассмотрим их… у меня дома!

Он тут же встал и хотел уже подойти к ней, но она сделала ему предостерегающий жест и повернулась в сторону двери, затем сказала так, будто единственным её намерением было избежать его нападения:

— Завтра вечером…

12

В доме в Каср аш-Шаук появилась прилежная посетительница — Бахиджа. И когда темнота раскрывала своё покрывало, закутанная в чадру, она шла в Гамалийю, в дом Ханийи, где находила Ясина, ждущего её в единственной комнате в квартире, где имелась мебель. Мариам они упомянули между собой лишь один раз, когда она сказала ему:

— Я не могла скрыть от Мариам новость о твоём визите, так как наша служанка узнала тебя. Но я сказала ей, что ты завёл разговор о своём желании посвататься к ней после преодоления трудностей в семье, что лежат у тебя на пути!

Ясин был в замешательстве, чтобы спорить с ней, и выразил своё согласие и одобрение. Они приступили к жизни, полной удовольствий. Ясин обнаружил то самое «сокровище», что откликалось на любой его каприз, и выпустил себя на свободу подобно жеребцу, закусившему удила. Комната, что была поспешно и экономно обставлена мебелью, не была подходящим местом для того, чтобы любить друг друга, однако Ясин постарался создать чарующую атмосферу, обеспечив достаточно еды и напитков, дабы их свидания были приятными. Он продолжал набрасываться на неё с той же инстинктивной ненасытностью, что не знала границ и удержу. Но вскоре его постигла скука, не успела пролететь и первая неделя. Это был тот же самый круг страсти, по которому он уже проходил, пока лекарство не превратилось в недуг, хотя его это не застало врасплох. Нет!.. Он с самого начала не питал никаких благих намерений в отношении этой странной связи, и не ожидал, что она будет длиться долго. Но до него, возможно, не доходило, что если за всем этим флиртом в её гостиной для него была лишь мимолётная связь, то сама женщина начала привязываться к нему и домогаться в надежде, что он удовлетворится ею и откажется от идеи жениться на её дочери. Ему оставалось только соревноваться с ней, чтобы не лишить себя удовольствия в надежде на то, что лишь одно время могло гарантировать, что всё вернётся на свои места!.. И вскоре всё вернулось на свои места, даже может быть, скорее, чем он предполагал. Он шёл с ней нога в ногу, считая, что новизна её чар сможет сохранить всё своё великолепие на недели или месяцы, однако он просчитался!.. Несмотря на свою чувственную внешность, она заставила его совершить самую большую глупость за всю жизнь, и без того полную ошибок. За всем этим скрывался её зрелый возраст, подобно тому, как лихорадка прячется под маской обманчивых румян на щеках. Фунты мясистой плоти переплетались под складками одежды — по его выражению, — когда она обнажалась перед ним. Ничто так не свидетельствует о печальных следах жизни, как человеческое тело. Наконец он сказал себе: «Теперь-то я понимаю, почему женщины поклоняются одежде!» После этого не было ничего удивительного в том, что всякий раз, утомившись её вниманием, он называл её «недугом», и собирался решиться порвать свою связь с ней. Мариам снова вернулась на прежнее место в его душе после того, как затух этот безумный порыв чувств. Нет, она никогда не была для него вчерашним днём, просто этот неожиданный порыв страсти затмил его, словно мимолётное облако затмевает лик луны. Удивительно! Его стремление к Мариам было не просто ответом на неугасимую страсть к женщинам, которая владела им, но и питала с другой стороны тоску по семье, что он считал неизбежным и желанным!.. Он советовал себе быть терпеливым — против воли, — пока Бахиджа не образумится, и однажды не скажет ему: «Хватит с нас забав, отправляйся-ка к невесте». Однако надежды его не встретили у неё никакого отголоска. Она упорно навещала его по ночам, не щадя сил своих. Он ощущал, что с течением времени наполняется верой, что она имеет на него полное право, словно он стал стержнем всей её жизни и богатством.

Да! Она не смотрела на это сквозь призму игры или лёгкого увлечения, и проявила себя в легкомыслии, безрассудстве и беспечности, и всё это вместе убедило его, что её из ряда вон выходящее поведение рядом с ним на первой же встрече не было чем-то странным. Он больше не считался с ней, презирая, и за глаза насмехаясь над её недостатками, пока окончательно не устал и не решил избавиться от неё при первой же удобной возможности, хотя он избегал грубости, чтобы не возникли затруднения на пути к женитьбе на Мариам. Однажды он заявил ей:

— А Мариам не спрашивает тебя, почему я исчез?

Она уверенно покачала головой и ответила:

— Ей известно о том, что твоя семья против.

После некоторого колебания он сказал:

— Скажу тебе, не таясь: иногда мы с ней разговаривали на крыше, и я много раз повторял ей, что решил на ней жениться, как бы ни протестовали остальные.

Она кинула не него проникновенный пристальный взгляд и спросила:

— Что ты хочешь?

Строя невинный вид, он сказал:

— Я хочу сказать, что она слышала мои уверения, а потом ей стало известно о моём визите к тебе, и нужно найти достойную причину как объяснить моё исчезновение!..

С беспечностью, которая ошеломила его, она ответила:

— Ей нисколько не навредит, если даже ты не убедишь её. Не все слова приводят к сватовству, и не всякое сватовство заканчивается браком, и ей это прекрасно известно…

Затем, уже более тихим голосом сказал:

— И ей нисколько не навредит, если она потеряет тебя, она — девушка в полном расцвете сил, и у неё не будет недостатка в женихах ни сегодня, ни завтра!..

Она словно извинялась за свой эгоизм, или же намекала на то, что она, а не её дочь пострадают от такой потери. Однако эти слова лишь ещё больше раздражали его, он даже стал опасаться последствий близкого общения с женщиной старше себя на двадцать лет, попав под воздействие бытовавших среди простого народу толков, что общение со зрелыми женщинами крадёт молодость юношей. Поэтому часы их свиданий были полны напряжения и осторожности, так что он возненавидел их изо всех сил.

Вот в таком состоянии он однажды и наткнулся на Мариам на Новой дороге, и без всяких колебаний подошёл к ней. Он поздоровался и пошёл рядом, будто был одним из её родственников. Она нахмурилась и разволновалась; он же сообщил ей о том, что наконец-то ему удалось добиться согласия отца, и что он готовит дом в Каср аш-Шаук для совместной жизни с ней. Извинившись за своё долгое отсутствие по причине множества дел, он сказал: «Сообщи матери, что я приду к вам завтра повидать её и условиться о заключении брачного договора!» И счастливый от того, что сумел воспользоваться случаем, нежданно-негаданно выпавшим на его долю, не обращая внимания на возможную реакцию Бахиджы, он ретировался. Вечером того же дня Бахиджа пришла в обычное время в Каср аш-Шаук, но на этот раз она была раздражена и сломлена. С криком она набросилась на него, не успев даже снять с лица вуаль:

— Ты меня предательски, вероломно продал!..

Она плюхнулась на кровать, нервно срывая с себя вуаль, и сказала:

— Мне никогда не приходило в голову, что ты замышляешь такую подлость против меня, однако ты вероломный и малодушный, как и все остальные мужчины…

Ясин деликатно извинился:

— Всё не так, как ты себе представляешь, я на самом деле случайно с ней столкнулся…

Лицо её нахмурилось, и она закричала:

— Лжец! Лжец! Никто больше не сможет мне сказать, что в тебе есть что-то привлекательное. Неужели ты полагаешь, что я тебе поверила после всего того, что пережила? — Тут она насмешливо спародировала его интонацию. — Я на самом деле случайно с ней столкнулся…! Какая ещё случайность?! Ладно, пусть это будет случайность, но зачем ты разговаривал с ней на улице, на виду у прохожих?! Разве не так поступают подлецы с дурными намерениями? — Она снова саркастически спародировала его слова. — Я на самом деле случайно с ней столкнулся!..

Ясин с некоторым смущением ответил:

— Я оказался рядом с ней совершенно неожиданно — лицом к лицу, — и моя рука протянулась к ней с приветствием! Не мог же я притвориться, что не замечаю её после нашего разговора на крыше.

С лицом, пожелтевшим от гнева, она закричала:

— Моя рука протянулась к ней с приветствием! Рука не протягивается, если сам хозяин не протягивает её. Да отрубят руку такого хозяина. Скажи-ка, ты протянул ей руку, чтобы избавиться от меня…?

— Но я же должен был поприветствовать её. Я человек, и в моих жилах течёт кровь!

— Кровь?! И где же это она? В пощёчинах что ли, предатель и сын предателя?!

Проглотив слюну, она продолжила:

— И твоё обещание ей прийти, чтобы условиться о заключении брачного договора тоже случайно сорвалось, как и твоя рука?… Говори же, господин, в жилах которого течёт кровь!

С удивительным спокойствием он произнёс:

— Всему кварталу известно, что я покинул дом своего отца, чтобы жениться на твоей дочери, и эту тему нельзя было игнорировать, когда я разговаривал с ней…

Она пронзительно закричала:

— Но ты мог придумать какую-нибудь отговорку, если бы захотел. Ты не из тех, кому претит ложь. Ты хотел избавиться от меня, вот в чём правда…

Опасаясь смотреть на неё, он сказал:

— Знает Бог, какие добрые намерения у меня были!

Она бросила на него долгий пристальный взгляд, затем вызывающе спросила:

— Значит, ты имеешь в виду, что сам того не желая, попал в затруднительное положение из-за своего обещания?

Он понял, как опасно будет в том признаться, опустил глаза и замолчал. Испустив стон бешенства, она сказала:

— Ну, теперь-то ты видишь, что как я и говорила, ты — лжец?

Затем завизжала:

— Видел?! Ты видел это?! Предатель!

Она кричала:

— Видел? Ты видел это?! Предатель, и сын предателя!

После некоторого колебания он нашёлся, что сказать:

— Но тайна не может навечно оставаться тайной, представь себе, что скажут люди, если обнаружат тайну наших с тобой отношений. Более того, представь, что скажет Мариам!

Она заскрежетала зубами от бешенства и сказала:

— Какая же ты свинья! Почему ты не вспомнил обо всех этих соображениях в тот день, когда стоял передо мной и пускал слюни, словно собака? Ох уж этот мужской пол! Раскалённый докрасна ад — ничтожное наказание для вас!

Он слегка улыбнулся, даже был готов засмеяться, если бы его не сдерживало малодушие. Любезным деликатным тоном он произнёс:

— Мы хорошо провели время, и я всегда буду тепло вспоминать об этом. Достаточно гнева и недовольства. Мариам — всего лишь твоя дочь, и ты первая, кто хочет ей счастья…

Она насмешливо покачала головой:

— Ты ли сделаешь её счастливой?! Слушайте, о стены, будьте же свидетелями! Бедняжка даже не знает, за какого дьявола выходит замуж. Ты развратник и сын развратника. Да не допустит Господь наш ещё большего зла, чем выпало ей…

С тем же спокойствием, которого придерживался с самого начала, он промолвил:

— Господь наш всё делает на благо. Я искренне желаю иметь семью, дом и благочестивую жену!!

Она издевательским тоном сказала:

— Я отрублю себе руки, если ты сказал правду. Посмотрим. Не сомневайся в моих материнских чувствах. Счастье моей дочери на первом месте, оно важнее всех прочих соображений. И если бы ты не обвёл меня вокруг пальца и не предал, я бы с радостью вручила тебя ей как изношенный башмак!

Ясин спрашивал себя: «Интересно, кризис уже миновал и всё успокоилось или ещё нет?» Он ждал, пока она наденет снова свою вуаль и попрощается с ним, однако женщина не шевелилась и молчала. Время шло, а она так и лежала на постели в своей одежде, а он сидел перед ней на стуле, и не знал, как и когда прекратится это странное напряжённое состояние. Он украдкой посмотрел на неё, и обнаружил, что она задумчиво уставилась в пол с выражением обречённости на лице, от чего его чувства к ней вновь ожили. Будет ли она снова препираться с ним? Не очень-то далеко от правды!! Но судя по всему, она думала о том деликатном положении между ним и дочерью, в котором находилась, и о том, что ей придётся склонить голову перед требованиями обстоятельств.

Не успел он опомниться, как она скинула свою накидку с плеч и груди и пробормотала: «Жарко», затем отодвинулась на самый конец кровати, прислонилась к спинке и вытянула ноги, не обращая внимания на туфли, каблуки которых воткнулись в складки одеяла. Она по-прежнему была рассеянна. Неужели ей нечего больше сказать? Преувеличенно нежным тоном он спросил её:

— Позволишь ли ты мне нанести вам визит завтра?…

Она минуту или около того молчала, игнорируя его вопрос, затем бросила на него взгляд, больше смахивающий на проклятие, и ответила:

— С превеликим удовольствием примем тебя, сукин ты сын!

Он уверенно улыбнулся, хотя и ощущал на своём лице её испепеляющий взгляд. Через какое-то время она продолжила:

— Не считай меня дурой. Я и так решила смириться с таким концом рано или поздно, если бы только ты не ускорил всё таким образом…, - одновременно презрительно-смиренным тоном произнесла… — Что же теперь мы должны делать?…

Он не поверил ей, хотя и притворился, что верит, и сказал:

— Я был в этом уверен и надеюсь, что ты простишь меня и не будешь испытывать недовольства…

Она же не стала слушать его и снова отодвинулась на край кровати, затем сбросила ноги на пол и поднялась, принявшись натягивать на себя накидку со словами: «Поручаю тебя Господу»…

Он тоже молча поднялся, подвёл её к двери и открыл её, затем проводил до выхода, и не успел опомниться, как получил затрещину, что попала ему по затылку, пока женщина шла мимо него в сторону лестницы, оставив его в замешательстве. Он положил ладонь на больное место, а она, схватившись за перила, обернулась к нему и сказала:

— Чтоб ты жил и получил сполна. Ты причинил мне боль намного большую, чем я тебе. Разве нет у меня права удовлетворить жажду мести, пусть даже с помощью затрещины, сукин ты сын…?!

13

— Господин Ахмад, извините меня, если скажу вам откровенно, что вы тратите деньги в последние дни без всякого счёта…

Джамиль Аль-Хамзави сказал это тоном, в котором сочеталась как вежливость работника, так и фамильярность друга. Он был по-прежнему сильным и крепким, несмотря на свои пятьдесят семь лет. Голова его покрылась сединой, но годы нисколько не повлияли на его энергичность. Он проводил все дни в непрестанном движении, обслуживая клиентов и заботясь о самой лавке, как и прежде, когда он поступил сюда в первые дни её существования. С течением времени он приобрёл надёжные права и уважение за должную активность и честность, заняв положение друга Ахмада Абд Аль-Джавада. Привязанность того к нему проявилась не так давно в помощи его сыну Фуаду поступить в юридический институт, отчего лишь увеличилась его лояльность и откровенность, если ради избежания ущерба или получения прибыли того требовали обстоятельства. Ахмад уверенно заявил, видимо, намекая на оживление, царящее на рынке:

— Дело процветает, хвала Всевышнему…

Джамиль Аль-Хамзави с улыбкой сказал:

— Да увеличит и благословит его Господь наш. Но я не устаю повторять: если бы вы имели ещё и характер торговцев, как освоили их ремесло, то были бы одним из самых богатых людей…

Ахмад довольно улыбнулся и пренебрежительно пожал плечами. Он получал большую прибыль и тратил тоже много, так чего же ему горевать из-за того удовольствия, что он получал от жизни?… Ощущение баланса между доходами и расходами не покидало его, к тому же у него всегда что-то было про запас. Сначала вышла замуж Аиша, потом Хадиджа, следом и Камаль перевернул последнюю страницу своей школьной жизни, так почему бы ему самому теперь не воспользоваться всеми благами жизни? Однако Аль-Хамзави всё же верно подметил его расточительство. На самом деле в последние дни он был весьма далёк от экономии и бережливости. Расходы его были самыми разнообразными: капитал в значительном количестве истощался ради подарков, аренда плавучего дома выдавливала из него все соки, а любовница требовала всё новых жертв. В целом, именно Зануба подталкивала его к тратам; он же, со своей стороны, позволял собой манипулировать. В былые дни он таким не был. И впрямь, он тратил немало!! Но ни одна женщина не могла заставить его выйти за пределы разумного или расточительствовать безрассудно. Ещё вчера он чувствовал свою власть и не особо заботился о том, чтобы удовлетворить любое требование возлюбленной. Его не заботило, будет ли она заигрывать с ним, чтобы он побаловал её, гордясь своей молодостью и мужеством. Сейчас же страсть к любовнице сбила с него спесь, и расходы стали пустяками. Ему словно больше ничего в жизни не хотелось, кроме как сохранить её любовь и покорить сердце. Но до чего же тщеславной была её любовь, и до чего же непокорным было её сердце!! От него не укрылась истина, и потому он испытывал боль и грусть, вспоминая дни своей славы с тоской и сожалением, хотя и не признавал, что они давно миновали. Тем не менее, он и пальцем не пошевелил для серьёзного сопротивления, ибо это было просто не по силам ему!.. С некоторой доли иронии он обратился к Джамилю Аль-Хамзави:

— Может быть, ты несправедливо считаешь меня торговцем!.. — затем смиренным тоном сказал… — Богат только Аллах…

Тут в лавку зашли покупатели, и Аль-Хамзави занялся ими. Ахмад не успел погрузиться в свои мысли, как увидел кого-то, кто с трудом протиснулся через забитый дверной проём и направился прямо к нему. Это было полной неожиданностью. Он сразу же вспомнил, что не видел этого посетителя уже примерно года четыре или даже больше. Затем ради чистого приличия он поднялся, приветствуя гостя со словами:

— Добро пожаловать, наша почтенная соседка…

Мать Мариам протянула ему руку, которую покрывал край её покрывала, и сказала:

— Приветствую вас, господин Ахмад…

Он пригласил её сесть, и она уселась на тот самый исторический стул, на котором однажды уже сидела, затем он сел сам, задаваясь вопросом… Он не видел её уже четыре года с тех пор, как она пришла повидаться с ним сюда, в эту лавку по прошествии года со смерти Фахми, пытаясь заманить его снова в свой дом. В тот день он удивился её смелости — он ещё не оправился от скорби — и потому принял её сухо, и так же холодно распрощался. Интересно, что её принесло теперь? Он бросил на неё взгляд и нашёл, что она не изменилась: такая же полная и элегантная, источающая приятный аромат духов. Глаза её поблёскивали из-под вуали на лице. Но её наряд не мог скрыть ход времени, и признаки подступающей старости усматривались под глазами. Она напомнила ему Джалилу и Зубайду, то, с какой беззаветной храбростью эти женщины боролись с жизнью за свою молодость. А вот Амина пала жертвой скорби и увяла!.. Бахиджа придвинула свой стул поближе к его столу и тихим голосом произнесла:

— Простите меня, господин, за мой визит. Но у необходимости есть свои законы…

Ахмад, выглядевший вполне спокойно и серьёзно, тут же ответил:

— Добро пожаловать! Ваш визит для нас большая честь…

Она улыбнулась и благодарным тоном сказала:

— Спасибо. И хвала Аллаху, что я застала вас в добром здравии!!

Он тоже поблагодарил её в свою очередь и помолился за её здоровье. Она тут же в ответ помолилась за его здоровье и ещё раз поблагодарила. Затем, на миг замолчав, озабоченно сказала:

— Я пришла к вам по одному важному делу. До меня дошло, что он уже приходил к вам в своё время и получил ваше согласие. Я имею в виду просьбу Ясина-эфенди о руки моей дочери Мариам. Достоверно ли то, что мне передали? Ради того, чтобы выяснить это, я и пришла сюда…

Ахмад Абд Аль-Джавад опустил глаза, чтобы она не смогла прочесть в них гнев, разгоревшийся в его сердце от этих слов. Он не поддался на её показную заботу заручиться его согласием. «Попробуй-ка свои хитрости на ком-нибудь другом, не ведающим о том, что скрывается за все этим». Он-то хорошо знает, что и его согласие, и несогласие для неё одно и то же. Но неужели она не понимает, что стоит за отсутствием его визитов к ней вместе с сыном?… Она пришла, чтобы заставить его объявить о своём согласии на брак, а может и ещё по какой-нибудь причине, которая скоро выяснится. Он спокойно поднял на неё глаза и произнёс:

— Ясин рассказывал мне о своём желании, и я пожелал ему удачи. Мариам была и остаётся нам как дочь…

— Да подарит мне Господь благословение, господин Ахмад. Наше породнение с вами окажет нам честь…

— Благодарю за такой комплимент…

Она пылко сказала:

— Мне доставляет радость сообщить вам со всей откровенностью, что я не дам своего согласия, пока не уверюсь в том, что вы согласны!

«Какая нахалка!.. Она, видимо, объявила о своём согласии ещё до того, как увидела Ясина!»

— Ещё раз благодарю вас, госпожа Умм Мариам…

— Поэтому самое первое, что я сказала Ясину-эфенди, пусть он позволит мне удостовериться сначала в согласии его отца, ведь по сравнению с его гневом всё остальное — пустяки!

«О Аллах… о Аллах!.. Едва успев украсть мула, она уже закидывает верёвку на шею его хозяина…»

— Нет ничего странного в том, что я слышу от вас такие благородные слова!

С триумфальным воодушевлением она продолжала:

— Господин, вы самый лучший человек, которым гордится весь наш квартал!

Ох уж это женское коварство и кокетство! Как же он от всего этого устал! Неужели ей пришло в голову, что он валяется в пыли, умоляя о любви лютнистку, отказавшись ради неё от пьянства?!

Он скромно ответил:

— Да простит меня Аллах….

Она сказала печальным, но несколько более громким тоном, так что он даже испугался, что её услышат посетители в другом конце лавки, и предупредительно придвинул к ней голову:

— До чего же велика была моя печаль, когда до меня дошла весть, что он покинул отчий дом…

Лицо его омрачилось. Он перебил её:

— По правде говоря, его поведение разозлило меня. Я удивился, как ему в голову пришла такая глупость. Он должен был сначала посоветоваться со мной. Он же перевёз свои вещи в Каср аш-Шаук, а затем пришёл ко мне просить прощения!! Юношеская забава, госпожа Умм Мариам, вот что это такое. Я прочитал ему целое нравоучение, не придав значения его пресловутому несогласию с Аминой. Это ничтожная отговорка, которой он пытался оправдать ещё большую свою глупость!!

— Клянусь жизнью, именно так я и сказала ему. Однако шайтан смышлён и дело своё знает. Я ему сказала также, что госпожу Амину можно простить, и да подарит ей Господь наш терпение за страдания, что выпали на её долю… В любом случае, от такого человека, как вы, господин Ахмад, можно надеяться получить прощение…

Он сделал короткий жест рукой, будто говоря: «Хватит уже». Она любезно сказала:

— Но меня удовлетворит только ваше прощение и довольство…

Ох, если бы он только мог откровенно высказать своё отвращение ко всем им: и ей, и её дочери, и этому взрослому мулу…

— Ясин в любом случае мой сын. Да наставит его Аллах на путь истинный…

Она немного склонила голову назад и так и держала её какое-то время, наслаждаясь успехом и облегчением. Затем снова с ласковыми нотками в голосе заговорила:

— Да утешит вас Господь наш, господин Ахмад. Я спрашивала себя, идя сюда: «Пристыдит ли он меня и постигнет ли меня разочарование, или он обойдётся со своей старинной соседкой так же, как и раньше, в минувшие дни?» Слава Богу, вы всегда оправдываете ожидания. Да продлит Аллах вашу жизнь и ваше здоровье!!

«Она считает, что посмеялась надо мной. Она вправе это сделать. Ты всего лишь отец-неудачник, потерявший своего лучшего сына, и разочарованный в другом своём сыне. Третий же сын его потерял голову. И всё это против моего желания, нахалка ты этакая…»

— Не знаю даже, как вас благодарить…

Она склонила голову:

— Всё, что я сказала о вас, гораздо меньше того, чего вы поистине заслуживаете. Как часто я признавалась вам в этом в прошлом…

«О, прошлое!.. Запри эту дверь, женщина, клянусь жизнью того мула, законность приобретения которого ты пришла удостоверить!» Он развёл на груди руки в знак благодарности. Она же мечтательно заговорила:

— А как же нет? Разве я не любила тебя так, как ни одного человека ни до, ни после тебя?

«Вот чего она требует. Как это он не догадался с самого начала?! Ты пришла не ради Ясина, и не ради Мариам, а ради меня, нет, даже скорее ради себя самой! Ты не меняешься со временем. Лишь твоя молодость проходит. Но не надо спешки!! Можешь ли ты вернуть вчерашний день, что давно прошёл?»

Он оставил её слова без комментариев, ограничившись только благодарной улыбкой. Она же улыбнулась так широко, что её зубы стали видны сквозь вуаль. С некоторым упрёком она сказала:

— Кажется, ты не помнишь кое-чего…

Он хотел извиниться за отсутствие интереса, не затрагивая при этом её чувств, и произнёс:

— У меня и памяти-то не осталось, чтобы что-то помнить…

Она сочувственно воскликнула:

— Ты горевал больше, чем положено. Жизнь не может этого вытерпеть или допустить, а ты — уж прости меня за то, что я скажу — но ты привык к красивой жизни; скорбь же, если отражается на обычном человеке однократно, то на тебе — в двадцать четыре раза больше…

«Такая проповедь подразумевает благо для самого проповедника. Эх, если бы Ясин прибегал к такому же утешению, что и я! Но почему меня так тошнит от тебя?.. Ты, без сомнений, послушнее Занубы и не требуешь таких же расходов, тут и сравнивать не с чем, но кажется, что сердце моё увлечено страданием». Тоном, одновременно кротким и хитрым, он сказал:

— Как может смеяться страдающее сердце?

Она с воодушевлением, словно усмотрев в том лучик надежды, быстро сказала:

— Смейся так, как только может смеяться твоё сердце, не жди, пока оно само засмеётся. Может быть, едва ли оно ещё засмеётся после столь долгой скорби. Вернись к своей прежней жизни, и к тебе вернётся дремлющая радость. Поищи то, что радовало тебя в былые времена, своих прежних возлюбленных. Кто знает, может остались по-прежнему сердца, верные тебе, несмотря на то, что ты так долго их отвергал?

Сердце Ахмада Абд аль-Джавада оживилось, несмотря на то, что в такой момент ему следовало бы сказать всё как есть, по правде. Но эти слова лились ему в уши, подобно звону рюмок в те весёлые ночи. Где же сейчас лютнистка? Если бы она слышала такую похвалу в его адрес, это, возможно, умерило бы её необузданные перегибы! «Но это говорит тебе сейчас та, к которой ты питаешь отвращение!» Он произнёс тоном, в котором не было ни следа оживления:

— Прошло то время…

Грудь её порицающе подалась назад. Она сказала:

— Клянусь Господом Хусейна! Ты же по-прежнему молод!.. — тут на губах её появилась застенчивая улыбка. — Красавец-верблюд с ликом, похожим на полную луну!.. Твоё время не прошло и не пройдёт никогда. Не пытайся состариться раньше срока или позволь другим судить о том: они-то, быть может, посмотрят на тебя иными глазами, не так, как ты сам видишь себя…

Он вежливо ответил ей, но сделал это тоном, любезно выражающим желание прекратить уже этот разговор:

— Госпожа Умм Мариам, будь уверена, что я не убиваюсь из-за скорби, у меня есть множество способов для утешения…

Пыл её несколько утих, и она спросила:

— И такому мужчине, как ты, этого достаточно для развлечения?

Он уверенно ответил:

— Мою душу ни к чему больше не тянет…

Казалось, он смутил её, но она приняла облегчённый вид и вымолвила:

— Я благодарю Аллаха за то, что ты пребываешь в приятном покое, и ничто не тревожит тебя.

К этому нечего было добавить, и она встала, протянув ему руку, на которую ниспадал край её накидки. Он пожал её, и она сказала, уже собираясь уходить:

— Надеюсь, что ты в добром здравии…

Отведя от него глаза, не в состоянии скрыть постигшее её разочарование, она ушла…

14

Омнибус проехал улицу Аль-Хусейния, затем две его истощавшие лошади побежали рысью вниз по асфальту Аббасийи, а возница только и знал, что погонять их длинной плетью. Камаль сидел на передней части экипажа на краю длинной скамьи рядом с возницей и при небольшом повороте головы мог без труда видеть улицу Аббасийя, лежавшую прямо перед ним. Она была просторнее тех улиц, что находились в его старинном квартале, и шире их, так что конца и края её даже не было видно. Асфальт здесь был ровным и гладким, а дома, возвышавшиеся по обеим сторонам, были огромными, с большими дворами, в некоторых из которых даже были разбиты сады.

Он питал истинное восхищение к Аббасийе, граничившее с любовью и поклонением. Причиной его восхищения этой улицей была её опрятность, планировка и уютная тишина, установившаяся на всём пространстве. Всё эти качества были незнакомы его древнему и крикливому кварталу. Источником его любви и почитания к этому месту служило и то, что именно здесь поселилось его сердце, выбрав своим местом обитания ту улицу, где стоял особняк его любимой.

Уже четыре года он то и дело приходил сюда с замиранием сердца и заострёнными чувствами, пока не изучил наизусть весь путь. Всюду, куда бы он ни кинул взгляд, всё было знакомо ему, словно то был его старинный приятель, и достопримечательности, ориентиры, переулки и большинство жителей улицы были связаны с его мыслями, ощущениями и фантазиями, которые в своей совокупности составляли суть его жизни и средоточие мечтаний. Повсюду, куда бы ни повернул он лицо, было что-то, зовущее его сердце пасть ниц в молитвенном экстазе.

Он вытащил из кармана письмо, полученное на почте позавчера. Отправителем значился Хусейн Шаддад, который сообщал о возвращении вместе со своими друзьями — Хасаном Салимом и Исмаилом Латифом — с летнего курорта, и приглашал его встретиться со всеми в его доме, куда и направлялся омнибус… Камаль поглядел на письмо взглядом, в котором были мечта, благодарность, нежность, обожание, благоговение, и не только потому, что отправитель был родным братом его возлюбленной, но и потому, что он считал, что оно лежало где-то в доме, прежде чем Хусейн написал его текст, а значит, вполне возможно, что её прекрасные глаза могли заметить его, когда она проходила мимо, или даже кончики её пальцев могли дотронуться до него по какой-то причине, пусть и случайно. Ему было достаточно думать, что оно лежало в том же месте в доме, где находилась она, чтобы превратить это письмо в священный символ, которого жаждал его дух, и по которому тосковало сердце. Он читал письмо уже в десятый раз, пока не доходил до фразы «Мы вернулись в Каир вечером первого октября», то есть она почтила столицу своим возвращением четыре дня назад, а он ничего об этом даже не знал! Как же так могло случиться?!.. Почему он не узнал о её присутствии здесь ни инстинктом, ни чувствами, ни интуицией?!.. Как же удалось одиночеству, что владело им на протяжении всего лета, распространить свою тяжёлую тень на эти четыре благословенных дня?!.. Неужели его непрекращающаяся тоска сделала его нечувствительным и тупым?.. В любом случае, в этот момент сердце его пульсировало, а дух парил от счастья и блаженства!! Он глядел сейчас на мир с самой вершины, откуда детали того виделись ему в прозрачном светящемся ореоле, словно призраки из обители ангелов!! Сознание его было воспламенено кипевшей изнутри жизненной энергией, ликующим опьянением и восторгом!! В этот час — или, вернее, до этого самого момента — его окружала боль, которая была неразлучна с радостью любви, как эхо неразлучно с голосом. Прежде омнибус вёз его по этой же дороге, но сердце его пустовало без любви, которая прикоснётся к нему потом. Какие чувства, надежды, страхи и ожидания были у него тогда?.. Он не помнил своей жизни до того, как полюбил, кроме отдельных воспоминаний, которые считал бесполезными до того, как узнал ценность любви. Он тосковал по ним, всякий раз как боль становилась невыносимой. Тем не менее, ум его был настолько поглощён чувствами, что эти воспоминания казались мифическим плодом воображения, поэтому отсчёт своей жизни он начал с того момента, как встретил любовь, говоря себе: «То было до любви. — Д. Л., а это случилось уже после любви — П. Л.».

Экипаж остановился на Аль-Вайилие, и он спрятал письмо в кармане. Выйдя из омнибуса, он направился на Дворцовую улицу, устремив глаза к первому же особняку справа, возвышавшемуся на окраине Аббасийи. Внешне он выглядел как огромный высокий дом, фасад которого начинался прямо с Дворцовой улицы, а другой конец утопал в просторном саду, так что верхушки деревьев можно было увидеть за серым забором, не низким, но и невысоким, который окружал особняк, а ещё сад в виде огромного прямоугольника, простиравшегося в пустыне и ограниченного с юга и востока. Вид его впечатался в страницы памяти Камаля, пленил своей пышностью и очаровал великолепием. В величественности дома он усматривал лишь самое малое, что отдавало честь достоинству его хозяина. Вот перед глазами его мелькнули окна, что были закрыты, и другие, задёрнутые шторами. Их сдержанность и замкнутость символизировали для него достоинство его любимой, её непорочность, недоступность и тайну. Этот же смысл имели и сад, простирающийся вокруг, и пустыня, тянущаяся до самого горизонта, и попадавшиеся то тут, то там высокие пальмы, и плющ, поднимающийся вверх по стене, и побеги жасмина, перемахнувшие через забор. Сердце его вступило в бой с воспоминаниями, застывшими над верхушками этих деревьев словно плоды, и шептавшими ему о боли, тоске и обожании. Они стали тенью его возлюбленной, дуновением её духа и отражением её черт, рассеянных повсюду. То, что ему было известно об атмосфере красоты и мечтаний в Париже, где проживала её семья в ссылке, полностью гармонировало с его любовью по возвышенности и святости, а также с интересом ко всему неизвестному.

Приблизившись к воротам особняка, он увидел привратника, повара и водителя, которые сидели на скамейке вблизи ворот, как делали обычно по вечерам. Когда Камаль подошёл к ним, привратник встал и сказал: «Хусейн-бек ждёт вас в беседке», и он вошёл, приветствуемый смесью запахов душистого жасмина, гвоздик и роз, что росли в горшках по обе стороны лестницы, ведущей на большую веранду, которую он видел слева от ворот. Затем он свернул направо, на боковую тропинку между домом и стеной, прошёл по ней до верхней части сада, откуда виднелось заднее крыльцо дома.

Нелегко было для его трепетно бьющегося сердца пройти по этому святилищу. Едва его нога ступила туда, где ходили до того её ножки, как он с трудом смог продолжить свой путь вперёд из-за величия этого места. Ему бы хотелось протянуть руку к стене дома, чтобы получить его благословение, как он делал это в гробнице Хусейна, прежде чем узнал, что это всего-навсего символ, и ничего больше. Интересно, в какой части особняка сейчас резвится его любимая? И что ему делать, если она бросит на него свой очаровательный мимолётный взгляд? О, если бы он нашёл её в беседке! Это вознаградило бы его глаза за долгое терпение, тоску и бессонницу!!

Он окинул взором весь сад, даже его заднюю стену, за которой виднелась пустыня. Солнце уже клонилось в сторону улицы, осветив верхушки деревьев в саду, пальмы, ветви жасмина, покрывающие забор со всех сторон, а также круглые, квадратные и прочие цветы, разделённые каменной мозаикой надвое. Камаль прошёл по центральной тропинке, что вела к беседке, находившейся посреди сада, и издали заметил, что в ней на плетёных стульях вокруг круглого деревянного стола уже сидят Хусейн Шаддад и его гости: Хасан Салим и Исмаил Латиф. На столе были расставлены стаканы рядом с кувшином с водой. Он услышал приветственный возглас Хусейна, возвестивший о том, что они заметили его прибытие. Они тут же поднялись ему навстречу, и он обнял каждого из них после долгой летней разлуки.

— Хвала Аллаху за ваше благополучное возвращение!

— Мы так скучали по тебе!

— Какие же у вас загорелые лица! Теперь вас не отличишь от Исмаила!

— Зато ты на нашем фоне выглядишь как европеец.

— Ну ничего, скоро всё придёт в норму.

— Мы спрашивали себя, почему в Каире солнце не дарит нам загар? Кто рискнёт подставить себя под солнце здесь, за исключением того, кто не боится солнечного удара?!..

— Да в чём же, в конце концов, секрет такого загара?…

— Я помню, что мы нашли тому объяснение на своих уроках, кажется, по химии. Мы изучали солнце на различных уроках: по астрономии, химии, физике. И в каком же из них найти объяснение летнему загару?

— Этот вопрос уже поздно задавать, так как среднюю школу мы закончили!..

— Тогда расскажи нам, что нового в Каире?

— Нет, это вы мне должен рассказать о Рас аль-Барре, а Хасан и Исмаил расскажут мне затем об Александрии. Подождите. Для каждого времени свой рассказ…

Беседка была не более чем круглым деревянным тентом, что стоял на больших колоннах. Её песчаный пол был обставлен горшками с розами, а из мебели был только деревянный стол и плетёные стулья. Они выглядели счастливыми и довольными этой встречей, ведь лето разлучило их всех, за исключением Хасана Салима и Исмаила Латифа, которые обычно проводили летние каникулы в Александрии. Они смеялись даже по самым незначительным поводам, а иногда им для этого хватало просто перекинуться взглядами, как бы оживляя воспоминания о комичных ситуациях в прошлом. Трое друзей были одеты в шёлковые рубашки и серые брюки. Один Камаль был одет в свинцово-серый лёгкий костюм, поскольку считал поездку в Аббасийю официальным визитом, в отличие от родного квартала, где он гулял, ограничившись пиджаком, надетом поверх джильбаба. Всё вокруг него обращалось к его сердцу и потрясало до глубины души. В этой беседке он получил послание от любви, а с этим садом она делилась своими секретами, а это — его друзья, которых он любил по-товарищески ещё потому, что они были частью его пути к любви. Всё обращалось к его сердцу с посланием любви. Но он спрашивал себя, когда же появится она?.. И может ли их встреча пройти, а его тоскующие глаза так и не увидят её? Ради компенсации он принялся глядеть на Хусейна Шаддада так долго, насколько позволяла ситуация. Он глядел на него не только как друг, ибо то, что он был братом его возлюбленной, придавало ему ещё больше очарования. Помимо любви Камаль питал к другу почтение, восхищение и преклонялся перед ним. У Хусейна были такие же большие чёрные глаза, как и у сестры, такой же высокий рост и изящное телосложение, прямые тёмные волосы. Он походил на неё и в своих жестах и в позах, которые отличались мягкостью и величественностью. За исключением его большого носа с горбинкой и белой кожи, которую сейчас покрывал летний загар, между ними не было никаких существенных отличий. Камаль, Хусейн и Исмаил получили на экзаменах в бакалавриат отличные оценки в том году, хотя первым двум было девятнадцать, а последнему уже двадцать три.

Они говорили об экзамене и о будущем. Первым эту тему затронул Исмаил Латиф. Когда он говорил, то вытягивал шею, словно чтобы сровняться, по крайней мере, с тремя товарищами, несмотря на невысокий рост и тщедушность. Но при том он отличался мускулистым сложением и крепостью. В остром насмешливом взгляде его узких глаз, в его резко заострённом носе, густых бровях и широком сильном рте таилось достаточно предупреждений для всякого, кто захочет на него напасть. Он сказал:

— В этом году мы получили сто баллов из ста. Раньше такого результата не было — по крайней мере, — что касается меня. Я должен уже быть на последнем курсе университета, как и Хасан, который поступил вместе со мной в школу имени Фуада Первого в один и тот же день и в один и тот же год. Отец иронично спросил меня, когда увидел мои оценки в списке тех, что прошли: «Посмотрим, даст ли Аллах мне долгую жизнь, чтобы я увидел, как ты получишь свой диплом?!»

Хусейн Шаддад заметил на это:

— Ты не настолько уж отстал, чтобы оправдать разочарование отца…

Исмаил насмешливо сказал:

— Ты прав. Провести два года на каждом курсе это не так уж и хорошо…

Затем, обращаясь к Хасана Салиму, он сказал:

— А ты, наверное, занят уже сейчас подготовкой к тому времени, как окончишь университет?

Хасан Салим учился на последнем курсе юридического университета, и он понял, что Исмаил Латиф призывает его заявить о том, какие у него цели после окончания учёбы. Но Хусейн Шаддад опередил его, отвечал на вопрос Исмаила Латифа:

— У него нет причин беспокоиться, он получит место в прокуратуре или в дипломатическом корпусе!

Хасан Салим прервал своё гордое молчание, и на его красивом тонком лице проступили приметы готовности к спору. Он с вызовом спросил:

— С чего бы это я должен тебе верить?!

Он гордился своими усилиями в учёбе и умом, и хотел, чтобы все это признавали. Никто и не оспаривал это, но никто также и не забывал, что он являлся сыном Салим-бека Сабри, судьи Верховного Суда. И именно благодаря отцу, а не своему уму и трудолюбию он выделялся среди всех. Хусейн Шаддад избегал всего, что могло бы разволновать друга, и сказал:

— Твоё превосходство и есть залог того успеха, что ты ищешь…

Но Исмаил Латиф не мог позволить ему наслаждаться похвалой Хусейна и отреагировал так:

— Есть ещё твой отец, а это, я полагаю, даже гораздо важнее, чем успех в учёбе..!

Однако сам Хасан воспринял его нападки с неожиданным пренебрежением: либо он устал бороться с Исмаилом, который не покидал его ни на день, пока они проводили вместе лето в Александрии, либо просто начал видеть в друге профессионального придиру, которого не исправить, если всегда принимать его слова всерьёз. Хотя дружеская связь между ними и не была лишена препирательств и споров, которые иногда доходили до возмущения, она не ослабевала. Хасан Салим, насмешливо глядя на Исмаила Латифа, спросил:

— А как закончились усилия твоих старателей?

Исмаил громко расхохотался, обнажив свои острые зубы, пожелтевшие от курения — он был одним из первых учеников, кто начал курить в средней школе, — и сказал:

— Неутешительный результат: ни на медицинский, ни на инженерный меня не приняли из-за недобора баллов. Мне оставалось выбрать либо торговлю, либо сельское хозяйство, и я выбрал первое…

Камаль с огорчением заметил, что его друг проигнорировал педагогический колледж, словно тот вообще не брался в расчёт, хотя он сам предпочёл его, несмотря на то, что мог поступить и на юридический, о высоком статусе которого и спору не было. Он находил свой выбор идеальным, к тому же он помогал ему утешить печаль и одиночество. Хусейн Шаддад очаровательно рассмеялся, и этот смех показал в полной красе его прекрасные рот и глаза:

— Ох, а если бы ты выбрал сельскохозяйственный! Представьте только: Исмаил проводит всю свою жизнь на поле вместе с крестьянами…!

Исмаил убеждённо ответил:

— Нет, это не для меня, даже если бы поле было посреди Каира, на улице Имад ад-Дин…

Тут Камаль вопросительно глянул на Хусейна Шаддада:

— А ты?

Хусейн посмотрел куда-то вдаль, задумавшись, прежде чем ответить, и Камаль воспользовался возможностью, чтобы внимательно приглядеться к нему. Его пленила мысль, что он — её брат, общается и составляет ей компанию дома, как и он сам когда-то — Хадидже и Аише. Ему было трудно представить себе, как тот сидел рядом с ней, беседовал, оставался наедине, прикасался. Прикасался?!.. Они едят вместе?!.. Интересно, как она ест? Смакует ли еду?!.. Ест ли, к примеру, мулухийю и варёные бобы? Это тоже было трудно представить! Важно то, что её брат, до руки которого дотронулся он, Камаль, дотрагивался до её руки. О, если бы можно было вдохнуть аромат, исходивший от его дыхания, который, несомненно, был таким же, как и её! Тут Хусейн Шаддад ответил:

— Я буду временно посещать юридический колледж…

«Может ли быть такое, что он подружится там с Фуадом ибн Джамилем Аль-Хамзави?.. Почему нет? Несомненно, юридический колледж и вправду славный вуз, раз Хусейн поступил туда. Пытаться убедить людей в ценности собственного идеализма было бы необдуманным шагом…»

Исмаил Латиф язвительно заметил:

— А я и не знал, что некоторые студенты поступают в колледж временно! Расскажи-ка нам об этом, будь любезен…

Хусейн Шаддад серьёзно ответил:

— Для меня все колледжи одинаковы, ни в этот, ни в тот меня ничего не влечёт. Я на самом деле хочу учиться, но не хочу работать. Ни в этом колледже, ни где-либо ещё у нас я никогда не получу таких знаний, которые не требуют применять их в работе. Дома нет никого, кто был бы со мной согласен, поэтому мне не оставалось ничего иного, как пойти им навстречу в какой-то степени, и я спросил, какой вуз они выберут для меня. Отец ответил: «А разве есть что-то ещё, кроме права?» Тогда я сказал: «Пусть будет право!»

Исмаил Латиф, имитируя его тон и жесты, воскликнул:

— Временно…

Все засмеялись, затем Хусейн Шаддад продолжил:

— Да, временно, придира ты этакий. Но вполне возможно, если всё сложится так, как я желаю, я прерву свою учёбу здесь, чтобы поехать во Францию, даже если мне придётся изучать право в тамошних институтах. Там я смог бы черпать из источников культуры без всякий ограничений, размышлять, смотреть, слушать…

Исмаил Латиф опять сымитировал его тон и жесты, будто заканчивая мысль, недосказанную другом:

— И пробовать на вкус, и трогать, и осязать..!

После очередного взрыва смеха Хусейн Шаддад продолжил говорить:

— Будь уверен, что моё намерение далеко от того, что ты себе вообразил!

Камаль верил ему от чистого сердца, без всякой нужды в доказательствах, и не потому, что слишком высоко чтил его, чтобы сомневаться в его словах, но и потому, что считал, что жизнь, которой так нетерпеливо жаждал насладиться Хусейн во Франции, была единственной, способной пленить душу. И Исмаилу вряд ли удастся понять эту истину в её простоте. Ни он, ни подобные ему не верили лишь тому, что всё можно посчитать и увидеть. Хусейн же давно возбуждал его фантазии и сны. Один из его снов даже отличался красотой и экспансией, был насыщен пищей для ума и духа, слуха и зрения!! «Как часто я видел это во сне и наяву, а затем все мои усилия и стремления привели меня в педагогический колледж!!» Он спросил Хусейна:

— Ты и впрямь имеешь в виду то, что сказал только что: ты не желаешь работать?!

С мечтательным взглядом в выразительных чёрных глазах Хусейн Шаддад ответил:

— Я не стану биржевым спекулянтом, как отец, так как не выношу такой жизни, суть которой сводится к постоянному труду, и цель которой — капитал; и не буду госслужащим, ибо госслужба — это рабство ради заработка. А денег у меня достаточно и так. Я хочу жить, путешествуя по миру, читать, видеть, слушать, думать…, переезжать с гор на равнину и обратно…

Хасан Салим вмешался в разговор: всё то время, что друг говорил, он пристально глядел на него с каким-то пренебрежением, замаскированным под аристократической сдержанностью:

— Госслужба — это не всегда средство зарабатывать на жизнь. Мне, к примеру, вовсе не требуется прилагать усилия ради заработка. Без сомнений, меня больше интересует труд на благородном поприще. Человек должен работать, и благородная работа — это цель, которую следует достичь ради неё самой.

Исмаил Латиф, соглашаясь со словами Хасана, заметил:

— Это верно. Даже богатые люди хотят работать в суде, на дипломатической должности или госслужбе, — тут он повернулся к Хусейну Шаддаду. — Почему бы тебе не выбрать для себя карьеру на каком-то из данных поприщ, ты ведь можешь этого достигнуть…

Камаль, также обращаясь к Хусейну, сказал:

— Дипломатическая работа даст тебе и благородную должность, и возможность путешествовать!

Но тут Хасан Салим многозначительно заметил:

— Туда не так просто попасть!

Хусейн Шаддад добавил:

— Несомненно, у дипломатической службы есть великолепные преимущества. В большинстве случаев госслужба — это почётная карьера, и она не слишком противоречит моему желанию избежать трудового рабства. Это и путешествия, и досуг, позволяющие мне вести духовную и эстетическую жизнь, которую я хочу. Но не думаю, что попробую это поприще, и не потому, что туда не так легко попасть, как заметил Хасан, а потому, что сомневаюсь, что доведу своё формальное обучение до конца…

Злорадно засмеявшись, Исмаил Латиф сказал:

— По всей вероятности, ты хочешь поехать во Францию совсем по другим причинам, не имеющим ничего общего с культурой. И ты правильно сделаешь…

Хусейн Шаддад захохотал, отрицательно покачав головой, и ответил:

— Нет! Ты думаешь о собственных увлечениях. В моей неприязни к учёбе в вузе есть иные причины. Во-первых: меня не заботит изучение права. Во-вторых: нет такого факультета, который бы обеспечил мне знакомство с разнообразными науками и искусствами, вроде театра, живописи, музыки, философии. Нет вуза, который бы не забил тебе голову пылью, пока ты не наткнёшься — если вообще наткнёшься там — на несколько крупиц золотого песка. Тогда как в Париже ты можешь посещать лекции по самых разным дисциплинам и видам искусства, не привязываясь к расписанию и не завися от экзаменов. Там для тебя будет возвышенная и прекрасная жизнь…

Затем он заговорил тише, словно обращался к себе самому:

— Может быть, там я бы женился, чтобы проводить жизнь в путешествиях, в реальном и вымышленном мире!

По лицу Хасана Салима невозможно было понять, следит ли он за рассказом с серьёзным интересом или нет, зато Исмаил Латиф вскинул косматые брови, изучая растущую в груди лукавую иронию… Один лишь Камаль, казалось, находился под сильным впечатлением, ибо по сути стремился к тем же идеалам и питал те же надежды, за исключением некоторых деталей. Его не интересовали путешествия и женитьба во Франции. Он хотел получать знания, не ограничиваясь расписанием или экзаменами… Это более полезно, бесспорно, чем глотать пыль, погрузившись с головой в педагогический колледж, чтобы в итоге получить несколько золотых песчинок. Париж?! Он стал его прекрасным сном с тех пор, как узнал, что его возлюбленная провела там свою юность. Этот город по-прежнему манил к себе Хусейна своим волшебством и пленял воображение Камаля разнообразными обещаниями. Было ли дано ему излечиться от мук надежд?…

После некоторых колебаний и опасений он заявил:

— Мне кажется, что в Египте ближе всего к воплощению твоей мечты, пусть даже частично, стоит педагогический колледж!

Исмаил Латиф повернулся к нему и тревожно спросил:

— Что ты выбрал? Только не говори, что педагогический колледж! Боже мой, я и забыл, что у тебя не все дома, почти так же, как у Хусейна!..

На губах Камаля появилась широкая улыбка, так что стали видны даже его большие ноздри, и он сказал:

— Я поступил в педагогический по упомянутой причине!..

Хусейн Шаддад с интересом поглядел на него и, улыбнувшись, сказал:

— Несомненно, твоя страсть к культуре переборола тебя, прежде чем стать твоим выбором…

Обвиняющим тоном Исмаил Латиф сказал ему:

— Ты в значительной степени ответственен за поощрение этой его страсти. Но на самом деле ты много говоришь и мало читаешь, а этот бедняга принимает всё слишком всерьёз, читая столько, что может ослепнуть. Погляди на своё дурное влияние на него — в конце концов оно подтолкнуло его поступить в педагогический колледж!..

Не обращая внимания на ремарку Исмаила, Хусейн продолжил:

— А ты уверен, что педагогический колледж — это именно то, что ты хочешь?!

С воодушевлением, от которого грудь его раскрылась при первом же вопросе о колледже, и без всякого презрения или недоверия к другу, Камаль ответил:

— Мне достаточно будет изучать английский язык, чтобы сделать его средством для неограниченного познания, и поэтому я считаю, что это даст хорошую возможность также для изучения истории, педагогики и психологии…

Хусейн Шаддад несколько призадумался, а потом произнёс:

— Я познакомился со многими учителями вблизи во время своих частных занятий, и они не были хорошим примером культурного человека. Хотя, возможно, в том повинны устаревшие учебные программы…

Камаль с неослабевающим энтузиазмом отметил:

— Мне достаточно только этого средства. Истинное культурное развитие зависит от самого человека, а не от института!

Хасан Салим спросил:

— И ты хочешь быть учителем?

Хотя Хасан задал свой вопрос вежливо, всё же Камаль не в полной мере был доволен им, поскольку соблюдение правил этикета было глубоко укоренено в его характере, и покидало его лишь в крайних случаях, или когда кто-то другой начинал нападать на него. То был естественный результат его невозмутимости, с одной стороны, и благородного аристократического воспитания, с другой. Камалю было не так просто определить, был ли вопрос друга по-настоящему лишён недоверия и презрения, и потому он равнодушно пожал плечами и ответил:

— Это неизбежно, раз уж я решил изучать те науки, которые мне нравятся!

Исмаил Латиф скрыто наблюдал за Камалем…, оглядывал его голову, нос, длинную тощую шею, как будто представляя себе, как подействует его образ на простых учеников, и особенно на самых озорных из них. Он не удержался и пробормотал:

— Клянусь жизнью, это будет катастрофа!

Хусейн Шаддад снова заговорил с Камалем мягко и даже с некоторой привязанностью:

— Работа — это второстепенная вещь для тех, у кого есть далеко идущие планы, хотя нам не следует забывать про элиту, которая окончила этот колледж в нашей стране…

На этом разговор об учёбе завершился, и среди друзей воцарилось молчание. Камаль попытался обратить свой дух к саду, хотя разговор оставил в его голове пылкий след, и теперь следовало набраться терпения и подождать, пока его пыл остынет. Он бросил случайный взгляд на стол, где стоял кувшин с ледяной водой, и ему на ум пришла одна странная идея, которая раньше дарила ему счастье в подобных обстоятельствах: наполнить себе стакан и выпить из него, ведь вполне возможно было, что он прикоснётся губами к ободку стакана, которого касались её губы, когда она пила из него. Он поднялся и подошёл к столу, налив себе воды из кувшина, затем вернулся на место, сконцентрировавшись на себе в ожидании, словно ждал перемен — если ему повезёт, он достигнет цели, и из его духа проистечёт волшебная, неиспытанная до того сила, и он поддастся божественному опьянению, что вознесёт его на небеса счастья. Но увы! Он убедил себя в итоге, что должен получить удовольствие от приключений и прекрасной надежды. Затем он принялся с тревогой спрашивать себя: когда же она придёт?.. Глаза его вновь уставились на кувшин. На него нашло воспоминание о старинном разговоре, зашедшем у него с Исмаилом Латифом об этом старом кувшине, или, лучше сказать, о ледяной воде, которая служила единственным освежающим напитком, что подавали у Шаддадов!.. Исмаил упомянул тогда о строгом режиме экономии, которому подчинялся весь особняк, начиная с крыши и кончая подвалом, и спросил: «Разве это не одно из проявлений скупости?» Однако Камаль отказался клеймить позором семью своей любимой, и отверг это обвинение, приведя как доказательство их роскошный образ жизни, свиту слуг и наёмных рабочих, обслуживающих две машины, которыми они владели: «Минерва» и «Фиат», которые Хусейн чуть ли не присвоил себе. Как можно было обвинять их в скупости после этого?! Тогда Исмаил ответил ему — а его не нужно было тянуть за язык, — что у скупости есть много разновидностей, и что когда Шаддад-бек был миллионером в полном смысле этого слова, то считал необходимым окружать себя предметами роскоши и процветания. Но он ограничился лишь тем, что считалось в его среде самым необходимым. Этому правилу следовали без исключений все члены семьи: не позволялось тратить ни гроша без надобности… Слуги получали самое низкое жалованье и питались по минимуму. Если кто-то из них бил тарелку, то её стоимость вычиталась из жалованья. Сам Хусейн Шаддад, единственный сын в семье, не получал карманных денег, как было заведено в других подобных домах, где сыновья привыкли тратить без всякой нужды. Да, его отец покупал на каждый праздник некоторое количество акций или облигаций, но не давал ему на руки ни монеты… А уважаемые гости, приходившие к сыну, потчевались исключительно ледяной водой!.. Разве это не скупость? Пусть даже и аристократическая! Камаль вспомнил сейчас о том разговоре, глядя на кувшин, и спросил себя в тревоге, как делал это и прежде: разве возможно приписывать семье его возлюбленной какой-либо недостаток?… Сердце его изо всех сил отказывалось верить в это. Это было слишком далеко от идеала, чтобы приписывать такое её семье, хотя и нетрудно было представить себе. Ему казалось, что некое облегчение играет с ним, шепча на ухо: «Не бойся… Разве этот недостаток, если он существует, не является тем фактором, что делает тебя ближе к ней, или возвышает тебя на целую ступень над ней?!»

И хотя он занял сдержанную и недоверчивую позицию к тому, что сказал Исмаил, но обнаружил, что снова невольно размышляет о порочности скупости, деля её на два вида: презренный и другой, который был ни чем иным, как мудрой стратегией, что обеспечивала замечательную экономическую основу для жизни, упорядоченную и скрупулёзную, при этом называя систематические траты скупостью или даже считая подлостью. Как же иначе? Он не возражал против возведения замков, приобретения автомобилей и демонстрации роскоши и достатка. Почему бы нет? Это же относится к благородным и чистым душам, лишённым подлости и беззакония!..

Камаль очнулся от своих мыслей, когда Исмаил Латиф схватил и потряс его за плечо, услышав, как он говорит Хасану Салиму:

— Будь осторожен! Это представитель «Вафда», и он ответит тебе!

Он тут же понял, что пока он мечтал, они принялись говорить о политике… О политике… до чего же это утомительно, и до чего же приятно. Исмаил назвал его «представителем Вафда». Может быть, он высмеивает его? Пусть высмеивает что угодно. Верность идеологии «Вафда» он унаследовал ещё от Фахми; она сочеталась в его сердце с мученической жертвой, принесённой братом. Он посмотрел на Хасана Салима и с улыбкой заметил:

— Друг мой, которого не ослепляет ничто, кроме величия. А что ты говорил о Сааде Заглуле?

Хасан Салим не подавал признаков интереса к разговору о величии, да Камаль и не ожидал от него чего-то иного. Он уже давно вёл с ним борьбу из-за его упрямого надменного мнения о Сааде Заглуле — возможно, то было также и мнение его отца-судьи — которого сам Камаль так искренне любил, что чуть ли не боготворил.

Для Хасана Салима же Саад Заглул был всего лишь популистским клоуном: он повторял эту характеристику с презрением и пренебрежением, что уж и вовсе шло вразрез с его вежливостью и мягкостью. Он насмехался над его политикой и риторическими высказываниями, в то же время превозносил величие таких политиков, как Адли, Сарват, Мухаммад Махмуд и прочих либералов-конституционалистов, которые, по мнению Камаля, были ни кем иным, как «предателями» или «англичанами в фесках»!..

Хасан Салим спокойно ответил:

— Мы говорили о переговорах, которые длились всего три дня, затем прервались!

Камаль воодушевлённо сказал:

— Эта патриотическая позиция и впрямь достойна Саада. Он требовал наших национальных прав, которые не являются предметом торга, и прекратил переговоры, когда это было нужно. Затем он сказал свою бессмертную фразу: «Нас пригласили сюда, чтобы мы совершили самоубийство, но мы отказались от этого. Вот и всё, что случилось».

Исмаил Латиф, для которого политика была ещё одной темой для шуток, заметил:

— Если бы он согласился на самоубийство, то его жизнь увенчалась бы самой славной службой, которую он мог бы сослужить своей стране!

Хасан Салим выждал, пока Исмаил и Хусейн посмеются, а затем произнёс:

— А что мы выиграли от этого изречения?.. Для Саада патриотизм — это всего лишь ораторское искусство, направленное на то, чтобы пленять народные массы. «Нас пригласили сюда, чтобы мы совершили самоубийство, и так далее, и так прочее…» Меня восхищает вот это самое «и так далее, и так прочее»: в этом вся истина!.. Слова и ещё раз слова. Есть такие люди, которые не говорят, зато молча трудятся. Они принесли ту единственную пользу родине, что извлечена за всю её современную историю…

Сердце Камаля запылало от гнева, и если бы он не успокоился из уважения к личности Хасана и его возрасту, то взорвался бы. Он удивился, как такой молодой человек, вроде него мог следовать за своим отцом — всё-таки, человеком старого поколения — в политическом заблуждении!

— Ты принижаешь значение слов, как будто это ничто. Но на самом деле самые важные и значительные события, которые породила человеческая история, можно свести в конечном итоге к словам. Великое слово содержит в себе надежду, силу и правду. Мы проходим эту жизнь в свете слов, а Саад не только произносит слова, на его счету есть и дела, и позиции!!

Хусейн Шаддад провёл длинными изящными пальцами по чёрным как смоль волосам и сказал:

— Я согласен с тобой насчёт ценности слов, что бы ты ни говорил о Сааде..!

Хасан не удостоил вниманием комментарий Хусейна Шаддада, прервавшего его, и обращаясь к Камалю, сказал:

— Нации живут и развиваются с помощью ума, политической мудрости и рабочих рук, а не речей и дешёвого народного популизма…

Исмаил Латиф поглядел на Хусейна Шаддада и насмешливо спросил:

— А ты не считаешь, что тот, кто берёт на себя труд, говоря об улучшении положения в этой стране, всё равно что надувает продырявленный воздушный шар?

Изливая свой гнев, Камаль повернулся к Исмаилу, чтобы косвенно сказать ему, а также Хасану то, что он никак не решался произнести ему в лицо:

— Политика для тебя ничего не значит, но твои насмешки иногда настолько ясно выражают позицию «меньшинства», которое претендует на звание египтян, словно ты говоришь от их имени. Ты видишь, что оно отчаялось в прогрессе родины, но отчаяние это проистекает из презрения и высокомерия, а не из страстного стремления к прогрессу. И если бы политика не была послушным инструментом для удовлетворения жадности этого меньшинства, они бы сторонились её точно так же, как ты!

Хусейн Шаддад нежно засмеялся, и протянув руку, положил её на плечо Камаля. Стиснув его, он сказал:

— Ты упрямый спорщик. Мне нравится твой энтузиазм, хотя я и не разделяю твоей веры в это. Как ты знаешь, я придерживаюсь нейтральных взглядов в политике, я не сторонник ни «Вафда», ни конституционалистов, и не потому, что питаю к ним пренебрежение, как Исмаил Латиф, а из-за моего убеждения, что политика развращает разум и сердце. Ты должен подняться над ней, прежде чем жизнь покажется тебе бесконечным простором мудрости, красоты и терпимости, а не ареной боя и козней…

Голос Хусейна успокоил Камаля, и вспышка его гнева утихла. Он приходил в восторг, когда Хусейн соглашался с ним во мнении, а когда бывало наоборот, то грудь его вздымалась в знак протеста. Однако он чувствовал, что нейтралитет Хусейна был не более чем отговоркой, оправдывающей недостаток патриотизма. Он не держал на него зла за это, и не видел в нём недостатков. Даже если это и было так, то он прощал его, проявляя кротость и снисходительность. Подражая своему другу, он сказал:

— Жизнь есть всё это вместе; она и борьба, и козни, и мудрость, и красота. И каким бы из этих её аспектов ты ни пренебрёг, тем самым ты теряешь возможность совершенствования своего понимания жизни, и свою способность повлиять на неё в лучшую сторону. Никогда не питай презрения к политике, ведь политика — это половина жизни, или даже вся жизнь, если считаешь, что мудрость и красота стоят превыше жизни…

Хусейн Шаддад, как бы оправдываясь, заметил:

— В том, что касается политики, скажу тебе откровенно, что я не доверяю никому из этих людей…

Камаль словно заискивая перед ним, спросил:

— Что же лишило тебя доверия к Сааду?

— Нет, лучше спроси меня, что заставило меня доверять ему!.. Саад и Адли, Адли и Саад. До чего же это глупо. Но даже если Саад и Адли для меня одинаковы в политическом плане, я придерживаюсь иного мнения о них как о людях. Я не могу игнорировать благородное происхождение, которое отличает Адли, его богатство и культуру. А Саад — только не сердись — он всего лишь бывший богослов из Аль-Азхара!..

Камаля очень ранило, если иногда у Хусейна проскальзывали нотки превосходства над остальным народом, он чувствовал печаль, как будто тот ставил себя выше не только народа, но и, что ещё хуже — выше его, Камаля. Он словно говорил с ним языком собственной семьи, выражая её чувства. Когда он беседовал с Камалем, то оставлял у него такое впечатление, что говорит о каком-то чужом народе, к которому ни тот, ни другой не принадлежали. Было ли это ошибкой восприятия Камаля или любезностью его друга? Удивительно, но такое отношение Хусейна к народу не вызывало в общем-то злости у Камаля, скорее то была печаль из-за отношения к нему лично. Это не возбуждало у него чувства классовой вражды и не задевало его патриотизма… Приветливая улыбка Хусейна встряхивала чувства Камаля, показывая откровенность и благие намерения. Печаль и гнев отступали перед любовью, на которую не влияли мнения и события.

Но чувства, которые испытывал Камаль к позиции Хасана, несмотря на их дружбу, были противоположными, вызывая у него гнев за родину. При этом учтивая речь и сдержанность друга в проявлении чувств не могли служить ему хорошими заступниками. Камаль усматривал в этом «мудрость», подкреплённую вдвойне его ответственностью и утверждающую его аристократическую солидарность, направленную против народа. Обращаясь к Хусейну, Камаль сказал:

— Нужно ли мне напоминать тебе, что величие — это не чалма или феска на голове, и не бедность или богатство. Мне кажется, что политика вынуждает нас подчас спорить по поводу очевидных истин!..

Исмаил Латиф тут же отозвался:

— То, что нас восхищает в сторонниках «Вафда» — такие люди, как Камаль — самый фанатичный из них!

Затем, обведя взором друзей, он заметил:

— А то, что мне в них отвратительно — это также их фанатизм!

Хусейн Шаддад засмеялся и сказал:

— Ты везунчик, ибо, какое бы то мнение о политике ты не высказал, тебе не перейдёт дорогу ни один критик. Ему просто будет нечем крыть..!

Тут Хасан Салим задал вопрос Хусейну Шаддаду:

— Ты утверждаешь, что ты в стороне от политики. Но будешь ли ты и дальше настаивать на этом по отношению к прежнему хедиву?

Глаза присутствующих обратились к Хусейну с каким-то весёлым вызовом, так как всем было хорошо известно о том, что его отец, Шаддад-бек, был сторонником прежнего хедива. Из-за этого-то он и провёл столько лет в ссылке в Париже. Однако Хусейн равнодушно ответил:

— Это меня совсем не заботит. Мой отец был и по-прежнему остаётся сторонником хедива; а от меня лично не требуется исповедовать его убеждения…

Исмаил Латиф, в чьих узких глазах мелькнула задорная искорка, спросил:

— А твой отец был из тех, кто скандировал «Аллах жив… Хедив Аббас приехал!»?

Хусейн Шаддад засмеялся:

— Я только от вас об этом слышал. По правде говоря, и в том нет сомнений, что между моим отцом и хедивом была лишь дружба и лояльность. И помимо этого, как вам известно, нет ни одной партии, которая бы призывала сегодня хедива вернуться в страну…

Хасан Салим сказал:

— Этот человек и его эпоха вошли в анналы истории. А настоящее можно резюмировать парой фраз: Саад отказывается признать в Египте любого, кто говорит от имени страны, кроме себя самого, даже если это самые лучшие и мудрые люди!

Едва пережив шок от такого удара, Камаль ответил:

— Настоящее в одной фразе: в Египте нет никого, говорящего от его имени, кроме Саада, и сплочение вокруг него народа в конце концов приведёт к тому, что наши надежды сбудутся…

Он сплёл руки на груди и вытянул ноги, пока мысок его ботинка не коснулся ножки стола, и уже хотел было пуститься в дальнейшие разглагольствования, как откуда-то сзади, совсем рядом, до них донёсся голос: «Будур, ты не хочешь поздороваться со своими старыми друзьями?» Язык Камаля парализовало, а сердце готово было вот-вот выпрыгнуть из содрогавшейся груди, настолько тревожно и больно было ему поначалу. С молниеносной скоростью на него накатило переливающее через край пьянящее блаженство, от которого он чуть было не закрыл глаза. Он обнаружил, что любая его мысль была направлена в небеса. Вместе с друзьями он поднялся и обернулся назад, и в шаге от беседки увидел Аиду, что стояла, держа за руку младшую сестру Будур трёх лет. Они обе глядели на них ясным весёлым взглядом… Вот она, после трёх месяцев ожидания, или даже больше… Вот он — оригинал портрета, что наполнял всё это время его дух и тело и во сне, и наяву. Она стояла здесь, перед его глазами, как свидетель того, что безграничная боль и неописуемая радость, жгучие периоды бодрствования души и сна, парящего в небесах, всё это в конечном счёте было связано с одним прекрасным человеческим созданием, которое оставляло в саду отпечатки своих ног!.. Он глядел на неё, и её магнетизм влёк к себе все его эмоции, так что он утратил ощущение времени, места, себя самого и других. Он снова стал просто духом, что плывёт к своей любимой через вакуум… Однако он воспринимал её скорее духом, чем чувствами, в очаровательном упоении и блаженстве, тогда как зрение его ослабло, словно сила его душевного волнения затронула всю его жизненную энергию, а все умственные способности и ощущения были переданы в какое-то полубессознательное состояние, почти что в небытие. Вот почему ему всегда было легче вспоминать её, чем ощущать всеми органами чувств в реальности. В её присутствии он едва ли мог видеть что-то ещё. Уже позже она представала в его памяти стройной, с круглым смуглым личиком и иссиня-чёрными волосами, подрезанными «под мальчика», чубом, распушённым на лбу, словно зубцы расчёски, и томными глазами, в которых светился взгляд, спокойный, нежный и величественный, как рассвет. Эту картину он видел не органами чувств, а представлял в памяти, словно волшебную мелодию, что исчезает, когда мы слушаем её, и ничего не можем вспомнить, пока не представится счастливый случай в первые моменты пробуждения или гармонии, и затем повторяется где-то в глубине души стройным ладом. Камаль спрашивал себя: а не изменилась ли за это время её привычка приветствовать их? Протянет ли она для пожатия свою руку, и дотронется ли он до неё хотя бы раз в жизни?.. Но она поприветствовала их лёгкой улыбкой и кивком головы, спросив голосом, что был для него нежнее всех мелодий:

— Ну, как дела у всех вас?

Голоса их соперничали друг с другом в приветствиях, благодарности и поздравлениях с благополучным возвращением. Её тонкие пальцы погладили по голове Будур, и она сказала ей:

— Пожми руки своим друзьям!

Будур сжала губы и прикусила их, в смущении переводя на них глаза, пока не остановилась на Камале, и не улыбнулась ему. Тогда он тоже улыбнулся ей!.. Хусейн Шаддад, которому было известно о дружбе девочки с Камалем, сказал:

— Она улыбается тому, кого любит!

— Ты его и правда любишь? — тут Аида подтолкнула девочку к Камалю. — Ну тогда поприветствуй его…

Камаль протянул ей руки, краснея от счастья, и девочка подошла к нему. Он поднял её на руки, пока она не очутилась в его объятиях, и принялся целовать её щёчки с огромной нежностью и волнением. Он был счастлив и гордился этой любовью. В его руках была только дорогая его сердцу частичка тела этой семьи. И обнимая эту частичку, он прижимал к груди всё тело. Может ли любящий быть связанным со своей любимой при помощи такого вот посредника?… Поистине, сходство между девочкой и её сестрой было просто волшебное, как будто он прижимал к груди саму Аиду, только когда та была ребёнком, такой же, как сейчас Будур, и по возрасту, и по великодушию. «Ты только задумайся!..»

Пусть ему пойдёт на пользу эта чистая любовь…, пусть он будет счастлив, прижимая к себе тельце, которое обнимает его…, и целует в шею…., пусть он мечтает, пока сердце и разум не покинут его… Он знал, почему любит Будур, почему любит Хусейна, почему любит этот особняк, сад и прислугу. Он любит их всех из-за Аиды. Но вот чего он не понимал, так это любовь к самой Аиде!..

Аида поглядела по очереди на Хасана Салима и Исмаила Латифа и спросила:

— Ну, как вам Александрия?

Хасан ответил:

— Чудесно!..

Исмаил тоже спросил:

— А что вас так влечёт постоянно в Рас аль-Барр?

Певучим, словно музыка голосом она ответила:

— Мы проводили лето несколько раз в Александрии, но единственный курорт, который нам нравится, это Рас аль-Барр. Там спокойно, просто и уютно так, как нигде, кроме собственного дома!

Исмаил засмеялся и сказал:

— К счастью, нас не интересует покой…

Какое же счастье подарила Камалю эта сцена…, этот разговор…, этот голос….

«Подумай, разве это не счастье?!.. Бабочка, словно дуновение зари, сочащаяся яркими красками, потягивающая цветочный нектар… Это я. О, если бы такое состояние длилось целую вечность!..»

Аида сказала:

— Поездка была интересной. Разве Хусейн вам о ней не рассказал?

Хусейн неодобрительным тоном заметил:

— Нет, они же спорили о политике!

Наконец она повернулась к Камалю и сказала:

— Здесь есть тот, кто больше ни о чём другом говорить не хочет…

«Взгляд её глаз, направленный на тебя, подобен милосердию. Её чистота подобно ангельскому духу. Я воскрес, как воскресает солнцепоклонник при появлении лучей божества во время восхода. О, если бы такое состояние длилось целую вечность!..»

— Я сегодня не отвечал за вспыхнувшую дискуссию…

Она с улыбкой произнесла:

— Однако вы воспользовались шансом…

Он улыбнулся, сдаваясь, и тут она перевела глаза на Будур и воскликнула:

— Ты намерена заснуть у него на руках?… Хватит с тебя такого приветствия…

Будур охватило смущение, и она уткнулась головой ему в грудь. Он нежно погладил её по спине. Аида же попрощалась с ней:

— Ну тогда я оставлю тебя тут, и вернусь одна…

Будур подняла голову и протянула к ней руку, пробормотав: «Нет». Камаль поцеловал её и опустил на землю. Та побежала к Аиде и схватила сестру за руку. Аида окинула её взглядом, затем приветственно махнула им рукой и удалилась туда, откуда пришла. Они вернулись на свои места, и возобновили разговор как попало.

Визиты Аиды в садовую беседку обычно проходили именно так: счастливая и непродолжительная случайность, однако Камаль, казалось, был доволен и тем, чувствуя, что его терпеливое ожидание до окончания лета не прошло напрасно.

«Почему люди не совершают самоубийства, дорожа своим счастьем, как убивают себя, убегая от несчастий? Необязательно путешествовать по свету, как то нравится Хусейну, чтобы найти удовольствие для чувств, ума и духа. Возможно, что ты достигнешь всего этого в мгновение ока, не сходя со своего места! Откуда у человека сила и власть, чтобы осуществить такое?! Где политическая вражда, пыл спора, накал конфликта и столкновение классов?… Всё это растаяло как снег по весне, исчезнув от взгляда твоих глаз, любимая. Где же разница между сном и явью, и в каком из двух мест ты сейчас видишь меня?»

— Футбольный сезон скоро начнётся…

— Прошлый сезон принадлежал команде «Ахли». Ей не было равных!

— Команда «Мухаллат» проиграла, несмотря на то, что к ней присоединились некоторые выдающиеся игроки…

Камаль выступил в защиту «Мухаллата», как до того поступил с Саадом, — блокируя нападки Хасана Салима. Все четверо были игроками в футбол с разницей лишь в мастерстве и воодушевлении. Исмаил был почти что самым лучшим игроком из всех, выделяясь на их фоне как профессионал среди любителей, тогда как Хусейн Шаддад был самым слабым. Камаль же с Хасаном Салимом были середнячками. Спор между последними меж тем разгорелся: один приписывал поражение «Мухаллата» преследующей его неудаче, а другой объяснял это успехом новых игроков «Ахли»… Спор продолжался, но никто из них не отказывался от своего мнения.

Камаль спрашивал себя, почему он всегда оказывается на противоположной позиции от той, что занимал Хасан Салим? Будь то «Вафд» или Либеральная партия, или «Мухаллат» и «Ахли», Хиджази в музыке, который нравился Камалю, и Мухтар — Хасану. В кино первый отдавал предпочтение Чарли Чаплину, а второй — Максу Линдеру!

Камаль покинул общество приятелей незадолго до заката, и пока шёл по боковой тропинке, что вела к входной двери, услышал голос, кричавший:

— Да вон он там…

Очарованный им, он поднял голову и увидел в одном из окон первого этажа Аиду, которая усаживала перед собой на край подоконника Будур и указывала ей на него. Он встал прямо под окном, задрав голову, и весело глядел на девочку, которая помахала ему маленькой ручкой. Время от времени он поглядывал на лицо, на выражение и образ которого были возложены надежды в этой и в последующей жизни. Сердце его колотилось в груди с каким-то опьянением. Будур снова помахала ему ручкой, и Аида спросила её:

— Ты пойдёшь с ним?

Девочка кивнула в знак согласия головой, и Аиду рассмешило это её желание, которому было не суждено сбыться. Он же продолжал внимательно вглядываться в неё, ободрённый этим смехом и утопая в черноте этих глаз и изгибе бровей. Её грудной смех и тёплый тембр голоса отдавался эхом в его памяти, пока у него перехватило дыхание от волнения и страсти. Поскольку в данной ситуации ему надлежало что-то сказать, то он спросил возлюбленную, указывая ей на другую возлюбленную, помоложе:

— Она вспоминала обо мне на курорте?

Аида, слегка запрокинув назад голову, ответила:

— Спросите её, меня не касаются ваши с ней дела!

Не дав ему сказать, она продолжила:

— А вы её вспоминали?

«Ох, сейчас ты в той же ситуации, что когда-то на крыше рядом с Фахми и Мариам». Он воодушевлённо сказал:

— Не было ни дня, чтобы я не вспоминал её…

Тут из глубины дома их позвали, и Аида развернулась и поставила Будур на ноги перед собой, и комментируя его слова, собираясь уже уходить, сказала:

— Какая же удивительная любовь!

И скрылась из окна…

15

Среди тех, кто присутствовал на кофейных посиделках, остались только Амина и Камаль. Но даже и он выходил из дома до наступления вечера. Мать проводила время одна или звала Умм Ханафи, чтобы та составила ей компанию, пока не приходило время ложиться спать. Ясин оставил позади себя пустоту, и хотя Амина всегда стремилась не вспоминать о нём, Камаль чувствовал себя одиноким в его отсутствие. Восторг от того удовольствия, что он находил в кофейных посиделках, уменьшился. Издавна кофе был напитком, который по вечерам объединял вокруг себя членов семьи. Сегодня же он превратился для матери во всё, что только можно. Она невольно пила его слишком много, так что кофе стал её единственным утешением. Она, по всей видимости, выпивала по пять или шесть чашек, а иногда и все десять подряд. Камаль с тревогой следил за ней, предупреждая о последствиях, но она отвечала ему улыбкой, словно говоря: «А что мне ещё делать, кроме как пить кофе?». Затем уверенным доверительным тоном произносила: «Кофе не вреден…»

Они сидели друг напротив друга: она на диване между спальней и столовой, а он на диване между своей спальней и комнатой для занятий. Она склонилась над жаровней с углями, куда был наполовину закопан кофейник. Он же молчал с отсутствующим взглядом. Вдруг она спросила его:

— Интересно, о чём ты думаешь сейчас?… Ты постоянно смотришь так, как будто на уме у тебя что-то важное.

В её тоне он заметил некоторый упрёк, и ответил:

— Ум всегда найдёт, чем себя занять!

Она подняла на него свои маленькие медовые глаза с удивлением, и с некоторым смущением сказала:

— Столько времени уже, что мы не находили для разговора друг с другом!

«И правда? То время уже в прошлом: период занятий по религии, истории о пророках и демонах. В то время он был до безумия привязан к ней, но оно подошло к концу. Так о чём им говорить сегодня? За исключением её бессмысленной болтовни говорить было абсолютно не о чем».

Он улыбнулся, словно извиняясь одновременно и за своё прошлое молчание, и за будущее, и сказал:

— Мы разговариваем каждый раз, как находим тему для беседы.

Она мягко сказала:

— Для беседы нет границ, если хочешь поговорить. Но ты всегда кажешься отсутствующим или рассеянным…

После некоторого раздумья она заметила:

— Ты много читаешь. На каникулах читаешь столько же, сколько и во время учёбы, не оставляешь себе ни дня для отдыха. Я боюсь, что ты утомишь себя больше, чем нужно…

Тоном, указывавшим на то, что ему не по душе этот допрос, он сказал:

— День длится долго, и трата на чтение нескольких часов не может никого утомить. Это всего лишь один из видов развлечения, и к тому же полезный…

Поколебавшись, она произнесла:

— Я боюсь, что чтение является причиной твоего молчания и рассеянности.

«Ну нет, чтение тут не при чём. Если бы ты только знала, что чтение отвлекает меня от усталости. Всё это время ум твоего сына занимает нечто иное, от чего даже чтение не может его отвлечь. От этого не существует лечения, и ни мать, ни кто-либо ещё из людей не способен отыскать его. Это недуг набожного сердца, которое в смятении, и не знает, что ему пожелать, кроме этих страданий!..»

Он лукаво заметил:

— Чтение подобно кофе: оно не повредит! Разве тебе не хотелось бы, чтобы я стал учёным, как и мой дед?

На её бледном круглом лице расплылись радость и гордость. Она произнесла:

— Да, конечно, я желаю этого всем сердцем. Но я хочу видеть тебя всегда в хорошем расположении духа…

Он улыбнулся:

— Я в хорошем настроении, как ты того и желаетешь. Не утруждай свой ум досужими домыслами.

Он заметил, что её забота о нём в последние годы только возросла, даже больше, чем необходимо, и больше, чем того хотел бы он сам. Её преданность ему, привязанность и опасения о том, что может причинить ему вред — или о том, что, как ей казалось, может причинить ему вред, — стали занимать её ум слишком уж сильно, так что ему было неудобно, и провоцировали его защищать свою свободу и достоинство. Хотя к такому развитию событий примешивались и иные причины, которые возникли сразу после гибели Фахми, когда на неё свалилось горе потери. Он никогда не переходил границ ласки и вежливости, защищая свою свободу.

Она сказала:

— Меня радует, что я слышу это от тебя. Хоть бы это было правдой. Я стремлюсь лишь к твоему счастью. Сегодня я молилась о тебе в мечети господина нашего Хусейна, в надежде, что Аллах внемлет моей мольбе.

— Амин…

Он поглядел, как она подняла кофейник, чтобы налить себе четвёртую чашку кофе, и уголки его губ растянулись в лёгкой улыбке… Он вспомнил, что посещение мечети Хусейна когда-то казалось Амине неосуществимой мечтой. И вот сегодня она ходит туда, сколько пожелает, когда идёт на кладбище или на улицу Суккарийя. Но какую же дорогую цену пришлось ей заплатить за подобную незначительную свободу! Он и сам питал несбыточные мечты. Какую же цену потребуется заплатить за них, чтобы они исполнились? Он заплатил бы любую цену, даже самую высокую, какая только возможна ради этого.

Он коротко рассмеялся и снова заговорил:

— От твоего посещения мечети Хусейна остались незабываемые воспоминания…

Амина ощупала руками свою ключицу и с улыбкой сказала:

— И неисчезающий след…

Камаль с некоторым воодушевлением заметил:

— Ты больше не домашняя узница, как прежде. Теперь ты вправе навещать Хадиджу и Аишу, или нашего господина Хусейна когда захочешь. Представь себе, чего бы ты лишилась, не ослабь отец поводья!

Она подняла на него глаза с выражением застенчивости или даже смущения, словно ей было неприятно упоминание о тех льготах, что она приобрела с потерей ребёнка. Затем она мрачно потупила взор, словно говоря: «Лучше бы всё было как прежде, и мой сын был жив». Но на словах она боялась выразить то, что кипело в её груди, не желая нарушить спокойствие Камаля. Она удовлетворилась тем, что сказала, будто оправдываясь за свою свободу:

— Мои выходы из дома от случая к случаю это всего лишь развлечение для удовольствия. Я посещаю Хусейна, чтобы помолиться там за тебя, и хожу к твоим сёстрам, чтобы удостовериться, что у них всё хорошо, да решить проблемы, которые, кажется, больше никто не способен решить, кроме меня!

Он без труда догадался о тех проблемах, что она имела в виду. Когда он узнал, что она посетила сегодня Суккарийю, спросил:

— Что нового в Суккарийе?

Вздохнув, она ответила:

— Как всегда…!

Он с сожалением покачал головой и с улыбкой сказал:

— Она создана для ссор. Такова уж Хадиджа…

Амина печально заметила:

— Её свекровь сказала мне: «Любой разговор с ней чреват серьёзными последствиями…»

— По-видимому, её свекровь выжила из ума!..

— Её оправдывает старость, но что оправдает твою сестру?!

— Интересно, ты на её стороне или на стороне правды?

И он многозначительно засмеялся, а Амина снова глубоко вздохнула и сказала:

— У твоей сестры горячий нрав. Она быстро выходит из себя даже от искреннего наставления. И горе мне, если я любезна с её свекровью из почтения к её возрасту и положению. Хадиджа потом с горящими глазами спрашивает меня: «Ты за меня или против?» Поистине, нет силы и величия ни у кого, кроме Аллаха. За меня или против!.. Разве мы на войне, сынок?.. Как ни странно, но иногда её свекровь не права, однако Хадиджа упорно продолжает препираться, пока сама становится не права..!

Камаль едва ли мог держать зло на Хадиджу. Она была и остаётся его второй матерью и неисчерпаемым источником нежности. Но куда ей было до прекрасной и ослепительной Аиши, впитавшей в себя все черты семейства Шаукат!

— И что же обнаружило расследование?

— На этот раз ссора началась с её мужа, что было против обыкновения. Я вошла в их апартаменты, когда они яростно спорили, и даже удивилась, что могло возбудить такого доброго человека, и вмешалась, чтобы помирить их. Затем узнала причину спора: она решила вытрясти пыль и сделать уборку в доме, однако он ещё спал до девяти. Она упорно старалась разбудить его, так что он проснулся в гневе, но неожиданно на него напало упрямство и он отказался покидать постель. Его мать услышала крики, и срочно примчалась туда. Тут уже разгорелся пожар. И едва ссора успела затихнуть, как разразилась новая: по той причине, что Ахмад вернулся с улицы в выпачканном глиной джильбабе, и Хадиджа ударила его, пытаясь заставить ещё раз вымыться. Ребёнок попросил у отца помощи, и тот пришёл ему на выручку. И так утром приключилась вторая ссора!

Смеясь, Камаль сказал:

— И что сделала ты?

— Всё, что только было в моих силах, но у меня не вышло. Она долго ругала меня за то, что я выступила посредницей, и сказала: «Ты должна была встать на мою сторону, как его мать — на его!»

И вздохнув уже в третий раз, проговорила:

— Я ответила Хадидже: «Разве ты не помнишь меня, когда я стояла перед твоим отцом?», и она резко возразила: «Неужели ты полагаешь, что в этом мире найдётся человек, что был бы похож на отца?»

Случайно перед глазами Камаля встал образ Абдулхамид-бека Шаддада и его жены, госпожи Сании: они шли рядом бок о бок, спускаясь с веранды в свою машину «Минерву», что ожидала их перед дверью дома. Они выглядели не как господин и его служанка, а скорее как пара друзей, с лёгкостью беседующих друг с другом на равных. Она держала его под руку до самого автомобиля, и Абдулхамид-бек отошёл чуть назад, чтобы сначала села она!..

«Приведётся ли тебе когда-нибудь увидеть своих родителей вот такими же?! До чего смешная идея!..»

Они шли с достоинством, как и подобает родителям его возлюбленной, хотя дама была не моложе его матери, однако была одета в дорогое пальто, свидетельствующее о её вкусе, элегантности и щегольстве, лицо её не было скрыто под вуалью: хотя и красивое, но не сравнимо с ангельским лицом дочери. Вокруг неё распространялся благоухающий аромат духов и пленительный блеск. Ему хотелось бы знать, как они разговаривали между собой, как соглашались и как спорили, если вообще спорили. Он страстно желал узнать о той жизни, которую вели они, о жизни, связанной с его возлюбленной самыми крепкими узами. «Помнишь ли ты, как пристально смотрел на них с выражением, похожим на благоговейный трепет перед старшими священниками и блюстителями религии?»

Он спокойно сказал:

— Если бы Хадиджа унаследовала хоть немного от твоего характера, то обеспечила бы себе счастливую жизнь…

Губы её растянулись в улыбке, хотя радость её столкнулась с горькой правдой: её характер при всей своей кротости и мягкости не смог обеспечить ей постоянное счастье. С улыбкой, не сходящей с губ, что маскировала её чёрные мысли, которые она боялась раскрыть ему, она произнесла:

— Один Аллах указывает истинный путь. Да одарит тебя Господь наш ещё более мягким нравом, чтобы ты был одним из тех, кого любят люди, и кто сам любит людей…

Он прервал её вопросом:

— Каким ты находишь меня?

Она уверенно ответила:

— Ты именно такой, и даже лучше…

«Как же могут не любить тебя ангелы, сынок?!»

«Представь себе её счастливое лицо и вглядись в него немного. Можешь ли ты вообразить себе её не спящей ночи напролёт, изнемогающей от любви и страсти? Это даже за гранью фантазии. Она стоит выше любви, поскольку любовь — это недостаток, который может исправить только любимый. Потерпи, не мучай своё сердце. С тебя достаточно и того, что ты любишь. Достаточно того, что ты видишь её, и этот образ разбавлен светом в твоей душе. Мелодия её голоса опьяняет все фибры твоей души восторгом. От твоей возлюбленной исходит свет, в котором всё сущее представляется новым. Жасмин и плющ после долгого молчания начинают шептаться друг с другом, а минареты и купола взлетают в небо под покровом сумерек. Черты древнего квартала повествуют о мудрости прошлых поколений. Экзистенциональный оркестр вторит стрекоту сверчков. Нежность льётся через край из звериных нор. Изящество украшает аллеи и переулки, птицы блаженства и радости щебечут над могилами, а неподвижные предметы пребывают в молчаливой медитации. Радуга проявляется на коврике, по которому ступают её ножки. Таков мир моей возлюбленной!»

— Я шла в мечеть Хусейна мимо Аль-Азхара, и мне повстречалась большая демонстрация, что выкрикивала лозунги, напомнившие мне о прошлом. Что-то случилось, сынок?

Он ответил:

— Англичане не хотят уходить из Египта с миром!

В глазах её свернули искорки гнева, и она резко сказала:

— Англичане… англичане!.. Когда же на них падёт возмездие Справедливейшего Аллаха?

Она питала когда-то к Сааду Заглулу подобную неприязнь, если бы не убедилась в конце концов, что невозможно ненавидеть человека, которого любил Фахми!.. С видимым беспокойством она снова спросила:

— Что ты имеешь в виду, Камаль?.. Неужели мы вернёмся к периоду страданий и бед?

Он возмущённо сказал:

— Только Аллаху известно сокрытое!

Её охватило огорчение, заметное по сжавшемуся бледном лицу. Наконец она проговорила:

— О Аллах, защити нас от мучений. Да пребудет над ними гнев Всемогущего. Это самое лучшее. Броситься же самим навстречу погибели — это безумие. Прибежище только у Аллаха!..

— Успокойся, от смерти никто не спасётся. Люди умирают по той или иной причине, и даже вовсе без причин!

Она негодующе сказала:

— Я не отрицаю, что ты говоришь правду. Но мне не нравится твой тон!

— А как ты хочешь, чтобы я разговаривал?

Она убедительно промолвила:

— Я хочу, чтобы ты заявил о том, что согласен со мной, что подставлять себя смерти есть безбожие…

Он уступчиво произнёс, пытаясь скрыть улыбку:

— Согласен…

Она пристально и недоверчиво поглядела на него и умоляющим тоном попросила:

— Скажи это сердцем, а не языком…

— Я говорю от всего сердца…

«До чего же велика пропасть между действительностью и идеалом. Ты, мама, с воодушевлением стремишься к высшему идеалу в религии, политике, мыслях и любви. Все матери только и думают, что о мире. Какая же мать согласится хоронить сына каждые пять лет? Для идеальной жизни требуются жертвы и мученики… Её жертвами являются тела, умы и души. Фахми пожертвовал обещанной ему жизнью в обмен на великолепную смерть. А сможешь ли ты сам встретить смерть так, как встретил он?… Твоё сердце не колеблется перед выбором, даже если оно разобьёт сердце твоей несчастной матери. Смерть истощает одну рану, чтобы остановить кровотечение из других. Какая же это будет любовь… Да, но не между мной и Будур, и тебе это известно. Поистине, моя любовь к тебе удивительна. Она является свидетелем всего мира против своих противников-пессимистов. Эта любовь научила меня, что смерть не страшнее того, чего мы боимся, и что жизнь не радостнее того, к чему мы стремимся, что в жизни есть настолько отталкивающие и отвратительные аспекты, что мы ищем смерти, но есть и такие трогательные и богатые, что мы стремимся к вечности. До чего захватывает мир, что взывает к тебе голосом, который даже невозможно описать: не высоким и не низким, словно нота фа в музыкальном ряду, что издаёт скрипка, резонансом в безмятежности света. А если бы ты смогла представить его свет, то он был был глубоким, небесно-синим, подогреваемым верой, что зовёт на небеса…»

16

— В следующий четверг, положась на Аллаха, я женюсь….

— Пусть Господь наш дарует тебе успех!

— Если вы, отец, будете мной довольны, то успех будет мне сопутствовать…

— Я и так доволен тобой, и слава Богу…

— Из гостей ограничимся только членами семьи. Вы не столкнётесь там ни с чем, что бы могло вас расстроить.

— Ладно уж!!

— Я бы так хотел, чтобы мама тоже присутствовала там, но…

— В том нет нашей вины. Главное, чтобы этот вечер прошёл спокойно…

— Разумеется, я знаю это, как знаком и с другими людьми с таким же нравом, как у вас. В этот день просто состоится чтение брачного договора и распитие напитков…

— Хорошо. Да наставит тебя Господь наш на правильный путь…

— Я поручил Камалю передать мои приветствия его матери и попросить её не лишать меня блага её молитв, как она обещала мне когда-то давно, и простила меня за то, что было…

— Ну конечно… конечно!!

— Я прошу вас, дайте мне возможность ещё раз услышать, что вы не сердитесь на меня и довольны мной.

— Я доволен тобой. Ей-Богу, я прошу Аллаха даровать тебе успех и радость, ведь Он слышит мольбу…

Именно так сложились обстоятельства, против воли господина Ахмада. Он был вынужден согласиться с ними и уступить сыну. На самом деле его сердце было слишком мягким, чтобы затеивать серьёзную ссору с Ясином, не говоря уже о разрыве отношений с ним. Так господин Ахмад согласился вложить руку старшего сыну в руку дочери Бахиджи и самостоятельно благословить этот брак, который свяжет его бывшую любовницу с собственной семьёй!.. Однако он не приемлил вмешательства Амины, просившей его помешать брату и сёстрам Фахми присутствовать на свадьбе Ясина и Мариам. Он повелительно сказал ей: «Это глупая идея, ведь есть такие мужчины, что женятся на вдовах своих покойных братьев, несмотря на всю любовь и преданность им, а Мариам не была ни женой Фахми, ни даже невестой. Это уже в далёком прошлом, целых шесть лет назад».

«Не стану отрицать, что его выбор был неудачным, но для такого мула и это уже доброе намерение. Он навредит другим не больше, чем себе. Ясин мог породниться с семьёй и получше, и найти себе более достойную невесту, чем разведённую. Но всё в руках Господа и Ясин сам отвечает за свои грехи…»

Амина замолчала, словно согласившись с его доводами. И хотя за годы своих страданий она приобрела некоторую отвагу, проявляемую в откровенном высказывании своего мнения перед мужем, не в её силах было повторить ему свою просьбу или спорить с ним. Поэтому когда Хадиджа навестила её, чтобы сообщить, что Ясин приглашает её на свою свадьбу, и она подумывает о том, чтобы не ходить туда под тем предлогом, что ей нездоровится, мать не согласилась с ней и посоветовала принять приглашение брата.

Наступил четверг, и господин Ахмад Абд Аль-Джавад отправился в дом покойного Мухаммада Ридвана, где обнаружил Ясина и Камаля, которые уже ждали его, чтобы поприветствовать. Затем через некоторое время к ним присоединились Ибрахим и Халиль Шаукат в сопровождении Хадиджи и Аиши. В доме не было никого из семьи Мариам, за исключением некоторых женщин, и потому господин Ахмад поверил, что день пройдёт спокойно! По пути в гостиную он увидел знакомый интерьер, мимо которого уже проходил когда-то, при совершенно иных обстоятельствах. Его обуяли воспоминания о прошлом, вызывавшие в душе и досаду, и раздражение из-за молчаливой насмешки над своей новой ролью, которую он пришёл сюда сыграть: степенного отца жениха. Он принялся проклинать про себя Ясина, который, сам того не подозревая, завёл его и себя в подобный тупик. Хотя факты заставили его контролировать себя и молить Бога: «Нет ничего тяжёлого для Аллаха в том, чтобы создать дочь из иной материи, не как её мать, чтобы Мариам была Ясину праведной женой — во всех смыслах этого слова, — и защитить её от безрассудства матери». После этого он попросил Аллаха скрыть всё то, что лучше забыть!

Ясин был наряжен и казался весел, несмотря на скромное торжество по случаю его свадьбы. Своей радостью он был обязан, в частности, присутствием всех его сестёр и брата, которые не отказались прийти. Он был встревожен от мысли, что мать может оказать влияние на кого-то из них, чтобы они остались дома!.. Мог ли он обойтись без Мариам из уважения к ним? Нет, конечно нет. Он любил её, и единственным путём заполучить её было жениться на ней. Жениться ему всё равно необходимо, так почему бы нет? Ни возражения его отца или мачехи, ни забота о последствиях не могли заставить его отступить. Да и к тому же, Мариам была первой женщиной, на которой он хотел жениться, зная и видя её. Поэтому он питал большой оптимизм к браку и надеялся, что создаст прочную семейную жизнь с ней навсегда. Разве не так?.. Да, и он чувствовал, что станет ей хорошим мужем, а она станет ему хорошей женой, а у Ридвана будет вскоре счастливая семья и дом, в котором ему предстоит расти и взрослеть. Ясин уже успел много налетаться, словно мотылёк, и пришло время остепениться. В иных условиях, окружавших его свадьбу, он бы не колеблясь устроил пышное торжество, полное веселья и удовольствия. Он не стар, не беден, и не из тех, кто утверждает, что они ненавидят вечеринки, чтобы радоваться такому унылому молчаливому празднику, больше напоминающему похороны, чем свадьбу. Но стоит немного подождать, ведь необходимость диктует свои правила. Он посвятит своё воздержание памяти Фахми.

Встреча Мариам с Хадиджей и Аишей после долгих лет разлуки была волнительной, несмотря на сдержанность и неловкость. Они обменялись приветствиями и поцелуями, долго разговаривали о том, о сём, при этом сторонясь упоминать прошлое, насколько могли. Первые моменты встречи были самыми напряжёнными для всех них. Каждая то и дело ждала повторения воспоминаний о прошлом таким образом, если те могли вызвать упрёк или порицание, связанные с их разрывом, или просто омрачить атмосферу праздника. Однако неловкие моменты благополучно миновали. Затем Мариам ловко направила разговор в иное русло: одежда Хадиджи и грациозность Аиши, которую она сохранила, несмотря на рождение троих детей. Затем Мариам и её мать спросили их о матери, и те ответили, что у неё всё в порядке, не прибавив больше ни слова.

Аиша кинула на свою старинную подругу взгляд, полный нежности и привязанности, ибо сердце её всегда жаждало любить других. И если бы не её опасение перед последствиями, она бы перевела разговор на воспоминания о прошлом, и всласть посмеялась бы над ними.

Хадиджа же бросала на Мариам взгляды украдкой, тщательно рассматривая её. И хотя все эти годы Мариам ни разу не приходила ей на ум, однако весть о свадьбе старой подруги с Ясином подбила её изречь горькие замечания. Она принялась напоминать Аише о том инциденте с англичанином, и спрашивать, что же так ослепило Ясина и заткнуло ему язык!.. Однако обострённые семейные чувства Хадиджи, превосходившие все остальные её достоинства, не позволили ей процедить подобные вещи сквозь зубы в пределах слышимости семейства Шаукат и даже собственного мужа. Она и матери указала на это: «Хотим мы того, или нет, но Мариам будет членом нашей семьи!»… И то было не удивительно, ибо Хадиджа даже после рождения Абдуль Мунима и Ахмада Шаукатов продолжала считать семейство Шаукат до некоторой степени «чужим».

Представитель кадия прибыл уже к вечеру, и вслед за тем был заключён брак. Были розданы бокалы с щербетом, и один раз раздался радостный выкрик. Ясина приветствовали поздравлениями и благими пожеланиями, а невесту призвали встретить своего тестя и вступить в семью мужа. В окружении матери, Хадиджи и Аиши она подошла к господину Ахмаду и поцеловала его руку, пожав руки остальным. В этот момент господин Ахмад поднёс ей свадебный подарок: золотые браслеты с мелкими алмазами и изумрудами. Семейная встреча длилась довольно долго, и около девяти часов присутствующие гости начали собираться один за другим по домам. Затем приехал экипаж и отвёз новобрачных в дом Ясина на улице Каср аш-Шаук, третий этаж которого был подготовлен для встречи невесты. Все полагали, что второй брак Ясина совершился, а первый так или иначе предан забвению.

Однако по прошествии двух недель с момента свадьбы дом покойного Мухаммада Ридвана стал свидетелем ещё одного праздника по случаю новой свадьбы, что в доме господина Ахмада, на улицах Суккарийя, Каср аш-Шаук и в окрестностях всего квартала Байн аль-Касрайн расценивалось как странный сюрприз!! Совершенно неожиданно, без предварительного уведомления — никто об этом не знал — Бахиджа вдруг вышла замуж за Байуми-продавца щербетов!..

Все пребывали в полном изумлении, словно впервые осознав, что лавка Байуми-продавца щербетов находилась на углу того переулка, где стоял дом Мухаммада Ридвана, прямо под одной из его огромных машрабий. Столкнувшись с такой новостью, люди только голову ломали и задавали вопросы, удивляясь по праву, ведь невеста была вдовой человека, известного в квартале своей добротой и набожностью. Её считали одной из уважаемых дам квартала, несмотря на увлечение нарядами и косметикой, не говоря уже о возрасте — ей было все пятьдесят.

Жених же был из простонародья, носил джильбаб и продавал сок из рожкового дерева и тамаринда в своей маленькой лавке. Ему и сорока ещё не исполнилось; в браке он провёл целых двадцать лет и нажил девять детей, мальчиков и девочек!.. Всё это порождало сплетни и домыслы!! Люди кинулись рассуждать без зазрения совести о предпосылках для такого брака, которые никто даже не почувствовал: когда, как всё это началось и созрело, закончившись свадьбой?! И какая из двух сторон была инициатором отношений, а какая ответила на приглашение?!..

Дядюшка Хуснайн-парикмахер, заведение которого находилось на противоположной стороне улицы, прижавшись к дороге Байр аль-Касрайн, утверждал, что он часто видел госпожу Бахиджу стоявшей перед лавкой Байуми и попивавшей сок рожкового дерева. Вполне вероятно, что они перекидывались парой слов, хотя он не считает — ведь у него добрые намерения, — что это было чем-то дурным!..

Абу Сари-владелец лавки, торгующей жареными закусками, которая закрывалась чуть позже остальных лавок, говорил, что он — да простит его Аллах — замечал не раз, как по ночам какие-то люди незаметно проскальзывали в её дом, но он не знал, был ли среди них Байуми!..

Дарвиш-продавец варёных бобов, как и Аль-Фули-молочник тоже кое-что говорили. И хотя они делали вид, что жалеют этого отца, обременённого семьёй, с горечью критиковали его за бестолковость — как можно было жениться на женщине, что годится ему в матери? В глубине души они завидовали его везению и питали к нему злобу за то, что он поднялся с помощью такой вот «недостойной уловки» на класс выше.

После этого много говорили уже о стоимости его наследства, ожидаемого от её дома, и возможного «клада» — драгоценностей..!

Зато в доме господина Ахмада, в доме на Каср аш-Шаук и на улице Суккарийя все были потрясены до глубины души таким скандалом!.. Именно так кричали их обитатели. Сам господин Ахмад разгневался так, что напугал членов семьи, и те несколько дней подряд избегали даже разговоров с ним. Но разве не вправе был Байуми считать себя его родственником начиная с этих пор? «Да будь проклят этот Ясин и проклята похоть его!» Байуми-продавец щербетов стал ему «дядюшкой», утерев им всем нос и унизив. Хадиджа, узнав о новости, закричала: «Что за ужас!», затем сказала Аише: «И кто теперь посмеет обвинять нашу маму? Её сердце никогда ещё её не подводило!» Ясин поклялся в присутствии отца, что всё это произошло без его ведома и ведома его жены, и невыразимо его огорчило. Но он-то что мог поделать?!..

Однако скандал на этом не остановился, ибо как только эта новость достигла ушей первой жены Байуми, она пришла в бешенство и выбежала из дома, ведя всех детей перед собой, а потом набросилась на Байуми в его же лавке. Между ними завязалась ожесточённая драка, и в ход пошли руки, ноги, язык, крики и визги на виду и на слуху у детей, которые принялись вопить и звать на помощь прохожих, пока перед лавкой не собрались владельцы остальных лавок, женщины, дети и прочий люд, разнявшие супругов и вытащившие женщину из лавки на улицу. Тогда она встала под машрабийей Бахиджи в своём порванном джильбабе, разорванном на части покрывале, взъерошенными волосами и окровавленным носом. Она подняла голову к закрытым окнам и дала волю своему языку, словно хлысту с отравленными концами. Но гораздо хуже было то, что она оставила свой наблюдательной пост в том месте и направилась прямиком в лавку господина Ахмада, поскольку он был тестем новой падчерицы её мужа, и умоляла его плачущим тоном, используя всё своё ораторское искусство, чтобы он повлиял на её мужа и убедил его образумится. Ахмад выслушал её, подавляя гнев и печаль из-за всего случившегося. Затем мягко дал ей понять, насколько мог, что всё это дело выходит за границы его влияния, вопреки её представлению. Так он продолжал её убеждать, пока не выпроводил из лавки, кипя при этом от ярости. Но даже несмотря на ярость, долго размышлял, удивляясь и недоумевая, какая же причина толкнула Бахиджу на такой странный брак, особенно при том, что ему было прекрасно известно, что для неё не составляло никакого труда удовлетворить любое своё желание, в том числе и с Байуми-продавцом щербета, без всякой надобности подвергать себя и свою семью потрясениям. Почему она совершила такую глупость, не обратив внимания на жену и детей этого человека, игнорируя чувства своей дочери и её новой родни, словно помешавшись?.. Не заставило ли её прибегнуть к этому браку мрачное ощущение приближающейся старости? Но это же огромная жертва всем тем, чем она владела ради счастья, которое вернёт ей уходящую молодость. Он с грустью и тоской размышлял над этой идеей, и вспомнил о собственном унижении из-за Занубы-лютнистки, что отказывалась пожертвовать для него хотя бы одним ласковым взглядом, пока он не перевёз её в плавучий дом. Это унижение поколебало его уверенность в себе и заставило — вопреки внешней безмятежности — неодобрительно принимать время, которое угрюмо взирало на него.

В любом случае, не долго пришлось Бахидже наслаждаться своим новым замужеством!!

По окончании третьей недели она начала жаловаться на фурункул, вскочивший на ноге, затем на медицинском осмотре у неё обнаружили диабет и перевезли в больницу Каср аль-Айн. Слухи о её тяжёлом состоянии быстро распространились по кварталу, а вслед за тем настало неизбежное.

17

Камаль остановился перед особняком семейства Шаддад, держа под мышкой сумку. Он был одет в изящный серый костюм и блестящие чёрные ботинки, водрузив феску на свою крупную голову… Он казался высоким и стройным, шея его торчала из воротничка рубашки, словно не считаясь с тяжестью огромной головы и носа. Погода стояла мягкая, хотя иногда холодный ветер возвещал о скором приближении декабря. Разрозненные, ослепительно белые облака двигались по небу вяло и время от времени застилали утреннее солнце.

Камаль стоял в ожидании, уставившись на гараж, пока оттуда не выехал «Фиат», за рулём которого сидел Хусейн Шаддад, и поехал по Дворцовой улице, остановившись прямо перед ним. Хусейн Шаддад высунул в окошко голову и спросил Камаля:

— Разве они ещё не пришли?

Он три раза нажал на клаксон, и вновь заговорил, открывая дверь машины:

— Садись рядом со мной…

Но Камаль ограничился тем, что положил на сиденье сумку и пробормотал: «Имей терпение». Тут из глубины сада до него долетел голос Будур; он обернулся на голос и увидел, как девочка скачет к нему, а вслед за ней идёт Аида…

Да, это шествовала его возлюбленная: изумительная фигура, облачённая в серое короткое платье по последней моде. Верх платья было не видно из-за синей шёлковой куртки, обнажавшей её ровные загорелые предплечья. Ореол её чёрных волос обрамлял её шею и щёки, покачиваясь в такт шагам. Прядки её шёлковой чёлки тихо покоились на лбу, словно зубчики расчёски, а посередине чёрного овала сияло луноподобное, изящное по своей ангельской красоте лицо, казавшееся посланником из королевства счастливых сновидений. Камаль был пригвождён к своему месту под действием какой-то магнетической силы, не то во сне, не то наяву. В нём осталось лишь чувство благодарности и бурлящий экстаз.

Она лёгкой, горделивой походкой приблизилась к нему, словно приятная мелодия, что воплотилась в реальности, распространив вокруг себя благоухающий парижский аромат. Когда их глаза встретились, в её взгляде и на сжатых губах промелькнула улыбка, скреплённая радушием и аристократическим спокойствием. Камаль в ответ смущённо улыбнулся и склонил голову. Тут с ней заговорил Хусейн:

— Ты и Будур садитесь на заднее сиденье…

Камаль отступил на шаг и открыл заднюю дверцу автомобиля, склонившись наполовину, как делают слуги. Вознаграждением ему была улыбка и слова благодарности по-французски. Он подождал, пока сядут Будур и его возлюбленная, затем закрыл дверцу и уселся сам рядом с Хусейном. Хусейн ещё раз нажал на клаксон, посмотрев в сторону дома, и оттуда тотчас вышел привратник, неся маленькую корзинку, и поставил её рядом с сумкой Камаля между ним и Хусейном. Последний засмеялся и постучав пальцем по сумке и корзине, сказал:

— Какая польза от путешествия без еды?!

Машина взвизгнула и тронулась в путь. Когда она проезжала по улице Аббасийя, Хусейн Шаддад сказал Камалю:

— Я узнал многое о тебе, и сегодня могу добавить к этим сведениям новые, касательно твоего желудка. Мне кажется, что несмотря на свою худобу, ты обжора. Интересно, ошибаюсь ли я?

Камаль улыбнулся, счастливый, насколько только можно было это вообразить себе, и ответил:

— Подожди, пока сам не увидишь…

Одна машина везла их всех вместе, и это было сложно представить себе даже в самых дерзких мечтах. Камаль слышал, как его потаённые желания нашёптывали ему: «Если бы ты сам сел на заднее сиденье, а она — на переднее, то твои глаза смогли бы всю дорогу и без всякого надзора, насыщаясь взглядом на неё. Но не будь жадным и неблагодарным, лучше преклони колени в знак признательности и хвалы Аллаху. Освободи свою голову от разных мыслей, очисть себя от потока страстей и живи всей душой настоящим моментом. Разве не стоит один такой час всей жизни или даже больше того?»

— Я не мог позвать Хасана и Исмаила в эту нашу поездку!

Камаль вопросительно поглядел на него, не говоря ни слова. Сердце его колотилось от радости и смущения за то, что он так отличался от них сейчас. Хусейн же продолжил извиняющимся тоном:

— Машина, насколько можешь заметить, не может вместить всех…

Камаль тихо сказал:

— Это ясно…

Его друг с улыбкой добавил:

— И раз уж пришлось делать выбор, то выбирай того, кто больше всего похож на тебя самого. Без сомнения, наши стремления в этой жизни близки. Не так ли?

На лице Камаля отразился восторг, что переполнял его сердце, и он ответил:

— Ну да…

Затем, уже рассмеявшись:

— Только я удовлетворяюсь духовным путешествием, а ты не успокоишься, пока твоя духовная поездка не позволит тебе объездить весь мир…

— Разве ты не жаждешь путешествовать по всем уголком мира?

Камаль немного задумался и вымолвил:

— Мне кажется, что я от природы склонен к постоянству, словно от одной только мысли о путешествиях уже дрожу. Я имею в виду всю эту суматоху и волнение, а не различные виды, достопримечательности и тягу узнать новое. Мне бы хотелось, если бы это было возможно, чтобы не я, а весь мир облетел вокруг меня!

Хусейн Шаддад засмеялся в своей душевной, покоряющей сердца манере, и сказал:

— Тогда стой в кабине воздушного шара, если можешь, и гляди на землю, что вертится у тебя под ногами!

Камаль какое-то время любовался ласковым, притягательным смехом Хусейна, и тут на ум ему пришло лицо Хасана Салима, и он принялся сравнивать эти две версии аристократизма: один из них отличался мягкостью и доброжелательностью, а другого характеризовали высокомерие и сдержанность. Но при том оба они были величественными. Камаль сказал:

— К счастью, путешествия разума не требуют никакого транспорта…

Хусейн Шаддад вскинул брови с некоторым сомнением, хотя и не стал развивать эту тему, радостно заметив:

— Сейчас самое главное — что мы совершаем короткую экскурсию все вместе, и что наши стремления в этой жизни близки…

Вдруг сзади раздался нежный голос:

— Короче говоря, Хусейн вас любит, как любит и Будур..!

Эта фраза, благоухающая ароматом любви, произнесённая под аккомпанемент её ангельского голоса, проникла в его сердце и подняла его в небо в опьянении от экстаза. Словно волшебная мелодия, внезапно прозвучавшая в середине песни сверх привычных ожиданий слушателя, и поместившая его состояние между разумом и безумием. «Возлюбленная рассеянно играет словами любви, окропляет ими тебя, не подозревая о том, что обаряет магнием пылающее сердце». Он снова вызвал в памяти отзвук её голоса, чтобы вернуть струнам своего сердца резонанс любви. Любовь — старинная мелодия, однако кажется удивительно новой при достойном исполнении. «О Боже!! Я погибаю от избытка счастья».

Хусейн, комментируя слова своей сестры, сказал:

— Аида переводит мои мысли на свой особый женский язык…

Машина помчалась по Сакакини, а оттуда на улицу Королевы Назли, затем Фуада Первого, а оттуда уже со скоростью, которая по мнению Камаля была просто безумной, пронеслась в сторону Замалека:

— На небе собрались тучи, но нам нужно совсем немного, чтобы устроить себе великолепный пикник у пирамид.

Снова послышался нежный голосок, который, казалось, обращался к Будур:

— Подожди, пока мы приедем к пирамидам, а там уж сиди рядом с ним сколько хочешь…

Хусейн со смехом спросил её:

— Будур, что ты хочешь?

— Она хочет сидеть рядом с твоим другом…

«Твоим другом! Почему она не сказала: „С Камалем?!“ Почему бы не осчастливить имя, о чём даже не смел мечтать его владелец?»

Тут Хусейн заговорил с ним:

— Вчера папа услышал, как она спрашивала: «Uncle Камаль поедет с нами к пирамидам?», и он задал мне вопрос, кто такой этот Камаль. А когда я ответил, он спросил её: «А ты хочешь выйти замуж за uncle Камаль?», и она совершенно непосредственно ответила: «Да!».

Камаль обернулся назад, однако девочка отодвинулась назад, прижавшись к спинке сиденья, и спрятала лицо на плече сестры. Камаль насладился мимолётным взглядом на дивное лицо возлюбленной, затем отвернулся и тоном просьбы сказал:

— Если она это всерьёз, то пусть не забывает своё обещание!

Когда машина выехала на дорогу к Гизе, Хусейн стал выжимать из неё двойную скорость, машина взвыла и уже никто ничего не говорил. Камалю это молчание было по душе, ибо он мог побыть наедине с собой и насладиться своим счастьем. Вчера в их семье состоялся разговор о нём, и глава семейства выбрал его в качестве мужа своей младшей дочери.

«О счастливые цветочные трели! Запомни каждое сказанное слово наизусть… Наполнись ароматом её парижских духов, запаси для своих ушей это голубиное воркование и жалобные стоны газели: возможно, ты ещё обратишься к ним, когда вернутся бессонные ночи. Словам возлюбленной не хватает мудрости мыслителей и перлов литераторов, но тем не менее, они потрясают тебя до глубины души, и в твоём сердце бьют источники счастья!.. Это то, что делает счастье загадкой, над которой бьются лучшие умы. О вы, те, кто так стремится в погоню за счастьем! Я обнаружил его в случайном слове, иностранном выражении, а ещё в молчании, и даже совсем ни в чём. Боже мой, до чего огромны эти деревья, возвышающиеся по обеим сторонам дороги! Их высокие ветви переплетаются над дорогой, образуя небесный полог из пышной зелени. А вот там течёт Нил, приобретая от солнечных бликов жемчужный покров. Когда ты в последний раз видел эту дорогу? Когда ехал к пирамидам, будучи ещё в третьем классе школы. В каждой поездке я давал себе зарок вернуться сюда в одиночку. А теперь позади тебя сидит человек, вдохновивший тебя на всё новое и прекрасное, заставивший посмотреть по-иному даже на традиционный уклад жизни в твоём древнем квартале. Желаешь ли ты чего-то ещё сверх того, что у тебя уже есть?.. Да: чтобы машина продолжала свой путь, прямо как сейчас, до бесконечности. Боже мой, неужели эта сторона постоянно ускользала от тебя, когда ты спрашивал себя, чего же ты хочешь от любви? На тебя снизошло вдохновение в этот час, невозможное в любой другой. Насладись счастьем, позволенным тебе в этот час. Вот и пирамида: издали она кажется небольшой, но скоро ты встанешь у её подножия, словно муравей перед стволом огромного дерева…»

— Мы собираемся посетить могилу нашего первого предка!

Камаль со смехом сказал:

— Давайте прочитаем суру «Аль-Фатиха» на иероглифах…

Хусейн насмешливо заметил:

— Родина народа, у которого самое величественное наследие — это могилы и трупы!.. — тут он указал рукой на пирамиду. — Посмотри на эти напрасные усилия…

Камаль воодушевлённо произнёс:

— Это вечность!..

— Ох… Ты как обычно не пожалеешь усилий для защиты родины. У тебя хронический патриотизм, и в этом наше отличие. Я бы, возможно, предпочёл быть во Франции, а не в Египте…

Скрывая боль за мягкой улыбкой, Камаль сказал:

— И ты обнаружишь там, что французы — самая патриотическая нация в мире!..

— Да, патриотизм — это всемирное заболевание. Но я люблю саму Францию, а во французах мне нравятся те замечательные их качества, которые никак не связаны с патриотизмом…

Такие слова и правда были грустными, но не вызывали гнева у Камаля, так как исходили от Хусейна Шаддада… Исмаил Латиф, к примеру, иногда доводил его до бешенства своей насмешкой… Хасан Салим тоже приводил его в ярость своим высокомерием…, но Хусейн Шаддад, несмотря ни на что, находил лишь одобрение в глазах Камаля.

Автомобиль остановился невдалеке от подножия самой большой пирамиды, присоединившись к длинной веренице пустых машин. Тут и там мелькал многочисленный народ: люди разделялись на небольшие группки, одни ехали верхом на осле или верблюде, другие взбирались по пирамиде. Были там и продавцы, и владельцы ослов и верблюдов. Просторная земля, что казалось, не имела ни конца, ни края, и лишь в центре её возвышалась пирамида, подобная легендарному колоссу. А на противоположной стороне, у спуска, виднелись город, верхушки деревьев, кромка воды и крыши зданий. Интересно, где же там улица Байн аль-Касрайн? Где его мать, которая поит кур под навесом из жасмина?

— Давайте оставим всё в машине, чтобы гулять налегке…

Они вышли из машины и прошли друг за другом в ряд: Аида, Хусейн, затем Будур, и в конце Камаль, державший за руку свою маленькую подружку. Они обошли самую большую пирамиду, любуясь ею с каждого угла, и углубились в пустыню. Песок мешал им идти и затруднял продвижение вперёд, хотя лёгкий нежный ветерок и подбадривал их. Солнце то появлялось, то скрывалось, а скопления облаков растеклись по горизонту, рисуя на небесном полотне непроизвольные картины, с которыми рука ветра обращалась как ей вздумается.

Хусейн, наполняя лёгкие воздухом, произнёс:

— Прекрасно… прекрасно…

Аида тоже что-то произнесла по-французски, и Камаль с его ограниченным познанием в этом языке понял, что она переводит слова брата. Эта тарабарщина была для неё привычной, и смягчала его чрезмерный пыл и фанатичную приверженность своему родному языку, арабскому, с одной стороны, а с другой, навязывалась его вкусам как одна из особенностей женской красоты. Вглядываясь в окружающую его обстановку, Камаль с волнением сказал:

— И правда, красиво. Хвала Всемогущему Творцу!

Хусейн Шаддад засмеялся:

— Ты постоянно за всем видишь только Аллаха и Саада Заглула…

— Полагаю, между нами нет противоречий по первому из них!

— Но твоё настойчивое упоминание о нём придаёт тебе особый религиозный налёт, словно ты один из представителей духовенства? — затем уже тоном капитуляции? — но что в этом странного? Ты же выходец из религиозного квартала!

«Могла ли скрываться за этой его фразой какая-нибудь насмешка? И возможно ли, чтобы Аида разделяла его сарказм? Интересно, а что они вообще думают о том древнем квартале? И как смотрит Аббасийя на Байн аль-Касрайн и Ан-Нахасин? Неужели тебя обуял стыд? Ну, не так быстро. Хусейн едва ли демонстрирует какой-либо интерес к религии, а твоя возлюбленная, кажется, и того меньше. Разве не заявила ли она как-то, что посещает уроки по христианской религии в школе Мер де Дьё, и что присутствует на мессе и поёт гимны? Но она же мусульманка! Мусульманка, несмотря на то, что не знает об исламе ничего, достойного упоминания! И что ты об этом думаешь? Я люблю её, люблю вплоть до обожания, и люблю также её религию, несмотря на угрызения совести. Я сознаюсь в этом, и прошу прощения у Господа!..»

Хусейн указал рукой на окружающие их красоту и великолепие, и сказал:

— Вот что по-настоящему влечёт меня. Ты же — обезумел от своего патриотизма. Сравни эту величественную природу с демонстрациями, Саадом и Адли, с грузовиками, набитыми солдатами!

Камаль с улыбкой сказал:

— И природа, и политика замечательны!..

Хусейн неожиданно спросил, словно эта смысловая ассоциация только что напомнила ему о чём-то важном:

— Я чуть не забыл: твой лидер подал в отставку!

Камаль лишь грустно улыбнулся, но не ответил, однако Хусейн, намеренный спровоцировать его, сказал:

— Подал в отставку, потеряв Судан и Конституцию, ну как?!

Камаль спокойно ответил, что было неожиданно для него в подобных обстоятельствах:

— Убийство сэра Ли Стака было ударом, направленным против правительства Саада…

— Позволь мне повторить тебе слова Хасана Салима: «Эта атака — проявление ненависти, питаемой некоторыми, в том числе и убийцами, к англичанам. И Саад Заглул первый несёт ответственность за разжигание этой ненависти!».

Камаль подавил в себе ярость, которую возбудило в нём мнение Хасана Салима, и спокойным тоном, обязательным в присутствии возлюбленной, произнёс:

— Это точка зрения англичан. Ты разве не читал телеграмм, что напечатаны в газете «Аль-Ахрам»? Неудивительно, что её повторяют либералы-конституционалисты. Среди достижений Саада, которыми он гордится, это вызванная им ненависть к англичанам…

Тут вмешалась Аида, которая с упрёком или скорее предупреждением, сверкнувшим в её глазах, и разбавленным очаровательной улыбкой, спросила:

— Мы здесь ради пикника или разговоров о политике?

Камаль показал на Хусейна и оправдываясь заявил:

— Здесь есть ответственный, тот, кто поднял эту тему…

Хусейн засмеялся, прореживая свои шелковистые чёрные волосы тонкими пальцами:

— Я только подумал о том, чтобы высказать тебе мои соболезнования по поводу отставки лидера, только и всего!

Затем спросил уже серьёзным тоном?

— А разве ты не принимал участия в судьбоносных демонстрациях, которые проходили в вашем квартале во времена революции?

— Я был тогда несовершеннолетним!

Тоном, не лишённым мягкой иронии, Хусейн заметил:

— В любом случае, твоё нахождение в лавке, где продавали басбусу, следует считать участием в революционных событиях!

Все рассмеялись, включая Будур, подражавшую им. Этот квартет состоял из двух рожков, скрипки и свистка. Спустя минуту, когда они замолчали, Аида, словно выступая в защиту Камаля, сказала:

— Достаточно и того, что он потерял брата!..

Камаль, испытывая чувство гордости, зашевелившейся в его сердце, и подкреплённой их симпатией, заявил:

— Да, мы потеряли самого лучшего члена нашей семьи…

Аида с интересом спросила его:

— Он учился на юридическом… Не так ли? Сколько было бы ему сейчас, если бы он остался жив?

— Ему было бы двадцать пять…, - и уже тоном сожаления… — Он был гением во всех смыслах этого слова…

Щёлкнув пальцами, Хусейн сказал:

— Был!.. Вот каков результат патриотизма. И как ты можешь после этого всё-ещё цепляться за него?

Камаль улыбнулся:

— Придёт время, когда всех нас будут упоминать в прошедшем времени. Но есть разница между одними покойными и другими!

Хусейн снова щёлкнул пальцами, не сделав никакого комментария. Казалось, он не находил больше смысла в разговоре. Что же втянуло их в разговор о политике? Камаль не находил в ней ничего забавного; партийная вражда отвлекала людей от англичан. «Долой всё это! Тот, кто вдохнул запах рая, не должен отягощать своё сердце земными заботами даже на мгновение. Ты шагаешь по пустыне в компании Аиды вблизи пирамид. Так задумайся хорошенько об этой прекрасной истине и кричи об этом вслух, чтобы тебя услышали даже те, кто строил пирамиды. Любящий и его возлюбленная идут вместе по песку, и смятение любящего настолько велико, что его почти несёт ветер. Его любимая же забавляется, считая камешки. Если бы любовный недуг был заразным, я не стал бы возражать против боли. Ветер шевелит края её платья, проникает в ореол её волос и в глубины лёгких… Разве есть более счастливое зрелище? Души влюблённых витают над пирамидами, благословляя эту процессию, восхищаясь любимой и жалея любящего, повторяя на языке времён: „Только любовь сильнее смерти“. Ты видишь её на расстоянии нескольких пядей от себя, но на самом деле она как горизонт, который ты представляешь себе, прикладывая руку к земле, хотя она парит на седьмом небе… Как хотела бы моя душа прикоснуться к её ладони во время этой прогулки, но кажется, ты покинешь этот мир до того, как сможешь прикоснуться к ней. Почему ты не наберёшься смелости, не бросишься к следам её ног и не поцелуешь их?… Или не наберёшь из них горсть песка, чтобы сделать его амулетом, связывающим с любимой, и защищающим тебя от страданий любви бессонными ночами, полными раздумий?.. О горе тебе!! Все признаки указывают на то, что единственной связью с возлюбленной будут восхваляющие её гимны или безумие. Так пой или сойди с ума…»

Он нащупал маленькую ручку, которая потянула к себе его руку, прося его взять её на руки, и наклонился к ней, затем поднял перед собой, однако Аида возразила:

— Нет, нет. Нас уже начала одолевать усталость. Давайте-ка передохнём немного…

Они уселись на скале у самого склона, ведущего к сфинксу, в том же порядке, в каком пришли. Хусейн вытянул ноги, закопав пятки в песок. Камаль сел, положив ногу на ногу, и прижимая к себе Будур. А Аида села слева от брата, взяла расчёску и принялась расчёсывать волосы и поправлять пальцами чёлку.

Хусейн скользнул взглядом по феске Камаля и критическим тоном спросил:

— Зачем ты надел на прогулку феску?

Камаль снял феску и положил её на колени:

— У меня нет привычки ходить без неё…

Хусейн засмеялся:

— Ты хороший пример консерватора!

Камаль задавался вопросом, хвалит ли он его, или делает выговор? Ему захотелось незаметно заставить его пояснить свои слова, однако Аида слегка наклонилась вперёд, повернувшись в его сторону, чтобы поглядеть на его голову, и он забыл о том, что намеревался сделать. Всё его внимание перешло к своей голове, ведь сейчас его голова была непокрытой и были заметны её огромный размер, и коротко стриженные волосы, не уложенные в красивую причёску. И на него глядят эти прекрасные глаза. Какое впечатление он производил? Её мелодичный голос спросил:

— Почему вы не отращиваете волосы?

Такой вопрос прежде ему никогда не приходил в голову. У Фуада ибн Джамиля Аль-Хамзави и всех его товарищей по древнему кварталу были такие же стрижки. А Ясина не видели с уложенными волосами и усами, пока он не поступил на службу. Мог ли он представить себе, что его отец каждое утро выходит к столу с длинными волосами?!

— А зачем мне их отращивать?

Тут Хусейн задумчиво спросил его:

— А будет ли так красивее, с длинными волосами?

— Это не имеет значения…

Хусейн засмеялся:

— Мне кажется, ты за тем и создан, чтобы быть учителем.

«Хвала или упрёк? В любом случае, твою голову можно поздравить с таким высоким вниманием к ней».

— Я создан, чтобы быть студентом…

— Прекрасный ответ…, - он повысил интонацию и спросил…, - но ты не рассказал мне полностью о педагогическом колледже. Как он тебе по прошествии почти двух месяцев?

— Надеюсь, он станет неплохим введением в мир, который мне интересен. Как видишь, сейчас я пытаюсь узнать от английских профессоров смысл таких сложных слов, как «литература», «философия», «мысль»…

— Это и есть культурная дисциплина, которой мы интересуемся…

Камаль смущённо сказал:

— Но мне кажется, что это бушующий океан, и мы должны узнать его границы. Должны более чётко знать, чего мы хотим, вот в чём проблема…

В красивых глазах Хусейна появился интерес:

— По мне, это не проблема. Я же читаю французские романы и пьесы с помощью Аиды, которая разъясняет мне трудные места в тексте, и слушаю вместе с ней отрывки из произведений западной музыки, которые она мастерски играет для меня на фортепьяно. Не так давно я читал книгу, легко и ясно обобщающую греческую философию. Всё, к чему я стремлюсь, это к духовным и физическим путешествиям. А ты к тому же ещё и читаешь, и это требует от тебя знать границы и цели…

— Но хуже всего то, что я не знаю точно, о чём писать..!

Аида с улыбкой спросила:

— Вы хотите стать автором?

Попав под мощную волну счастья, столь редкую для человека, он ответил:

— Может быть!..

— Поэтом или прозаиком?.. — о на наклонилась вперёд, чтобы лучше его видеть… — Позвольте мне высказать предположение…

«Я исчерпал всю свою поэзию, отводя душу с твоим образом во сне. Поэзия — это твой священный язык, и я не буду заниматься ею. Слёзы мои вытекали из своего источника тёмными ночами. Как же я счастлив, что ты глядишь на меня, и как мне грустно, что я оживаю под твоим взглядом, как оживает земля под солнцем…»

— Поэт, да, вы поэт…

— Правда? Как это вы узнали?

Она села поровнее и издала лёгкий смешок, похожий на шёпот, и сказала:

— Физиогномия — интуитивная наука, как можно просить объяснить это?!

— Она забавляется!

Хусейн сказал это и засмеялся, но она опередила его:

— Конечно нет, если вам не нравится идея быть поэтом, не будьте им…

«Природа создала пчелу королевой; сад — её жилищем, нектар — напитком, мёд — продуктом её слюны, а воздаянием человеку, что обходит её трон — жало».

Однако она возразила Хусейну, сказав «Конечно нет»!

Она снова спросила его:

— Вы читали какие-нибудь французские романы?

— Кое-что из Мишеля Зевако, переведённое на арабский. Я не умею читать по-французски, насколько вам известно…

Она воодушевлённо сказала:

— Вы никогда не станете автором, пока не овладеете в совершенстве французским. Читайте Бальзака, Жорж Санд, Мадам де Сталь, Пьера Лути. А после этого пишите свой роман…

Камаль неодобрительно заметил:

— Роман?! Это же побочный вид искусства. Я же стремлюсь к серьёзной работе…

Хусейн серьёзно сказал:

— В Европе написание романов — это серьёзный труд и многие писатели выбирают именно его среди всех видов литературного творчества. Они достигли в этом уровня бессмертных произведений. Я не болтаю впустую о том, чего не знаю. Однако мой преподаватель французского заверил меня в этом…

Камаль с сомнением покачал своей крупной головой, и Хусейн сказал:

— Будь осторожен, не гневи Аиду. Она с восхищением читает французские романы. Она даже одна из их героинь!

Камаль слегка наклонился вперёд, и устремил к ней взор, чтобы прочитать в её глазах, какое воздействие на неё оказали слова Хусейна, и воспользоваться удобным случаем, чтобы наглядеться на её великолепную красоту. Затем он спросил:

— Как это?

— Романы ужасно захватывают её, так что голова у неё переполнена несуществующей, вымышленной жизнью. Однажды я увидел её позирующей перед зеркалом, и спросил, что это с ней? И вот что она мне ответила: «Так шла Афродита по морскому побережью близ Александрии!»

Аида, нахмурившись и улыбнувшись одновременно, сказала:

— Не верьте ему… Он ещё больше погружён в фантазии, чем я, и тем не менее, он не успокоится, пока не обвинит меня в том, чего нет…

«Афродита?… Какая ещё Афродита может сравниться с тобой, любимая?! Мне грустно от того, что ты представляешь себя в любом другом образе, вместо естественного!»

Он искренне произнёс:

— Вы в этом не виноваты. Ведь герои Аль-Манфалути и Райдера Хаггарда тоже оказали огромное воздействие на моё воображение…!

Хусейн восхищённо засмеялся и воскликнул:

— Лучше бы нас всех объединила одна книга! Для чего нам оставаться на этой земле, если нас влечёт в мир фантазий? Ты, Камаль, должен осуществить свою мечту, а я не писатель, и не хочу им быть. Однако ты вполне можешь собрать всех нас, если захочешь, в своей книге.

«Чтобы Аида была в книге, автором которой я стану?! Это что: молитва, мистика или безумие?!»

— А я?!

Вдруг в знак протеста раздался голос Будур, и вся троица разразилась хохотом. Хусейн предостерегающе заметил:

— И не забудь зарезервировать место для Будур!..

Камаль, нежно обняв руками малышку, произнёс:

— Ты будешь у меня на первой странице…

Аида, устремив глаза к горизонту, спросила:

— А что вы напишите о нас?

Камаль и сам не знал, что ей сказать, и скрыл своё смущение вялым смехом, а Хусейн ответил вместо него:

— Как и прочие авторы, он напишет бурный любовный роман, что заканчивается смертью или самоубийством!..

«Они пинают твоё сердце, словно мяч, и при этом забавляются».

— Я надеюсь, что такой конец будет ждать только одного героя?

Аида рассмеялась, произнеся это.

«Герой не может представить себе, как его возлюбленная погибнет», подумал Камаль и спросил:

— Разве требуется, чтобы роман заканчивался смертью или самоубийством?

Хусейн засмеялся и ответил:

— Таков естественный конец бурного любовного романа!..

«При бегстве от страданий или попытке удержать счастье смерть кажется стоящей целью», снова подумал Камаль и язвительно сказал:

— Это и впрямь огорчает…

— А ты разве этого не знал? Такое впечатление, что до сих пор у тебя не было опыта любви…!

«В жизни наступает такой момент, когда плач заменяет наркоз при хирургической операции».

Тут Хусейн заметил:

— Мне важно, чтобы ты не забыл забронировать место и для меня в своей книге, даже если я буду вдали от родины…

Камаль устремил на него долгий неподвижный взгляд и спросил:

— Тебя по-прежнему обуревают мечты о путешествиях?

В голосе Хусейна Шаддада послышались серьёзные нотки:

— Каждый миг. Я хочу жить, хочу странствовать вдоль и поперёк, побывать и в низинах, и в горах, а потом уж и смерть не страшна…

«А если она наступит раньше? Может ли так случиться? Вдруг какая-нибудь грусть почти убьёт тебя? Ты разве забыл Фахми? Жизнь не всегда измеряется длиной и шириной. Жизнь Фахми была мигом, однако насыщенным и полным. Иначе какой толк от добродетели и бессмертия? Нет, ты грустишь по другой причине, словно тебе нелегко равнодушно взирать на разлуку с другом, который стремится к путешествиям. Каким будет твой мир после его отъезда? Что будет с тобой, если его поездка разлучит тебя с домом твоей возлюбленной? До чего обманчива улыбка сегодняшнего дня: вот сейчас она рядом, и звук её голоса звучит в твоих ушах, а аромат её духов щекочет твой нос. Но сможешь ли ты остановить колесо времени? Неужели остаток своей жизни ты проживёшь, издали бродя вокруг её особняка, словно безумец?…»

— Если хочешь знать моё мнение, то отложи своё путешествие до тех пор, пока не закончишь учёбу…

Аида воодушевлённо произнесла:

— Именно это папа неоднократно уже повторял ему…

— Это здравое мнение…

Хусейн саркастически спросил:

— Что же, обязательно знать наизусть гражданское римское право, чтобы смаковать красоту мира?

Но тут Аида снова обратилась к Камалю с вопросом:

— Отец очень уж высмеивает его мечты. Он желает видеть его судьёй или таким же, как он финансистом…

— Суд…, финансы!.. Я не собираюсь быть судьёй, но даже если получу диплом и серьёзно задумаюсь о выборе карьеры, то это будет дипломатический корпус. А что касается финансов… вам что, нужно ещё больше денег? Мы уже и так нестерпимо богаты…

«До чего же удивительно, если богатство может быть невыносимым. Раньше ты воображал, что будешь торговцем, как и твой отец, и у тебя будет такой же сейф, как у него. Но богатство не было твоей мечтой. Но разве ты не желаешь испытать себя в духовных приключениях? До чего же ужасна жизнь, когда ты погружён в зарабатывание на хлеб насущный!»

— Никто в моей семье не понимает моих надежд. Они видят во мне избалованного ребёнка. Однажды брат моей матери насмешливо и громко, чтобы я мог слышать, сказал: «Нет надежд, что в данной семье единственный мальчик будет лучше этого». К чему всё это? К тому, что я не поклоняюсь деньгам и предпочитаю им жизнь. Ты видел?! Наша семья верит, что любое усилие, не ведущее к увеличению богатства, это пустая трата времени. Ты обнаружишь, что они мечтают о титулах и званиях, будто это потерянный рай. Ты знаешь, почему они любят хедива? Мама часто мне говорила: «Если бы на троне остался наш господин эфенди, то твой отец уже давно получил бы звание паши». И столь великие деньги тратятся без счёта на приёмы всяких принцев, если только они удостоят нас чести своим визитом…, - тут он засмеялся… — Не забудь записать эти удивительные вещи, если однажды займёшься написанием книги, которую я предложил тебе.

Но не успел он закончить свои слова, как его перебила Аида, обращавшаяся к Камалю:

— Я надеюсь, что при написании книги на вас не повлияют предубеждения моего неблагодарного брата, и вы не будете несправедливы к нашей семье?

Камаль благоговейным тоном ответил:

— Упаси Боже, чтобы я когда-нибудь поступил несправедливо с вашей семьёй! Более того, в том, что он сказал, нет ничего порочащего…

Аида торжествующе засмеялась, а на губах Хусейна показалась улыбка облегчения, несмотря на вскинутые от удивления брови. Рассказ Хусейна произвёл на него такое впечатление, что тот не до конца искренен в нападках на его семью. Он не сомневался в его словах о том, что тот не поклоняется деньгам и предпочитает им обычную жизнь, однако отказывался относить это качество его характера только на счёт их богатства, считая, что главной причиной тому был широкий кругозор его друга, поскольку крупное состояние не мешает так же поклоняться деньгам, как многие и делают; нет, ему казалось, что всё, сказанное им о хедиве, титулах, приёмах особ королевской крови у себя дома, было упомянуто из-за хвастовства, а не ради критики. За этим стояло не одно только хвастовство, и не одна только критика, словно Хусейн гордился всеми этими вещами в сердце, но своим умом критиковал, или вероятно, он и правда насмехался над этим, но не видел ничего зазорного в том, чтобы поделиться им с тем, кто, без сомнения, будет ослеплён и очарован ими, сколько бы ни соглашался с критикой. Хусейн спокойно улыбнулся и снова спросил:

— И кто из нас будет героем книги: я, Аида или Будур?

Тут Будур воскликнула: «Я!» И Камаль, обняв её, сказал: «Договорились»… Затем ответил на вопрос Хусейна:

— Это останется секретом, пока книга не появится на свет!

— И какое название ты выберешь для неё?

— Хусейн путешествует вокруг света!

Все трое взрослых громко засмеялись из-за того, что им напомнило это название: так называлась пьеса «Варвар путешествует вокруг света», которую давали тогда в театре «Мажестик». В связи с этим Хусейн спросил:

— Ты ещё не проложил себе путь в театр?

— Нет, сейчас достаточно и кино…

Хусейн, обращаясь к Аиде, сказал:

— Автору нашей книги не дозволено проводить время вне дома после девяти часов вечера!

Аида насмешливо заявила:

— В любом случае, он лучше тех, кому разрешается путешествовать вокруг света!

Затем она повернулась к Камалю и с нежностью, что способна заранее заставить принять её точку зрения, сказала:

— Разве и впрямь так уж плохо, если отец желает, чтобы сын вырос, беря пример с него и стал таким же энергичным и уважаемым человеком?! Разве неправильно, что в своей жизни мы стремимся к высокому положению, богатству, титулам и званиям?

«Оставайся там, где ты есть, и богатство, престиж, высокие титулы сами будут стремиться к тебе, и каждый захочет целовать землю, по которой ты ходил. Как мне ответить на твой вопрос, если сам ответ предполагает, что я должен свести счёты с жизнью? Горе твоему сердцу, Камаль, ибо оно желает недостижимых высот!»

— Здесь совсем нет ничего предосудительного…, - затем, ненадолго прервавшись, он продолжал, — но при условии, что его темперамент будет тому соответствовать!

Она вновь заговорила:

— А какой темперамент не соответствует тому?! Удивительно, что Хусейн не отказывается от этой утончённой жизни, стремясь достичь чего-то ещё более возвышенного. Нет, господин мой, он мечтает о том, чтобы жить и не работать, пребывая в безделье и праздности! Разве это не странно?!

Хусейн засмеялся и саркастически спросил её:

— А разве не так живут принцы, которых ты обожаешь?

— Да потому что выше этого уровня жизни просто ничего иного нет. И куда тебе с ними ровняться, лентяй?

Хусейн развернулся в сторону Камаля. В голосе его звучали нотки гнева:

— В нашей семье есть правило, которому все следуют: работать ради умножения богатства и дружбы с влиятельными людьми. За всем этим стоит титул бека. И после всего того ты ещё должен стараться вдвойне, ибо с помощью богатства и дружбы с элитой приобретёшь титул паши. И наконец, высшая цель твоей жизни — это заискивание перед принцами. Ты должен довольствоваться этим, ибо звание принца нельзя получить ни упорным трудом, ни достоинствами. Известно ли тебе, сколько мы потратили на последний приём принца в нашем доме?… Десятки тысяч фунтов были брошены на покупку новой мебели и редких диковинок из Парижа!

Аида возразила ему:

— Эти деньги не были потрачены на то, чтобы завоевать расположение принца только из-за того, что он принц, а из-за того, что он — родной брат хедива. Мотивом заискивания перед ним была дружеская верность хедиву, а не лесть и пресмыкание. Ни один разумный человек не станет это оспаривать.

Однако Хусейн упорно настаивал на своём:

— Но папа не прекращает укреплять свои связи с такими политиками, как Адли, Сарват, Рушди и другими, которых нельзя уличить в верности и преданности хедиву!.. Разве в этом нет смирения с мудрым выражением, что цель оправдывает средства?…

— Хусейн!..

Она закричала на него таким голосом, которого Камаль прежде и не слышал: то был голос высокомерия, обиды и попрекания, словно она хотела тем самым предупредить Хусейна, что подобные вещи нельзя произносить, по крайней мере, во всеуслышание, в присутствии «постороннего». Лицо Камаля покраснело от стыда и боли, а ощущение счастья от присоединения к семье любимой, парившее над ним целый час, постепенно сошло на нет. Она же держала голову высоко; губы её были плотно сомкнуты, а в глазах сверкал хмурый взгляд, хотя на лбу её не было от него и следа. В целом, она производила впечатление разгневанной женщины, но гнев её был достоин королевы или знатной особы. Камаль не видел её прежде в таком волнении, и потому глядел на её лицо с изумлением и ужасом. Ему стало очень неловко, и даже захотелось придумать какую-нибудь отговорку, чтобы под её предлогом отстраниться от продолжения этого разговора. Но не прошло и нескольких секунд, как он очнулся от своего бессознательного состояния, и принялся любоваться прелестным царственным гневом на её ангельском лице, наслаждаться пламенной гордостью, властным презрением и мрачным превосходством. Аида сказала, словно обращаясь к одному слушателю — Камалю:

— Дружба папы с теми, кого ты упомянул, уходит корнями в далёкие времена, ещё до низложения хедива…

Тут Камалю искренне захотелось рассеять эту тучу, и он шутливо спросил Хусейна:

— Если ты так думаешь, то как тогда можешь питать презрение к Сааду Заглулу только потому, что он учился в Аль-Азхаре?

Хусейн безмятежно рассмеялся и ответил:

— Я ненавижу подобострастие перед знатными людьми, но это не означает, что я питаю уважение к простому люду… Я люблю красоту и презираю уродство. К великому огорчению, красоты очень мало среди народных масс!..

Тут в разговор вмешалась Аида, которая своим сдержанным голосом вставила:

— Что ты имеешь в виду, говоря о подобострастии перед знатными людьми? Это порочный и осуждаемый путь для тех, кто не из нас. Я считаю, что мы тоже относимся к знатным людям, и мы не заискиваем перед ними, без того, чтобы они не заискивали точно так же перед нами…

Камаль вызвался ответить Хусейну, искренне веря в свои слова:

— Это непреложная истина…

Но Хусейн сразу же поднялся и сказал:

— Хватить уже сидеть. Давайте продолжим наш путь…

Они встали и продолжили идти дальше, в сторону сфинкса. Небо было пасмурным, на горизонте собрались облака, заслонив и закрыв солнце прозрачной завесой, из-за которой выходил белый свет, сочившийся безмятежностью и красотой. По дороге им встречались группы студентов и европейцев: мужчин и женщин. Хусейн сказал Аиде, по-видимому, он хотел её успокоить, но не прямо, а косвенно:

— Эти европейки смотрят с большим вниманием на твоё платье. Ты удовлетворена?

Её губы раскрылись в восхищённой улыбке, и она с облегчением и твёрдой уверенностью в себе ответила, с милой гордостью задрав голову:

— Естественно…!

Хусейн засмеялся, а Камаль только улыбнулся. Брат её обратился со словами к другу:

— Аиду считают законодательницей мод и парижского стиля во всём нашем квартале…

Всё ещё улыбаясь, Камаль сказал:

— Естественно…

Аида вознаградила его за это мягким и нежным смехом, похожим на воркование голубки, очистившим его сердце от немногочисленных следов, оставленных странным аристократическим спором!..

«Мудрец — тот, кто знает, куда ставить ногу перед тем, как сделать шаг. Ты тоже должен знать своё место, оно не среди этих ангелов. Возлюбленная, что взирает на тебя поверх облаков, возвышается даже над своей ближайшей роднёй. Что в этом такого странного?!..У неё не должно было быть ни родных, ни семьи. Видимо, она выбрала их себе, чтобы они служили посредниками между ней и её преданными рабами. Восхищайся её спокойствием и пылом, скромностью и высокомерием, наступлением и отходом назад, довольством и гневом. Всё это её качества. Утоли любовью своё жаждущее сердце, посмотри на неё. Песок мешает ей идти, и живость её здесь уже не такая шустрая, а шаги становятся всё длиннее, и торс её, словно ветка, качается на слабом ветерке. Однако она придала себе новый вид своей изящной походкой, равной в своей грациозности её обычной очаровательной ходьбе по мозаичной тропинке в саду. А если обернуться назад, то можно заметить её мягкие следы, отпечатавшиеся на песке. Знай, что она — это ориентир на неизвестной дороге, по которой бредут путники в поисках вершин страсти и озарения счастьем. Во время своих предыдущих визитов в эту пустыню твой день проходил в играх и прыжках, равнодушных к дуновениям скрытого смысла, так как бутон твоего сердца ещё не раскрылся… Но сегодня его лепестки, пока влажные от росы, источают восторг и вибрируют от боли. Если тебя и лишили твоего спокойного неведения, зато взамен даровали небесный трепет…, жизнь сердца и напевы света…»

— Я проголодалась…

Это с уст Будур сорвалась жалоба, на что Хусейн ответил:

— Пришло нам время возвращаться. Что вы думаете на этот счёт? В любом случае, нам предстоит ещё долгий путь, и любой, кто ещё не голоден, проголодается…

Когда они подошли к машине, Хусейн вытащил полную сумку и корзину с едой, и поставив их на капот, принялся снимать с корзины крышку. Аида предложила перекусить где-нибудь на одном из блоков пирамиды, и потому они пошли к пирамиде и взобрались на один из камней фундамента. Положив сумку и корзину посередине, они уселись на край камня, свесив ноги. Камаль расстелил газету, которая была в его сумке, и положил на неё еду, которую принёс с собой: две курицы, картофель, сыр, бананы и апельсины. Затем принялся следить за руками Хусейна, пока тот доставал из корзины «ангельскую пищу»: изысканные бутерброды, четыре бокала и термос… И хотя его собственная еда была пожирнее, но на его взгляд — по крайней мере, так казалось — ей не хватало такого же изобретательного изящества. На него напала тревога и стеснение. Хусейн же одобрительно поглядел на двух кур и спросил Камаля, принёс ли он столовые приборы. Камаль вытащил из сумки ножи и вилки, и начал резать кур на кусочки. Аида вытащила из термоса пробку и наполнила все четыре бокала золотистой жидкостью. Тут Камаль не удержался и с удивлением спросил:

— Что это?

Аида рассмеялась и не ответила. А Хусейн просто сказал, подмигнув сестре:

— Пиво…!

— Пиво?

Камаль громко вскрикнул, а Хусейн с вызовом сказал, указывая при этом на бутерброды:

— И свинина!..

— Ты что, шутишь со мной? Я не могу в это поверить…

— Нет, поверь и ешь. Какой же ты скептик! Мы принесли самую изысканную еду и самый вкусный напиток!..

Глаза Камаля расширились от изумления и тревоги. У него отнялся язык и он даже не знал что сказать. Больше всего его волновало то, что всю эту еду и напитки они подготовили ещё дома, а значит, с ведома и одобрения своей семьи!

— Ты разве раньше ничего подобного не пробовал?

— Нет необходимости отвечать на такой вопрос.

— Значит, попробуешь впервые благодаря нам!.

— Это невозможно…

— Почему?

— Почему?!.. На этот вопрос также нет необходимости отвечать…

Хусейн, Аида и Будур подняли свои бокалы и по глотку выпили, а затем повторили ещё раз. Брат с сестрой смотрели на Камаля с улыбкой, как будто говоря ему: «Ну что, видел, с нами ничего не случилось?!». Затем Хусейн сказал:

— Религия!.. Да?.. От бокала пива не опьянеешь, а свинина изысканна и полезна. Я не знаю, насколько мудра религия в вопросах еды!

Сердце Камаля съёжилось от этих слов, и хотя он не переступил границ любезности, всё же с упрёком произнёс:

— Хусейн. Не богохульствуй…

И впервые с тех пор, как начался банкет, слово взяла Аида:

— Не думайте о нас плохо. Мы пьём пиво для возбуждения аппетита, а не ради чего-то ещё. А участие Будур в этом, возможно, убедит вас в наших добрых намерениях. А что касается свинины, то она очень вкусная. Попробуйте сами и не будьте таким ханбалитом-фундаменталистом. У вас есть большие возможности соблюдать требования религии в чём-то более важном…

И хотя её слова не отличались по сути от того, что сказал Хусейн, они принесли успокоение и мир его мучавшемуся сердцу. Душа его стремилась всеми порывами к тому, чтобы не нарушать их безмятежность и не задевать чувства. Он с нежной снисходительностью улыбнулся и принялся есть свою пищу, при этом говоря:

— Позвольте мне есть ту еду, к которой я привык. И сделайте мне честь также, разделив её со мной.

Хусейн засмеялся, и обращаясь к Камалю, сказал, указывая на сестру:

— Мы ещё дома договорились бойкотировать твою пищу, если ты отвергнешь нашу, но мне кажется, мы не достаточно хорошо оценили твои обстоятельства. И потому я освобожусь от этого договора в честь тебя. И возможно, Аида тоже последует моему примеру…

Камаль с надеждой поглядел на неё, и она, улыбаясь, сказала:

— Если обещаете мне не думать о нас плохо…!

Камаль восхищённо ответил:

— Смерть всем, кто о вас плохо подумает…

Они начали есть с большим аппетитом. Сначала Хусейн и Аида, затем Камаль, ободрённый их примером, тоже последовал за ними. Он сам подносил еду Аиде, которая ограничилась бутербродом и кусочком куриной грудки, а потом перевела своё внимание на фрукты. Камаль не смог сопротивляться желанию и украдкой поглядел на Хусейна и Аиду, пока они ели, чтобы полюбопытствовать, как они могут есть свою пищу. Хусейн поглощал свою еду, не обращая ни на кого внимания, будто он был один. Хотя при этом он не утрачивал своего замечательного образа, представлявшего в глазах Камаля столь любимую им аристократичность, свободную в нравах. Аида же продемонстрировала ещё один вид изящества, элегантности и утончённого воспитания, свойственного её ангельскому характеру, проявлявшегося то в том, как она резала мясо, хватала кусочки бутерброда кончиками пальцев или двигала челюстями, пережёвывая еду. Всё это происходило в лёгкой и непринуждённой манере, без каких-либо признаков смущения или затруднения. По правде говоря, Камаль с нетерпением и даже недоверием ждал этого часа, будто сомневался, что она вообще ест, как остальные человеческие существа… И вместе с тем, когда он узнал о том, какого вида пищу она потребляет, его религиозные чувства испытали смятение. Однако он находил в этой пищевой «странности», отличающейся от того, что ели другие его знакомые, сходство с тем, что ел он сам, и потому это успокаивало его недоумение. Он испытывал два противоречивых чувства, что поочерёдно сменяли друг друга: изначальную тревогу от того, что он видел, как она делает то же самое, что и все люди и животные, а затем некоторое облегчение из-за того, что это занятие их сблизило и поставило на одну ступень!.. Но душа всё никак не могла избавить его от многочисленных вопросов, и толкала его поинтересоваться, занималась ли она всеми остальными делами, естественными для других людей? Он не мог это отрицать, но и согласиться было также сложно. Он отказался отвечать себе на этот вопрос, столкнувшись с ранее неизведанным чувством, включавшем молчаливый протест против законов природы!..

— Меня восхищают твои религиозные чувства и моральный идеализм….

Камаль поглядел на Хусейна с осторожностью и подозрительностью, но тот попытался его убедить:

— Я это сказал искренне, не шутя…

Камаль выдавил из себя стеснительную улыбку, затем показал на остатки бутербродов и пива и сказал:

— Несмотря на это, то, как вы празднуете месяц Рамадан, не поддаётся описанию: зажигаются огни, в зале для приёмов читается Коран, муэдзины призывают на молитву на мужской половине дома, не так ли?

— Мой отец празднует ночи Рамадана с любовью и уважением, почитая традиции, которых придерживался ещё дед. Но вместе с тем, он и мама прилежно держат пост…

Аида с улыбкой сказала:

— И я…

Хусейн серьёзным тоном, которым хотел высказать что-то саркастическое, заметил:

— Аида постится один день из целого месяца, оказываясь не в состоянии продолжать после полудня!

Аида в знак мести ответила:

— А Хусейн ест во время Рамадана четыре раза в день. Завтрак, обед, ужин и предрассветный перекус!

Хусейн засмеялся, так что пища чуть было не выпала прямо из его рта, если бы он не поднял во время голову резким движением:

— Разве не странно, что мы не знаем о нашей религии ничего? У наших папой с мамой не было заслуживающих упоминания познаний, а наша няня была гречанкой. Поэтому Аида знает о христианстве и его ритуалах больше, чем об исламе. Мы по сравнению с тобой настоящие язычники…, - тут он обратился к Аиде, — Он читает Коран и биографию Пророка!..

Тоном, немного смахивающим на восхищение, она воскликнула:

— Правда?!.. Браво. Но я надеюсь, что он не будет думать обо мне хуже, чем следует. Я помню наизусть больше чем одну суру…

Камаль сонно пробормотал:

— Замечательно, великолепно. Какую, например?

Она перестала есть, чтобы вспомнить, затем с улыбкой сказала:

— Я хотела сказать, что помнила наизусть несколько сур. Не знаю, что от них осталось в моей памяти…, - она внезапно повысила голос, словно вспомнила что-то, утомлявшее её…, - например, сура, в которой говорится о том, что наш Господь един, и так далее…

Камаль улыбнулся и протянул ей кусочек куриной грудки, и она с благодарностью взяла, хотя и призналась, что уже съела больше, чем обычно. Затем сказала:

— Если бы люди ели обычно столько же, как и на пикнике, то стройные вообще исчезли бы…

После некоторого колебания Камаль сказал:

— А наши женщины не спешат стройнеть…

Хусейн согласился с его мнением и добавил:

— Мама придерживается того же мнения, но Аида считает себя парижанкой…

«Да простит Аллах пренебрежение моей любимой. Оно глубоко обеспокоило твою верующую душу, как до того обеспокоили сомнительные идеи, которые тебе попадались во время чтения. Но сможешь ли ты противостоять презрению твоей возлюбленной так же, как противостоял тем сомнительным идеям с критикой и возмущением?.. Вряд ли. Твоя душа питает к ней лишь искреннюю любовь, ты любишь даже её недостатки… Недостатки?! У неё нет недостатков, даже если она так легкомысленно относится к религии и нарушает её запреты. Если бы эти недостатки существовали у кого-то другого, то были бы пороками. Но больше всего я боюсь, что с этого момента меня не прельстит ни одна красавица, если не будет легкомысленна к религии и не будет нарушать запреты. Тебя это встревожило?.. Проси прощения у Аллаха за себя и за неё, и скажи, что всё это удивительно. Так же удивительно, как и сфинкс. До чего твоя любовь похожа на него, а он — на неё. Оба — загадка и вечность!!»

Аида вылила остатки из термоса в четвёртый бокал, затем соблазнительным тоном спросила Камаля:

— А вы не передумаете?… Это всего лишь освежающий напиток…

Он улыбнулся ей, оправдываясь и благодаря. Но тут Хусейн схватил бокал и опрокинул его содержимое себе в рот со словами:

— Я выпью вместо Камаля…, - он испустил вздох…, - необходимо остановиться на этом, а не то мы лопнем…

Когда они завершили есть, осталась половина курицы и три бутерброда. Камалю пришла идея раздать остатки своей еды мальчишкам, бродящим в тех местах, но тут увидел, как Аида кладёт обратно в корзину бутерброды вместе с бокалами и термосом, и посчитал, что ему тоже нужно сложить остатки своей еды в сумку. Ему на память пришёл рассказ Исмаила Латифа про скупость семейства Шаддад!.. Хусейн спрыгнул на землю и сказал:

— У нас есть приятный сюрприз для тебя. Мы принесли с собой патефон и несколько пластинок, которые помогут пищеварению. Ты будешь слушать пластинки из Европы из коллекции Аиды и ещё несколько египетских песен, вроде «Догадайся», «После ужина» и «Сворачивай подальше отсюда»… Что ты думаешь об этом сюрпризе?..

18

Декабрь наполовину прошёл, хотя погода всё ещё была относительно умеренной, а месяц начался с бурных ветров, дождей и свирепого холода. Камаль подошёл к дому семейства Шаддад неторопливыми счастливыми шагами, набросив сложенное пальто на левую руку. Его элегантный вид предполагал, в особенности учитывая, что погода стояла мягкая, что он пришёл сюда с этим пальто за тем, чтобы оно добавило нотку совершенства в его изысканный и величественный образ, а не просто для защиты от погодных колебаний. Солнце в то позднее утро было ослепительно ярким, и Камаль прикинул, что друзья соберутся в садовой беседке, а не в гостиной, где они собирались в морозные дни, а значит, у него есть шанс увидеть Аиду, которую можно встретить только в беседке. Хотя зима и лишала его возможности видеть её в саду, он мог наблюдать её в окне, что выходило на боковую тропинку в саду, или на балконе со стороны фасада. Так или иначе, когда он приходил или собирался уходить, то замечал, как она мелькает в доме: то опершись на подоконник локтями, то держа в руках подбородок, и он поднимал на неё глаза и почтительно склонял голову. Она отвечала на его приветствие мягкой улыбкой, освещавшей его сны днём и ночью. В надежде увидеть её он украдкой подглядывал за ней, входя в дом, когда она была на балконе, а затем, проходя по тропинке, глядел на неё в окне. Однако на сей раз он не видел её ни на балконе, ни в окне. Он направился в сторону беседки, успокаивая себя, что встретит её там — он уже заметил Хусейна, что сидел против обыкновения один. Они пожали друг другу руки, и сердце Камаля ликовало от радости, которую возбуждали у него это свежее лицо, родственный дух и разум. Приветствуя его весёлым, безмятежным тоном, Хусейн сказал:

— Добро пожаловать, учитель!.. Феска и пальто! Не забудь в следующий раз шёлковый носовой платок и трость. Добро пожаловать… добро пожаловать…

Камаль снял с себя феску и положил её на стол, а пальто набросил на стул. Он спросил:

— А где Исмаил и Хасан?

— Исмаил отправился в деревню со своим отцом, и сегодня мы его не увидим. А Хасан позвонил мне утром и сказал, что задержится на час или даже больше, ему нужно написать несколько конспектов лекций… Ты знаешь, что он такой же идеальный студент, вроде вашей чести, и решил получить в этом году свой диплом…

Они уселись на стулья друг напротив друга и спиной к дому. Камаль счёл их уединение в спокойном месте и без разногласий удобным моментом для размышлений, по крайней мере, тут не будет утомительного, хотя и восхитительного спора, затеянного Хасаном Салимом, и саркастических колких замечаний, расточаемых без счёта Исмаилом Латифом. Хусейн продолжил:

— Я же, в отличие от вас двоих, скверный студент. Да, я слушаю лекции, так как способен сосредоточить своё внимание, но при этом я едва выношу чтение учеников. Мне уже часто говорили, что изучение права требует редкой сообразительности. Лучше бы сказали, что для этого нужны тупость и терпение. Хасан Салим славный студент, из тех, кто мотивирует себя быть честолюбивым. Я часто спрашивал его, что заставило его возлагать на себя непосильную задачу работать даже по ночам. Ведь если он захочет — он вроде подобных ему сыновей судей, — то удовлетворится той работой, которая обеспечит ему успех при опоре на влияние отца, которое гарантирует ему в конце концов должность, к которой он стремится. Я не нашёл этому объяснений, кроме одного: гордость, что вынуждает его добиваться успеха и нещадно толкает вперёд. Разве не так? Что ты думаешь об этом?

Камаль честно ответил:

— Хасан — молодой человек, чей характер и сообразительность достойны восхищения…

— Я слышал, как мой отец говорил однажды о его отце, Салим-беке Сабри, что тот — исключительно справедливый судья, за исключением политических процессов…

Это мнение совпало с мнением Камаля, ибо он и прежде знал, что Салим-бек Сабри на стороне либерал-конституционалистов, и он саркастически заметил:

— Это значит, что Хасан — великолепный юрист, но не пригоден быть судьёй.

Хусейн громко захохотал и сказал:

— Я же забыл, что разговариваю с вафдистом…

Камаль, пожав плечами, ответил:

— Но твой отец не из вафдистов!.. Представь себе, что Салим-бек Сабри выступает в трибунале по делу о заговоре и убийстве против вафдистов Абдуррахмана Фахми и Ан-Нукраши!

Придали ли его слова о Салим-беке Сабри облегчение Хусейну? Да, это ясно было видно по его красивым глазам, не привыкшим ко лжи или лицемерию. Вероятно, это можно было отнести к соперничеству, которое обычно возникало — независимо от воспитания, учтивых манер и такта — между сверстниками. Шаддад-бек был миллионером, капиталистом, обладавшим положением в обществе и авторитетом, не говоря уже о его исторической связи с хедивом Аббасом, тогда как Салим-бек Сабри был судьёй в верховном суде — такой пост пленял людей прямо-таки до степени почитания судей как святых. Поэтому было неизбежно, чтобы высокий пост и огромное богатство обменивались время от времени злобными взглядами.

Хусейн кинул на сад, простиравшийся перед собой, спокойный взор, к которому примешивалась некоторая грусть. Ветви пальм лишились листьев, а кустики роз оголились, пышная зелень сада поблёкла, и с уст бутонов исчезли улыбки цветов. Сад казался погружённым в печаль перед приходом зимы. Указав рукой перед собой, Хусейн сказал:

— Погляди на то, что сделала зима. Это наше последнее собрание в саду, хотя ты ведь любитель зимы…

Да, Камаль и правда любил зиму, но ещё больше зимы, лета, осени и весны любил Аиду, и никогда не сможет простить зиму за то, что она лишила его этих счастливых встреч в беседке. Однако он согласился с другом:

— Зима — короткое и красивое время года, и в холодах, тучах, моросящем дожде самая настоящая жизнь, которой внемлет сердце…

— Мне кажется, что любители зимы обычно бывают активными и энергичными людьми, а ты как раз такой, и Хасан Салим тоже…

Камаль почувствовал облегчение от этой похвалы, хотя ему хотелось, чтобы она относилась к нему одному, а не только к Хасану Салиму. Он ответил:

— Но я отдаю учёбе только половину своей энергии, и по правде говоря, интеллектуальная жизнь выходит далеко за пределы университета…

Хусейн одобрительно кивнул головой и сказал:

— Не думаю, что есть такой университет, который бы поглотил много времени, выделяемого тобой ежедневно на занятия… Кстати, я не одобряю такое чрезмерное усердие, хотя иногда меня даже зависть берёт. Скажи-ка мне, что ты читаешь сейчас..?

Камаль был в восторге от такой беседы, которую после Аиды любил больше всего, и потому ответил так:

— Сейчас я могу тебе сказать, что моё чтение стало регулярным, и не носит непроизвольного характера. Я не читаю больше всё что попало: переводные рассказы, сборники поэзии, критические статьи. Я начал прокладывать путь немного более просвещённо и выделять по два часа в день каждый вечер за чтением в библиотеке, где ищу в энциклопедии значение таких смутных и загадочных слов, как «литература» и «философия», «мысль» и «культура», и в то же время записываю названия книг, которые мне попадаются. Это чудесный мир, в котором от жадного любопытства растворяется моя душа…!

Хусейн внимательно, с интересом слушал его, откинувшись на спинку бамбукового стула и положив руки в карманы синего английского блейзера. На губах его играла безмятежная понимающая улыбка. Он сказал:

— Превосходно. В прошлом ты иногда сам спрашивал меня, что тебе читать, а сегодня пришла моя очередь спросить тебя. А куда ты направляешься, ты знаешь?

— Постепенно, не так быстро… Я полагаю, что направляюсь в сторону философии!

Хусейн удивлённо вскинул брови и с улыбкой спросил:

— Философии?.. Это провокационное слово. Будь осторожен, не упоминай его в присутствии Исмаила!.. К тому же я издавна полагал, что ты направишь своё внимание на литературу…

— Тебя не в чем упрекнуть. Литература — это возвышенное удовольствие, вот только этого недостаточно для меня, ибо моя первостепенная задача — это истина: что такое Бог, что такое человек, что такое дух, и что такое материя?! Философия это как раз то, что собирает все эти разрозненные части воедино, в логический, яркий симбиоз, и как я недавно понял, это именно то, что я всем сердцем хочу познать. Это настоящее путешествие, по сравнению с которым твоё кругосветное путешествие кажется чем-то второстепенным. Представь, что мне удастся найти ясные ответы на все вопросы!..

Лицо Хусейна засветилось от воодушевления и страсти. Он произнёс:

— Это и впрямь великолепно. Я без промедления присоединюсь к тебе в этом чудесном мире. Я даже прочитал несколько глав по греческой философии, хотя и не почерпнул оттуда чего-либо значительного для себя. Я не такой увлекающийся человек, как ты. Я срываю один цветок отсюда, второй оттуда, и словно мотылёк летаю от одного к другому. А сейчас позволь мне быть с тобой откровенным: я боюсь, что философия оторвёт тебя от литературы. Ты не удовлетворён одним лишь чтением, ты хочешь думать и писать. Но тебе не дано — насколько я полагаю — быть и философом, и литератором одновременно..!

— Ничто не оторвёт меня от литературы. Моя любовь к истине не противоречит наслаждению красотой. Но работа — это одно, а отдых — другое, и потому я решился сделать философию своей работой, а литературу — отдыхом…

Хусейн неожиданно засмеялся:

— А, так вот как ты собираешься уклониться от своего обещания написать обо всех нас роман!

Камаль также не удержался от смеха:

— Ну, я когда-нибудь надеюсь написать о «человеке», так что и вы тоже будете в этой книге!

— Меня не столько интересует «человек», сколько наши конкретные личности. Вот подожди, я ещё пожалуюсь на тебя Аиде!

Сердце Камаля забилось при упоминании её имени с нежностью и страстью. Им овладело опьянение, как будто сам дух его буянил и напевал. Неужели Хусейн и впрямь считает, что это заслуживает порицания его сестры? До чего же он невежественный! Как могло от него укрыться, что не было ни одного чувства, которое испытывал Камаль, ни одной мысли, над которой он раздумывал, ни одного страстного желания, к которому он стремился, в которых бы не сверкала на горизонте во всём своём блеске Аида и её дух!

— Сам подожди, и время докажет тебе, что я не отступлюсь от своего обещания, пока жив…

Затем он помолчал и уже серьёзным тоном спросил:

— А почему ты не думаешь стать писателем?… Все условия и сейчас, и в будущем предоставляют тебе возможность уделить время этому искусству!

Хусейн пренебрежительно пожал плечами и сказал:

— Чтобы я писал для народа, который будет меня читать? А почему бы народу не написать для меня?

— А что из этого важнее?

— Не спрашивай меня, что важнее, спроси лучше, что приятнее. Я считаю работу проклятием человечества, но не потому что я лентяй, отнюдь нет. А потому, что работа — это пустая трата времени и тюрьма для человека, мощное препятствие жизни. А приятная жизнь — это приятное ничегонеделание…

Камаль посмотрел на него так, как будто не воспринял его слова всерьёз, затем спросил:

— А какой была бы жизнь человека, если бы не труд? Час полного безделья тяжелее, чем год работы…

— Какое несчастье! Сама истина твоих слов подтверждает, насколько всё плохо. Ты считал меня способным получать удовольствие от абсолютного ничегонеделанья? Нет, к сожалению, это не так. Я по-прежнему занимаю своё время полезными и необходимыми делами, но надеюсь, что однажды моим спутником в жизни будет приятное безделье…

Камаль хотел прокомментировать это, но тут сзади раздался голос: «Интересно, о чём это вы тут разговариваете?» Голос, а лучше сказать, приятная мелодия повторялась в его ушах, пока не заиграла на струнах его сердца, из глубины которого эхом раздавался ответ, словно оба составляли единую гармонию. Вскоре душа его освободилась от пут мыслей, и её накрыла абсолютная пустота. «Было ли это абсолютным бездельем, о котором мечтал Хусейн? Само по себе это было ничто, лишь полное счастье…»

Он обернулся и в нескольких шагах от себя увидел приближавшихся к ним Аиду и Будур, которые остановились перед ними. На Аиде было платье цвета тмина и синий шерстяной жакет с золочёными пуговицами. Её смуглая кожа напоминала глубину безоблачного неба и прозрачность струящейся воды.

Будур бросилась к нему, и он подхватил её на руки и прижал к груди, словно чтобы скрыть за этими объятиями безумную любовь. Тут к ним быстрыми шагами подошёл слуга, остановился напротив Хусейна и вежливо доложил: «Вам звонят по телефону». Хусейн встал, и извинившись, направился в мужскую половину дома в сопровождении слуги…

Так Камаль впервые в жизни очутился наедине с ней, — не считая Будур, — впрочем, её присутствие не меняло сути вещей. Он спрашивал себя с волнением: интересно, останется она, или уйдёт? Однако она подошла на два шага вперёд, пока не оказалась под навесом беседки, так что их отделял лишь стол, и он жестом предложил ей сесть. Но она отказалась, с улыбкой покачав головой, и он встал и поднял Будур перед собой, а затем посадил её на стол. Камаль принялся смущённо гладить маленькую головку, прикладывая все свои силы, чтобы держать под контролем эмоции и справиться с волнением… Наступила пауза, во время которой были слышны лишь шелест ветвей и шуршание рассыпанных сухих листьев, да чириканье птиц. Всё вокруг в его глазах: начиная от земли, небес, деревьев и далёкого забора, отделявшего сад от пустыни, и заканчивая чёлкой его возлюбленной, нависшей надо лбом, прекрасным светом, исходящим из черноты её очей, казалось ему радостным зрелищем из счастливого сна. Он и не знал наверняка, было ли всё то, что он видел перед собой, реальностью или фантазией, мерцающей в недрах его памяти, пока её мелодичный голосок не проворковал, обращаясь к Будур с оттенком предупреждения: «Не докучай ему, Будур!» В ответ он прижал Будур к груди и сказал: «Раз так докучают, то мне это нравится!», и пристально поглядел на неё глазами, в которых была страсть и тоска. Он наслаждался, глядя на неё, уверенный на этот раз, что никто за ним не следит, и вознаграждая себя созерцанием. Он как будто постигал её тайны, запечатывая на поверхности своего воображения её черты, и затерялся в этом магическом зрелище, так что казался совершенно отсутствующим или оцепеневшим. Тут вдруг она спросила его:

— Почему это вы так на меня смотрите?!

Он очнулся от оцепенения, и его глазах проявилось смущение. Она же, улыбаясь, спросила:

— Вы хотите что-то сказать?

«Хочет ли он что-то сказать? Он и сам не знает, чего хочет. Да, и впрямь не знает, чего хочет». Он спросил в свою очередь:

— Это вы прочитали в моих глазах?

Она ответила с загадочной улыбкой на губах:

— Да…

— А что вы прочитали в них?

Она как будто удивлённо вскинула брови и спросила:

— Это я как раз хотела узнать…

«Раскрыть ли ей, что скрывается за его взглядом напрямую, сказав: „Я люблю вас, и будь что будет“? Но что толку от разглашения? И что будет с ним, если его признание разорвёт привязанность и дружбу между ними навсегда?!..» Он вгляделся в неё, в тот взгляд, что светился в её прекрасных глазах — уверенный в себе, дерзкий, смелый взгляд, которым не овладевают ни смущение, ни стыд; он как будто падал на него сверху вниз, несмотря на то, что глаза их находились на одном уровне, и прибавлял ему ещё больше сомнений вместо покоя. Интересно, что стоит за ним? Пока что он видел: за ним стояло пренебрежение, а может и забава, вроде той, с какой взрослый смотрит на ребёнка, но при том её взгляд не был лишён чувства превосходства, обязанного не только разнице в возрасте между ними, поскольку она была старше его максимум года на два. Разве не таким взглядом мог смотреть этот высокий особняк на Дворцовой улице на старый дом в Байн аль-Касрайн? Но почему он не замечал этого в её глазах раньше? Вероятно потому, что раньше она не оставалась с ним наедине, так как до этого у него не было возможности взглянуть на неё вблизи так, как в этот час. Это приносило ему и боль, и печаль, так что всё его опьянение почти угасло. Будур протянула к нему руки, прося забрать её, и он взял её на руки. Тут Аида сказала:

— Удивительно! Почему вас так любит Будур?

Глядя ей в глаза, он ответил:

— Потому что я люблю её так же, и даже больше…

Она скептически спросила:

— Это закон, на который можно опереться?

— Пословица гласит: «Сердце к сердцу посланником служит»…

Она постучала пальцами по столу и задала вопрос:

— Допустим, красивую девушку любят многие мужчины. Должна ли она любить их всех? Как ваш закон будет справедлив в таком случае?

Чары этого диалога заставили его позабыть обо всём, кроме своей печали:

— Тогда она должна любить того, кто любит её искреннее других!..

— Как же она сможет выделить такого среди них?

«О, если бы этот диалог длился вечно!»

— Обращу снова ваше внимание на пословицу: «Сердце к сердцу посланником служит»!

Она отрывисто засмеялась, и смех её прозвучал подобно звуку струны. Она вызывающе произнесла:

— Если это так, то искренне любящий не разочаруется в своей любви! Но верно ли это?!

Её слова потрясли его, как правда жизни потрясает того, кто полагается на одну только логику. И если его логика была верна, тогда он должен был бы быть счастливейшим из людей благодаря своей любви и любимой. Но так ли было на самом деле?! По правде говоря, история его долгой любви не была лишена моментов обманчивой надежды, освещавшей мрак сердца мнимым счастьем из-за нежной улыбки, подаренной ему любимой, или мимолётом вырвавшегося слова, которое можно было истолковать в свою пользу, или приятного сна после целой ночи раздумий. Он искал приюта в изречениях, которые почитал особо, вроде: «Сердце к сердцу посланником служит», и таким образом цеплялся за призрачную надежду с отчаянным упорством, пока сама действительность не привела его в сознание в этот час саркастической фразой, решительно брошенной ей как горькая пилюля. С помощью этого лекарства он мог излечить своё будущее от обманчивых надежд настоящего и точно узнать, где было его место. Когда он не ответил на вопрос, которым она бросила ему вызов, его любимая мучительница закричала тоном победителя:

— Я выиграла…!

Снова воцарилось молчание, и до ушей его опять долетел шелест веток, шуршание сухой листвы и щебет птичек, но на сей раз его разочарованное сердце восприняло эти звуки вяло. Он заметил, что её глаза рассматривают его более внимательно, чем того требовали обстоятельства, и что взгляд её стал более дерзким и уверенным, словно она забавляется с ним. Теперь перед ним была женщина, бросающая вызов мужчине. Он почувствовал холод в сердце и спросил себя, предназначено ли ему судьбой остаться с ней наедине, чтобы его мечты разрушились в одночасье?! Она заметила его тревогу и небрежно засмеялась. Шутливо указав на его голову, она произнесла:

— По вас не скажешь, что вы начали отращивать волосы.

Он лаконично ответил:

— Нет…

— Вам это не нравится?

Пренебрежительно искривив губы, он произнёс:

— Нет…

— Мы же говорили вам, что так красивее…

— А разве мужчина должен быть красивым..?

Она изумлённо воскликнула:

— Конечно! Все любят красоту, неважно, будь то мужчины или женщины…

Ему хотелось повторить ей один из выученных им наизусть афоризмов, вроде «Красота мужчины в его нраве», и тому подобное, но понял, что подобное побуждение такой личности и с таким лицом, как у него, встретит с её стороны только то, что он уже слышал: глумление и сарказм. Испытывая колющую боль в сердце, он попытался скрыть её притворным смехом:

— Я не разделяю ваше мнение…

— А может быть, вы питаете отвращение к красоте так же, как к пиву и свинине?!

Он засмеялся, чтобы облегчить боль отчаяния и досады, а она продолжала:

— Волосы это естественное покрытие. Я полагаю, что они нужны вашей голове. Разве вы не знаете, что у вас слишком большая голова?

«Ну конечно, двухголовый!.. Разве ты забыл это своё старинное прозвище?.. Боже, какое несчастье!»

— Да, разумеется…

— Почему?..

Неодобрительно покачав головой, он ответил:

— Спросите себя сами, я не знаю…

Она мягко засмеялась, а вслед за тем наступило молчание.

«Твоя возлюбленная прекрасная, очаровательная, завораживающая, но также и всемогуща, как ей и полагается быть. Испытай на себе её могущество и вкуси различные виды боли».

Она, казалось, и не думала о том, чтобы смилостивиться над ним, и её прекрасные глаза продолжали подниматься по его лицу, пока не остановились на… носе. Да, на его носе!.. Он почувствовал содрогание в глубине души, так что даже волосы встали дыбом, и опустил взор, в страхе ожидая того, что сейчас будет. Он услышал её смех и вопросительно поднял глаза:

— Что вас так насмешило?

— Я вспомнила кое-что смешное из известных французских пьес, что читала. Вы не читали «Сирано де Бержерака»?

«Лучший момент для презрения к боли — тот, когда боли становится ещё больше и больше». Он спокойно и равнодушно ответил:

— Нет необходимости притворяться. Я знаю, что мой нос больше, чем голова, но прошу не спрашивать меня снова «почему». Если хотите, спросите себя об этом сами..!

Тут Будур протянула ручки и схватила его за нос. Аида разразилась смехом, откинув назад голову. Он тоже не сдержался и рассмеялся. Он спросил Будур, скрывая смущение:

— А тебя, Будур, мой нос тоже пугает?!

До них донёсся голос Хусейна, который спускался по ступеням веранды. Аида сразу переменила тон и сказала Камалю одновременно и с просьбой, и с предупреждением:

— Смотрите только, не думайте сердиться на мою шутку…!

Хусейн вернулся в беседку и сел на свой стул, приглашая сесть Камаля. Тот последовал его примеру после некоторых колебаний, и усадил Будур себе на колени. Но Аида недолго пробыла там; она забрала Будур и попрощалась с ними, многозначительно взглянув на Камаля, словно повторяя своё предупреждение не сердиться. Камалю не особенно хотелось возобновлять разговор, и он ограничился тем, что стал слушать или притворяться, что слушает и участвует в разговоре, время от времени задавая вопрос, высказывая удивление, одобрение или порицание, чтобы доказать своё присутствие. На его счастье, Хусейн вернулся к прежней теме, которая требовала не больше внимания, чем он и так проявлял: к его желанию отправиться во Францию и возражению отца, которое он надеялся побороть в скором времени… То, что занимало сейчас сердце и мысли Камаля, был тот новый образ Аиды, который он увидел несколько минут назад, когда они остались наедине, или почти наедине. Этот образ был отмечен пренебрежением, насмешкой и жестокостью. Да, жестокостью!.. Она насмеялась над ним без всякой жалости, применяя к нему свои шуточки, словно карикатурист с кистью, что стоит рядом с человеческим существом, чтобы вывести в итоге карикатуру исключительно уродливую и в то же время точную!.. Он в оцепенении вспомнил этот образ, и хотя боль распространилась в его душе, словно яд в крови, набрасывая тяжёлую тень отчаяния и уныния, он не находил в себе недовольства, гнева или презрения. Не было ли это ещё одной чертой её характера? Да, именно так. Вероятно, это странно, как и её увлечение иностранными словечками, пивом и свининой, но всё ж таки это была одна из прочих черт её сущности, достойной её, хотя у других людей она могла бы считаться пороком, цинизмом или грехом. Но она была неповинна в том, что одна из её черт вызвала у него сердечную боль и отчаяние в душе, и вина эта лежала на нём, а не на ней. Разве это она сделала его голову такой большой, а нос таким крупным и толстым?.. Или она покривила душой, исказив реальность? Ничего такого не было, как не было и её вины, а значит, он страдал вполне заслуженно, и должен был принять это с суфийским смирением, как раб Божий принимает свою судьбу, безоговорочно уверившись в то, что Божественное решение справедливо, каким бы жестоким ни было, и исходит оно от совершенного Возлюбленного, в чьих качествах и желаниях нельзя сомневаться… Такой вывод он сделал из этого краткого сурового испытания, расплавившего его несколько минут назад. То была самая тяжкая боль, самое тяжкое мучение, но на силе его любви и обожания к ней это никак не сказалось!.. Он просто испытал в этот час новый вид боли, боли от довольства жестоким приговором, вынесенным ему, как раньше уже узнал — и тоже на пути любви — боль разлуки, пренебрежения, расставания, сомнения и отчаяния, как и то, что бывает боль, которую можно терпеть, боль, которой можно наслаждаться, и боль, которую не унять ничем, сколько бы жертв ей не приносили, сколько бы ни стонали, сколько бы слёз ни лили. Казалось, что он полюбил только за тем, чтобы мастерски овладеть лексиконом боли, но от зарева искр, разлетающихся от столкновения его мучений, он мог увидеть себя и сделать новые открытия.

«Не только Аллаха, дух и материю следует познать, но ещё и любовь!.. Что такое любовь? Что такое отвращение, что есть красота, а что — уродство?… Что такое женщина?… И что — мужчина?… Всё это ты тоже должен познать. Конечная стадия гибели соприкасается с первой стадией спасения. Запомни это, когда ты смеёшься, и смейся, когда вспоминаешь, что хотел раскрыть ей свой секрет!.. Вспоминай, когда плачешь, о горбуне из Нотрдама, что привёл в ужас свою любимую, наклонившись над ней, когда пытался её утешить. Тот горбун из Нотрдама так и не вызвал её искренней привязанности, пока не испустил последнего вздоха. „Смотрите только, не думайте сердиться на мою шутку!“ Она даже поскупилась утешить тебя в минуту твоего отчаяния. Если бы любимая говорила напрямую, то мы бы вышли из огненной пучины ада и нашли бы покой в могиле отчаяния. Вряд ли отчаяние вырвет корни любви из моего сердца, но в любом случае это спасение от лживых мечтаний!..»

Хусейн повернулся к нему, чтобы спросить, почему он молчит, но тут заметил, как кто-то приближается к ним. Он обернулся и воскликнул:

— А вот и Хасан Салим пришёл. Сколько сейчас времени?

Камаль обернулся назад и увидел, как к беседке подходит Хасан.

19

Около часа Хасан и Камаль покинули дом семейства Шаддад. Камаль собирался было уже распрощаться с другом перед воротами дома, но тут последний попросил его:

— Неужели ты не пройдёшься вместе со мной?1

Камаль охотно согласился, и они вместе пошли по Дворцовой улице… Камаль выделялся своим высоким ростом, а голова Хасана доходила ему только до плеча. Всё это не могло не вызвать у него удивления! Особенно потому, что время было не самое подходящее для прогулки пешком. Здесь явно скрывалась какая-то цель. Тут Хасан развернулся к Камалю и спросил:

— О чём вы говорили?

— Как всегда, о разных вещах, о политике…, о культуре…

Но когда Хасан неожиданно обратился к нему спокойным, ровным голосом, его вопрос был самым настоящим сюрпризом для Камаля:

— Я имею в виду вас с Аидой..!

Камаль был изумлён и не мог промолвить ни слова несколько секунд. Наконец он взял себя в руки и сказал:

— А как ты узнал об этом, когда тебя с нами не было?

Не меняя выражения лица, Хасан произнёс:

— Я пришёл как раз тогда, когда вы беседовали, и мне показалось, что лучше отойти, чтобы не прерывать вас…

Камаль спрашивал себя, сделал бы он то же самое, окажись в подобной ситуации? Он почувствовал себя ещё более озадаченным. Сюда также примешивалось ощущение, что он подходит к разговору на трогательную тему. Он сказал:

— Не знаю, почему ты заставил себя уйти. Если бы я заметил тебя, то не дал бы уйти…

— У вежливости свои правила!.. Признаюсь, что я очень чувствителен в этом отношении…

«Аристократический этикет… Кто это поймёт?»

— Прости меня, если буду откровенным с тобой, но ты чересчур дотошный…

Лёгкая улыбка Хасана пребывала на его губах не более мгновения, затем он принял ожидающий вид. И когда ожидание затянулось, снова спросил:

— Да?… Так о чём вы разговаривали?

«И как это правила вежливости могут допускать подобный допрос?!..» Он некоторое время обдумывал, как перевести его замечание на себя, но предпочёл выбрать такую формулировку, которая была бы достойна уважения к нему — уважения скорее больше к его личности, чем к возрасту. Наконец он ответил:

— Всё намного проще, чем кажется, но мне интересно, насколько обязательно в данном случае отвечать!

Хасан оправдывающимся тоном перебил его:

— Надеюсь, ты не станешь упрекать меня в том, что я лезу не в своё дело или сую свой нос в твои личные дела. Но у меня есть причины, оправдывающие этот вопрос, и я расскажу тебе кое-что, о чём не смог поведать раньше, хотя я рассчитываю на нашу дружбу, и что ты не обидишься на мой вопрос. Надеюсь, что ты воспримешь всё так, как следует…!

Напряжённость спала, но зато Камаль был рад услышать такие милые слова от самого Хасана Салима — человека, которого он уже давно считал образцом аристократичности, благородства и величия, не говоря уже о том, что ему даже больше, чем Хасану хотелось потратить время на разговор, касавшийся его возлюбленной. Если бы такой вопрос исходил от Исмаила Латифа, то не требовались бы все эти увёртки и виляния вокруг того, что следует, а что не следует, что достойно, а что нет; он бы, возможно, всё изложил ему, и они ещё бы посмеялись вдвоём. Однако Хасан Салим никогда не выходил за границы своей сдержанности и не смешивал дружбу с непринуждённостью. Значит, нет ничего плохого в том, если он заплатит за свою сдержанность! Камаль сказал:

— Благодарю тебя за доброе мнение обо мне. Можешь быть уверен, что если бы в нашем разговоре было хоть что-то, заслуживающее того, чтобы об этом сообщать, то я не стал бы этого скрывать от тебя. Мы всего лишь беседовали некоторое время о самых обычных вещах, только и всего. Но ты заинтриговал меня. Могу ли я спросить тебя — просто чтобы знать — какие у тебя есть причины, оправдывающие этот вопрос?… Естественно, я не буду настаивать, и даже могу отказаться от своего вопроса, если сочтёшь его неуместным…!

С обычным своим спокойствием и уравновешенностью Хасан Салим сказал:

— Я отвечу тебе на твой вопрос, но прошу немного подождать. Кажется, тебе не очень-то хочется сообщить мне о чём вы говорили, но это твоё бесспорное право. Я не считаю это нарушением обязанностей дружбы, но хотел бы обратить твоё внимание на то, что многих слова Аиды ввели в заблуждение. Они истолковывали их так, что это не имело никакого отношения к действительности, и может быть, поэтому навлекли на свою голову совершенно ненужные проблемы..!

«Ну, скажи же наконец откровенно то, что хочешь. Атмосфера сгустилась и появились предвестники того, что вскоре начнётся ураган, который унесёт твое разбитое сердце, словно в нём ещё остались целые части!.. Именно тебя обманули, друг мой! Разве ты не знаешь, что стыд — единственное, что мешает мне рассказать тебе о том, что было?!.. Ну что ж, порази меня громом, если от этого тебе станет легче!»

— Я ни слова не понял из того, что ты сказал..!

Хасан заговорил чуть громче:

— С её языка с лёгкостью срываются самые милые слова, и собеседник считает, что она придаёт этому какой-то особый смысл или что за ними скрыта какая-то привязанность, но это просто-напросто слова, которые она обращает любому, с кем говорит, публично или наедине! Уже столько людей купилось на это…!

«Оставь ты эту скрытность! Твой друг поражён тем же недугом, что и ты!.. Кто он такой, чтобы утверждать, что ему известно самое сокровенное?!.. Он вызывает у меня бешенство!..»

Улыбаясь, Камаль сделал равнодушный вид и произнёс:

— Кажется, ты вполне уверен в том, что говоришь?!

— Я отлично знаю Аиду. Мы так долго были с ней соседями…

Камаль слишком благоговел перед этим именем даже в тайне от всех, не говоря уже о том, чтобы произнести его публично, тогда как этот очаровательный юноша произнёс его совершенно небрежно, словно то было имя кого-то из миллионной толпы!.. Эта дерзость Хасана опустила его в сердце друга сразу на несколько ступеней, ровно настолько же, насколько возвышала его в воображении Камаля, а фраза «Мы так долго были с ней соседями» поразила его как кинжалом и свалила так, как сваливает путника огромное расстояние. Камаль вежливо спросил Хасана, хотя его тон не был лишён саркастического намёка:

— Разве невозможно, чтобы ты тоже был обманут, как и остальные?..

Хасан гордо откинул голову и уверенно заявил:

— Я не такой, как остальные…!

Камаль был в бешенстве от его заносчивости, красоты и самоуверенности. Этот избалованный сын высокопоставленного судьи, чьи вердикты по политическим делам вызывали сомнения!..

У Хасана невольно вырвалось «ха», подобно концовке смешка, хотя ни один мускул на его лице не смеялся; тем самым он хотел подготовить почву для перехода от заносчивого тона к другому, мягкому и ласковому. Он сказал:

— Она замечательная девушка, просто безупречная, хотя её внешность, слова и обходительность иногда навлекают на неё подозрения!

Камаль поспешил ответить ему с воодушевлением:

— Её внешность и знания вещей по опыту выше всяких подозрений!..

Хасан с признательностью опустил голову, словно говоря: «Молодец!», затем заметил:

— Это именно то, что и должны видеть обладающие здравым смыслом, однако есть такие вещи, которые смущают некоторые умы. Я приведу тебе примеры, чтобы пояснить. Кто-то неверно понимает, когда она приходит в сад, где собираются друзья её брата Хусейна, восставая против наших восточных традиций. А кто-то другой даже ставит под вопрос её беседу с одним и любезность с другим молодым человеком. Третий же воображает себе, что за её невинной привычкой — шутками и любезностью — скрыта какая-то важная тайна. Ты улавливаешь, о чём это я?!

Камаль с прежним воодушевлением ответил:

— Конечно, я понимаю, что ты имеешь в виду, хотя и боюсь, что ты преувеличиваешь свои подозрения. Я лично никогда не испытывал сомнений в её поведении, так как её разговоры и шутки явно невинные. А с другой стороны, она же не получила истинно восточного воспитания, чтобы требовать от неё соблюдения наших традиций или обвинять в их нарушении. Полагаю, что и другие того же мнения…

Хасан покачал головой, словно желая показать Камалю, что он верит его мнению о «других», однако сам Камаль не стал комментировать его молчаливое замечание. Он был счастлив, защищая свою возлюбленную, счастлив выпавшему ему шансу заявить о своём мнении о том, что она чиста и невинна. Да, его воодушевление не было искренним, но не потому, что он скрывал то, о чём открыто не говорил, а потому что уже давно верил, что его любимая вне всяких подозрений. Оставалась лишь грусть по его счастливым мечтам, основанным на предположении, что за шутками и тонкими намёками любимой скрывалась «тайна». Хасан рассеивал эти иллюзии, как развеял сегодня тайну разговора в беседке. Несмотря на то, что искалеченное сердце Камаля всеми силами старалось уцепиться за них как за слабую ниточку, он согласился с мнением Хасана Салима, чтобы скрыть свою позицию, замаскировать поражение и сделать недействительными утверждения товарища о том, что он — «единственный истинный знаток» его возлюбленной! Хасан продолжил:

— Нет ничего странного в том, что ты это понимаешь, ты ведь разумный молодой человек. В действительности, как ты и сказал, Аида невинна, но… извини, если расскажу тебе откровенно об одной её черте, которая может выглядеть необычной в твоих глазах. Вероятно, она в значительной степени сама повинна в том, что многие неправильно её понимают. Я имею в виду, что ей очень нравится быть «девушкой мечты» всякого молодого человека, с которым общается!.. Не забывай, что это невинное желание. Смею тебя заверить, что я не сталкивался с девушкой, оберегающей свою честь сильнее, чем она, однако она без ума от многих французских романов, и часто разговаривает с их героями, а её голова переполнена фантазиями!

Камаль улыбнулся спокойно и уверенно, желая выразить тем самым, что не услышал ничего нового для себя в словах друга. Подталкиваемый желанием спровоцировать Хасана, он сказал:

— Я всё это узнал раньше, в тот день, когда у нас завязалась беседа — между мной, Хусейном и ей — как раз на эту тему!

Наконец-то Камаль смог лишить его аристократического самообладания. Мускулы на лице Хасана зашевилились от изумления. Он с тревогой спросил:

— Когда это было?… Не помню, чтобы я присутствовал при этом разговоре!.. В присутствии Аиды говорилось о том, что ей нравится быть «девушкой мечты» любого парня?

Камаль с победоносным видом наблюдал за переменой выражения на лице товарища, вызванной его словами, но опасаясь зайти слишком далеко, осторожно произнёс:

— Это не упоминалось на словах, скорее имелось в виду во время нашего разговора о её увлечении французскими романами и погружённости в мир фантазий!..

К Хасану вернулось его спокойствие и уравновешенность. Он молчал некоторое время, словно пытаясь собраться с мыслями, которые Камалю удалось на миг рассеять. Он, казалось, колебался, так что Камаль даже почувствовал, что ему хочется узнать всё о разговоре их троих: его, Хусейна и Аиды. Когда он имел место?!.. Что заставило их обсуждать эти чувствительные темы?! Расскажет ли он в деталях обо всём, что тогда говорилось?! Если бы не его высокомерие, он бы не удержался и спросил об этом. Наконец он произнёс:

— Вот ты сам стал свидетелем того, что моё мнение верно. Но к несчастью, многие не поняли поведения Аиды так, как понимаешь его ты. Они не поняли важной истины: Аида любит в человеке его страсть к ней, а не его самого!..

«Если бы этот дурак знал правду, то не обременял бы себя всеми этими напрасными заботами. Разве ему неизвестно, что я не жажду даже, чтобы она любила во мне мою страсть к ней?… Взгляни на мою голову и мой нос! Успокойся!..»

Не без насмешки он сказал:

— Она любит страсть, которую испытывает к ней человек, но не любит его самого!.. Ну и философия!..

— Это истина, о которой мне известно!

— Но ты не можешь знать наверняка во всех случаях?!

— Нет, я могу, и даже с закрытыми глазами.

Камаля охватила печаль. Сделав удивлённый вид, он спросил:

— Можешь ли ты утверждать с полной уверенностью, что она не любит ни одного из тех, кто любит её?

Хасан убеждённо вымолвил:

— Я могу утверждать, что она никогда не любила ни одного из тех, кому иногда казалось, что она их любит!

«Только два типа людей вправе говорить такое с полной уверенностью: верующий и дурак. А он не дурак. Интересно, почему в тебе вновь заговорила боль, ведь всё, что ты слышал, не ново?!.. На самом деле, сегодня мне было больно так, словно то была боль целого года любви».

— Но ты ведь не можешь и утверждать, что она совершенно никого не любит?!

— Я этого не говорил…

Камаль глядел на него так, как смотрит обычный человек на прорицателя, а затем спросил:

— Значит ты знаешь, что она влюблена?

Тот согласно кивнул головой и сказал:

— Я потому и пригласил тебя пройтись пешком, чтобы поговорить об этом..!

Сердце Камаля утонуло в самой глубине груди, словно в попытке убежать от боли, но он погрузился в самую пучину страданий. Он страдал и прежде от того, что она не может в него влюбиться, а теперь его мучитель заверяет его, что она влюблена… Его возлюбленная влюблена в другого!.. Её ангельское сердце подчиняется законам страсти, нежности, желания, пыла — всему, что направлено на какого-то определённого человека!.. Да, его разум — но не чувства — иногда допускал такую возможность, но то было смирение перед смертью как перед абстрактной идеей, не как перед холодной истиной, вонзающейся в тело дорогого человека или в его собственное. Поэтому эта новость застала его врасплох, словно и идея, и её фактическое существование открывались перед ним впервые.

«Задумайся над всеми этими истинами и признайся, что в этом мире существуют страдания, которые никогда не приходили тебе в голову, несмотря на твой обширный опыт в них».

Хасан продолжал:

— Я же говорил тебе с самого начала, что у меня есть причины, оправдывающие этот разговор с тобой. Иначе я бы не посмел вмешиваться в твои личные дела…

«Священный огонь должен поглотить меня до самого последнего уголька».

— Я уверен в том, что говорю. Я весь внимание к тому, что ты скажешь…

Хасан мягко улыбнулся, и его улыбка подсказала Камалю, что тот колеблется, не решаясь сказать последнее решающее слово, и он набрался терпения. Затем он подтолкнул его, несмотря на то, что его сердце предугадывало трагическую правду, и он сказал:

— Ты говорил, что тебе известно о том, что она влюблена?!

Хасан отбросил сомнения и сказал:

— Да. Отношения, что существуют между нами, дают мне право утверждать это..!

«Аида влюблена! О небеса! Струны твоего сердца вибрируют в похоронной мелодии. Неужели её сердце принадлежит этому счастливому молодому человеку так же, как твоё сердце принадлежит ей? Если это и впрямь возможно, то не лучше ли тогда, чтобы весь мир разрушился? Твой друг не лжёт, так как благородные и красивые молодые люди из знатных семейств не лгут. Самое большее, на что ты можешь надеяться — что её любовь иного рода, чем твоя. Если уж быть этой катастрофе, то утешает то, что Хасан любим. Утешением служит и то, что грусть и ревность не скрывают от тебя реальность — перед тобой стоит богатый, очаровательный, удивительный юноша!»

Словно нажимая на спусковой крючок револьвера, который заведомо для него пуст, он сказал:

— Кажется, ты уверен в том, что она любит — на этот раз — человека, а не его чувства к ней!

Ещё одно «ха» вырвалось у Хасана, показывая его уверенность. Его глаза скользнули мельком по Камалю, чтобы увидеть, насколько ли тот верит тому, что он ему говорит. Он произнёс:

— Наш с ней разговор был из такого рода, когда не существует двух толкований!

«Какого рода был их разговор?.. Я бы отдал всю свою жизнь ради одного его слова. Я бы узнал всю правду и выпил бы залпом всё мучение до дна. Слышал ли он её мелодичный голосок, который сказал ему: „Я люблю тебя“? Сказала ли она это по-французски или по-арабски? Это мучение подобно адскому». Он спокойно сказал:

— Поздравляю тебя. Каждый из вас двоих, насколько мне кажется, достоин другого!..

— Спасибо…

— Да, но я спрашиваю о том, что подвигло тебя раскрыть мне эту драгоценную тайну?

Хусейн вскинул брови и ответил:

— Когда я увидел как вы разговариваете наедине, я испугался, что некоторые её слова обманут тебя, как обманули уже многих других, и потому решил откровенно рассказать тебя всю правду, так как мне ненавистна сама мысль о том, что тебя могут ввести в заблуждение..!

Камаль пробормотал «Благодарю», растроганный высоким порывом этого даровитого молодого человека, которого любила Аида, ненавидевшего обман и убившего его правдой. А не побудили ли его мотивы ревности раскрыть тайну? Да, но разве он не видит его голову и нос?..

Хасан продолжал:

— Она с матерью часто бывают у нас дома, и там у нас бывает возможность поговорить…

— Наедине?

Это слово вырвалось у него неосознанно, и он пожалел о том. Лицо его покрылось краской, но Хасан ответил довольно просто:

— Иногда…

Как же Камалю хотелось увидеть её в этой роли — роли влюблённой женщины, чего он не представлял себе даже в самых смелых мечтах. Как поблёскивали страсть и нежность в её томных глазах, которыми она смотрела на него? Это видение освещало его ум, как горящий уголь священной правды и несло смерть его сердцу, оправдывая вечное проклятие любого скептика.

«Твоя душа трепещет, словно птица в клетке, желающая свободно парить. Мир — это перекрёсток руин, покидать который приятно, но даже если верно, что их губы соединились в розовом поцелуе, ты никогда не будешь лишён в водовороте безумия удовольствия от абсолютной свободы».

Обуреваемый самоубийственным желанием, он не мог больше сопротивляться, вместо того, чтобы понять его:

— Как же ты тогда согласился на то, чтобы она общалась с друзьями Хусейна?

Хасан немного помедлил, прежде чем ответить, затем сказал:

— Возможно, я не совсем доволен этим, но не нахожу причины, чтобы обижаться, ведь она на виду у брата и всех остальных, да и к тому же ещё таково её европейское воспитание. Не скрою от тебя, что иногда я думал о том, чтобы открыть ей своё раздражение, но мне неприятно будет, если она обвинит меня в ревности. А как бы ей хотелось вызвать мою ревность! Ты, конечно, знаком с этими женскими уловками, и сознаюсь тебе, что я получаю от них удовольствие…

«Ничего удивительного, что доказательство вращения Земли вокруг своей оси и вокруг Солнца уничтожило все иллюзии и вызвало головокружение».

— Она словно намеренно травит тебя!..

Тоном, говорящем о его уверенности в собственных словах, Хасан произнёс:

— Однако я всегда могу заставить её повиноваться своей воле, если только захочу!

Эта фраза и тон, с которой она была сказана, разъярили Камаля до безумия, ему захотелось найти повод, чтобы наброситься на него и вывалять в пыли — он был достаточно сильным для этого. Он бросил на Хасана взгляд свысока, и ему показалось, что их разница в возрасте была даже больше, чем на самом деле. Раз уж она любила кого-то намного ниже его, то почему бы ей не любить того, кто был ещё и моложе? Сердце его уверилось в том, что мир для него отныне потерян.

Хасан пригласил его пообедать с ним дома, но Камаль изинился с благодарностью. Затем они пожали друг другу руки и расстались.

Домой он вернулся в подавленном, унылом состоянии, с тяжестью на сердце. Ему хотелось остаться наедине с собой, чтобы ещё раз прокрутить в голове события этого дня и поразмышлять, пока их смысл не разъяснится полностью. Жизнь казалась ему одетой в траур, однако разве он не знал с самого начала, что эта любовь безнадёжна? Что нового принесли ему эти события? В любом случае, утешением ему служило то, что пока другие лишь говорили о любви, он любил всем своим сердцем. На такую же любовь, что освещала его дух, не способен больше никто из людей — в этом заключались его преимущество и превосходство. Он никогда не оставит свою старинную мечту — владеть своей возлюбленной на небесах, где не было никаких искусственных различий, как не было и слишком крупной головы, и огромного носа.

«На небесах Аида будет только моей в силу высших законов…»

20

Он будто больше не существовал. Она игнорировала его так, что это не могло происходить иначе, кроме как намеренно. Он понял это сразу уже утром следующей пятницы — по прошествии целой недели с того памятного разговора с Хасаном Салимом на Дворцовой улице, — когда он собрался вместе с друзьями в садовой беседке особняка семейства Шаддад. Они как раз беседовали, когда неожиданно появилась Аида, как обычно, в сопровождении Будур. Она оставалась с ними недолго, то разговаривая с одним, то шутя с другим, не обращая внимания на Камаля. Поначалу он полагал, что его очередь ещё придёт. Но когда его ожидание затянулось, он заметил, что её глаза не хотели смотреть в его глаза или, может быть, избегали их, и отказался от своей пассивной позиции и бросил какую-то мимолётную фразу, комментируя её слова, чтобы заставить её заговорить с ним, однако она продолжала говорить, игнорируя его. И хотя никто не обратил внимания на его несостоявшийся манёвр, ибо все были поглощены разговором с его любимой, это не смягчило удара, полученного им без видимой причины. И хотя он был склонен отрицать то, что случилось с ним, он замаскировал свои подозрения и принялся подождать удобного случая, чтобы попытать счастье снова. При этом он испытывал крайний страх. Будур же попыталась выскользнуть из рук Аиды, махая ему свободной ручкой. Он подошёл к ней, чтобы взять на руки, однако Аида потянула сестру к себе и сказала: «Пришло время уходить», затем попрощалась с присутствующими и пошла своей дорогой!

Да какой в том смысл?! Аида была зла на него и пришла только за тем, чтобы заявить о своём гневе. Но из-за чего?.. Какой грех он совершил?.. Какое упущение, малое или большое? Изумление иронизировало над его логикой, поколебав уверенность, однако он силой воли сумел взять себя в руки, чтобы не опозориться, показав свою грусть. Он был способен обрести хладнокровие и замечательно справиться со своей привычной ролью, скрыв от посторонних глаз след от жестокого удара. После того, как собравшиеся разошлись, он сказал себе, что ему полезнее столкнуться с горькой правдой, как бы тяжело это ни было, и примириться с тем, что Аида лишила его — по крайней мере — сегодня — удовольствия от дружбы и общения с собой… Его любящее сердце было своего рода крохотным записывающим устройством, от которого не ускользал ни шёпот любимой, ни мысль, ни мимолётный взгляд. Этот механизм замечал даже её намерения и мог предвидеть события далёкого будущего. Так пусть будет та или иная причина, или даже вовсе её не будет, словно то была болезнь, не поддающаяся медицинскому лечению, — в обоих случаях он видел себя всего лишь листком, сорванным с ветки дерева бушующим ветром и брошенным в кучу мусора.

Он обнаружил, что мысли его сейчас кружатся вокруг Хасана Салима. Разве он не закончил их разговор тогда фразой: «Однако я всегда могу заставить её повиноваться своей воле, если только захочу»?!.. Но сегодня она появилась перед ними как обычно; он же мучился от того что она игнорировала его, а не из-за её отсутствия. И потом они расстались с Хасаном спокойно, и ничто не заставляло Хасана просить её не обращать на Камаля внимания, а она не из тех, кто будет выполнять приказы кого бы то ни было. К тому же сам Камаль не провинился перед ней. О Боже, в чём же секрет, почему его так осуждают?! Та встреча в беседке наедине, несмотря на всю ранящую жестокость и насмешку над его головой, носом и достоинством была не лишена некоторой мягкости и шутливости, и окончилась она чем-то похожим на извинение. Может быть, он сам заранее обрекал свою надежду на любовь? Но ведь его любовь была безнадёжной! А сегодняшняя встреча поразила его полным невниманием, остракизмом, молчанием и смертным приговором. Уж лучше бы любимая была жестока или груба с ним, чем пройти мимо него и не заметить, как будто никогда его и не было. Какое же несчастье! В лексикон боли, носимой им в груди, добавилась ещё одна. Новая подать, налагаемая на любовь. И до чего же тяжелы были её подати! Он платил цену того света, что озарял и сжигал его.

Гнев наполнил его грудь. Ему было тяжело получить за свою великую любовь всего лишь это холодное надменное избегание его общества, и горько от того, что гнев его находил своё выражение в любви и преданности. На такой удар он мог ответить только молитвой и обращением к Богу с просьбой. Если бы в том был повинен кто-то другой, а не сама Аида, например, Хусейн Шаддад, он бы без всяких раздумий порвал с ним. Но раз это была любимая, все осколки его гнева обратились против него же. Вся его враждебность изливалась на одну единственную цель: на него самого. Его разрывало на части от желания отомстить и наложить наказание на провинившегося — приговорить его к лишению всех жизненных удовольствий. Стойкая, всепроникающая печаль наполнила его, диктуя ему отказаться от неё навсегда!.. Он был доволен дружбой с ней и даже считал, что это превосходит все его самые алчные мечты, несмотря на то, что силу его любви не выдерживали ни земля, ни небеса. Но ещё больше он наслаждался отчаянием в том, что она когда-либо полюбит его, и заставлял свои необузданные желания довольствоваться нежной улыбкой или деликатным словом, пусть даже то была прощальная улыбка или слово «до свидания». Но игнорирование ввергло его в печаль и сбило с толку, отторгнув весь мир от него. Он мог почувствовать, что умер, если бы мертвец мог испытывать какие-либо чувства. За всю неделю, проведённую им вдали от дома Шаддадов, не было ни единого часа, когда бы мысли сжалились над ним и дали покой; туда отчаянно стремились все его чувства, что он перемалывал их в себе снова и снова; они раздражали его постоянно: утром за столом, когда он завтракал с отцом, когда гулял по улице, сидел в педагогическом колледже и рассеянно слушал преподавателей, когда невнимательно читал вечерами, или умолял сон унести его в своё царство, а затем, когда открывал глаза ранним утрам. Мысли подхватывали его, словно строили западню его сознанию, пока поджидали или будили в ненасытном стремлении вторично поглотить его. До чего же ужасна душа, когда она предаёт своего хозяина!..

Наконец в пятницу он отправился в дом любви и страданий. Он прибыл туда незадолго до обычно назначаемого времени. Почему он с таким нетерпением ждал этот день? На что он надеялся сегодня?.. Желал ли он найти пусть даже совсем слабый импульс, чтобы внушить себе мысль о том, что жизнь ещё не покинула тело умирающей надежды? Мечтал ли он о чуде, что неожиданно принесёт довольство его возлюбленной без всякой причины, так же как неожиданно и без повода вызвало её гнев? Или он подольёт масло в огонь, жаждая испробовать насколько холоден пепел?! Охваченный воспоминаниями, он прошёл в сад и увидел Аиду: та сидела на стуле, а перед ней на краешке стола — Будур. Кроме них в беседке больше никого не было!.. Камаль остановился и даже подумал уйти до того, как она обернётся в его сторону, но с пренебрежением и вызовом отбросил эту мысль и подошёл к беседке, движимый непреодолимым желанием встретить лицом к лицу своё мучение и отбросить завесу тайны, губившей его спокойствие и благополучие. Знало ли это милое прекрасное существо, этот бесплотный дух, переодетый в женское платье, о том, что сделала с ним эта суровость? Неужели её совесть беспробудно спит, довольная собой, пока он жаловался на свои страдания? До чего похожа её абсолютная власть над ним с господством солнца над землёй, которой суждено вращаться вокруг него по заданной траектории — не приближаясь к нему — ведь тогда бы они слились воедино, и не отставая — тогда бы земля навсегда погибла!.. Если бы она подарила ему хотя бы одну улыбку, то излечила бы его от всех страданий! Он намеренно шумно приблизился к ней, чтобы она обратила внимание на него, и она удивлённо повернула к нему голову, но на её лице не отражалось ничего. Она встал в паре шагов от неё и, смиренно склонив голову, улыбаясь, сказал:

— Доброе утро…

Она легко кивнула в ответ, но ничего не произнесла, затем посмотрела прямо перед собой.

Не оставалось больше никаких сомнений в том, что надежда превратилась в окоченевший труп. Ему даже показалось, что она готова закричать ему: «Убирайся подальше с глаз моих с такой головой и таким носом, они заслоняют мне солнечный свет!» А вот Будур помахала ему ручкой, и его глаза устремились к её прекрасному сияющему личику. Он пошёл к ней, чтобы спрятать своё поражение в её невинных чувствах, а она повисла у него на руках. Он наклонился и поцеловал её в щёчку с нежностью и признательностью, и тут голос, открывавший ему своей мелодичностью врата рая, сухо произнёс:

— Пожалуйста, не надо её целовать. Поцелуй — это негигиеничное приветствие…!

У него вырвался смущённый смех; он и сам не знал, как и почему это произошло. Он поменялся в лице, и через минуту, ошарашенный и мрачный, сказал:

— Насколько я помню, это не первый поцелуй!

Она же лишь пожала плечами, словно говоря: «Это ничего не меняет».

Ох, неужели для него начнётся новая неделя мучений, а он так и не произнесёт ни слова в свою защиту?

— Позвольте мне спросить вас, какой секрет таится за всеми этими странными переменами? Я задавался им всю прошлую неделю, но так и не нашёл ответа!

Она, казалось, даже не слышала его, и следовательно, не потрудилась ответить. Голосом, выдававшим его изумление и боль, он продолжил:

— То, что по-настоящему огорчает меня, так это то, что я невиновен, и не совершил ничего, что бы заслуживало такого наказания!

Она же по прежнему хранила молчание, и он испугался, что прежде чем он успеет вовлечь её в разговор, появится Хусейн, и потому с жалобой и мольбой в голосе сказал:

— Разве такой старый друг, как я, не заслуживает, чтобы ему, по крайней мере, сообщили, в чём он повинен?

Она повернула в его сторону голову и бросила на него угрюмый взгляд, подобный грозовой туче, и гневным голосом ответила:

— Не притворяйтесь в том, что невиновны..!

«О Господь небес и земли! Разве грехи совершаются бессознательно?!..», думал он, защищаясь и автоматически поглаживая тянувшиеся к нему ручки Будур, не понимавшей ничего из происходящего вокруг:

— Моё предположение оправдалось, увы!.. Моё сердце подсказывало мне, но я не верил ему. В ваших глазах я виновен, не так ли? Но в каком преступлении вы обвиняете меня?! Заклинаю вас жизнью, скажите мне! Не ожидайте, что я признаюсь, по той простой причине, что не совершил ничего, заслуживающего признания, и сколько бы я ни копался в тайниках своей души, жизни и прошлого, я не нахожу ни намерения, ни слова, ни поступка, направленного против вас. Меня удивляет, как вы не понимаете, что это просто очевидно?!

Она презрительно сказала:

— Я не из тех женщин, на которых можно повлиять таким спектаклем. Спросите себя сами о том, что говорили обо мне!

Он с тревогой спросил:

— Что я говорил о вас? И кому? Клянусь вам…

Она нетерпеливо оборвала его:

— Меня не интересуют ваши клятвы. Храните их для себя. Клятвам того, кто порочит людей, доверять нельзя. Важнее всего, чтобы вы вспомнили, что говорили обо мне..!

Он бросил своё пальто на спинку стула, словно полностью приготовившись к борьбе, и отошёл на шаг от Будур, чтобы избавиться от её невинных попыток завладеть его вниманием, и с пылкостью говорящего правду произнёс:

— Я не сказал о вас ни слова, которого стыдился бы повторить сейчас в вашем присутствии. Ни разу в жизни я не говорил о вас ничего дурного, да и не смог бы, если бы вы только знали. Если кто-то донёс вам обо мне что-то, что разозлило вас, то он презренный клеветник, не достойный вашего доверия. Я готов встретиться с ним лицом к лицу в вашем присутствии, чтобы вы сами увидели, насколько он искренен, а точнее, насколько лжив. У вас нет недостатков, о чём же я мог говорить?! Как же вы плохо обо мне думаете!

Она насмешливо сказала:

— Благодарю за эту похвалу, которой я не заслуживаю. Я не думаю, что я такая уж безупречная, по крайней мере, я не получила настоящего восточного воспитания!

Эта её последняя фраза вонзилась ему в мозг, и он вспомнил, как произнёс её во время разговора с Хасаном Салимом, вступившись в защиту своей возлюбленной от всяких подозрений. Значит, Хасан повторил её так, что она посеяла у неё сомнения в его добрых намерениях?! Этот благородный Хасан Салим? Он совершил подобную вещь? До чего же у него кружится голова!.. В глазах его красноречиво читались изумление и печаль. Он сказал:

— Что вы имеете в виду?! Я сознаюсь вам, что сказал это. Но попросите сами Хасана Салима рассказать вам. Он должен вам рассказать, что я произнёс это, говоря о ваших достоинствах!..

Она кинула на него пристальный холодный взгляд и спросила:

— Моих достоинствах?! Разве моё желание быть «девушкой мечты» каждого входит в их число?!

Камаль в тревоге и гневе закричал:

— Это он, а не я говорил так о вас! Подождёте ли вы, пока он придёт, чтобы в вашем присутствии я мог бросить ему вызов?!

Она продолжила свой допрос с прежним сарказмом и горечью:

— И моё кокетничанье с вами тоже из числа моих добродетелей?

Отчаянно чувствуя, что он не в состоянии больше защищаться от этого потока обвинений, он сказал:

— Ваше кокетничанье со мной?! Где? И когда?

— В этой самой беседке! Разве вы забыли?! Вы будете отрицать, что внушили ему такую мысль?!

Его больно ранил её сарказм, когда она спросила: «Разве вы забыли?!», и в тот же миг понял, что Хасан Салим — о, насколько это было глупо! — питал дурные подозрения о той его встрече в беседке с любимой и поделился ими с ней или приписал их Камалю, чтобы выяснить всё таким грязным образом…, а он пал их жертвой! С горечью и возмущением он произнёс:

— Отрицаю, отрицаю со всей моей силой и искренностью, и сожалею, что доверял Хасану!

Она высокомерно сказала ему, так, словно сочла эту фразу последней:

— Ему всегда можно доверять…

Камаль тяжело вздохнул; ему казалось, что сфинкс поднял свою страшную гранитную лапу, размозжив и похоронив его под ней навсегда. Дрожащим голосом он вымолвил:

— Если это Хасан сообщил вам всю эту ложь обо мне, то он подлый лжец, именно он оклеветал меня, я же не порочил вас..!

В её красивых глазах мелькнул строгий взгляд, и она резко спросила:

— Вы отрицаете, что критиковали в его присутствии то, что я общаюсь с друзьями Хусейна?!

«Вот значит как искажают слова благородные аристократы!»

Возмущённый до глубины души, он сказал:

— Да, этого не было. Господу известно, что я не говорил это как критику, это он утверждал… Он сказал, что вы его любите! И ещё сказал, что если он захочет, то помешает вам общаться с нами! Я же не имел в виду…

Она с пренебрежением перебила его, гордо выпрямившись, так что ореол её черных волос взвился в воздух одновременно с поднятой головой.

— Вы бредите! Мне не важно, что обо мне говорят. Я выше этого. Единственная моя ошибка, полагаю, состоит в том, что я дарую свою дружбу всякому без разбора..!

С этими словами она спустила на землю Будур и взяла за руку, затем повернулась к Камалю спиной и покинула беседку. Он умоляюще прокричал:

— Прошу вас, подождите минуту, чтобы…

Но она уже удалилась. Голос его прозвучал громче, чем было нужно, так что ему даже показалось, что его было слышно в саду повсюду, и что деревья, беседка и стулья глядят на него неподвижным презрительным взглядом. Он закрыл рот и положил ладонь на край стола, наклонившись так, словно его длинное тело склонилось под гнётом обиды. Но он недолго оставался один: скоро появился Хусейн Шаддад со своим как всегда приветливым выражением, и приветствовал его в милой приятной манере. Они уселись на пару соседних стульев. Вскоре к ним присоединился Исмаил Латиф, а под конец подошёл неспешными шагами и гордой походкой Хасан Салим. Камаль изумлённо спрашивал себя, а не наблюдал ли Хасан издалека за ними, как делал в прошлый раз?.. И когда, каким образом он может знать о том, какой бурный окончательный разговор произошёл между ним и Аидой?!.. Ярость и ревность вспыхнули в его груди подобно лопнувшему аппендиксу, хотя он пообещал себе, что ни один соперник не посмеет злорадствовать над ним, и он не подвергнет свою личность насмешкам или притворному сочувствию, что никто не сможет заметить на его лице то, что так волновало его. Вот почему он пустился в разговор, смеялся над замечаниями Исмаила Латифа и долго комментировал известие о формировании партии «Иттихад» и дезертирах, покинувших «Вафд» и Саада Заглула, а также роль Нашата-паши во всём этом. Короче говоря, он отлично справился со своей задачей, пока их собрание благополучно не завершилось. Камаль, Исмаил и Хасан покинули дом Шаддадов к полудню, и Камаль, словно не вытерпев, обратился к Хасану:

— Я хотел бы немного побеседовать с тобой…

Хасан спокойно сказал:

— Прошу…

Камаль виновато поглядел на Исмаила и промолвил:

— Наедине!

Исмаил поспешил было уйти, но Хасан остановил его, сделав жест рукой, и сказал:

— Я ничего не скрываю от Исмаила…

Этот поступок взбесил Камаля, так как за ним он видел сомнительную уловку, которая — как он предчувствовал, сулит что-то нехорошее. Однако он равнодушно заметил:

— Ну тогда пусть он слышит нас. Мне тоже нечего от него скрывать…

Он немного подождал, пока они не отошли подальше от особняка Шаддадов, а затем сказал:

— До вашего прихода сегодня мне удалось встретиться с Аидой в беседке наедине, и между нами состоялся странный разговор, из которого я понял, что ты передал ей обрывки нашей с тобой беседы на Дворцовой улице — помнишь? — исказив и извратив её настолько, что внушил ей, что я несправедливо и жестоко напал на неё…

Губы Хасана возмущённо повторили слова «исказив и извратив», затем он холодно произнёс, словно хотел напомнить ему, что он говорит с Хасаном Салимом, а не с кем-то ещё:

— Тебе лучше выбирать слова…

Камаль взволнованно сказал:

— Именно это я и делаю!.. Правда в том, что её слова не оставляют места для сомнений: это ты хотел вызвать мою ссору с ней!

Лицо Хасана побледнело от гнева, но он не поддался ему, и насколько мог холодно произнёс:

— Мне жаль, что я так долго был хорошего мнения о твоём понимании вещей и способностях, — затем он заговорил насмешливым тоном. — Разве ты не говорил мне, что я якобы могу нажить себе проблемы?!.. На самом же деле ты необдуманно и глупо бросаешься на меня…

Гнев Камаля от этого только ещё больше усилился, и он закричал:

— Но ты сам поддался искушению совершить такой постыдный поступок..!

Тут вмешался Исмаил и сказал:

— Я вам советую отложить разговор на другое время, когда вы оба сможете лучше контролировать свои нервы!

Но Камаль упрямо сказал:

— Всё и так ясно, даже и спорить не стоить. И он это знает, и я знаю!

Исмаил продолжал:

— Расскажи нам, о чём вы с ней говорили в беседке. Может быть, мы…

Но Хасан высокомерно произнёс:

— Я не соглашусь, чтобы меня же ещё и судили..!

Камаль, хотя и знал, что Хасан лжец, излил свой гнев:

— В любом случае, я сказал ей всю правду, чтобы она знала, кто из нас правдив в своих словах!

Изменившись в лице от злобы, Хасан воскликнул:

— Так дадим ей взвесить слова сына какого-то торговца и сына судьи верховного суда!

Камаль ринулся на него, сжав кулаки, но Исмаил встал между ними — он был самым сильным из всех троих, несмотря на невнушительную фигуру, и решительно заявил:

— Я вам этого не позволю. Вы оба друзья и уважаемые сыновья почтенных отцов. Давайте оставим этот спор, достойный малых детей…

Домой Камаль вернулся возбуждённый и опороченный. Дорогу он отмеривал яростными резкими шагами. Всё внутри него горело от боли, поразившей его сердце и честь, затронувшей его возлюбленную и отца. Что у него оставалось ещё в этой жизни?! А Хасан, которого он уважал больше, чем любого другого своего товарища, и чьим характером так восхищался, как мог превратиться всего за час в хулителя и ябедника?! По правде говоря, несмотря на свой гнев, Камаль не мог поверить в собственное обвинение искренне и безоговорочно, и обдумывал это дело, спрашивая себя: «Разве не могло быть так, что за той мучительной сценой скрывалась какая-то тайна?!» Хасан исказил его слова или Аида неверно истолковала их, и издевалась над ним больше чем следовало, поддавшись гневу?.. Но вот его сравнение между сыном торговца и сыном судьи верховного суда бросило его в пекло гнева и боли, нанеся сокрушительный удар по всем его тщетным попыткам быть справедливым к Хасану.

После этого, когда Камаль пришёл в дом Шаддадов в обычное время для встреч, он обнаружил, что Хасан отсутствовал, сославшись в знак оправдания на непредвиденные обстоятельства, и Исмаил Латиф сообщил ему по окончанию встречи, что он — Хасан — очень сожалеет о том, что сравнение «между сыном торговца и сыном судьи верховного суда» сорвалось у него с языка в момент гнева, и он уверен в том, что Камаль поступил с ним слишком уж несправедливо, сделав иллюзорные умозаключения. Он надеялся, что этот неприятный инцидент не разорвёт узы их дружбы, и поручил Исмаилу передать это Камалю на словах. Позже Камаль получил от него письмо в том же духе, подчёркивающее его просьбу не возвращаться к прошлому, если они встретятся, и накинуть на него завесу забвения. Письмо заканчивалось такой фразой: «Помни свою фразу, что оскорбила меня, и мою, что оскорбила тебя, тогда, может быть, ты согласишься со мной, что мы оба были неправы, и что обоим нам не следует отвергать извинения друг друга!» Душе Камаля ненадолго стало легче от этого письма, однако он заметил контраст между известным всем высокомерием Хасана и этим деликатным неожиданным извинением. Да уж, оно и впрямь было неожиданным!! Он ведь и не предполагал, что Хасан может извиниться за что-либо! Так что же повлияло на него? Не могла ведь их дружба оказать столь огромное влияние на гордость его товарища. Возможно, он — Хасан — хотел вернуть себе репутацию воспитанного молодого человека даже больше, чем вернуть дружбу, а возможно также, что он старался не осложнять ещё больше эту ссору, чтобы новость о том не достигла ушей Хусейна Шаддада, ибо могла вызвать у него негодование на сестру, втянутую в конфликт, или даже в свою очередь гнев, в том случае, если он узнает о «сыне торговца» — ведь и он был сыном торговца — и о «сыне судьи»! Какая же из этих причин могла быть обоснованной и наиболее логичной в случае с Хасаном, принёсшим свои извинения ради одной только дружбы?! Всё это было пустяками: помирится ли с ним Хасан или так и будет враждовать дальше. На самом же деле важнее всего было знать, решила ли Аида исчезнуть? Она больше не появлялась на их посиделках, её не было видно в окне, она не мелькала на балконе. До неё дошли переданные Камалем слова Хасана о том, что если он захочет, то запретит ей общаться с кем-либо. Камаль рассказал ей об этом в расчёте на её гордость, чтобы обеспечить себе возможность видеть её в беседке. Но несмотря на это, она исчезла, будто покинула дом и даже квартал, и весь мир, который отныне стал пресным для него. Могла ли такая разлука длиться до бесконечности?… Ему бы так хотелось, чтобы она просто хотела наказать его однажды, а потом простить, или, по крайней мере, чтобы Хусейн Шаддад упомянул о причине её отсутствия и развеял его страхи. Ему очень хотелось либо того, либо другого, и он ждал, но ожидание его было бесплодным.

Когда он отправлялся в тот дом навестить друга, то приближался к нему с тревогой в глазах, и колебался между надеждой и отчаянием, украдкой глядя на балкон на фасаде, на боковое окно, затем на балкон, выходивший в сад, пока шёл к беседке или в гостиную для мужчин. Он садился между друзей, чтобы предаться долгим мечтам о счастливой неожиданности, которая так и не произошла, и покидал собрания, также украдкой бросая утомлённый грустный взгляд на окно и балкон, особенно на то окно, что выходило на боковую тропинку, где она так часто появлялась в его снах наяву, — оно служило рамкой для портрета его любимой. Затем он уходил, глотая отчаяние, сдобренное горестью. Отчаяние его достигло такой степени, что он чуть было не спросил у Хусейна Шаддада о секрете исчезновения Аиды, если бы не традиции родного старинного квартала, пропитавшие его ум, и он промолчал. Вместо этого он принялся в тревоге задаваться вопросом о том, насколько были известны Хусейну обстоятельства, приведшие к пропаже его возлюбленной. Хасан Салим же не намекал на «прошлое» ни единым словом, и на его лице не отражалось и следа того, что он вообще думал об этом.

Но сомнений быть не могло — на каждой их встрече Камаль становился свидетелем своего ощутимого поражения. Как же мучила его эта мысль! Он сильно страдал и чувствовал, как боль проникает в его спинной мозг, словно белая горячка, примешивающаяся к сознанию. Самое худшее, что заставляло агонизировать его в страдании, — муки разлуки, горечь поражения и тоска отчаяния. Но ещё более страшным было ощущение своей отверженности и унижения от того, что его выгнали из сада милости и лишили удовольствия слышать мелодичный голос любимой и созерцать её блеск. Дух его лил слёзы горя и печали, и он принялся повторять про себя: «Где же ты, о изувеченное создание, на фоне блаженных собратьев своих?» Какой смысл в жизни теперь, если она упорно скрывается?.. Где свет его глаз и теплота сердца?.. Где блаженство его духа? Пусть же его любимая наконец появится любой ценой, какая её устроит, и пусть любит кого угодно: Хасана или другого. Пусть появится и насмехается над его головой и носом сколько захочется её игривому и насмешливому нраву. Его жажда созерцать её лицо и слышать её голос превысила допустимый предел. Где же пристальный взгляд, что стирал копоть обид и одиночества с его груди? Пусть веселится сердце, утратившее радость, словно слепой, лишённый света. Пусть же она появится, даже если будет игнорировать его, и даже лишённый счастья признания с её стороны, он не утратит другого счастья — видеть её, а значит, видеть мир в его великолепном проявлении. А иначе жизнь была всего лишь последовательными мгновениями боли, разреженными безумием. Её исчезновение из его жизни напоминало исчезновение позвоночника из тела, бывшим до того в идеальном равновесии, и превратившимся в говорящий труп.

Боль и волнение лишали его терпения: он больше не мог вынести ожидания пока придёт пятница, и он отправится с друзьями в Аббасийю и будет кружить вокруг особняка на большом расстоянии: вдруг она промелькнёт в окне или на балконе, даже на миг, пока она считала, что находится вдали от его глаз. Одним из утешений во время ожидания на улице Байн аль-Касрайн было для него отчаяние. Он витал в лихорадочном состоянии вокруг дома своей возлюбленной, подобно тому, как столбы дыма и огня витают вокруг шашек с динамитом, и не видел её, зато много раз ему попадался один из слуг, что шёл на улицу или возвращался в дом. Камаль пристально, с любопытством следил за ним глазами, словно спрашивая судьбу, чем она выделила того человека, что приблизила к его возлюбленной, позволив общаться с ней, наблюдать её в различном состоянии — когда она лежала, напевала, развлекалась. Как же повезло тому человеку, что жил в этой молитвенной нише, но сердце его не было обращено к молитве!..

Во время одной из своих прогулок он увидел Абдулхамид-бека и его дражайшую супругу, когда они выходили из дома и садились в «Минерву», что ждала их перед домом. Он видел двух счастливых людей, которые иногда говорили с Аидой языком приказа, и которых она слушалась! Вот её святая мать, что вынашивала её в своём животе девять месяцев, и нет сомнений, что она была сначала плодом, а затем младенцем вроде тех, которые пристально глядели на него из колыбелей у Аиши и Хадиджи. Никто не знал о детстве Аиды больше, чем её счастливая святая мать!.. Его боль так и останется в лабиринте жизни, или, по крайней мере, её след не сотрётся. Куда деваться январским долгим ночам, когда он, зарывшись в подушку, словно хоронил там глаза, проливающие целые реки слёз, и простирал руки к Господу небес, взывая из глубины души: «О Господь мой, повели этой любви стать пеплом, как Ты приказал огню стать холодным и безопасным для Ибрахима[68]!» Ему хотелось, чтобы любовь была сосредоточена в каком-то одном известном месте в любом человеческом существе, чтобы её можно было ампутировать, подобно ампутации больного органа. Он благоговейно звал возлюбленную по имени, чтобы услышать эхо, вторившее ему в тихой комнате, словно кто-то другой звал её. Он пытался подражать её голосу, зовя её по имени, чтобы оживить мечту об утерянном счастье, пробегал взглядам по дневнику воспоминаний, чтобы доказать, что всё случавшееся было реальностью, а не плодом его воображения.

Впервые за много лет он задумался о том, что было в его прошлом до любви, словно заключённый, что вспоминает об утерянной свободе. Да, он и не представлял своё состояние иным, кроме как состоянием заключённого, хотя сломать решётки тюрьмы, казалось, было куда как легче, ибо они более податливыми и лёгкими, по сравнению с оковами любви, что берут в плен сначала чувства в сердце, затем мысли в голове, и под конец нервы твоего тела, не позволяя расслабиться. Однажды он обнаружил, что задаётся вопросом: «А испытывал ли Фахми подобное мучение?» В голове его промелькнули воспоминания о покойном брате, подобные сокрытой в глубине души скорбной мелодии. Он испустил тяжёлый вздох и вспомнил, как однажды в присутствии брата рассказывал о любовном приключении Мариам с тем солдатом, Джулианом. Тем сам он словно вонзил отравленный кинжал в сердце брата так безрассудно и небрежно. Он вызвал в памяти лицо Фахми, и спокойствие того показалось тогда ему обманчивым, затем он представил, как его прекрасные черты сжимались от боли, когда тот ушёл в свою комнату, его горестные монологи, в которые тот погружался, точь-в-точь как он сам сейчас, со стонами и всхлипываниями. Он ощутил в сердце покалывание и сказал: «Фахми страдал ещё до того, как в его грудь угодила пуля!»

Но, как ни странно, в политике Камаль находил увеличенный образ своей жизни. Он следил за новостями в газетах, как будто наблюдая те же события, происходившие на улицах Байн аль-Касрайн или в Аббасийе. Вот Саад Заглул — как и он сам — наполовину заключённый, жертва несправедливых нападок, предательства и измен друзей. Они оба — он и Саад — пережили страдания из-за своих контактов с людьми, высоких в своём аристократизме и низких в своих поступках. Трагедия воплотилась в личности лидера нации, подобно тому, как трагедия всей отчизны воплотилась в его поражении. Камаль переживал одни и те же эмоции и тот же накал страстей и в отношении политической ситуации, и в отношении личной жизни. Он как будто обращался к себе, когда говорил о Сааде Заглуле так: «Неужели такой честный человек достоин такого несправедливого обращения?». Он словно имел в виду Хасана Салима, когда говорил об Ахмаде Зивар-паше: «Он предал наше доверие и прибег к нечестной тактике ради власти». И как будто представлял себе Аиду, когда говорил обо всём Египте: «Она отреклась от преданного ей человека, что защищал её права».

21

Дом семейства Шаукат на улице Суккарийя был не из тех, что наслаждаются благом тишины и спокойствия, но не потому, что все три его этажа были населены жильцами-членами этой семьи, — а прежде всего из-за Хадиджи. Престарелая мать семейства проживала на нижнем этаже, а Халиль, Аиша и их дети: Наима, Усман и Мухаммад на верхнем. Но шум всех этих людей не шёл ни в какое сравнение с шумом, создаваемым одной только Хадиджей, не важно, шёл он от неё напрямую или её провоцировали остальные. В распорядке жизни дома произошли разные изменения, ограничивающие причины для шума в очень узкие рамки: Хадиджа добилась независимости в своём доме и на собственной кухне и присвоила себе крышу, чтобы разводить там кур и выращивать скромный садик вроде того, что был в отчем доме, изгнав оттуда свекровь и её живность. Всё это должно было в значительной степени уменьшить шум, но не сделало этого, или уменьшило так мало, что это было совсем незаметно. В тот день духом Хадиджи овладела какая-то вялость, но никакого секрета в том не было, — как оказалось, Аиша и Халиль пришли к ней, чтобы помочь ей ликвидировать кризис — да, да, кризис, который сама же Хадиджа и вызвала. Братья и сёстры уселись в гостиной на два противоположных дивана; лица их были серьёзны, а Хадиджа даже нахмурилась. Они обменивались красноречивыми взглядами, но ни один из них не желал говорить о том, что свело их вместе, пока Хадиджа наконец не промолвила жалобно-обиженным тоном:

— Такие ссоры случаются в любом доме. Таким был мир с тех пор, как Господь наш сотворил его, и это не значит, что мы распространим свои проблемы и неприятности на всех, особенно на тех, которых следует избавить от досужих слухов. Однако её это не устраивало, ей захотелось раздуть наши личные дела до публичного скандала. Мне достаточно Аллаха, ибо Он — наилучший благодетель…

Ибрахим, на котором было пальто, заёрзал, словно хотел усесться поудобнее, затем коротко засмеялся, так что никто не знал наверняка, что же означает его смех. Хадиджа поглядела на него с подозрением и спросила:

— Что значит это твоё «ха-ха»?… Ничто в этом мире тебя не волнует?

Она отвернулась от него, словно в отчаянии, затем продолжила, обращаясь на этот раз к Халилю и Аише:

— Вас устроит, если она отправится в лавку к моему отцу, чтобы жаловаться на меня?.. Разве можно вообще втягивать мужчин — и особенно подобных моему отцу — в женские ссоры? Ему не следовало знать ничего об этом, и без сомнения, его вывел из себя её визит и жалобы, и если бы он не соблюдал правила вежливости, то откровенно сказал бы ей об этом… Но она продолжала настаивать на своём, пока он не пообещал прийти. До чего же отвратительно её поведение. Мой отец просто не создан для подобных мелочей. Вас устраивает такое поведение, а, господин Халиль?

Халиль неодобрительно нахмурился и сказал:

— Моя мать сделала ошибку, и я сам прямо сказал ей об этом, но она выплеснула на меня весь свой гнев. Однако она пожилая дама, а вы знаете, что в таком возрасте человеку нужно льстить и быть с ним мягким, как с ребёнком. Замечательно…

Ибрахим с раздражением оборвал его:

— Замечательно… замечательно!.. Сколько раз ты уже повторил это «замечательно»? Оно уже надоело. Как ты и сказал, наша мать пожилая дама, но её жребий пал на того, к кому она не испытывает никакой жалости..!

Хадиджа резко повернулась к нему. Лицо её было мрачным, а ноздри раздулись. Она воскликнула:

— О Боже… Боже… Осталось лишь повторить эти несправедливые слова перед отцом..!

Ибрахим с сожалением махнул рукой и сказал:

— Отец сейчас не с нами. Если он и придёт, то не для того, чтобы выслушивать меня. Я же лишь констатирую истину, с которой все и так смирились, и которую ты не можешь отрицать — ты терпеть не можешь мою мать и не выносишь её деспотизма. Да простит меня Аллах, к чему всё это, мадам? При небольшой доле кротости и проницательности ты могла бы пленить её. Но проще получить луну с неба, чем от тебя добиться кротости. Можешь ли ты отрицать хоть одно слово из того, что я сказал?!

Хадиджа перевела глаза на Аишу и Халиля, призывая их в свидетели такой «вопиющей и откровенной несправедливости». Они же, казалось, были в тупике, не решаясь что выбрать: истину или благополучие, пока Аиша, которая, хотя и боялась за окончательный результат, не промямлила:

— Господин Ибрахим имеет в виду, что тебе следует быть хоть немного снисходительнее к её слабостям…

Халиль кивнул головой с облегчением, как человек, что нашёл наконец спасительную лестницу, и сказал:

— Это так. Моя мать вспыльчива, но она вам как мать, и потому при некоторой кротости вы избавите свои нервы от напряжённой вражды с ней…

Хадиджа фыркнула и сказала:

— Лучше было бы сказать, что это она не выносит меня и действует мне на нервы. Она испортила мне все нервы. Ни одна наша встреча с ней не проходит без того, чтобы она не заставила меня — прямо или косвенно — выслушать что-то, от чего у меня закипает кровь и трясётся всё тело. И после этого от меня требуют кротости! Словно я создана изо льда. Разве не достаточно с меня Абдуль Мунима и Ахмада, которые и так испытывают моё терпение до предела?! О Господи, где мне найти того, кто будет ко мне справедлив?!

Ибрахим улыбнулся и насмешливо сказал:

— Может быть, таким справедливым человеком окажется твой отец?!

Она закричала:

— Ты злорадствуешь надо мной. Я всё понимаю, но Господь наш всё же существует!

Сдавленным голосом, что указывало на смирение и одновременно вызов, Ибрахим произнёс:

— Господь существует!

Халиль мягко сказал:

— Успокойтесь, ибо когда вы будете спокойны, то и встретитесь с отцом!

Откуда ей взять спокойствие? Старуха отомстила ей самым ужасным образом, и вскоре её призовут встретиться с отцом. При одной мысли об этом у неё замирает сердце и стынет кровь. Но тут из-за двери её комнаты до них донеслись крики Абдуль Мунима и Ахмада, а после того плач последнего. Она быстро встала, несмотря на свою тучность, и направилась в комнату. Толкнула дверь и вошла, закричав в свою очередь:

— Что всё это значит?!.. Разве я тысячу раз не запрещала вам ссориться? Мой враг — этот тот из вас, кто набросился первым на другого…

После того, как она скрылась за дверью, Ибрахим сказал:

— Бедняжка, кажется, что между ней и спокойствием глубоко укоренилась вражда. С раннего утра она начинает длительную борьбу, которая длится потом целый день, и не знает покоя, пока не ляжет спать. Всё и вся должны подчиняться ей: служанка, еда, напитки, мебель, куры, Абдуль Муним, Ахмад, я. Все должны приспосабливаться к её дисциплине. Я боюсь за неё, и заверяю вас, что наш дом мог бы наслаждаться лучшим порядком без этой одержимости…

Халиль с улыбкой сказал:

— Да поможет ей Господь мой!

— И да поможет Он мне с ней!

Это сказал Ибрахим и улыбнулся, кивнув головой, затем вытащил из кармана своего чёрного пальто портсигар и встал. Направившись к брату, он протянул ему сигарету, и Халиль взял себе. Он предложил взять одну также Аише, но она со смехом отказалась, и кивнув на дверь, за которой скрылась Хадиджа, сказала:

— Пусть этот час пройдёт спокойно…

Ибрахим вернулся на своё место и зажёг сигарету, и указав на дверь, сказал:

— Суд. Там сейчас идёт суд, но она обращается с обоими обвиняемыми милостиво, пусть даже против воли…

Тут Хадиджа вернулась, ворча:

— Как я могу наслаждаться покоем в этом доме?! Как и когда?!

Глубоко вздохнув, она села и обратилась к Аише:

— Я выглянула наружу из машрабийи и увидела, что грязь, оставшаяся после вчерашнего дождя, по-прежнему покрывает дорогу в нашем квартале. Скажи мне, заклинаю тебя Господом Богом, как тут пройдёт наш отец?!.. И к чему ему весь этот труд?!

Аиша спросила её:

— А как небо? Какое оно сейчас?

— Как жидкая смола! Все переулки будут до наступления ночи настоящими озёрами. Но разве этого будет достаточно, чтобы заставить твою свекровь отложить свой злой замысел даже на день? Нет. Она пошла в лавку, несмотря на все тяготы ходьбы пешком, и пристала к человеку, пока он не пообещал ей прийти. Если бы её слышали в лавке, когда она жаловалась на меня и на тяжкие условия, я бы стала похожей на тех двух хладнокровных женщин-убийц из Александрии: Райю и Сакину!

Все рассмеялись, улучив возможность, что предоставилась им для передышки. Ибрахим спросил:

— А ты считаешь себя менее опасной, чем эти сёстры, Райя и Сакина[69]?!

Тут послышался стук в дверь, и когда служанка открыла её, показалось лицо горничной Сувайдан. Она в страхе посмотрела на Хадиджу и произнесла:

— Пришёл господин…

Затем она быстро исчезла. Хадиджа побледнела и тихим голосом сказала:

— Не оставляйте нас наедине…

Халиль со смехом сказал:

— С вами до конца, госпожа Хадиджа!..

Тоном, в котором смешались мольба и надежда, она произнесла:

— Будьте рядом со мной…

И вышла из апартаментов, после того, как Аиша окинула изучающим взглядом в зеркале своё лицо, чтобы убедиться, что на нём нет ни следа косметики.

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад уселся на диван в центре старинной комнаты под портретом покойного Шауката, а мать семейства села в кресло близ него в толстом пальто, которое несмотря на всю свою толщину, не скрывало тщедушности её тела и сгорбленной спины. Лицо её было измождённым, и глубокие морщины покрывали сухую кожу. На нём не осталось ничего прежнего, кроме золотых зубов. Эта комната была знакома уже господину Ахмаду, её возраст ничуть не умалял роскоши обстановки, и хотя занавески полиняли, а бархат на некоторых креслах и диванах облез или порвался на их спинках и ручках, персидский ковёр сохранил своё великолепие и приобрёл даже большую ценность. В воздухе стоял аромат благовоний, приятных сердцу старухи. Женщина склонилась на свой зонт от солнца и сказала:

— Я говорила себе, что если господин Ахмад не придёт, как обещал мне, то он мне не сын, а я ему не мать…

Он улыбнулся и заметил:

— Упаси Господь. Я весь к вашим услугам, я ваш сын, как и Хадиджа — ваша дочь!

Она нахмурилась:

— Все вы мои дети! Госпожа Амина моя добрая дочь, ты — прекраснейший из людей, но Хадиджа, — тут она пристально поглядела на него и глаза её расширились, — не унаследовала ни одной черты от своих замечательных родителей…, - она покачала головой. — Милосерднейших из милосердных…!

Оправдываясь, Ахмад произнёс:

— Меня удивляет, как она могла настолько разгневать вас. Для меня всё это было огромной неожиданностью, я абсолютно не приемлю такого. Но могли бы вы рассказать мне, что же она сделала?

Женщина нахмурилась и сказала:

— Это тянется уже давно. Мы от тебя скрывали это из уважения к мольбам её матери, которая уже устала от попыток исправить её. Но я не скажу ни слова за её спиной, господин Ахмад, как уже говорила тебе в лавке…

В этот момент в комнату вошли все остальные: впереди Ибрахим, за ним Халиль, Аиша, и наконец Хадиджа. Они поздоровались с господином Ахмадом по одному, пока очередь не дошла до Хадиджи. Она склонилась с образцовой вежливостью, целуя руку отца, и старуха не удержалась и с удивлением заметила:

— Бог мой, что за манеры! Это на самом деле ты, Хадиджа?! А ты, господин Ахмад, не позволяй обмануть себя всеми этими внешними проявлениями…

Халиль с упрёком обратился к матери:

— Ты не дашь её отцу даже передохнуть?! Совершенно нет никакой нужды в суде!

Мать на повышенных тонах ответила ему:

— Что это тебя принесло сюда? И что принесло сюда вас всех? Пусть она останется с нами, а вы все идите с миром…

Ибрахим мягко сказал:

— Произнеси «Нет Бога, кроме Аллаха»…

Она закричала на него:

— Я более набожна, чем ты, мул! Если бы ты был настоящим мужчиной, то мне не было бы нужды звать сюда этого доброго господина. Что тебе здесь нужно? Ты разве не должен храпеть в глубоком сне, как обычно?!

Хадиджа испытала облегчение от подобного вступления. Она хотела бы, чтобы эта ссора стала настолько интенсивной, что затмила бы её собственную проблему, но отец громко спросил её, отрезав путь ожидаемой ею борьбе:

— Что это я слышал о тебе, Хадиджа?! Это правда, что ты не была вежливой и послушной дочерью своей матери? — да простит меня Аллах — нет, нашей общей матери?!

Надежда Хадиджи не оправдалась. Она опустила глаза и зашевелила губами, но шёпот её нельзя было разобрать, и лишь отрицательно покачала головой. Но мать махнула рукой всем, чтобы её выслушали, и начала:

— Это старая история. Я не смогу перечислить тебе всё за один раз. С первого же дня, как она вошла в этот дом, она беспричинно ссорится со мной и разговаривает со мной самым грубейшим образом, что я только слышала в своей жизни. Я не хочу повторять тебе всё, что слышала от неё за эти пять с лишним лет. Многое, очень многое, и плохие, очень плохие вещи!! Она порицала то, как я веду хозяйство и критиковала мою стряпню. Ты можешь представить такое себе, господин Ахмад? — и продолжает это до сих пор, пока не отделила свои апартаменты от моих, и дом разделился на две половины, и даже горничной Сувайдан она запретила входить в её покои, так как это моя горничная. Она привела свою личную горничную. А крыша! Крыша очень просторная, господин Ахмад, но она считала её тесной для нас обеих, и я даже была вынуждена перенести своих кур оттуда во двор!! Что мне ещё сказать, сын мой?.. Это лишь малая толика из великого множества, но мы не виноваты. Я сказала себе, что то, что прошло, то быльём поросло. Я терпела это, терпела и считала, что после того, как она отделится от меня, то причин для раздора больше не будет. Но так ли я была права в своих предположениях?.. Нет, клянусь жизнью…

Она прервала монолог, закашлявшись. Она столько кашляла, что у неё раздулись вены, а Хадиджа следила за ней, в тайне моля Бога забрать её до того, как она закончит говорить. Однако её кашель успокоился. Старуха проглотила слюну и произнесла: «Нет Бога, кроме Аллаха», затем подняла слезящиеся глаза на господина Ахмада и спросила его несколько хриплым голосом:

— Ты не считаешь зазорным, господин Ахмад, называть меня матерью?

Несмотря на то, что Ибрахим и Халиль улыбнулись, мужчина, приняв угрюмый вид, ответил:

— Упаси Господь, мама…

— Да помилует тебя Господь, господин Ахмад. Но вот твоя дочь считает это зазорным для себя. Она зовёт меня «тётей». Я столько раз уже ей говорила, чтобы она называла меня «мамой», но она отвечала: «А как мне называть ту, что живёт на Байн аль-Касрайн?» Я ей говорю: «Я мама, и твоя мать тоже мама», а она мне: «У меня всего одна мама, да сохранит её Господь для меня». Погляди-ка, господин Ахмад, я ведь та, кто собственными руками принял её, когда она появилась на свет из невидимого мира!

Господин Ахмад бросил на Хадиджу гневный взгляд и сердито спросил её:

— Это так, Хадиджа?.. Ты должна сказать…

Хадиджа словно утратила способность говорить, настолько сильны были её злоба и страх. Ко всему этому она отчаялась по поводу исхода этого спора. Инстинкт самозащиты заставил её прибегнуть к мольбе. Она тихо произнесла:

— Меня несправедливо обвинили. Каждый здесь знает, что меня несправедливо обвиняют. Несправедливо, клянусь Аллахом, папа…

Господин Ахмад был в неподдельном удивлении от услышанного, и хотя с самого начала понял, какой маразм господствовал над старой женщиной, всё же от его внимания не укрылось окружавшая его весёлая атмосфера, следы которой можно было заметить на лицах Ибрахима и Халиля, потому он решил принять серьёзный и суровый вид для потворства старухи и запугивания Хадиджи. Он удивился, открыв для себя, насколько же упряма и вспыльчива Хадиджа: это никогда раньше не приходило ему в голову. Была ли она такой, ещё когда жила в его доме? Знает ли Амина о том, что ему неизвестно? Неужели он наконец обнаружил истинное лицо своей дочери, идущее вразрез с его представлением о ней, как уже получилось в случае с Ясином?!

— Я хочу знать правду! Я хочу знать правду о тебе. То, как описывает тебя наша мать — это совершенно другая женщина, которую я не знаю. Какой же из этих двух образов настоящий?!

Старуха сложила вместе кончики пальцев и махнула рукой, призывая его потерпеть ещё немного, пока она не закончит говорить, а затем продолжила:

— Я сказала ей: «Я собственными руками приняла тебя, когда ты появилась на свет из невидимого мира», а она зловредным тоном, чего я никогда до тех пор не слышала, ответила: «Значит, я чудом спаслась от смерти»!

Ибрахим и Халиль засмеялись, а Аиша опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Старуха обратилась к сыновьям: «Смейтесь, смейтесь над своей матерью!» Но господин Ахмад был мрачен, хотя внутри ему тоже было смешно. Интересно, неужели его дочери тоже созданы по его подобию? Разве это не заслуживает того, чтобы рассказать Ибрахиму Аль-Фару, Али Абдуррахиму и Мухаммаду Иффату?! Он сердито сказал Хадидже:

— Нет… Нет. Я обязательно найду, каким образом призвать тебя к строгому ответу за это…

Старуха с облегчением продолжила говорить:

— А что касается вчерашней склоки, то это из-за того, что Ибрахим позвал нескольких своих друзей на обед, и она подала им курицу по-черкесски среди прочих блюд, а вечером Ибрахим, Халиль, Аиша и Хадиджа собрались у меня. Когда упомянули об обеде, Ибрахим рассказал о том, что гости хвалили курицу по-черкесски, и госпожа Хадиджа пришла в восторг, но её это не удовлетворило, и она принялась утверждать, что курица по-черкесски была любимым блюдом в её отчем доме. Я с самыми добрыми намерениями напомнила: «Зейнаб, первая жена Ясина, познакомила ваш дом с цыплёнком по-черкесски, и Хадиджа, должно быть, научилась готовить это у неё». Клянусь вам, что я сказала это в самых добрых намерениях, не желая никого обидеть. Да защитит вас Аллах, дорогой мой. Она разгневалась и закричала мне в лицо: «А вы что, знаете о нашем доме больше нас самих?» Я ответила ей: «Я знала вашу семью издавна, за много лет до тебя». Она воскликнула: «Вы не желаете нам добра и не можете вынести, когда кто-то хвалит нас, пусть даже за курицу по-черкесски. Курицу по-черкесски ели у нас дома ещё до того, как на свет появилась Зейнаб. Как вам не стыдно врать в вашем возрасте». Клянусь Аллахом, господин Ахмад, что же это такое? Она бросила это мне на глазах у всех. Но которая из нас лжёт, клянусь твоим Господом и собственным здоровьем?!

Господин Ахмад пришёл в яростное возмущение:

— Она вам в лицо заявила, что вы лжёте? О Господь небес и земли! Это не моя дочь..

Халиль неодобрительно заметил матери:

— Так ты ради этого привела сюда нашего отца?! Разве можно его так расстраивать и отнимать у него время из-за ребяческого спора вокруг курицы по-черкесски?! Это уж слишком, мама…

Старуха, нахмурившись, поглядела ему в глаза и закричала:

— Замолкни и убирайся с глаз моих. Я не лгунья и нельзя бросать мне обвинение во лжи. Я знаю, что говорю, и мне не стыдно за правду. Курица по-черкесски была неизвестна в доме господина Ахмада до того, как её стала готовить Зейнаб, и в этом нет ничего постыдного или унизительного ни для кого. Это правда. Вот перед вами сам господин Ахмад, и он удостоверит, лгу я или нет. Блюда в его доме настолько известны, что стали притчей во языцех, вроде риса с фаршированной курятиной, но цыплёнка по-черкесски там не подавали на стол до появления в доме Зейнаб. Скажи, господин Ахмад, ты один тут судья…

Господин Ахмад подавлял в себе желание рассмеяться всё то время, как старуха говорила, но затем он сурово произнёс:

— Если бы грех ограничивался только ложью и вымышленными утверждениями без всяких плохих манер! Неужели тебя сподвигло на этакое дурное поведение то, что я теперь далеко и мои руки до тебя не достанут?! Мои руки дотянутся куда угодно без колебаний. И правда, грустно, когда отец обнаруживает, что его дочь заслуживает наказания и выговора, когда она уже выросла и заняла своё место среди женщин как жена и мать…

Махнув рукой, он продолжил:

— Я сержусь на тебя. Клянусь Аллахом, мне больно видеть твоё лицо перед собой…

Хадиджа внезапно разразилась рыданиями под действием одновременно и эмоций, и заранее обдуманного решения, ведь больше не было никаких средств для самозащиты, и дрожащим, сдавленным от слёз голосом сказала:

— Меня несправедливо обвиняют, клянусь Богом. Она не взглянет мне в лицо, пока не швырнёт в меня эти жестокие обвинения, и не прекращает напоминать мне: «Если бы не я, то ты бы так и осталась на всю жизнь старой девой». А я никогда не причиняла ей вреда, вы все тому свидетели…

Её театральный жест — где-то искренний, где-то фальшивый, не был лишён эффекта на присутствующих. Халиль Шаукат сердито нахмурился, а Ибрахим Шаукат опустил голову. Сам же господин Ахмад, хотя внешне не изменился, сердце его сжалось при упоминании про «старую деву», как прежде. А старуха-мать кинула на Хадиджу пронизывающий взгляд из-под седых бровей, словно говоря ей: «Играй свою роль, хитрюга, со мной это не пройдёт». Когда же она почувствовала симпатию к актрисе, нарастающую в этой атмосфере, то с вызовом бросила:

— Вот её сестра Аиша. Заклинаю тебя твоими глазами и благородным Кораном, разве ты не была свидетельницей того, что я говорила, разве не слышала и не видела всего? Разве твоя сестра не бросила мне в лицо обвинение во лжи?.. Разве я не описала всю эту историю с курицей по-черкесски, не прибавив и не убавив ничего? Говори же, доченька, говори. Твоя сестра обвиняет сейчас меня в том, что я её несправедливо виню, после того, как сама же вчера обвиняла меня во лжи. Говори, чтобы господин знал, кто несправедливо обвинён и кто истинный виновник…

Аиша была в ужасе от того, что её неожиданно втянули в самый водоворот этого дела, в котором, как она полагала, ей останется только роль свидетельницы до самого конца. Она почувствовала опасность, грозящую ей со всех сторон, и перевела глаза с мужа на сестру, словно взывая о помощи. Тут Ибрахим решил вмешаться, но господин Ахмад опередил его и заговорил, обращаясь к Аише:

— Наша матушка просит тебя быть свидетельницей, Аиша, и ты должна сказать…

Аиша настолько разволновалась, что побледнела, но её губы так и не зашевелились, разве что для того, чтобы проглотить слюну. Она опустила взор, избегая смотреть в глаза отцу, и молчала. Халиль сказал:

— Я раньше не слышал, чтобы одна сестра призывала в свидетельницы другую…!

Мать закричала на него:

— А я раньше не слышала, что сыновья сплачиваются против своей матери, как вы оба, — тут она повернулась к Ахмаду. — Но мне достаточно молчания Аиши, так как её молчание это доказательство моей правоты, господин…

Аиша подумала, что её мучения на этом закончились, но тут вдруг Хадиджа обратилась к ней с просьбой, вытирая слёзы:

— Скажи же, Аиша. Ты слышала, как я поносила её?

Аиша прокляла её в глубине души, и её золотистая головка принялась нервно подёргиваться. Старуха воскликнула:

— Вот и нам выпало утешение. Она сама требует от тебя признаться. У тебя больше нет никаких оправданий, Шушу. Боже мой, если я и впрямь поступила с Хадиджей несправедливо, как она утверждает, то почему я не поступила так же несправедливо с Аишей? Почему мы с ней так хорошо ладим, почему, Боже?

Ибрахим Шаукат поднялся со своего места, затем сел рядом с Ахмадом и сказал ему:

— Отец мой, мне жаль, что мы так утомили вас и отняли впустую ваше драгоценное время. Давайте оставим в стороне все эти жалобы и свидетельства, как и всё то, что было в прошлом, и обратим внимание на дела поважнее и посерьёзнее. Ваше присутствие здесь для нас благословение и добро, давайте же установим перемирие между моей матерью и жёной, и пусть они в вашем присутствии обязуются соблюдать его всегда…

Господин Ахмад испытал облегчение от такого предложения, но тактично возразил, помотав головой:

— Нет. Я не соглашусь на заключение перемирия, оно будет только между ими обеими. Тут с одной стороны — наша матушка, а с другой — наша дочь, и дочь не такая, как мать. Сначала нужно, чтобы Хадиджа принесла свои извинения матери за всё былое, чтобы та её простила, если захочет. А уж потом поговорим о перемирии…

Старуха улыбнулась при этих словах так, что все морщины на её лице сжались воедино, но на Хадиджу она взглянула с опаской, затем перевела взгляд на Ахмада и не сказала ни слова. Тот продолжил:

— Кажется, моё предложение не встретило одобрения…

Старуха с признательностью сказала:

— Всё, что бы ты ни говорил, соответствует здравому смыслу. Да будет благословенным рот твой и да благословит Аллах твою жизнь…

Господин Ахмад сделал знак Хадидже, и та безропотно поднялась и направилась к нему с таким смирением и унижением, которого никогда прежде не испытывала. Когда она очутилась перед ним, он решительно сказал ей:

— Поцелуй руку матери и скажи ей: «Простите меня, мама…»

Ох, она себе не представляла — даже в самом страшном сне — что может когда-нибудь оказаться в подобной ситуации, но её отец — её обожаемый отец — сам потребовал этого. Да, его требование она никогда не сможет отклонить. Так пусть на то будет воля Всевышнего. Хадиджа повернулась к старухе и наклонилась к ней, затем взяла её руку, которую та подняла ей — то есть подала ей без всякого сопротивления, скорее для видимости — и облобызала её. Она чувствовала отвращение и тошноту как от мучительного поражения, и еле слышно пробормотала:

— Простите меня, мама…

Старуха смотрела на неё некоторое время, и радость покрыла её лицо. Затем она сказала:

— Я прощаю тебя, Хадиджа, прощаю в знак уважения к твоему отцу и признания твоего покаяния…

Она по-ребячески рассмеялась, а затем предостерегающе заметила:

— После этого не будет никаких споров из-за курицы по-черкесски. Разве вам не достаточно того, что вы и так превзошли весь мир в искусстве приготовления рагу и риса с фаршированным цыплёнком…?

Господин Ахмад весело сказал:

— Хвала Аллаху за мир? — тут он поднял голову и посмотрел на Хадиджу… — Это всегда мама, а не тётя. Она тебе такая же мама, как и другая, без всякой разницы…

Затем более тихим и грустным голосом:

— Откуда у тебя такой нрав, Хадиджа?… Никому из тех, кто вырос в нашем доме, не следовало усваивать это. Разве ты забыла, какая у тебя мать? Она от природы отличается вежливостью и кротостью. Разве ты забыла, что любое зло, что ты совершаешь, порочит мою честь?… Клянусь Аллахом, я был поражён, когда услышал рассказ твоей матери, и ещё долго буду дивиться тому…

22

Вся компания поднялась по лестнице, ведущей в собственные покои после того, как господин Ахмад Абд Аль-Джавад ушёл. Хадиджа шла впереди всей этой процессии с мрачным, как туча лицом, которое побледнело от гнева и злости. Остальные же чувствовали, что безмятежности ещё придётся преодолеть очень большой путь, прежде чем она поселится в их сердцах, и потому испытывали опасения по поводу того, что же могло породить молчание Хадиджи. Вот почему Халиль, Аиша и Ибрахим провожали Хадиджу в её покои, несмотря на то, что шум от Наимы, Усмана и Мухаммада требовал от их родителей вернуться на свою половину немедленно. Когда они вернулись в гостиную и заняли свои места, Халиль — нащупывая тем самым пульс обстановки, обратился к брату:

— Твои заключительные слова были решающими, и принесли хорошие результаты…

Тут впервые подала голос Хадиджа. Она в возбуждении сказала:

— Это принесло мир, не так ли? Вот что унизило меня так, как никогда раньше…

Ибрахим неодобрительно заметил ей:

— Нет никакого унижения в том, чтобы поцеловать руку твоей матери или попросить у неё прощения…

Она не обратила, однако, никакого внимания на его замечание:

— Она тебе мать, но мне она враг. Я бы никогда не назвала её мамой, если бы не приказ папы. Да, она мама только из-за того, что так приказал мне называть её папа, и только из-за его приказа!

Ибрахим облокотился на спинку кресла, разочарованно вздохнув. Аиша была взволнована и не знала, какое впечатление осталось у сестры из-за её отказа свидетельствовать в её пользу. Ещё больше её тревожило то, что Хадиджа избегала встречаться с ней взглядом. Она решила заговорить с ней, чтобы побудить её раскрыть свои истинные чувства, и мягко сказала:

— Тут нет ничего унизительного, вы же помирились, и ты должна вспоминать только счастливый конец…

Хадиджа выпрямила спину и метнула на сестру гневный взгляд, затем резко произнесла:

— Не заговаривай со мной, Аиша. Ты последний человек на земле, заслуживающий говорить со мной…

Аиша приняла удивлённый вид, и переведя глаза с Ибрахима на Халиля, спросила:

— Я?! Почему, не дай Бог?!..

Холодным и острым, словно снаряд голосом она ответила:

— Потому что ты предала меня и своим молчанием свидетельствовала против меня!.. Потому что ты задобрила другую женщину, притворившись моей сестрой. Это такое же предательство..!

— То, что ты говоришь, поразительно, Хадиджа!.. Любому известно, что молчание было в твою пользу!

Но Хадиджа тем же тоном, а может даже ещё резче сказала:

— Если бы ты на самом деле пеклась о моей пользе, то свидетельствовала бы за меня и правдой и ложью, не важно. Но ты предпочла ту, что готовит для тебя, а не свою сестру. Не говори со мной ни единого слова. У нас есть мать, и уж пусть она выскажется.

На рассвете следующего дня Хадиджа отправилась навестить свою мать, несмотря на то, что дороги развезло и ямы наполнились стоячей водой. Она прошла в пекарню во дворе, и мать живо и радостно поднялась, чтобы приветствовать её. Умм Ханафи тоже подошла к ней, встречая радостными возгласами. Но она ответила им как-то лаконично, так что мать поглядела на неё вопросительным взглядом. Хадиджа сразу же, без вступления сказала:

— Я пришла, чтобы узнать твоё мнение об Аише… У меня нет сил выносить больше того, что я уже вынесла…

На лице Амины мелькнул интерес, смешанный с горечью. Кивнув головой, приглашая выйти из помещения, она сказала:

— Что случилось? Да не допустит Господь никакого зла. Твой отец рассказал мне о том, что произошло на улице Суккарийя. Но при чём тут Аиша? — она продолжила говорить, пока они вдвоём поднимались по лестнице… — Бог мой, Хадиджа, я так долго просила тебя быть более терпеливой. Твоя свекровь старая женщина, и нужно уважать её возраст. То, что она отправилась в лавку одна, да ещё в такую погоду, что стояла вчера, уже само по себе доказывает её старческое слабоумие. Но что поделаешь?.. Как же разгневался твой отец!.. Он не мог поверить, что ты могла сказать ей такие ужасные слова. Но почему ты рассердилась на Аишу? Она же молчала, не так ли? Она не могла сказать ни слова…

Они обе уселись бок о бок на диване в гостиной для кофе, и Хадиджа осторожно заговорила:

— Мама, я прошу тебя, не вставай на их сторону. Боже мой, почему я не нахожу в этом мире заступника?!

Мать укоризненно улыбнулась и сказала:

— Не говори так, и даже пусть это не приходит тебе в голову, дочка. Скажи-ка мне лучше, что такого плохого ты нашла в Аише?

Сделав отмашку рукой, словно в воздухе был невидимый враг, Хадиджа произнесла:

— Всё самое плохое. Она свидетельствовала против меня, и меня постигло ужасное поражение…

— Что она сказала?

— Ничего она не сказала…

— Слава Богу…

— Из-за того, что она ничего не сказала, вышла трагедия…

Амина нежно улыбнулась и спросила:

— А что она могла сказать?

Вопрос матери был словно тяжёл и неприятен Хадидже, и она мрачно и резко ответила:

— Она могла бы свидетельствовать, что я не нападала на эту женщину. Почему бы нет? Если бы она так сделала, то не нарушила бы сестринский долг. Она могла бы, по крайней мере, сказать, что ничего не слышала. На самом деле она предпочла эту женщину мне, бросила меня на попечение судьбы, отдав на милость этой злорадной хитрюге. Я никогда не забуду Аише этого предательства!..

Амина со страхом и болью сказала:

— Хадиджа, не пугай так меня. Всё должно было быть предано забвению ещё до наступления утра…

— Предано забвению?!.. Я не сомкнула глаз и часа этой ночью, ворочалась и не могла заснуть, а голова моя была как в огне. Любая катастрофа была бы пустяком, если бы она не исходила от Аиши. От моей сестры! Она согласилась встать на сторону партии шайтана. Прекрасно. Пусть будет что будет! Была у меня свекровь, а теперь стало две. Ещё и Аиша!.. Боже мой, сколько же я покрывала её! Если бы я была такой же предательницей, что и она, то рассказала бы отцу обо всех непотребствах, коих немало в её жизни. Ей нравится, чтобы её все считали благородным ангелом, а меня проклятым шайтаном. Ну уж нет. Я лучше неё в тысячу раз. У меня есть достоинство, на которое и пылинка не сядет, и не будь там моего отца, — тут нотки её голоса прозвучали резче — ни одна сила на земле не смогла бы заставить меня поцеловать руку своего врага или назвать её мамой!

Амина нежно похлопала её по плечу и сказала:

— Ты сердита. Всегда сердита. Успокойся, ты останешься со мной, и мы вместе пообедаем, а затем побеседуем в спокойной обстановке…

— Я в здравом рассудке и знаю, что говорю. Я хочу спросить отца, которая из них лучше: жена, что сидит дома или жена, которая ходит по домам соседей, и её дочка там поёт и пляшет?!

Амина глубоко вздохнула и грустно сказала:

— Мнение твоего отца об этом даже не стоит и спрашивать. Но Аиша замужняя женщина, а что касается её поведения, то последнее слово за её мужем. И раз он позволяет ей ходить по соседям и знает, что она поёт, когда находится в кругу подруг, которые любят и её, и её голос, то что нам до того?!.. На всё есть Господь, Хадиджа!.. Ты называешь это непотребством?! Тебя и впрямь выводит из себя, что Наима поёт и танцует?.. Ей всего шесть лет, и все её пляски — это лишь забава. Ты просто сердишься, Хадиджа, да простит тебя Аллах…

Но Хадиджа с упорством продолжала:

— Я имею в виду каждое слова из сказанного мной, и если тебя восхищает, что её дочь поёт и пляшет в домах соседей, то понравится ли тебе, чтобы она ещё и курила как мужчина?! Да, это вас изумляет! А я повторю, чтобы ты слышала: Аиша курит, и курение приносит ей удовольствие, без которого она не может обойтись, а её муж сам даёт ей пачку сигарет и просто говорит: «Эта пачка для тебя, Шушу». Я сама видела, как она делает затяжку и выпускает дым изо рта и носа. Из носа, ты слышала? Она больше этого от меня не скрывает, как делала поначалу, и даже как-то раз предложила мне под тем предлогом, что это успокаивает раздражённые нервы. Вот какова Аиша. Что ты скажешь? И что скажет отец, если узнает?

Наступило молчание. Амина, казалось, пребывала в щекотливой ситуации и недоумевала, однако решила успокоить Хадиджу и сказала:

— Курение это дурная привычка даже для мужчин. Твой отец никогда не курил. Что мне сказать тогда о женщинах?! Но что сказать, если её муж сам побудил и научил её? Что поделаешь, Хадиджа? Она принадлежит своему мужу, а не нам, и всё, что мы можем сделать, это дать ей совет, даже если он бесполезен…

Хадиджа молча посмотрела на неё с некоторым колебанием, и сказала:

— Её муж ужасно её балует, так что испортил её. Он привлёк её участвовать во многих своих непотребствах, и курение ещё не самая ужасная его привычка. Он пьёт вино у себя дома без всякого стыда. У него дома всегда есть бутылка, словно это одна из насущных потребностей. Он приучит её и к спиртному, как приучил к курению, почему нет? Старуха знает, что апартаменты её сына это самый настоящий кабак, но она об этом не заботится, так что он приучит и Аишу к вину. Я даже могу решительно подтвердить, что он уже сделал это, так как однажды я почуяла у неё изо рта странный запах. Когда я спросила её об этом, ей стало неприятно, хотя она всё отрицала. Уверяю вас, что она пила вино и уже на пути к зависимости, как и от курения…

Мать в отчаянии закричала:

— Всё что угодно, только не это, Господи! Пожалей себя и пожалей нас. Побойся Бога, Хадиджа…

— Я богобоязненная женщина, Господу это известно. Я не курю и из моего рта не несёт всякими подозрительными запахами! Я не позволяю спиртному появиться на пороге моего дома! Разве ты не знаешь, что ещё один мул пытался заполучить эту запретную бутылку?! Но я устроила ему засаду и с предельной откровенностью сказала: я не останусь в одном доме с бутылкой вина! И он отступил перед моей решимостью, и оставляет свою бутылку в доме у брата и у той дамы, что меня предала вчера вечером. Всякий раз, как я выкрикиваю проклятия в адрес вина и пьяниц, он говорит мне — да отрубит Аллах ему язык — «Откуда у тебя такие строгие ханбалитские взгляды? Твой отец — источник веселья и праздности, и редко когда у него на вечеринках отсутствуют вино и лютня!» Вы слышали, как говорят о моём отце в доме Шаукатов?!

В глазах Амины появился грустный и нетерпеливый взгляд. Она принялась сжимать и разжимать кулаки с какой-то тревогой, и жалобным, обиженным голосом сказала:

— Да помилует нас Господь наш. Мы не созданы ради такого. У Него прощение и милосердие. Как же страдают женщины из-за мужчин! Я не буду молчать, ибо молчать неправильно, и потребую от Аиши строгого отчёта. Но я не верю тому, что ты говоришь о ней. Твои подозрения заставили тебя воображать о ней то, чего нет на самом деле. Моя дочь чиста и останется такой, даже если её муж превратится в проклятого шайтана. Я откровенно поговорю с ней, и поговорю также с самим господином Халилем, если потребуется. Пусть он пьёт сколько влезет, пока Господь не подарит ему покаяния…, но пусть Господь защитит мою дочь от шайтана…

На Хадиджу впервые повеял ветерок облегчения. Она довольным взглядом отметила озабоченность матери, заверившей её, что в скором времени Аиша испытает на себе всю тяжесть потери из-за своего предательства. Она не чувствовала большого раскаяния за то, что чуть приукрасила факты, преувеличив описание ситуации или резко отозвавшись о доме своей сестры, назвав его кабаком. Она знала, что Ибрахим и Халиль редко когда приближаются к спиртному, да и то в умеренном количестве, и оба они никогда не доходили до опьянения, просто она была расстроена и зла. А вот что говорилось о её отце, и о том, что он источник праздности…, и так далее, то она повторила матери эти слова с каким-то недоверием, не оставляя у неё сомнения, что ничуть в это не верит, однако, по правде говоря, она уже давно была вынуждена смириться с тем, что говорили Халиль, Ибрахим и их мать, особенно когда они непредвзято и без всякой критики раскрыли ей то, что знают о нём, похвалив его за щедрость и отдавав ему должное как самому остроумному человеку своей эпохи. Поначалу она не соглашалась с этим консенсусом с яростным упорством, затем у неё закралось сомнение, и постепенно, хоть она и не призналась в том, ей становилась всё тяжелее применять эти новые качества к степенному тирану, в которого она верила всю свою жизнь. Всё же это сомнение никак не преуменьшило её уважения к нему, и даже, возможно, прибавило ещё больше благодаря его щедрости и остроумию. Хадиджа не была, однако, довольна своим триумфом, и повторила те же самые слова подстрекательским тоном:

— Аиша предала не только меня, она предала также и тебя…

Замолчав, чтобы её слова докатились до самой глубины души матери, она продолжила:

— Она навещает Ясина и Мариам в Каср аш-Шаук…

Амина закричала, вытаращив глаза от изумления и ужаса:

— Что ты сказала?

Хадиджа, чувствуя что поднялась на вершину триумфа, сказала:

— Такова горькая правда! Ясин и Мариам не раз навещали нас. Они посещали и Аишу, и меня. Признаю, что была вынуждена принять их, но сделала я это лишь из-за уважения к Ясину, и это было сдержанное свидание. Ясин пригласил меня в Каср аш-Шаук, и мне нет нужны говорить тебе, что я не ходила туда. Их визит к нам повторился, но это не поколебало моего решения, пока Мариам не спросила меня: «Почему ты не навещаешь нас, ведь мы сёстры с давних пор?» Я нашла кучу предлогов для оправдания, а она шла на всяческие хитрости, чтобы завлечь меня, даже пожаловалась мне на то, как Ясин обращается с ней, как подло себя ведёт и игнорирует её. Может быть, она хотела смягчить моё сердце, но не вызвала у меня симпатию…, в отличие от Аиши. Та приняла её с распростёртыми объятиями и поцелуями. И, что ещё хуже, она сама стала навещать её, и один раз с ней пошёл господин Халиль. А в другой раз — Наима, Усман и Мухаммад. До чего же она выглядела счастливой от того, что вновь подружилась с Мариам. Когда я предостерегла её не переходить границ, она ответила: «Единственный грех Мариам в том, что мы отказались однажды сделать её невестой нашего покойного брата. Разве это справедливо?!» Я спросила её: «А ты забыла того английского солдата?» Она сказала: «Единственное, что мы должны вспоминать — это то, что она жена нашего старшего брата». Мама, ты слышала нечто подобное?

Амина отдалась во власть скорби, склонила голову и замолчала. Хадиджа некоторое время глядела на неё, затем снова заговорила:

— Такова Аиша, не больше, и не меньше. Аиша, которая свидетельствовала против меня вчера и унизила перед этой выжившей из ума старухой…

Амина испустила глубокий вздох и посмотрела на Хадиджу уставшими глазами, затем тихо сказала:

— Аиша — ребёнок, у которого нет ни ума, ни здравого смысла, и она останется такой, сколько бы ни прожила. Могу ли я ещё что-то сказать о ней? Не хочу и не могу. Память о Фахми для неё ничего не значит? Не могу в это поверить. Разве она не может быть более скупой на чувства к той женщине, хотя бы из уважения ко мне?! Я никогда не буду молчать об этом, и скажу ей, что она обидела меня, и что я зла на неё, а тогда уж посмотрим, что будет с ней…

Хадиджа схватила у себя клок волос и сказала:

— Я отрежу это, если она исправится! Она живёт в другом мире, не в том, в котором живём все мы. У меня нет к ней ненависти, Господь свидетель! Я не ссорилась с ней ни разу с тех пор, как вышла замуж. Верно, я часто нападала на неё из-за того, что она пренебрегает своими детьми или льстит как прихлебательница свекрови, и тому подобного, о чём я рассказывала тебе в своё время. Но при этом все мои нападки не выходили за грань решительных наставлений и откровенной критики. Это первый раз, когда она так огорчила меня, и я с ней при всех поссорилась…

Хоть на лице матери по-прежнему были следы негодования, она умоляюще попросила:

— Предоставь это дело мне, Хадиджа. А что касается тебя, то я не хочу, чтобы между вами была ссора. Не хорошо это для ваших же сердец быть отчуждёнными друг от друга, когда вы живёте в одном доме. И не забывай, что она твоя сестра так же, как и ты — её сестра, более того, ты — старшая сестра. Твоё сердце чисто, и слава Богу. В нём любовь ко всем членам семьи. И когда у меня есть какая-то проблема, то единственное утешение я нахожу в твоём сердце. А Аиша, какими бы ни были её ошибки, твоя сестра. Не забывай об этом…!

Хадиджа возбуждённо закричала:

— Я всё ей готова простить, кроме свидетельства против меня..!

— Она не свидетельствовала против тебя, она просто боялась тебя разозлить, так же как боялась разозлить свекровь, и потому молчала. Она ужасно не любит кого-либо злить — насколько тебе известно — несмотря на то, что её легкомыслие часто раздражает многих людей. Она никогда не намеревалась обижать тебя. Не жди от неё большего. Завтра я навещу её, чтобы потребовать отчёта, но я вас помирю, и смотри у меня, если станешь уклоняться от мира…

Впервые во взгляде Хадиджи появилась тревожное опасливое выражение, так что она даже опустила глаза, чтобы скрыть это от матери, и ненадолго замолчала. Затем тихо произнесла:

— Ты придёшь завтра…?

— Да, дело не терпит отлагательств…

Словно разговаривая сама с собой, Хадиджа сказала:

— Она обвинит меня в том, что я раскрыла её секреты…

— А если и так?!

Амина, почувствовав нарастающие волнение и страх дочери, поспешила сказать:

— В любом случае, я знаю, что говорить, и что говорить не следует…

Хадиджа выдохнула с облегчением:

— Так лучше. Едва ли она признает, что у меня были хорошие побуждения, и я всего лишь хотела, чтобы она исправилась…!

23

— Ах…!

Вдруг у него вырвался радостный возбуждённый стон, едва он увидел Аиду, выходящую из ворот особняка. Он по своему обыкновению стоял вечером на тротуаре в Аббасийе и наблюдал за домом издали. Самое большее, на что он надеялся — заметить её в окне или на балконе. На нём был изящный серый костюм, словно он хотел посоревноваться с прекрасной погодой, щедро, нежно и приветливо подаренной весной в эти последние дни марта. Всякий раз, как усиливались его боль и отчаяние, он становился элегантнее. Он не видел её с момента их ссоры в беседке, но жизнь была ему невыносима без этих посещений Аббасийи каждый вечер, и потому он с далёкого расстояния обходил особняк с неослабевающим рвением, теша себя мечтами и пока довольствуясь созерцанием места и обновлением воспоминаний. Боль в первые дни разлуки была безумной, доводила его до бредового состояния и одержимости. Если бы так продолжалось и дальше, он был бы обречён, однако спасение пришло к нему на этой опасной стадии именно благодаря отчаянию, которое давно поселилось в его душе. Боль попятилась обратно в самые глубокие закоулки души, где выполняла свою работу, не нарушая остальных жизненно важных функций, словно была органической частью его тела или существенной особенностью духа. То была резкая бушующая боль, которая затем перешла в хроническую после того, как стихли самые худшие её симптомы. Но он не утешился, да и как утешиться от любви? Ведь любовь — самая возвышенная вещь, которая открылась ему в жизни. Поскольку он питал глубокую веру в любовь, то должен был терпеть её как человек, которому суждено до конца дней своих жить с неизлечимой болезнью.

И когда он увидел её выходящей из дома, у него внезапно вырвался этот стон. Он принялся следить издалека за её грациозной походкой, которая уже давно прельщала его, так что даже дух захватывало в какой-то пляске, смешанной с безумной любовью и нежным восторгом. Возлюбленная повернула направо и пошла по Дворцовой улице. В душе его вспыхнула буря, сметавшая поражение, с которым он мирился почти три месяца. Сердце его решило бросить ей под ноги все свои тревоги, и будь что будет. Он без колебаний приблизился к Дворцовой улице. Если в прошлом он говорил с осторожностью, боясь потерять её, то сейчас опасаться было нечего, ибо терзания, мучившие его на протяжении этих трёх месяцев, не позволяли ему колебаться или отступать. Она тут же заметила его приближение, обернулась и увидела его в нескольких шагах от себя, но равнодушно отвернулась. Он и не ждал милостивого приёма, однако с упрёком сказал:

— Разве так встречаются старые друзья?

В ответ она лишь ускорила шаги, не обратив на него ни малейшего внимания. Он удлинил шаг, черпая упорство в собственной боли, и почти очутившись перед ней, сказал:

— Не делайте вид, что не знаете меня, это невыносимо. Не было бы никакой нужды в этом, если бы справедливость для вас что-нибудь значила…

Больше всего он боялся, что она будет и дальше игнорировать его, пока не дойдёт до нужного ей места. Но тут к нему обратился её мелодичный голос:

— Пожалуйста, отойдите от меня и оставьте в покое…

Настойчивым и одновременно умоляющим тоном он сказал:

— Я оставлю вас в покое, но только после того, как мы расквитаемся…

Её голос отчётливо прозвучал в тишине аристократической улицы, казавшейся пустынной или почти безлюдной в этот час:

— Я ничего об этом не знаю и не желаю знать. И надеюсь, что вы будете вести себя как джентльмен..!

Со страстным возбуждением он произнёс:

— Обещаю, что буду вести себя примерно так, как джентльмен, да по-другому я и не умею, ибо вы сами вдохновляете меня на это.

Даже не поглядев в его сторону, она сказала:

— Я имею в виду, чтобы вы оставили меня в покое, только это меня заботит…

— Я не могу. Не могу, прежде чем вы снимите с меня ложные обвинения, которыми наказали, даже не выслушав слов в мою защиту…

— Я вас наказала?!

На краткий миг он оставил в стороне разговор, чтобы насладиться волшебством этого момента: она согласилась побеседовать с ним и даже замедлить шаги. Не важно, случилось ли это из-за того, что она хотела выслушать его, или намеренно удлиняла свой маршрут, дабы избавиться от него до того, как достигнет места назначения, это ничего не меняло: ослепительная истина оставалась истиной — они оба шли бок о бок по Дворцовой улице. Их окружали высокие деревья, а с заборов вокруг домов на них весело поглядывали томные глаза нарциссов и улыбались уста жасминовых бутонов. В этой глубокой тишине его пылающее сердце жаждало лёгкого дуновения. Он сказал:

— Вы подвергли меня самому ужасному наказанию, исчезнув с глаз моих на целых три месяца, а я, ни в чём не повинный, мучаюсь…

— Лучше не будем к этому возвращаться…

В голосе его звучали мольба и волнение:

— Но мы должны к этому вернуться. Я настаиваю на этом и умоляю вас во имя тех мук, что я перенёс. У меня не осталось больше сил терпеть ещё большие страдания…

Она негромко спросила:

— А в чём же моя вина?

— Я хочу знать: считаете ли вы меня по-прежнему своим обидчиком? В одном я уверен — я не могу причинить вам вред ни при каких обстоятельствах. Если бы вы вспомнили о моей любви к вам все эти прошедшие годы, то без всяких усилий согласились бы с моей точкой зрения. Позвольте мне объяснить вам всё с полной откровенностью. Хасан Салим пригласил меня на встречу после нашего с вами разговора в беседке.

Она перебила его почти умоляюще:

— Оставим уже это. Что было, то прошло…

Последняя фраза прозвучала для него так, словно оплакивание покойника на похоронах, как если бы сам покойник мог бы это слышать. Тронутый её словами — это было заметно по ноткам в его голосе — он стал ниже на целую октаву, он ответил:

— Прошло… Я знаю, что прошло, но желаю, чтобы конец был положительным. Я не хочу, чтобы вы ушли, считая меня предателем или клеветником. Я невиновен и мне неприятно, если вы думаете плохо о том, кто так вас почитает и ценит, и поминает лишь с похвалой…

Она бросила на него взгляд, склонив голову в другую сторону, словно поддразнивая его и говоря: «Откуда это у вас такое красноречие?» Затем почти что нежно произнесла:

— Кажется, произошло какое-то недоразумение. Но что прошло, то прошло…

Воодушевлённо, с надеждой в голосе он сказал:

— Но как вижу, вы всё-ещё сомневаетесь в этом…

Она сдалась:

— Нет. Я не отрицаю, что тогда я была плохого мнения о вас. Но потом правда прояснилась…

Сердце его парило над волной счастья, и он покачивался, словно пьяный…

— Когда вы узнали об этом?

— Не так давно…

Он посмотрел на неё с признательностью, и тронутый страстью, чувствовал, что ему хочется плакать. Он произнёс:

— Вы узнали, что я невиновен?…

— Да…

Неужели Хасан Салим решил восстановить его заслуженную честь?

— И как же вы узнали правду?

Быстрота её ответа показала, что она желает как можно скорее закончить этот допрос:

— Я узнала…, и это важнее всего…

Он не стал настаивать, не желая раздражать её, однако в голову ему пришла одна мысль. Однако печаль, словно тёмная туча, омрачила его сердце, и он жалобно произнёс:

— И всё же вы продолжали скрываться!.. Не потрудились объявить о том, что я прощён хотя бы каким-нибудь жестом или словом, хотя мастерски умеете показывать свой гнев! Но ваше оправдание очевидно, и я принимаю его…

— Что за оправдание?

Он печально ответил:

— То, что вам не знакома боль, и я искренне молю Аллаха, чтобы вы никогда её не узнали…

Она виновато сказала:

— Я полагала, что вас не волнует, если вас в чём-то обвиняют…!

— Да помилует вас Господь! Меня это волновало даже больше, чем вы можете представить, и очень огорчало, когда я обнаружил, что разрыв между нами становится всё шире. Всё дело не только в том, что вы игнорируете те чувства, что я к вам питаю…, мою привязанность, более того, вы выдвигаете против меня несправедливые обвинения. Поглядите сами на ваше положение и на моё. И всё же я буду откровенен с вами — самые несправедливые обвинения это ещё не самая худшая боль, которую я испытал…

Она улыбнулась:

— Так значит, это не было единственной болью, есть ещё и другие её виды?!

Её улыбка воодушевила его, словно ребёнка, и он? не стесняясь в своих эмоциях, взволнованно и страстно сказал:

— Нет. Это обвинение было лишь самым малым моим страданием. Самое же ужасное — это ваше исчезновение. Каждый час за все три прошедших месяца мне доставалось какое-то страдание. Я жил почти как безумный, и потому искренне молю Аллаха не подвергать вас испытанием болью. Это проверено мною на собственном опыте, и каком! Это жестокое испытание убедило меня, что если вам суждено исчезнуть из моей жизни, для меня мудрее всего будет искать иную жизнь. Всё было похоже на долгое одиозное проклятие. Не смейтесь надо мной. Я всегда опасаюсь подобного с вашей стороны. Страдания слишком возвышенны, чтобы над ними смеяться. Я не могу себе представить, что такой благородный ангел, как вы, будет смеяться над страданиями других людей, когда вы сами являетесь их причиной. Но что делать? Тому, кто уже давно вас любит, суждено страдать всеми силами души…

Молчание, что последовало вслед за тем, прерывалось только его прерывистым дыханием. Она смотрела впереди себя, и он не видел выражения её глаз. Однако в её молчании он находил успокоение, потому что в любом случае это было легче, чем неосторожно сорвавшееся слово. Он считал это своим успехом.

«Представь себе её нежный мягкий голос, что выражает те же чувства!.. Ну и безумец же ты!..»

Но почему же он излил ей то, что сдерживал в сердце?.. Он сейчас был похож на канатоходца, что пытается ступить на шаг выше, и вдруг обнаруживает, что парит высоко в воздухе! Но какая сила может теперь надеть на него узду?

— Не напоминайте мне о том, чего я не желаю слышать, я уже сыт по горло этим. Я нигде не забывал свою голову, так как ношу её с собой и днём, и ночью, и не забывал про свой нос, ведь я вижу его много раз на день. Но у меня есть кое-что бесподобное, чего нет у других: моя любовь, которой нет равных, и которой я горжусь. И вы тоже должны гордиться ею, даже если отвергаете её. Так было с тех пор, как я увидел вас в первый раз в саду. Разве вы это не почувствовали?.. Раньше я и не думал признаваться вам, так как боялся, что наши узы дружбы будут разорваны, и меня выгонят из рая. Мне было очень тяжело рисковать своим счастьем, но я всё-таки был изгнан из рая, так что чего мне теперь бояться?!

Его тайна была излита, словно вылившаяся из раны кровь; Камаль не видел ничего в этом мире, кроме её выдающейся личности, словно дорога и деревья, дома и немногочисленные прохожие исчезли за непроницаемым облаком, оставлявшим открытым лишь маленькую щель, сквозь которую мелькала его молчаливая возлюбленная с её стройным силуэтом, чёрным нимбом волос и профилем, отмеченным печатью миловидности и скрывающим тайны. В сумеречных тенях её лицо казалось очень тёмным, а когда они перешли на другую сторону улицы, — освещённым светом предзакатных солнечных лучей. Так он мог бы продолжать говорить до самого утра!

— Я говорил вам, что и не думал о признании раньше?! Это не совсем так. На самом деле я хотел сделать это в тот день, когда мы встретились в беседке, и Хусейна позвали к телефону. Я почти было признался, если бы вы не поспешили наброситься на мою голову и нос, — тут он коротко засмеялся. — Я был похож на оратора, который хочет раскрыть рот, но в него летят камни из аудитории.

Она была тиха и молчалива, как и следовало: ангел из потустороннего мира, который не должен говорить на языке людей или интересоваться их делами. Но разве не благороднее было бы ему сохранить свою тайну?!.. Благороднее?!.. Высокомерие перед лицом возлюбленной это богохульство. Противостояние убийцы своей жертве было мудрым искусством.

«Помнишь ли ты свой блаженный сон, от которого проснулся в то утро и потом плакал над ним?…» Забвение быстро поглощает сон, а слёзы, или точнее, память о них остаются вечным символом.

Тут она сказала:

— То, что я тогда сказала, было шуткой, и я попросила вас не смеяться…

Это освещающее чувство было достойно того, чтобы его смаковали, словно счастливый восторг, что испытываешь после того, как прошла жуткая зубная боль. В душе его звучали мелодии, скрытые в самой глубине, пока в них не проявилась одна, самая нежная. В этот момент он смог увидеть в чертах своей возлюбленной музыкальные ноты небесной мелодии, написанные на её ангельском лице.

— Вы обнаружите, что я доволен и не прошу ничего, потому что, как я уже говорил вам, я вас люблю…

Она с естественной грациозностью обернулась к нему и бросила на него улыбчивый взгляд, но быстро отвела глаза, прежде чем он смог расшифровать его: что это был за взгляд такой?… Довольный?… Тронутый?… Эмоциональный?… Отзывчивый?… Или вежливо-насмешливый?.. Бросила ли она взгляд на его лицо в целом или ограничилась только головой и носом?… Тут до него донёсся её голос:

— Я могу только поблагодарить вас и извиниться перед вами за то, что, сама того не желая, причинила боль. Вы благородный и деликатный человек…

Душа его готова была прыгнуть в объятья счастливых мечтаний. Но Аида тихим голосом продолжила:

— А сейчас позвольте мне спросить, что за всем этим стоит?

Интересно, он слышит сейчас голос своей возлюбленной или свой собственный?… Этот вопрос парил где-то над Байн аль-Касрайн, окружённый его вздохами. Пришло ли время найти на него ответ?…. Он в замешательстве спросил:

— А что стоит за любовью?!

«Вот она и улыбается. Но каков смысл этой улыбки?.. Однако ты хочешь больше, чем просто улыбки».

Она снова спросила:

— Признание это только начало, а не конец. Я спрашиваю, чего вы хотите…?

Он с прежним замешательством ответил:

— Я хочу… хочу, чтобы вы позволили мне любить себя…

Она не выдержала и засмеялась, а потом спросила:

— Вы этого и вправду хотите?!.. Но что вы будете делать, если я вам не разрешу?

Он со вздохом сказал:

— В этом случае я вас всё равно люблю.

Она шутливым тоном, напугавшим его, спросила:

— Тогда вообще зачем разрешение?

И правда, до чего же глупы ошибки, совершаемые нашим языком. Больше всего он боялся ни с того ни с сего свалиться на землю, как только что воспарил над ней. Он услышал её слова:

— Вы заводите меня в тупик, и кажется, что и себя тоже…

Он встревоженно спросил:

— Я?… В тупик? Возможно, но я люблю вас. Что же может стоять за этим?.. Мне иногда кажется, что я стремлюсь к таким вещам, которые находятся за пределами возможностей самой земли, но если поразмышляю ненадолго, то не смогу определить свою цель. Скажите мне сами, что всё это означает. Я хочу, чтобы вы рассказали мне это, а я буду слушать. Можете ли вы вытащить меня из моего тупика?..

Она с улыбкой сказала:

— Я не могу сделать ничего из того, о чём вы просите меня. Это вы должны быть рассказчиком, а я слушательницей. Разве вы не философ?!

Лицо его омрачилось и покрылось румянцем:

— Вы надо мной смеётесь..!

Она быстро ответила:

— Нет, хотя я не ожидала подобного разговора, когда вышла из дома. Вы застали меня врасплох, но в любом случае я благодарна и признательна вам. Никто не сможет забыть ваших нежных и учтивых чувств. И мне даже в голову не приходит смеяться над ними…

Пленительная мелодия, сладостная лирика, только вот ему было неизвестно, серьёзно ли говорит его любимая, или просто забавляется, и раскроются ли врата надежды, или накрепко закроются от лёгкого дуновения? Она спросила его, чего он хочет, но он не ответил, потому что и сам не знал этого. Но разве было бы неправильно, если бы он сказал, что желает любовной связи, общения одного духа с другим, или стучал в закрытую таинственную дверь с помощью объятий и поцелуев? Разве не таким должен быть ответ?!

На перекрёстке, где заканчивалась Дворцовая улица, Аида остановилась и нежно, но решительно сказала:

— Здесь..!

Камаль тоже остановился, с удивлением глядя ей в лицо.

«Здесь значит, что мы должны проститься в этом месте?» Фраза «Я люблю вас» не так многозначительна, чтобы обойтись без вопросов. Не став размышлять над этим, он сказал:

— Нет..!

И воскликнул, как если бы внезапно обнаружил свет:

— Что стоит за любовью?.. Разве вы не об этом спросили?.. Вот ответ: то, что мы не расстанемся..!

Она с тихой улыбкой произнесла:

— Но мы должны расстаться сейчас..!

Он разгорячённо спросил:

— Без смущения и подозрений?

— Без…

— А вы будете вновь посещать беседку?

— Если позволят обстоятельства.

Он с тревогой заметил:

— Но в прошлом обстоятельства позволяли!

— Прошлое это не настоящее…

Её ответ причинил ему глубокую боль, и он сказал:

— Кажется, что вы больше не вернётесь туда…

Словно напоминая ему о необходимости расставания, она произнесла:

— Я навещу вас в беседке, как только позволят обстоятельства…, счастливые обстоятельства…

И она ушла, направляясь в сторону Школьной улицы, а он остался на месте и смотрел ей вслед, как заворожённый. На перекрёстке она обернулась к нему и бросила улыбчивый взгляд, а затем скрылась из виду.

Что она сказала и что он услышал? Скоро он будет размышлять над этим, когда придёт в себя. Но когда он придёт в себя?! Сейчас он один идёт по дороге. Один? А как же дикое пульсирование сердца, блуждание духа и отголосок мелодии? Но всё же чувство одиночества сильно потрясло его до самой глубины души. Волшебное, пленительное благоухание жасмина ударило в нос. Но каков был его главный ингредиент? До чего же похожи любовь в её пленительной непонятной магии и этот аромат. Возможно, тайна одной переходит в тайну другого. Тем не менее, ему никогда не разгадать эту загадку, пока он не выйдет из своего замешательства…

24

Хусейн Шаддад сказал:

— Увы, но это наша последняя встреча!

Упоминание о расставании вызвало негодование Камаля. Он кинул быстрый взгляд на Хусейна, чтобы увидеть, было ли на его лице такое же огорчение, как и на словах!.. Однако он почувствовал атмосферу прощания на целую неделю раньше, ибо приход июня обычно возвещал об отъезде друзей в Рас аль-Барр или в Александрию. Всего через несколько дней его друзья исчезнут на горизонте беседки и сада, а возлюбленная довольствовалась тем, что перестала появляться в беседке ещё до отъезда. Она настояла на этом, несмотря на мир, ставший венцом их разговора на Дворцовой улице. Но неужели она не навестит их в беседке в последний день? Неужели его любовь значит для неё так мало, что она поскупится даже на мимолётный взгляд на него до того, как расстаться на целых три месяца? Камаль с улыбкой спросил:

— Почему ты говоришь «увы»?

Хусейн Шаддад заинтересованно ответил:

— Я бы хотел, чтобы вы отправились со мной в Рас аль-Барр. Бог мой, какие бы это были каникулы!

Без сомнения, это было бы восхитительно. Но Камалю было достаточно, что его возлюбленная не может больше продолжать скрываться! Исмаил Латиф сказал ему:

— Бог тебе в помощь!.. Как ты можешь выносить здешнюю жару летом? Лето ещё не началось, но вместе с тем посмотри, как сегодня душно!..

Погода была жаркая, несмотря на то, что солнечные лучи больше не светили прямо в саду и пустыне, тянущейся позади него. Камаль тихо произнёс:

— В жизни нет ничего, что нельзя было бы стерпеть…

И в следующий миг сам же посмеялся над собой, задаваясь вопросом: как он мог так ответить и насколько можно было считать его слова выразителем истинных чувств души? Он поглядел вокруг себя и увидел счастливых людей — в том не было сомнений. Они сидели в рубашках с короткими рукавами и в серых брюках, что, казалось, защищали от жары. Лишь он один надел костюм полностью, хоть это и был лёгкий белый костюм, и феску, которую поставил на столик. Исмаил Латиф хвалил результаты экзаменов:

— Сто баллов из ста: Хасан Салим получил диплом. Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад, Хусейн Шаддад, Исмаил Латиф прошли…

Камаль засмеялся:

— Если бы ты ограничился только тем, что сказал последний результат, пропустив остальные, то мы бы их и так узнали, это очевидно!

Исмаил, пренебрежительно вскинув плечи, заметил:

— Все мы достигли одной цели: ты — после всех усилий и трудов в течение года, а я — за месяц!

— Это доказательство того, что ты учёный по натуре!

Исмаил насмешливо спросил:

— Разве это не ты как-то случайно сказал, что Бернард Шоу был самым безнадёжным учеником в своё время?

Камаль со смехом ответил ему:

— Сейчас я поверил, что среди нас есть подобный Шоу, по крайней мере, в безнадёжности..!

Тут Хусейн Шаддад сказал:

— У меня есть новость, которую я должен сообщить прежде, чем нас увлечёт поток разговора…

Обнаружив, что его слова не произвели большого внимания, он неожиданно поднялся и театральным тоном заявил:

— Позвольте сообщить вам одну любопытную и счастливую новость, — он посмотрел на Хасана Салима и продолжил. — Не так ли? — Он повернул голову в сторону Камаля и Исмаила. — Вчера произошло обручение Хасана Салима и моей сестры Аиды…

Столкнувшись с таким известием, Камаль чувствовал себя, словно человек, считавший себя в целостности и безопасности и вдруг оказавшийся под трамваем. Сердце его забилось так судорожно, как будто это был самолёт, падающий в воздушную яму. Но то был внутренний крик ужаса, от которого раскалывалось сердце, и который не в состоянии был выбраться наружу. Он удивился, особенно когда задумался об этом позднее — как он смог тогда держать свои чувства под контролем и даже дарить улыбки Хусейну Шаддаду, поздравляя его? Возможно, его отвлекла от этой трагедии — пусть и ненадолго — борьба, завязавшаяся между его душой и замешательством, что окружило её со всех сторон.

Исмаил Латиф заговорил первым. Он перевёл взгляд с Хусейна Шаддада на Хасана Салима, который, казалось, был спокоен и невозмутим, как обычно, хотя на этот раз сюда примешивалось смущение или неудобство. Исмаил воскликнул:

— Правда?! Какое радостное известие! Радостное и неожиданное. Да, радостное, неожиданное и предательское! Но о последнем я пока говорить не буду, отложим это. Сейчас довольно и того, что я выражу свои самые искренние поздравления…

Он встал и пожал руки Хусейну и Хасану. Камаль также сразу поднялся с места, чтобы поздравить их. Он был поражён скоростью и странностью событий, несмотря на явную улыбку на лице. Ему даже показалось, что он находится в каком-то странном сне, и что на голову ему льётся дождь, а он сам ищёт убежища. Пожимая руки обоим молодым людям, он сказал:

— И правда, радостная весть, мои сердечные поздравления…

Когда они снова заняли свои места, Камаль невольно бросил взгляд украдкой на Хасана Салима, и увидел, что тот по-прежнему спокоен и невозмутим. Камаль опасался увидеть на его лице тщеславное или злорадное выражение, как он представлял себе, и испытал мимолётное облегчение. Он принялся просить у своей души всех сил, что у неё имелись, чтобы скрыть от бдительных глаз кровоточащую рану и избежать глумления и презрения.

«Крепись, душа моя, и я обещаю тебе, что потом мы ещё ко всему этому вернёмся, будем страдать вместе, пока не погибнем, и будем думать обо всём этом, пока не сойдём с ума. До чего приятный это будет момент в тишине и покое ночи, когда никто не видит и не слышит, когда боль, исступление и слёзы приходят, и никто не порицает тебя. Есть один старый колодец, с которого я сниму крышку и буду кричать в него, обращаясь к живущим там шайтанам, и отдамся слезам, скопившимся во чреве земли вдали от печальных глаз. Не сдавайся, душа моя, и будь осторожна, ибо мир предстаёт перед твоими глазами огненно-алым, как сам ад».

Исмаил продолжал говорить обвинительным тоном:

— Не так быстро. Мы тебе предъявим счёт. Как это случилось без всякого предупреждения заранее? Или отложим это до поры до времени и спросим, как это так — помолвка произошла без нашего присутствия?

Хусейн Шаддад сказал, защищаясь:

— Мы не устраивали вечеринку, ни большую, ни маленькую. Просто ограничились тем, что присутствовали члены семьи. Ваше время придёт в день свадьбы, когда зачитают брачный контракт. С тебя довольно того, что вы будете хозяевами, а не гостями…

«Свадьба!.. Звучит так, словно это похоронный марш, и его сердце проводят к месту последнего упокоения, окружив розами и прощаясь с ним, выводя на все лады трели. Во имя любви воспитанница Парижа подчинится шейху в чалме, что прочтёт суру „Аль-Фатиха“, а Иблис во имя гордыни покинет рай».

Камаль с улыбкой сказал:

— Оправдание ваше принимается, а на обещание возлагается надежда.

Исмаил Латиф воскликнул в знак протеста:

— Это красноречие богословов Аль-Азхара. Если на горизонте покажется накрытый стол, стоящий того, чтобы забыть всякий повод для попрёков, они будут распевать дифирамбы, и всё ради куска пожирнее! И правда, ты настоящий писатель или даже философ, или ещё какой-нибудь попрошайка, однако я не таков…

Затем он вновь пошёл в атаку, на этот раз обвиняя Хусейна Шаддада и Хасана Салима:

— А вы двое хитрецов; после долгого молчания вдруг объявляете о помолвке. А?.. Да, и правда, доктор Хасан, ты долгожданный преемник Сарвата-паши…

Хасан Салим, виновато улыбаясь, сказал:

— Сам Хусейн ничего об этом не знал всего несколько дней назад…

Исмаил спросил:

— Эта помолвка сделана одной стороной, вроде одностороннего провозглашения Египтом о своей о независимости от Британии двадцать восьмого февраля 1922 года?

Побеждённая нация гордо отвергла его, хотя он был навязан стране. Но что было, то было. Камаль громко засмеялся, а Исмаил, глазом подмигнув Хасану Салиму, повторил слова из хадиса:

— Уповайте ради достижения… не помню чего…, на скрытность, как сказал халиф Умар ибн Хаттаб, или поэт Умар бин Аби Рабийя, или Умар Эфенди, Аллах лучше знает, кто…

Камаль вдруг заявил:

— Обычно такие вещи делаются под покровом тишины, хотя признаю, что однажды доктор Хасан в разговоре со мной упоминал что-то такое!

Исмаил в замешательстве посмотрел на него, а Хасан кинул на него взгляд широко раскрытыми от удивления глазами и поправил его:

— Наш разговор больше напоминал тонкие намёки..!

Камаль сам задавался вопросом, как это такие слова сорвались с его уст? Это же ложь или правда, но только наполовину, в лучшем случае. Как он мог желать — да ещё и таким необычным способом — убедить Хасана, что ему было известно о его намерениях, и что новость не застала его врасплох, и он не придал ей особого значения? Что за глупость!.. Исмаил, с упрёком поглядев на Хасана, сказал ему:

— Ну а я не удостоился ни одного из этих тонких намёков!

Хасан серьёзно ответил:

— Уверяю тебя, что если Камаль и обнаружил что-то в нашим с ним разговоре, указывающее на предстоящую помолвку, то, должно быть, привлёк на помощь не мои слова, а собственное воображение.

Хусейн Шаддад звучно рассмеялся, и обращаясь к Хасану Салиму, сказал:

— Исмаил твой старинный товарищ, и хочет тебе сказать, что даже если ты получил свой диплом раньше на три года, это ещё не означает, что ты должен скрывать от него свои секреты или оказывать предпочтение другим!

Исмаил сказал, улыбнувшись, будто пытаясь скрыть своё неудовольствие:

— Я не сомневаюсь в его дружбе, но потребую с него отчёта, чтобы он не забыл о дне своей свадьбы!

Камаль улыбнулся:

— Мы друзья обеих сторон, и если жених про нас забудет, то невеста уж точно этого не сделает…

Он сказал это только для того, чтобы доказать самому себе, что ещё жив. Жив, хотя и испытывает боль, сильную боль. А приходило ли ему на ум когда-нибудь, что его любовь однажды закончится как-то по-другому?.. Нет. Но вера в то, что смерть неизбежна, не умаляет нашу тоску, когда она приходит. То была дикая боль, не знавшая логики и пощады. И если бы он мог видеть её воочию, то знал бы, где она скрывается или благодаря какому микробу появляется!.. Между чередованиями боли просачивались апатия и вялость…

— А когда день свадьбы?

Исмаил спросил о том, о чём думал и сам Камаль, словно был выразителем его мыслей, но и сам Камаль не должен был молчать. Он заметил:

— Да. Это очень важно, чтобы нас снова не застали врасплох. Когда состоится церемония?

Хусейн Шаддад весело спросил:

— Зачем вы оба так спешите?!.. Давайте дадим жениху насладиться остатком холостяцкой жизни…

Хасан с привычным спокойствием сказал:

— Я должен узнать сначала, останусь ли я в Египте или нет…

Хусейн Шаддад пояснил:

— То есть назначат ли его в прокуратуру или в дипломатический корпус…

«Хусейн, кажется, рад этой помолвке, и даже могу заявить, что я возненавидел его, пусть и на какой-то краткий миг. Он словно предал меня. Предавал ли меня кто-нибудь? Всё так переплелось вокруг меня, но этим вечером я побуду один…»

— А которое из двух вы предпочитаете, доктор Хасан?

Да пусть он выберет что захочет. Прокуратура… Дипкорпус… Судан… Сирия, если будет возможность…

— Прокуратура это унижение. Я предпочитаю дипкорпус…

— Лучше тебе это как следует втолковать отцу, чтобы он сосредоточил свои заботы на том, чтобы направить тебя в политику…

Эта фраза тоже случайно слетела с его языка? Без сомнения, она достигла своей цели. Ему следует следить за своими нервами, а не то он окажется втянутым в открытую ссору с Хасаном. И ещё ему стоит следить за тем, что чувствует Хусейн Шаддад, так как отныне они одна семья. До чего же жестокий удар!

Исмаил покачал головой, словно сожалея, и сказал:

— Это твои последние дни с нами, Хусейн. Спустя все эти годы! До чего же грустный конец!..

«Какая глупость! Он считает, что грусть может тронуть сердце, что свободно пасётся в оазисе возлюбленной».

— Это и самом деле грустный конец, Исмаил…

«Ложь на лжи, как и твои поздравления ему. В этом равны и сын торговца, и сын судьи верховного суда».

Камаль спросил:

— Означает ли это, что ты проведёшь всю свою жизнь за границей?

— Это то, что как раз и ожидают. Мы будем видеть Египет только изредка…

Исмаил удивился:

— Странная жизнь! А вы не думали о том, какие трудности ожидают ваших детей?!

«Бедное моё сердце! Разве красиво так играть со смыслом? Неужели этот негодяй думает, что возлюбленная забеременеет, её живот раздуется и вырастет как шар, а затем после тяжких страданий она родит?! Помнишь Хадиджу и Аишу в последние месяцы беременности? Но это просто богохульство. Почему бы тебе не присоединиться к какой-нибудь подпольной преступной банде, вроде „Черной перчатки“? Убийство лучше и полезнее богохульства. Тогда ты окажешься однажды на скамье подсудимых, а на трибуне будет Салим-бек Сабри, отец твоего друга-дипломата и свёкор твоей возлюбленной, как уже было на этой неделе, когда он председательствовал в процессе об убийстве главнокомандующего, сэра Ли Стака. Предатель!..»

Хусейн Шаддад засмеялся:

— Значит, страны должны разорвать дипломатические отношения, чтобы дети дипломатов воспитывались на родине?!

«Нет, нужно отрубить им головы! Абдульхамиду Инайату….Аль-Харрату…. Махмуду Рашиду…. Али Ибрахиму…. Рагибу Хасану…. Шакику Мансуру…. Махмуду Исмаилу…. Камалю Ахмаду Абд Аль-Джаваду — все они приговорены к виселице национальным судьёй Египта Салимом-беком Сабри и английским судьёй, мистером Кершоу. Убийственный ответ. Вы хотите убить или быть убитым?!..»

Исмаил обратился к Хусейну:

— Отъезд твоей сестры заставит твоего отца настаивать на том, чтобы отказать тебе в просьбе поехать за границу!..

Хусейн Шаддад с уверенностью произнёс:

— Мой случай твёрдо приближается к достижению успеха…

Аида и Хусейн в Европе! В одночасье он потеряет и возлюбленную, и друга. «Твой дух будет искать свою любимую и не найдёт её, а твой ум будет искать своего спутника, но не найдёт его. И в древнем квартале ты будешь жить один, заброшенный всеми, словно отголосок тоски, блуждающий в течение многих поколений. Подумай о мучениях, что подстерегают тебя. Пришло время сорвать плоды тех мечтаний, что ты посеял в своём неопытном сердце. Моли Аллаха, чтобы Он сделал слёзы лекарством от печали, и если сможешь, свяжи своё тело верёвкой палача, или отдай его разрушительной силе, которая обрушится на врага. Завтра ты обнаружишь, что твой дух опустел, как когда-то обнаружил пустой гробницу Хусейна. Обманчивые надежды! Истинные патриоты повешены, а сыновья предателей стали послами».

Исмаил Латиф, словно говоря сам с собой, произнёс:

— В Египте останемся лишь мы с Камалем. Камаль ненадёжен, так как его первейший друг — до или после или вместе с Хусейном — это книги…

Хусейн уверенно сказал:

— Отъезд не разорвёт уз нашей дружбы…

Сердце Камаля неистово застучало, несмотря на всю его апатию. Он промолвил:

— Моё сердце говорит мне, что ты не выдержишь разлуки с родиной навсегда…

— Вероятно, но ты благодаря моей поездке будешь получать книги, которые я буду посылать тебе, и мы продолжим наши беседы с помощью писем и книг…

Хусейн говорил о своей поездке так, как будто это уже было решённым делом. Встречи с ним были для Камаля пленительным счастьем, он даже мог наслаждаться молчанием в его обществе. Но то было утешением, и отъезд друга научит его пренебрегать своими несчастьями и бедами, пусть и большими. Так, смерть его обожаемой бабушки казалась его душе, обожжённой скорбью по утрате Фахми, несущественной. При том он всегда должен был помнить, что это была их прощальная встреча, чтобы наполнить глаза образом опьяняющих своей свежестью садовых цветов и роз, не озабоченных никакой печалью. Была лишь одна проблема, для которой он должен был найти решение: как простому смертному подняться так высоко, чтобы жить вместе с любимой, или как любимой опуститься так низко, чтобы жить с простым смертным?! Если он не найдёт для неё решения, то пойдёт вперёд в кандалах на ногах и с костью, застрявшей в горле. Любовь была грузом с двумя широко расставленными ручками, предназначенный для пары рук… Как можно было тянуть его одной рукой?

Разговор тянулся и переходил в новые русла, и Камаль следил за ним глазами, кивками головы и словами, подтверждавшими, что беда пока не коснулась его. Он возлагал надежду на то, что локомотив его жизни едет своим путём, и что остановка смерти на этом пути всё равно когда-нибудь неизбежна. Наступили сумерки… Час теней и тишины…

«Ты любишь этот час так же, как и час рассвета. Аида и боль — это два слова с одинаковым значением, и потому ты должен любить боль и радоваться своему поражению, начиная с сегодняшнего дня».

Друзья по-прежнему не прерывали разговор, смеялись и спорили друг с другом, как будто сердце ни одного из них не познало любви… Хусейн смеялся чистым здоровым смехом, Исмаил — придирчивым и злобным, Хасан — сдержанным и горделивым. Хусейн отказывался говорить о чём-либо, кроме как о Рас аль-Барре.

«Обещаю тебе совершить однажды туда паломничество и спросить, где же тот песок, который топтали ножки любимой, припасть к нему и поцеловать. Двое остальных друзей воспевают дифирамбы пляжам Сан-Стефано в Александрии и рассказывают о волнах величиной с гору. Так? Представь себе тело, выброшенное на берег волнами; грозное море поглотило его красоту и благородство, и признайся после всего этого, что скука и тоска овладевают всеми живыми существами, и что счастье, вероятно, скрывается за вратами смерти».

Встреча друзей продолжалась до тех пор, пока не пришло время расходиться. Они тепло пожали друг другу руки… Камаль сжал руку Хусейна, а Хусейн — руку Камаля, произнеся на прощание:

— До свидания… В октябре!

Примерно так же было в прошлом году и до этого. Камаль нетерпеливо спрашивал себя, когда же вернутся друзья. Сейчас его желания не были заложниками чьего-либо возвращения, ибо сердце всё так же будет пылать, придёт октябрь или не придёт, вернутся друзья или не вернутся. Теперь он никогда не станет винить летние каникулы в том, что они удалили от него Аиду, ведь их разделяет такая бездна, что гораздо глубже временного расставания. Когда же только время стояло между ними, он лечил эту рану дозами терпения и надежды, а сегодня он борется с неизвестным врагом со скрытой сверхъестественной силой, против которой он не знал ни одного слова из заклинаний или талисмана… Впереди его ждёт молчание и несчастье, пока Господь не решит, что всё кончено. Любовь казалась ему подвешенной у него над головой, словно рок, тогда как он сам был привязан к ней невыносимыми путами боли, по гнёту и силе напоминающими природные явления, и он вглядывался в неё глазами, наполненными печалью и почтением.

Трое друзей расстались перед домом Шаддадов: Хасан Салим пошёл вниз по Дворцовой улице, а Камаль и Исмаил направились по своему обычному пути в Аль-Хусейнию, в конце которой они также прощались. Исмаил шёл в Гамру, а Камаль — к себе в свой древний квартал. Как только они остались наедине, Исмаил принялся громко и долго смеяться. Камаль спросил, из-за чего весь этот смех, и тот лукаво ответил:

— Разве ты ещё не понял, что стал одной из главных причин, заставивших ускорить объявление о помолвке?

— Я?!

Этот вопрос вырвался из уст Камаля, широко раскрывшего глаза от изумления. Исмаил пренебрежительно заметил:

— Да, это из-за тебя. Хасану была не очень-то приятна ваша с ней дружба. Я в этом вполне уверен, несмотря на то, что он ни слова об этом не произнёс при мне. Он очень высокомерен, — насколько тебе известно, — но знает как достичь того, чего хочет. Ты помнишь, что произошло между вами в тот день?.. Очевидно, он потребовал от неё ограничить свою свободу и не приходить больше на собрание друзей брата, а также очевидно, что она напомнила ему, что он не вправе требовать от неё, и тогда он решился на этот большой шаг, чтобы обладать таким правом!

Стук сердца чуть ли не заглушил собственный голос Камаля:

— Но я не был её единственным другом! Аида была другом для всех нас!

Исмаил насмешливо сказал:

— Но она выбрала тебя, чтобы вызвать у него тревогу! Может быть, потому что ощутила в дружбе с тобой ту теплоту, которую не нашла у других. В любом случае, она не отреагировала на эту ситуацию произвольно, ведь уже давно решила одержать верх над Хасаном, и вот наконец собрала плоды своего терпения!

Камаль подумал: «Верх над Хасаном?», «Плоды своего терпения?» До чего похожи эти два выражения на слова набитого дурака: «Солнце всходит на западе»! С потаённым стоном в сердце он сказал:

— До чего плохо ты думаешь о людях! Она совсем не такая, какой ты представляешь себе!..

Не понимая чувств друга, Исмаил промолвил:

— Может быть, всё произошло по чистой случайности, и Хасану всё это только казалось. Но по любому, обстоятельства сложились в её пользу…

Камаль в ярости воскликнул:

— В её пользу?! Что ты такое думаешь о ней?! Пресвят Господь! Ты говоришь о ней так, как будто её помолвка с Хасаном это не его, а её победа!!

Исмаил как-то странно посмотрел на него и ответил:

— Тебя, как мне кажется, не убедишь в том, что таких, как Хасан, не так уж много встречается. Его семейство, положение, блестящее будущее… Тогда как таких, как Аида, много, больше, чем ты думаешь. Интересно, а ты оцениваешь её выше, чем она заслуживает? Семья Хасана согласилась на его брак с ней из-за огромного богатства её отца, насколько я полагаю. Она девушка…,- тут он несколько заколебался…, - не блещущая особой красотой, в любом случае!..

«Или ты сумасшедший, или я!» Боль разрывала его, как и тогда, когда он услышал ранящее слово о её брачном контракте, и набросился на весь строй брака в исламе! «Да падёт Божье проклятие на всех неверных!»

Со спокойствием в голосе, скрывавшим его страдания, он спросил:

— А разве не мало вертится вокруг неё поклонников?

Исмаил выпятил челюсть и задрал подбородок с каким-то пренебрежением:

— Ты, верно, и меня считаешь одним из них?! Не стану отрицать, что она жизнерадостная, модная и элегантная. Её западные манеры и тактичное поведение в обществе придают ей очарования и обаяния. Но всё же она смуглая, худая и совсем неаппетитная! Пойдём со мной в Гамру, там ты увидишь различных красоток, затмевающих её прелестями и в целом, и в частности. Там тебе встретится истинная красота: и светлая кожа, и полная грудь, и мясистый зад. Если захочешь красоты, то она там… А в Аиде нет ничего желанного…!

«Словно она подобна тому, что можно желать, вроде Камар или Мариам! Полная грудь и мясистый зад… Это как описывать дух качествами, свойственными телу! О, до чего же сильна моя боль!»

Сегодня ему предназначено испить чашу горечи и боли до дна. Смертельные удары сыпятся на него друг за другом, так что лучше уж смерть, что была бы милостью для него…

Они расстались в Аль-Хусейнийе, и каждый пошёл своей дорогой…

25

Годы шли, а его любовь к этой улице не ослабевала. Он сказал себе, глядя вокруг себя тоскливым взглядом: «Если бы моя любовь к женщине была постоянной, как и любовь к этой улице, то принесла бы мне избавление от многих проблем». Улица была удивительной: словно лабиринт, не успеешь пройти и нескольких метров, как она сворачивает направо или налево. Неважно, где ты находишься, ты сталкиваешься с кривой, что заворачивает в неизвестный для тебя мир. Узкая улица с обеих сторон казалась скромной, знакомой, словно домашняя скотина. Сидящий по правую сторону в своей лавке торговец мог поздороваться с тем, что сидел слева, пожав ему руку. Навесы из мешковины тянулись сверху над лавками, защищая их от лучей палящего солнца, и влажность вкупе с рассеянным светом создавала мечтательную атмосферу. На скамьях и полках были тесно прижаты друг к другу мешки, до краёв наполненные зелёной хной, красным и чёрным перцем, флаконами с розовой водой, духами, цветной бумагой и маленькими весами. Сверху висели свечи самых множественных форм и цветов, подобные разнообразным украшениям. Воздух, наполненный благовониями и духами, блуждал, подобно аромату старинного сна, который даже не помнишь, когда видел. «Покрывала, чёрные вуали, насурьмлённые глаза и тяжёлые бёдра — от всего этого я взываю о помощи Дарителя благодати. Мечтательно бродить между этих прекрасных образов — моё любимое времяпрепровождение, но хочу признать, это вредно и для глаз моих, и для сердца. Если начнёте считать здесь женщин, то конца и края им не будет. Этот благословенное место, что собирает их всех воедино, и тебе нет иного выхода, как воскликнуть в глубине души: Ох Ясин, разрушитель семей!.. Внутренний голос подсказывает мне, что я должен открыть лавку в Ат-Тарбийе и осесть здесь. Твой отец ведь торговец… Сам себе хозяин… Он тратит на свои развлечения намного, намного больше, чем ты зарабатываешь. Открой лавку и положись на Бога, даже если придётся продать для этого дом в Аль-Гурийе и лавку Аль-Хамзави. По утрам ты будешь приходить сюда, как султан, без всякого графика и без всяких контролёров. Сядешь около весов и со всех концов к тебе будут приходить женщины: „Доброе утро, господин Ясин“, „Будьте здоровы, господин Ясин“. Я буду винить только себя, если порядочная женщина пройдёт мимо меня, а я не поприветствую её, а развратной — не назначу свидания! До чего приятны фантазии, и до чего жестоки, если кто-то так и останется до конца жизни инспектором в военной школе в Ан-Нахасин. Любовь — это недуг, чьи симптомы — постоянный голод и непостоянное сердце. Помилуй Господь того, кто создан с аппетитом халифа или султана, но при этом вынужден работать школьным инспектором. Надежды разрушены, и нет никакого толка врать себе: на следующий день после того, как ты привёл её в дом в Каср аш-Шаук, ты надеялся на спокойную стабильную жизнь. Да поразит Аллах скуку! Она пронизывает душу точь-в-точь как горечь болезни проникает в слюну во рту! Я бегал за ней целый год, и за несколько недель она мне надоела. Что же такое несчастье, если не это? Твой дом стал первым, который наполнился жалобами ещё во время медового месяца. Спроси своё сердце, где же в нём место Мариам?!.. Где та прелесть, что сводила тебя с ума?.. Пусть она ответит тебе со смехом, похожим на стон: „Мы ели, когда были сыты, а затем нам стало тошно даже от запаха пищи“. Она хитра. Ею приятно наслаждаться, но от неё ничего не может ускользнуть. Шлюха и дочь шлюхи. Вспомни достоинства ушедших членов твоей семьи. Была ли твоя мать лучше её матери?! Но самое важное в том, что Мариам не такая же, как Зейнаб, которую было легко обмануть. Гнев её тяжелее выносить, если она злится. Она не из тех, кто закрывает глаза, а ты не из тех, кого легко удовлетворить. Едва ли когда-нибудь твой жгучий аппетит насытится одной женщиной, а сердце узнает, что такое постоянство. И всё же ты предполагал, что достигнешь счастливой супружеской жизни! До чего великолепен твой отец, и до чего презренен ты! Ты не смог быть таким же, как он, и последовать его примеру!

Боже мой, что это я вижу?! Это на самом деле женщина?! Интересно, сколько же она весит?! Бог ты мой, я никогда раньше не видел такого высоко роста и таких объёмов. Как можно овладеть таким имением?! Клянусь, если бы мне попалась женщина таких габаритов, я бы уложил её голой посреди комнаты и обошёл вокруг неё семь раз как вокруг Каабы, а потом вставил бы ей…»

— Это ты…?!

Откуда-то сзади до него донёсся голос, от чего сердце его затрепетало. Он тут же отвёл глаза от тучной женщины и увидел молодую даму в белом пальто, и не удержавшись, воскликнул:

— Зануба!..

Они тепло пожали друг другу руки, и она рассмеялась, а он предложил ускорить шаг, чтобы не привлекать к себе внимания. Они пошли бок о бок, проделывая себе путь сквозь толпу. Так произошла их встреча после долгой разлуки. Он лишь изредка думал о ней, после того, как различные мысли отвлекли его от неё, однако на этот раз она показалась ему такой же прекрасной, как и в тот день, когда он покинул её, и даже ещё прекраснее. Что это за новый фасон одежды она носит, сменив на неё свою чёрную накидку?! Бодрящая волна восторга и радости распространилась в нём. Она спросила:

— Как твои дела?

— Отлично, а у тебя?

— Как видишь…

— Великолепно, хвала Аллаху. Ты сменила гардероб. Я даже не узнал тебя с первого взгляда. Я по-прежнему помню, какой была твоя походка в том чёрном покрывале…

— А ты не изменился, не постарел. Только в весе прибавил, только и всего…

— А ты совсем другая теперь! Дочь Европы!.. — он смущённо улыбнулся… — Вот только бёдра из Аль-Гурийи!

— Попридержи язык!

— Ты меня пугаешь! Как будто ты покаялась или вышла замуж..!

— Для Аллаха нет ничего невозможного…

— Ну, что до покаяния, то это белое пальто противоречит ему. А что касается брака, то не так далёк тот день, когда твой скудный ум однажды подведёт тебя к этому!

— Берегись! Я почти что замужем…!

Ясин засмеялся, — в этот момент они как раз подходили к улице Муски, — и сказал:

— Ну прям как и я…

— Да, но ведь ты женат на самом деле, не так ли?

— Как ты об этом узнала? — он задумался и продолжил… — Ох, как это я забыл, что все наши секреты в конце концов доходят и до вас!

Он снова многозначительно засмеялся. Она таинственно улыбнулась и сказала:

— Ты имеешь в виду дом мадам?

— Или дом моего отца. Их любовь ещё продолжается?

— Почти!..

— Всё у тебя сейчас только почти! Я тоже почти женат. Я имею в виду, что женат и ищу себе подругу…

Она отогнала с лица муху, и золотые браслеты, опоясывающие её руку, издали лёгкий звон:

— Я подруга и ищу себе мужа..!

— Подруга?! И чей же сын сей счастливец…?

Она оборвала его предостерегающим жестом:

— Не оскорбляй. Он почтенный человек…

Насмешливо поглядев на неё, он произнёс:

— Почтенный?! Ха-ха, Зануба!.. Хотел бы я забодать тебя…

— Ты помнишь, когда мы встречались в последний раз?

— Ох. Моему сыну Ридвану шесть лет сейчас. Значит, мы виделись семь лет назад… Почти!

— Жизнь длинная…

— Но пока человек жив, ему не стоит отчаиваться во встрече в этом мире…

— Или в разлуке…

— Ты, по-видимому, сняла с себя верность как чёрное покрывало!

Она нахмурилась и пристально поглядела на него:

— И этот бык ещё рассуждает о верности!

Его обрадовало, что напряжённость между ними так легко была устранена, ибо это поощряло его интерес:

— Одному Аллаху известно, насколько я был рад встретить тебя. Я много о тебе думал, но таков мир!

— Мир женщин, да?

Сделав расстроенный вид, он сказал:

— Мир смерти, мир трудностей…

— По тебе не скажешь, что ты не можешь сносить трудности. Мулы могут позавидовать твоему здоровью…

— Не завидуют разве что красивые глаза…

— И ты ещё боишься сглаза?! Ты словно Абдульхалим Аль-Масри в ширь и в рост…

Он самодовольно засмеялся и молчал некоторое время, а затем сказал, на этот раз серьёзным тоном:

— Куда ты шла?

— За чем ещё может идти женщина в Ат-Тарбийю? Или ты полагал, что все люди похожи на тебя, и их интересуют только связи с женщинами?

— Я несправедливо обвинён, ей-Богу…

— Несправедливо обвинён?! Когда ты попался мне на глаза, я увидела, что ты весь отдался разглядыванию той женщины размером с ворота…

— Нет же, я задумался о своём и даже не осознавал, куда гляжу…

— Ты! Мой совет любому, кто хочет тебя отыскать — пройтись по улице Ат-Тарбийя в поисках самой пышной женщины, и я гарантирую, что он найдёт тебя прилипшего к ней, как клещ к собаке…

— Твой язык, женщина, с каждым днём всё длиннее…

— Святое имя Господа да защитит и твой язык тоже…

— Да что мы всё об этом. Давай же перейдём к главному. Куда ты сейчас направляешься?

— Я сделаю немного покупок, а затем вернусь домой!..

Он замолчал на мгновение, как будто бы колебался, а потом сказал:

— А что ты думаешь о том, чтобы провести вместе некоторое время?

Она посмотрела на него своими игривыми чёрными глазами и ответила:

— За мной стоит один ревнивый мужчина!..

Словно не слыша её возражений, он промолвил:

— В каком-нибудь милом местечке, где мы бы выпили по паре рюмочек!..

Она снова повторила свои слова, но уже громче:

— Я же сказала тебе, что за мной стоит один ревнивый мужчина…

Он продолжал, не обращая внимания:

— «Тут Фа Бьян». Что ты об этом думаешь? Есть одно милое и респектабельное местечко. Я вызову такси…

Она пыталась было запротестовать, затем спросила неодобрительным тоном, не сочетавшимся с выражением её лица:

— Насильно?!

Затем поглядела на часы, что носила на запястье — этот новый жест почти рассмешил его — и сказала так, как будто ставила ему условие:

— Только чтобы я не опоздала. Сейчас шесть часов, а я должна быть дома до восьми…

Когда такси повезло их, Ясин спросил себя, не заметил ли их посторонний глаз между улицами Ат-Тарбийя и Муски? Но потом пренебрежительно пожал плечами и оттолкнул назад феску, что нависала над правой бровью, венчиком с ручкой из слоновой кости. Что его сейчас могло заботить?! Мариам одна, и за ней не стоит дикий опекун, вроде Мухаммада Иффата, что разрушил первый брак своей дочери. А что до его отца, то он тактичный человек, знавший, что Ясин больше не неопытное дитя, которого он строго наказывал во дворе их старого дома.

Они уселись за столом в саду кафе «Тут Фа Бьян» друг напротив друга. В баре было полно мужчин и женщин, а механическое пианино наигрывало однообразные мелодии. Ветер доносил аромат жаркого вместе с вечерним бризом, льющимся из дальнего угла. По её смущению Ясин понял, что она сидит в подобном общественном месте впервые, и его объяла острая радость. В следующий миг он почувствовал уверенность, что им владеет настоящая тоска, а не мимолётная прихоть, и минувшие дни, проведённые с ней, показались ему самыми счастливыми днями в его жизни. Он заказал бутылку коньяка и жаркое. На щеках его заиграл жизненный румянец, и он снял феску, так что его чёрные волосы с пробором посередине напомнили причёску отца. Как только Зануба заметила это, на губах её появилась лёгкая улыбка, но он, естественно, не понимал, почему она улыбнулась. Он впервые сидел с женщиной в кабаке, что был за пределами весёлого квартала Ваджх Аль-Бирка, и это было его первое приключение после второй женитьбы, за исключением одной встречи в переулке Абдульхалик. И возможно, впервые он пил марочный коньяк вне стен дома. Он употреблял лучшие напитки — лишь из тех, что покупал домой для использования, по его собственному выражению, «в легальных целях». Он наполнил обе рюмки с гордостью и облегчением, затем поднял свою рюмку и произнёс:

— За здоровье Занубы «Мартелл»!

Она мягким тоном ответила:

— Я пью с беком «Диварис»…

Он с отвращением сказал:

— Да ну его. Да будет ему суждено уйти в прошлое…

— Ни за что!..

— Посмотрим. Все мы пили по рюмочке, что раскрывала перед нами врата и развязывала узы…

Оба они почувствовали, что времени, отведённого им, мало, и потому стали выпивать быстрее. Ещё две рюмки были наполнены и тут же осушены. Таким образом, коньяк своим огненным языком издавал пронзительные трели в их желудках, а ртутный столбик на термометре опьянения вырос. Зелёные листья растений, наблюдавших за ними из горшков за деревянным забором сада, являли им свои блестящие улыбки. Наконец и звуки пианино нашли для себя более снисходительные уши. А мечтательные разгулявшиеся лица обменивались дружескими общительными взглядами. Вечерний воздух растекался вокруг них музыкальными беззвучными волнами. Всё казалось приятным и прекрасным.

— А знаешь, что крутилось у меня на языке, когда я сегодня увидела тебя, когда ты как безумный уставился на ту женщину?

— Хм?… Но сначала допей свою рюмку, чтобы я вновь наполнил её…

Жуя кусочек жаркого, она сказала:

— Я чуть не закричала тебе: «Сукин сын»…

Он зычно засмеялся:

— И почему же ты этого не сделала, сукина дочь?

— Да потому, что я поношу только тех, кого люблю! И тогда ты показался мне незнакомым, или как будто незнакомым!

— А каким ты видишь меня сейчас?

— Сын шестидесятилетней шлюхи…

— Бог ты мой, это оскорбление иногда пьянит даже больше, чем вино. Сегодняшняя ночь благословенна. Завтра о ней будут писать в газетах…

— Почему это? Не дай Бог! Ты намерен сделать какую-то гадость?!

— Да смилостивится Господь и надо мной, и над ней…

Тут она с некоторым интересом сказала:

— Но ты не рассказал мне о своей новой жене…

Ясин погладил усы и ответил:

— Бедняжка так опечалена! Её мать умерла в этом году…

— Да будет долгой твоя жизнь. Она была богатой?

— Она оставила ей дом. Это соседний с нашим домом. Я имею в виду соседний с домом моего отца. Но вместе с тем она оставила его совместно своей дочери и мужу!

— Твоя жена наверняка красивая, ведь ты падок только на всё самое отборное…

Он осторожно заметил:

— Она обладает красотой, но её красота не сравнима с твоей…

— Ох, да ну тебя…

— Тебе разве когда-нибудь говорили, что я лжец?!

— Ты?! Я даже сомневаюсь, что тебя на самом деле зовут Ясин…

— Ну тогда выпьем ещё по рюмочке…

— Ты хочешь напоить меня, чтобы я тебе поверила..?!

— А если я тебе скажу, что хочу тебя и тоскую по тебе, ты и тогда будешь сомневаться в моей искренности? Погляди в мои глаза, пощупай мой пульс…

— Ты можешь сказать это любой встречной женщине…

— Как говорят, голодный хочет любую еду, но особенную тоску у него вызывает мулухийя…

— Мужчина, который любит женщину, не колеблясь, женится на ней…

Он глубоко вздохнул и сказал:

— Ты ошибаешься. Как бы мне хотелось встать на этот стол и что есть сил закричать: «Пусть каждый из вас не женится на женщине, которую любит, ибо ничто так не убивает любовь, как брак!» Поверь мне, у меня есть опыт. Я женился во второй раз и знаю, насколько верны мои слова…

— Может быть, ты ещё не встретил ту женщину, что подойдёт тебе…

— Подойдёт мне? Какой должна быть эта женщина? И каким чутьём я найду её? И где я найду такую женщину, с которой мне не будет скучно?!

Она вяло засмеялась и сказала:

— Ты словно хочешь быть быком на поле, где одни коровы. Вот каков ты!

Он радостно щёлкнул пальцами и сказал:

— Боже!.. Боже!.. Кто же когда-то называл меня быком?… Это же мой отец. Да пошлёт наш Господь ему приятный вечер! Как бы мне хотелось быть таким же, как он! Ему повезло с женой — примером послушания и неприхотливости. Он дал волю своим страстям, и проблем в жизни не знал. Успех сопутствует ему и в браке, и в любви… Вот чего я хочу…

— Сколько ему лет?

— Полагаю, пятьдесят пять. Но при этом он сильнее многих молодых…

— Никто не устоит перед временем. Да дарует ему Господь наш крепкое здоровье…

— Мой отец исключение. Он любим женщинами, которых жаждут другие мужчины. Разве он не появляется в вашем доме?

Смеясь и бросив кусок мяса кошке, что мяукала у её ног, она сказала:

— Я покинула тот дом несколько месяцев назад, и сейчас у меня есть собственный дом, где я хозяйка!

— Правда?! Я думал, что ты шутишь. И ты покинула ансамбль?

— Да, я оставила его. Ты сейчас говоришь с дамой во всех смыслах слова…

Он довольно захохотал и сказал:

— Ну тогда выпей и позволь мне тоже выпить, и да смилостивится над нами Господь наш…

Он чувствовал и внутри себя, и в самой атмосфере вокруг искушение. Однако что это был за голос и что за эхо? Но ещё более удивительной была жизнь, что пульсировала в неживых предметах: горшки с цветами шептали и раскачивались; колонны тихо беседовали между собой по душам; небо глядело сверху вниз на землю своими сонными звёздными глазами и беседовало с ней, обмениваясь взаимными посланиями, выражающими сокровенное, а атмосфера, наполненная видимым и невидимым светом, освещала сердца и ослепляла глаза. Было в мире что-то такое, что словно щекотало людей и не оставляло их, пока не вызовет смех: лица, слова, жесты и всё остальное так и подбивали всех смеяться. Время бежало со скоростью метеора, официанты разносили повсюду настоящую инфекцию разгула, передавая её от одного столика к другому с серьёзными лицами, а мелодии пианино слышались издалека, их почти заглушал звон трамвайных колёс. Мальчишки на тротуаре подбирали окурки и распространяли вокруг себя такой шум, словно это было жужжание роя мух. Целые полчища ночи разбивали лагерь в районе, где и селились.

«Ты словно поджидаешь, пока к тебе подойдёт официант и спросит: „Куда следует отвезти пьяного господина?“ Но ты не обращаешь внимания на это, как и на нечто более важное: если бы Мариам упала тебе в ноги и прошептала: „Мне достаточно и одной комнаты, в которой я буду жить и подчиняться тебе, а ты можешь приводить в дом любых женщин, которых захочешь“, или если бы школьный директор каждое утро трепал тебя по плечу и спрашивал: „Как дела у твоего отца, сынок?“, или если бы правительство проложило новую улицу перед лавкой Аль-Хамзави и кварталом Аль-Гурийя, или Зануба сказала бы тебе: „Завтра я уеду из дома своего господина и буду вся к твоим услугам“. Если бы всё это произошло, то люди собрались бы вместе после пятничной молитвы и искренне принялись бы обмениваться поцелуями. Но самое мудрое, что ты можешь сделать сегодня ночью — сесть на диван, пока Зануба будет голой танцевать перед тобой. Тогда ты сможешь наблюдать за прелестной родинкой над её пупком».

— Как поживает моя любимая родинка?

Он с улыбкой указал на её живот, и она засмеялась:

— Целует тебе ручки…

Он бросил косой взгляд на окружающее их место и сказал:

— Видишь этих людей? Среди них каждый — распутник, сын падшей женщины. Таковы все пьяницы…

— Наше почтение. Что касается меня, то у меня мозг уже вылетает…

— Надеюсь, что та его часть, что занята твоим дружком, тоже улетит…

— Ох, если бы он только знал, что с нами случилось! В один прекрасный день он просто пронзит тебя кончиком своих усов.

— Он сириец с огромными усами и…?

— Сириец?!.. — тут она начала громко с сирийским акцентом распевать, — Бархум, о Бархум…

— Тсс… Не привлекай к нам чужие взгляды…

— Какие ещё взгляды, слепец?! Осталось совсем мало людей…

Он потёр свой живот и вздохнул:

— Пьянство — это безумие…

— Ты говоришь громче, чем надо. Пойдём-ка..

— Куда?!

— Ты живёшь дольше меня на свете. Пусть наши ноги решат всё сами…

— А разве преуспевает тот, что позволяет ногам самим вести его?

— Они в любом случае более надёжны, чем рассеянный мозг…

— Подумай немного о…

Тут он прервал её, и встал, пошатываясь:

— Мы должны действовать не раздумывая, так как если будем ещё и думать, то завтрашнее утро никогда не подчинится нам. Вставай и поедем…

26

Дома закрыли свои веки, улицы опустели, на них оставался лишь блуждающий ветер или свет сонной лампы. Воздух был наполнен тишиной, что скиталась повсюду, расправив крылья. «Какая польза от отелей, если их владельцы глядят на тебя косым взглядом, словно ты зачумлённый, еле стоящий на ногах, которого они сторонятся? Да, ты встречаешь от них лишь презрительный отказ, но тебе по-прежнему негде преклонить голову. Другие любовники уже в постели видят сны. До каких пор ты будешь вот так скитаться? Таксист поднимает голову, отяжелевшую от дрёмы и дружелюбно глядит на тебя. Божье благословение на того, что везёт женщину в предрассветный час и ещё спрашивает, куда можно…»

— Куда можно?

Таксист с улыбкой ответил:

— Я в вашем распоряжении..

Ясин сказал ему:

— Я не спрашиваю у вас…

Тот сказал:

— В любом случае, я в вашем распоряжении…

Тут вмешалась Зануба:

— Не спрашивай у меня, спроси лучше у себя. Почему ты не подумал об этом прежде, чем напиться?!

Таксист, воодушевлённый тем, что они оба всё ещё стояли перед его машиной, снова сказал:

— Нил! Это самое лучшее место. Отвезти вас на берег Нила?

Ясин с вызовом спросил:

— Ты таксист или моряк?! Что нам делать на берегу Нила в такой поздний час?!

Таксист намекнул:

— Там свет слабый, и никого нет…

— Подходящая атмосфера для ночных грабителей!

Зануба со страхом сказала:

— Какой ужас! На моих ушах, шее и руках золото!

Таксист, пожав плечами, произнёс:

— Там всё спокойно. Я каждую ночь туда езжу с хорошими людьми, вроде вас, и мы вполне благополучно возвращаемся…

Зануба резко сказала:

— Не упоминайте Нил. У меня всё тело содрогается при одном упоминании о нём!

— Пусть зло держится подальше от твоего тела…

Ясин занял место в салоне рядом с Занубой и воскликнул:

— Поговори со мной. Что тебе за дело до её тела?

— Бек, я к вашим услугам…

— Вся ночь сегодня такая сумбурная…

— Да разрешит Господь наш все трудности. Если вы хотите в отель, то поедем в отель…

— Мы уже поссорились с владельцами трёх отелей. Трёх или четырёх, Зануба? Подумай-ка о чём-то другом…

— К Нилу?…

Зануба гневно воскликнула:

— Золото, парень!..

Ясин положил ноги на свободное место в машине и сказал:

— Не говоря о том, что там нет места…

Водитель сказал:

— Ну, если говорить о месте, то есть ещё машина…

Зануба закричала:

— Я вас предупреждала о том, что меня это стесняет?

Ясин, крутя ус, сказал:

— Ты права, права. Машина — не подходящее место. Я не хочу детских забав в таком возрасте. Послушайте-ка…

Мужчина развернулся к нему, и Ясин повелительно крикнул:

— В Каср аш-Шаук!..

«Цок… цок… цок…Ты погружаешься в темноту, и нет у тебя иных друзей, кроме звёзд». На горизонте маячила тревога, но тут же быстро погрузилась в море забвения, словно неуловимое воспоминание, ибо сила воли его растворилась в рюмке алкоголя. Его счастливая подруга заплетающимся языком спрашивала о том, куда именно на улицу Каср аш-Шаук он направляется, и он ответил, что в дом, который унаследовал от матери. «Судьба распорядилась так, что она жила в нём ради страстей, и после её смерти он также остался для любви и страсти. Он принял в свои объятия и мать Мариам, и саму Мариам, а сегодня ночью он раскроет их для госпожи ночей моего прошлого», подумал Ясин.

— А как же твоя жена, пьяница?

— Она уже давно спит.

— Разве не придёт расплата за всё?

— Ты вместе с человеком, сердце которого не знает страха. Срывай с неба жемчужные звёзды и украшай ими свой лоб. Спой мне в ушко: «Принесли мне любовь сегодня вечером, мама…»

— А где я проведу остаток ночи…?

— Я отвезу тебя в любое место, куда захочешь…

— Но ты никогда не сможешь носить с собой солому, чтобы было куда подстелить.

— Париж на море…

— Да, если бы не мой страх перед ним!

— Перед кем?

Разбитым голосом и откинув голову назад, она сказала:

— Да откуда мне знать? Я забыла…

Аль-Гамалийю накрыла густая тень, и даже кофейня закрыла двери. Экипаж остановился перед въездом на Каср аш-Шаук, и Ясин вышел из него, отпрыгнув. Зануба последовала за ним, опираясь на его руку. Затем вместе они прошли вперёд с осторожностью, но всё так же шатаясь на ходу. Их сопровождал кашель таксиста и поскрипывание ботинок сторожа, который любопытно прошёл мимо машины, когда она поворачивала. Зануба сказала:

— Дорога здесь вся в ухабах.

Ясин ответил ей:

— Но в доме безопасно.

И добавил:

— Не беспокойся.

Зануба тщетно пыталась напомнить ему о том, что в квартире, куда они направлялись, его ждёт жена. При этом она глупо улыбалась в темноте и два раза споткнулась, поднимаясь по лестнице, пока они не остановились перед дверью в квартиру, тяжело дыша. Ужас всего происходящего заставил их ощутить на какой-то момент явь, что вяло пыталась собрать воедино обрывки сознания. Ясин аккуратно повернул ключ в замке и с огромной осторожностью толкнул дверь. В темноте он искал ухо Занубы, и когда обнаружил его, наклонился к ней и шепнул, чтобы она сняла туфли. Сам он сделал то же самое. Затем сделал шаг вперёд, положив себе на плечо её руку, и вместе они прошли в гостиную напротив входа. Там он толкнул дверь и проскользнул внутрь. Она прошла вслед за ним. Оба выдохнули с облегчением. Он закрыл дверь и провёл её к дивану, на который они сели. Она беспокойно сказала:

— Тут очень темно. Я не люблю темноту!

Поставив ботинки под диван, он сказал:

— Через некоторое время ты к этому привыкнешь…

— У меня голова начала кружиться!..

— Только сейчас?!

Он неожиданно встал, не обращая внимания на её ответ, и в ужасе прошептал:

— Я не запер входную дверь…

Он также протянул руку, чтобы снять феску, и воскликнул:

— Я и феску свою забыл! Только вот где: в машине или в «Тут Фа Бьян»?

— К чёрту феску. Закрой лучше дверь, парень…

Он снова проскользнул в прихожую и к входной двери, и с великой осторожностью запер её. По пути обратно ему в голову пришла заманчивая идея; он подошёл к консоли, вытянув перед собой руку, чтобы не врезаться в стул, затем вернулся в гостиную, держа бутылку коньяка, наполненную до половины, поставил её на колени Занубы и сказал:

— Я принёс тебе лекарство от любой болезни…

Она нащупала рукой бутылку и произнесла:

— Алкоголь?!.. Хватит тебе уже! Ты хочешь, чтобы он переполнил нас до краёв?!

— Один глоток, и мы сможем перевести дыхание после всего этого напряжения!

Он пил, пока не почувствовал, что способен на всё, а безумие было самым приятным состоянием для этого. Море опьянения разбушевалось, и его высокие волны то вздымались, то опускались, и Ясин закрутился в их бесконечном водовороте. Из углов комнаты доносились их голоса, нёсшие какой-то бред в темноте, а из их глоток вырывался буйный смех и шум, как будто на базаре, а за тем последовало пение. На пол свалилась бутылка с предупреждающим звоном. Однако перед Ясином ещё оставался путь, который он во что бы то ни стало должен был одолеть, даже если бы ему пришлось переплыть целое море. Много ли времени прошло так, мало ли, они не отдавали отчёт времени. Задвигались тени, но страх его прошёл, а веки были закрыты, и он не обращал ни на что внимания, словно счастливый мечтатель, что проснулся и протягивает руки, чтобы сорвать новое удовольствие.

Открыв глаза, он заметил свет и тени, танцевавшие на стене. Повернув шею, он увидел у двери Мариам, что стола с лампой в руках, освещавшей её хмурое лицо и метавшие искры гнева глаза. Пара, развалившаяся на диване и женщина, стоявшая у двери, обменялись долгим странным взглядом: уклоняющимся и растерянным с одной стороны, и сверкающим от гнева, с другой. Молчание было невыносимо. Зануба выразила свою тревогу, раскрыв рот, чтобы заговорить, но так ничего и не произнесла. Затем ею вдруг овладел внезапный смех, и она расхохоталась, так что даже была вынуждена закрыть руками лицо. Ясин же крикнул заплетающимся языком:

— Хватит смеха!.. Это приличный дом!

Мариам, казалось, хотела что-то сказать, но язык не приходил ей на помощь, или гнев был настолько сильным, что лишал её возможности говорить. Ясин, сам не зная, что говорит, сказал ей:

— Я обнаружил эту «даму» в сильном опьянении, и привёл её сюда, пока она не придёт в себя…

Зануба не стала молчать и протестующе сказала:

— Как видите, он пьян. И он привёл меня сюда силой!..

Мариам сделала угрожающий жест, как будто хотела запустить в них лампу. Тело Ясина напряглось и он поглядел на неё, готовый ко всему. Но она быстро отступила под влиянием серьёзности возможных последствий такого шага, поставила лампу на тумбочку и стиснула зубы в бешенстве. Затем заговорила первая хриплым дрожащим голосом, загрубевшим от гнева и ярости:

— В моём доме!.. В моём доме?! В моём доме, преступник, сын шайтанов!

Её голос сотрясал весь дом, подобно грому; она поливала его грязью и слала всяческие проклятия, крича так громко, что сотрясались стены; взывала к жильцам дома и соседям, клялась вывести его на чистую воду и призывала в свидетели спящих людей. Ясин предостерегал и пытался заставить её молчать различными способами, махал на неё руками, с рёвом кричал на неё, но поскольку ничего не удалось, он в волнении встал и пошёл к ней, чтобы широким шагами догнать как можно быстрее, так как боялся потерять равновесие. Затем он набросился на неё, накрыв ладонью её рот, но она завизжала ему прямо в лицо, словно отчаянная кошка и ногой пнула его в живот. Он с мрачным лицом отступил назад, пошатываясь от злости и боли, затем упал на пол лицом, словно рушащееся здание. Зануба издала пронзительный крик, и Мариам бросилась к ней, навалившись на неё сверху, и потянула правой рукой за волосы, а левой вонзилась в её шею ногтями. Она начала плевать ей в лицо, ругая и понося её. Ясин поспешил подняться во второй раз, яростно качая головой, словно чтобы изгнать похмелье, подошёл к дивану и направил на спину жены, лежавшей поверх своей соперницы, тяжёлый удар. Мариам вскрикнула и подалась назад, уклоняясь от него. Он последовал за ней, и ослеплённый своим гневом, начал последовательно обрушать на неё кулаки, пока между ними не оказался обеденный стол. Тут она сняла с себя тапок и швырнула в него; тот попал прямо в его грудь. Ясин побежал за ней, преследуя её по всей комнате и крича: «Убирайся с глаз моих долой! Ты разведена… разведена… разведена…» Тут послышался стук в дверь и голос соседки, живущей на втором этаже, что звала: «Госпожа Мариам… госпожа Мариам!..» Ясин прекратил бегать за ней и с трудом переводил дыхание. А Мариам открыла дверь и так громко, что голос её был слышен по всей лестнице, сказала:

— Пожалуйста, загляните в комнату и скажите, видели ли вы нечто подобное?! Проститутка в моём доме, пьяная и шатающаяся. Проходите и поглядите сами…

Соседка смущённо сказала:

— Успокойтесь, госпожа Мариам. Пойдёмте ко мне, побудьте там до утра…

Ясин, не обращая на это внимания, заорал:

— Уходи вместе с ней. Ты не вправе оставаться в моём доме…

Мариам закричала ему в лицо:

— Прелюбодей! Преступник! Привёл домой к жене шлюху…

Он стукнул кулаком по стене и выкрикнул:

— Ты сама шлюха. Ты, и твоя мать!..

— Ты поносишь мою мать, когда она умерла и находится на небе рядом с Господом?

— Ты шлюха, я это точно знаю. Не помнишь разве про того английского солдата?!.. Я сам виноват, что не внял предупреждениям добрых людей!

— Я твоя госпожа и венец на твоей голове. Я благороднее всех членов твоей семьи и твоей матери. Спроси себя о том, какой мужчина женится на женщине, зная, что она шлюха, как ты сейчас сказал! Никто, кроме подлого сутенёра! — она указала рукой на гостиную… — Женись вот на этой, она как раз из той породы, что подходит твоему грязному темпераменту…

— Ещё одно слово, и твоя кровь прольётся прямо там, где ты стоишь…

Однако из горла женщины по-прежнему вылетали пламенные крики и ругань, пока соседка не вмешалась и не встала между ними на всякий случай. Она погладила Мариам по плечу, умоляя пойти вместе с ней, пока не наступит утро. Ясин разозлился ещё больше и закричал на неё:

— Забирай свои вещи и убирайся вон отсюда, чтобы глаза мои тебя больше не видели! Ты не моя жена, и я тебя не знаю. Сейчас я пойду к себе в комнату, и чтобы когда я вернусь, тебя больше тут не было…

И он бросился в комнату, и захлопнул за собой дверь с такой силой, что задрожали стены. Затем он бросился на диван, вытирая пот со лба. Зануба прошептала:

— Мне страшно…

Он грубо ответил:

— Заткнись… Чего тебе страшно?!.. — затем уже более громко. — Я свободен… Я свободен…

Зануба сказала так, как будто обращалась сама к себе:

— Что случилось с моим разумом, что я послушалась тебя и пришла с тобой сюда?

— Заткнись!.. Что было, то было, и я не сожалею ни о чём… Уф…

Через закрытую дверь до них донеслись голоса, указывающие на то, что его разгневанную жену окружили другие соседки. Затем он услышал голос Мариам, которая плача, говорила:

— Слышали ли вы о подобном когда-нибудь?… Шлюха с улицы в семейном доме! Я проснулась от их шума, когда они галдели, смеялись и пели! Да, клянусь Богом, они бесстыдно распевали песни, когда алкоголь заставил их позабыть обо всём. Скажите мне, это нормальный дом или бордель?!

Одна из женщин запротестовала:

— Вы соберёте свои вещи и покинете дом?! Это же ваш дом, госпожа Мариам, и вы не должны его покидать. Это неправильно. Пусть лучше та, другая, уйдёт…

Мариам закричала:

— Это больше не мой дом… Почтенный господин развёлся со мной!

Другая женщина сказала:

— Он был не в своём уме. Пойдёмте сейчас с нами, отложим разговор до утра. Как бы то ни было, а Ясин-эфенди хороший человек и сын порядочных людей. Да падёт проклятие Аллаха на шайтана. Пойдёмте, дочь моя, и не грустите…

Мариам запричитала:

— Больше ни слова и никакого отчёта! Да не взойдёт больше солнце над головой этого преступника и сына падшей женщины…

Вслед за тем последовал звук удаляющихся шагов, пока не стих окончательно, как и голоса женщин, и не превратился в неясный гул. Потом дверь с шумом хлопнула и закрылась. Ясин сделал долгий вдох и растянулся на спине…

27

Когда он открыл глаза, утренний свет заполнил уже всю комнату. В голове его была тяжесть похмелья, которого он не помнил за всю свою жизнь, несмотря на то, что это был уже не первый раз, когда он просыпался после ночной попойки. Механически повернув головой, он наткнулся глазами на Занубу, что храпела во сне рядом с ним. Тут в один момент к нему вернулись воспоминания о прошедшей ночи: Зануба лежит в постели Мариам? А сама Мариам?! У соседей. Скандал?! Он разнесётся теперь повсюду. Что за гигантский скачок в бездну разрушения! Какая теперь польза от гнева или сожаления? Что было, то было, всё может измениться, кроме вчерашнего дня. Разбудить ли ему Занубу? Но зачем? Пусть поспит всласть, пока не насытится. И пусть остаётся там, где есть, ей не стоит покидать этот дом до наступления темноты. Он должен был вернуть себе жизненную энергию, чтобы встретить новый тяжёлый день. Он откинул с себя лёгкое одеяло и выскользнул из постели. Затем вышел из комнаты с растрёпанными волосами, разбухшими веками и покрасневшими глазами, в гостиной зевнул, словно бык, вздохнул и поглядел на открытую дверь комнаты, затем закрыл глаза, простонал от тяжести похмелья в голове и направился в ванную. Ему предстоял и впрямь нелёгкий день. Мариам у соседей, а та, другая — занимает её постель. Наступил день и опередил его, не дав возможности скрыть следы своего преступления. Какое безумие! Он должен был дать ей незаметно уйти до того, как сам ляжет в постель, как же он упустил это из виду?! Какое же несчастье произошло с ним! Когда и как он провёл Занубу из гостиной в свою спальню?! Он ничего не помнит, даже не помнит, как и когда отдался во власть сна. Словом, это был огромный позор и скандал. Невинный вечер, превратившийся в такой срам! Как и его голова, отяжелённая болью и тревогами… Но нет ничего удивительного, ведь эта квартира издавна была заселена демонами скандала. Мать, да простит её Аллах, оставила ему её, сама перешла в мир иной, а сын остался, чтобы стать притчей во языцех и диковинкой, на которую будут указывать пальцем все жильцы дома и соседи, а завтра слухи донесутся и до Байн аль-Касрайн…

«Вперёд!.. В бездонную пропасть разврата, похмелья и подлости. Хоть бы эта холодная вода, которой ты умываешься, очистила душу от плохих воспоминаний. И кто знает, может быть, если ты выглянешь в окно, то обнаружишь перед своей дверью целое сборище, ждущее выхода из квартиры женщины, что выгнала твою жену и заняла её место. Но нет, ты не позволишь ей выйти, как бы там ни было. А что касается Мариам, то ты с ней развёлся! Развёлся с ней, сам того не желая. Даже могила её матери ещё не высохла. Что скажут о тебе люди, клеветник?!»

Он ощутил настоятельную потребность в чашке кофе, чтобы оживить свои чувства, и прошёл из ванной на кухню. Когда он проходил по коридору, что соединял их, то заметил в гостиной консоль, и вспомнил о бутылке коньяка, пролитого там же. Он на миг задался вопросом, что же случилось с ковром, но в следующую минуту вспомнил с ироническим сожалением, что вся мебель в квартире уже не его собственность, и вскоре отойдёт своей владелице. Через считанные минуты он уже нёс наполовину заполненную чашку кофе в спальню. Там на кровати сидела Зануба, потягиваясь и позёвывая. Она обернулась к нему и сказала:

— Доброе утро. Иншалла, нас ждёт завтрак в полицейском участке!

Он отхлебнул глоток и посмотрел на неё сквозь стеклянную чашку:

— Скажи: «О Всезнающий Благодетель!»…

Она замахала руками, так что её золотые браслеты на руках зазвенели:

— Ты виноват во всём, что случилось…

Он сел на край кровати и вытянул свои длинные ноги. Беспокойно сказал:

— Суд?! Ха! Я же сказал тебе — молись Всезнающему Благодетелю!..

Она погладила его спину пятками и со вздохом сказала:

— Ты разрушил мой дом. Один Аллах знает, что меня ждёт там…

Он положил ногу на колено другой, так что его джильбаб обнажил коренастое бедро, покрытое густыми угольно-чёрными волосами:

— Твой друг? Да пошлёт ему Аллах разочарование! Какое это имеет отношение к моему разводу с женой?! Ты разрушила мой дом. Это же мой дом разрушен…

Она сказала будто сама себе:

— То была тёмная ночь. Я не могла тогда отличить головы от ног. Шум по-прежнему стоит у меня в голове. Но я сама виновата. Я не должна была слушаться тебя с самого начала…

Ему показалось, что она довольна, несмотря на все жалобы, или просто претворяется, что жалуется. Разве он не знал женщин в квартале Узбакийя, что хвастались тем, что из-за них велись кровавые бои?! Но он не злился. Всё настолько дошло до отчаяния, что просто избавило его от труда вставать и пытаться уладить свои дела. Он даже не удержался от смеха и сказал:

— Это самая ужасная беда, что заставляет смеяться! Смейся же! Ты разрушила мой семейный очаг и заняла её место. Давай же, соберись, подготовься провести здесь ещё долгое время, пока не наступит ночь. Ты не выйдешь из дома, пока не будет темно…

— Какой ужас!.. Я арестантка?!.. Где твоя жена?

— У меня больше нет жены…

— Где она?

— В шариатском суде, если моё предположение верно…

— Я боюсь, как бы она не напала на меня, когда я буду выходить…

— Ты боишься?! Господи, помилуй нас! Вчерашняя ночь при всех её ужасах ничуть не ослабила твою хитрость и порочность, племянница Зубайды!

Она протяжно засмеялась, словно признавая обвинение, выдвинутое против себя и даже гордясь им. Затем она протянула руку к чашке кофе, взяла и сделала небольшой глоток, и вернула ему:

— А что теперь?

— Как видишь. Я и сам знаю не больше тебя. Мне неприятно появляться перед людьми после того, что было вчера ночью…

Она равнодушно пожала плечами и сказала:

— Не беспокойся об этом. На этой земле нет ни одного мужчины, у которого не было бы постыдных поступков, что нужно скрывать.

— Несмотря на это, скандал остаётся скандалом. Представь себе ссоры, вопли, развод на рассвете! Представь себе соседей, что в любопытстве прибежали к моей квартире и столпились перед ней. Они всюду суют свои глаза.

Она нахмурилась:

— Но это она начала!

Он не удержался и саркастично засмеялся. Она настойчиво продолжала:

— Она могла бы всё уладить с помощью мудрости, если бы была умной. Даже незнакомцы на улице проявляют терпимость к шатающимся в стороны пьяницам. Она сама навлекла на себя развод. И что ещё ты сказал ей?… Шлюха и дочь шлюхи? Ха! И последние слова были про английского солдата…?

Он вспомнил об этом только сейчас и раздражённо поглядел на неё, спрашивая себя, как такие вещи могли закрепиться у неё в памяти. Недовольно пробормотал:

— Я был зол и не знал, что говорю!

— Вздор!

— Сама ты говоришь вздор!..

— Английский солдат?… Ты привёл её из какого-нибудь бара?!

— Да упаси Боже! Она из хорошей семьи, наших старых соседей. Это всё мой гнев, тысячу проклятий ему…

— Но если бы не твой гнев, не раскрылись бы тайны!

— Клянусь жизнью твоей тётки, у нас и так хватает проблем…

— Расскажи-ка мне про английского солдата, как будто я о ничего об этом не знаю…

Он вызывающе громко воскликнул:

— Я же сказал, это всё из-за гнева, и довольно об этом…

Она насмешливо застонала и сказала:

— Ты бросишься за ней?… Иди и верни её…

— Будь проклят любой хладнокровный человек, что не постыдится сделать такое…

— Будь проклят…

Она выскочила из постели и подошла к зеркалу, взяв расчёску Мариам. Быстро стала причёсывать волосы и спросила его:

— А что делать мне, если тот человек прекратит свои отношения со мной?

— Скажи ему до свидания. Мой дом всегда открыт для тебя…

Она повернулась к нему и с сожалением сказала:

— Ты сам не понимаешь что говоришь! Мы уже серьёзно подумывали о браке.

— О браке?! Ты ещё думаешь об этом после того, что произошло вчера ночью?!

Она проницательно ответила:

— Ты не понимаешь меня! Я больше не могу терпеть жизнь содержанки, во грехе. За этим меня ждёт лишь гибель. Такая женщина, как я, по-настоящему ценит семейную жизнь!

«Интересно, кто этот идиот?!.. В ансамбле она всегда считалась простой лютнисткой, а жизнь проститутки после тридцати — а ей скоро тридцать — заканчивается, и ничего, кроме порчи и гибели, её уже не ждёт. Так что замужество — её самая большая надежда. И этим разговором она намекает на брак?… До чего милая чертовка!.. Не стану отрицать, что хочу её, хочу изо всех сил, и мой позор тому свидетельство…»

— Ты его любишь?

Она как будто разозлилась:

— Если бы я его любила, то не была бы сейчас пленницей здесь!..

Грудь его затрясло от нежности, несмотря на некоторые сомнения в её правдивости. Да, даже если её сердце и не знало искренности, она явно проявляла склонность к нему:

— Мне никто, кроме тебя не нужен, Зануба. Ради тебя я совершил безумные вещи, не заботясь о последствиях. Ты моя, а я твой до скончания времён…

Наступило молчание. Она, казалось, с нетерпением ожидала большего. Но он не произнёс ни слова. Тогда она сказала:

— Мне следует порвать связь с тем человеком?.. Я не из тех, кто может общаться с двумя мужчинами…

— Кто он?

— Торговец из квартала у Цитадели. Его зовут Мухаммад Аль-Калали…

— Он женат?

— Да, и у него есть дети, однако он богат…

— Он обещал тебе жениться?

— Он подталкивает меня к этому, но я колеблюсь, так как его обстоятельства, то, что он является мужем и отцом… всё это предвещает проблемы…

Он терпел все эти хитрости и уловки ради её прекрасных глаз.

— Почему бы нам не вернуться к тому, что было раньше между нами?.. В любом случае, я не беден…

— Меня не интересуют твои деньги. Мне просто надоела жизнь во грехе!

— И что же тогда делать?

— Вот об этом и я спрашиваю…

— Поясни…

— Я уже сказала более, чем достаточно…

Какой неожиданный натиск. Да, это выглядит поначалу даже смешным, но он её хочет, и не может отказаться. После некоторого молчания он сказал:

— Не буду скрывать от тебя, что я решительно бегу от брака…

— Как и я — я тоже решительно бегу от греха…!

— Ты такой не была вчера вечером!

— У меня был муж почти что в руках. Но сегодня!!

— Немного гибкости, и мы пойдём друг другу навстречу. Но тебе нельзя упускать только одну вещь — сколько бы я ни оставался рядом с тобой, я не откажусь от тебя никогда…

Она с вызовом воскликнула:

— Твои прошлые приключения свидетельствуют о том, что ты говоришь правду…

Он серьёзным тоном, за которым скрывал свою слабость, сказал:

— Не заплатив цены, ничему не научишься…

— Слова больше не прельщают меня. Горе вам, мужчины!

«А вам, женщинам, разве нет?! О племянница Зубайды, помилуй меня», подумал он. «Пришла сюда после полуночи пьяная, а утром уже устала от жизни во грехе. Может она и себе говорит: если стала его второй женой проститутка, то почему бы и мне не стать третьей?! Какой же ты презренный и жалкий, Ясин. Ты забыл, какие неприятности ждут тебя снаружи? Пусть проблемы подождут, только не потеряй Занубу каким-нибудь неуместным словом, как уже потерял Мариам. Мариам?! Сейчас я искупил свой грех, Фахми». Он тихо сказал:

— Отношения между нами не должны прекратиться…

— Только ты сам можешь их прервать и возобновить…

— Мы должны часто встречаться и много чего обдумать…

— Что до меня, то мне нет никакой нужды снова думать!

— Или я смогу убедить тебя в собственной правоте, или ты убедишь меня в своей…

— Я никогда не соглашусь с твоим мнением…

Она вышла из комнаты, пряча от него улыбку, а он следил удивлённым взглядом за её слегка искривлённой спиной. Всё казалось ему странным. Но где же Мариам? Она в любом случае сама по себе, а вот его душе не отведать покоя и мира. Завтра же его будут допрашивать в Байн аль-Касрайн, а послезавтра уже в шариатском суде. Но в последние дни их жизнь была постоянной борьбой. Она даже сказала ему без обиняков: «Я ненавижу тебя и ненавижу жить с тобой».

«Я не создан для того, чтобы преуспеть в браке. Значит, и у деда моего была такая же жизнь? Как говорят, я больше всех в семье на него похож. Но несмотря на всё это, эта сумасшедшая хочет выйти за меня…»

28

Солнце возвещало о закате, когда господин Ахмад Абд Аль-Джавад пересёк деревянный мост, ведущий в плавучий дом. Он позволил в звонок, и через некоторое время ему открыла дверь Зануба в белом полупрозрачном платье, проявляющем все её красоты. Увидев его, она воскликнула:

— Добро пожаловать… Добро пожаловать. Скажи, чем ты был занят вчера? — и она засмеялась. — Представляю себе: ты пришёл, звонил в звонок без всякого результата, постоял некоторое время, а потом ушёл…, - тут она снова засмеялась, — и наверняка, у тебя самые ужасные подозрения. Скажи, что ты делал?

Несмотря на элегантный внешний вид и приятные духи, которыми он надушился, лицо его было мрачным, а в зрачках неподвижных глаз отражалось недовольство. Он спросил:

— Где ты была вчера?

Она прошла первая в гостиную, и он последовал за ней до середины комнаты, там где располагались два открытых окна, выходящих на Нил, однако не сел. Она же уселась на стул меж двух окон и приняла спокойный, уверенный вид. С улыбкой сказала:

— Я выходила вчера — насколько тебе известно — за покупками. По дороге я встретила Ясмину-певицу, и она пригласила меня к себе домой. Там она отказывалась отпустить меня, и приставала ко мне до тех пор, пока не вынудила переночевать у неё. Я не виделась с ней ещё с того времени, как переехала в плавучий дом. Если бы ты только слышал её: она заявила о моей неверности и всё расспрашивала о секрете того мужчины, который заставил меня забыть о родственниках и соседях!

Говорит ли она правду или лжёт? Неужели он без причины пережил всю ту боль вчера и сегодня по праву? А ведь он не зарабатывал и не тратил просто так, без причины, ни одного гроша. Так как же он выстрадал всю ту ужасную боль вообще ни за что?! Как хитёр этот мир… Он готов был сейчас целовать землю под её ногами, если эта чертовка говорит правду. Ему необходимо было выяснить, не врёт ли она, даже если он потеряет остаток своей жизни. Пришло ли время ему образумиться?… Но не надо спешить…

— Когда ты вернулась в плавучий дом?

Она подняла ногу до самого стула и начала разглядывать светло-розовый башмачок и свои пальцы, окрашенные хной, затем ответила:

— Почему бы тебе сначала не присесть и не снять феску, чтобы я видела пробор в твоих волосах? Господин мой, я вернулась на рассвете…

— Лжёшь!

Это слово сорвалось с его губ, словно пуля, настолько он был переполнен злостью и отчаянием. Прежде чем она успела открыть рот, он яростно продолжил:

— Ты лжёшь! Ты не возвращалась ни на рассвете, ни после полудня. Я приходил сюда днём два раза и не застал тебя…

Она немного нахмурилась, а затем тоном и капитуляции и досады одновременно произнесла:

— На самом деле я вернулась незадолго до наступления вечера, примерно час назад. Меня ничто не подталкивало придумывать вымышленную историю, если бы я не заметила в твоих глазах беспричинное недовольство, которое я хотела развеять. Правда в том, что Ясмина утром настояла, чтобы я отправилась с ней на рынок, и когда узнала, что я бросила тётку, предложила мне присоединиться к её ансамблю, чтобы я могла иногда заменять её на некоторых свадьбах, и я, естественно, не согласилась, потому что знала, что ты будешь недоволен тем, что я допоздна провожу время с музыкантами. Я имею в виду, что я оставалась с ней, зная, что ты не придёшь сюда до девяти вечера. Вот и всё. А теперь сядь и благослови нашего Пророка…

«Выдуманная или правдивая история? А если бы твои друзья узнали о том, что ты оказался в подобном положении? До чего же поиздевалась над тобой судьба! Но я бы простил и в два раза больше ради капли покоя. Ты сам выпрашиваешь себе покоя, тогда как раньше тебе никогда не приходилось просить. Вот так ты сам унизил себя в присутствии этой лютнистки. Ей когда-то поручали прислуживать тебе, подавать фрукты на вечеринках, а потом вежливо и молча удаляться. Но либо покой, либо гори всё адским пламенем!»

— Ясмина-певица не живёт в Тридевятом царстве. Я спрошу её о том, правду ли ты рассказала мне…

Сделав пренебрежительную и недовольную отмашку, она сказала:

— Спрашивай её обо всём, что хочешь…

Его истощённые и возбуждённые до предела нервы ни с того, ни с сего одержали над ним верх, и он упрямо заявил:

— Я спрошу её сегодня же вечером. Я пойду к ней сейчас… Я удовлетворил все твои запросы и ты должна полностью уважать мои права…

К ней перешла его ярость, и она резко сказала:

— Не так быстро. Не бросай мне в лицо обвинение. До сих пор я была кротка и мягка с тобой, но всему есть предел. Я человек из плоти и крови. Открой глаза и молись Мухаммаду, отцу Фатимы!..

Он в замешательстве спросил:

— Ты обращаешься ко мне таким тоном?!

— Да, раз ты сам обращаешься таким тоном ко мне!

Он крепче схватился за рукоятку своей трости и закричал:

— Я получил это по заслугам, ведь никто иной, как я вывел тебя в люди и сделал дамой, и уготовил тебе такую жизнь, что позавидует сама Зубайда..!

Его слова превратили её в грозную львицу. Она зарычала:

— Аллах сделал меня дамой, а не ты. Я согласилась на такую жизнь только после твоей слёзной мольбы. Ты это забыл?! Я не пленница и не раба тебе, чтобы устраивать мне полицейский участок и допрос! Что ты вообще думаешь обо мне? Ты что, купил меня на свои деньги? Если тебя не устраивает, как я живу, то пусть каждый из нас идёт своим путём…

«О Господь небес и земли! Неужели вот так кокетливые ноготки превращаются в когти? Если сомневаешься по поводу прошлой ночи, то спроси обо всём у этого бесстыдного тона. Ты страдаешь от неё, как от рук Нимрода[70], так проглоти всю чашу боли до дна, испей унижение, пока не будет достаточно. А что ты ответишь сейчас? Закричи ей в лицо так громко, насколько сможешь: „Возвращайся на улицу, где я подобрал тебя!“ Кричи, да, кричи. Что тебя останавливает?! Да проклянёт Аллах всё, что мешает тебе! Измена сердца в тысячу раз хуже любой другой измены. Вот оно — унижение сердец, о котором ты слышал и над которым насмехался. До чего же я ненавижу своё сердце за то, что оно любит её…»

— Ты бросишь меня?!

Она ответила ему с тем же гневным вызовом:

— Если смысл жизни в том, что ты будешь меня удерживать здесь как рабыню и засыпать меня обвинениями всякий раз, как тебе взбредёт в голову, то лучше будет и тебе и мне закончить это…

Она отвернула от него лицо, а он изучающе смотрел на её щёку и шею с неестественным спокойствием, больше напоминавшим замешательство.

«Самое большее счастье, которое я прошу у Аллаха — равнодушно бросить её. Она унизила и оскорбила тебя, но можешь ли ты вернуться сюда и не застать ни следа от неё?!»

— Я не очень-то верю в твоё благородство, но не могу себе представить, чтобы твоя неблагодарность дошла до такого!

— Ты хочешь, чтобы я была камнем, у которого нет ни чувств, ни достоинства?

«Ты даже ещё более презренна, чем это, если бы ты знала!..»

— Нет, я хочу, чтобы ты была человеком, что признаёт права, вытекающие из прекрасного обращения…

Сменив тон с гневного на насмешливо-жалобный, она сказала:

— Я сделала для тебя даже больше, чем ты можешь себе представить. Я согласилась бросить свою родню и занятие, чтобы жить там, где ты хочешь. Я даже скрывала свои жалобы, чтобы не нарушать твой покой, не хотела говорить откровенно, что «отдельные люди» желали мне лучшей жизни, чем такая, однако я не обращала на них внимания…!

«Неужели есть и другие проблемы, которые не приходили мне в голову?» — спросил он себя, словно нанося себе же рану.

— Что ты имеешь в виду?

Она поиграла своими золотыми браслетами на левой руке:

— Один уважаемый господин желает на мне жениться, и неустанно настаивает на этом…

«Жара и влажность и так душат тебя, но эта мегера в придачу раскрыла рот для того, чтобы проглотить тебя целиком. До чего счастлив тот моряк, который свёртывает свой парус перед окном!..»

— Кто он?

— Человек, которого ты не знаешь. Зови его как хочешь!

Он отступил на шаг назад, затем сел на диван меж двух больших стульев, схватил ручку своей трости обеими руками, и спросил:

— Когда он тебя видел? И как ты узнала о его намерении?

— Он много раз видел меня, ещё когда я жила с тётей, а в последнее время вообще пытался поговорить со мной всякий раз, как встречал меня на улице. Но я игнорировала его, а он подбил одну из моих подруг сообщить мне об этом. Вот и вся история!

«Как же много у тебя историй! Когда я искал тебя вчера, меня убила одна боль, но тогда мне и в голову не приходили все остальные боли и проблемы. Брось же её, если можешь, порви с ней, ибо только так можно обрести покой. Разве люди не ошибаются, представляя себе смерть самым худшим из того, что выпадает на их долю?!»

— Скажи мне откровенно, я хочу знать: ты хочешь принять это предложение?

Она отбросила руку нервным движением и с высокомерным выражением на лице поглядела на него, а затем утвердительно сказала:

— Я же сказала уже тебя: я проигнорировала его. Ты должен хорошо усвоить смысл моих слов…

«Сегодня ночью ты не должен ложиться в постель с такими смертельными мыслями, чтобы вчерашняя ночь не повторилась ещё раз. Рассей эти тревоги».

— Скажи мне честно: тебя кто-нибудь посещал в плавучем доме?

— Кто-нибудь?! Кого ты имеешь в виду? Никто, кроме тебя, не входил в этот дом…

— Зануба, я же могу всё узнать. Не скрывай ничего от меня. Скажи мне всё как есть, даже мелочи. После этого я прощу тебя, что бы там ни было…

Она гневно возразила:

— Если ты и дальше будешь сомневаться в моей искренности, то лучше будет нам расстаться…

«Помнишь ли ты муху в агонии, которую видел сегодня утром в паучьей сети?!»

— Хватит уже об этом. Позволь-ка спросить тебя: этот человек встретил тебя вчера?!

— Я уже сообщила тебе, где была вчера…

Несмотря на это, он фыркнул:

— Почему ты меня мучаешь? Я не желал ничего, кроме одного: сделать тебя счастливой…

Она ударила рукой об руку, словно ей были больше невмоготу его сомнения, и сказала:

— Почему ты не желаешь понять меня?… Я пожертвовала ради тебя всем, что мне дорого!

«До чего восхитительная песня! Плохо только то, что она вполне может исходить из пустого сердца, как певец, что исполняет грустную жалобную мелодию, сам же и растворяется в ней, пока сердце его пребывает в опьянении от собственного счастья и триумфа».

— Призываю Аллаха в свидетели твоих слов: скажи мне сейчас, кто этот человек?

— Что тебе за дело такое? Я же сказала: ты его не знаешь. Он торговец не из нашего квартала, но иногда он захаживал в кафе господина Али…

— Его имя?

— Абд Ат-Таваб Ясин. Ты его знаешь?

«Я арендовал этот плавучий дом, чтобы хорошо проводить время. Но помнишь ли ты свои счастливые моменты?! О мир, помнишь ли ты Ахмада Абд Аль-Джавада, которого ничто не тревожило? Зубайда… Джалила… Бахиджа… Спроси их о нём. Он, без сомнения, совсем не похож на этого растерянного человека с сединой на висках…»

— Демон несчастий самый энергичный из всех демонов…

— Нет, самый энергичный это демон сомнений, так как он создаёт сомнения из ничего…

Он принялся постукивать по полу концом своей трости, затем глубоким грудным голосом сказал:

— Я не хочу жить, словно слепец. Ну уж нет. Ничто не в состоянии заставить меня быть небрежным к своему достоинству и чести. Короче говоря, я не могу стерпеть твоё отсутствие дома вчера ночью…

— Мы вернулись к этому во второй раз!

— И вернёмся в третий, и в четвёртый раз. Ты не ребёнок, ты зрелая и умная женщина. И сегодня ещё рассказываешь мне о том мужчине! Тебя на самом деле прельстило его обещание жениться?

Она высокомерно ответила:

— Я знаю, что он не обманывает меня. И доказательством тому служит его обещание не приближаться ко мне, пока мы не поженимся…

— Ты желаешь этого брака?

Она недовольно нахмурилась, а потом удивлённо спросила:

— Не не слышал разве, что я сказала? Я поражена тем, каким тугодумом ты кажешься сегодня. Но в любом случае, сейчас ты не в себе. Очнись от этого угрюмого состояния, что сам на себя беспричинно навлёк, и слушай меня в последний раз: я игнорировала того человека и его желания из уважения к тебе…

Ему хотелось узнать возраст того человека, но он не знал, как задать ей свой вопрос. Раньше он не считался с такими вещами, как молодость и старость, и потому после некоторых колебаний всё же спросил:

— Может быть, он из тех неопытных юнцов, что говорят, не подумав?

— Он не ребёнок, ему уже тридцать!

Другими словами, он был на четверть века моложе его самого. Оказаться впереди других хорошо во всём, кроме возраста. Ревность убивает нас без зазрения совести.

Она снова заговорила:

— Я игнорировала его, несмотря на то, что он обещал мне такую жизнь, о которой я мечтаю!

«Ты вся характером в свою тётку! Но даже Зубайда могла бы многому поучиться у тебя!..»

— Правда?…

— Позволь мне быть с тобой откровенной: я больше терпеть не могу такую жизнь…

«Вспомни ещё раз про муху и паука…»

— Правда?…

— Да, я хочу иметь спокойную жизнь вдали от греха. Или ты считаешь, что я заблуждаюсь?

«Ты пришёл сюда, чтобы учинить ей допрос, однако на чём ты стоишь сейчас? Это она тебя выгнала. И откуда только у тебя подобная кротость? Постыдись, сколько тебе ещё жить осталось? Ты вообще понимаешь, на что она намекает? До чего прекрасны волны, что сталкиваются друг о друга в час заката!»

Он долго молчал, и потому она снова тихо заговорила:

— Это никогда не рассердит тебя. Ты, прежде всего, богобоязненный человек, и не можешь помешать женщине жить по законам религии, как она того желает. Я не хочу быть седлом для каждого наездника, я не такая, как моя тётка. У меня верующее сердце, и я боюсь Аллаха. Это утвердило мою решимость встать на праведный путь и оставить грех…

Он слушал её последние слова с удивлением и тревогой, и начал всматриваться в неё с раздражением, скрываемым за бледной улыбкой. Наконец сказал:

— Ты мне раньше об этом не говорила. До позавчерашнего дня всё у нас шло превосходно!

— Я не знала, как раскрыть тебе то, что у меня на душе…

«Она удаляется от тебя с какой-то пугающей и неприятной скоростью. Какое крушение надежд. Я даже готов сейчас забыть ту зловещую ночь вчера… Забыть свои жалобы и боль… Если только она с корнем вырвет это своё злое коварство….»

— Но мы ведь жили счастливо и гармонично. Разве наши отношения так мало значили для тебя?!

— Нет, но я хочу, чтобы они были ещё лучше. Разве благочестие хуже греха?!

Его нижняя губа поджалась в бессмысленной улыбке, и он тихо произнёс:

— По отношению ко мне всё это совсем не так…

— Как это?!

— Я женат, мой сын тоже, и мои дочери замужем. Как видишь, ситуация очень деликатная…,- затем уже с тревогой. — Разве у нас не было полного счастья?!

Она с досадой ответила:

— Я не говорила тебе разводиться с женой и отрекаться от собственного потомства! У многих есть более одной жены!..

Он опасливо заметил:

— Брак в такой ситуации, как… как моя, не такое уж малозначительное дело. Он вызывает много кривотолков…!

Она саркастически засмеялась:

— Все знают, что у тебя есть любовница, и тебя их мнение не волнует. И как ты можешь бояться кривотолков, если официально и законно женишься?! Было бы желание…

Он смущённо улыбнулся:

— Лишь немногие посвящены в мои секреты, а члены семьи — те вообще самые последние люди, кто сомневается во мне…

Она недоверчиво вскинула свои подведённые брови:

— Это ты так думаешь. Но правду не знает никто, кроме самого Аллаха. Какой секрет можно сохранить от людских языков?!

Прежде чем он успел заговорить, она сердито продолжила:

— Или ты не считаешь меня достойной стать членом своей семьи?!

«Да простит меня Господь! Муж Занубы-лютнистки в твоём-то возрасте!»

— Зануба, я не это имел в виду…

Она неодобрительно сказала:

— Ты не долго сможешь скрывать от меня свои истинные чувства. Я завтра же узнаю их, если не сделаю этого ещё сегодня. Если женитьба на мне для тебя позорна, то тогда до свидания…

«Ты пришёл сюда, чтобы избавиться от другого мужчина, а вместо этого он избавляется от тебя. Ты больше не спрашиваешь её, где она была, это она предлагает тебе выбор между женитьбой и дверью. И что ты собираешься делать? Что парализует тебя? Это твоё предательское сердце. Легче оторвать твою плоть от костей, чем бросить эту лютнистку. Разве не прискорбно, что эта слепая любовь поразила тебя в преклонном возрасте?!»

Он с укором спросил её:

— Значит, так ты меня ценишь?

— Я не ценю того, кто чурается меня, как заразной слюны!

С тихой грустью он заметил:

— Ты мне дороже, чем моя собственная душа…

— Таких слов мы много уже наслышались…

— Однако это правда…

— Пришла пора мне узнать это на деле, а не на словах!

Он опустил глаза в печали и отчаянии, не зная, как согласиться на такое, но и не мог отказаться от её предложения. Его стремление к ней сковывало его и рассеивало мысли. Он негромко сказал:

— Дай мне отсрочку, чтобы я мог уладить свои дела…

Она спокойно ответила, пряча хитрую улыбку:

— Если бы ты и правда любил меня, то не стал бы колебаться…

Он поспешно ответил:

— Это не так. Я имею в виду другие дела…

Он махнул рукой, как бы пытаясь объяснить ей свои слова, хотя и сам не знал точно, что именно они значили. Она улыбнулась:

— Ну, если так, то я, пожалуй, подожду тебя…

Он почувствовал временное облегчение, словно боксёр, вот-вот готовый упасть оземь, как только послышался звонок рефери, возвещающий окончание первой части раунда. В душе ему захотелось облечения и передышки от тревог и волнений, и протянув к ней руки, он сказал:

— Иди ко мне…

Она упрямо откинулась назад на своём стуле и заметила:

— Когда позволит Аллах…

29

Он покинул плавучий дом, прокладывая себе путь в темноте по пустынному берегу Нила в сторону моста Замалек. Дул лёгкий приятный ветерок, что обвевал его воспламенённую голову и слабо шевелил переплетённые ветки гигантских деревьев, от которых исходил шёпот. Во мраке они казались дюнами или чёрными облаками. Каждый раз, как он поднимал голову, находил их сомкнутыми прямо над собой, подобно тревогам, навалившимся на грудь. Исходит ли такой же свет, что виден из окон плавучего дома, из других домов, лишённых тревог?

«Но нет такой тревоги, что была бы такой же, как твоя. Умерший своей смертью не схож с самоубийцей, а ты, бесспорно, согласился совершить самоубийство».

Он продолжал идти, ибо в такой час самым приятным для него было шагать пешком, чтобы успокоить нервы и собраться с мыслями, прежде чем он присоединится к братьям. Там он уединится с ними и откроет им всё. Он не предпримет подобного шага, не посоветовавшись с ними, даже если заранее догадывается, что они скажут. Он признается перед ними, как бы ни было тяжело, ибо он чувствовал в себе желание, побуждающее его открыться, словно призыв о помощи утопающего, захваченного высокой волной. Для него не было секретом, что он согласился жениться на Занубе, и он не скрывал своих униженных чувств, того, что желает её и тоскует по ней, однако не представлял себе, как это может воплотить в виде официального брака, и как он сообщит эту «радостную» новость своим домашним, детям и вообще всем людям. И хотя ему хотелось бы ещё идти и идти, пока несли ноги, он ускорил шаги и пошёл быстрее, стуча своей тростью по земле, словно торопясь достичь цели, которой у него не было. Она отвергла и оттолкнула его. Разве по опыту ему были неизвестны подобные приёмы?… Но слабый человек сознательно попадает в силки. И хотя прогулка пешком и чистый воздух немного освежили его, он по-прежнему был рассеян и озабочен. Мысли всё так же беспорядочно мельтешили в его голове, так что он с трудом мог вынести их. Ему стало казаться, что он вот-вот сойдёт с ума, если не найдёт способа уладить это дело, пусть даже это будет самообман.

В такой темноте он может говорить сам с собой, не смущаясь и не колеблясь, ибо полог сцепившихся меж собой ветвей защищал его с неба, а разбросанные справа от него поля поглощали мысли. Воды Нила, что текли слева от него, поглощали чувства. Однако ему следует избегать света, чтобы не попасть в его яркое кольцо, похожее на цирковой вагончик, увлекающий за собой мальчишек и любителей диковинок. Тогда ему пришлось бы распрощаться со своей репутацией, честью и достоинством. Он по-прежнему обладал двуличием: в одном образе он жил среди друзей и любовниц, а другим пользовался среди членов семьи и всех остальных. И этот последний образ как раз и поддерживал его степенность и достоинство, констатируя статус, о котором никто и думать плохо не смел. Но именно против этого образа и устроили настоящий заговор его собственные капризы, грозящие уничтожить его навечно. Наконец показался мост с ярко зажжёнными фонарями, и он спросил себя: куда же ему идти?… Казалось, что ему хотелось ещё немного одиночества и темноты, но он не пошёл по мосту, а вместо этого направился по дороге в сторону Гизы.

«Ясин! Упоминание о нём тревожит тебя. Твой лоб горит от стыда. Но почему? Он первым поймёт тебя и проявит к тебе снисходительность. Или ты считаешь, что он будет злорадствовать над тобой и высмеивать?.. Ты долгое время ругал его и воспитывал, но его нога ещё ни разу не скатывалась в пропасть, подобную твоей! Камаль?.. Ты должен прямо сейчас надеть на лицо непроницаемую маску, чтобы он не смог прочитать на твоём лице ничего о твоём грехе. Хадиджа и Аиша?.. В семействе Шаукат им придётся ходить с низко опущенной головой. Зануба — жена вашего отца! Этой свадьбе будут аплодировать только безумцы. В твоей груди одни грешные увлечения, так подбери для них какую-нибудь другую сцену, а не этот мир. Есть ли царство тьмы вдали вне пределов досягаемости смертных, где ты мог бы спокойно удовлетворять свои порочные страсти?! Посмотри завтра на паучью сеть, осталось ли там что-то от мухи?.. Прислушайся к кваканью лягушек и стрекотанию сверчков. До чего блаженны эти насекомые! Стань и ты насекомым, чтобы быть таким же счастливым без разбора. Но на поверхности земли тебе не позволено быть никем иным, кроме как „господином“ Ахмадом. Проведи этот вечер со своей семьёй, со всеми: с женой, Камалем, Ясином, Хадиджей, Аишей… Затем поведай им о своём намерении, если сможешь. И если тебе по силам, то женись после этого.

А Ханийя?! Помнишь ли ты, как бросил её, несмотря на то, что любил?.. Ты никогда не любил ни одну женщину так, как её. Но кажется — к сожалению, — что мы с возрастом лишаемся разума! Напейся этой ночью, пока тебя не вынесут оттуда. До чего же ты истосковался по вину! Словно ты не пил с самого рождения Пророка в благословенный год слона. Горькие страдания, что ты проглотил в этом году, вполне могут стереть счастливую долю, которой ты наслаждался всю свою жизнь».

Он ударил палкой по земле, затем остановился. Ему надоел мрак, тишина, дорога и деревья, хотелось обратиться за помощью к друзьям. Он не из тех, кто может надолго уйти в себя, ведь он не кто иной, как член коллектива, часть целого. Там, с ними, проблемы решатся, как бывало обычно. Он развернулся, чтобы пойти обратно, к мосту, и тут всё существо его затряслось от гнева и отвращения. Странным голосом, разрываемым обидой, болью и злостью, он произнёс: «Она проводит целую ночь вне дома…. неизвестно где…, а ты потом соглашаешься жениться на ней!» На него давило гнетущее чувство презрения к самому себе, сжимавшее то тело, то сердце его.

«Ясмина?!.. Какая насмешка! Нет, она провела ту ночь в объятиях мужчины, который не отпускал её до полудня следующего дня. Она оставалась у него, зная время, когда он, Ахмад, придёт в плавучий дом. И что же это всё значит?!.. Должно быть, страсть заставила её позабыть о времени. Вечное адское пламя! Или ты настолько унизился, что ей уже не важно, разгневан ты или нет? Как ты разговаривал с ней, пытаясь угодить, лебезил ей после этого, околдованный дурак? И как ты мог уйти от неё с обещанием жениться? Срам тебе и в этом мире, и в загробном! Ты как будто не почувствовал на себе тяжести рогов, которые согласился нести на себе, под давлением забот, свалившихся на твою голову. Рогов, что увенчали чело твоей семьи, что будут позорить род за родом! Что скажут люди об этих рогах над твоим почтенным лбом?! Гнев, ненависть, кровь и слёзы — ничего не искупит твоей капитуляции и слабости. Как же она сейчас потешается над тобой, лёжа на спине в том плавучем доме! Может быть даже она не смыла с себя пот того мужчины, который тоже будет смеяться над тобой в свою очередь. Завтра, как только ты встанешь, все непременно будут над тобой насмехаться. Признайся в упадке духа за столом между друзей, чтобы услышать, как они хохочут… „Спишите это на счёт его старости и дряхлости… Простите его, он уже испробовал всё, кроме удовольствия носить рога на голове!“ Зубайда скажет: „Ты отказался быть господином в моём доме, согласившись быть сутенёром в доме лютнистки“. Джалила скажет: „Ты мне не брат и даже не сестра!“

Я свидетельствую этой ужасной дорогой, этой густой темнотой и этими дряхлыми деревьями, что мчусь во мраке с плачем, словно маленький ребёнок. Я не буду спать этой ночью, пока не отвечу на унижение моему тирану! Она ещё и сопротивлялась тебе! Почему? Потому что ей надоело жить в грехе! В грехе, от которого она даже не отмыла своё тело. Скажи лучше, что она больше не выносит тебя, и баста. До чего ужасная боль. Но это поделом мне за то, что я преклонялся перед ней. Словно человек, что бодается со стеной, пока не сломит себе голову, каясь в грехах. Шейх Мутавалли Абдуссамад считает, что много чего знает, но как же он невежественен!»

Он прошёл снова мимо моста на Замалек по дороге в Имбабу, сознательно и упорно ускоряя свои шаги, ибо решил очиститься от запятнавшего его позора. Всякий раз, как боль наваливалась на него, он вновь и вновь стучал палкой по земле, словно шёл на трёх ногах.

Вот показался плавучий дом; в окнах мелькал свет.

Возбуждение Ахмада усилилось, хотя уверенность вновь вернулась к нему вместе с мужественностью и собственным достоинством. Укрепившись в своём мнении, он привёл в порядок и мысли. Он поднялся по ступеням и прошёл по деревянному трапу, затем постучал в дверь концом трости, повторив ещё раз, более яростно, пока не услышал взволнованный голос:

— Кто там стучит?!

Он решительно ответил:

— Я…

Открылась дверь и он увидел её удивлённое лицо. Она уступила ему дорогу и пробормотала: «Всё хорошо?» Он же прямиком направился в гостиную, пока не дошёл до середины комнаты, где повернулся и остановился, глядя на неё. Она в удивлении подошла к нему и замерла перед ним, принявшись в волнении рассматривать его мрачное лицо. Наконец сказала:

— Добрые новости, Иншалла?! Что тебя заставило вернуться?!

Он с подозрительным спокойствием произнёс:

— Хорошо, слава Богу, как ты сейчас узнаешь…

Её глаза установились на него с немым вопросом, хотя она и хранила молчание. Он же продолжал:

— Я пришёл сюда, чтобы сообщить тебе, чтобы ты не цеплялась за мои слова. Всё это было просто глупой шуткой.

Тело её в разочаровании поникло, а выражение лица говорило о недоверии и гневе. Тут она закричала:

— Глупая шутка?! Как это ты не отличаешь глупую шутку от обязывающего честного слова?

Лицо его приобрело ещё большую угрюмость:

— Когда ты говоришь со мной, то лучше соблюдать правила вежливости. Женщины твоего класса зарабатывают в моём доме себе на жизнь в качестве служанок…

Пристально глядя ему в лицо, она заорала:

— И ты вернулся, чтобы сказать мне такое?… Почему ты не сказал этого раньше? Зачем ты дал мне обещание, заискивал передо мной и искал моего расположения? Ты считаешь, что такие слова запугают меня? У меня нет времени выслушивать подобные глупые шутки.

Он гневно махнул ей рукой, чтобы заставить её замолчать, и сам закричал:

— Я пришёл, чтобы сказать тебе, что брак с такой, как ты — это позор, не сочетающийся с моим достоинством, и годится только для того, чтобы служить посмешищем для любителей непристойных анекдотов. Пока подобные мысли будут вертеться у тебя в голове, ты не будешь считаться подходящей партнёршей для меня. Мне не гоже общаться с сумасшедшими…

Пока она слушала его, искры ярости летели из её зрачков, однако она не поддалась потоку гнева, как он надеялся. Возможно, вид его ярости породил у неё страх и заставил оценить последствия. Потому более мягким тоном, чем раньше, она сказала:

— Я никогда не стану заставлять тебя жениться на мне силой. Я просто выразила тебе то, что сидит у меня в голову, оставив тебе право выбора. Теперь ты хочешь освободиться от своего обещания. Ты волен делать что хочешь, но не надо поносить меня и унижать. Пусть каждый из нас идёт своим путём с миром…

«Неужели это самое большое усилие, на которое она способна, чтобы удержать тебя?! Разве не лучше было бы, если бы она, чтобы завладеть тобой, вонзилась в тебя ногтями? Черпай гнев из собственной боли».

— Каждый из нас пойдёт свои путём, но я хотел сказать тебе своё мнение, прежде чем уйду. Не отрицаю, что я сам преследовал тебя, возможно, потому что иногда душа моя страстно желает грязи. Ты оставила людей, которым была счастлива прислуживать, чтобы я поднял тебя до такого стиля жизни, и потому я не удивляюсь, что не получил от тебя такой же любви и высокой оценки своих заслуг, что получал у них, так как грязь ценит лишь тех, кто подобен ей самой. Пришло время мне вновь начать уважать себя и вернуться к моему изначальному кругу общения…

На её лице отразилась обида. Обида того, кто сдерживает свой страх в пылающей груди, не выпуская его наружу. Дрожащим голосом она пробормотала:

— До свидания. Уходи и оставь меня в покое…

Он раздражённо ответил, борясь со своей болью:

— Я низко опустился и унизился…

Тут она потеряла контроль над собой и закричала на него:

— Хватит! Довольно! Помилуй эту мерзостную тварь, но остерегайся её! Вспомни, как ты сам целовал её руку со смирением в глазах. Низко опустился и унизился, да?… Ха… Правда в том, что ты постарел. А я приняла тебя, несмотря на твой возраст, и вот какое вознаграждение получаю…

Он взмахнул своей тростью и гневно заорал:

— Заткнись, сукина дочь. Заткнись, низкая тварь! Сворачивай свои пожитки и покинь этот дом!..

Она тоже закричала на него в свою очередь, судорожно подняв голову:

— Слушай, что я тебе скажу. Ещё одно твоё слово, и весь этот дом, весь Нил и всю улицу заполнят такие крики, что сюда придёт всё полицейское управление, ты слышал?… Я не какой-то лакомый кусочек, я Зануба. И пусть Господь вознаградит меня за все страдания. Убирайся-ка ты сам отсюда. Этот плавучий дом — мой, и снят он на моё имя. Уходи подобру-поздорову, пока тебя отсюда не выставили…

Он оставался в нерешительности, глядя на неё с презрением и насмешкой, однако решил избежать скандала, затем сплюнул на пол и вышел из дома длинными тяжёлыми шагами…

30

Оттуда он сразу же пошёл к друзьям, и застал Мухаммада Иффата, Али Абдуррахима, Ибрахима Аль-Фара и остальных. По привычке он пил до тех пор, пока не опьянел, нарушив тем самым обычай. Он много смеялся и смешил других, затем вернулся домой под самое утром, и крепко заснул. Вместе с утром он встретил новый спокойный день, в начале которого ни одна мысль не занимала его. Всякий раз, как его воображение возвращало его в один из образов его недавнего или далёкого прошлого, он решительно отгонял его, за исключением одной сцены, которую он с удовольствием вспоминал: последней сцены, отложившейся в памяти — победы над женщиной и над самим собой. Он принялся убеждать себя, говоря: «Всё кончено, и слава Богу. Теперь я буду предельно осторожен на всю оставшуюся жизнь».

День казался спокойным в самом начале, и он смог поразмышлять о своём очевидном триумфе. Однако после этого день стал каким-то вялым, даже угасшим. Он не мог найти тому объяснения, кроме того, что это была реакция на его нервное истощение за последние два дня, даже скорее за все последние месяцы в чуть меньшей степени. Правда же заключалась в том, что близкие отношения с Занубой выглядели на тот момент в его глазах трагедией с начала до конца. Ему было нелегко примириться со своим первым поражением, настигшим его в долгой череде любовных романов, ибо оно оставляло тяжкий след на его сердце и воображении. Он приходил в ярость, когда разум нашёптывал ему, что молодость прошла, так как он гордился своими силами, импозантной внешностью и кипучей энергией, и упорно цеплялся за объяснение, которое откровенно высказал вчера той женщине: что она не любит его, ибо грязь ценит лишь тех, кто подобен ей самой!..

За весь день он просто истосковался по своим друзьям, и когда пришло время, терпение его иссякло, и он поспешил домой к Мухаммаду Иффату в Гамалийю, чтобы увидеть его прежде, чем туда стекутся остальные друзья. Он сразу же сказал ему:

— Я покончил с ней…

Мухаммад Иффат спросил:

— С Занубой?!

Он кивнул в знак согласия, и друг улыбнулся:

— Так быстро?

Ахмад саркастически засмеялся и сказал:

— Поверишь ли, если скажу тебе, что она требовала от меня жениться на ней, пока мне не надоело всё это?!

Тот насмешливо улыбнулся:

— Даже сама Зубайда не думала об этом! Удивительно! Но её можно простить — ты баловал её больше, чем она могла мечтать, и ей захотелось большего…

Ахмад пренебрежительным тоном пробормотал:

— Она сумасшедшая…

Мухаммад Иффат снова рассмеялся и сказал:

— Возможно, она была истерзана любовью к тебе?!

«Какой удар! Смейся сколько можешь, чтобы заглушить боль…»

— Я сказал ей, что она сумасшедшая, и с меня довольно…

— И что же ты сделал?

— Откровенно заявил ей, что ухожу окончательно, и ушёл…

— И как она восприняла это?

— Один раз с ругательствами, а другой раз с угрозами. В третий — послала меня ко всем чертям. Затем я оставил, её словно безумную. Это была ошибка с самого начала.

Качая головой в знак согласия, Мухаммад Иффат сказал:

— Да, мы все с ней спали. Но никто из нас не задумывался даже просто о том, чтобы остаться с ней надолго…

«Ты окружаешь и потом набрасываешься, словно лев на арене, а затем терпишь поражение перед мышью. Скрывай свой позор даже от самых близких тебе людей и благодари Аллаха, что всё уже закончилось…»

Однако на самом деле ничего не кончилось, так как она не покидала его воображение. В последующие дни ему стало ясно, что его думы о ней не были просто абстрактными, но ассоциировались с глубокой болью, которая только возрастала и всё более распространялась. Ему также стало ясно, что эта боль не была связана только с гневом за свою поруганную честь, нет, то быль боль тоски и жалости. Это было тираническое чувство, требовавшее жертвы, никак не меньше саморазрушения. При том, что он весьма гордился своим триумфом, всё же тешил себя надеждой на то, что может подчинить свои своевольные предательские эмоции рано или поздно. Как бы то ни было, покой покинул его, и время своё он проводил в думах, обдумывая горе, мучаясь от воспоминаний. Иногда его охватывала слабость и он изнывал от боли, думая откровенно поделиться этим с Мухаммадом Иффатом. Однажды он дошёл до того, что он решил попросить помощи у самой Зубайды. Но то были моменты слабости, больше похожие на приступы лихорадки, после которых он снова приходил в себя и качал головой в растерянном удивлении.

Личный кризис придал его обычному поведению оттенок грубости, которой он сопротивлялся с помощью своей кротости и проницательности. Он терял контроль над собой лишь самую малость, да и то это было заметно только его друзьям и тем, кто близко его знал и привык к его мягкости, терпимости и такту. Члены семьи ни о чём не догадывались, так как его обращение с ними почти не изменилось. То, что и впрямь изменилось — это его настроение, скрывающееся за чувствами: его строгость из вымышленной превратилась в самую что ни на есть настоящую, пределов которой он и сам не знал.

Но и он не спасся от собственной жестокости. Возможно, сам же стал её первой мишенью. Он нападал на себя с бранью и унижал, и наконец стал постепенно признавать свой позор, убогость и ушедшую молодость, а затем утешать себя словами: «Я больше не сделаю ни единого движения, не стану унижаться ещё больше. Пусть мои мысли блуждают по всем возможным направлениям, а эмоции выворачиваются наизнанку. Я всё равно останусь там, где я есть, и никто не будет знать о моей боли, кроме Всепрощающего Милосердного Господа».

Однако он вдруг стал задаваться вопросом: интересно, она по-прежнему в том плавучем доме, или оставила его? И если она ещё там, осталось ли у неё что-то от его денег, чтобы жить независимо от других? Или она уже не одна там, а с тем мужчиной? Он часто задавал себе вопросы, но каждый раз испытывал мучения, проникающие из души в плоть и кости его и отламывающие от него по кусочку. Лишь тогда он испытал что-то вроде покоя, когда на память его пришла та самая последняя сцена в плавучем доме: он внушил ей — да и сам представлял — что это именно он отверг и презрел её. Но вспоминались ему и другие сцены, запечатлевшие его унижение и слабость, а также третьи — сцены незабываемого счастья!.. Воображение создавало и новые сцены, в которых они встречались, ссорились, требовали друг от друга отчёта, осыпали взаимными упрёками, а затем мирились и воссоединялись…

Это был сон, в котором он часто видел внутренний мир, кишевший разнообразными видами горя и счастья. Так почему бы не проверить, что стало с плавучим домом и его обитателями? Он мог отправиться туда, когда стемнеет, никем не замеченный…

И он пошёл, спрятавшись под сенью ночного мрака, словно вор. Когда он проходил мимо плавучего дома, то заметил свет, сочащийся из-за створок окна. Но он не знал, она ли зажгла его, или новый жилец. Сердце же его чувствовало, что это был её свет, и больше ничей. Глядя на дом, он представлял себе, что угадывает там дух хозяйки, и чтобы увидеть её воочию, всего-то надо постучать в дверь. Тогда она откроется, и перед ним окажется её лицо, как в былые времена, одинаково счастливые и грустные. Но что ему делать, если перед ним предстанет мужское лицо?! Да, она и впрямь близка, но как же всё-таки далека, и даже этот трап стал навсегда запретным для него. Ох… Оказывался ли он в подобной ситуации в одном из своих снов?! Она сказала ему: «Убирайся!». Сказала это от всего сердца, а затем пошла своим путём, как будто никогда и не встречала его, и даже не знала о его существовании! Если человек настолько жесток, то как можно ожидать, что он обратит внимание на просьбу о прощении и милосердии?!

Он ходил туда много раз, пока не стал останавливаться перед плавучим домом после того, как наступала ночь. Обычно он приходил туда до того, как отправиться на встречу с друзьями. Казалось, он и не хотел ничего такого делать, а просто удовлетворял своё бесплодное безумное любопытство. Один раз он уже хотел вернуться обратно, проходя мимо дома, как вдруг дверь открылась, и из неё вышел неразличимый во тьме силуэт. Сердце его затрепетало в страхе и надежде. Затем он быстро перешёл дорогу и остановился рядом с деревом, сверкая глазами в темноте. Тень пересекла деревянный трап и пошла по дороге в сторону моста Замалек. Тут ему стало ясно, что это была женская тень… Сердце подсказывало ему, что это она. Он последовал за ней на расстоянии, не зная, чем же закончится эта ночь. Она это была, или другая, кого же он преследовал? Однако он продолжал идти, сосредоточив внимание на её силуэте. Когда она дошла до моста и вступила в круг света от фонарей, его предположения подтвердились: это была Зануба, хотя и закутанная в накидку-покрывало, которую не надевала, когда жила с ним. Это удивило его, и он даже спросил себя, что же всё это значит. Он стал подозревать, что за всем этим что-то скрывается. Затем он заметил, как она направляется к трамвайной остановке в сторону Гизы, и ждёт там, сам же пошёл параллельно полям, пока не пересёк противоположную к ней сторону и не перешёл туда, где она стояла, но вне поля её зрения.

Когда подошёл трамвай, она села в него, и он бросился за ним и забрался, усевшись на сиденье в конце, что было ближе всего к выходу, откуда спускались пассажиры. На каждой остановке он выглядывал, больше не опасаясь быть обнаруженным, ибо даже если бы это и случилось, она не могла знать, что он подкарауливал её у плавучего дома. Зануба вышла на остановке Аль-Атаба Аль-Хадра, и он — вслед за ней. Он заметил, что она направилась в район Муски пешком, и последовал за ней под покровом темноты. Интересно, возобновила ли она отношения с тётей? Или ему доведётся увидеть, как она идёт к новому мужчине? Но что же заставило её отправиться к нему, когда у неё есть плавучий дом, приглашающий к себе любовников? Когда она дошла до квартала Хусейна, он принялся следить за ней с двойным вниманием, чтобы она не скрылась от его глаз в толпе женщин, закутанных в паранджу. Цель этого таинственного преследования ускользала от него, однако им двигало болезненное тщетное любопытство, бывшее в то же время таким яростным, что ему было невозможно противостоять…

Она прошла мимо мечети Хусейна и дальше пошла в сторону квартала Ватавит, где было мало прохожих, зато попрошайки были особенно настойчивы, затем в Гамалийю, и наконец свернула в Каср аш-Шаук. Он же шёл за ней, опасаясь, что столкнётся с Ясином по дороге, или тот увидит его из окна. Если бы он попался ему на глаза, то он бы придумал отговорку, например, что идёт к своему другу Ганиму Хамиду, владельцу маслобойни и соседу Ясина в Каср аш-Шаук.

Но она вдруг свернула в первый попавшийся переулок, который занимал только один дом — дом Ясина! Сердце его заклокотало, а ноги отяжелели! Ему были знакомы все жильцы и первого, и второго этажей — то были две семьи, которые никак не могли быть связаны с Занубой! Взор его блуждал в тревоге и смятении, но он продолжал идти и последовал за ней в переулок, уже не оценивая, какие могут быть последствия. Подошёл к входной двери, и до слуха его донёсся звук её шагов: она поднималась вверх. Затем он вошёл на лестничную клетку и задрал голову, прислушиваясь к её шагам, и почувствовал, как она прошла сначала первый этаж, потом второй, и наконец постучала в дверь Ясина!..

С трудом дыша, он оставался пригвозжённым к месту, и повернул голову, ощущая изнеможение и упадок сил. Затем глубоко вздохнул и потянулся прочь, возвращаясь туда, откуда пришёл. Он шёл, не различая дороги из-за наплыва беспорядочных мыслей и смятения чувств…

Ясин был тем самым мужчиной! Но знала ли Зануба, что он — отец Ясина?! Он пытался силой заставить покой войти в его душу, как будто засовывал толстую пробку в узкое отверстие. С языка его никогда не слетало упоминании имени ни одного из детей в её присутствии, к тому же невероятно, чтобы Ясину было известно о его тайне. Он вспомнил, как Ясин сам приходил к нему несколько дней назад, чтобы поведать о своём разводе с Мариам, и глядел на него с повинным лицом, но в то же время с наивным и искренним выражением, к которому не подмешивалось никакое подозрение насчёт отца. Можно было предположить всё, что угодно, кроме того, что Ясин сознательно поступил с ним так вероломно. Да и откуда знать Ясину, что у отца связь с этой женщиной, или что у него вообще когда-либо были любовницы? Значит, с этой стороны ему не о чем беспокоиться. Да если бы Зануба и узнала о его родстве с Ясином, или узнает однажды, то не сообщит Ясину из опасений, что он порвёт с ней отношения.

Он продолжал идти, отложив поход к друзьям, пока не сможет перевести дух и восстановить покой в душе, и таким образом направился к Аль-Атабе, несмотря на всю свою усталость и истощение сил.

«Ты хотел знать — и вот, пожалуйста, узнал. Не лучше ли было умыть руки и довольствоваться терпением?! Хвала Аллаху, что обстоятельства не позволили тебе столкнуться с Ясином лицом к лицу с таким позорищем. Этим мужчиной был Ясин. Когда она познакомилась с ним? И где? И сколько раз она предавала тебя с твоим же собственным сыном у тебя под носом, а ты ничего и не подозревал?! На эти вопросы ты никогда не найдёшь ответов. Но предположим самое худшее — даже это ничего не изменит. Знал ли он Занубу до того, как развестись с Мариам, или познакомился уже после развода? Или эта дьяволица сама стала причиной его развода?.. Это другие вопросы, на которые ты никогда не узнаешь ответов, и не будешь даже искать. Предположим также и другое ради того, чтобы дать покой твоей больной голове: Ясин был тем самым мужчиной! Он сказал, что развёлся с Мариам из-за её невоспитанности! Это имело бы смысл для объяснения его развода с Зейнаб, если бы не была известна истинная причина, когда всё это произошло. Ты ещё узнаешь всю правду в один прекрасный день. Но почему это так интересует тебя? Ты по-прежнему горишь желанием гоняться за правдой?! Голова твоя рассеянна, сердце твоё истерзано. Можно ли ревновать её к Ясину? Нет, это совсем не ревность, напротив, то, что ты предполагаешь, это скорее утешение. Если уж тебя неизбежно должны убить, то твоим убийцей пусть лучше будет сын, ведь Ясин — плоть от плоти твоей. Он часть тебя, что потерпела поражение, и часть, что одержала победу. Ты и побеждённый, и победитель. Ясин перевернул весь смысл битвы. Ты испил чашу боли и поражения, и к этой смеси теперь прибавились победа и утешение. И с этого дня ты больше не будешь скорбеть по Занубе. Ты был слишком самонадеянным. Пообещай себе, что не утратишь контроль над собой, начиная с этого момента. О, если бы ты только мог дать такой совет Ясину, чтобы его не застали врасплох, окажись он в такой же роли, как и ты. Ты счастливец, и нет нужды раскаиваться. Ты должен подойти к жизни с новой стратегией, с новым сердцем и с новым умом. Передай знамя Ясину, и тогда ты придёшь в себя от своего недуга, и всё продолжится своим чередом, словно ничего и не было. Тебе не позволено сочинить из последних дней историю, которую можно рассказать за столом друзьям, как бывало раньше. Эти страшные дни научили тебя скрывать многие вещи в своей груди. Ох… До чего же ты соскучился по выпивке!»

В последующие дни господин Ахмад доказал, что он сильнее всех несчастий, которым подвергся. Ноги его стояли твёрдо на земле, а новости об истинной причине развода Ясина достигли его через Али Абдуррахима, которому поведал о том Хамиду, сосед Ясина, а также остальные. И хотя рассказчики не признавались, кто та женщина, из-за которой, собственно, и случился его развод с женой, Ахмад улыбнулся, а затем ещё долго над всем этим смеялся. Он пошёл домой к Мухаммаду Иффату тем же вечером, почувствовав огромную тяжесть в верхней части спины и в голове, настолько сильную, что он с трудом переводил дыхание. Это ощущение не было таким уж новым для него: в последние дни он часто обращал внимание на свою головную боль, но ни разу она не была такой интенсивной, как в этот раз. И когда он пожаловался на своё состояние Мухаммаду Иффату, тот приказал приготовить для него стакан лимонада со льдом. Так он провёл весь вечер в компании друзей в кофейне до самого конца, но когда проснулся на следующий день, состояние его стало ещё хуже, чем было вчера. Волнение его дошло до того, что он решил позвать врача. В действительности он начинал думать о враче лишь в крайних случаях.

31

Обстоятельства развивались так же, как и слова, приобретая всё новые значения. Особняк семейства Шаддад не нуждался в большем великолепии в глазах Камаля, однако в тот декабрьский вечер он казался облачённым в новый модный наряд. Дом заливали потоки света от фонарей; каждый угол и все стены были украшены гирляндами сверкающих жемчужин… Разноцветные электрические светильники блестели на всём пространстве — от крыши до фундамента дома, как и весь забор, и массивные ворота. Цветы и плоды на деревьях в саду, казалось, превратились в красные, зелёные, белые лампы, а изо всех окон распространялся свет. Всё призывало к восторгу и радости. Когда Камаль увидел это зрелище, приближаясь к дому, он поверил, что оказался в царстве света впервые в жизни. На тротуаре перед входом в дом толпились мальчишки, а лестница у фасада была посыпала ярко-жёлтым песком цвета червонного золота. Ворота были открыты настежь, так же, как и дверь в мужскую половину дома, уже подготовленную к приёму гостей, с потолка которой сверкала большая люстра. На огромном верхнем балконе дома собралась прекрасная компания молодых девушек в торжественных вечерних нарядах. Шаддад-бек с группой родственников-мужчин стоял у входа в мужскую гостиную, приветствуя входящих гостей. На террасе этой гостиной расположился восхитительный оркестр, и звуки музыки доходили аж до самых границ пустыни.

Камаль бросил быстрый взгляд, охватывая всё вокруг себя и задаваясь вопросом, была ли Аида среди девушек на верхнем балконе, заметила ли она, как он пришёл вместе с другими гостями, ведь при его высоком росте, идеальном наряде, пальто, накинутым на руку, и выдающимися крупной головой и знаменитым носом его нельзя было не заметить?.. Он не мог не испытывать смущения, пересекая ворота, однако не пошёл в гостиную, как остальные гости, вместо этого направившись по старинной тропке, ведущей в сад, как предложил ранее Хусейн Шаддад, чтобы провести в любимой беседке со своими друзьями столько времени, сколько было возможно. Он словно переплывал море света, и вот наконец добрался до гостиной в задней части дома — она была открыта, как и та, что располагалась спереди, залита светом и кишела гостями. Таким же был балкон наверху, наполненный группой красавиц. В самой же беседке он не нашёл никого, кроме Исмаила Латифа: на нём был чёрный элегантный костюм, придававший его брутальной внешности милый облик, которого Камаль никогда раньше не замечал. Исмаил окинул его быстрым взглядом и сказал:

— Великолепно… Но зачем ты принёс пальто?.. Хусейн не остался со мной больше чем на четверть часа, однако он к нам ещё вернётся, когда закончит встречать гостей. А вот Хасан, тот пробыл со мной всего несколько минут, и не думаю, что он сможет посидеть с нами, как бы нам того хотелось. Сегодня его день, и у него множество дел, так что он обойдётся без нас. Хусейн думал о том, чтобы пригласить сюда в беседку нескольких коллег, но я остановил его. Достаточно и того, что он позовёт их к нашему столу. У нас будет отдельный стол, и это самая важная новость, которую я тебе сообщу сегодня вечером…

«Есть и кое-что поважнее. Я ещё долго буду себе удивляться, что вообще принял это предложение. Почему я принял его?! Ты выглядишь так, как будто тебя это и не заботит совсем. Или потому, что тебе полюбились опасные авантюры?!» — подумал Камаль.

— Это хорошо, но почему бы нам не пойти хотя бы ненадолго в большой зал поглядеть на гостей?…

Исмаил Латиф пренебрежительно сказал:

— Тебе не удастся сделать то, что ты хочешь, даже если мы пойдём туда. Всяким пашам и бекам выделен передний зал в исключительное пользование. Если пойдёшь туда, то окажешься среди молодёжи: родственников и друзей семьи, которые собрались в заднем зале. А это не то, что ты хочешь. Мне бы очень хотелось украдкой пробраться в верхние покои, которые кишат самыми роскошными образцами красоты…

«Меня интересует только один образец — это образец для всех, который я не видел с тех пор, как признался ей. Она разузнала мой секрет и скрылась…»

— Не стану скрывать от тебя, что я хочу увидеть известных людей. Хусейн говорил мне, что его отец пригласил многих из тех, о которых я читал в газетах…

Исмаил громко расхохотался и сказал:

— Ты что, мечтаешь увидеть гигантов с четырьмя глазами или с шестью ногами?!.. Они такие же люди, как я и ты, не говоря о том, что они в преклонном возрасте и у них не такая уж привлекательная внешность. Но я понимаю, почему ты так хочешь их увидеть: это последствие твоего чрезмерного интереса к политике…

«Мне не следует интересоваться ничем в этом мире. Она больше не моя, а я — не её. А мой интерес к великим мира сего проистекает на самом деле из сильной любви к величию. Ты хочешь быть великим, не отрицай. У тебя есть многообещающие способности: начиная от внешности Сократа и заканчивая страданиями Бетховена. Однако этим своим стремлением ты обязан той, что лишила тебя света своим уходом. Завтра ты не обнаружишь и следа её во всём Египте. О безумие боли, есть в тебе что-то опьяняющее!..»

Он сказал проникновенным голосом:

— Хусейн говорил мне, что на приёме соберутся люди из всех партий…

— Верно. Вчера Саад Заглул пригласил к себе либералов и националистов на всем известное чаепитие, а сегодня Шаддад-бек зовёт их на свадьбу дочери. Из твоих друзей по «Вафду» я видел Фатхуллу Бараката, Хамада Аль-Басила, а среди других — Саравата-пашу, Исмаила Сидки, Абдульазиза Фахми. У Шаддада-бека высокие амбиции, которые он активно преследует. Но эпоха нашего господина хедива закончилась. Народ когда-то выкрикивал лозунг: «Аллах жив, и Аббас придёт». Но правда в том, что он ушёл безвозвратно, и мудрее всего то, что Шаддад-бек теперь делает расчёты на будущее. Ему следует каждые несколько лет ездить в Швейцарию, чтобы выражать хедиву дань фальшивой лояльности ради предосторожности, а затем возвращаться и продолжать свой успешный путь…

«Твоё сердце питает отвращение к подобной мудрости. Невзгоды, что совсем недавно преследовали Саада, доказали, что родина кишит такими вот „мудрецами“. Интересно, Шаддад-бек один из них или нет?.. Отец возлюбленной?!.. Но подожди, не так быстро. Ведь возлюбленная сама спустилась с небес, чтобы соединиться со смертным. Да рассыплется твоё сердце на множество рассеянных осколков, так чтобы их невозможно было собрать».

— Как ты считаешь, такой праздник пройдёт без певца и без певицы?

Исмаил Латиф саркастически заметил:

— Семейство Шаддад наполовину парижане. Они смотрят на наши свадебные традиции с немалым презрением, так что ни одной певице не позволено выступать в их доме, и наших певцов они не признают. Разве ты не помнишь, что рассказывал Хусейн об этом оркестре, который я вижу впервые в жизни? Он играет по вечерам в воскресенье каждую неделю в чайной Джаруби, а после ужина переместится в большой зал, чтобы играть для высокопоставленных особ. Оставь ты это, да будет тебе известно, что настоящее украшение ночи — это ужин и шампанское!

«Джалила и Сабер, свадьбы Аиши и Хадиджи… Какой контраст между той и этой атмосферой! Сегодня ночью оркестр сведёт в могилу твою мечту. Ты помнишь, что видел через щёлку между дверей в брачную ночь Аиши?… Мне было так жаль: богиня валяется в пыли!..»

— Это не имеет значения. То, о чём я и правда буду долго сожалеть, это то, что я так и не смог увидеть высоких гостей вблизи. Я бы послушал их разговоры, чтобы понять две важные вещи: первая — политическую ситуацию, и есть ли после создания коалиции на самом деле вероятность, что вернётся конституция и парламентское правление. А вторая вещь — это услышать их обычный разговор, который они ведут в честь такого радостного события. Разве не превосходно было бы услышать Саравата-пашу, к примеру, когда он просто болтает или шутит?!

Исмаил Латиф принял презрительный вид, хотя его жесты выдавали хвастовство, и сказал:

— У меня было много шансов сидеть рядом с друзьями моего отца, вроде Салима-бека, отца Хасана, и Шаддада-бека, и уверяю тебя, что в их разговорах ты не найдёшь ничего, что бы заслуживало такого внимания…

«И где же разница между сыном судьи верховного суда и сыном торговца?! Как одному судьба предписала поклоняться своей возлюбленной, в то время как другому выпало на ней жениться?! Не служит ли этот брак признаком того, что те люди созданы из иной глины, нежели все остальные?.. Однако ты ведь не знаешь, как говорит твой отец со своими друзьями и знакомыми!..»

— В любом случае, Салим-бек не из числа тех высоких сановников, которых я имею в виду..!

Исмаил улыбнулся этому последнему ему замечанию, не комментируя его. Из мужской гостиной доносился смех, полный веселья, а из другой — той, что была расположена вверху на балконе, — ещё один, пропитанный волшебным ароматом женственности. И тот, и другой смех гармонично вторили друг другу, словно мелодии отдалённых инструментов, слышимые то по-отдельности в аккордах, то все воедино. Весь этот смех и мелодии были радужной открыткой, в которой грустное сердце Камаля, до краёв переполненное одиночеством, было чёрным траурным объявлением в цветочном обрамлении…

Вскоре явился и ликующий Хусейн Шаддад, стройный и высокий в своём нарядном сюртуке. Его лицо прямо-таки светилось; приближаясь к ним, он развёл руки. Камаль поступил так же, и они тепло обнялись. Затем к ним присоединился Хасан Салим в официальном одеянии, красивый в своём естественном высокомерии, обёрнутом вежливым утончённым обликом, хотя рядом с Хусейном он выглядел маленьким и приземистым. Он и Камаль также тепло пожали друг другу руки, и Камаль поздравил его, правда не от чистого сердца, а всего лишь на словах. Исмаил Латиф со своей привычной прямотой, которую в большинстве случаев нельзя было отличить от злого остроумия, произнёс:

— Камаль так сожалеет, что ему не представилась возможность сидеть рядом с Сараватом-пашой и его товарищами!

С необычной радостью, отвергавшей его всегдашнюю сдержанность, Хасан Салим сказал:

— Пусть подождёт, пока не будут опубликованы его предстоящие сочинения, и тогда он найдёт, что он один из них..!

Хусейн Шаддад запротестовал:

— Ну не будь таким скучным занудой. Я хочу, чтобы этот вечер прошёл так, чтобы все мы насладились полной свободой…

Прежде чем Хусейн уселся, Хасан Салим попросил разрешения удалиться. Он был словно бабочка, что порхает с места на место, не останавливаясь нигде. Хусейн вытянул перед собой ноги и сказал:

— Завтра они отправляются в Брюссель. Они уедут в Европу раньше меня, но и моё пребывание здесь не будет долгим. Я тоже вскоре буду развлекаться, путешествуя между Брюсселем и Парижем…

«А ты будешь путешествовать между Ан-Нахасин и Аль-Гурийей, без возлюбленной и без друга. Эту награду получает тот, кто глядит на небеса. Твой взгляд в смятении будет бродить по всем закоулкам города, но глазам твоим никогда не оправиться от мук страсти. Наполни сейчас свои лёгкие этим воздухом, насыщенным её дыханием. Завтра ты будешь оплакивать себя самого».

— Мне кажется, что я как-нибудь тоже присоединюсь к вам…

Хусейн и Исмаил спросили одновременно:

— Как это?

«Пусть твоя ложь будет такой же огромной, как и твоя боль…»

— Отец согласился, что после завершения учёбы я отправлюсь в путешествие за свой собственный счёт со студенческой группой…

Хусейн радостно воскликнул:

— Хоть бы эта мечта сбылась!

Исмаил засмеялся:

— Боюсь оказаться совсем один через несколько лет!

Инструменты оркестра зазвучали воедино в одном стремительном потоке, что демонстрировало силу и манёвренность каждого из них, словно все вместе участвовали в жестокой гонке, цель которой находилась в поле зрения и пределах досягаемости. Музыка достигла своего апогея, той точки, которая объявляет о приближении конца. Разум Камаля был увлечён пламенной мелодией, несмотря на поглощённость горем, и он погнался за ней, пока у него не спёрло дыхание и не затрепетало сердце. Вскоре он почувствовал, как волна нежности захлестнула его вместе с пьянящим великодушием, превратив грусть в слёзный экстаз. По окончании концерта он глубоко вздохнул, ибо отголоски мелодии мощно отдавались в его душе. Ему казалось, что он спрашивает сам себя: разве не могут его разгорячённые чувства достичь своего апогея и погаснуть навсегда, так же, как и музыка? Разве нельзя, чтобы у любви был — как и у этой мелодии, и у всего на свете — свой конец?! Он вспомнил своё вялое состояние, которое изредка бывало у него, когда в памяти не оставалось ничего от Аиды, кроме её имени. Помнит ли он эти моменты? В такие минуты он в недоумении качал головой и задавался вопросом: правда ли, что всё закончилось? Но либо его воображение по-прежнему не утихало, либо закрадывалась какая-нибудь мысль или приходил на ум образ, и он пробуждался от своей дрёмы и бросался в море страсти, где утопал, закованный в кандалы. «Если ты испытаешь один из таких моментов, попытайся уцепиться за него изо всех сил, и не дай ему ускользнуть, пока не излечишься. Да, попытайся уничтожить бессмертие любви».

Тут Хусейн Шаддад улыбнулся и сказал:

— Торжество началось с чтения суры из Корана на счастье!

«Коран?! До чего мило! Даже хорошенькая парижанка не может вступить в брак без муллы и Корана! Так её замужество будет ассоциироваться в твоей памяти с Кораном и шампанским!»

— Расскажи нам о порядке проведения торжества.

Указав рукой в сторону дома, Хусейн сказал:

— В ближайшее время заключат брачный договор, а через час всех позовут к праздничному столу, затем всё закончится. Этой ночью Аида будет спать в нашем доме в последний раз, а утром отправится в Александрию, где послезавтра сядет на пароход в Европу…

«Ты будешь лишён многих образов, которые и правда достойны быть запечатлёнными в твоей памяти, чтобы прибавить тебе боли, вроде возможности увидеть её прекрасное имя в шариатском свидетельстве о браке, её лицо, с нетерпением ожидающее объявления сей счастливой новости, улыбку на губах, с которой она воспримет это радостное известие, а затем образ новобрачных, которые встретятся друг с другом. Но даже твоя боль нуждается в подпитке…»

— А брачный контракт будет читать мулла?!

— Естественно!..

Так ответил ему Хусейн, а Исмаил громко захохотал и сказал:

— Нет, священник!

«До чего глупый вопрос!.. Спроси ещё, проведут ли они ночь вместе! Разве не прискорбно, что прогрессу твоей жизни помешает такой незначительный человек, вроде этого муллы?.. Однако презренный червь пожирает в могиле самых великих из людей. Каковы будут твои собственные похороны, когда тебе придёт конец? Будет ли это впечатляющим зрелищем, которое заполнит всю улицу, или небольшим собранием, что сразу разойдётся?…»

Дом вдруг заполнила тишина. Повсюду был один лишь свет без радостных трелей, и Камаль почувствовал страх, сжимающий сердце.

«Сейчас, где-то в доме, в этой комнате или той всё и происходит».

Тут же послышались долгие восторженные крики и оглушительный шум, оживившие его старые воспоминания. То были радостные крики, подобные тем, которые он слышал раньше, и совсем не парижские. За ним последовали другие крики, похожие на вой сирены. До чего этот особняк походил сегодня вечером на любой другой из каирских домов! Сердце его пульсировало в такт этим крикам, пока ему не стало трудно дышать. Затем он услышал поздравления Исмаила, и тоже в свою очередь принёс поздравления. Ему так бы хотелось сейчас остаться одному, но он утешил себя мыслью, что отныне он будет один дни и ночи, и пообещал своей боли безграничную подпитку.

Оркестр заиграл одну партию, которая была отлично известна Камалю: «Прости, госпожа ангелов», и он призвал на помощь свою колоссальную выносливость ради того, чтобы терпеливо перенести это, хотя каждая капля его крови билась в венах, возвещая о том, что всё кончено. Более того, кончилась сама история. На самом деле кончилась жизнь. Мечты, что были превыше жизни, увидели свой конец. Он столкнулся ни с чем иным, как со скалой, усеянной шипами. Хусейн задумчиво сказал:

— Одно слово и радостный крик, и один из нас вступает в новый мир. Когда-нибудь все мы это изведаем на себе…

Исмаил Латиф возразил:

— Я буду откладывать этот день настолько долго, насколько можно…

«Все мы?! Или небеса, или ничего!»

— Я никогда не подчинюсь этому…

Оба его друга, казалось, не проявили интереса к его словам, или не придали им значения. Исмаил заговорил:

— Я не женюсь до тех пор, пока не буду уверен, что брак это необходимость, которой не избежать…

Тут подошёл слуга-нубиец с напитками, а за ним ещё один с подносом, на котором были шкатулочки с роскошными сладостями. Шкатулки были сделаны из хрусталя на четырёх позолоченных ножках. Тёмно-синее стекло было украшено серебряным орнаментом, каждая шкатулка была повязана зелёной шёлковой лентой. На карточке в виде полу-месяца, прикреплённой к каждой шкатулке, были две буквы-инициалы новобрачных: А и Х. Беря в руки шкатулку, Камаль ощутил облегчение, возможно, первое за весь этот день. Эта великолепная шкатулка обещала ему, что его возлюбленная покинет его, но от неё останется след, такой же вечный, как и любовь к ней, и этот след останется для него единственным на земле символом удивительного прошлого и счастливой мечты, небесного очарования и ужасного разочарования, пока он жив. Затем его охватило чувство, что он жертва отвратительного нападения, заговора, сплетённого против него судьбой, законами наследования, классовой системой, Аидой и Хасаном Салимом, а также скрытой таинственной силой, которую он не хотел называть… Он казался себе несчастным, одиноко стоящим перед всеми этими силами, ополчившимися против него; его рана кровоточила, и не было никого, чтобы перевязать её. Его единственным отпором этому нападению был подавленный бунт, который он не мог провозгласить в открытую. Обстоятельства вынуждали его делать радостный вид, словно он поздравлял эти тиранические силы за их расправу над ним и устранение его из рядов счастливых людей. Он затаил бессмертную злобу против всех них, оставив на будущее вопрос о её точном определении и направлении. Да, он чувствовал, что больше не будет воспринимать легко жизнь после этих решающих радостных криков, разделивших её надвое, или будет доволен ею в скором времени, или хотя бы будет относиться к ней снисходительно. Путь его отныне будет тяжёлым, извилистым, полным боли, унижений и страданий. Однако он не думал о том, чтобы отступить в этой борьбе, отказываясь от перемирия. Он предостерегал и грозился, но выбор соперника, с которыми ему придётся сражаться, а также выбор оружия предоставил самой судьбе.

Хусейн Шаддад, глотая фруктовый пунш, сказал:

— Не заявляй о своём бунте против брака. Я уверен — если тебе предоставится шанс поехать за границу, как ты говоришь, — ты найдёшь себе жену, которая тебе понравится…

«Да ты вроде бы и здесь не нашёл ту, которая тебе нравится. Ищи себе другую родину, где представительницы женского пола не обижаются на аномально большую голову и огромный нос. Либо небеса, либо смерть».

Кивнув головой, словно подтверждая своё согласие, Камаль сказал:

— Это и моё мнение…

Исмаил Латиф саркастически сказал:

— А ты знаешь, что значит жениться на европейке?! Если говорить одним словом, то это «заполучить» женщину из какого-нибудь низшего класса, готовую подчиниться мужчине, но в глубине души чувствующую себя рабыней в услужении.

«Ты уже удостоился чести побывать рабом возлюбленной в своей родной и милой стране, а не в Европе, которую не видел».

Хусейн недоверчиво произнёс:

— Это преувеличение!..

— Посмотри, как с нами обходятся английские учителя!

С воодушевлением, больше похожим на надежду, Хусейн Шаддад сказал:

— У себя на родине европейцы совсем не такие, как у нас!

«Есть ли способ отыскать такую подавляющую силу, которая бы истребила угнетение и тех, кто его творит?.. О Господь миров, где же Твоя небесная справедливость?!»

Тут всех позвали к праздничным столам, и трое друзей отправились в гостиную, а оттуда в соседнюю комнату, выходившую в заднюю гостиную. Там был накрыт банкетный стол по меньшей мере на десятерых. К ним присоединилось ещё несколько молодых людей, некоторые — из родственников семейства Шаддад, а другие — школьные друзья. Но несмотря на это, их всё же было меньше, чем предусмотренное количество гостей, для которых был накрыт стол, за что Камаль был в глубине души благодарен Хусейну. Они быстро набросились на еду с таким аппетитом и энергией, что атмосфера стала напоминать бодрую эстафету. Им пришлось постоянно двигаться, чтобы обойти целый ряд разнообразных блюд, расставленных по столу, и всё попробовать. Небольшой букет роз отделял каждую группу блюд друг от друга. Хусейн жестом руки подозвал официанта, и тот принёс бутылки с виски и содовой. Исмаил Латиф воскликнул:

— Клянусь, от этого жеста я ожидал самого лучшего, даже прежде чем узнал, что он значит!

Хусейн наклонился к уху Камаля и умоляюще сказал:

— Ну хотя бы одну рюмочку ради меня…

Душа Камаля тоже шептала ему: «Выпей», но не из желания выпить, ибо у него не было такого опыта, а скорее из желания взбунтоваться, хотя его вера была сильнее горя или бунта. Он улыбнулся:

— Что до этого, то нет уж, спасибо…

Исмаил Латиф, поднимая свою полную рюмку, сказал:

— У тебя нет оправдания. Даже самый набожный позволяет себе напиться на свадьбе…

Камаль продолжал спокойно поглощать аппетитные блюда, поглядывая изредка за другими, кто также ел и пил или иногда присоединялся к их разговору и смеялся.

«Счастье человека прямо пропорционально количеству свадебных пиров, на которых он присутствовал. Но похож ли банкет пашей на наш?! Мы попробуем, что они едят и исследуем это вместе с ними! Шампанское!.. Вот твой шанс попробовать шампанское… Шампанское в семействе Шаддад. Что вы сказали?! Почему профессор Камаль не притрагивается к спиртному? Может быть, он уже набил себе живот, и туда больше ничего не влезет? Нет. На самом деле я ем всё с неподражаемым аппетитом, словно на меня не действует печаль, или действует, но с точностью до наоборот… Точно так же ты ел и на поминках Фахми. Держи Исмаила подальше от еды и напитков, не то всё закончится. Смерть писателя Аль-Манфалути, кончина музыканта Саида Дервиша, потеря Египтом Судана — все эти события увенчали нашу эпоху горечью, однако межпартийная коалиция и этот пир — радостные новости эпохи. Мы уже съели три индейки, но ещё осталась четвёртая, нетронутая… Вот он, этот человек! Боже мой, он указывает на мой нос, и все громко смеются! Но они пьяны, так что не сердись! Лучше смейся вместе с ними, притворяясь, что тебе не обидно, а смешно. А что до моего сердца, то оно сжимается от гнева. Если ты сможешь пойти войной на этот мир, то нападай на него. Ну а что до последствий этого восхитительного вечера, то вряд ли ты когда-либо сможешь оправиться от них. Имя Фуада Аль-Хамзави передают из уст в уста, обсуждают его успехи и таланты. Тебя жалит зависть? Когда ты говоришь о нём, это даёт тебе пусть и небольшой, но повод гордиться собой. Вот так, к примеру:

— Он с детства отличался серьёзным отношением к учёбе!

— Ты его знаешь?

Хусейн Шаддад ответил вместо Камаля:

— Его отец служит помощником в лавке отца Камаля…

„Какое же облегчение в моём сердце, да проклянёт Господь все сердца!“

Камаль заметил:

— Его отец по-прежнему надёжный и серьёзный человек.

— А чем торгует твой отец?

„Слово ’торговец’ в моём воображении было всегда окружено ореолом уважения, пока однажды не сравнили сына торговца и сына судьи верховного суда“.

— Бакалейными товарами оптом…

Ложь — презренная уловка ради спасения. Погляди на них, чтобы узнать, что скрывается за масками, которые они надели на себя. А впрочем, какой мужчина в этом доме похож на твоего отца по красоте и силе?!»

Отойдя от стола с угощением, большинство гостей вернулось на свои места в гостиной. Многие пошли в сад, чтобы прогуляться. Всё было спокойно и апатично. Затем гости начали расходиться, а сами хозяева поднялись на второй этаж поздравить новобрачных. Оркестр вскоре присоединился к ним и заиграл чудесные избранные отрывки для этой счастливой публики. Камаль же надел пальто и взял с собой роскошную шкатулку сладостей, а затем покинул особняк семьи Шаддад под руку с Исмаилом Латифом. Тот, кинув на своего спутника пьяный взгляд, сказал:

— Сейчас только одиннадцать часов. Что, если нам пройтись пешком по Дворцовой улице, пока я немного не приду в себя?

Камаль охотно согласился, так как видел в пешей прогулке хорошую возможность убить время. Они шли вместе по той же дороге, по которой он раньше шёл бок о бок с Аидой, признавшись ей в любви и открыв свои страдания. Образ этой улицы с её величественными молчаливыми особняками, высокими деревьями по обе стороны, которые со спокойствием умиротворённой души и прелестью небесного воображения глядят на вечернюю дорогу, никогда не сотрётся из его памяти.

«Покуда ноги твои несут тебя, а воображение зовёт, твоё сердце никогда не перестанет содрогаться под трепетом нежности, любви и боли, словно дерево, качаемое ветром, что сбрасывает листья и плоды. И хотя твоя предыдущая прогулка по этой улице и закончилась провалом, у тебя сохранится воспоминание о прошлой мечте, пропащей надежде, иллюзорном счастье и пульсирующей жизни, полной чувств. Даже по самым негативным оценкам, это всё же лучше, чем покой небытия, одиночество изгнания и затухание эмоций. Найдёшь ли ты в будущем какую-нибудь другую подпитку для сердца, кроме тех мест, на которые ты глядишь глазами своего воображения, и имён, которые слышат уши страсти?!»

Камаль спросил:

— Интересно, что сейчас происходит на первом этаже?

Громким голосом, нарушившим неподвижную тишину, Исмаил ответил:

— Оркестр играет отрывки из западных произведений, а новобрачные улыбаются на помосте, окружённые членами семейств Шаддад и Салим. Ты уже много раз видел подобные сборища…

«Аида в свадебном платье! Какое это должно быть зрелище! Видел ли ты нечто подобное даже во сне?!»

— А как долго будет продолжаться торжество?

— Самое большее час, чтобы новобрачные могли ещё поспать, ведь утром им предстоит ехать в Александрию.

«Эти слова будто кинжалы. Вонзи любой из них в своё сердце…»

Исмаил Латиф, однако, продолжил:

— Да разве в брачную ночь спят?!

И он громко и шумно захохотал. Затем рыгнул и испустил винные пары. Недовольно нахмурился. А потом, расслабив мускулы на лице, сказал:

— Да не осудит наш Господь сон любовников. Какой у них может быт сон? Пусть сдержанность Хасана не вводит тебя в заблуждение. Он будет набрасываться на неё и объезжать, как жеребец до самого утра. Такова судьба, этого не избежать…

«Испытай новый вид боли по капле. Это суть боли, боль от боли, и утешением тебе будет то, что ты останешься один на один с болью, которую не испытывало ещё ни одно человеческое сердце до тебя. Ад будет казаться тебе сущим пустяком, если однажды адскому войску суждено будет перенести туда тебя и плясать на тебе в языках пламени. Боль!! Но не от потери любимой, ибо ты никогда не стремился обладать ею, а из-за того, что она спустилась с небесных чертогов, чтобы валяться в пыли и грязи после величественной жизни в облаках… Из-за того, что она позволила целовать себя в щёку и пролить свою кровь! И опошлить своё тело. Как же велика моя тоска и боль!..»

— А правда то, что рассказывают о первой брачной ночи?

Исмаил воскликнул:

— Боже мой, разве ты ничего не знаешь об этих вещах?!

«Как можно свято почитать такие грязные вещи?…»

— Естественно, знаю. Но до недавнего времени я об этом не знал ничего. Есть такие вещи, о которых мне бы хотелось слышать снова…

Исмаил рассмеялся:

— Ты иногда мне кажешься или идиотом, или дураком…

— Позволь мне спросить тебя: тебе было бе легко делать это с той, кого ты свято почитаешь?

Исмаил снова рыгнул, и проклятый запах спиртного попал в ноздри Камаля. Он сказал:

— Не существует человека, который бы заслуживал такого почитания…

— Ну, например, твоя дочь, если бы она у тебя была..?

— Ни моя дочь, ни моя мать. Откуда мы произошли? Это закон природы…

«Мы! Правда — это ослепительный свет. Не обращай внимания. За покровом святости, перед которым ты всю свою жизнь падал ниц, они играют и забавляются, словно дети. Почему всё кажется таким пустынным?.. Мать…, отец…, Аида. А ещё мавзолей Хусейна…, ремесло торговца…, аристократичность Шаддад-бека. Как же велика моя боль!»

— Какой же грязный этот закон природы!..

Исмаил рыгнул в третий раз, и весёлым тоном, в котором, правда, не был слышен смех, заявил:

— На самом деле твоё сердце страдает от боли. Как поёт эта новенькая певица Умм Кульсум: «Я отдам свою жизнь за него, будет ли он хранить мою любовь, или утратит её»…

Камаль в тревоге спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Пытаясь казаться более пьяным, чем на самом деле, Исмаил сказал:

— Я имею в виду, что ты любишь Аиду!

«Боже мой! Как же так мой секрет раскрылся?»

— Ты пьян!..

— Это правда, и все это знают!

Глядя на него в темноте, Камаль воскликнул:

— Все?!.. Кто это — все?! Кто выдумал про меня такое?…

— Аида!

— Аида?

— Аида. Это она разгласила твою тайну…

— Аида?! Я не верю в это. Ты пьян.

— Да, я пьян. Но это тоже правда. Одно из достоинств опьянения в том, что ты не врёшь…, - тут он мягко рассмеялся. — Тебя это злит? Насколько тебе известно, Аида — милая девушка. Внимание её давно уже тайно привлекали твои влюблённые взгляды, пока ты даже не подозревал о том, однако не из желания посмеяться над тобой, а потому что она кокетка и гордится тем, что у неё есть поклонники. Сначала она поделилась этим с Хасаном, а тот уже неоднократно обращал на это моё внимание. Затем он поведал эту тайну Хусейну. Я узнал, что госпожа Сания тоже услышала про «истощённого от любви», как они прозвали тебя. Вполне вероятно, это слуги подслушали то, что они говорили о тебе, и теперь всем известна история про «истощённого от любви»…

Камаль чувствовал слабость. Ему казалось, что их ноги бездушно попирают его честь. Он горько сжал губы. Неужели заветными тайнами так легко разбрасываются?

Исмаил продолжил:

— Не переживай. Это всё было только невинной шуткой, слетевшей с уст тех, кто тебя любит. Даже Аида раскрыла твой секрет только за тем, чтобы похвастаться им!

— Её воображение обмануло её!..

Исмаил засмеялся:

— Отрицать любовь столь же бесполезно, как отрицать, что солнце светит днём!..

Камал ненадолго замолчал, печально покорившись судьбе, но потом вдруг неожиданно спросил:

— А что сказал Хусейн?

Исмаил повысил голос:

— Хусейн?! Он твой верный друг и давно уже заявлял, что ему неприятны невинные козни сестры. Он отвечал ей тем, что хвалил твои достоинства.

Камаль вздохнул с облегчением. Если в любви его надежда погасла, то у него ещё оставалась дружба. Ох, но как же ему попасть в дом Шаддадов после сегодняшней ночи?!

Исмаил серьёзным тоном ответил, словно тем самым одобряя друга мужественно реагировать на ситуацию:

— Аида была помолвлена с Хасаном за много лет до того, как об этом объявили. Да и к тому же она старше тебя. Ты забудешь это чувство, как только хорошенько выспишься. Так что не тревожься и не грусти.

«Ты забудешь это чувство!..»

Затем Камаль спросил с нескрываемым интересом:

— Она смеялась надо мной, когда упоминала об этой предполагаемой любви?

— Нет. Я же говорил тебе, что она обожает говорить о своих поклонниках!

Его возлюбленная была жестоким насмешливым богом, которого забавляла насмешка над теми, кто ему поклоняется. «Помнишь ли ты тот день, когда она пошутила над твоей головой и носом? До чего же это похоже на закон природы в своей силе и жестокости! И как после этого она спешила, ликуя, на свою брачную ночь, словно самая обычная девушка?! Скромность, присущая твоей матери, указывает на то, что она хотя бы чувствует тот грех, что лежит на том, кто состоит в браке!..»

Они прошли вглубь улицы и молча развернулись обратно, словно устав от разговора и его печалей. Тут вдруг Исмаил запел дурным голосом: «Благослови Боже торговку этими сокровищами». Но Камаль не нарушил молчания и даже не обратил внимания на пение друга. До чего он был смущён! Он был предметом разговоров членов её семьи, друзей и слуг; они подмигивали друг другу у него за спиной, а он был в полном неведении. Это очень грубое обращение, и он не заслуживал такого. Неужели таково воздаяние за его любовь и преклонение?! До чего жестока его любимая, и до чего ужасна его боль! Возможно Нерон пел, сжигая Рим, мстя за подобное обращение с ним.

«Будь вождём-завоевателем, что скачет верхом на коне, или лидером, которого несёт на руках толпа, или стальной статуей на колонне, или волшебником, который может воплотиться в любой образ, какой захочет, или ангелом, что летит над облаками, или монахом, уединившимся в пустыне, или опасным преступником, вызывающим дрожь у порядочных людей, или клоуном, завораживающим смеющуюся публику, или самоубийцей, расстраивающим очевидцев. Если бы Фуад Аль-Хамзави узнал о его истории, то сказал бы ему, маскируя сарказм своей обычной любезностью: „Ты сам виноват, ты покинул нас ради тех людей. Ты презирал таких девушек, как Камар и Наргес. И теперь вот насладись тем, что твоя богиня тебя покинула“. Небеса или ничего — вот мой ответ. Пусть она выходит замуж, как ей вздумается и едет в Брюссель или Париж. Пусть она постареет, пока не увянет её пышная красота. Она никогда не найдёт такой любви, как моя. Не забывай эту дорогу, так как здесь ты был опьянён чарующими надеждами, а потом испил отчаяние. Я больше не житель этой планеты, я чужак и должен жить на ней, как изгнанник».

Когда они поравнялись с особняком Шаддадов, обнаружили рабочих, снимавших украшения и электрические гирлянды со стен и деревьев. Дом снял свой свадебный наряд и погрузился во тьму, за исключением нескольких комнат, из окон и балконов которых по-прежнему лился свет. Праздник окончился, и публика разошлась. Зрелище это словно возвещало о том, что у всего есть конец. Так и Камаль возвращался домой, неся шкатулку со сладостями, словно ребёнок, которого отвлекли от плача, задобрив несколькими шоколадками. Они неспеша продолжили свой путь, пока не дошли до начала улицы Хусейнийя. Там они пожали друг другу руки и расстались…

Но не успел Камаль пройти нескольких метров по улице Хусейнийя, как остановился, затем повернул обратно в Аббасийю, которая выглядела пустынной и погружённой в сон. Он ускорил шаги в направлении дома Шаддадов, и когда тот попал в поле его зрения, он повернул направо в окружавшую его пустыню, и прошёл по ней, пока не достиг того места, откуда был виден забор за стеной сада, и откуда он мог наблюдать за домом с расстояния. Стоял густой мрак, а тёмные занавески не давали шанса ни одному соглядатаю. Впервые за ночь он почувствовал холод в этом пустынном голом месте, и застегнул своё пальто на длинном худом теле… Ему были видны очертания дома, похожего на огромную цитадель за высоким забором. Глаза его принялись искать свою заветную цель, пока не остановились на закрытом окне второго этажа в самом дальнем правом флигеле, сквозь ставни которого пробивался свет. То была комната новобрачных, единственная в этой части дома, в которой не спали. Ещё вчера это была спальня Аиды и Будур; сегодня же ночью её украсили для того, чтобы она вместила самое удивительное зрелище, уготованное ей судьбой. Он долго смотрел на неё, поначалу с тревогой, как будто птица с подрезанными крыльями, что глядит на своё гнездо в ветвях дерева, затем с глубокой печалью, словно видел собственными глазами смерть за пологом неведомого. Что происходит за этим окном?.. Если бы он мог только забраться на это дерево в саду и посмотреть!.. Оставшаяся часть его жизни будет лишь незначительной ценой, что он охотно заплатит за взгляд сквозь это окно. Неужели этого мало, чтобы увидеть возлюбленную в брачных покоях?.. Как они сидят там вдвоём и как встречаются глазами? О чём беседуют? В какой части мира сейчас скрывается гордость Аиды?! Он горит от желания увидеть это и записать каждое слово, жест или намёк в выражении её лица, и даже воображаемые впечатления, фантазии, чувства и инстинктивные порывы… За всё это, хотя оно и было отвратительно и вселяло ужас и мучительную грусть, после он отдаст свою жизнь без сожаления. Время шло, а он всё оставался на своём месте; его воображение продолжало задавать вопросы, а свет в комнате так и не тушили. Что бы он делал, окажись на месте Хасана Салима? Он испытывал головокружение и озадаченность, чтобы ответить на этот вопрос. От его преданности этой ночью не было никакого толка, она была лишена корысти. Он не стремился обладать Аидой, а Хасан Салим был из той породы людей, для которых преданность необязательна.

Так он страдал в пустыне, а они там обменивались поцелуями, как делают обычно все люди, затем последуют стоны двоих, что обливаются потом, забытьё, вибрация крови, и ночная рубашка соскользнёт с тленного тела, как и весь этот бренный мир с его пустыми надеждами и легкомысленными мечтами…

«Так плачь над унижением богов, и пусть сердце твоё наполнится горем. Но куда же ушло то яркое чудесное чувство, которое освещало его сердце все эти четыре года? Оно не было иллюзией или отголоском иллюзии. То была сама жизнь. Даже если обстоятельства овладеют телом, какая сила сможет простираться до духа?»

Таким образом, возлюбленная останется его возлюбленной, а любовь — его мучением и прибежищем, замешательство — развлечением, пока однажды он не предстанет перед Творцом и не спросит о сложных вопросах, что озадачивали его. Ох, если бы он только взглянул на то, что происходит за окном! Если бы только раскрыл один из секретов своего существования!.. Иногда его жалил холод, и тогда он вспоминал о том, сколько он так провёл времени в рассеянности, и где. Но к чему спешить обратно?… Неужели он и впрямь стремится, чтобы в такую ночь веки его сомкнулись под тяжестью сна?!

32

Экипаж остановился перед лавкой Ахмада Абд Аль-Джавада; колёса его были забрызганы грязью, скопившейся на улице Ан-Нахасин, и водой с выбоин. Из неё вышел господин Мухаммад Иффат в своём шерстяном плаще, и войдя в лавку, с улыбкой сказал:

— Мы приехали к тебе на извозчике. Но было бы безопаснее приехать сюда на лодке…

Сильные ливни шли полтора дня, пока не потекла земля, и не затопило улочки и переулки. И хотя дожди перестали наконец, небеса по-прежнему были хмурыми и никак не хотели проясниться. Небо скрывалось за тёмными тучами, закрывшими землю, словно чёрный зонт, и вызвавшими мутный осадок в атмосфере, предвещая кромешную ночь.

Ахмад Абд Аль-Джавад тепло встретил друга и предложил ему есть. И как только Мухаммад Иффат устроился поудобнее в углу у письменного стола, он сразу же сказал, словно раскрывая секрет своего неожиданного прихода:

— Не удивляйся, что я пришёл в такую погоду, несмотря на то, что мы и так увидимся на нашей обычной посиделке через несколько часов, но мне так захотелось поговорить с тобой наедине!

Мухаммад Иффат засмеялся, как будто оправдываясь за столь странные слова, и Ахмад тогда тоже рассмеялся в свою очередь. Но его смех больше напоминал вопрос. Джамиль Аль-Хамзави, который обернул голову до самого подбородка в шейный платок-куфию, подошёл к двери и позвал мальчишку-официанта из кофейни Калауна, чтобы тот принёс кофе, затем снова сел на свой стул, ибо дождь и пронизывающий холод освобождали его от дел. Ахмаду сердце подсказывало, что за этим неожиданным визитом что-то скрывается: лишь особая надобность могла подтолкнуть его друга прийти сюда в такое время. Из-за психологического кризиса, от которого он страдал в последние дни, а также из-за плохого состояния он испытывал необычную для себя тревогу, хотя и маскировал её милым смехом. Он сказал:

— До твоего прихода я вспоминал вчерашнюю посиделку в кофейне, и как выглядел Аль-Фар, когда танцевал! Да разразит его Аллах!

Мухаммад Иффат улыбнулся:

— Все мы твои ученики! И по такому случаю позволь мне поведать тебе, какие сведения распускает о тебе Али Абдуррахим! Он говорит, что мучившая тебя в течение последних недель головная боль стала причиной отсутствия в твоей жизни женщин за эти дни!..

— Отсутствие женщин в моей жизни!.. А разве у головной боли нет других причин, помимо женщин?!

Тут мальчик принёс кофе вместе с чашечками и водой на жёлтом подносе, поставил его на край стола, за которым сидели оба друга, и ушёл. Мухаммад Иффат отпил глоток воды и сказал:

— Приятно пить зимой холодную воду. А ты что думаешь об этом?.. Однако зачем я спрашиваю, ведь ты один из поклонников зимы, кто каждое утро купается в холодной воде, даже в эти февральские дни… А сейчас расскажи-ка мне: тебе по душе новости о патриотической конференции, что собралась в доме Мухаммада Махмуда? Мы дожили до того, чтобы ещё раз лицезреть Саада Заглула и Саравата-пашу в едином фронте!..

Ахмад пробормотал:

— Господь наш в Своей милости принимает наше раскаяние…

— А я вот не доверяю этим псам…

— Я тоже. Но что поделать?… Король Фуад всё сделал ещё хуже, и к несчастью, это больше не наша борьба с англичанами.

Они выпили кофе молча, что указывало на то, что разговор ни о чём больше не уместен, и пришло время Мухаммаду Иффату признаться, о чём он хотел поговорить. Он выпрямился и серьёзным тоном спросил:

— У тебя есть новости о Ясине?

Вопрос этот вызвал в больших глазах Ахмада интерес, смешанный с тревогой. В то же время его сердце застучало в ужасном темпе. Он сказал:

— У него всё хорошо. Он навещает меня иногда. В последний раз он нанёс мне визит в прошлый понедельник. Есть что-то новое?.. Что-то касающееся Мариам?.. Она исчезла в неизвестном направлении. Недавно я узнал, что Байуми-продавец шербетов выкупил её долю материнского дома.

Мухаммад Иффат изобразил на лице натянутую улыбку:

— Это не касается Мариам. Кто знает, может он её забыл. Речь идёт о новом браке.

Сердце Ахмада опять пугающе затрепетало:

— Новый брак?!.. Но он никак это не упоминал в разговорах со мной!

Мухаммад Иффат с сожалением покачал головой:

— Он действительно женился около месяца тому назад или больше. Мне рассказал об этом Ганим Хамиду примерно час назад. И он полагает, что тебе всё известно об этом!

Левая рука Ахмада принялась нервно теребить усы. Словно обращаясь сам к себе, он сказал:

— Он так далеко зашёл!.. Как мне в такое поверить?!.. Как он мог скрывать от меня такое?!

— Ситуация требует сохранять всё в тайне! Слушай меня. Я предпочитаю раскрыть тебе правду прежде, чем ты наткнёшься на этот неприятный сюрприз. Негоже упрекать его больше, чем оно того заслуживает. Прежде всего тебе не следует поддаваться гневу. Твоё состояние не сможет выдержать ещё и гнева. Вспомни, как ты устал за последнее время и пожалей сам себя.

Ахмад в отчаянии заявил:

— Это что-то скандальное?! Мне подсказывает это сердце. Выкладывай же, что там у тебя, господин Мухаммад…

Мухаммад Иффат с сожалением покачал головой и тихо произнёс:

— Будь всегда тем Ахмадом Абд Аль-Джавадом, которого мы знали. Он женился на Занубе-лютнистке!..

— На Занубе?..

Они обменялись многозначительными взглядами, и на лице Ахмада тут же проявилось замешательство, а на лице его друга — страх. Но новость о свадьбе уже не казалась самой главной. Ахмад, затаив дыхание, спросил:

— А знает ли Зануба, что он мой сын?!

— У меня нет на этот счёт сомнений. Хотя я с трудом верю, что она не стала раскрывать ему твоего секрета, чтобы завлечь его в свою ловушку. Она добилась успеха, заслуживающего поздравлений!

Но Ахмад всё тем же задыхающимся голосом продолжал спрашивать:

— А ты не считаешь, что он скрыл это от меня потому, что знает о том, что произошло?

— Нет, я в это не верю. Если бы он узнал о тебе и о ней, то никогда бы не женился на ней. Он легкомысленный молодой человек, в том нечего сомневаться, но он не подлец. И если он и скрыл свой брак от тебя, то только потому, что не нашёл в себе смелости откровенно признаться тебе, что женился на лютнистке! Горе отцам из-за их легкомысленных детей! По правде говоря, меня это очень расстроило, но повторю, что прошу тебя не поддаваться гневу. Это его вина; ты же непричастен к тому, что он совершил, и тебе винить себя тут не в чем.

Ахмад Абд Аль-Джавад глубоко вздохнул, а затем спросил друга:

— Скажи-ка мне лучше, как это прокомментировал Ганим Хамиду?

Мухаммад Иффат пренебрежительно махнул рукой и ответил:

— Он спросил меня, как это понравится господину Ахмаду. И я сказал ему: «Этот человек ничего не знает». Тогда он выразил сожаление и произнёс: «Погляди, какой огромный разрыв существует между отцом и сыном!.. Да поможет ему Аллах».

Скорбным голосом Ахмад ответил:

— И это результат того, как я их воспитывал?.. Я в глубоком замешательстве, господин Мухаммад. Наше несчастье в том, что мы утрачиваем реальный контроль над ними именно тогда, когда ради их же интересов требуется наше руководство. Они уже достаточно взрослые, чтобы взять ответственность за свою жизнь в собственные руки, но не могут сделать этого правильно; мы же не можем исправить их поступки. Мы мужчины, но стали ими не с пелёнок. И откуда появился этот недостаток, интересно? Этот бычок, всё дело в нём!.. Вокруг него полно женщин, стоит только руку протянуть, но что его потянуло жениться на этой?! Лучше уж поплачем над собой. Нет власти и могущества ни у кого, кроме как у Аллаха.

Мухаммад Иффат с нежностью положил руку на плечо друга и сказал:

— Мы уже выполнили свой долг, теперь ответственности на нас нет. И вряд ли кто-то сочтёт, что ты заслуживаешь упрёка.

Тут послышался голос Аль-Хамзави, который с сожалением произнёс:

— Не один справедливый человек вас не посмеет упрекнуть в таком деле, господин Ахмад. Но мне кажется, что не пропала ещё надежда всё исправить. Дайте ему совет, господин Ахмад…

— Когда он стоит перед тобой, то кажется послушным ребёнком, и разведётся с ней хоть завтра или послезавтра. Лучше поторопить с хорошим поступком…

Ахмад жалобным тоном спросил:

— А если она уже беременна?

Аль-Хамзави вновь подал голос и с опасением сказал:

— Да не допустит такого Аллах…

Мухаммад Иффат, казалось, хотел что-то добавить. Он тревожно поглядел на своего друга и заметил:

— Огорчает также и то, что он продал свою лавку в квартале Аль-Хамзави, чтобы по-новому обставить квартиру!

Ахмад скользнул глазами по его лицу, затем недовольно нахмурился и воскликнул:

— Словно меня вообще не существует!.. Он даже в этом со мной не посоветовался!..

Ударив рукой об руку, он сказал:

— Над ним посмеялись, несомненно. Обнаружили такую ценную находку: мула без хозяина, только в одежде почтенного господина…

Мухаммад Иффат выразил сочувствие:

— Это ребячество!.. Он забыл и про своего отца, и про сына!.. Но что толку сейчас гневаться на него?!

Ахмад Абд Аль-Джавад закричал:

— Мне кажется, что я должен действовать решительно, независимо от последствий…

Мухаммад Иффат вытянул руку, словно отводя рукой беду, и умоляюще произнёс:

— Когда твой сын вырос, стань ему братом. Не ошибись, ведь ты умнейший человек. Всё, что требуется от тебя — дай ему совет, а в остальном пусть всё будет так, как Бог положит…

Мухаммад Иффат опустил глаза в задумчивости, и некоторое время колебался, затем сказал:

— Есть ещё кое-что, что волнует меня так же, как и тебя — это Ридван!

Оба мужчины обменялись долгим взглядом. Затем Мухаммад Иффат продолжил:

— Через несколько месяцев мальчику исполнится семь, и я боюсь, что его отец потребует его себе, и тогда он будет расти в объятиях Занубы. Такое зло нужно предотвратить. Не думаю, что ты согласишься на это. Так убеди его оставить мальчика в нашем доме, пока Аллах не исправит ситуацию…

Не по нутру Ахмада Абд Аль-Джавада было добровольно соглашаться на то, чтобы его внук оставался в семье матери после прошествия срока, когда его воспитание и содержание по закону должен был взять на себя отец, но с другой стороны, ему не хотелось также предлагать взять его к себе в дом, чтобы не добавлять Амине ещё больше хлопот. Она вряд ли одобрила бы то, что никак не подходило ей по возрасту. С сожалением он признал:

— Признаю, что воспитывать Ридвана в доме Занубы было бы неправильно…

Мухаммад Иффат сделал вздох облегчения:

— Его бабка любит его от всего сердца. И если бы неизбежные обстоятельства заставили его в будущем переехать в дом матери, то там его ждала бы благоприятная атмосфера, поскольку мужу его матери сорок или около того, и Аллах лишил его благословенного потомства…

Ахмад Абд Аль-Джавад тоном просьбы сказал:

— Но я бы предпочёл, чтобы он остался в вашем доме…

— Конечно… конечно… Я ведь говорю только о возможностях отдалённого будущего и молюсь, чтобы Господь спас нас от них. Теперь мне осталось только попросить тебя говорить с Ясином мягко, чтобы было легче его убедить оставить Ридвана со мной…

Тут раздался примирительный голос Аль-Хамзави:

— Господин Ахмад мудрейший человек. Разве он не знает, что Ясин уже мужчина? И что он, как и все остальные мужчины, свободен в своих действиях и в распоряжении имуществом?.. Это нельзя отрицать, и господин Ахмад просто должен дать ему совет, а остальное уже за Аллахом…

Весь остаток дня Ахмад Абд Аль-Джавад провёл в печали и размышлениях. Он сказал себе: «Ясин, одним словом, это потерянная надежда. Нет ничего ужаснее, чем иметь сына, надежда на которого потеряна. К сожалению, направление, в котором он движется, слишком ясно! И не надо обладать дальнозоркостью, чтобы распознать это. Да, он идёт от плохого к худшему, и помилует его Аллах». Джамиль Аль-Хамзави просил его отложить разговор с Ясином до следующего дня, и он уступил его просьбе больше из отчаяния, чем потому, что ценил важность советов.

Вечером следующего дня он позвал к себе Ясина, и тот откликнулся и пришёл рано утром, как и следует поступать послушного сыну. На самом деле Ясин не разорвал связей с семьёй. Старый дом был единственным местом, куда он не осмеливался вернуться, несмотря на сильную тоску по нему. Не раз уже, когда он встречался с отцом, Хадиджей или Аишей, он просил их передать привет мачехе. Сердце его не забыло её гнева на него, или, как он называл это — её упрямства, но также отказывалось забыть старые времена, когда считал её своей единственной матерью. Он не перестал посещать своих сестёр, иногда встречал Камаля в кофейне Ахмада Абдо или звал его к себе домой, поскольку юноша изначально был знаком с Мариам, а позже также познакомился и с Занубой. Лавку своего отца он посещал по крайней мере раз в неделю. Там Ясин имел возможность узнать другую личность отца — ту, которая очаровывала людей. Между ними обоими возникла крепкая дружба и глубокая любовь, подпитываемая узами кровного родства с одной стороны, и радостью сына узнать истинного отца — с другой.

Но в тот день, пристально вглядываясь в лицо отца, Ясин заметил на нём выражение, напомнившее ему о его прежнем облике, которого он когда-то так боялся. Он не стал расспрашивать отца, что с ним стряслось, так как был уверен, что рано или поздно всё равно узнает эту тайну. Он также не сомневался, что его уже давно ожидает настоящая буря гнева с тех пор, как он так необдуманно поступил.

Отец заговорил первым:

— Мне грустно от того, что меня так унизили. Почему я узнаю новости о своём сыне от других людей?

Ясин склонил голову и не проронил ни слова. Отец возмутился этой притворной личине смирения, которую тот набросил на себя, и закричал:

— Сними эту маску. Прекрати лицемерить и дай мне услышать твой голос. Естественно, ты знаешь, о чём я!

Едва слышным голосом Ясин произнёс:

— Я не находил смелости, чтобы сообщить вам…

— Это происходит тогда, когда скрывают грех или скандал!

Инстинкт предупреждал Ясина, что он должен хоть как-то сопротивляться. Он с покорностью ответил:

— Да…

Ошеломлённый отец спросил:

— Если ты так на самом деле считаешь, то почему так поступил?!

Ясин снова прибег к молчанию, и отцу показалось, что этим своим молчанием он говорит ему: «Я знал, что это будет скандал, но я повиновался своей любви!», и ему вспомнилась собственная позорная сцена с той женщиной. «Какой позор! Ты смыл своё унижение в порыве сильнейшего гнева, но потом ты снова начал преследовать её! Но до чего же потерян этот бычок!»

— Ты принял этот позор, не оценив последствий, чтобы помучить всех нас?!..

Ясин наивно воскликнул:

— Всех вас?!.. Упаси Боже…

Гнев снова вернулся к отцу, и он закричал:

— Не притворяйся невинным агнцем. Ты знаешь, что ради своей похоти не обращаешь внимание на ущерб, что несёшь репутации собственного отца, брата и сестёр. Ты ввёл в нашу семью лютнистку, и потом она и её дети станут одними из нас. И не думаю, что ты этого не знал раньше. Однако ты игнорируешь всё и всех, и ради своей похоти опозорил честь семьи. Ты сам рушишь всё камень за камнем, и в конце концов обнаружишь, что низко пал…

Ясин молча опустил глаза; и вид его говорил о вине и признании её.

«Этот скандал будет стоить тебе лишь небольшого спектакля, насколько я вижу. Но с тебя довольно и того. Завтра я получу благословение в виде внука, матерью которого будет Зануба, а двоюродной бабкой — Зубайда. Оригинальные родственные узы между господином Ахмадом, известным купцом, и знаменитой Зубайдой-лютнисткой. Возможно, мы искупим свои грехи, сами того не зная?!»

— Я содрогаюсь всякий раз, как думаю о твоём будущем. Я говорил тебе, что ты низко падаешь, и ты будешь падать всё больше и больше. Скажи мне, что ты сделал с лавкой в Аль-Хамзави?

Ясин поднял на него удручённые глаза и на мгновение заколебался. Наконец он сказал:

— У меня была неотложная потребность в деньгах…

Снова потупив глаза, он сказал:

— Если бы то были обычные обстоятельства, я бы попросил у вас взаймы, но было неловко…

Отец разозлился:

— Какой же ты лицемер!.. Ты не стыдно за себя? Бьюсь об заклад, что ты не обнаружил ничего странного или предосудительного в том, что сделал. Я тебя знаю и понимаю тебя, но не пытайся меня обмануть. Я прикажу сказать тебе только одно слово, хотя заранее знаю, что это бесполезно: ты губишь себя сам, и конец твой будет мрачным…

Ясин снова молчал, притворяясь опечаленным.

«Бычок! Она, конечно, привлекательная чертовка, но что заставило тебя на ней жениться?.. Я полагал, что она просила тебя жениться на себе из-за твоего возраста, однако она заарканила бычка, несмотря на его молодость».

От этой мысли Ахмад почувствовал некое облегчение и утешение.

«Её преднамеренный план состоял в том, чтобы выйти замуж любой ценой, но она предпочла мне другого, и ей попался этот дурак».

— Разведись с ней!.. Разведись прежде, чем она станет матерью, а мы опозоримся на веки вечные!..

Ясин некоторое время колебался, но потом произнёс:

— Грешно мне разводиться с ней без всякой причины!..

«Что за сукин сын!.. Ты мне подарил замечательный анекдот, который можно рассказать на сегодняшней посиделке в кофейне!. Но ты разведёшься с ней рано или поздно, но до того, как она родит тебе ребёнка, который станет проблемой для тебя и для нас»…

Ясин звучно вздохнул, обходясь тем самым без слов. А отец тем временем принялся внимательно изучать его взглядом с каким-то замешательством. Фахми умер, Камаль дурак или сумасшедший, а на этого Ясина никакой надежды. Самое грустное в том, что он ему дороже всех. Но предоставим всё Аллаху, Господу нашему! Но как бы обстояли дела, если бы я сам поскользнулся и совершил ошибку — женился?…

— За сколько ты продал лавку?

— За двести гиней…

— Она стоит трёхсот. Это было отличнейшее место, олух! Кому ты продал её?

— Али Тулуну, продавцу галантерейных товаров.

— Поздравляю, поздравляю. И вся сумма ушла на новую мебель?

— У меня осталась сотня…

Отец язвительно заметил:

— Отлично сделано! Новобрачному не нужны деньги…

Затем уже серьёзным и грустным тоном:

— Ясин, послушай, что я скажу. Я твой отец. Берегись, измени своё поведение. Ты сам отец. Разве ты не думаешь о своём сыне и его будущем?!

Ясин воодушевлённо принялся защищать себя:

— Его ежемесячное содержание выплачивается до последнего миллима!..

— Это разве вопрос торговли? Я говорю о его будущем, даже о будущем других, которые ещё не родились!

Ясин уверенно произнёс:

— Господь наш создаёт и даёт пропитание…

Отец неодобрительно воскликнул:

— Господь наш создаёт и даёт пропитание, а ваше сиятельство расточает! Скажи мне…

Он выпрямился, и изо всех сил сосредоточил взгляд на Ясине:

— Ридвану почти семь лет. Что ты будешь с ним делать? Возьмёшь его к себе, чтобы он рос под опекой твоей жены?

На полном лице Ясина показалось смущение. Он в свою очередь спросил:

— А что мне делать?.. Я ещё не думал над этим…

Отец с саркастическим сожалением покачал головой и сказал:

— Да сохранит тебя Аллах от такого зла — раздумий!.. Да и есть ли у тебя время, чтобы тратить его на такое занятие?! Позволь тогда мне подумать вместо тебя и сказать, что Ридван должен остаться на попечении деда…

Ясин задумался на некоторое время, затем кивнул головой в знак согласия и примирительно ответил:

— Ваше мнение и моё мнение, отец. Без сомнения, это будет в его же интересах…

Отец насмешливо заметил:

— Мне кажется, что и в твоих тоже, чтобы ты не занимал себя такими мелочами!

Ясин улыбнулся, но комментировать не стал, будто говоря: «Я уверен, ты подтруниваешь надо мной, ну да ладно».

— Я полагал, что тебя будет трудно уговорить отказаться от него!

— Моя уверенность в правоте вашего мнения заставила меня поскорее согласиться на это!

Отец с ироничным удивлением спросил:

— Ты и впрямь доверяешь моему мнению?.. Почему тогда не положишься на него в других делах?!

Тут он горестно вздохнул:

— Намерение! Да наставит тебя Господь наш на правильный путь. Ты сам виноват. Сегодня же ночью я поговорю с Мухаммадом Иффатом по поводу опеки над Ридваном, но с тем, чтобы все расходы на его содержание нёс ты. Может быть, он и согласится…

В этот момент Ясин встал и попрощался с отцом, направляясь к двери лавки. Едва он прошёл пару шагов, как услышал голос отца, что спросил его:

— Разве ты не любишь своего сына, как всякий отец?

Ясин остановился и обернулся к нему, и укоризненно сказал:

— Отец, разве в том есть сомнения?.. Он самое дорогое, что у меня есть в жизни..

Отец вскинул брови, и загадочно покачав головой, произнёс:

— До свидания..

33

За час до того, как отправиться на пятничную молитву, Ахмад Абд Аль-Джавад вызвал к себе в комнату Камаля. Обычно он звал к себе членов семьи только по очень важному поводу. На самом деле мысли его пребывали в растерянности, а он сам готовился допросить сына о том, что же так занимало его. Накануне вечером некоторые из друзей обратили его внимание на статью, появившуюся в еженедельнике «Зухр», принадлежавшую перу одного молодого литератора, Камаля ибн Ахмада Абд Аль-Джавада. И хотя никто из них не читал статьи полностью, за исключением названия: «Происхождение человека», и подписи, они принялись комментировать, дразнить и поздравлять Ахмада, пока тот всерьёз не задумался попросить шейха Мутавалли Абдуссамада изготовить молодому человеку амулет от сглаза. Мухаммад Иффат сказал ему: «Имя твоего сына напечатано в одном журнале вместе с именами великих писателей. Молись Аллаху, чтобы Он уготовил ему такое же ослепительное будущее, как и им». Али Абдуррахим тоже сказал так: «От одного уважаемого человека я слышал, что покойный Аль-Манфалути приобрёл целую сельскую усадьбу своими трудами, так что надейся на лучшее». Остальные же рассказывали, как талантливое перо пробило многим путь и помогло снискать благосклонность у лидеров и правящих классов. Они приводили примеры таких авторов, как Шауки, Хафиз, Манфалути. Когда же очередь дошла до Ибрахима Аль-Фара, то он пошутил: «Свят Тот, Кто создал из чресла невежды учёного». Сам же Ахмад бросил взгляд на название статьи и на слова «молодой литератор», затем положил журнал на свой кафтан, который снял из-за июньской жары и паров виски, отложив чтение до тех пор, пока он не будет один дома или в лавке. Затем оставшийся вечер он продолжал ощущать радость и гордость.

В действительности он впервые начал пересматривать свою подавляемую враждебность к выбранному юношей педагогическому колледжу. Он говорил себе, что «ребёнок», кажется, «чем-то» станет, несмотря на свой неудачный выбор, и фантазировал о «талантливом пере», благосклонности власть предержащих и о поместье, таком же, как у Манфалути. Да, кто знает? Может, он будет не только учителем, но и на самом деле пробьёт себе дорогу в такую жизнь, о которой его отец даже и не задумывался?

В тот день на рассвете, закончив молитву и завтрак, Ахмад растянулся на диване и раскрыл журнал, начав с интересом читать его вслух, чтобы уловить смысл. Но что же он нашёл в этой статье? Он читает политические статьи, и понимает их без труда; эту же статью он читал с встревоженным сердцем. Он снова внимательно прочитал её вслух, пока не наткнулся на учёного по имени Дарвин и его работы на далёких островах. Он проводил утомительные сравнения между различными животными, пока его не поразил странный вывод, утверждающий, что человек является потомком животных! Более того, он эволюционировал от одного из вида обезьян!.. Этот важный пункт Ахмад прочитал ещё раз с возрастающей тревогой; его смутила грустная реальность: его собственный сын, его плоть и кровь утверждает — без всякого протеста или спора — что человек — это потомок животных!.. Он очень расстроился и в недоумении спросил себя: действительно ли детям преподают такие опасные идеи в государственных школах? Затем он вызвал к себе Камаля.

Камаль пришёл, совершенно не подозревая о том, что на уме у отца. Тот несколько дней назад также вызывал его к себе, чтобы поздравить с переходом на третий курс, и потому не подозревал, что новое приглашение грозит неприятностями. Как и когда-то давно, в последнее время он выглядел бледным и худым. Его семья трактовала это огромными усилиями, которые он тратил, готовясь к экзаменам. Но подлинный же секрет его состояния был скрыт от них. В течение пяти последних месяцев он мученически страдал, словно узник от своих адских тиранических чувств, которые почти что погубили его.

Отец сделал ему знак присесть, и Камаль уселся на краешек дивана, вежливо глядя на отца. Тут он заметил, что мать сидит рядом с гардеробом и занята раскладыванием и починкой одежды. Отец же бросил журнал между собой и сыном и с притворным спокойствием сказал:

— Тебе принадлежит статья в этом журнале, не так ли?

Обложка журнала попалась на глаза Камалю, и он в замешательстве посмотрел на него. Взгляд его указывал на то, что он совсем не ожидал такого сюрприза… Откуда у отца этот новый интерес к литературным журналам?!.. Он уже когда-то публиковал в «Ас-Сабахе» свои размышления о прозе и рифмованной прозе, в которых были невинные философские суждения и эмоциональные стенания. Он был всецело уверен, что отец не в курсе об этом. Во всей семье это было известно одному Ясину, которому он сам прочитал свою статью, и тот молча слушал её, а потом прокомментировал так: «Это плод моего изначального руководства над тобой. Я научил тебя поэзии и историям. Прекрасно, профессор, это глубокая философия, но откуда ты достал её?» Или дразнил его: «Кто те красавицы, что вдохновили тебя на эту деликатную жалобу? Однажды ты, профессор, узнаешь, что с ними помогает только один метод — битьё башмаками».

Однако сейчас ему стало известно, что отец прочитал самую опасную вещь из тех, что он написал: ту самую статью, что разожгла в его груди адскую борьбу, когда он думал над ней. Разум его почти сгорел в этом горне. Но как же так случилось? И есть ли тому иное объяснение, кроме того, что друзья отца — сторонника «Вафда» — стремились скупить все газеты и журналы, так или иначе связанные со своей партией? И мог ли он надеяться выйти целым и невредимым из этой трудной ситуации? Он поднял глаза от журнала и тоном, по которому нельзя было различить его волнение, сказал:

— Да, так. Мне пришла в голову идея написать на тему, которая поддержит полученные мной знания и поощрит меня продолжить занятия…

С притворным спокойствием отец промолвил:

— В этом нет ничего дурного. Написание статей в газеты было и остаётся средством завоевания признания и положения среди великих мира сего. Но тема, на которую пишет автор, это важный момент. Чего ты хотел сказать этой статьёй? Прочитай и разъясни мне её. Мне было неясно, что ты имеешь в виду…

«Какое несчастье! Эта статья не для широкой публики, и уж точно не для отца!»

— Это длинная статья, папа. Разве вы не читали? Я разъясняю в ней научную теорию…

Отец поглядел на него пристальным сверлящим взглядом. «Так значит, вот что они сегодня зовут наукой?.. Проклятье Господне тогда и на науку, и на всех учёных…»

— Что ты говоришь об этой теории? Моё внимание привлекли странные выражения, утверждающие, что человек — потомок животных. Это так?

Ещё вчера Камаль вёл отчаянную борьбу с собственной душой и вероубеждениями, которая утомила и тело, и дух его, а теперь предстоит бороться с отцом. В первом же бою он был измучен, словно от лихорадки… А в этом поединке он дрожит от страха. Господь может отстрочить своё наказание, но зато его отцу свойственно приводить наказание в исполнение тотчас, не медля…

— Это утверждает теория!

Отец повысил голос и возбуждённо спросил:

— И что же говорит эта научная теория об Адаме, отце всего человечества, которого создал Господь из глины, вдохнув в него от духа своего?!

Уже давно Камаль терзался тем же вопросом, пугаясь его точно так же, как и отца. Он не смыкал глаз той ночью до самого утра, ворочаясь в постели и спрашивая себя об Адаме, Творце и Коране, и десятки раз говорил: «Или Коран полностью правда, или это не Коран».

«Ты винишь меня потому, что не знаешь, сколько я выстрадал. Если бы я не выдержал всех тех мук, не привык к ним, то смерть забрала бы меня ещё той ночью».

Он тихим голосом ответил:

— Дарвин является автором этой теории, и он не говорит ничего о нашем господине Адаме…

Отец гневно воскликнул:

— Тогда этот Дарвин безбожник, попавший в ловушку шайтана. Если бы человек происходил от обезьяны или другого животного, то Адам не был бы праотцом людей… Это самое что ни на есть безбожие, дерзкая и безобразная нападка на величие Господа!! Я знаю коптов и евреев с базара ювелиров, и все они верят в Адама. Все религии верят в Адама. К какой вере принадлежит этот Дарвин?! Он безбожник и слова его — кощунственны, а передача его теории — это безрассудство. Скажи мне, он один из твоих преподавателей в колледже?

Это вызвало бы у Камаля смех, если бы в сердце его ещё оставалось место для смеха. Но оно было переполнено страданиями, любовным разочарованием, болью сомнения и предсмертной агонией веры. Его сжигало страшное столкновение между верой и наукой. Как может разумный человек отречься от науки? Камаль скромно пояснил:

— Дарвин — это английский учёный. Он уже давно умер…

Тут мать дрожащим голосом произнесла:

— Будут прокляты все эти англичане…

Камаль и его отец быстро повернулись к ней, и заметили, что она отложила в сторону своё шитьё и иголку и следила за их разговором. Но так же быстро они оставили её в покое. Отец снова спросил:

— Скажи мне, в вашем колледже преподают эту теорию?

Камаль тут же ухватился за эту нить спасения, что так неожиданно кинули ему, и скрываясь за ложью, он произнёс:

— Да…

— Странное дело! И ты будешь потом преподавать её своим ученикам?!

— Нет, я буду преподавать литературу, которая никак не связана с научными теориями…

Ахмад ударил рукой об руку; в этот момент ему захотелось распоряжаться наукой в той же мере, что и собственной семьёй. Он яростно воскликнул:

— Тогда зачем её преподают вам?! Неужели их цель — поселить в ваших сердцах безбожие?

Содрогающимся голосом Камаль ответил:

— Упаси Боже, если это как-то повлияет на наши религиозные убеждения…

Отец с подозрением сверлил его глазами, и наконец промолвил:

— Но твоя статья распространяет безбожие!

Камаль смущённо сказал:

— Да простит меня Аллах. Я просто объясняю эту теорию, чтобы читатель с ней познакомился, но не верил в неё. Едва ли мнение атеиста повлияет на сердце верующего…

— Ты не нашёл другой темы, на которую писать, кроме этой преступной теории?

Почему он написал свою статью? Он долго колебался, прежде чем послать её в журнал, как будто хотел известить людей о кончине своих религиозных убеждений. Его вера была непоколебима все эти два последних года перед бурями сомнений, которые породили Абу Ала Аль-Маари и Омар Хайям, но пала под натиском железной хватки науки, которая стала роковой.

«Но я, по крайней мере, не безбожник, я по-прежнему верую в Аллаха. А вот вера..? Где же вера? Она исчезла! Как исчезла и голова Хусейна, как исчезла Аида, как исчезла моя уверенность в себе!..»

Камаль грустно произнёс:

— Я, наверное, ошибся. Но моё оправдание в том, что я изучаю эту теорию…

— Это не оправдание. Ты должен исправить свою ошибку…

Какой добрый человек его отец! Он жаждет заставить Камаля выступить против науки ради защиты мифа. Да, Камаль и впрямь много страдал, но он больше никогда не согласится вновь раскрыть своё сердце всем этим мифам и суевериям, после того как очистил его от них. Хватит уже мучений и обмана.

«С этих пор я больше никогда не поддамся иллюзиям. Свет — это свет, наш отец — Адам! Он не отец мне, пусть лучше моим предком будет обезьяна, если так угодно истине, это лучше, чем быть одним из бесчисленных потомков Адама. Если бы я действительно происходил от этого пророка, то надо мной не посмеялись бы так!..»

— Как я могу исправить ошибку?

Отец вспыльчиво, но в то же время просто ответил:

— Есть бесспорная реальность: Аллах сотворил Адама из земли, и Адам это прародитель человечества. Это упомянуто в Коране, и ты должен лишь пояснить, в чём состоят наиболее серьёзные ошибки этой теории, это для тебя несложно. Иначе какой толк от твоего образования?

Тут до них донёсся голос матери:

— Что может быть проще, чем разъяснить ошибку, что противоречит словам Милосердного Господа? Скажи этому англичанину-атеисту, что Аллах говорит в своей великой книге: Адам — отец всех людей. Твой дед был благословен, он знал книгу Аллаха. И ты должен пойти его путём. Мне так отрадно, что ты стремишься стать учёным, как и он…

На лице отца промелькнуло недовольство, он упрекнул её:

— Да что ты понимаешь в книге Аллаха или в науке? Оставь в покое его деда и занимайся тем, что делаешь…

Она застенчиво сказала:

— Господин мой, я только лишь хотела, чтобы он стал таким же, как его дед — одним из учёных, что освещают этот мир светом Божьим…

Мужчина яростно закричал:

— А он вот начал распространять мрак…

Женщина в испуге ответила:

— Упаси Боже от этого, господин мой. Может быть, вы не поняли…

Ахмад жёстко посмотрел на неё. Он ослабил хватку в обращении с ними, и каков был результат? Камаль распространяет теорию о том, что человек произошёл от обезьяны, а его мать спорит с ним и говорит, что он не понял.

Он закричал на неё:

— Дай мне говорить, не перебивай и не вмешивайся в то, что не понимаешь. Займись своим делом, да поразит тебя Аллах…

Обернувшись затем к Камалю с мрачным лицом, он сказал:

— Скажи мне, ты сделаешь то, что я тебе говорил?

«Дома у тебя есть цензор, поражающий свободную мысль настолько, что в мире не найти ему равных. Но ты боишься его столько же, сколь и любишь, и твоё сердце никогда не позволит себе причинить ему вред. Проглоти эту боль, ты ведь выбрал для себя жизнь борьбы…»

— Как я могу отреагировать на эту теорию? Если я ограничу свои рассуждения тем, что приведу ссылку на Коран, то в этом не будет ничего нового, ведь любой знает, о чём я говорю и верит в то же самое. Но с научной точки зрения мои рассуждения предназначены для специалистов-учёных в этой области…

— А зачем ты пишешь о том, что тебя не касается?

Серьёзное возражение по сути, но к сожалению, он не мог найти в себе смелости признаться отцу, что верил в эту теорию как в научную истину, и поэтому он не мог рассчитывать на то, чтобы создать общую философию бытия, выходящую за рамки науки. Отец же воспринял его молчание признанием ошибки, отчего его грусть и злоба лишь удвоились. Введение в заблуждение в такой области грозило серьёзными последствиями, и над этим у Ахмада не было никакой власти. Он почувствовал, что перед этим потерянным юношей руки его были связаны, как до того было с Ясином, когда тот ускользнул от его наставлений. Неужели и с ним произойдёт то же, что случилось с другими отцами в это странное время?!.. До него доходили невероятные новости, чуть ли не мифы, о «сегодняшних» молодых людях. Некоторые ученики увлеклись курением, другие издеваются над достоинством учителей, а третьи вообще взбунтовались против своих отцов. Его собственное достоинство не унижено, но какой результат дала долгая история его решительности и суровости? Ясин падает всё ниже и уже почти пропал. Камаль спорит, препирается и пытается ускользнуть из его рук.

— Выслушай меня внимательно. Я не хочу быть с тобой грубым, так как ты вежлив и послушен. Что же касается нашей темы, то у меня есть лишь совет для тебя. Ты должен помнить, что никто из тех, кто поступал наперекор моим советам, не был благополучен…

После недолгой паузы он продолжил:

— Вот Ясин как раз пример того, о чём я говорю. Я давно советовал также и твоему покойному брату не бросаться в собственную погибель. И если бы он был сейчас жив, то был бы выдающимся человеком.

Тут мать голосом, похожим больше на стон, откликнулась:

— Англичане убили его. Они либо убивают, либо распространяют безбожие!

Отец продолжал:

— Если ты обнаружишь что-то противоречащее религии в своих уроках и будешь вынужден заучивать это наизусть, чтобы преуспеть на экзамене, не верь этому, и не публикуй в газетах, а не то — понесёшь за это ответственность. Пусть твоя позиция в отношении науки этих англичан будет такой же, как наша позиция в отношении их оккупации: непризнание законности их власти над нами, даже с помощью тирании…

Застенчивый и мягкий голос матери снова вмешался:

— И посвяти свою жизнь после этого разоблачению лживости этой науки и распространению света Божьего…

Отец закричал на неё:

— Я сказал, что в твоём мнении нет никакой нужды!

Она вернулась к своей работе, а Ахмад угрожающе поглядел на неё, пока не убедился в том, что она замолчала, затем повернулся к Камалю и спросил:

— Понял?

Тоном, внушающим уверенность, Камаль ответил:

— Разумеется.

Теперь, если он хотел что-то написать, то должен был публиковаться в еженедельнике «Ас-Сийаса», куда не могла дотянуться рука вафдистов, вроде его отца. Что же касается его матери, он пообещал ей в тайне посвятить свою жизнь распространению света Господнего. Не это ли свет истины? Да. Освободившись от религии, он будет ближе к Аллаху, чем тогда, когда у него была вера. Что есть истинная религия, если не наука? Это был ключ к тайнам бытия и его величия. Если бы пророки были посланы сегодня, своим посланием к людям они выбрали бы науку. И именно так он сам просыпался от сна мифов, чтобы предстать перед неприкрытой истиной, оставляя за собой эту бурю, — в которой невежество боролось не на жизнь, а на смерть. Эта борьба служила водоразделом между суеверным прошлым и светлым будущим. Так перед ним откроется путь, ведущий к Богу, путь знаний, добра и красоты. Он же попрощается с прошлым с его обманчивыми мечтами, несбывшимися надеждами и чрезмерными страданиями…

34

Подходя к особняку семейства Шаддад, он принялся с огромным вниманием и интересом разглядывать всё, что попадалось ему на глаза. Когда он оказался у входа, то принялся разглядывать всё вокруг с ещё большим вниманием и интересом. Он верил, что это будет его последним визитом в этот дом, к его обитателям и своим воспоминаниям, да и как могло быть иначе, когда Хусейн в конце концов вырвал у отца согласие на своё путешествие во Францию? Он всматривался во все глаза и с обострёнными чувствами в ту боковую тропинку, ведущую в сад, в окно, выходящее на улицу, откуда её изящная тонкая фигурка глядела на него нежным взглядом, не означающим ровным счётом ничего, как взгляд далёких звёзд. Это ласковое приветствие не было адресовано никому конкретно, как и трель соловья, увлечённого собственной радостью и не обращающего внимание ни на кого. Затем он бросил взгляд на сад, простиравшийся между задней частью дома и широкой стеной, граничащей с пустыней. Между тем и другим были лишь лозы жасмина, кучка пальм и розовые кусты. И наконец, внушительного вида беседка, под сенью которой он испытал опьянение любовью и дружбой. Тут он вспомнил английскую поговорку, что говорила: «Не клади все яйца в одну корзину», и грустно улыбнулся. Хотя он и знал её с давних времён, но не извлёк из неё пользу, и по своей небрежности, а может глупости или роковому стечению обстоятельств отдал всё своё сердце этому дому: часть его — любви, а другую часть — дружбе. И потерял и любовь, и вот теперь ещё и друга, который решил складывать чемоданы, готовясь к поездке. Завтра он не найдёт ни любимой, ни друга. Как он мог утешиться от этой потери, что отпечаталась в его груди и приклеилась к сердцу? Это место стало для него привычным и милым: и дом, и сад, и даже пустыня, как в целом, так и в деталях, и имена Аида и Хусейн Шаддад точно так же впечатались в его память. Как он мог лишить себя этого зрелища или довольствоваться тем, чтобы видеть издалека, подобно прочим прохожим? Он настолько был увлечён этим домом, что однажды даже назвал себя в шутку идолопоклонником!..

Хусейн Шаддад и Исмаил Латиф сидели на стульях друг напротив друга перед столиком, на котором стоял традиционный графин и три стакана. Как и каждое лето, они по своему обычаю были одеты в рубашки с расстёгнутым воротом и белые фланелевые брюки. Камаль поглядел на их контрастирующие лица: у Хусейна было прекрасное светлое лицо, а у Исмаила лицо с резкими чертами и напористым взглядом. Он в своём белом костюме, притронувшись к феске, с которой свешивалась кисточка, подошёл к ним. Они пожали друг другу руки, затем Камаль сел, повернувшись спиной к дому — дому, который прежде повернулся спиной к нему!.. Исмаил тут же обратился к Камалю, многозначительно засмеявшись:

— С этих пор мы обязаны искать новое место для встреч…

На губах Камаля появилась тусклая улыбка. До чего счастлив и доволен Исмаил своим сарказмом, не знавшим боли. У Камаля только и остались, что он, да ещё Фуад Аль-Хамзави — друзья, что составляли компанию его сердцу, но не сливались с ним в унисон. Он стремился к ним, убегая от одиночества. Ничего не оставалось, как смириться с тем, что ему уготовано.

— Мы будем встречаться в кофейнях или на улице, раз Хусейн решил оставить нас…

Хусейн с сожалением покачал головой. То было сожаление человека, который добился столь дорогой, желанной цели и пытается угодить друзьям, выражая грусть расставания, которая на самом деле мало что значила для него. Он сказал:

— Я покину Египет, но в моём сердце тоска от разлуки с вами. Дружба это священное чувство, которым я дорожу до глубины души. Друг — это партнёр, отражающий нас самих, он — отголосок твоих эмоций и мыслей. Неважно, что мы во многом различны, поскольку по сути мы схожи. Я никогда не забуду эту дружбу, и мы будем продолжать писать друг другу письма, пока снова не встретимся…

Красивые слова это утешение для раненого покинутого сердца. Разве он недостаточно уже страдал от рук его сестры?

«Значит вот как ты меня бросишь одного, без единого настоящего друга. А завтра покинутого тобой друга убьёт насмешливая жажда духовного общения». Камаль мрачно спросил:

— Когда мы встретимся снова?… Я ещё не забыл твоего горячего стремления всё время путешествовать. Но кто мне гарантирует, что ты не уедешь навсегда?

Исмаил, также уверенный в его словах, согласился:

— Моё сердце подсказывает мне, что птичка не вернётся в клетку…

Хусейн отрывисто засмеялся, хоть смех его и был украшен радостью:

— Я добился согласия отца на свою поездку только после того, как пообещал ему, что продолжу свою учёбу на юриста. Однако я не знаю, насколько долго смогу выполнять своё обещание. Между мной и правом нет особой привязанности. Более того: мне кажется, что я не смогу вытерпеть систематической учёбы. Я хочу изучать только то, что мне нравится. Моё сердце разрывается между различными дисциплинами, которые ни один колледж не может объять воедино, как я уже неоднократно говорил. Я хочу посещать лекции по философии искусства, а также по поэзии и прозе, исследовать музеи и посещать музыкальные выступления, влюбляться и развлекаться. Какой вуз включает все эти возможности?! Есть к тому же ещё один факт, и вы оба о нём знаете: я предпочитаю слушать, а не читать, чтобы мне объяснял кто-то другой, чтобы я мог ему внимать. Тогда я направлю свои чувства и осведомлённый ум к склону холмов, берегам морей, в бары, кафе, танцевальные залы, и вам будет отправляться серия отчётов от меня об этих уникальных опытах!

Он словно описывает им рай, в который сам Камаль утратил веру!.. Но этот рай был отрицательным, берущим и не дающим взамен. Он же сам стремился к другому идеалу. Что до Хусейна, то он вряд ли он будет когда-либо скучать по своему старому жилищу, если его уже захватила эта зажиточная жизнь в розовом свете. Исмаил тоже выразил некоторые мысли Камаля, когда сказал Хусейну:

— Ты не вернёшься к нам. Прощай, Хусейн! У нас примерно одна мечта. Отложи в сторону философию искусства, музеи, музыку, поэзию и склоны холмов…, и так далее, и тогда мы могли бы быть единой личностью!.. Напомню тебе в последний раз, что ты больше никогда к нам не вернёшься…

Камаль удивлённо посмотрел на Хусейна, словно спрашивая его мнения о том, что только что сказал Исмаил, и он ответил:

— Нет, я часто буду возвращаться. Египет будет в моём обширном маршруте, чтобы я мог увидеться с семьёй и друзьями, — тут он обратился к Камалю. — Я с нетерпением буду ждать, когда ты отправишься за границу, и начиная с этого момента почти что чувствую это!

Кто знает? Возможно, его ложь обернётся правдой, и он пересечёт эти дальние горизонты. Но как бы то ни было, сердце подсказывало ему, что Хусейн однажды всё-таки вернётся, и эта их глубокая дружба не иссякнет понапрасну. Его искреннее сердце верило в это, как верило и в то, что любовь не вырвана в нём с корнем, увы! Он умоляюще сказал:

— Путешествуй и делай всё, что тебе хочется, но потом возвращайся в Египет, чтобы сделать его своим домом. Ты можешь оставить его и отправиться в путь всякий раз, как захочешь попутешествовать.

Исмаил сказал «Аминь», согласившись с его мнением:

— Если ты и впрямь хороший человек, то согласишься с этим благородным решением, которое примиряет и твоё, и наши желания…

Склонив голову, словно убеждённый их словами, Хусейн сказал:

— Мои странствия в конце концов приведут меня к этому решению, я убеждён…

Слушая друга, Камаль пристально смотрел на него, особенно в его чёрные глаза, которые так напоминали глаза Аиды, и его жесты — нечто среднее между возвышенными и мягкими. Его тонкий дух был почти видимым, и Камаль мог его почувствовать. Если этот дорогой ему друг исчезнет, то что тогда останется от благодати дружбы и воспоминании о любви?.. Дружбы, через которую он познал платоническую привязанность и спокойное счастье, и любви к сестре Хусейна, которая вдохновила небесную радость и адские мучения?!..

Хусейн, обращаясь сначала к одному из них, потом у другому, сказал:

— Когда я вернусь в Египет, ты станешь бухгалтером в Министерстве финансов, а ты — учителем. И вполне вероятно, что я застану вас уже отцами!.. До чего это удивительно!

Исмаил засмеялся и спросил:

— Ты можешь представить, что мы будем чиновниками? Представь себе Камаля учителем! — тут он обратился к Камалю. — Ты должен хорошенько располнеть, прежде чем предстанешь перед учениками. Тебе предстоит встретиться с целым поколением бесов, по сравнению с которыми мы — ангелы. И ты обнаружишь, что несмотря на то, что ты упорный сторонник «Вафда», правительство вынудит тебя наказывать тех учеников, что проводят демонстрации в поддержку «Вафда»!.

Замечание Исмаила вывело его из потока мыслей, поглощавших его. Он спросил себя: как он может предстать перед учениками с такими выдающимися головой и носом?! И почувствовал горечь и обиду. Ему казалось — по аналогии с теми учителями, которых он знал в жизни, — что ему потребуется быть суровым в обхождении с учениками, чтобы защитить свою персону от их озорных выходок!.. Но он также спрашивал себя, сможет ли он быть таким же суровым к другим, как и к себе?.. Импровизируя, он сказал:

— Не думаю, что я до конца жизни буду учителем…

В глазах Хусейна промелькнул мечтательный взгляд, и он сказал:

— А, из педагогики в журналистику, я полагаю. Не так ли?

Камаль поймал себя на том, что задумался о будущем и снова вспомнил о той всеобъемлющей книге, которую так мечтал написать. Что же осталось от той первоначальной темы?.. Пророки больше не были пророками, рая и ада не существовало, а изучение человека было лишь главой в науке о животных. Тогда ему следует искать новую тему. Он снова сымпровизировал:

— О, если бы я смог когда-нибудь создать журнал для продвижения современной мысли!

Исмаил Латиф тоном наставника-проповедника заметил:

— Нет, политика — вот это ходовой товар. Посвяти идеям, если хочешь, колонку на последней странице. В стране есть достаточно место для нового сатирика-вафдиста…

Хусейн громко засмеялся:

— Мне не кажется, что наш друг положительно относится к политике. Достаточно и той жертвы, что принесла его семья для своей страны. А что касается мысли, то тут открыто широкое поле деятельности… — Затем он обратился к Камалю… — То, о чём ты говорил, возможно. Но твой атеистический бунт был внезапным скачком, которого я не ожидал…

До чего же осчастливило Камаля это новое определение, в котором он видел приветствие своему бунту и лесть своему самолюбию. Лицо его даже покраснело от этого. Он сказал:

— Как же замечательно, когда человек посвящает свою жизнь истине, добру и красоте!..

Исмаил три раза присвистнул, каждый раз вместе с новым качеством, упомянутым Камалем, а затем насмешливо заметил:

— Слушайте и повинуйтесь!

Хусейн же серьёзно сказал:

— А я как и ты! Но только я довольствуюсь знаниями и удовольствиями!

Искренним, пылким тоном Камаль произнёс:

— Эти вещи более возвышенны. Это борьба ради истины, и цель её — благо всего человечества, иначе в жизни нет смысла, по-моему…

Исмаил ударил рукой об руку — этот жест напомнил Камалю об отце — и сказал:

— Ну тогда просто обязательно, чтобы в жизни не было смысла! Как же ты страдал и томился, пока не освободился от оков религии!.. Я так никогда не утомлял себя, потому что религия никогда не интересовала меня. А как по-твоему, я прирождённый философ?! Мне достаточно и того, что я живу той жизнью, которая не нуждается в объяснении. Но я по природе своей достигаю того, чего ты — только путём упорной борьбы. Да простит меня Господь, но ты этого ещё не достиг, ведь ты по-прежнему, даже став атеистом, веришь в истину, добро и красоту и хочешь посвятить этому жизнь. Разве не к этому призывает религия?! Как же ты отрицаешь основу, но при этом веришь в её часть?

«Не обращай внимания на эту деликатную шутку. Только вот почему те ценности, в которые ты веришь, становятся объектом насмешки?! Представь, а если бы тебе пришлось делать выбор между Аидой и праведной возвышенной жизнью, то что бы ты выбрал?!.. Но Аида всегда предстаёт перед моими глазами как высший пример!..»

Вместо Камаля ответил Хусейн, ибо молчание затянулось:

— Верующий черпает свою любовь из религиозных ценностей, а свободный человек любит их ради них самих.

«Боже мой! Когда же я снова увижу тебя?..», подумал Камаль. Исмаил же засмеялся, что означало переход его мыслей на другую тему, и спросил Камаля:

— Скажи-ка мне, ты всё ещё молишься?.. И собираешься ли поститься в следующий Рамадан?

«Мои молитвы за неё были самыми приятными из молитв, а мои ночи в этом доме более счастливыми, чем ночи Рамадана…»

— Я больше не молюсь, и не буду поститься…

— И ты объявишь о том, что не постишься?

Он засмеялся:

— Нет…

— Ты предпочитаешь лицемерить?

Камаль обиделся:

— Нет необходимости причинять боль тем, кого я люблю…

Исмаил насмешливо спросил:

— Ты считаешь, что с таким мягким сердцем сможешь когда-нибудь противостоять обществу, которое это ненавидит?!

«А как же насчёт басни про „Калилу и Димну“?! — Эта великолепная идея прогнала все его обиды. — Боже мой, неужели я наткнулся на основную идею для книги, о чём я ещё и не задумывался?!»

— Обращение к читателям это одно, а обращение к родителям с заявлением о том, что ты бросил пост, это другое!

Исмаил заговорил с Хусейном, указав на Камаля:

— Вот тебе философ из семьи, в которой глубоко укоренилось невежество!

«Ты никогда не будешь нуждаться в друзьях для забав и шуток. Но у твоего духа никогда не будет друга, с кем ты мог бы поговорить по душам, так что довольствуйся либо молчанием, либо говори сам с собой, как делают это сумасшедшие».

Ненадолго воцарилось молчание. Сад тоже молчал; не доносилось ни малейшего дуновения. И лишь одни розы, гвоздики да фиалки, казалось, наслаждались жарой. Солнце сдёрнуло своё светящееся платье с сада, оставив от него только краешек на верхней части забора с восточной стороны. Исмаил нарушил молчание, повернувшись к Хусейну Шаддаду, и спросил его:

— Интересно, а тебе можно будет посещать Хасана Салима и госпожу Аиду?

«О Аллах!.. Это просто биение моего сердца, или в моей груди начался конец света?!»

— Когда я поселюсь в Париже, то обязательно подумаю и о том, чтобы съездить в Брюссель…

Затем он улыбнулся:

— На прошлой неделе мы получили письмо от Аиды, кажется, она страдает от утренней тошноты!..

«Вот так, боль и жизнь, оказывается, близнецы. Сейчас я только лишь чистая боль в мужском обличье, а Аида с большим набухшим от жидкости и выделений животом. Это жизненная трагедия или комедия?! Благом всей нашей жизни является умирание. О, если бы я только мог знать, в чём суть этой боли!»

Исмаил Латиф сказал:

— Их дети будут иностранцами!

— Решено, что их отправят в Египет, когда они подрастут.

«Увижу ли я их когда-нибудь среди своих учеников? Спрошу себя, где это я уже видел эти глаза, и трепещущее сердце ответит мне, что она уже давно живёт здесь. А если её малыш будет насмехаться над твоей головой и твоим носом, с каким сердцем ты станешь его наказывать?!.. О, забвение!.. Неужели и ты тоже — всего лишь суеверие?!»

Хусейн снова заговорил:

— Она во многих подробностях рассказала о своей новой жизни и не скрывала радости, так что её тоска по родным кажется только данью вежливости…

«Она создана для подобной жизни в одной из этих идеальных стран. А то, что она тоже должна получить долю человеческой натуры, это только ирония судьбы, которая сыграла злую шутку со многим из того, что для тебя самого свято. Интересно, не пришло ли ей в голову обратиться в своём пространном письме хоть словечком к давним друзьям?! Хотя откуда тебе знать, может быть она по-прежнему помнит их?»

Они снова замолчали. Закат, казалось, источал по капельке тихого сумеречного света; на горизонте показался парящий коршун. До них долетел собачий лай. Исмаил потянулся к графину, чтобы выпить воды, а Хусейн начал насвистывать. Камаль же украдкой наблюдал за ним со спокойным выражением на лице и скорбящим сердцем.

— Жара в этом году просто ужасная…

Это промолвил Исмаил, а затем вытер губы своим расшитым шёлковым платком и рыгнул, убрав платок обратно в карман брюк.

«Расставание с любимыми ещё более ужасно…»

— Когда ты поедешь на пляж к морю?

— В конце июня.

Исмаил с облегчением ответил на этот вопрос, и Хусейн снова спросил его:

— Завтра мы поедем в Рас аль-Барру, где я проведу неделю с родными, а затем вместе с отцом отправлюсь в Александрию, и тридцатого июня сяду на пароход.

«Закончится история одной эпохи, а может быть, то будет конец моего сердца».

Хусейн пристально поглядел на Камаля, затем рассмеялся и сказал:

— Мы оставляем вас в прекрасной ситуации в стране, когда существует единство и коалиция партий, и возможно, меня в Париже даже опередят новости о том, что Египет получил независимость…

Исмаил заговорил с Хусейном, но указал при этом на Камаля:

— Твой друг не рад коалиции! Ему тяжело, что Саад держится за руку с предателями, но ещё более ему тяжко от того, что он избегает конфликта с англичанами и оставил свой премьерский пост, передав его своему старинному другу Адли. Так что ты обнаружишь у него ещё более крайние взгляды, чем у почитаемого им лидера!

«Перемирие с врагами и предателями — это ещё одно разочарование, что тебе придётся проглотить. Что в этом мире не предавало твоих надежд?…»

Несмотря на такие мысли, он громко засмеялся и сказал:

— Да эта коалиция хочет навязать нашему району своего кандидата-либерала!

Все трое расхохотались. Тут в поле их зрения попала лягушка, которая не замедлила скрыться в траве; подул ветерок, возвещавший о приближении вечера. Стал стихать шум и гам окружающего их мира. Их собрание подошло к концу. Это наполнило Камаля тревогой и заставило его во все глаза вглядываться в это место, чтобы наполнить им свою память. Здесь его впервые застали лучи любви, и здесь же ангельский голосок напевом произнёс его имя: «Камаль». Здесь произошёл между ними тот мучительный диалог по поводу его головы и носа. И ещё здесь его любимая объявила во всеуслышание о ссоре с ним, высказав свои обвинения против него. Под складками этого небосвода покоятся воспоминания, эмоции и переживания. Если бы к ним когда-нибудь прикоснулась рука судьбы, даже просто решив позабавиться, то оживила бы пустыню, заставив её цвести.

Камаль смотрел на всё это вдоволь, запоминая дату, ибо многочисленные события кажутся и вовсе не имевшими место, если не запомнить точно их день, месяц и год.

«Мы обращаемся к солнцу и луне за помощью, спасаясь от прямой линии времени, когда хотим повернуть его на один круг назад, чтобы к нам вернулись утерянные воспоминания, но ничего никогда не возвращается. Так либо отведай слёз, либо утешься улыбкой».

Исмаил Латиф встал и сказал:

— Нам пришла пора уходить…

Камаль позволил Исмаилу первым пожать на прощание руку Хусейну. Потом настала его очередь, и они долго обнимали друг друга. Камаль запечатлел на его щеке поцелуй и сам получил такой же в ответ. Аромат семейства Шаддад, воплотившийся в его друге, заполнил его ноздри. То был нежный, мягкий запах из сна, что парил в небесах, полных радости и боли. Камаль вдыхал его, пока не опьянел. Он хранил молчание, пытаясь справиться с эмоциями. Но когда он наконец заговорил, голос его дрожал:

— До свидания, даже если это будет нескоро…

35

— Тут нет никого, кроме прислуги!

— Ну, это потому, что день ещё не закончился, а клиенты обычно приходят ночью. Тебя раздражает то, что здесь пусто?

— Нет, напротив. Безлюдность места — это то, что призывает остаться, тем более, что я тут впервые.

— У здешних питейных заведений есть одно бесценное преимущество: они находятся на улице, куда забегают лишь те, кто стремится к запретным удовольствиям. Так что твою безмятежность ни нарушат ни крики, ни упрёки. А если на тебя тут наткнётся какой-нибудь уважаемый человек, вроде отца или опекуна, то его, а не тебя следует упрекать. Но более уместно ему будет убежать и не попадаться тебе на глаза, если, конечно, он сможет…

— Само название улицы уже скандальное!

— Но оно больше остальных вселяет покой. И если бы мы отправились в один из баров на улице Аль-Алфи или Имад ад-Дина или даже Мухаммада Али, то не было бы тогда гарантии, что нас не увидит отец, дядя или ещё какая-нибудь важная персона!.. Но они не ходят в Ваджх аль-Бирку, я надеюсь.

— Ты рассуждаешь здраво, но я по-прежнему беспокоюсь.

— Прояви терпение. Первый шаг всегда нелёгок. Однако алкоголь — это ключ к облегчению, и потому обещаю тебе, что когда мы будем уходить отсюда, мир покажется тебя милее и приятнее, чем ты привык его видеть до сих пор…

— Расскажи мне о существующих видах алкоголя, и с какого мне лучше начинать?

— Коньяк сильный, а если его смешать с пивом, то тому, кто пьёт его, конец. Виски обладает приемлемым вкусом и даёт хороший эффект. А вот изюмный ликёр…

— Вероятно, изюмный ликёр самый вкусный из всех!.. Ты разве не слышал Салиха, как он пел: «Напои меня изюмным ликёром!»?

— Я давно уже твержу тебе, что у тебя есть лишь один недостаток: ты слишком погружён в свои фантазии. Изюмный ликёр самый худший из всех, несмотря на то, что утверждает Салих. У него анисовый привкус и он разрывает мой желудок. Не прерывай меня…

— Прошу прощения!

— Есть ещё пиво. Но это напиток, хороший в жару, а у нас, слава Аллаху, сейчас сентябрь. Есть также финиковое вино, но эффект от него похож на шлепок по заднице проститутки…

— Ну тогда… тогда… виски…

— Браво!.. Я уже давно разглядел в тебе дарование. Может быть, ты вскоре согласишься со мной, что твоя склонность к развлечениям превосходит даже твою склонность к истине, добру и красоте, а также гуманизму, патриотизму и так далее по списку всех тех небылиц, которыми ты так бесцельно мучил своё сердце…

Он позвал официанта и попросил две рюмки виски.

— Разумнее мне было бы довольствоваться одной рюмкой…

— Может быть, это и разумно, однако мы пришли сюда не для того, чтобы заказывать мудрость. Ты ещё сам узнаешь, что безумие приятнее, чем мудрость, а жизнь серьёзнее, чем книги и идеи. Запомни же этот день, и не забывай о том, кого следует за это благодарить…

— Я не в восторге от потери сознания, и боюсь, что..

— Будь мудрецом сам для себя…

— Для меня важнее найти в себе смелость, чтобы без колебаний пойти по переулку и войти в одно из этих заведений…

— Пей, пока не почувствуешь, что тебя больше не заботит проблема, как туда зайти…

— Прекрасно. Я надеюсь, что не пожалею впоследствии о том, что сделал…

— Пожалеешь?! Я уже давно приглашал тебя от всего сердца, а ты отнекивался под предлогом своей набожности и религиозных убеждений. Затем ты открыто провозгласил, что больше не веришь в религию, и я вновь повторил своё приглашение. Но каково же было моё удивление, когда ты отказался, но уже во имя морали!.. Однако, должен признаться, что в конце концов ты последовал за логикой…

Да, в конце концов, после всех волнений и смятений, когда он разрывался между аскетизмом Абу Аль-Ала Аль-Маарри и гедонизмом Омара Хайяма, то согласился на это. По своему нраву он стремился к прежней доктрине, и проповедовал строгую и трезвую жизнь только потому, что она соответствовала тем традициям, в которых он воспитывался. Но внезапно, прежде чем разобраться в том, что происходит с ним, он обнаружил, что душа его стремится к самоуничтожению, словно какой-то таинственный голос шептал ему на ухо: «Нет ни религии, ни Аиды, ни надежды, так пусть будет смерть». В этот момент его позвал голос Омара Хайяма в лице вот этого самого друга, и Камаль отозвался, хотя и продолжал придерживаться своих возвышенных принципов. Он расширил смысл добра, включив сюда же все «радости жизни», говоря себе: «Вера в истину, красоту и гуманизм — высшая форма добра, и поэтому Ибн Сина заканчивал каждый свой день, наполненный мыслью, вином и красавицами. Как бы то ни было, только такая жизнь и обещает избавление от смерти…»

— Я в этом согласен с тобой, но от своих принципов я не отказался…

— Я знаю, что ты никогда не откажешься от своих иллюзий. Ты жил с ними всю свою жизнь, так что они стали для тебя истиной даже большей, чем сама истина. Нет ничего плохого, если ты будешь читать, да можешь хоть писать, если найдёшь себе читателей. Сделай из писательства средство завоевания славы и богатства, но только не воспринимай это слишком серьёзно. Ты был очень религиозным, а сейчас ты стал ревностным агностиком. Ты всегда слишком обеспокоен, как будто это ты в ответе за всё человечество. Но жизнь намного проще этого. Сосредоточься на политике и получи себе место в правительстве, какое захочешь, которое обеспечит тебе неплохой доход, и наслаждайся радостями жизни с сердцем, свободным от забот. Придерживайся, когда нужно, позиции силы и агрессии, и это обеспечит тебе защиту твоей чести и успех. А если такая жизнь согласуется с религией, то наслаждайся ею, а если нет — то религия здесь не при чём…

«Жизнь слишком обширна и глубока, чтобы сводиться к чему-то одному, пусть даже она сводится к обретению счастья. Удовольствия — моё убежище, однако покорение трудных вершин по-прежнему остаётся моей целью. Аида ушла, но я должен создать другую Аиду, которая будет иметь всё то, что много значило для меня, или я без сожаления откажусь от этой жизни».

— А ты никогда не задумывался о том, какие ценности стоят выше этой жизни?

— Ха! Я задумывался только о самой жизни, или, лучше сказать, о своей жизни. У нас в семье нет неверующих, но нет и чрезвычайно набожных, да и я сам такой же!

«Друг в нужде подобен досугу. У него необычная внешность, как и у тебя, и к тому же он связан с воспоминаниями об Аиде, так что ему самое место в твоём сердце. Он ходит туда-сюда, изучая эти оживлённые переулки, но если бросить ему вызов, он будет настоящим тираном; посещает дома развлечений без всяких проблем и мук. Он не озабочен духовностью. Твой духовный друг-интеллектуал исчез за семью морями… Фуад Аль-Хамзави же сообразительный, но не склонен к философии. Он преследует собственную выгоду во всём, даже в наслаждении красотой… В литературе он ищет красноречия, которое использует для написания юридических сводок. Кто сможет заменить мне лик и дух Хусейна?!»

Тут к ним подошёл официант и поставил на столик два высоких стакана с основанием в форме графлёных кубов. Он распечатал бутылку содовой и налил в стаканы. Тут золотое содержимое их превратилось в платину, разбавленную жемчужинами. Официант разложил в ряд тарелки с салатом, сыром, оливками и болонской колбасой, а затем удалился. Камаль перевёл взгляд со своей рюмки на Исмаила. Последний с улыбкой сказал:

— Делай так же, как и я. Начни с большого глотка. За твоё здоровье…

Однако Камаль довольствовался одним глотком, и принялся смаковать его. Затем помедлил, выжидая… Но ум не не воспарил, как он ожидал. Тогда он отпил большой глоток, взял кусок сыра, чтобы рассеять странный привкус, что распространился во рту.

— Не торопи меня!

— Спешка — от шайтана. Важно, чтобы ты, когда будешь уходить отсюда, был в таком состоянии, что смог бы взять штурмом любую крепость, какую хочешь…

Но чего он сам хотел? Женщину из тех, что вызывают у него отвращение, когда он в трезвом уме? Или алкоголь скрасит горечь пошлости? Раньше он боролся с инстинктом с помощью религии и Аиды, а сейчас их место стало вакантным, уступив инстинкту. Но появился иной стимул для приключений — открыть для себя женщину, это таинственное создание, к которому относилась и Аида по своей природе, пусть это и было неприятно ему. Возможно, в этом он найдёт утешение от своих бессонных ночей и тайно пролитых слёз, компенсацию тех кровавых мучений, надежды на излечение от которых нет, за исключением отчаяния и оцепенения. Сейчас же он может сказать, что выбрался из темницы подчинения, чтобы сделать первый шаг на пути к свободе, пусть даже этот путь будет вымощен опьянением и чреват страстями и порочными занятиями.

Он отпил ещё глоток и подождал. Затем улыбнулся… В животе его всё бурлило от рождения нового ощущения, источающего тепло и юношеский задор. Он последовал за ним, отдавшись ему, как реагируют на прекрасную мелодию.

Исмаил усердно наблюдал за ним, и с улыбкой произнёс:

— Где же Хусейн, чтобы он мог сам стать свидетелем такого зрелища?

«Да, где же Хусейн, где?!»

— Я сам ему об этом напишу. Ты ответил на его последнее письмо?

— Да, ответил. В таком же лаконичном духе, что и он сам написал…

Хусейн подробно и полно писал одному только Камалю; он запечатлевал в своих письмах даже каждую мысль. Какое же счастье выпало исключительно ему! Но не стоит об этом распространяться, чтобы не вызывать ревность у своего наставника…

— Его письмо ко мне тоже было кратким, за исключением разве что рассказа о том, что ты и так знаешь, и что тебе не по нраву!

— О, идеи!.. — тут Исмаил рассмеялся… — Какая у него в том нужда, когда он унаследует состояние, способное объять целый океан?! В чём секрет его увлечения всеми этими небылицами? Это притворство или тщеславие, или то и другое вместе?!

«Пришла очередь Хусейна оказаться между молотом и наковальней. Интересно, что он говорит обо мне за моей спиной?!»

— Нет никакого противоречия между идеей и богатством, как ты думаешь. Философия процветала в древней Греции благодаря некоторым господам, что не посвящали себя заработку на хлеб насущный, а предавались науке…

— За твоё здоровье, Аристотель…

Камаль допил свою рюмку и стал ждать. Затем спросил себя, бывало ли у него раньше такое же состояние, что и сейчас? Разряд душевного тепла разошёлся по венам, сметая на своём пути все закоулки, где собрались остатки печали. Сосуд души, спаянный бедами, рассыпался, и из него на волю вылетели щебечущие птицы радости. Одной из них было эхо мелодии, другой — воспоминание о многообещающей надежде, а третьей — призрак мимолётного восторга. Алкоголь был нектаром счастья.

— А что ты думаешь о том, чтобы заказать ещё по паре рюмочек?

— Пусть жизнь твоя будет длиннее моей…

Исмаил громко расхохотался и пальцем сделал знак официанту, затем с облегчением произнёс:

— Ты быстро распознаёшь прекрасные вещи…

— Это благодаря моему Господу…

Подошёл официант с двумя рюмками и закусками. В бар начали стекаться завсегдатаи: кто в фесках, кто в шляпах, а кто и в чалмах. Официант встречал их, протирая столики полотенцем. Поскольку уже наступила ночь и зажглись фонари, в зеркалах, развешанных по стенам, мелькали отражения бутылок виски «Диварис» и «Джон Уокер». Снаружи доносился смех, звучавший словно призыв на молитву, однако то был призыв к разврату. На столик двоих юных друзей нацелились улыбки и взгляды терпимого неодобрения. С улицы появился продавец креветок родом из Верхнего Египта, затем продавщица варёных бобов с двумя золотыми зубами, чистильщик обуви и парень-помощник продавца кебабов, который одновременно был также сутенёром, на что указывали приветствия остальных посетителей. Был также индийский хиромант. Через некоторое время отовсюду только и слышалось, что: «За ваше здоровье!» и смешки. В зеркале, что висело прямо над головой Камаля, он увидел своё порозовевшее лицо и улыбающийся сверкающий взгляд, а за собой — отражение пожилого мужчины, который поднёс свою рюмку к губам и прополоскал её содержимое во рту движением, напоминающим заячье, а затем проглотил. Затем он достаточно громко сказал своему спутнику: «Полоскание виски во рту было традицией моего деда, который умер пьяным». Камаль отвернулся от зеркала и сказал Исмаилу:

— Мы очень консервативное семейство. Я первый в ней, кто попробовал алкоголь…

Исмаил пренебрежительно пожал плечами и сказал:

— Как ты можешь судить о том, чего не знаешь? Ты разве застал молодость своего отца? Вот что до моего отца, то он выпивает рюмочку за обедом, и ещё одну за ужином. Но он перестал пить вне дома; так, по крайней мере, он заявляет моей матери…

Нектар бога счастья незаметно проникал в царство духа, и это странное превращение произошло за несколько мгновений. Всему человечеству не дано было постичь его в течение многих поколений. В целом же оно умещалось в одном новом ослепительном значении слова «волшебство». Самым удивительным было то, что это ощущение не было абсолютно новым для Камаля, может быть, потому, что уже было испытано однажды его духом. Вот только когда, как и где? То была внутренняя музыка в исполнении его духа, тогда как привычная музыка по сравнению с ней была всего лишь яблочной кожурой. Эта же музыка была отборной мякотью фрукта. Интересно, в чём секрет этой золотистой жидкости, сотворившей такое чудо в считанные минуты? Может быть, это поток жизни, очищенный от пены и осадка, что позволил сдерживаемой жизни впервые сделать бросок вперёд при абсолютной свободе и настоящем опьянении? Вот оно — естественное чувство, когда жизнь сама скачет вперёд, освободившись от телесных пут и оков общества, памяти о прошлом и страхов за будущее. Жизнь становится прозрачной, чистой музыкой, отфильтрованной мелодией, исходящей из самой радости.

«Что-то подобное я испытывал раньше своим духом, но когда, как и где? Ох!.. Что за память… Это была любовь! В тот день, когда она позвала: „Камаль!“, она опьянила тебя, хотя ты не знал ещё, что такое опьянение. Признай, что ты уже давно пьяница, и целые столетия бродил по опьяняющей дороге любви, вымощенной цветами и ароматными травами. То было до того, как прозрачная капелька росы превратилась в грязь. Алкоголь — это дух любви, от которой оторвали подкладку боли и страданий. Так люби, когда пьёшь, и пей, когда любишь…»

— Жизнь прекрасна, несмотря на то, что ты сказал и повторил…

— Ха-ха. Это ты говоришь и повторяешь…

«Воин запечатлеет поцелуй на шее своего врага, и тогда на земле наступит мир. Трель соловья на сочной зелёной ветке. Восторг возлюбленных во всех четырёх сторонах света. Полёт птицы из Каира в Брюссель через Париж, гостеприимный приём с песнями и любовью. Мудрец погрузил кончик своего пера в чернила сердца и записал откровение свыше. Нагруженный опытом человек ищет убежища в старости, но его мучит вызывающая слёзы память, породившая в груди его скрытую весну. А что до прядей чёрной чёлки, ниспадающей на лоб, то эта Каааба влечёт к себе пьяниц, тянущихся в кабак любви».

— Дайте мне книгу, рюмку и красотку, и можете бросить меня хоть в море!

— Ха-ха. Книга испортит весь эффект от рюмки, красотки и моря.

— У нас с тобой разное понимание смысла удовольствий. Ты видишь в них лишь забаву и развлечение, тогда как для меня это очень серьёзно. Это пленящее опьянение — тайна жизни и её высшая цель. Алкоголь это только вестник радости и явный образец, предназначенный для неё, как и птицы, что были предтечей изобретения самолётов, а рыбы — первым шагом в изобретении подводных лодок. Алкоголь должен быть зачинателем счастья человечества. Весь вопрос сводится к одному: как превратить жизнь в постоянный экстаз, подобный опьянению вином, не прибегая к самому вину?.. Мы никогда не найдём на него ответа в дискуссиях, восстановлении, борьбе и усилиях: всё это лишь средства, а не цели. Счастья нам не достичь до тех пор, пока мы не избавимся от необходимости использовать все эти средства. Вот тогда мы и сможем зажить чистой жизнью разума и духа, не запятнанной ничем. Вот оно — счастье, пример которого нам подаёт алкоголь. Любой труд — средство для его достижения, само же оно не служит для чего-либо…

— Да разразит тебя Аллах…

— Почему?

— Я надеялся, что когда ты опьянеешь, то станешь остроумным милым собеседником, но ты словно больной, болезнь которого под действием алкоголя только усиливается. Интересно, о чём ты будешь говорить, если выпьешь третью рюмку?

— Я не буду пить больше того, что уже выпил. Сейчас я счастлив и могу пригласить любую женщину, которая мне понравится…

— Почему бы тебе немного не подождать?

— Ни минуты…

Камаль пошёл, держа под руку друга без всякой робости и колебаний, пристроившись к потоку людей, что сталкивался с другим потоком, шедшим с противоположной стороны извилистой улицы, слишком тесной для прохожих. Головы их поворачивались то вправо, то влево. По обе стороны дороги они увидели ночных бабочек: одни стояли, другие сидели с густо накрашенными лицами и призывно приветливым взглядом в глазах. Не проходило и мига, как кто-то нарушал ровное течение толпы и подходил к одной из них, и она удалялась вместе с ним внутрь дома. Игривый взгляд в её глазах сменялся серьёзно-деловым. Лампы, подвешенные над дверями борделей и кофеен, освещали улицу ослепительно ярким светом, в котором сгустились облака дыма, поднимающегося от жаровен с благовониями, трубок и кальянов. Голоса смешивались в постоянном бурном вихре, в котором кружились смех, выкрики, скрип окон и дверей, игра на пианино и гармони, резвые аплодисменты, свисток полицейского, ржание лошади, храп, покашливание курильщиков гашиша, крики пьяниц, чьи-то призывы о помощи, стук трости, одиночное и групповое пение. А над всем этим виделось небо, казавшееся таким близким с крыш ветхих домов, вперивших немигающий взор в землю. Любая красотка здесь была доступна — только протяни руку, — готовая щедро подарить красоту и раскрыть свои тайны всего лишь в обмен на десять пиастров. Кто бы поверил в это, не видя собственными глазами? Камаль обратился к Исмаилу:

— Гарун Ар-Рашид расхаживает среди своего гарема…

Исмаил засмеялся:

— О повелитель правоверных, понравилась ли тебе невольница?

Камаль указал на один дом и сказал:

— Она стояла у этого пустого дверного проёма. Интересно, куда она ушла?

— О повелитель правоверных, она прошла с клиентом внутрь. Подождёт ли ваше сиятельство, пока один из его подданных не достигнет желаемого?…

— А как насчёт тебя: ты не нашёл ещё объекта своих желаний?..

— Я завсегдатай на этой улице и среди её обитателей. Однако я не пойду к своей цели, пока не передам тебе твоей подруге. Что тебе в ней понравилось?! Есть множество других, красивее её…

Смуглянка, до того тёмная, что даже косметика не могла стереть цвет её кожи. А из горла её раздавались звуки, что даже издалека были похожи на ту бессмертную мелодию, что была так хорошо знакома Камалю. Возможно, глаза его обнаружили что-то похожее между кожей задушенного существа и безоблачным чистым небосводом…

— Ты её знаешь?!

— Здесь её зовут Варда, но настоящее её имя Айуша.

«Айуша — Варда?! Если бы человек мог поменять свою сущность, как меняет имя! В самой Аиде было что-то напоминавшее Айушу-Варду, и даже религию, и Абдул Хамид-бека Шаддада, и его, Камаля, обширные мечты. Но увы!.. Однако алкоголь возвышает тебя на трон богов, откуда ты можешь видеть эти противоречия, утопающие в волнах буйного юмора, достойного благосклонности».

Камаль почувствовал, как Исмаил подталкивает его локтем в свою сторону.

— Твоя очередь.

Камаль посмотрел в сторону двери и увидел, как из дома в спешке выходит мужчина, а женщина возвращается на своё место, где он уже видел её раньше. Тогда он твёрдыми шагами пошёл в её сторону, и она, мило улыбаясь, приняла его. Затем он прошёл вслед за ней внутрь. Она напевала: «Опусти занавеску, что окружает нас»…

Обнаружив узкую лестницу, он стал подниматься по ней с замиранием сердца, пока не добрался до коридора, что вёл в гостиную. Её голос сопровождал его, направляя время от времени: «Направо», «Налево», «Вот эта полуоткрытая дверь». Небольшая комнатка с оклеенными обоями стенами; из мебели там были кровать, туалетный столик, вешалки, деревянный стул, таз и кувшин. Камаль встал посреди комнаты, рассматривая её словно в растерянности. Она прошла следом и закрыла дверь и окно, откуда был слышен звук бубна, свист и хлопки в ладоши, доносившиеся с улицы. Всё это время лицо её выглядело серьёзным, даже скорее мрачным и суровым, так что Камаль даже иронически спросил себя, что она замышляет против него. Затем она стала напротив него и принялась мерить его взглядом вдоль и поперёк. Когда же она перевела глаза на его голову и нос, его охватила паника. Желая подавить свою тревогу, он приблизился к ней и раскрыл объятия. Но она сухим отрывистым жестом остановила его, чтобы он не торопился и сказала: «Подожди». Он остался стоять там, где был. И хотя он был намерен покорить все преграды, он невинно улыбаясь, сказал:

— Меня зовут Камаль…

Она удивлённо уставилась на него и сказала:

— Очень приятно!..

— Позови меня, скажи: «О Камаль»!

Она с ещё большим удивлением произнесла:

— Зачем мне звать тебя, когда ты стоишь передо мной, словно внезапно свалившаяся беда?!

«Упаси Боже!.. Интересно, она издевается надо мной, что ли?..» Он решился спасти ситуацию и сказал:

— Ты же сказала мне: «Подожди». И чего мне ждать?

— В этом у тебя есть полное право…

С этими словами она скинула с себя платье акробатическим движением и прыгнула в постель, и та треснула под тяжестью её тела. Растянувшись на спине, начала ласкать живот окрашенными хной пальцами. Глаза Камаля широко раскрылись с неодобрительным выражением. Он совсем не ожидал этого неожиданного акробатического приёма, и почувствовал, что оба они находятся по разные стороны. До чего же велико расстояние между долиной удовольствия и долиной работы… В один миг всё, что создала сила его воображения за эти дни, было разрушено. К слюне его добавился горький привкус обиды, но желание открыть для себя что-то новое не утихало. Он поборол в себе волнение и взгляд его задвигался по её обнажённому телу, пока не достиг цели. На мгновение казалось, что он не верит собственным глазам. С тревогой и отвращением он заострил на ней взгляд, пока в итоге не почувствовал нечто похожее на ужас. Неужели это правда, и женщины такие, или он просто сделал плохой выбор?!.. Но каким бы плохим ни был его выбор, разве это меняет суть?!

«И мы ещё утверждаем, что любим истину!.. До чего же люди были несправедливы к твоей голове и носу!..»

Душа подсказывала ему бежать, пока не поздно, и он почти что подчинился её зову. Однако внезапно спросил себя, почему же тогда не сбежал тот мужчина, что был тут до него?.. И что ему ответить Исмаилу, если он сейчас вернётся к нему?.. Нет, он не сбежит, не отступит перед её взглядом…

— Чего ты встал как статуя?

Эта интонация заставила дрогнуть его сердце. Уши не обманули его. «Невежество — вот настоящий обманщик. Ты будешь долго смеяться над собой. Однако ты победитель, а не дезертир. Предположим, что жизнь — это трагедия, и ты должен играть свою роль».

— Ты так и будешь стоять здесь до самого рассвета?!

Он с необычным спокойствием произнёс:

— Давай погасим свет…

Она поднялась и села на кровати и грубо, но осторожно сказала:

— При условии, что я рассмотрю тебя при свете!

Он с неудовольствием спросил:

— Зачем?

— Чтобы я была уверена, что ты здоров!

Он подвергся медицинского обследованию. Само это зрелище казалось ему верхом издевательства. Наконец наступила кромешная тьма.

Когда он наконец вернулся на улицу, то сердце его было вялым и полным печали. Ему представлялось, что и все остальные люди испытывают такой же болезненный упадок и слабость, и избавление от него ещё далеко.

Он заметил Исмаила, который подошёл к нему довольный и ухмыляющийся, хотя и усталый. Он спросил его:

— Ну как тебе философия?

Камаль взял его под руку и пошёл вместе с ним, в свою очередь серьёзно спросив:

— Все женщины похожи?

Молодой человек бросил на него вопросительный взгляд, и Камаль вкратце объяснил ему свои сомнения и страхи. Тогда Исмаил с улыбкой ответил:

— В целом, основа у них одна, хотя случайные явления могут отличаться!.. Ты настолько смешон, что заслуживаешь жалости. Должен ли я сделать вывод, судя по твоему состоянию, что ты больше не вернёшься сюда?

— Напротив, я буду приходить сюда даже чаще, чем ты думаешь. Давай выпьем ещё по рюмочке…

Затем, словно говоря сам с собой, он сказал:

— Красота!.. Красота!.. Что такое красота?

В этот момент душа его тосковала по чистоте, уединению и медитации. Он стремился вспомнить истерзанную жизнь, которую прожил в тени возлюбленной. Затем ему стало казаться, и он почти поверил в то, что истина жестока всегда. Следует ли ему сделать своим кредо отвержение истины? По дороге в бар он шёл, задумавшись и почти не обращая внимания на болтовню Исмаила. Если выходит так, что истина жестока, то ложь просто безобразна. Не истина сурова, а избавление от невежества мучительно, как боль при родах.

«Стремись вслед за истиной, пока не выбьешься из сил без дыхания. Довольствуйся болью, пока твоя душа не родится заново. Ради этого стоит возобновить свою жизнь. Жизнь в заботах, пронизанную короткими промежутками пьянства…»

36

В тот вечер Камаль пришёл в переулок один. Он был нетрезв и напевал полушёпотом, зато шёл без всякой робости, прокладывая себе путь в потоке шумных прохожих. Около двери дома Варды не оказалось никого. Но он не стал колебаться, как делал, придя в этот переулок в первый раз, и сразу же направился в дом. Зашёл, не спрашивая разрешения, поднялся по лестнице, пока не добрался до коридора. Там кинул взгляд на закрытую дверь, из замочной скважины которой исходил свет. Затем прошёл в комнату ожидания, которую на свою удачу обнаружил пустой, и сел на деревянное кресло, с облегчением вытянув ноги. Через несколько минут он услышал скрип открываемой двери, и тут же поднялся. Другой мужчина вышел из комнаты, о чём свидетельствовали его шаги в направлении к лестнице. Камаль помедлил несколько мгновений, затем поднялся и зашагал в коридор. Он увидел Варду из-за двери, открытой в её комнату: она заправляла кровать. Когда она заметила его, то улыбнулась, призывая посидеть в зале и вернуться через минуту. Он вернулся туда же, где только что был, с уверенной улыбкой. Улыбкой клиента, что выиграл некоторое время. Не прошло и минуты с того момента, как он сел, как до него донёсся звук поднимающихся по лестнице шагов, что расстроило его, ибо ему страсть как не нравилось оставаться вместе с другими, ожидающими приёма. Однако вновь пришедший направился прямиком в комнату Варды, и Камаль тут же услышал, как женщина мягко говорит ему:

— У меня клиент. Пойди в комнату и подожди…

Затем она громко позвала его, Камаля, сказав: «Прошу». Он встал и без колебаний вышел из комнаты, встретившись с новым посетителем в коридоре. Там он лицом к лицу столкнулся с… Ясином!.. Их изумлённые взгляды встретились, и Камаль тут же опустил веки, тая от стыда, смущения и волнения. Он готов был броситься наутёк, если бы Ясин не опередил его своим громовым смехом, разнёсшимся по всему коридору со странным резонансом. Юноша поднял на него глаза и увидел, что он широко расставил руки и радостно воскликнул:

— О тысяча счастливых ночей!.. О тысяча королевских дней..!

С этими словами он громко захохотал. Камаль уставился на него в замешательстве. Когда на лице брата показалась чистая радость, он начал приходить в себя, пока на губах его не расцвела вопросительная улыбка. Затем к нему вернулась уверенность, хотя стыд не покинул его окончательно. Ясин обратился к нему, подобно оратору:

— Это счастливая ночь. Четверг, тридцатое октября 1926 года. И впрямь счастливая ночь, которую мы должны праздновать ежегодно. В эту ночь оба брата открыли друг друга, и было доказано, что младший ребёнок в семье вырос, неся знамя славных семейных традиций в мире наслаждений!..

Тут к ним подошла Варда и спросила Ясина:

— Это твой друг?

Ясин, смеясь, ответил:

— Нет, мой брат. Сын моего отца и… Нет, сын только моего отца. Так что, как видишь, ты любовница всей семьи, прелестница.

Она пробормотала: «Шикарно». Затем, обращаясь к Камалю, сказала:

— Правила хорошего тона требуют, чтобы ты уступил свою очередь старшему брату, малыш…

Ясин разразился своим могучим смехом и сказал:

— Правила хорошего тона?!.. Кто тебя научил правилам хорошего тона в сексе?! Представь только себе одного из братьев, что ждёт за дверью другого брата?!.. Ха!.. Ха…

Она кинула на него предупреждающий взгляд и сказала:

— Смейся, смейся так громко, пьяница, что тебя услышит полиция. Однако тебя можно простить, раз уж твой братик-малыш ходит ко мне, только когда он под мухой!

Ясин посмотрел на Камаля изумлённо-почтительным взглядом и сказал:

— Ты и этому тоже научился?! Бог мой, и правда мы братья по крови. По крови в полном смысле этого слова. Дай-ка мне свой рот, чтобы я понюхал его!.. А, да что толку! Один пьяница не различит запаха спиртного от другого пьяницы. А теперь скажи мне, что ты думаешь об этой мудрости, которую усвоил благодаря жизни, а не книгам?.. — тут он указал на Варду…, - посещение одной из этих потаскушек приравнивается к чтению десяти запрещённых книг. Так значит, ты напился, Камаль?! О тысяча великолепных дней!.. Мы с давних пор друзья. Я был первым, кто на…

— Боже, Боже!.. Я что, так и буду здесь ждать до самого рассвета?!

Ясин подтолкнул Камаля и сказал:

— Иди-ка с ней ты, а я пока подожду…

Однако Камаль отступил назад и решительно покачал головой в знак протеста. Затем впервые за это время заговорил:

— Ну нет… Нет… не сегодня ночью.

Запустив руку в карман, он вытащил десять пиастров и отдал их женщине. Ясин восхищённо воскликнул:

— Да здравствует галантность! Но я не брошу тебя одного…

Погладив Варду по плечу на прощание, он взял Камаля под руку и они покинули дом вместе. Ясин сказал:

— Мы должны отпраздновать эту ночь. Давай проведём некоторое время в баре. Я обычно выпиваю на улице Мухаммада Али с некоторыми государственными чиновниками и другими людьми. Но то место тебе не подходит, к тому же это далеко. Лучшем выберем что-нибудь поближе, чтобы мы могли вернуться домой пораньше. Я как и ты стремлюсь возвращаться рано с тех пор, как женился в третий раз. Где же ты напился, герой?…

Запинаясь от смущения, Камаль пробормотал:

— В «Финише»…

— Отлично! Давай-ка пойдём туда. Наслаждайся моментом. Завтра, когда ты станешь учителем, уже будет невозможно посещать притоны и бордели в этом квартале, — он засмеялся. — Представь себе, что тебя тут застанет один из твоих учеников! Но простор для удовольствий обширен, и ты будешь продвигаться постепенно от хорошего к лучшему…

Молча они прошли в бар «Финиш». К счастью, близость обоих братьев не омрачилась уходом Ясина из их старого дома, и напряжённости между ними не было. В характере Ясина было закрывать глаза на свои права, которые ему давало старшинство среди остальных детей в семье. Общение с ним Камаля и знание последним образа жизни брата как из первых рук, так и со слухов о нём заставило его поверить в увлечение Ясина женщинами и склонности к удовольствиям. Но несмотря на это, он был ужасно поражён, встретившись с ним в доме у Варды, ибо по-прежнему не мог вообразить, что Ясин напивается или бродит в этом переулке! Но по прошествии времени он начал постепенно приходить в себя от такого шока. Точно так же иссякла и его тревога. А затем место её заняла уверенность, и даже облегчение. Когда они подошли к бару «Финиш», обнаружили, что тот уже набит посетителями под завязку, и тогда Ясин предложил сесть за столик снаружи. Он нашёл место рядом с тротуаром на углу улицы, чтобы быть как можно дальше от людей. Они уселись друг напротив друга и улыбнулись:

— Ты много выпил?

После некоторых колебаний Камаль ответил:

— Две рюмки…

— Без сомнения, наша неожиданная встреча не испортила эффект от них. Давай начнём по новой. Я сам пью немного, семь-восемь…

— Что?! Ты считаешь, что это немного?!

— Не изображай наивное удивление, ты больше не наивный простак…

— Кстати, два месяца назад я даже не знал, каково это на вкус…

Ясин неодобрительно заметил:

— Два месяца?! Кажется, я придал тебе больше уважения, чем ты заслуживаешь!

Они оба засмеялись. Ясин заказал две рюмки и снова спросил Камаля:

— А когда ты познакомился с Вардой?

— Я познакомился с Вардой и с виски за одну ночь…

— А какой у тебя был опыт с женщинами помимо этого?

— Никакого…

Ясин склонил голову, глядя на брата исподлобья, улыбнувшись с притворно мрачным видом, словно говоря ему: «Да брось ты», затем произнёс:

— Смотри, не валяй дурака. Мне давно уже известно про ваши манёвры с дочкой Абу Сари, владельцем лавки жареных закусок. Иногда это был взгляд, а иногда и жест. А? Такого рода вещи невозможно скрыть от того, кто на этом собаку съел. Сводник ты мой. Но я не сомневаюсь, что ты довольствовался только заигрываением с ней, чтобы не связывать себя узами брака с семейством Абу Сари, как связала себя моя бывшая тёща с Байуми-продавцом щербета. Помнишь, а? И теперь вот он стал владельцем её дома и вашим ближайшим соседом! Интересно, куда же пропала Мариам? Никто о ней ничего не знает. Её отец был порядочным человеком. Помнишь господина Мухаммада Ридвана? И погляди, что стало с его домашними?! Но это вопрос нравственности, и ею пренебрегают только презренные женщины!

Камаль не смог удержаться от смеха и сказал:

— А как же мужчины? Они могут пренебрегать моралью и не быть презренными?

Ясин раскатисто засмеялся:

— Мужчина это не женщина, дерзкий ты мой. Скажи мне лучше, как поживает твоя мать. Она хорошая женщина. Всё ещё сердится на меня даже после моего развода с Мариам?

— Не думаю, что она помнит что-то из этого. У неё доброе сердце, насколько тебе известно…

Ясин в ответ на его замечание произнёс «Амин», затем с сожалением покачал головой. К ним подошёл официант с напитком и закусками. Ясин тут же поднял свою рюмку и произнёс тост: «За здоровье членов семейства Ахмада Абд Аль-Джавада!» Камаль также поднял рюмку и отпил половину в надежде вернуть себе утраченную весёлость. Ртом, набитым чёрным хлебом и сыром, Ясин сказал:

— Мне казалось, что ты пошёл характером в свою мать, как и покойный Фахми. Я предсказывал, что ты будешь отличаться прямотой, но ты, но мы…

Камаль уставился на него с удивлением, и Ясин снова улыбнулся и продолжил:

— Но мы созданы по подобию нашего отца…

— Отца? Да он же сама серьёзность, настолько, что с ним просто невозможно жить!

Ясин громко расхохотался и помедлил немного, а затем сказал:

— Ты не знаешь своего отца! Я и сам ничего не знал о нём, как и ты, а затем мне раскрылся совершенно иной человек. Редко когда такие встречаются.

Он остановился, а Камаль с любопытством поинтересовался:

— Что тебе известно, чего я не знаю…?

— Я узнал, что он выдающийся в своём роде по части остроумия и музыки. И не смотри на меня, как будто ты слабоумный. Не считай меня пьяным. Твой отец — мастер в шутках, музыке и любви!

— Мой отец?…

— Об этом я узнал в доме Зубайды-певицы…

— Зубайды…?! Что?!.. Ха… Ха..

Но выражение лица у Ясина совсем не напоминало шутливое, и Камаль перестал смеяться прежде, чем мускулы на его лице расслабились. Затем рот его стал всё более сужаться, пока губы не сомкнулись, и он молча посмотрел в лицо брата, который по-простому, в пространной манере рассказал ему всё, что видел или слышал об их отце. Возводил ли он напраслину на своего отца?.. Как могло такое произойти, и что могло служить оправданием его отцу?! Нет, Ясин говорит лишь то, что знает. Значит, его отец именно таков.

«Боже мой!.. А как же его величие, степенность и серьёзность?! Если завтра ты услышишь, что Земля плоская, или что человек произошёл от Адама, то не удивляйся и не тревожься».

В конце концов Камаль спросил:

— А моей матери об этом известно?

Ясин засмеялся:

— Несомненно, ей известно о его пьянстве, как минимум…

«Интересно, а какой эффект это оказывает на неё, ведь она тревожится даже из-за ничего?!.. Неужели моя мать как и я — внешне притворяется счастливой, а внутри страдает?!»

Словно придумывая в оправдание отговорки, в которые он и сам не верил, Камаль сказал:

— Люди любят преувеличивать. Не верь всему, что они говорят. Да и потом, его здоровье указывает на то, что он ведёт умеренную жизнь.

Ясин с восхищением отметил, делая жест официанту повторить заказ:

— Он настоящее чудо!.. Чудесное тело, чудесный дух, всё в нём чудесно, даже бойкий язык, — тут оба брата засмеялись… — Представь себе, что после этого он управляет своей семьёй твёрдой рукой, хорошо тебе известной, и сохраняет своё достоинство и величие!.. И какой неудачник я!..

«Задумайся об этих чудесах: ты пьёшь вместе с Ясином! Твой отец — старый бесстыдник! Что тут подлинное, а что — нет?! Какова связь между реальностью и тем, что у нас в головах? Каков смысл истории? Какова связь между Аидой-возлюбленной и беременной Аидой? И кто такой я сам?! Почему я испытывал эту дикую боль, от которой так и не оправился по сей день? Смейся, смейся, пока не истощишь самого себя».

— А что бы случилось, увидь он, что мы сидим здесь с тобой?

Ясин щёлкнул пальцами и ответил:

— Упаси Боже!

— А Зубайда и впрямь красива?

Ясин присвистнул и пошевелил бровями:

— Разве это справедливо, что наш отец наслаждается особами с такими пышными формами, тогда как мы находим одних только девчонок?

— Жди своего звёздного часа. Ты пока что новичок.

— Изменилось ли твоё отношение к нему после того, как ты узнал его тайну?

— Всё, но только не это!

В глазах Камаля появился мечтательный взгляд:

— О, если бы он поделился с нами долей своего обаяния!

— Да, если бы…

— Мы были бы намного испорченнее, чем сейчас!

— Любовь к женщинам и алкоголю отнюдь не признак испорченности…

— А как ты объясняешь его поведение в свете его глубокой набожности?

— Я разве безбожник?!.. А ты — безбожник?! Были ли халифы безбожниками? Аллах прощающий и милосердный!..

«А что бы ответил мой отец? Как бы мне хотелось обсудить это с ним. Всё можно вынести, кроме одного — если он окажется лицемером. Но он не лицемер, нет. Оттого его можно любить ещё больше».

С последним глотком на Камаля нахлынуло желание пошутить, и он сказал:

— Как жаль, что он не выучился актёрскому мастерству!..

Ясин громко рассмеялся:

— Если бы он знал, что актёрское поприще предоставляет возможность наслаждаться женщинами и вином, то он бы посвятил всю свою жизнь этому искусству!..

«Неужели эти издевательские слова действительно относятся к господину Ахмаду Абд Аль-Джаваду? А я сам выше, чем Адам? Но даже если и так, ты узнал истину о происхождении человеке по чистой случайности, и эта же случайность сыграла в твоей жизни важнейшую роль. Если бы я случайно не натолкнулся на Ясина в этом переулке, шоры невежества никогда бы не спали с моих глаз. Если бы Ясин по своему неведению не пристрастил меня к чтению, то сегодня я бы учился в медицинской школе, как хотелось отцу. И если бы я поступил в школу в Ас-Сайидийе, то не познакомился бы с Аидой. А если бы не узнал Аиду, то был бы совсем другим человеком, и бытиё было бы совсем другим. Некоторым людям нравится порицать Дарвина за то, что он полагался на случайность в объяснении механизма его доктрины».

Ясин тоном заправского оратора сказал:

— Время ещё научит тебя тому, чего ты не знал…

Он подшутил над собой:

— Вот и меня оно научило получать удовольствия пораньше, чтобы не возбуждать подозрений у моей жены…

Он потряс головой и поглядел в улыбающиеся глаза Камаля, в которых застыл вопрос:

— Она самая сильная из моих трёх жён. Мне даже кажется, что я не собираюсь избавляться от неё!

Камаль с интересом спросил, указывая в сторону переулка:

— А почему тогда тебя занесло сюда, если ты в третий раз женился?

Ясин в ответ только повторил фразу из известной песни, которую Камаль слышал ещё на свадьбе Аиши:

— Потому что… потому что… потому что…

Затем улыбнулся и с некоторым смущением добавил:

— Зануба как-то однажды сказала мне: «Ты вовсе не был женат, ты считал брак своего рода любовным увлечением. Но теперь пришло время тебе посмотреть на это серьёзно». Разве не странно, что подобные слова произнесла лютнистка?! Но она, как кажется, даже больше отдаётся семейной жизни, чем мои предыдущие жёны. Она решила остаться моей женой, пока я не закрою глаза. Но я не могу сопротивляться женщинам. Я быстро влюбляюсь в них и так же быстро они надоедают мне. Поэтому я отправляюсь в подобные переулочки, чтобы побыстрее удовлетворить свои желания, не втягивая себя в длительную любовную связь. Если бы не скука, я бы не стремился к женщинам в переулке!..

Камаль с возросшим интересом спросил:

— А разве они не такие же женщины, что и все?

— Нет. Эти женщины без сердца. Для них любовь — это товар!

С блестящими в надежде глазами Камаль снова спросил:

— А что, по-твоему, отличает одну женщину от другой?

Ясин горделиво кивнул головой, обрадованный тем положением, которым он обладал в глазах Камаля, судя по его вопросам, затем тоном знатока ответил:

— Место женщины среди других оценивается в соответствии с её нравственными и эмоциональными достоинствами, независимо от её семьи и класса. Например, Зануба для меня выше, чем Зейнаб, потому что она более эмоциональна, более искренна и преданна семейной жизни. Но в конце концов, ты обнаруживаешь, что все они одинаковы. Влюбись ты хоть в саму царицу Савскую Билкис, ты всё равно в итоге будешь видеть в ней приевшуюся картину и заезженную мелодию…

Блеск в глазах Камаля погас.

«Интересно, а Аида тоже в конце концов стала бы приевшейся картиной и заезженной мелодией?! В такое просто невозможно поверить! Но ты оказался во власти реальных обстоятельств, и даже злорадство над этим несчастьем неприятно и тяжело. Знание о том, что любимая, по которой всё ещё тоскует твоя душа, может со временем превратиться в приевшееся зрелище и заезженную мелодию, может свести с ума. Но какое же из этих двух состояний ты бы выбрал? Хотя из-за сильной страсти я иногда и томлюсь по скуке, как томится Ясин по страсти, потому что ему скучно. Подними же голову к Господу небес и попроси Его о счастливом решении твоих проблем».

— Ты никогда не любил?

— Тогда что это, в чём я утопаю?!

— Я имею в виду настоящую любовь, а не эту преходящую похоть…

Ясин выпил третью рюмку и тыльной стороной ладони вытер рот. Покрутив усы, он сказал:

— Прости меня. Но любовь для меня сосредоточена на некоторых вещах, таких как рот, руки, и так далее.

«Ясин красавец. Она бы никогда не стала насмехаться над его носом или головой, но из-за своих слов он кажется достойным сожаления. Как человек может быть человеком без любви? Но что толку от этого, ведь единственное, что я извлёк из любви, это боль?!»

Ясин продолжил, жестом побуждая Камаля добить свою рюмку:

— Не верь тому, что говорят о любви в романах. Любовь — это чувство на несколько дней или в лучшем случае — недель!

«Я перестал верить в бессмертие, но разве можно забыть любовь? Я больше не такой, каким был; я пробираюсь сквозь адские мучения, но иногда жизнь отвлекает меня, пока я не возвращаюсь обратно. Взгляд мой был обращён к смерти, а сегодня он обращён к жизни, но без надежды. Странно, что ты восстаёшь против идеи забвения каждый раз, как она приходит тебе в голову, как будто испытываешь угрызения совести, или, может быть, боишься раскрыть, что самым возвышенным, что ты почитал в жизни, была иллюзия. Или не хочешь позволить небытию испортить эту замечательную жизнь, чтобы назавтра проснуться с ощущением, что ты никогда не появлялся на свет. Но разве ты не помнишь, для чего простираешь руки в молитве Богу, прося Его спасти тебя от мучений и позволить послать забвение, что поглотит тебя?!»

— Но настоящая любовь существует. Мы читаем о ней в газетах и романах…

Ясин насмешливо улыбнулся и сказал:

— Несмотря на то, что я увлечён женщинами, я не признаю такую любовь. Трагедии, о которых ты читаешь в новостях, случаются на самом деле с неопытными юнцами. Ты слышал о Лейли и Маджнуне? В этих историях наверняка есть и другие, подобные Маджнуну. Но ведь Маджнун не женился на Лейли. Покажи мне хоть одного, кто бы сходил с ума по своей жене! Увы! Женатые слишком умны и разумны, прямо до отвращения. Безумие же жены начинается со свадьбы, потому самое меньшее, что её удовлетворит — это проглотить собственного мужа. И мне кажется, что безумцы становятся влюблёнными именно потому, что они безумцы. Влюблённые не сходят с ума из-за того, что любят. Посмотри только, как эти сумасшедшие говорят о женщине — словно рассуждают об ангеле. Женщина же это только женщина, вкусное блюдо, которым быстро пресыщаешься. Пусть эти безумцы разделят с ней постель, чтобы увидеть, какая она, когда просыпается, и уловить запах её пота и все остальные запахи, и пусть потом поговорят об ангелах. Очарование женщины это всего лишь косметика и другие средства соблазна. Но после того, как ты попадёшь в её сети, ты увидишь, каково это создание на самом деле. Поэтому тайная сила, удерживающая брак, это не красота и очарование, а дети, приданое и обязанность обеспечения семьи…

«Было бы уместно, чтобы Ясин изменил своё мнение, если бы увидел Аиду. Однако ты сам должен переосмыслить любовь. Раньше ты видел в ней ангельское вдохновение, но теперь ты не веришь в существование ангелов. Так поищи её в человеческой сущности, введи в ряд философских и научных истин, которые стремишься взять приступом. Так ты разгадаешь тайну своей трагедии и сорвёшь завесу со скрытой тайны Аиды. Ты не обнаружишь, что она ангел, однако тебе раскроются двери очарования. А что до её беременности, привычного вида и запахов тела, то это делает меня поистине несчастным!»

С горечью, которую его брат не понимал, Камаль сказал:

— Человек — грязное существо. Мог ли он быть создан лучше и чище, чем есть?!

Ясин поднял голову, ни на что конкретно не глядя, и необычно весело произнёс:

— Боже… Боже… Душа моя засияла и превратилась в песню, а мои органы стали музыкальными инструментами. Весь мир прекрасен. Все существа дороги моему сердцу. Погода просто замечательная. Реальность — это фантазия, а фантазия — реальность. А что до неприятностей — то это не более, чем миф. Аллах… Аллах… До чего прекрасен алкоголь, Камаль. Дай Бог ему долгое существование и увековечи его для нас на доброе здравие, чтобы мы пили его до скончания дней своих. И да уничтожит Господь всех тех, кто причиняет ему зло или наговаривает на него. Поразмышляй об этом милом опьянении, задумайся, закрой глаза. Найдёшь ли ты такое же удовольствие?.. Боже… Боже… Боже. — Опустив голову и глядя на Камаля, он продолжал… — Что ты сказал, мой мальчик?… Человек — это грязное существо?.. Тебе было неприятно то, что я сказал о женщине?.. Но я же говорил не за тем, чтобы вызвать у тебя отвращение к ней. На самом деле я люблю их, люблю со всеми недостатками, и всего лишь хотел доказать тебе, что женщины-ангела не существует. Я даже не знаю, любил бы я её, если бы она существовала! Я, к примеру, — как и твой отец, — люблю пышные бёдра. А если бы у ангела были пышные бёдра, то такой ангел не смог бы летать. Пойми меня правильно и не искажай смысл моих слов. И за нашего отца, Ахмада Абд…

Камаль так же, как и брат, быстро захмелел и сказал:

— До чего же мир кажется приятным, когда алкоголь циркулирует по телу и духу!..

— Да будет благословен твой рот! Даже привычный припев уличных попрошаек звучит как волшебная мелодия в ушах…

— И даже наши горести, кажется, принадлежат кому-то другому…

— В отличие от чужих женщин. Они кажутся нам нашими женщинами…

— И то, и другое это одно и то же, о сын моего отца…

— Боже… Боже… Я не хочу трезветь…

— Подлость жизни состоит в том, что мы не можем оставаться пьяными, как бы нам того ни хотелось…

— Да будет тебе известно, что я не вижу в опьянении забавы. Это высокая цель, наряду с познанием и высшим идеалом…

— Тогда я великий философ!

— Когда ты поверишь в то, что я сказал, но не раньше…

— Да продлит Господь твою жизнь, отец, ты породил философов, подобных тебе самому!

— Почему человек должен казаться несчастным, если всё, что он просит — это рюмка вина и женщина, при том, что есть много бутылок и женщин!

— Почему?.. Почему?

— Я отвечу тебе, когда выпью ещё рюмку…

— Ну нет…

Ясин ответил ему голосом, выдававшим внезапную трезвость. Затем он продолжил предостерегающим тоном:

— Не переусердствуй. Сегодня ночью я твой собутыльник и несу ответственность за тебя. Который сейчас час?

С этими словами он вытащил часы, поглядел и воскликнул:

— Половина первого! Какая неприятность вышла, герой ты мой! Оба мы опоздали — ты к отцу, а я — к Занубе. Давай-ка вставай и пойдём…

Не прошло и минуты, как они покинули бар и сели в экипаж, который повёз их в сторону Аль-Атабы, затем обогнул забор парка Узбакийя по дороге, охваченной темнотой. То и дело они видели прохожего, что спешил домой или еле держался на своих двоих. Всякий раз, когда экипаж наконец пересекал перекрёсток, свежий ветер доносил до них чьё-то пение. Над домами и высокими деревьями в саду сверкали неспящие звёзды.

Ясин засмеялся:

— Сегодня ночью я смогу без труда поклясться, что не сделал ничего предосудительного…

Камаль с некоторой тревогой сказал:

— Надеюсь, что вернусь домой раньше отца…

— Страх хуже любого несчастья. Да здравствует революция!

— Да, да здравствует революция!

— Долой деспотичную жену!

— Долой отца-тирана!

37

Камаль расторопно стучал в дверь, пока она не открылась и в проёме не появилась тень Умм Ханафи. Когда она узнала его, то шёпотом предупредила:

— Господин на лестнице…

Камаль подождал за дверью, пока не убедился, что отец дошёл до верхнего этажа, но тут его резкий голос донёсся с лестницы:

— Кто стучал в дверь?

Сердце Камаля затрепетало. Он почувствовал, что обязан пройти вперёд и ответить:

— Это я, папа…

В свете лампы, которую держала мать наверху лестницы, он заметил силуэт отца на первом этаже. Отец поглядел на него через перила и с удивлением спросил:

— Камаль?!.. Что это так задержало тебя до такого позднего часа?

«То же, что и тебя».

Он боязливо ответил:

— Я ходил в театр посмотреть пьесу, которую нам обязательно нужно прочесть в этом учебном году…

Отец сердито крикнул:

— Теперь что, начали учиться в театрах?!.. Разве не достаточно того, чтобы ты прочёл её и выучил наизусть? Что за отвратительный нонсенс? И ты не спросил моего разрешения?

Камаль остановился в нескольких ступенях от отца и виновато ответил:

— Я и сам не ожидал, что это будет длиться так долго.

Отец разозлился:

— Найди себе другой способ учёбы и брось эти глупые оправдания…

Он продолжил подниматься по лестнице и ворчать себе под нос. До Камаля донеслось что-то вроде: «Учёба в театре до такого позднего времени… Время уже полпервого ночи… Даже дети. Да будет проклят автор такой пьесы». Сам Камаль поднялся на верхний этаж и прошёл в гостиную, где взял со стола зажжённую лампу, и с мрачным лицом прошёл к себе в комнату. Там он поставил лампу на письменный стол и встал, опершись на него обеими руками, спрашивая себя, когда отец оскорблял его в последний раз, но точно не мог вспомнить. Однако он был уверен, что годы его учёбы в колледже прошли мирно и спокойно, а потому проклятие отца — при том, что оно не было направлено против него — произвело болезненное воздействие. Он отвернулся от стола и снял феску, начав раздеваться. Внезапно ощутив головокружение и колики в животе, он быстро помчался в ванную, где его стошнило. Снова вернулся в комнату и почувствовал бессилие и отвращение к себе, а в груди — ещё более сильную и глубокую боль. Он снял одежду и потушил лампу, затем растянулся на постели, выдохнув с раздражением. Но не прошло и нескольких минут, как услышал звук тихо открывающейся двери и голос матери, которая жалостливо спросила:

— Ты заснул…?

В его голосе прозвучала естественная и довольная интонация, чтобы не вызывать у неё беспокойства и иметь возможность побыть одному:

— Да…

— Не расстраивайся, ты лучше всех знаешь своего отца…

— Понимаю… Понимаю!

Словно желая объяснить охватившее её чувство, она сказала:

— Ему известно, насколько ты серьёзный и прямой. И потому он никак не мог поверить в то, что ты так поздно вернулся домой…

Камаль разозлился настолько, что не удержался и сказал:

— Если ночные прогулки вызывают у него такое неодобрение, почему он сам упорно продолжает их?!

Темнота не позволила ему увидеть выражение изумления и недовольства на её лице, однако её смех в нос дал ему понять, что она не восприняла его слова всерьёз:

— Все мужчины засиживаются допоздна по ночам, и ты сам скоро станешь мужчиной. Но пока ты студент…

Словно желая побыстрее закончить разговор, он прервал её:

— Я понял… Понял… Я ничего такого не имел в виду. Почему ты так утруждаешь себя, зачем пришла ко мне? Возвращайся с миром…

Она нежно сказала:

— Я боялась, что ты расстроен. Сейчас я оставлю тебя, но обещай мне, что будешь спать спокойно. Прочитай перед сном суру «Аль-Ихлас», пока не заснёшь…

Он почувствовал, что она отошла, затем услышал, как закрывается дверь и её голос, желающий ему спокойной ночи. Снова вздохнул и принялся поглаживать живот и грудь, таращась в темноту… Вся жизнь имела горький привкус. Куда же делось то волшебное алкогольное опьянение? И что это за удушающая грусть? До чего же она похожа на разочарование в любви, полученное в наследство его возвышенными мечтами? Но вместе с тем, если бы не отец, его состояние не изменилось бы. В чём была суть этой тиранической власти, которой он так боялся и любил одновременно? Ведь его отец был всего лишь человеком, и если бы не его жизнерадостность, проявлявшаяся только по отношению к посторонним, ничего такого в нём не было бы. Так как же он мог бояться его? И когда он подчинился силе этого страха?.. Это же была только иллюзия, как и все остальные иллюзии, которые он уже испытал. Но какая польза от логики в противостоянии такому закоренелому чувству?..

Когда-то его руки стучали в ворота дворца Абедин на большой демонстрации, когда люди бросили вызов королю, крича девиз: «Саад или революция!». Тогда король отступил, но Саад ушёл в отставку с поста премьер-министра. По отношению к отцу Камаль был никем. Теперь же смысл жизни его изменился.

«Аллах… Адам… Хусейн…. Любовь… Сама Аида… Бессмертие. Ты сказал: „Бессмертие“? Да, во всём, что относится к любви и к покойному Фахми, брату-мученику, которого смерть забрала навсегда. Помнишь ли ты свой опыт, когда тебе было двенадцать лет, и ты хотел узнать свой собственный неизведанный путь в жизни?.. Какое же грустное воспоминание!.. Ты выловил птичку из гнезда и задушил. Завернул её в своеобразный саван, затем вырыл маленькую могилу во дворе дома рядом со старым колодцем и похоронил её. Через несколько дней или даже недель ты вырыл могилу и вытащил трупик. Какое зрелище предстало перед твоими глазами, какой запах ты почувствовал? В слезах ты отправился к матери, чтобы спросить её, что становится с мёртвыми. Со всеми, и в частности, с Фахми. Единственное, чем она смогла заставить тебя молчать, был её собственный плач. Что же осталось от Фахми по прошествии семи лет? И что потом останется от любви?.. И что ещё сделает твой почтенный отец?»

Глаза его привыкли к темноте комнаты, и он смог различить силуэты письменного стола, вешалки для одежды, стула и шкафа. Из самой тишины проступили неясные звуки, наполнившие его голову лихорадочной бессонницей. Жизнь приобрела ещё большую горечь. Он спросил себя, а погрузился ли Ясин в крепкий сон? И как прошла его встреча с Занубой? И улёгся ли Хусейн на свою парижскую кровать? И на какой стороне постели сейчас спит Аида? Округлился ли, опух ли её живот? И что сейчас делают на другом полушарии, где солнце восседает в центре небес?… И есть ли на тех сверкающих планетах жизнь, свободная от страданий? И возможно ли, что его стон услышат в этом вселенском бесконечном оркестре?!

«Отец, позволь мне раскрыть тебе то, что у меня на душе. Я не сержусь на тебя за то, что узнал о твоей личности, ведь то, что я не знал о ней, мне более приятно, чем уже известное. Я восхищаюсь твоей милостью, остроумием, дерзостью, буйным нравом и авантюризмом. Эту мягкую сторону твоей личности любят все, кто тебя знает. Если она что и показывает, то твою жизненную энергию и любовь к жизни и к людям. Но я бы хотел спросить тебя, зачем ты нацепил на себя перед нами эту грубую пугающую маску. Не придумывай отговорку о том, что это принципы воспитания, ведь ты сам знаешь о них меньше всех. Признаками этого является то, что ты видишь и то, чего не видишь в поведении Ясина и в моём поведении. Ты только и делал, что обижал и мучил нас по своему невежеству, которое не могут оправдать даже твои благие намерения. Не тревожься, я по-прежнему люблю тебя и восхищаюсь, и всегда буду искренен в своих чувствах к тебе, хотя душа моя порицает тебя так же сильно, как ты мучил меня. Мы не видели в тебе друга, в отличии от посторонних людей, для которых ты им был. Мы знали тебя лишь как деспотичного господина, своенравного тирана. Вот и пословица „Умный враг лучше невежественного врага“ говорит о тебе. Вот почему я ненавижу невежество больше всего в жизни. Оно портит всё, даже святую отеческую любовь. Отец, имеющий хотя бы половину твоего невежества и половину твоей любви, был бы лучше для своих детей, и я обещаю — если я когда-либо сам стану отцом, — то буду сначала другом своим детям, а уж потом воспитателем. Но всё же я по-прежнему люблю тебя и восхищаюсь тобой, даже после того, как твои богоподобные качества, которые когда-то видели в тебе мои зачарованные глаза, пропали. Да, твоя сила — не более, чем миф, ты не судья верховного суда, как Салим-бек, и не богач, вроде Шаддад-бека, и не лидер, вроде Саада Заглула, и не выдающийся политик, вроде Саравата-паши, и даже не аристократ, как Адли. Ты — друг, которого любят люди, и этого уже достаточно. Ведь это не так уж мало. Если бы только ты не скупился на свою дружбу для нас. Однако ты не единственный, чей образ мыслей изменился. Сам Аллах больше не тот Аллах, которому я поклонялся раньше. Я отсеял из Его атрибутов те, что связаны с тиранией, диктатурой, насилием и деспотизмом, и всеми прочими инстинктами, присущими человеку, и очистил их. Теперь я не знаю, когда же мне следует обуздать свою мысль, и хорошо ли это вообще — обуздывать её, но моя душа подсказывает мне, что я никогда не остановлюсь, и что моя борьба, какой бы мучительной ни была, всё же лучше, чем подчинение и сон. Это может заинтересовать тебя меньше, чем то, что я решил положить предел твоему деспотизму. Деспотизму, что обволакивает меня, словно этот вот мрак вокруг, и мучающий, словно эта проклятая бессонница. Что до алкоголя, то я больше не буду пить из-за того, что он предал меня. Увы! Если бы и алкоголь был обманчивой иллюзией, что бы вообще осталось от человека?.. Я заявляю тебе, что решил положить конец твоему деспотизму, но не бросая тебе вызов или проявляя непослушание, ибо ты для меня слишком дорог, чтобы делать такое. Нет, не так, а бегством! Да, я буду уходить из дома, пока я в состоянии стоять на ногах, ведь в каирских кварталах так много места для угнетённых. Известно ли тебе, какие последствия были у моей любви к тебе, несмотря на всю твою тиранию? Я полюбил другого тирана, который долго угнетал меня как внешне, так и изнутри, но не любил меня. Но несмотря на всё это, я поклонялся ему всеми фибрами души, и продолжаю преклоняться по сей день. Ты первый, кто в ответе за мою любовь и мои страдания. Интересно, есть ли истина в этой идее?! Я не доволен ею и не воодушевлён. Но какова бы ни была реальность в любви, она, без сомнения, связана с причинами, укоренившимися в самой душе. Но сейчас давай это оставим, пока не вернёмся к его исследованию в дальнейшем. В любом случае, ты, отец, заставил меня с лёгкостью согласиться на постоянный деспотизм и угнетение с твоей стороны. А ты, мама, не смотри на меня с таким удивлением или неодобрением: я не причинил вреда никому. Это всё невежество. Именно это и есть твоё преступление… Невежество… Невежество… Невежество… Отец — это грубое и неотёсанное невежество, а ты — мягкое и ласковое невежество. Я же останусь жертвой этих двух противоположностей, пока жив. Твоё невежество заполнило мой дух мифами, и ты — моё связующее звено с каменным веком. Как же я мучаюсь сегодня, пытаясь освободиться от следов твоего влияния. Точно так же я буду мучиться завтра, пытаясь освободиться от отца. Было бы намного лучше, если бы вы оба поберегли себя и не делали ради меня таких изнурительных усилий. Поэтому я предлагаю — и темнота этой комнаты тому свидетель — упразднить семью — эту яму, в которой скапливается стоячая вода, чтобы материнство и отцовство прекратили своё существование. Вместо этого дайте мне родину без истории, и жизнь без прошлого, и давайте взглянем в зеркало. Что мы увидим там? Этот огромный нос и эту крупную голову. Ты дал мне свой нос, отец, не посоветовавшись со мной, так безжалостно и самовольно распорядившись мной ещё до того, как я появился на свет. Но вместе с тем, если на твоём лице он выглядит величественном и царственном по своей форме и размеру, то на моём узком лице — смехотворным, словно английский солдат в кругу дервишей-суфиев. Но ещё более странно выглядит моя голова, которая не похожа ни на твою, ни на мамину. От какого далёкого предка я унаследовал её? Пусть его грех останется на вас обоих, пока не выяснится истина. До того, как засну, я должен сказать „Прощайте“. Больше мы не увидим утра. Я люблю жизнь, несмотря на то, что она сделала со мной, как и люблю тебя, отец. В жизни есть вещи, достойные любви, и страница её сплошь покрыта знаками вопроса, что вызывают у нас безумную любовь. Но то, что приносит пользу в жизни, бесполезно в любви, а то, что бесполезно в жизни, имеет огромное значение в любви. Вероятно, я больше не притронусь к рюмке. Скажи: „Прощай, алкоголь!“ Но не так быстро. Вспомни ту ночь, когда ты покинул дом Айуши, решившись больше никогда не приближаться к женщинам, пока ты жив, и как после этого ты превратился в её любимейшего клиента. Мне кажется, что всё человечество как и я, стонет от похмелья и тошноты. Так что помолись о его скорейшем исцелении…»

38

Пыл Ясина угас, когда он остался в экипаже один после ухода Камаля. Несмотря на то, что он был пьян, а время уже было позднее: пошёл второй час ночи, а значит, могли возникнуть сомнения. Он застанет Занубу либо неспящей в ожидании его и кипящей от гнева, либо проснувшейся, когда он войдёт в дом. В любом из этих случаев, ночь не пройдёт спокойно, или по крайней мере, в полном спокойствии.

Он вышел из коляски на углу Каср аш-Шаук и прошёл в дом, пробираясь сквозь кромешную тьму и равнодушно пожимая своими широкими плечами. Он произнёс шёпотом: «Ясин не отчитывается перед женщинами». Он повторил снова эту фразу, уже поднимаясь по лестнице в темноте и опираясь на перила. Но даже повтор её не придал ему полной уверенности. Открыв дверь, он вошёл внутрь, прошёл в спальню в свете лампы из гостиной и бросил взгляд на постель. Она спала. Он закрыл дверь, чтобы слабый свет из гостиной не проник в спальню, и начал тихо и осторожно раздеваться, ещё больше уверенный в том, что она глубоко спит, и рисуя в уме схему, как бы ему незаметно проникнуть в постель, не создавая шума.

— Зажги лампу, чтобы я могла подвести глаза, видя твоё появление!

Он повернул голову к кровати и покорно улыбнулся. Наконец с притворным удивлением спросил:

— Ты не спишь?! Я полагал, что ты спала и не хотел тебя беспокоить!

— Какой ты добросердечный! Который сейчас час?

— Самое большее — двенадцать ночи. Я покинул собрание примерно в одиннадцать и шёл сюда пешком, шаг за шагом…

— Тогда, должно быть, твоё собрание было за городом, где-нибудь в Банхе!

— Это почему?.. Я разве опоздал?

— Ну подожди, утром тебе прокукарекает в ответ петух.

— Может быть, он всё ещё не спит?

Он сел на диван, чтобы снять с себя ботинки и носки. На нём оставались только рубашка и брюки. Тут кровать заскрипела и он увидел её силуэт: она села, выпрямив спину. Затем услышал, как она резко сказала:

— Зажги лампу.

— В том нет необходимости. Я только что закончил раздеваться.

— Я хочу, чтобы ты отчитался передо мной при свете…

— Отчитываться в темноте приятнее!

Она сердито фыркнула и встала с постели. Но он протянул к ней руки, схватил за плечо и потянув на диван, усадил рядом с собой:

— Не надо поднимать бурю.

Она освободилась от его рук и спросила:

— Где же то, о чём мы с тобой договорились? Я согласилась на то, чтобы ты мог напиваться в кабаках сколько захочешь, но при условии, что ты рано будешь возвращаться домой. Я приняла это, вопреки здравому смыслу, потому что если бы ты напился дома, то сэкономил бы кучу денег, которые тратятся понапрасну. Но при этом ты возвращаешься под утро, не обращая внимания на наше соглашение!

«Как можно стараться обмануть воспитанницу музыкального ансамбля, лютнистку? Если твоя неверность будет однажды ею установлена, неужели она ограничится ссорой?.. Подумай хорошенько и не забудь, что потеря её будет нелегка. Она самая любимая из всех трёх твоих жён, и хорошо знает, что делает меня счастливым, крепко держится за нашу семейную жизнь. Эх, если бы не моя скука…!»

— Я был со своей группой, как и каждую ночь, и отправился оттуда прямиком домой. У меня есть свидетель, который тебе хорошо известен. Знаешь, кто это? — тут он громко рассмеялся.

Но она только холодно ответила:

— Не меняй тему разговора!

Продолжая смеяться, он сказал:

— Моим спутником сегодня ночью был мой брат Камаль!

Она не удивилась, вопреки его ожиданиям, и потеряв терпение, произнесла:

— А кто был свидетелем со стороны невесты?!

— Не будь ты такой упрямой! Моя невинность тут так же очевидна, как солнце!.. — затем он недовольно пробурчав… — Клянусь Богом, меня огорчает, что ты сомневаешься в моём поведении. Я сыт по горло таким обращением и сейчас не желаю ничего, кроме спокойной жизни. Бар же для меня это невинное развлечение, и в этом нет ничего предосудительного. Человеку же нужно общаться с другими людьми…

В голосе её прозвучали нотки раздражения:

— Позор тебе. Ты прекрасно знаешь, что я не ребёнок, и что смеяться надо мной тяжело, и что нам обоим лучше, если в нашем доме не будет подозрений!

«Это проповедь или угроза?! Где такая же идеальная жизнь, как у моего отца, человека, который делает всё, что душа пожелает, а когда он возвращается домой, то там его встречает покой, любовь и послушание? Эта мечта не сбылась у меня ни с Зейнаб, ни с Мариам, и маловероятно, что она сбудется с Занубой. И этой прекрасной лютнистке не следует ни о чём сожалеть, пока она на моём содержании!» Он решительно ответил:

— Если бы мне хотелось и дальше заниматься неугодными Господу делами, я бы не женился!

Она резко воскликнула:

— Но ты уже два раза был женат, но это не остановило тебя от таких поступков!

Он выдохнул, и от дыхания его отдало спиртным. Затем сказал:

— Твоё положение отличается от моих предыдущих жён, неразумная женщина. Моя первая жена была выбрана для меня отцом. Он вынудил меня жениться на ней. А вторая жена могла достаться только при помощи брака. Тебя же мне никто не навязывал, и ты не закрывала себя от меня до свадьбы. Женитьба на тебе не обещала мне ничего нового, чего бы я не знал. И потому я женился на тебе, глупая, только ради самого брака, то есть ради спокойной и стабильной жизни! Клянусь Аллахом, если бы в тебе была хоть крупица ума, то ты бы не позволяла себе сомневаться во мне никогда!..

— Даже если ты заявляешься домой на рассвете?!

— Даже если я прихожу под самое утро!

Она резко закричала:

— Если это твоё последнее слово, то до свидания!

Нахмурившись, он огрызнулся:

— Тысяча раз до свидания!

— Я уезжаю. Земли Аллаха обширны, и на жизнь Он пошлёт мне…

С притворным безразличием он сказал:

— Поступай как хочешь…

Она ответила тоном угрозы:

— Я уеду, но буду для тебя как шип, который не так легко вынуть…

Ясин продолжал тем же пренебрежительным тоном:

— Сказки! Избавиться от тебя так же легко, как сбросить башмаки…

Однако она перешла с угрожающего вызова на жалобный тон:

— Мне что, выброситься из окна, чтобы и ты, и я почувствовали облегчение?

Он пренебрежительно пожал плечами, затем поднялся и в более лёгком тоне сказал:

— Есть и кое-что получше для тебя: ты отправишься в постель. Давай-ка ляжем спать и прогоним прочь шайтана…

С этими словами он направился к кровати и вытянулся на ней, охая и вздыхая так, как будто уже давно страстно хотел лечь. Она же продолжала говорить, но так, словно на сей раз сама с собой:

— Любому, кто живёт с тобой, суждены трудности…

«Трудности суждены и мне самому, и в ответе за это твой пол. Ни одна из вас, женщин, не может удержать меня от соблазна другой. Ни одна из вас не в состоянии победить мою скуку. Но я никогда не вернусь к холостяцкой жизни добровольно. Не могу я каждый год продавать лавку ради новой женитьбы. Пусть Зануба остаётся, но при условии, что не будет понукать мной. Безумному мужчине нужна умная жена. Умная, как Зануба!»

— Ты до утра будешь сидеть на диване?

— Я не сомкну век. Оставь меня там, где я есть, а сам наслаждайся сном…

«Некоторые необходимые вещи просто неизбежны».

Он вытянул руки и ухватился за её плечо, затем потянул к себе и пробормотал:

— Твоя постель…

Она с трудом сопротивлялась, но затем отдалась его рукам и пошла в постель. Вздохнув, промолвила:

— Когда же я получу такой же покой, как и все остальные женщины?

— Расслабься. Ты должна мне полностью доверять, я заслуживаю доверия. Такой человек, как я, не бывает счастлив, если не выходит поразвлечься ночью. И ты сама не будешь счастлива, если будешь создавать мне головную боль и проблемы. Тебе достаточно быть уверенной в том, что моё ночное времяпрепровождение — это вполне невинное занятие. Верь мне, и ты не раскаешься. Я не малодушный трус и не лжец. Разве я однажды не привёл тебя ночью в этот дом, где была моя жена? Разве так поступают лжецы или трусы? Я устал от хождения по кругу, и в этой жизни у меня осталась только ты!..

Она громко вздохнула, словно тем самым хотела сказать ему: «Как бы мне бы хотелось, чтобы в твоих словах была правда…»

Он протянул к ней руку и игриво сказал:

— Бог ты мой! Этот вздох воспламенил моё сердце. Да разразит меня Господь…

Постепенно поддаваясь ласке его рук, она молитвенным тоном произнесла:

— Если бы только Господь наш наставил тебя на праведный путь!

Кто бы мог поверить, что это пожелание вылетело из уст лютнистки?

— Никогда не ссорься со мной. Ссора истощает энергию!

«Этот метод действует, но только не во всех ситуациях. Если бы я заполучил сегодня ночью Айушу, это не было бы так легко…»

— Ты видела, что твои сомнения во мне были неуместны?!

39

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад был поглощён своей работой, когда Ясин появился на пороге его лавки. Поглядев на его лицо, он понял, что тот пришёл, чтобы обратиться к нему за помощью: в глазах сына был рассеянный блуждающий взгляд. И хотя Ясин вежливо улыбнулся и склонился над его рукой, чтобы поцеловать её, он почувствовал, что тот выполнил этот традиционный обряд бессознательно, и разум его находится совсем в другом месте, о котором известно одному Аллаху. Он сделал ему знак сесть, и Ясин подвинул стул поближе к столу отца, и присел. Посмотрел на отца, опустил глаза и еле заметно улыбнулся. Господин Ахмад спрашивал себя, что его занесло сюда, словно испугавшись молчания сына. Он с любопытством задал ему вопрос:

— Всё хорошо?…Что с тобой? Ты не такой, как обычно…

Ясин долго смотрел на него, словно взывая к его сочувствию, затем опустив глаза, сказал:

— Меня переведут в самые отдалённые уголки Верхнего Египта!

— Министерство?

— Да…

— Зачем?

Качнув головой в знак протеста, он сказал:

— Я спросил директора школы, и он рассказал мне о таких вещах, что не связаны с работой. Это несправедливо…

Отец с подозрением спросил:

— О каких вещах?… Объясни.

— Это низкая клевета…, - после некоторого колебания он продолжил…, - о моей жене…

Интерес отца возрос. Он спросил Ясина с опаской:

— Что они сказали?

На какой-то момент на лице Ясина мелькнуло недовольное выражение, а затем он сказал:

— Какие-то идиоты сказали, что я женат на… лютнистке!

Ахмад окинул свою лавку тревожным взглядом и увидел Джамиля Аль-Хамзави, который обсуживал стоящего мужчину и сидящую даму, от которых его отделяло не более нескольких пядей. Подавив гнев, он понизил голос, в котором всё же проступали нотки ярости, он сказал:

— Может, они и впрямь идиоты, но я предупреждал тебя о последствиях. Ты совершаешь всё, что захочешь, не обращая внимания на последствия, но они не дремлют. Что мне сказать? Ты школьный инспектор, и твоя репутация должна быть безупречна. Я уже давно говорю тебе это и повторяю снова и снова. Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха. Кажется, что я должен освободиться от всех своих мирских дел, чтобы заняться одними твоими заботами!

Ясин смущённо и растерянно сказал:

— Но она моя законная жена, и нельзя упрекать человека за соблюдение им требований шариата. И какое дело министерству до этого?

Подавляя свой гнев, господин Ахмад сказал:

— Министерство должно охранять репутацию своих служащих… И почему бы тебе не дать возможность говорить о репутации кому-нибудь другому?

— Это же подлость и несправедливость по отношению к женатому мужчине!

Сердито махнув рукой, господин Ахмад сказал:

— Ты что, хочешь, чтобы я определял политику министерства образования?

Умоляя отца подавленным тоном, Ясин произнёс:

— Нет. Но я прошу вас использовать своё влияние, чтобы остановить мой перевод…

Отец покручивал усы левой рукой, глядя на Ясина невидящим взглядом и погрузившись в раздумья. Ясин же пытался взывать к его чувствам и вызвать прощение за то, что побеспокоил его, заверяя в том, что полагается он исключительно на Аллаха и на него. Он не покидал лавку, пока отец не пообещал ему попытаться остановить его перевод.

Вечером того же дня господин Ахмад отправился лично в кофейню Аль-Джунди на площади Оперы, чтобы встретиться с директором школы. И как только тот увидел его, пригласил присесть и сказал:

— А я-то всё ждал, когда вы придёте. Ясин перешёл все границы. Я сожалению о тех неприятностях, что он вам причиняет…

Сидя напротив него на балконе, выходящим на площадь, Ахмад ответил:

— В любом случае, Ясин и ваш сын тоже…

— Конечно же. Но это в целом меня не касается. Вопрос только между ним и министерством…

Хотя на лице Ахмада и была улыбка, он запротестовал:

— Разве не странно, чтобы чиновника наказывали за то, что он женился на лютнистке? Разве это не его личное дело? Да и потом, брак — это законная связь, и было бы неправильно, чтобы кто бы то ни было порочил его!

Директор школы задумчиво и удивлённо нахмурился, будто не понимая, что сказал ему собеседник, затем произнёс:

— Упоминание о его браке было сделано только в последнюю минуту, да и то по чистой случайности! Разве вы не знаете всю историю целиком? Мне кажется, что вы вообще не в курсе того, о чём идёт речь!

В груди у Ахмада всё сжалось, и он со страхом и тревогой спросил:

— Есть ещё какой-то проступок?

Директор школы слегка наклонился к нему и с сожалением произнёс:

— Дело в том, господин Ахмад, что Ясин подрался в переулке Тайибат с проституткой. На него составили полицейский протокол, копия которого дошла до министерства…

Ахмад был ошеломлён. Зрачки его расширились, а лицо побледнело. Директор школы не выдержал, и опустив голову, печально сказал:

— Это правда. Я приложил все свои усилия, какие только мог, чтобы смягчить его наказание. Мне даже удалось замять предложение о том, чтобы его вызвали в дисциплинарную комиссию, и они ограничились только переводом его в Верхний Египет…

Ахмад глубоко вздохнул и пробормотал:

— Собака…!

Директор школы сочувственно поглядел на него:

— Я очень сожалею, господин Ахмад. Но только такое поведение не подобает чиновнику. Не стану отрицать, что он хороший молодой человек и прилежен в работе, даже скажу откровенно: я люблю его, и не только потому, что он ваш сын, но и из-за его личности. Но какие же странные вещи говорят о нём люди! Ему следует исправить своё поведение и изменить его, иначе будущее его потеряно!

Ахмад долго молчал, и на лице его ясно проступил гнев. Затем, словно обращаясь сам к себе, он сказал:

— Драка с проституткой!.. Пусть тогда он убирается ко всем чертям!

Но он не отказался от него, а вместо этого направился к своим знакомым, депутатам парламента, прося их ходатайства и остановки перевода сына. Главным его помощником в этом деле был Мухаммад Иффат. Ходатайства перед важнейшими людьми в министерстве образования шквалом следовали друг за другом, пока не принесли плодов, и перевод Ясина дал обратный ход. Однако министерство всё же настояло на назначении его на работу в секретариат. Затем начальник архивного отдела — зять Мухаммада Иффата и новый муж Зейнаб — объявил о том, что он готов взять Ясина к себе в отдел по наущению свёкра, на чём и договорились. И зимой 1926 года Ясина перевели в архивный отдел. Но не всё прошло гладко. В досье его была сделана запись о его непригодности к работе в школе, не говоря уже о рассмотрении вопроса о его повышении до седьмой ступени госслужбы, несмотря на более чем десятилетний стаж на восьмой ступени. И хотя Мухаммад Иффат, устраивая его на работу в отдел к своему зятю, хотел гарантировать, что с ним будут хорошо обращаться, Ясину было неприятно работать под начальством мужа Зейнаб. Он выразил свои чувства, сказав о них однажды Камалю:

— Она, наверное, рада тому, что со мной приключилось и находит в этом оправдание отказа её отца вернуть её мне, когда я просил о том. Я хорошо знаю женский ум. Нет сомнений, что она скалит зубы надо мной. К несчастью, я не найду себе другого приличного места, кроме как работы под началом этого козла!.. Он старик, и ему нечего предложить женщинам. Он не может заполнить пустоту, которую оставил Ясин. Так что пусть эта дура злорадствует надо мной, а я тоже буду злорадствовать…

Зануба так и не узнала о тайне, стоявшей за его переводом. Самое большее, что ей стало известно, это то, что её супруг был назначен на работу на ещё лучшее месте в министерстве. Точно так же господин Ахмад избегал говорить на тему истинного скандала в своих разговорах с Ясином, ограничившись лишь тем, что сказал ему, когда его перевод был отменён:

— Повадился кувшин по воду ходить; там ему и голову сложить! Ты причинил мне кучу неприятностей и заставил стыдиться тебя. Отныне я не буду вмешиваться в твои дела, делай, что хочешь. Пусть Господь защитит меня от тебя!..

Однако он не мог сбросить со счетов своего сына. Однажды он вызвал его к себе в лавку и сказал:

— Пришло время тебе всерьёз задуматься о своей жизни, о том, что вернёт тебя на честный путь, освободит от существования изгоя, каким ты сейчас являешься. Пока ещё есть время начать новый этап, а я смогу подготовить тебе жизнь, которая будет достойна тебя, только слушай меня и подчиняйся…

Затем он изложил ему свои предложения:

— Разведись со своей женой и вернись домой. А я позабочусь о том, чтобы женить тебя на том, кто тебе больше подходит, и ты начнёшь достойную жизнь!..

Лицо Ясина покрылось румянцем, и он тихо ответил:

— Я ценю ваше искреннее желание исправить мою жизнь, и со своей стороны я постараюсь воплотить его в жизнь, не обидя никого…

Отец гневно воскликнул:

— Новое обещание! Такое же, как и обещание англичан! Тебя, по-видимому, обуревает желание попасть в тюрьму? Да, в следующий раз твой крик о помощи будет раздаваться из-за решётки. Я вновь повторяю тебе: разведись с этой женщиной и вернись в свой дом…

Ясин намеренно громко вздохнул, чтобы отец слышал:

— Отец, она беременна, и я не желаю добавлять к своим грехам ещё один!..

«Господь наш, защити нас! В животе Занубы формируется твой внук! Мог ли ты когда-либо представить себе, что этот молодой человек припасёт тебе столько неприятностей, когда он только родился и ты взял его на руки — в тот день, что считался самым счастливым в твоей жизни?!»

— Беременна?!

— Да…

— И ты боишься добавить к своим грехам ещё один, новый?!

Прежде чем Ясин успел открыть рот, отец взорвался:

— Почему тебя не мучила совесть, когда ты покушался на хороших женщин из приличных семейств? Будь ты проклят, клянусь Книгой Аллаха!

Когда Ясин ушёл из лавки, отец посмотрел ему вслед глазами, полными жалости и презрения. Он мог лишь восхищаться внешностью сына, которую тот унаследовал от него, но не характером, унаследованным им от матери!.. Он вдруг вспомнил, как сам однажды чуть не свалился в эту пропасть по вине всё той же Занубы! Одновременно на ум ему пришло и то, как он в нужный момент смог сдержать себя. Сдержать себя?! Он почувствовал досаду и тревогу, затем послал Ясину проклятие…

40

Когда наступило двадцатое декабря, он почувствовал, что этот день не такой же, как все остальные, по крайней мере для него лично. Он появился на свет именно в этот день, и это было записано в свидетельстве о рождении, так что никто не сможет отрицать этот факт!.. На нём было надето пальто, и он мерил комнату, расхаживая взад вперёд, затем бросил взгляд на письменный стол и увидел дневник мемуаров. На открытой в нём чистой странице в самом верху стояла дата рождения. Он думал о том, что написать в нём из воспоминаний, и продолжал двигаться, чтобы немного разогреться и противостоять суровым морозам. Небо, как было видно из оконного стекла, было скрыто за мрачными тучами, да ещё накрапывал дождь, который понемногу стихал и делал его мечтательным и задумчивым.

Но день рождения стоило отметить, даже если праздник ограничится одним лишь именинником. Этот старый дом не знал такой традиции — отмечать дни рождения. Его мать, и та не знала, что это был за день, который нельзя забывать. От дней рождения своих детей у неё остались смутные воспоминания о временах года, когда она рожала, а также о сопровождавшей роды боли. О его рождении она знала лишь, что «это было зимой, и роды были трудными, и сама я мучилась и вопила два дня напролёт». Когда он раньше думал о своём рождении, сердце его наполнялось жалостью к матери. Эта жалость потом лишь усилилась, когда он стал свидетелем рождения Наимы, и сердце его болезненно колотилось из сострадания к Аише. Сегодня же он думал о своём рождении по-новому, ибо разум его жадно впитывал в себя материалистическую философию. И за две месяца он нахватался тех идей, которые человеческая мысль вынашивала целый век. Он спрашивал себя о трудностях своего появления на свет, и относилось ли оно частично либо целиком к небрежности или невежеству. Этот вопрос он задавал себе так, словно допрашивал обвиняемого, который стоял напротив него.

Он думал о тяготах родов и возможном повреждении мозга или нервной системы в результате этого, что могло сыграть серьёзную роль на жизнь новорождённого, его судьбу, и доставить ему счастье или наоборот, несчастье. Могла ли быть его страстная погоня за любовью результатом повреждений темени или черепной коробки его большой головы в утробе матери девятнадцать лет тому назад? Или идеализм, который так долго вводил его в заблуждение среди дебрей фантазий и заставил вёдрами лить слёзы над алтарём страданий, есть лишь грустное последствие ошибки невежественной повитухи?! Он думал также и о том периоде, что предшествовал его рождению и даже беременности его матери, о том неизведанном, откуда выходит жизнь, о том химическом и механическом уравнении, дающем живое существо, которое первым делом восстаёт против своего происхождения, пренебрежительно отказываясь от него, и вглядывается в звёзды, утверждая, что он произошёл от них. Он знал, что его появление не было столь уж далёким. Это называлось спермой. А значит, что девятнадцать лет и девять месяцев назад он был всего-навсего спермой, выброшенной наружу под действием невинного желания получить удовольствие или настойчивой потребности в утешении, или приступом возбуждения, порождённого опьянением без всякого здравого смысла, а может и вообще чувства долга перед женой, сидящей дома. Так какому же из этих состояний он обязан своим появлением на свет?!.. А может быть, он пришёл в этот мир в результате исполнения супружеского долга его родителями? И чувство долга не покидает его, и даже удовольствиями он позволял себе заниматься только после того, как стал представлять себе, какой философии ему следовать, и какие убеждения принять. Но даже тогда его путь не лишён был мучений и борьбы с самим собой. Он не воспринимал жизнь как нечто лёгкое. Сперматозоид пронзил живое существо и встретился с яйцеклеткой в маточной трубе, а затем оплодотворил её. Затем они оба проскользнули вместе в матку, где превратились в сгусток, а тот уже покрылся плотью и костями. Затем он вышел на свет божий, вызывая боль. Он заплакал ещё до того, как ясно стали видны его черты. Вручённые ему инстинкты стали развиваться с течением времени, порождая всё новые убеждения, верования и идеи, пока они не переполнили его. Он влюбился и стал утверждать, что любовь его сродни божественной. Затем он испытал потрясение, и то, во что он верил, рухнуло, а мысли разом перевернулись. Сердце его было разбито, и он вернулся к более униженному положению, чем то, что было вначале!

Так прошли все девятнадцать лет его жизни. Какой же долгий срок! О молодость, что бежит с молниеносной скоростью! Есть ли ещё какое-то утешение, кроме как наслаждаться жизнью час за часом, нет, даже минута за минутой, прежде чем ворон своим карканьем возвестит о закате жизни? Время невинности улетело, и теперь он достиг той стадии в своей жизни, которую он делил по датам: К. Х. Б. Х. Сегодня у него было множество страстей, но личность любимой неизвестна. Своей любви он находил божественные имена: это и истина, и радость жизни, и светоч знаний. Казалось, путешествие его будет долгим, словно этот влюблённый сел в поезд «Граф Август» и проехал через станцию теологии, девизом которой была фраза «Да, мама», и вот сейчас он уже пересекает земной шар в районе метафизики, чьим девизом было «Нет, мама», и в отдалении через телескоп покажется «реальность», на вершине которой был высечен следующий девиз: «Открой глаза и будь смелым».

Он остановился перед письменным столом и устремил взгляд в свой дневник. Спросил себя: «Сесть ли мне и отдать власть над заполнением страницы о моём рождении перу, чтобы оно писало всё, что ему захочется, или отложить это до тех пор, пока мысли не выкристаллизуются у меня в голове?»

В этот момент в ушах его послышался стук дождя о стены дома, похожий на мурлыканье, и он поглядел в оконное стекло, что выходило на улицу Байн аль-Касрайн, и увидел жемчужную капельку, что приклеилась к поверхности стекла, покрытого дымкой дождя. Жемчужина тут же потекла на дно рамы, вырисовывая на затуманенном стекле белоснежную извилистую линию, похожую на метеор. Камаль подошёл к окну и поднял глаза вверх, на капли дождя, что лился из наполненных до краёв туч. Небеса были связаны с землёй этими жемчужными нитями. Купола и минареты, казалось, не обращали внимания на дождь, а горизонт позади выглядел серебряной рамкой. Всё это зрелище было окружено белым цветом, смешанным с тёмным сумраком, источавшим величавость и мечтательность… С дороги доносились голоса детей, и он бросил взгляд вниз, на землю, по которой текла вода, а по углам кишела грязь. Повозки наталкивались друг на друга, и из-под их колёс вылетали брызги. На витринах лавок отсутствовали товары, а пешеходы укрывались в магазинах, кофейнях и под балконами.

Вид неба находил отклик в сознании Камаля, обращаясь к нему на языке страсти. Разве было что-то более подходящее для него, откуда он мог черпать вдохновение и раздумывать над своим положением, чем начало нового года? У него больше не было товарища, с которым он мог бы обсудить свои духовные тайны с тех пор, как Хусейн Шаддад покинул родину. У него оставалась лишь собственная душа, что была его собеседником, когда он чувствовал потребность поговорить. Он сделал свой дух другом, после того как духовный друг покинул его, и задавал ему такой вопрос: «Веришь ли ты в существование Аллаха?» И душа также спрашивала его в свою очередь: «Почему ты пытаешься прыгать со звезды на звезду, и с планеты на планету, словно со ступеньки на ступеньку?»

«Лучшие из сыновей неба возвысили эту землю и сделали её центром вселенной, заставив даже ангелов поклоняться тому, кто был создан из глины, пока не пришёл их брат Коперник и не вернул Землю на прежнее место во вселенной: место маленькой служанки Солнца. За ним последовал его брат Дарвин, который изобличил тайну ненастоящего принца — человека, — и публично провозгласил, что его истинный предок — это обезьяна, заключённая в клетку, посмотреть на которую в выходные и праздники его звали друзья. В самом начале была туманность, из которой рассыпались звёзды, словно брызги из-под колёс велосипеда. В своей извечной забаве под действием сил гравитации они породили планеты, и так образовалась Земля, похожая на жидкий мячик, а в тени её — Луна, дразнящая Землю, и хмурившаяся ей с одной стороны, и улыбавшаяся — с другой, пока пламя Земли не остыло, и её черты не приобрели постоянство: горы, плоскогорья, равнины и скалы. Затем зашевелилась жизнь. Прибыл сын Земли, ползя на четвереньках, спрашивая всех, с кем он сталкивался, об идеале».

«Не стану скрывать от тебя, что мне надоели эти мифы, хотя в пучине неистовых волн я случайно наткнулся на трёхсторонний камень, который начиная с сего момента и впредь буду звать камнем знаний, философии и высшего идеала. Не говори, что у философии, как и у религии, мифический характер. Она основана на твёрдых опорах знаний, вместе с которыми движется к цели. Искусство же — это возвышенное удовольствие и продолжение жизни. Однако мои стремления выходят за пределы искусства, ибо свою жажду я могу утолить только истиной. Искусство по сравнению с истиной кажется чем-то вторичным. На пути к этой цели ты увидишь, что я готов пожертвовать всем, кроме самой жизни. Что касается требуемых данных для такой серьёзной роли, то у меня имеются крупная голова, огромный нос, разочарование в любви и предчувствие болезни. Смотри, не дразни юношеские мечты, ведь насмешка над ними это один из симптомов старческого маразма, который сами больные называют мудростью. Нет ничего странного в том, что ты восхищаешься Саадом Заглулом, равно как Коперником, химиком Освальдом или физиком Максом Планком. Усилия, направленные на то, чтобы связать отсталый Египет с прогрессом всего человечества, являются благородными и гуманными. Патриотизм это добродетель, если только она не заражена агрессивной ненавистью к иностранцам. Хотя ненависть к англичанам было своего рода самозащитой, а значит такой патриотизм был не более чем местной формой гуманизма. Ты спрашиваешь меня, верю ли я в любовь? И я отвечу: любовь пока ещё не покинула моего сердца. Я не могу не признать эту истину человеческой природы. И хотя её корни переплелись с другими корнями, религиозными и мифическими, разрушение священных храмов не поколебало её устоев и не уменьшило всей её значимости, как и взятие штурмом её святилищ путём изучения и исследований, а также сортировки её на биологические, психологические, социальные элементы. Ничего из этого не ослабило пульсирования сердца, если вот-вот, да и промелькнёт отдельное воспоминание или в воображении возникнет образ».

«Ты всё ещё веришь в бессмертие любви? Бессмертие — это не более чем миф. Наверное, любовь забывается, как и всё в этом мире. С момента свадьбы прошёл ровно год… со свадьбы Аиды. Почему ты всё ещё колеблешься, прежде чем произнести её имя?

За целый год я сделал успехи на пути забвения: прошёл через стадию безумия, затем замешательства, потом острой боли, затем прерывистой боли, а сейчас может пройти хоть весь день, и она мне ни разу не придёт в голову, разве что в момент пробуждения, отхода ко сну, и одного или пары раз в течение дня. Воспоминания о ней влияют на меня по-разному: в виде возрождающейся нежности, или грусти, что пробегает, словно облачко, или тоски, что жалит, но не сжигает меня, а иногда душа внезапно вспыхивает, как вулкан, и тогда вся земля вращается под ногами. Но в любом случае я поверил, что продолжу жить без Аиды.

На что ты полагаешься, ища забвение?

…На изучение и исследование любви, как уже говорил, и ещё на облегчение индивидуальных страданий путём размышлений о вселенной, по сравнению с которой человеческий мир кажется пылинкой. А ещё я отдыхаю с алкоголем и сексом. Я буду молить об утешении таких философов, которые знают в нём толк, вроде Спинозы, что считал, что время нереально, а значит и переживания о событиях прошлого или будущего противоречат здравому смыслу, и мы способны преодолеть их, если сформулируем ясную и чёткую идею о них.

Тебя обрадовало, когда ты обнаружил, что любовь можно забыть?..

Да, обрадовало, так как это обещает мне спасение из плена, но также и опечалило, так как мой опыт сообщил мне о преждевременной смерти. Но как бы там ни было, я буду ненавидеть рабство, пока жив, и любить абсолютную свободу.

Счастлив тот, кто никогда не думал о самоубийстве и не стремился к смерти. Счастлив тот, в сердце которого горит пламя энтузиазма, и бессмертен тот, кто трудится или готовит себя к труду. Живым является тот, кто поддаётся на призыв Омара Хайяма взять книгу, бокал вина и обнять возлюбленную. Сердце, пылающее надеждой, забывает или пытается забыть о браке, точно так же, как в рюмке, до краёв наполненной виски, уже нет места для содовой. Тебе же достаточно и того, что твои приключения с алкоголем проходят мирно, а во встречах с женщинами тебя не отвергают с презрением или отвращением. Что же касается твоего страстного стремления к чистоте и аскетизму время от времени, то это, видимо, пережиток былой набожности».

Дождь ни на миг не прекращался; гремел гром и сверкала молния. Улица обезлюдела и стихли крики. Камалю пришла в голову идея бросить взгляд на двор, и он направился из комнаты к окну гостиной. Выглянув из створок окна наружу, он увидел, как вода размывает податливую землю, прокладывая в ней борозды, а затем устремляется к старому колодцу. Один поток вытекал из выбоины между пекарней и амбаром. В этой ямке после засухи прорастали случайно обронённые Умм Ханафи семена пшеницы, ячменя или пажитника, которые зеленели, словно покрытые одеянием из тафты, и через несколько дней зацветали, прежде чем их растопчут ногами. В детстве это служило местом для его опытов, радостей и мечтаний. Этот источник воспоминаний сейчас наполнял его сердце любовью и нежностью, а ещё радостью, затенённой грустью, словно прозрачное облачко закрывает лик луны.

Камаль отошёл от окна и вернулся в комнату. Он понял, что в гостиной есть кто-то. Это было последнее, что ещё напоминало о былых кофейных посиделках в их доме: мать сидела на диване, раскинув руки над жаровней. Единственный, кто составлял ей компанию, была Умм Ханафи: та сидела на тулупе перед ней. Камаль вспомнил о былых посиделках в самые прекрасные дни и о прекрасных воспоминаниях, оставленных позади. Жаровня была единственным оставшимся напоминанием о тех днях, которой почти не коснулись перемены, отрицаемые тем, кто их видел.

41

Ахмад Абд Аль-Джавад не спеша шёл по берегу Нила к плавучему дому Мухаммада Иффата. Ночь была тиха, небо безоблачно, и мерцали звёзды. Постепенно холодало. Когда он добрался до нужного места и хотел спуститься, то посмотрел по привычке, которую до сих пор не забыл, вдаль, туда, где был плавучий дом, что он когда-то звал «домом Занубы». Те мучительные воспоминания закончились год назад, и в сердце его остались лишь раздражение и стыд. Ещё одним следствием тех событий было то, что он прекратил посещать собрания, где присутствовали женщины, как и тогда, после гибели Фахми. Он прилежно терпел весь год, пока не стал раздражительным, и тогда отступил от своего решения и вновь устремился к запретным развлечениям.

Ещё минута, и он пришёл на встречу с привычной и любимой компанией, состоявшей из трёх мужчин и двух женщин. С друзьями-мужчинами он виделся в последний раз вчера вечером, зато этих женщин он не видел уже года полтора или около того — примерно с той ночи, когда Зануба вошла в его жизнь. Пока ещё ничего не началось: бутылки пока не были откупорены, а порядок ещё соблюдался. Джалила занимала диван в центре и поигрывала своими золотыми браслетами, как бы прислушиваясь к их лёгкому звону. А Зубайда стояла под лампой, подвешенной к потолку и смотрелась в маленькое зеркальце, что держала в руках, разглядывая свои украшения. Она повернулась спиной к столу, где стояли бутылки с виски и тарелки с закусками. Мужчины с непокрытой головой разошлись кто куда по комнате, сняв верхнюю одежду. Ахмад Абд Аль-Джавад поздоровался с каждым, а затем тепло пожал руки обеим женщинам. Джалила поприветствовала его:

— Добро пожаловать, мой любимый брат!

А Зубайда улыбнулась с порицающим видом и сказала:

— Добро пожаловать тому, кто заслужил от нас только слов «до свидания», не будь правил вежливости.

Он снял с себя кафтан и феску и бросил взгляд на свободные места, — Зубайда присела рядом с Джалилой, — и немного поколебался, прежде чем подойти к дивану, где сидели женщины, и усесться там же. Его нерешительность не ускользнула от внимания Али Абдуррахима, который заметил:

— Так и кажется, будто ты новичок!

Джалила, словно подбадривая его, сказала:

— Тебе-то какое до него дело? Между нами нет никакой преграды…

Зубайда тут же рассмеялась и насмешливо отметила:

— У меня больше всего прав так говорить. Он разве теперь не мой родственник?!

Ахмад Абд Аль-Джавад понял, на что она намекает, и с тревогой спросил себя, насколько ей известно обо всём этом деле. Однако мягко сказал:

— Я почтён, моя госпожа!

Поглядев на него в смущении, она спросила:

— Ты и впрямь доволен тем, что случилось?

Он учтивым тоном ответил:

— Ну, поскольку ты её тётка!..

Неодобрительно махнув рукой, она сказала:

— Что до меня, то сердце моё никогда не будет ею довольно!

Прежде чем Ахмад успел её спросить о причине этого, Али Абдуррахим, потирая руки, воскликнул:

— Отложите свой разговор, пока мы не заполним наши головы!..

Встав и подойдя к столу, он откупорил бутылку и наполнил рюмки, затем заботливо поднёс каждому, что указывало на его привычное удовлетворение послужить друзьям виночерпием. Подождав, пока все будут готовы к выпивке, он сказал:

— За здоровье наших любимых, наших братьев и музыку. Пусть они сопровождают нас всегда!

Они, улыбаясь, поднесли рюмки к губам. Ахмад Абд Аль-Джавад поглядел поверх своей рюмки на лица друзей… Этих друзей, с которыми он делил любовь и верность на протяжении почти сорока лет и считал дорогими своему сердцу. Он не мог сдержать волнения в груди из-за чувства искренней братской привязанности. Затем перевёл глаза на Зубайду и вернулся к разговору с ней, спрашивая:

— Почему твоё сердце не довольно ею?

Она бросила на него взгляд, дав почувствовать, как рада этой возможности поговорить с ним, и ответила:

— Потому что она предательница и не выполняет обещанного. Она предала меня больше года назад, покинув мой дом без разрешения и исчезнув в неизвестном направлении…

«Интересно, неужели она и правда не знала тогда, куда ушла Зануба?»

Ему не хотелось комментировать ни слова из того, что она сказала. Она же снова спросила его:

— До тебя не дошли эти новости?

Он спокойно ответил:

— Дошли в своё время.

— Это я заботилась о ней с малолетства и пеклась так, как будто собственная мать. И посмотри, чем она наградила меня за это! Вот тебе и нечистая кровь!

Али Абдуррахим, делая вид, что протестует против её слов, пошутил:

— Не оскорбляй её кровь. Ведь у тебя такая же!

Но она серьёзно ответила:

— Моя кровь тут не при чём!

Тут пришёл черёд Ахмада спросить:

— А интересно, кто же был её отцом?

— Её отцом?!

Эта фраза вырвалась из уст Ибрахима Аль-Фара: сказана она была так, словно вот-вот следом польётся целый поток насмешек. Однако Мухаммад Иффат тут же отреагировал:

— Помни, что речь идёт о жене Ясина!

Шутливое выражение на лице Аль-Фара растаяло, и он смущённо замолчал. Тогда Зубайда вновь взяла слово:

— Что до меня, то я не шучу, говоря о ней. Она давно завистливо поглядывала на меня и изо всех сил соперничала со мной, пока я заботилась о ней. Я угождала ей и закрывала глаза на её недостатки. — Она засмеялась. — Она мечтала о том, чтобы стать певицей!

Она перевела взгляд на присутствующих, затем саркастическим тоном заметила:

— Однако ей это не удалось, и она вышла замуж!..

Али Абдуррахим недоверчиво спросил:

— А по-твоему, замужество — это неудача?!

Она покосилась на него одним глазом и приподняла одну бровь так, что она стала выше другой:

— Да, приятель!.. Певица не покидает ансамбль, если только она не неудачница…

Тут Джалила запела куплет из песни:

«Ты вино, душа моя, Ты осчастливил нас своим приходом».

Господин Ахмад широко улыбнулся и приветствовал её нежным вздохом, приукрашенным восторгом. Али Абдуррахим снова поднялся и сказал:

— Минута молчания, пока мы не опрокинем ещё по рюмочке!..

С этими словами он наполнил рюмки и роздал их, затем вместе со своей рюмкой вернулся к остальным. Ахмад Абд Аль-Джавад, взяв свою рюмку, поглядел на Зубайду. Она с улыбкой повернулась к нему и подняла руку с рюмкой, словно говоря: «За твоё здоровье!» Он сделал так же, как и она, и оба выпили одновременно. Она при этом весело глядела на него. Прошёл год, но в нём так и не возникло желания к женщине, словно испытанный им суровый опыт потушил его пыл. Или в том была повинна его гордость, или даже плохое самочувствие. Но опьянение алкоголем и ласковый взгляд расшевелили его сердце, и он почувствовал сладость от такого приёма после горечи отказа, сочтя его дружеским приветствием слабого пола, которым интересовался всю жизнь. Возможно, она перевязывала рану на его уязвлённом самолюбии, с которым так жестоко обошлись и возраст, и предательство. Улыбка Зубайды словно говорила ему: «Твой век ещё не закончен!» Он не сводил глаз с её взгляда, продолжая улыбаться.

Тут Мухаммад Иффат принёс лютню и поставил её меж обеих женщин. Джалила взяла её и начала поигрывать струнами, а когда заметила, что привлекла внимание слушателей, запела: «Я обещаю тебе, любимый…»

Ахмад Абд Аль-Джавад изобразил на лице покой и гармонию, как делал всегда, когда слушал Зубайду или Джалилу. Он кивал головой в такт мелодии, как будто своими движениями хотел устроить представление. На самом деле, от всего мира музыки у него остались разве что воспоминания. Великие исполнители, вроде Аль-Хамули, Османа, Аль-Манилави, Абдульхая, покинули этот мир, как прошли и его юношеские победы. Ему следовало подготовить себя к тому, чтобы довольствоваться тем, что есть, и воскресить в памяти любовь к музыке, пусть даже путём похлопывания и притоптывания ей в такт. Его любовь к песням и страсть к музыке сделали его завсегдатаем театра Муниры Махдийи, хотя он не любил театральной музыки, не говоря о том, что ему надоедало сидеть в театре, напоминающем школу. В доме Мухаммада Иффата он слышал пластинки с записями новой певицы Умм Кульсум, но прислушивался к ним осторожно и подозрительно, и не испытывал удовольствия, несмотря на то, что как говорили, сам Саад Заглул хвалебно отзывался о красоте её голоса.

Тем не менее, по внешнему виду Ахмада нельзя было догадаться о его истинном отношении к пению. Он продолжал слушать Джалилу счастливый и довольный, и своим мелодичным голосом вместе со всеми повторял припев: «Обещаю тебе». Наконец Аль-Фар горестно воскликнул:

— Где, где же бубен?! Где бубен, чтобы мы послушали сына Абд Аль-Джавада?

«Спроси лучше, где сам Ахмад Абд Аль-Джавад, который играл когда-то на бубне! Ох, время не изменило нас».

Джалила закончила песню в атмосфере всеобщего восторга, однако благодарно улыбаясь, словно в оправдание сказала:

— Я устала…

Но Зубайда расточала ей похвалу, как часто бывало между ними, то ли из вежливости, то ли из стремления к общему миру. Ни для кого не было секретом, что звезда Джалилы как певицы быстро закатывалась, и последним знамением тому было то, что бубнистка Фино покинула её ансамбль и перешла в другой. То был естественный закат карьеры, равно как увядание многих других её преимуществ, на которых покоилась былая слава: её очарование и красивый голос. Поэтому Зубайда больше не испытывала к ней зависти и могла польстить ей без всякой обиды, особенно потому, что сама достигла пика в жизни, после которого был только один путь: вниз. Друзья часто спрашивали друг друга, а готова ли Джалила к этому опасному периоду в жизни. Мнением Ахмада Абд Аль-Джавада было то, что она не была готова. Он обвинял некоторых из её любовников в разбазаривании значительной части её состояния, однако в то же время открыто заявлял, что она такая женщина, которая знает, как заработать деньги любым способом. В этом ему вторил Али Абдуррахим, говоривший: «Она торгует красотой женщин из своего ансамбля, а её дом постепенно превращается в нечто иное». Что же до Зубайды, то они были единодушны на её счёт: несмотря на своё мастерство выманивания денег, эта щедрая женщина увлеклась тем, что пожирало любой капитал, словно пламя: алкоголь и наркотики, особенно кокаин.

Мухаммад Иффат, обращаясь к ней, сказал:

— Позволь мне выразить моё восхищение твоими нежными взглядами, которые предназначены одному из нас.

Джалила засмеялась и тихо сказала:

— Глаза разоблачили его…

Ибрахим Аль-Фар неодобрительно спросил:

— Ты же не считаешь, что находишься среди слепых?

Ахмад Абд Аль-Джавад притворился, что огорчён:

— С такой откровенностью не стать вам сутенёрами, как бы вы ни хотели!

Зубайда же ответила Мухаммаду Иффату:

— Я смотрю на него так только из-за одного. Да не допустит Аллах такого! Но я завидую его молодости! Посмотрите на его чёрную шевелюру вы, седоволосые, и ответьте мне, дадите ли вы ему хоть на день больше сорока лет?

— Я бы дал ему целый век…

Ахмад Абд Аль-Джвад сказал:

— Из ваших лет!

В этот момент Джалила начала петь «В глазах завистника — бревно, милая подруга».

Зубайда заметила:

— Ему нечего бояться моей зависти, мои глаза не причинят ему вреда!

Многозначительно покачав головой, Мухаммад Иффат сказал:

— Основа любого вреда это твои глаза!

Ахмад Абд Аль-Джавад обратился на сей раз к Зубайде:

— Ты говоришь о моей молодости? Разве ты не слышала, что сказал врач?

Словно не веря ему, она сказала:

— Мухаммад Иффат сообщил мне, но что это за давление такое, которым ты так озабочен?

— Он обвязал мне руку каким-то странным мешком и начал надувать его из кожаного насоса, а затем сказал: «У вас высокое давление!»

— А откуда оно взялось, это давление?

Ахмад засмеялся и ответил:

— Думаю, что из того самого насоса!

Ибрахим Аль-Фар, ударив рукой об руку, сказал:

— А может это заразная болезнь, ведь не прошло и месяца, как она напала на нашего друга, и все мы отправились по врачам. Диагноз в каждом случае был один и тот же: давление!

Али Абдуррахим заметил:

— Скажу вам один секрет. Это один из симптомов революции, а доказательство заключается в том, что ни один из нас не слышал о ней до того, как она вспыхнула!

Джалила спросила Ахмада:

— А каковы симптомы давления?

— Головная боль, мать ею, одышка при ходьбе…

Зубайда, с улыбкой, скрывавшей её волнение, пробормотала:

— А у кого не бывает хоть раз таких симптомов? Что вы думаете, у меня тоже давление!..

Ахмад Абд Аль-Джавад спросил её:

— Сверху или снизу?

Все засмеялись, включая саму Зубайду, а затем Джалила сказала:

— Раз уж ты поведал нам о давлении, то осмотри её, может, тебе удастся узнать причину!

Ахмад ответил:

— Она должна принести мешок, а я принесу насос!

Они снова засмеялись, а Мухаммад Иффат протестующе сказал:

— Давление… Давление… Давление… Мы только и слышим сейчас, что о враче, который разговаривает с нами так, будто приказывает своему рабу: «Не пей вино, не ешь красного мяса, избегай яиц…»

Ахмад Абд Аль-Джавад насмешливо спросил:

— А что ещё делать такому человеку, как я, который только и ест, что красное мясо и яйца, и не пьёт ничего иного, кроме вина?!

Зубайда тут же ответила:

— Ешь и пей на здоровье и в своё удовольствие. Человек сам себе врач. А последнее слово за нашим Господом, только Он излечивает…

Вместе с тем, он подчинялся указаниям врача всё то время, когда был вынужден соблюдать постельный режим, а когда поднялся, то постарался забыть врачебные рекомендации в целом и по отдельности.

Джалила продолжила:

— А я не доверяю врачам, хотя признаю, что их можно простить за то, что они говорят и делают, ведь они живут за счёт болезней других, как мы, певцы, живём за счёт свадеб. Они не могут обойтись без этих мешков и насосов, приказаний и запретов, как и мы — без бубна, лютни и песен…

Ахмад с облегчением и пылом сказал:

— Ты права. Болезни и здоровье, жизнь и смерть — всё по воле единого Аллаха. Тот, кто уповает на Аллаха, не будет огорчён…

Ибрахим Аль-Фар засмеялся:

— Поглядите-ка, люди, на этого человека! Он ртом пьёт, глазами похотливо глядит, а языком проповедует!

Ахмад Абд Аль-Джавад расхохотался:

— Я не виноват, раз уж проповедую в публичном доме!

Мухаммад Иффат, внимательно разглядывая Ахмада Абд Аль-Джавада, удивлённо покачал головой:

— Мне бы хотелось, чтобы среди нас был Камаль, чтобы и он мог получить выгоду от твоей проповеди!

Али Абдуррахим спросил:

— Кстати, он всё-ещё считает, что человек произошёл от обезьяны?!

Джалила ударила себя в грудь и воскликнула:

— Какой ужас! Сожалею!

Зубайда изумилась:

— От обезьяны?!.. — затем, словно не веря в это. — Может, он имеет в виду собственное происхождение?!

Ахмад сказал ей предостерегающе:

— А ещё он утверждал, что женщина произошла от львицы!

Громко расхохотавшись, она сказала:

— О, если бы мне довелось увидеть потомка обезьяны и львицы!

Тут вмешался Ибрахим Аль-Фар:

— Однажды он повзрослеет и выйдёт из окружения своей семьи, и убедится в том, что все люди произошли от Адама и Евы…

Ахмад Абд Аль-Джавад тут же отреагировал на его слова:

— Или я его приведу сюда с собой однажды, чтобы он убедился, что человек произошёл от собаки!

Али Абдуррахим встал и подошёл к столу, чтобы наполнить рюмки, и спросил Зубайду:

— Ты лучше нас всех знаешь этого человека, так скажи, к какому животному ты его отнесёшь?

Она ненадолго задумалась, наблюдая, как руки Али Абдуррахима наливают виски в рюмки, затем с улыбкой сказала:

— К ослу!..

Джалила спросила:

— Это оскорбление или комплимент?

Ахмад Абд Аль-Джавад ответил:

— Смысл его в животе той, что это сказала!

Они снова выпили в лучшем расположении духа; Зубайда взяла лютню и запела: «Опусти занавеску перед нами».

В необузданном опьянении тело Ахмада Абд Аль-Джавада принялось раскачиваться в такт мелодии. Он поднял перед глазами рюмку, в которой от виски остался только осадок, и сквозь неё посмотрел на Зубайду, как будто хотел рассмотреть её через подзорную трубу из алкоголя. Напряжённость между ними исчезла, если и вообще была, и выяснилось, что всё, что было раньше между Ахмадом и Зубайдой, вернулось на свои места. Все запели вслед за Зубайдой, и голос Ахмада зазвучал громко и весело, пока песня не закончилась под восторженные аплодисменты. Мухаммад Иффат не преминул спросить Джалилу:

— Кстати, насчёт песни «Глаза его выдают его любовь». Что ты думаешь об Умм Кульсум?

Та ответила:

— Её голос — Аллах свидетель! — прекрасный, однако он пронзительный, как у ребёнка..!

— Некоторые говорят, что она сменит Муниру Махдийю. Но есть и такие, кто утверждает, что её голос даже красивее, чем у самой Муниры!..

Джалила воскликнула:

— Бред!.. Куда этому визгу до хрипотцы Муниры?!

Зубайда презрительно заметила:

— Есть в её голосе что-то напоминающее чтецов Корана, словно она певица в чалме!

Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Меня она не соблазняет, но уж очень многие увлечены ею. По правде говоря, эпоха вокала закончилась со смертью господина Абдо Аль-Хамули…

Мухаммад Иффат подразнил его:

— Ты реакционер. Постоянно цепляешься за прошлое…, - тут он подмигнул ему глазом… — Разве это не ты настаивал, что в твоём доме порядок установлен железом и огнём, даже в эпоху демократии и парламента?!

Ахмад саркастически заметил:

— Демократия для народа, а не для семьи…

Али Абдуррахим серьёзным тоном сказал:

— Ты думаешь, что сегодня можно управлять молодёжью так же, как и в старые времена?! Той самой молодёжью, что привыкла устраивать демонстрации и забастовки на виду у солдат?

Ибрахим Аль-Фар сказал:

— Я не знаю, о чём ты говоришь, но я разделяю мнение Ахмада. Каждый из нас имеет сына, и да поможет нам Аллах…

Мухаммад Иффат передразнил его:

— Вы оба пылкие сторонники демократического правления, правда только на словах, однако у себя дома вы диктаторы!

Ахмад Абд Аль-Джавад выразил протест:

— Ты что же, хочешь, чтобы я позволил Камалю, его матери и Ясину высказывать своё мнение, прежде чем принять решение по какому-то делу?!

Зубайда расхохоталась:

— И ещё не забывай о Занубе, прошу тебя…

Ибрахим Аль-Фар тоже высказался:

— Если революция была причиной того, что мы натерпелись от своих детей, то да простит Аллах Саада-пашу…

Выпивка, пение, музыка и шутки продолжались. Шум усилился, голоса их смешались, и ночь шла своим чередом, не обращая ни на что внимания. Он глядел на неё и замечал, что и она тоже глядит на него, или она глядела на него и замечала, что он глядит на неё. Он сказал себе: «В этом мире нет ничего, кроме единственного удовольствия», и даже хотел выразить эту мысль вслух, но либо воодушевлённое желание поделиться ею погасло, либо он просто не смог этого сделать. Но почему же на него напала эта апатия?! Он снова спросил себя: «Продлится ли удовольствие на час, или это будет долгим союзом?» Душа его тосковала по удовольствиям и утешению, но в ушах стоял звон, напоминавший шёпот нильских волн. Ему уже был шестой десяток, и он говорил себе: «Спроси мудрецов, как проходит жизнь, ведь мы знаем, что это происходит, но в то же время не ведаем…»

— Почему ты замолчал? Да избавит нас Господь от всякого зла…

— Я?!.. Немного отдохну…

«Да, как же приятен отдых! Долгий сон, после которого ты будешь здоров. До чего же замечательно быть здоровым. Но они гонятся за тобой и не дают тебе ни момента передышки, чтобы ты мог насладиться миром. И разве этот взгляд не завораживает? Вот только шёпот волн всё нарастает, как же ты можешь слышать пение?»

— Нет, мы не отстанем от него, пока не устроим свадебную процессию. Что вы думаете?.. Процессию… Процессию!

— Встань, мой верблюд…

— Я?!.. Немного отдохну сначала…

— Процессию… Процессию. Как было впервые в том доме в Гурийе…

— Это было так давно…

— Мы обновим это. Процессию… Процессию…

«Они не знают жалости. Но на этот раз она исчезла. Тени скрыли её. Какая же густая темнота!.. И какой же сильный звон у меня в ушах! И ещё эта ужасная забывчивость…!»

— Глядите…!

— Что с ним?!..

— Дайте немного воды… Откройте окно…!

— О Милостивый Господь…

— Всё в порядке… в порядке. Вот платок, что смочен в холодной воде, всё уже хорошо…

42

С того «происшествия» с отцом прошла неделя. Врач приходил к нему ежедневно, однако его состояние было тяжёлым настолько, что никому не разрешалось видеться с ним. Даже дети незаметно проходили в комнату на цыпочках и бросали взгляд на спящего, рассматривая на его лице покорную апатию, а затем отходили с угрюмым выражением и замиранием сердца. Они обменивались взглядами, избегая при этом смотреть друг другу в глаза. Врач сказал, что это результат высокого давления, поставил больному банки и заполнил кровью целый таз. Чёрной кровью, как сказала Хадиджа, дрожа всем телом. Амина возвращалась из его комнаты время от времени, словно блуждающий призрак. Камаль же казался растерянным, словно задавался вопросом, как такие опасные события могли произойти всего лишь в мгновение ока, и как такой гигант, как его отец, мог покорно сдаться. Затем он украдкой посмотрел на мать-призрак, на заплаканные глаза Хадиджи, на бледное лицо Аиши, и снова спросил себя, что же всё это значит. Он обнаружил, что его занесло так далеко, что он представлял себе конец, которого так боялось сердце, рисовал в своём воображении мир, где не было его отца. В груди его всё сжалось, сердце замирало от тревоги. Он со страхом задавался вопросом, как его мать может вынести такой конец? Она и сама сейчас выглядела как покойница, хотя ничего пока не случилось. И тут он вспомнил Фахми и спросил себя: возможно ли, что он забудет о том, что случилось с отцом, так же, как и забыл то, что случилось с братом?.. Мир виделся ему мраком.

Ясину было известно об этом происшествии уже на следующий день, после того, как оно случилось. Он пришёл домой впервые с тех пор, как покинул его, женившись на Мариам, и сразу же направился в комнату отца. Он долго молчаливо смотрел на него, затем в замешательстве удалился в гостиную. Там он застал Амину, и оба пожали друг другу руки после долгой разлуки. Он был глубоко тронут, держа её руку в своей, и глаза его наполнились слезами.

Отец оставался в постели, поначалу не разговаривая и не двигаясь. Когда ему сделали кровопускание, жизнь постепенно стала возвращаться к нему. Он смог произносить по одному слову или даже коротенькой фразе, которыми выражал свои пожелания. Но в то же время он чувствовал боль, и испускал стоны и вздохи. Когда же боль утихла, ему начал надоедать принудительный постельный режим, лишивший его благословенной возможности двигаться и привести себя в порядок. Его приговорили есть, пить и делать то, что вызывало у него отвращение, и всё в одном месте: в кровати. Сон его был прерывистым, зато раздражение постоянным. Но первым, о чём он спросил, было то, как его привезли домой, пока он находился без сознания. Амина ответила, что его привезли в экипаже его друзья Мухаммад Иффат, Али Абдуррахим и Ибрахим Аль-Фар, и осторожно отнесли его в кровать, а затем привели врача, несмотря на то, что было уже очень поздно. Потом он внимательно спросил, были ли у него посетители, и жена сказала, что их поток не прекращается, однако врач запретил им встречу с ним на некоторое время. Он слабым голосом повторял: «Всё находится в руках Божьих и в начале, и в конце», и «Попросим у Аллаха хорошего исхода». Но по правде говоря, он не отчаивался и не чувствовал приближение конца. Его уверенность в жизни, которую он любил, несмотря на боль и страх, не ослабевала. Вместе с потоком сознания к нему вернулась и надежда. Он не давал никому последних наставлений, не прощался и не поверял никому свои тайны, касающиеся работы и имущества; напротив, он пригласил к себе Джамиля Аль-Хамзави и поручил ему некоторые коммерческие дела, о которых тот ничего не знал. Также он послал Камаля к местному портному в Хан Джафар забрать готовую одежду, которую он заказывал, и заплатить за неё. Смерть он упомянул разве что в тех нескольких фразах, что он повторял, за которыми словно скрывалась жестокость самой судьбы.

К концу первой недели врач заявил, что больной благополучно пережил критический этап, и что теперь ему необходимо лишь некоторое терпение, чтобы к нему полностью вернулось здоровье и восстановились силы. Врач повторил то, что уже говорил раньше, когда в первый раз предупреждал о высоком давлении, и больной пообещал ему быть послушным. Себе же он дал искреннее обещание отказаться от распущенного поведения после того, как на себе познал вредные последствия, убедившие его в серьёзности ситуации, когда уже не до шуток. Он утешал себя, говоря: «Здоровый образ жизни с некоторыми ограничениями, в любом случае, лучше, чем болезнь».

Так кризис благополучно миновал, и семья смогла перевести дыхание. Сердца всех были исполнены благодарности. В конце второй недели Ахмаду Абд Аль-Джаваду было позволено встречаться с посетителями, и это был счастливый день. Семья его была первой, кто праздновал его. На встречу с ним пришли дети со своими вторыми половинками, и впервые с тех пор, как он был прикован к постели, они смогли поговорить с ним. Отец переводил глаза с одного на другого: Ясина, Хадиджу, Аишу, Ибрахима Шауката, Халиля Шауката, и со своей привычной любезностью, не покинувшей его и в такой момент, спросил их о детях: Ридване, Абдул Муниме, Ахмаде, Наиме, Усмане и Мухаммаде. Они сказали ему, что дети не пришли ради его же покоя, и пожелали ему долгих лет и крепкого здоровья. Затем они рассказали о том, как огорчились из-за его болезни, и как потом обрадовались его выздоровлению. Хадиджа говорила дрожащим голосом, а Аиша даже оставила на его руке, когда целовала её, слезинку, которой не требовалось никаких комментариев. Ясин же мягким тоном сказал, что и сам он заболел, когда заболел отец, и поправился, когда Аллах даровал ему исцеление. Бледное лицо отца оживилось от радости, и он долго беседовал с ними о непреложном приговоре, милости и доброте Аллаха, о том, что верующий обязан терпеливо глядеть в лицо своей судьбе, полагаясь на одного только Господа.

Они покинули комнату отца и перешли в комнату Камаля, освобождая гостиную для прохода других визитёров, ожидающих аудиенции. Тут-то Ясин и подошёл к Амине, сжал её руку и сказал:

— Я не говорил вам о том, что у меня на душе в течение двух прошедших недель, ибо болезнь папы лишила меня разума, чтобы думать о чём-то другом. Но сейчас, когда Аллах послал ему исцеление и благополучие, я бы хотел попросить прощения за своё возвращение в этот дом без вашего разрешения. По правде говоря, вы приняли меня с той же лаской, что и в те счастливые давно минувшие дни. Однако теперь я должен представить вам мои извинения…

Лицо Амины порозовело, и она в волнении сказала:

— Что прошло, то прошло, Ясин. Это твой дом, и ты встретишь в нём радушный приём, когда пожелаешь…

Ясин же проявил твёрдость:

— Я не люблю ворошить прошлое, но клянусь головой отца и жизнью моего сына Ридвана, что сердце моё никогда не питало злобу ни к одному из обитателей этого дома; я всех вас любил и люблю так же, как и себя. Вероятно, шайтан ввёл меня в заблуждение. Человек подвергается и не такому. Однако сердце моё никогда не было порочным…

Амина положила руку на его широкое плечо и искренне сказала:

— Ты всегда был одним из моих детей. Не отрицаю, что один раз я разозлилась на тебя, но мой гнев прошёл, и слава Богу. Осталась лишь былая любовь к тебе. Это твой дом, Ясин. Добро пожаловать…

Ясин, благодарный ей, присел, а когда Амина ушла, сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

— До чего прекрасна эта женщина. Поистине, Аллах не простит тех, кто причинит ей вред. Да проклянёт Аллах шайтана, что впутал меня однажды в такое дело, которое задело её чувства…

Хадиджа, многозначительно поглядев на него, сказала:

— Не проходит и года, как шайтан впутывает в тебя в какую-нибудь неприятность. Ты словно игрушка в его руках…

Он взглянул на неё, и глаза его словно молили о пощаде от её острого язычка. Зато Аиша заступилась за него:

— Это уже всё давно прошло и закончилось…

Хадиджа саркастически спросила:

— А почему ты не привёл с собой мадам, чтобы она развлекала нас в этот благословенный день?

Ясин с деланной гордостью ответил:

— Моя жена больше не развлекает людей на свадьбах. Она теперь дама во всех смыслах этого слова…

Уже серьёзным тоном, без следа сарказма, Хадиджа произнесла:

— Как жаль, Ясин. Пусть Господь наш дарует тебе покаяние и выведет тебя на прямой путь…

Словно извиняясь за откровенность своей жены, Ибрахим Шаукат сказал:

— Извините, господин Ясин, но что я-то могу поделать. Она же ваша сестра!

Ясин улыбнулся:

— Бог вам в помощь, господин Ибрахим!

Тут Аиша сказала, глубоко вздыхая:

— Теперь, когда Господь помог папе, скажу вам откровенно, что я никогда не забуду, пока жива, то, как он выглядел в первый день, когда я увидела его. Да не пошлёт Господь болезней никому…

Хадиджа искренне и воодушевлённо заметила в ответ:

— Без него эта жизнь не стоит и обрезка ногтя…

Ясин в волнении сказал:

— Он наше прибежище в любой беде. Он человек, как никто другой среди всех людей!

«А я?..», спросил себя Камаль. «Помнишь ли ты, как стоял в углу комнаты, окружённый со всех сторон отчаянием?.. И как разрывалось твоё сердце, когда ты видел как обессилила мать? Мы знакомы с понятием смерти, но если тень её покажется издалека, то земля завертится у нас под ногами. Но вместе с тем болезненные удары непрерывно будут следовать друг за другом, сколько бы близких людей мы не потеряли. Ты тоже умрёшь, оставив после себя надежды. Но жизнь так желанна, даже если ты испытываешь любовные муки».

Тут со стороны улицы послышался громкий звонок колокольчика прибывшего экипажа. Аиша бросилась к окну и выглянула сквозь створки наружу, затем горделиво обернулась и сказала:

— Важные гости прибыли!

В дом следовали один за другим многочисленные посетители. То были друзья, которые наполняли жизнь отца семейства: государственные служащие, адвокаты, сановники, торговцы. Лишь немногие из них не бывали в этом доме раньше. Другие же приходили сюда только как гости, которых Ахмад Абд Аль-Джавад приглашал на банкеты, устраиваемые им в особых случаях. Помимо тех и других некоторые лица часто можно было заметить в квартале ювелиров и на Новой дороге. Все они были его друзьями, но не относились к тому же классу, что и Мухаммад Иффат и его товарищи. Они оставались в доме недолго, соблюдая правила посещения больного. Но дети хозяина дома находили в этом повод для гордости всеми этими гостями, их экипажами и лошадьми с превосходными сёдлами и уздечками. Аиша, всё ещё продолжавшая наблюдать за ними, сказала:

— Ну вот и прибыли его любимые друзья.

До них донеслись голоса Мухаммада Иффата, Али Абдуррахима и Ибрахима Аль-Фара, которые смеялись и громко воздавали хвалу Господу. Ясин сказал:

— В мире не осталось таких друзей, как эти.

В ответ на его слова Ибрахим и Халиль Шаукат произнесли «Амин», а Камаль с грустью, которую никто не заметил, произнёс:

— Редко жизнь позволяет друзьям оставаться вместе так долго, как этим!

Ясин снова с удивлением сказал:

— Не проходило и дня, чтобы они не посетили дом. И покидали его в дни несчастья лишь со слезами на глазах…

Ибрахим Шаукат сказал:

— Не удивляйся. Они прожили вместе больше, чем вы живёте на свете!

Тут Хадиджа ушла на кухню, чтобы предложить свою помощь. Поток визитёров не прекращался. Пришёл Джамиль Аль-Хамзави после того, как запер лавку, за ним последовал Ганим Хамиду, владелец маслобойни в Гамалийе, затем Мухаммад Аль-Аджами, торгующий кускусом в Салихийе. Аиша внезапно воскликнула, указывая на улицу из окна:

— Шейх Мутавалли Абдуссамад! Интересно, сможет ли он подняться на верхний этаж?!

Шейх стал пересекать двор, опираясь на свою палку и время от времени покашливая, чтобы привлечь к своей персоне внимание тех, кто стоял у него на дороге. Ясин ответил:

— Он же может подняться на вершину минарета…, - затем, отвечая Халилю Шаукату, который спросил о возрасте шейха, указывая взглядом на свои пальцы…, - ему между восьмидесятью и девяноста! Но только не спрашивай о его здоровье!..

Камаль спросил:

— И он ни разу не был женат за всю свою долгую жизнь?

Ясин ответил:

— Говорят, что он был мужем и отцом, но его жена и дети были преданы милости Господа.

Аиша снова воскликнула, но не сдвинулась со своего места у окна:

— Глядите!.. Это же иностранец!.. Интересно, кто это?

Он пересекал двор дома, бросая вокруг себя нерешительные пытливые взгляды. На голове его была круглая соломенная шляпа, из-под полей которой виднелся рябой из-за оспы нос с горбинкой и взъерошенные усы. Ибрахим заметил:

— Он, по всей видимости, ювелир из квартала золотых дел мастеров!..

Ясин в замешательстве пробормотал:

— Но внешность у него как у грека. Интересно, где я уже видел это лицо?!

Пришёл слепой юноша в тёмных очках, которого вёл за руку мужчина из деревни; на голове у него куфия, одет в длинное чёрное пальто, из-под которого виднелся полосатый джильбаб. Ясин узнал их обоих с первого же взгляда, и был крайне удивлён. Слепым юношей был Абдо-цитрист из ансамбля Зубайды. А его спутником — владелец известной кофейни в квартале Ваджх Аль-Бирка по имени Аль-Хумайуни, вымогатель, грабитель, сутенёр, и тому подобное…

Тут послышался голос Халиля:

— Этот слепой — цитрист из ансамбля Зубайды-певицы!..

Притворившись удивлённым, Ясин спросил:

— А откуда он знает отца?

Ибрахим Шаукат улыбнулся и сказал:

— Твой отец старинный меломан, и нет ничего странного, что его знают все артисты!..

Аиша тоже улыбнулась, не поворачивая голову, чтобы скрыть улыбку. Ясин и Камаль увидели улыбку Ибрахима и догадались, на что он намекает. Наконец появилась Сувайдан, служанка семейства Шаукат, спотыкавшаяся при длинных шагах. Указывая на неё, Халиль пробурчал: «Ну вот и посланец нашей матери. Пришла, чтобы справиться о здоровье господина». Сама вдова покойного Шауката один раз навестила Ахмада, однако не могла повторить визит из-за напавшего на неё в последние дни ревматизма, заключившего союз против неё со старостью. Хадиджа вернулась с кухни с притворной жалобой, за которой скрывалось хвастовство:

— Нам не хватает только прислужника из кофейни, чтобы подавал кофе!..

Господин Ахмад сидел на кровати, облокотившись спиной о подушку, сложенную пополам, и натянув до самой шеи одеяло, тогда как посетители сидели на диване и стульях, расставленных вокруг кровати. Несмотря на всю свою слабость, он казался счастливым, ибо ничто так не радовало его, как быть в окружении друзей и слушать, как они соревнуются в любезностях и заверяют его в своей преданности. И хотя болезнь не принесла ему блага, он не отрицал и её пользы от того страха за него у братьев, что он обнаружил, и их страданий из-за его отсутствия на вечерних посиделках в кофейне, казавшихся пустыми без него, домашнего затворника. Ему словно хотелось получить ещё больше сочувствия, и потому он принялся рассказывать им о пережитых мучениях и скуке. Ради этого он позволил себе пойти на преувеличение и приукрашивание правды. Глубоко вздохнув, он сказал:

— В первые дни болезни я был убеждён, что мне пришёл конец, и начал произносить шахаду и читать суру «Аль-Ихлас» о неизменности Божьей, то и дело вспоминая вас, ожесточённый мыслью о расставании с вами…

Тут сразу несколько голосов сказали:

— Этот мир не был бы самим собой без вас, господин Ахмад…

Али Абдуррахим взволнованно сказал:

— Твоя болезнь оставила на мне такой след, который никогда не изгладится…

Мухаммад Иффат негромко произнёс:

— Ты помнишь ту ночь?… Бог ты мой, мы все поседели!..

Ганим Хамиду немного наклонился к кровати и сказал:

— Вас спас тот же, кто спас и нас от англичан в ночь, когда мы рыли траншею у ворот Баб Аль-Футух!

«О, то были счастливые дни, дни крепкого здоровья и любви. Фахми был таким одарённым, подающим надежды!»

— Хвала Аллаху, господин Хамиду!..

Шейх Мутавалли сказал:

— Я хочу спросить у тебя, сколько ты дал этому врачу без всякой справедливости?!.. Нет нужды отвечать, я всего лишь прошу тебя накормить друзей Божьих, что живут у мечети Хусейна…

Мухаммад Иффат своим вопросом оборвал его:

— А вы сами, шейх Мутавалли, разве вы не из числа друзей Божьих?!.. Поясните это…

Шейх продолжал говорить, не обращая внимания на его слова, постукивая палкой по земле при каждой новой фразе:

— Накорми друзей Хусейна, главой которых выступаю я, хочет того Мухаммад Иффат, или нет. Он тоже должен накормить их в знак уважения к тебе, начиная с меня. Ты должен выполнить предписанную тебе обязанность — совершить хадж в этом году. И как было бы замечательно, если бы ты взял меня с собой. Тогда вознаграждение Господне для тебя возросло бы вдвое…

«До чего ты хорош, до чего близок моему сердцу, шейх Мутавалли. Ты один из ориентиров самого времени…»

— Обещаю вам, шейх Мутавалли, что возьму вас с собой в Хиджаз и Мекку, если позволит Милостивый Господь…

В этот момент иностранец, снявший с себя шляпу и обнажив голову с редкими белоснежно седыми волосами, сказал:

— Немного раздражения. Раздражение — это причина всего. Отбросьте его, и будете сильным, словно бомба.

«Этот Манули, который продавал тебе спиртное в течение тридцати пяти лет, продавец счастья и кладбищенский агент».

— Это результат покупки вашего товара, Манули!

Манули посмотрел на лица остальных своих клиентов и ответил:

— Никто не говорил, что алкоголь приводит к болезни. Это всё вздор. Неужели радость, смех и приподнятое настроение могут вызвать болезнь?!

Шейх Мутавалли Абдуссамад, повернувшись к иностранцу и нацелив на него почти невидящие глаза, воскликнул:

— Вот теперь я узнал тебя, источник бед! Когда я заслышал твой голос в первый раз, то спросил себя, где я слышал голос этого шайтана раньше?!

Мухаммад Аль-Аджами, продавец кускуса, подмигнув глазом в сторону шейха Мутавалли, спросил Манули:

— Манули, а не был ли шейх Мутавалли одним из ваших клиентов?

Иностранец с улыбкой ответил ему:

— У него рот набит едой. Как же туда поместится ещё и алкоголь, дорогой мой?

Сжав покрепче рукоятку своей палки, шейх Абдуссамад закричал:

— Следи за своими манерами, Манули!

Аль-Аджами выкрикнул:

— Шейх Мутавалли, вы станете отрицать, что были фанатичным курильщиком гашиша до того, как вас разбила старость?

Шейх, махнув в знак протеста рукой, сказал:

— Гашиш не запрещён. Разве вы сами не пробовали читать утреннюю молитву, накурившись гашиша?.. Аллах Велик… Аллах Велик!

Ахмад Абд Аль-Джавад заметил, что Аль-Хумайуни молчит, и повернувшись к нему с улыбкой, любезно спросил:

— А как вы поживаете, учитель?.. Боже мой, сколько времени прошло!..

Аль-Хумайуни ответил ему голосом, больше напоминавшим мычание быка:

— Ей-Богу, давно, давно!.. А всё из-за вас, господин Ахмад, это вы покинули нас. Но когда господин Али Абдуррахман сказал мне, что мой противник слёг в постель, мне вспомнились дни нашей молодости, словно они и не прекращались ни на миг, и я сказал себе: «Было бы нелояльно с моей стороны не нанести визит этому дорогому человеку, такому мужественному, весёлому и общительному. И если бы не боязнь осуждений, я бы привёл с собой Фатуму, Тамалли, Даулат и Нахаванд. Все девочки так скучают по вам, так хотят увидеть! Боже мой, господин Ахмад, вы для нас одинаково дороги, независимо от того, оказывали ли нам честь своим посещением каждую ночь или покинули нас на многие годы!..»

Обведя по кругу всех присутствующих своими острыми глазками, он заметил:

— Вы все оставили нас. Да будет благословение Божье на господине Али. И да поможет Он Сании Аль-Кулали, из-за которой его так тянет к нам. Кто теряет позади своё прошлое, обречён блуждать. У нас самое что ни на есть естественное общение. Что же вынудило вас оставить нас? Если бы причиной тому служило покаяние, мы бы простили вас всех, но время для покаяния ещё не пришло. Да отдалит его Господь наш как можно дальше, и да дарует вам долгую жизнь и радость!

Указывая на себя, Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Вы и сами вот видите, что мы завязали с этим!

«Учитель» пылко возразил:

— Не говорите этого, господин всех мужчин. Ваше недомогание пройдёт безвозвратно. Я не оставлю вас в покое, пока вы не дадите обещания вернуться в Ваджх Аль-Бирку хоть раз, если сам Аллах возьмёт вас за руку и подарит исцеление!..

Тут слово взял Мухаммад Иффат:

— Время изменилось, мастер Хумайуни. Где тот квартал Ваджх Аль-Бирка, который мы когда-то знали? Теперь его найдёшь разве что в книгах по истории. Для сегодняшнего поколения он только забава молодых. Как мы можем ходить туда, когда среди них наши же сыновья?

Ибрахим Аль-Фар заметил от себя:

— Не забывай, что мы не можем ввести в заблуждение нашего Господа, если речь заходит о возрасте и здоровье. Мы завязали с этим, как сказал господин Ахмад. Нет среди нас ни одного, кто не был бы вынужден посещать врача, чтобы тот говорил ему: «У вас это, у вас то. Не пейте… Не ешьте… Не дышите». И ещё тому подобные тошнотворные советы. Не слышали ли вы часом о такой болезни, как давление, мастер Хумайуни?

Пристально поглядев на него, мастер сказал:

— Лечение любой болезни — в пьянстве, веселье и игре. И если после этого найдёте от неё хоть след, всучите её мне!

Манули закричал:

— Я именно это и говорил ему, клянусь вашей жизнью!

Мухаммад Аль-Аджами, словно заканчивая слова друга, прибавил:

— И не забудьте про опиум, мастер…

Шейх Мутавалли Абдуссамад изумлённо покачал головой и спросил:

— Люди добрые, подскажите мне, где я: в доме господина Ахмада Абд Аль-Джавада, курильне опиума или в кабаке? Подскажите же мне..!

Аль-Хумайуни, искоса поглядев на шейха Мутавалли, спросил:

— А кто ваш друг?

— Святой угодник…

Мастер саркастически заметил:

— Тогда прочитай мою судьбу, если ты святой!

Мутавалли Абдуссамад воскликнул в ответ:

— Или тюрьма или виселица!

Аль-Хумайуни не удержался и громко засмеялся, а затем сказал:

— Он и впрямь святой угодник. Такой конец меня и ожидает. — Затем он обратился к шейху. — Но попридержи свой язык, а иначе твоё пророчество сбудется в отношении тебя самого!..

Али Абдуррахим, подставив голову к самому уху Ахмада, сказал ему:

— Встань, дорогой мой. Без тебя этот мир не стоит и луковой шелухи. Что с нами случилось, Ахмад? Не думаешь ли ты, что после этого нам стоит больше внимания уделять болезням? Наши отцы женились, даже когда им было за семьдесят. Что же случилось?!

Шейх Мутавалли Абдуссамад так резко воскликнул, что изо рта у него полилась слюна:

— Ваши отцы были верующими. Они были чисты перед Богом, не напивались и не блудили. Вот тебе и ответ…

Ахмад Абд Аль-Джавад ответил своему другу:

— Врач сказал мне, что моё упорное игнорирование высокого давления может привести к параличу, и один лишь Аллах потом сможет помочь мне. Именно это и случилось с нашим другом Аль-Вадини, да почтит его Аллах достойным концом. Я прошу Господа, если наступит мой черёд, чтобы Он почтил меня смертью. Но пребывание в постели годами без движения…! Да помилует нас Аллах!

В этот момент Аль-Аджами, Хамиду и Манули попросили разрешения удалиться, и желая хозяину здоровья и долгих лет, простились с ним. Мухаммад Иффат склонился над Ахмадом и прошептал:

— Джалила передаёт тебе привет. Как бы ей хотелось самой тебя увидеть!..

Уши Абдо-цитриста уловили его слова, и щёлкнув пальцами, он произнёс:

— А я посланник певицы к вам. Она уже готова была переодеться в мужской наряд, чтобы появиться тут, если бы не боялась непредвиденных последствий для вас, и потому послала меня, прося передать вам это:

Он прочистил пару раз горло, а потом тихим голосом запел:

Преданность — мой гонец к нему. Поцелуй за меня милого в губы.

И скажи ему: «Любящая тебя раба покорна».

Аль-Хумайуни улыбнулся, показывая свой золотой зубной протез:

— Это лучшее лекарство. Отведай его и не тревожься о Божьем угоднике, который пророчит виселицу.

«А Зубайда?! Нет у меня желания больше ни к чему. Мир болезни это скверный и презренный мир. Если бы случилась беда, я умер бы, напившись. Разве это не означает, что нужно начать всё с чистого листа?»

Ибрахим Аль-Фар тихо сказал ему:

— Мы дали обещание не притрагиваться к спиртному, пока ты прикован к постели…

— Я освобождаю вас от своего обещания, и прошу у вас прощения за то, что вы пропустили!

Абдуррахим, заманчиво улыбаясь, вымолвил:

— Если бы была возможность отпраздновать здесь этим вечером твоё выздоровление!

Мутавалли Абдуссамад обратился сразу ко всем присутствующим:

— Я призываю вас к покаянию и паломничеству в Мекку…

Аль-Хумайуни сердито заметил:

— Ты словно солдат в опиумной курильне…

По условному сигналу Аль-Фара головы Мухаммада Иффата, Али Абдуррахима и Ибрахима Аль-Фара вплотную приблизились к голове Ахмада и тихо запели:

Если ты не годишься для выпивки, То почему же тогда пьёшь?

Используя ту же мелодию, что в песне:

Если ты не годишься для любви, То почему же тогда влюбляешься?

Одновременно с этим шейх Мутавалли Абдуссамад принялся читать айаты из суры «Покаяние». Ахмада Абд Аль-Джавада до того разобрал смех, что глаза его наполнились слезами. Время шло, но никто не замечал этого, пока не лице шейха Мутавалли не появилось тревожное выражение, и он сказал:

— Да будет вам известно, что я последним покину эту комнату, так как хочу остаться наедине с сыном Абд Аль-Джавада…

43

Ещё через две недели Ахмад Абд Аль-Джавад вышел из дома, и первое, что он сделал, это взял с собой Ясина и Камаля, чтобы те сопровождали его в мечеть Хусейна на коллективную молитву, дабы поблагодарить Господа. В газетах напечатали известие о кончине политика Али Фахми Камиля. Ахмад долго обдумывал это событие, и наконец обратился к сыновьям, когда они выходили из дома:

— Он упал замертво, когда выступал перед многолюдной толпой. Я же вот встал на ноги после пребывания в постели, когда я почти уже видел саму смерть собственными глазами. Кто же может знать, что сокрыто в будущем?! Да, и правда, все жизни в руках Божьих, и каждой смерти предписан свой срок…

Ему пришлось терпеливо ждать дни и даже недели, пока к нему не вернётся его прежний вес, но несмотря на это, он выглядел так, как будто вся его величественность и красота остались с ним. Он шёл впереди, а за ним следовали Ясин и Камаль. Такого полного сбора не наблюдалось с момента гибели Фахми. По дороге от Байн Аль-Касрайн к мечети оба юноши могли наблюдать, каким положением обладал их отец во всём квартале. Не было ни одного лавочника по обеим сторонам дороги, который бы не пожимал ему руку и не обнимал его, поздравляя с выздоровлением. Души Ясина и Камаля взаимно откликались на демонстрацию такой тёплой дружбы с восторгом и гордостью. На лицах их появились улыбки, которые не сходили до конца пути. Ясин наивно спрашивал себя: почему же он сам не пользовался таким же почётом, что и отец, ведь оба они обладали достоинством и красотой, равно как и пороками?!.. А Камаль, несмотря на то, что на какой-то миг это тронуло его, переосмыслял свои прошлые идеи о престиже отца, чтобы посмотреть на них по-новому. Раньше образ отца представал перед его маленькими глазками воплощением величия и достоинства. Сейчас же он не видел в нём ничего такого, или, вернее, ничего в сравнении с собственными высокими идеалами. Таким положением мог пользоваться добросердечный человек, мягкий в общении и весьма мужественный. Однако величие было совершенно противоположно этому. Оно отдавалось гулом и сотрясало апатичные сердца, прогоняло сон из глаз дремлющих, и даже могло вызвать ненависть, а не любовь, гнев, а не довольство, и вражду вместо дружбы. Оно было и открытием, и разрушением, и созиданием. Но не было ли счастьем для человека быть благословенным такой любовью и таким величием? Да, именно так, и доказательством этому служило то, что подчас величие заметных фигур измерялось масштабом принесённых ими в жертву любви и спокойствия ради высоких целей. В любом случае, его отец счастливый человек, и с этим его можно было даже поздравить.

«Посмотри на него. Как же он красив! А как мил Ясин! И до чего странное зрелище между ними представляю я сам, словно искажённая картинка на карнавале. Утверждай, сколько тебе захочется, что красота это выдумка женщин, а не мужчин; всё равно из твоей памяти не сотрётся та ужасная сцена в беседке. Отец оправился от высокого давления, а когда я исцелился от любви?.. Любовь это такая же болезнь, такая же как рак, хоть бактерии, которые её вызывают, пока не обнаружены. Хусейн Шаддад пишет в своём последнем письме: „Париж это столица красоты и любви“. А является ли он также столицей страданий? Мой дорогой друг стал скупым на письма, он словно выжимает их из себя по капле, как драгоценную кровь. Мне нужен такой мир, в котором сердца не будут обманывать, и не будут обмануты сами».

На перекрёстке Хан Джафар показалась большая мечеть. Отец всем сердцем обращался к ней, соединив в нотках своего голоса и мягкость приветствия, и жар мольбы о помощи: «О Хусейн!» Затем он ускорил шаги, и Ясин последовал за ним, глядя на мечеть с еле заметной улыбкой на губах. Не могло ли отцу прийти в голову, что Камаль отправился вслед за ними в это благословенное паломничество, лишь чтобы угодить желанию отца, при этом совсем не разделяя его религиозных убеждений?!.. Эта мечеть была теперь, по его мнению, ничем иным, как одним из символов разочарования, охватившего его сердце. Когда-то он стоял под её минаретом, и сердце его бешено билось; слёзы, казалось, вот-вот хлынут из глаз, а грудь замирала в волнении, наполненная любовью, верой и надеждой. Сегодня же, когда он приблизился к ней, всё, что он увидел, был огромный комплекс из камней, железа, дерева и позолоты, который занимал обширное земельное пространство без всякого права на то! Он не мог избежать игры, в которой ему приходилось исполнять роль верующего до тех пор, пока не окончится это паломничество, чтобы повиноваться власти отца, уважать других или уберечься от возможного вреда с их стороны — такое поведение он считал несовместимым с честью и искренностью.

«Я желаю, чтобы мир был таким, в котором человек бы жил свободным от всякого страха и принуждения!..»

Они разулись и вошли друг за другом внутрь. Отец направился к михрабу и позвал сыновей помолиться в знак приветствия мечети, затем поднял руки к голове, начиная молитву, и они последовали за ним. Как обычно, отец погрузился в молитву, опустил веки и предал себя Господу. Ясин забыл абсолютно обо всём, кроме того, что в эти минуты он находился перед Прощающим и Милосердным Господом. Камаль же лишь шевелил губами, не говоря ни слова; наклонялся и выпрямлялся, затем совершал поклон до колен и земной поклон, но делал это так, словно без всякой охоты занимался спортивными упражнениями. Он сказал себе: «Древнейшие памятники, оставшиеся от человека на поверхности земли или вырезанные в её недрах, это храмы. Даже сегодня нет ни одного места, где бы их не было. Когда же человек повзрослеет и станет полагаться только на себя? Этот громоподобный голос, что доносится из самого дальнего конца мечети, напоминает людям о конце. Но когда у времени был конец? До чего было бы прекрасно увидеть человека, преодолевшего иллюзии и победившего их. Вот только когда закончится эта битва, и воин объявит, что счастлив? И что этот мир выглядит странным? А ты считал, что он создан только вчера? А те двое — мой отец и брат; почему не все люди мои отцы и братья? Как может сердце, что у меня внутри, согласиться причинять мне столько разных страданий? Как часто — почти каждый час — я сталкиваюсь с людьми, которые мне не нравятся? Почему тот, которого я люблю, уехал на край земли?»

Когда они закончили молитву, отец сказал:

— Давайте посидим здесь немного, прежде чем обойдём гробницу Хусейна.

Они присели, молча сложив под собой ноги, пока отец вновь не заговорил с ними мягким голосом:

— Мы не собирались здесь с того самого дня!

Ясин взволнованно предложил:

— Почитаем «Аль-Фатиху» по упокоению духа Фахми…

Они прочитали «Аль-Фатиху», а затем отец спросил Ясина с некоторым подозрением:

— Интересно, какие такие мирские дела удерживали тебя от посещения Хусейна?

Ясин, который все эти годы был в мечети от силы несколько раз, ответил:

— Не проходит и недели, чтобы я не посетил нашего господина!

Тогда отец повернулся к Камалю и бросил на него взгляд, который словно спрашивал: «А ты?»

Камаль, почувствовав смущение, сказал:

— И я тоже!

Отец кротко произнёс:

— Он наш любимый, наш заступник перед своим дедом, Пророком, в тот день, когда ни мать, ни отец не помогут…

На сей раз он оправился от болезни — после того, как усвоил один урок, который никогда не забудет — поверив в её силу, он боялся последствий. Потому его намерение покаяться было искренним. Он всегда верил в своё будущее покаяние, независимо от того, сколько бы ни длилось ожидание, и теперь вот убедился, что откладывать его после такого удара было бы глупостью и безбожным отрицанием благословения Милосердного Господа. Всякий раз, как на ум ему приходили воспоминания об удовольствиях, он утешал себя тем, что в жизни его ждут другие, более невинные радости, вроде дружбы, музыки и шуток. И потому он молил Аллаха уберечь его от искушений, нашёптываемых шайтаном и укрепить его решимость покаяться, читая короткие суры, которые помнил наизусть.

Он встал, а за ним встали и его сыновья, и пошли к гробнице, где их ждал приятный аромат, пронизывающий это место, и бормотание читаемых в углу нараспев айатов Корана. Они обошли гробницу вместе с толпой других посетителей. Камаль устремил глаза вверх, на большую зелёную чалму, затем они ненадолго задержались на деревянной двери, к которой он когда-то прикасался губами, и сравнил тот период и нынешний, как и то своё состояние, и теперешнее. Он вспомнил, как раскрылась тайна этой могилы, ставшая первой трагедией в его жизни, а за ней последовала целая череда других, не оставивших ему ни любви, ни дружбы, ни веры, и как, несмотря на это, он продолжал стоять на ногах и благоговейным взглядом глядеть на истину, не обращая внимания на приступы боли, пока горечь не заставила его губы раскрыться в улыбке. Что же до слепого счастья, освещавшего лица тех, кто обходил гробницу, то он без всякого сожаления отбросил его. Как можно было купить счастье, отдав взамен него свет, если он дал себе обещание жить с широко открытыми глазами, быть взволнованным, но живым, чем сонным и спокойным? Бодрость и бессонницу он предпочёл покою сна.

Когда они закончили обход гробницы, отец пригласил их снова ненадолго присесть в месте, отведённом в этом мавзолее для отдыха. Они направились в уголок и присели друг напротив друга. Господина Ахмада заметили несколько его знакомых и подошли, чтобы пожать ему руку и поздравить с выздоровлением. Некоторые из них составили ему компанию и тоже присели. Ясин знал большинство из них или познакомившись с ними в лавке отца, или ещё в школе в Ан-Нахасин. А вот с Камалем вряд ли кто-то из них был знаком. Его худоба привлекла чьи-то взгляды, и один даже в шутку спросил у его отца:

— Что это с вашим сыном, почему он тощ, словно проказа?

Ахмад, словно желая ответить ему более достойным приветствием, сказал:

— Сам ты прокажённый!

Ясин и Камаль улыбнулись, ибо они впервые могли наблюдать «загадочную» личность своего отца, о которой столько были наслышаны. Их отец сейчас выглядел как человек, который не упустит возможности отколоть шутку, даже будучи в таком месте, где возносили хвалу Господу и каялись — в мечети Хусейна. Это заставило Ясина задуматься о будущем своего отца. Он спросил себя: «А вернётся ли он к своим известным удовольствиям после перенесённой им болезни?…» И сам же себе ответил: «Мне чрезвычайно важно это узнать».

44

Умм Ханафи, скрестив под собой ноги, сидела на циновке в гостиной, а Наима — дочка Аиши, и Абдуль Муним и Ахмад — сыновья Хадиджи — на диване напротив неё. Два окна, что выходили на двор дома, были распахнуты навстречу нежному августовскому воздуху, горячему и влажному. Однако ни единого дуновения ветерка не проносилось в воздухе. Большая лампа, подвешенная к потолку, отбрасывала свет в гостиную, зато остальные комнаты казались тёмными и молчаливыми. Умм Ханафи склонила голову и переплела на груди руки. Глаза её пристально уставились на какой-то миг на сидящих на диване детей, а затем снова опустились. Она не говорила ни слова, но губы её не переставая шевелились. Абдуль Муним спросил:

— До каких пор дядя Камаль будет оставаться на крыше?

Умм Ханафи процедила:

— Тут жарко. Почему вы не остались с ним?

— Там темно. А Наима боится насекомых.

Ахмад раздражённо заявил:

— До каких пор мы будем здесь оставаться? Это уже вторая неделя; я считаю день за днём и желаю вернуться к маме с папой…

Умм Ханафи с надеждой ответила:

— Иншалла, вы все вернётесь к ним в наилучшей форме. Просите Аллаха об этом, ведь Он внемлет просьбам чистых душой детей…

Абдуль Муним сказал:

— Мы просим Его до того, как отправляемся спать, и сразу после того, как просыпаемся, как ты и советуешь нам…

— Просите Его постоянно, просите Его прямо сейчас. Он один способен устранить нашу беду…

Абдуль Муним раскрыл ладони молитвенным жестом и посмотрел на Ахмада, приглашая и его присоединиться, и тот поступил так же, как брат, хотя раздражение не сходило с его лица. Затем оба вместе произнесли слова, которые привыкли повторять за последние дни:

— О Боже, вылечи нашего дядю Халиля, и наших двоюродных братьев Усмана и Мухаммада, чтобы мы вернулись в свой дом с утешением…

Это подействовало на Наиму; черты лица её приняли грустный вид, а голубые глаза наполнились слезами. Она воскликнула:

— Как там папа, Усман и Мухаммад? Я хочу видеть маму. Хочу их всех видеть…

Абдуль Муним повернулся к ней и соболезнующе сказал:

— Не плачь, Наима. Я много раз тебе говорил: не плачь. С моим дядей всё в порядке, и с Усманом всё в порядке, и с Мухаммадом тоже… Мы скоро вернёмся домой. Бабушка это подтверждает, и дядя Камаль тоже подтвердил недавно…

Наима, уже готовая разразиться рыданиями, ответила:

— Я это слышу каждый день. Но они не разрешают нам вернуться к ним. Я хочу увидеть папу, и Усмана, и Мухаммада, и маму…

Ахмад, который тоже проявлял недовольство, заявил:

— Я тоже хочу к папе и маме…

Абдуль Муним:

— Мы вернёмся, когда они поправятся…

Наима в тревоге воскликнула:

— Давайте вернёмся сейчас. Я хочу вернуться. Почему они держат нас так далеко от себя?

Абдуль Муним ответил ей:

— Они боятся, что мы подхватим болезнь!

Но Наима упорно продолжала:

— Там мама, и тётя Хадиджа там, и дядя Ибрахим, и бабушка тоже там. Почему они не подхватили болезнь?

— Потому что они взрослые!..

— Если взрослые не могут подхватить болезнь, то почему заболел папа?..

Умм Ханафи вздохнула и мягким тоном сказала:

— Тебе что-то здесь надоело?… Это и твой дом тоже. Вот и Абдуль Муним, и Ахмад тут, чтобы поиграть с тобой, и твой дядя Камаль любит тебя больше всех на свете. Ты скоро вернёшься к своим маме и папе, к Мухаммаду и Усману… Не плачь, моя маленькая госпожа, попроси у Бога исцеления для твоих папы и братьев…

Ахмад возмущённо:

— Две недели! Я считал их на пальцах. Если наша квартира находится на третьем этаже, а болезнь на втором, почему мы не вернёмся к себе в квартиру вместе с Наимой?

Умм Ханафи, словно предостерегая его, приложила палец к губам:

— Твой дядя Камаль рассердится, если услышит, что ты сказал. Он ведь и так вам покупает шоколадки и семечки. Как ты можешь говорить, что не хочешь остаться с ним? Вы уже не малые дети. Ты вот, господин Абдуль Муним, через месяц пойдёшь в начальную школу, и ты тоже, Наима!

Ахмад, слегка отступив, сказал:

— Позволь нам хотя бы выйти, чтобы поиграть на улице!

Абдуль Муним поддержал это предложение:

— Это разумные слова, Умм Ханафи. Почему бы нам не пойти поиграть на улице?

Но Умм Ханафи решительно возразила:

— У вас есть двор, и он просторный, как этот мир, да ещё в придачу и загробный. Ещё у вас есть крыша. Чего вы хотите? Когда господин Камаль был маленьким, он играл только в доме. А когда я освобожусь, то расскажу вам сказки… Разве вам это не нравится?

Ахмад протестующе сказал:

— Вчера ты сказала нам, что все твои сказки закончились!

Наима, вытирая глаза, также заметила:

— У тёти Хадиджи больше историй. Где же мама, с которой мы бы вместе спели?

Умм Ханафи заискивающе сказала:

— Я так давно уже прошу тебя спеть нам, а ты отказываешься!

— Я не могу петь здесь!.. Я не пою, если Мухаммад и Усман больны…

Умм Ханафи поднялась:

— Я приготовлю для вас ужин, а потом пойдём спать. Сыр, арбуз и дыня, а?!

Камаль сидел на стуле в уголке на открытой стороне крыши около навеса из жасмина и плюща. Его почти невозможно было различить в темноте, если бы не белый просторный джильбаб на нём. Он расслабленно вытянул перед собой ноги и запрокинув вверх голову, задумчиво глядя в небо, усеянное звёздами. Его окружала тишина, не нарушаемая почти ничем, разве что изредка доносившимися голосами с улицы или кудахтаньем из курятника. На лице его был тот же отпечаток, что лежал на всей семье в течение двух последних недель. Привычный распорядок дня в доме расстроился; мать исчезла и появлялась лишь изредка; атмосфера была пропитана недовольством трёх юных арестантов, которые бродили повсюду, спрашивая о своих папе и маме, пока наконец не исчерпались все уловки Камаля, как бы их развлечь и успокоить.

В Суккарийе же больше не слышалось ни пения, ни смеха Аиши, о которых раньше, бывало, столько разговоров велось. Она проводила ночи без сна, подле своих мужа и детей, утешая их. А Камаль, сколько мечтавший в детстве о том, чтобы Аиша вернулась к ним домой, ровно столько же сейчас боялся, как бы ей ни пришлось вернуться сюда с подрезанными крыльями и разбитым сердцем. Мать шептала ему на ухо: «Не ходи в Суккарийю. А если и пойдёшь, то надолго там не оставайся». Но он всё же навещал её время от времени, и когда уходил оттуда, ладони его источали странный аромат дезинфицирующих средств, а сердце было охвачено тревогой.

Самое удивительное заключалось в том, что бактерии брюшного тифа — как и все остальные бактерии — были ничтожно малы, невидимы для глаза, однако могли остановить течение жизни и распоряжаться судьбами рабов Божьих, а если хотели, то и разрушить целые семьи. Несчастный Мухаммад заболел первым из всех, за ним последовал Усман, и наконец — совершенно неожиданно — не устоял и отец. Той ночью служанка Сувайдан пришла сообщить Камалю, что его мать останется ночевать в Суккарийе. Затем от имени его матери, и от себя тоже добавила, что волноваться нечего!.. Значит, мать будет ночевать в Суккарийе? Тогда почему так сжалось его сердце? Но возможно, что несмотря на всё это, мрачная атмосфера разойдётся в мгновение ока, и Халиль Шаукат и его дорогие детишки выздоровеют? Тогда лицо Аиши засияет и засветится. Но разве он уже забыл, как аналогичная беда постигла его дом восемь месяцев назад? Сейчас вот его отец в полном здравии, в его мускулы вернулась прежняя сила, а в глазах привлекательный блеск. Он вернулся к своим друзьям и любовницам, словно птица возвращается на то дерево, где пела когда-то. Кто же станет отрицать, что всё может измениться в мгновение ока?!

— Ты там один?

Камаль узнал этот голос, и встал, направившись к двери, что вела на крышу. Протянув руку тому, кто только что пришёл, сказал:

— Как поживаешь, брат? Прошу, присаживайся…

Камаль пододвинул стул для Ясина, который тяжело дышал, стараясь восстановить дыхание после подъёма по лестнице. Вдохнув всей грудью аромат жасмина, он присел и сказал:

— Дети заснули, и Умм Ханафи тоже…

Камаль, снова занимая своё место, спросил его:

— Бедняжки, они не отдыхают сами, и не дают покоя другим. А который сейчас час?

— Одиннадцать. Воздух здесь намного мягче, чем на улице…

— А где ты был?!

— Мотался между Каср аш-Шаук и Суккарийей. Кстати, твоя мать не вернётся сегодня ночью…

— Сувайдан уже сообщила мне об этом. Что нового? Я чрезвычайно взволнован…

Ясин глубоко вздохнул:

— Равно как и мы все. Но наш Господь милостив. Отец тоже там…

— В такой час?!

— Я оставил его там…, - после небольшой паузы он продолжил… — Я был в Суккарийе до восьми вечера. Но тут прибыл гонец из Каср аш-Шаук сообщить, что у моей жены начались схватки, и я тут же отправился к Умм Али-повитухе, и повёл её к себе домой, где застал жену на попечении нескольких соседок. Там я пробыл час, но не смог долго выносить стоны и крики, и снова вернулся в Суккарийю, где застал отца, который сидел вместе с Ибрахимом Шаукатом…

— Что это значит? Ну-ка выкладывай, что у тебя там…

Ясин тихо произнёс:

— Положение очень серьёзно…

— Серьёзно?!

— Да. Я пришёл сюда, чтобы немного развеяться и успокоить нервы. И почему Зануба выбрала именно эту ночь, чтобы родить? Я утомился ходить туда-сюда между Каср аш-Шаук и Суккарийей, врачом и повитухой. Их состояние критическое. Даже сама вдова покойного Шауката посмотрела на лицо своего сына и воскликнула: «Боже, сохрани!.. Ты должен был сначала забрать меня!» Твоя мать очень сильно встревожилась, но та не обратила на неё внимания и своим хриплым голосом сказала: «Так выглядят члены семейства Шаукат, когда за ними приходит смерть. Я уже видела, как умирал его отец, дядя, а до того и дед!» От Халиля осталась одна тень, как и от его детей. Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха…

Камаль проглотил собравшуюся во рту слюну и сказал:

— Возможно, что эти подозрения напрасны!

— Возможно! Камаль… Ты не ребёнок, и должен знать, по крайней мере, столько же, сколько знаю я. Врач говорит, что их положение критическое!..

— Всех?!

— Всех!.. И Халиля, и Усмана и Мухаммада. Боже мой! До чего же ты несчастна, Аиша!..

Во мраке перед глазами Камаля предстала вся семья Аиши: они смеялись, как он когда-то видел их в прошлом. Счастливы те, кто смеётся, кто живёт так, словно жизнь это просто невинная забава. Когда же Аиша снова засмеётся от всего сердца? Точно так же, как был отнят у них Фахми. Англичане или тиф — какая разница?! Или ещё какая-нибудь причина. Вера в Аллаха — вот то, что превращает смерть в мудрость и непреложный приговор, вселяющие изумление, тогда как на самом деле смерть — не что иное, как своего рода злая шутка.

— Это самое ужасное, что я слышал в жизни!..

— Да, это так, но что можно поделать? И какое преступление совершила Аиша, чтобы заслужить такое?! Господь мой, где же Твоё прощение и Твоё милосердие?…

«Есть ли какая-нибудь возвышенная мудрость, которая может оправдать массовое убийство? Смерть точно следует законам „шутки“, но только вот как нам смеяться, когда мы сами являемся объектом этой шутки? Может быть, ты способен встретить её с улыбкой, если постоянно будешь созерцать, беспристрастно обдумывать и правильно понимать. Это и есть победа одновременно и над жизнью, и над смертью. Вот только что всё это значит для Аиши?!»

— У меня голова кружится, брат!..

Ясин тоном мудреца, который Камаль слышал впервые в своей жизни, произнёс:

— Таков мир, и нужно узнать его таким, каким он есть на самом деле…

Он вдруг встал и сказал:

— А сейчас мне нужно идти…

Камаль умоляюще попросил:

— Останься со мной ещё на время…

Но тот, оправдываясь, сказал:

— Уже одиннадцать, и я должен пойти в Каср аш-Шаук, чтобы убедиться, что с Занубой всё в порядке, а затем я вернусь в Суккарийю, чтобы быть рядом с ними. Кажется, сегодня ночью мне не удастся поспать и часу, и только Аллах знает, что ждёт нас завтра…

Камаль встал и в тревоге сказал:

— Ты говоришь так, как будто всё кончено. Я сей же час отправлюсь в Суккарийю..

— Но ты должен остаться с детьми до утра. И постарайся поспать, а иначе я буду сожалеть, что был с тобой так откровенен!

Ясин покинул крышу, а Камаль последовал за ним, чтобы проводить до входной двери. Когда они проходили мимо верхнего этажа дома, где спали дети, Камаль печально заметил:

— Бедные дети. Как же плакала Наима в последние дни! Как будто она сердцем догадалась о том, что там…

Ясин пренебрежительно ответил:

— Дети быстро забудут обо всём. Помолись лучше о милости Божьей ко взрослым…

Когда они вышли во двор, до них донёсся голос с улицы, который громко выкрикивал: «Спецвыпуск газеты „Аль Мукаттам“!» Камаль удивлённо пробормотал:

— Спецвыпуск «Аль-Мукаттам»?!

Ясин горестно сказал:

— Ох, я знаю, о чём там говорится. Я слышал, как люди распространяют новости об этом, пока шёл к тебе… Саад Заглул умер!..

Камаль воскликнул в глубине души:

— Саад?!

Ясин остановился и повернулся к нему:

— Не принимай это так близко к сердцу, нам достаточно собственных проблем!

Камаль глядел в темноту, не говоря ни слова и не двигаясь, как будто забыл о Халиле, Усмане, Мухаммаде и Аише, забыл обо всём, кроме того, что Саад Заглул умер. Ясин продолжил идти и сказал ему:

— Он умер, сполна насладившись жизнью и величием. Чего ещё можно пожелать ему?! Да смилостивится над ним Аллах…

Камаль следовал за ним молча, а когда его оцепенение прошло, он и не знал, как в таких печальных обстоятельствах воспринять эту новость. Но если приходят сразу несколько бед, они сталкиваются между собой. Так же было, когда умерла его бабушка сразу после трагической гибели Фахми, и никто не проливал по ней слёз. Значит, теперь умер и Саад. Герой ссылки, революции, свободы, конституции умер. Почему бы ему не скорбеть по нему, если всё лучшее, что перенял Камаль своим духом, было результатом его воспитания и вдохновения!

Ясин остановился снова, чтобы открыть дверь. Затем протянул ему руку и пожал её. Тут Камаль вспомнил одну вещь, которая давно выскочила у него из головы, и со смущением из-за своей забывчивости сказал брату:

— Я попрошу Аллаха, чтобы к твоему возвращению твоя жена уже благополучно родила…

Собираясь уходить, Ясин ответил:

— Иншалла, а я надеюсь, что ты спокойно заснёшь…

Конец 2 тома

Том 3. Сахарная улица

1

Головы их склонились к жаровне, а руки распростёрлись над огнём: худые жилистые — Амины, жёсткие — Аиши, похожие на черепаший панцирь — Умм Ханафи, белоснежные и прекрасные — Наимы.

Январский мороз почти застыл в виде снега по краям гостиной, той самой, которая сохранила свой старый облик: те же разноцветные циновки, диваны, расставленные по углам. Исчез лишь старинный газовый светильник с потолка, а на его месте висела новая, электрическая лампа. Это место также изменилось, и кофейные посиделки вновь стали проводиться на первом этаже. Весь верхний этаж переместился вниз, дабы облегчить жизнь отцу семейства, которому сердце уже не позволяло взбираться по ступеням наверх. Перемены затронули также и членов семьи. Тело Амины высохло, а волосы её покрыла седина. И хотя ей только недавно исполнилось шестьдесят, выглядела она лет на десять старше. Но перемены в Амине были ничем по сравнению с тем упадком и разрушением, что произошёл с Аишей. Вызывало ли это насмешку или, наоборот, жалость, но волосы её по-прежнему отливали золотом, а глаза — небесной синевой. Но о каком же недуге свидетельствовали её угасший взгляд, не внушавший и намёка на то, что в нём теплилась жизнь, и эта бледная кожа? И было ли это лицо, на котором выступали кости и ввалились глаза и щёки, лицом женщины тридцати четырёх лет? Зато, судя по Умм Ханафи, годы у неё, казалось, не отняли ничего, почти не затронув ни полноты, ни мясистости, разве что скопились, словно пыль или корка на коже, вокруг шеи и рта. Но в её задумчивых глазах выражалось участие в молчаливая печаль всего семейства. Одна Наима в этом коллективе выглядела словно роза, которую посадили на кладбищенском дворе. Она созрела и превратилась в прекрасную шестнадцатилетнюю девушку. Голову её покрывал нимб из золотистых волос, а личико украшали голубые глаза. Она напоминала Аишу в годы её юности, или даже была ещё более пленительной, хотя и худенькой и тонкой, словно тень. Взгляд её был кротким и мечтательным, источавшим чистоту, наивность и удивление миром. Наима прислонилась к плечу матери, как будто не желая расставаться с ней ни на миг.

Умм Ханафи, потирая руки, протянутые над жаровней, сказала:

— На этой неделе строители наконец закончат проект дома по прошествии полутора лет…

Наима насмешливым тоном заметила:

— Дом дядюшки Байуми-продавца щербета…

Аиша оторвала глаза от жаровни и на миг посмотрела на Умм Ханафи, однако не прокомментировала её слова никак. Они уже знали о сносе дома, который когда-то принадлежал господину Мухаммаду Ридвану, для строительства на его месте четырёхэтажного особняка для дядюшки Байуми-продавца щербета. Это всколыхнуло старинные воспоминания о Мариам и Ясине. Вот только где же Мариам? А ещё это напомнило о матери Мариам и Байуми, которому достался дом частично по наследству, и частично путём выкупа. В те дни жизнь была другой, а сердце не знало забот!.. Умм Ханафи снова заговорила:

— А самое красивое там, моя госпожа, это лавка дядюшки Байуми с её люстрами, мороженым и халвой. Там повсюду зеркала и электричество, а ещё радио круглые сутки. Жалко мне Хуснайна-парикмахера, Дервиша-продавца бобов, Аль-Фули-молочника, да Абу Сари-владельца лавки с жареной снедью, когда они глядят из своих ветхих магазинчиков на особняк и магазин своего старого коллеги…

Амина, натянув потуже шаль на плечи, заметила:

— Пресвят Вседарящий…

Сцепив руки на шее у матери, Наима сказала:

— Дом особняка загородил нашу крышу с одной стороны. И как мы сможем продолжать проводить время на крыше, если дом заселят жильцы?

Амина не могла проигнорировать вопрос своей прекрасной внучки, прежде всего заботясь об Аише:

— Пусть тебя не беспокоят жильцы. Гуляй себе, как тебе нравится…

И она пристально поглядела на Аишу, чтобы узнать, какое впечатление произвели её мягкие слова, ибо из-за сильного страха за неё она словно стала бояться её саму. Но Аиша была занята в этот момент, глядя в зеркало, висевшее над тумбочкой между её комнатой и комнатой отца. Её привычка смотреться на себя в зеркало со временем не стёрлась, хотя и стала бессмысленным занятием. Её больше не ужасало отражение своего лица, которое так мало значило теперь. Всякий раз, как внутренний голос спрашивал у неё: «Где же прежняя Аиша?», она безразлично отвечала: «А где Мухаммад, Усман и Халиль?» У Амины, которая наблюдала за ней, сжималось сердце. Её мрачность тут же передавалась Умм Ханафи, которая влилась в семью настолько, что ей передались все семейные тревоги.

Наима встала и подошла к радио, что стояло между гостиной и столовой, и включив его, сказала:

— Время трансляции грампластинок, мама…

Аиша зажгла сигарету и глубоко затянулась. Амина поглядела на дым, который расстилался лёгким облачком над жаровней. Из радиоприёмника послышалось пение: «О дружба старых добрых дней, как бы мне хотелось, чтобы ты вернулась». Наима вернулась на своё место, поправляя на себе платье. Как и её матери когда-то, ей нравилось петь. Она прислушивалась и старалась запомнить наизусть, чтобы повторить потом своим прекрасным голоском. Эту её любовь к пению не омрачали религиозные чувства, довлевшие над её эмоциями: она прилежно молилась и постилась в Рамадан с тех пор, как ей исполнилось десять лет, и частенько мечтала о другом мире, за пределами познания, с безграничным удовольствием сопровождала свою бабушку, совершавшую паломничество к могиле Хусейна всякий раз, как та приглашала её. Но в то же время она не могла искоренить в себе любви к пению, и пела, когда уходила в свою комнату или в ванную.

Аиша была довольна всем, что делала её дочь — единственный оставшийся в живых ребёнок, её светлая надежда на мрачном горизонте. Она восхищалась набожностью Наимы, равно как и её голосом, и даже её привязанностью к ней — которая казалась чрезмерной, — поощряла и любила её, не делая ни малейшего замечания. Она не могла вытерпеть критику, и неважно, пустячной та была, или благой. Поэтому в доме она не занималась ничем, только сидела, попивала кофе и курила, а если мать звала её помочь в каком-то деле, и не столько ради помощи, сколько ради того, чтобы отвлечь её от мыслей, Аиша проявляла недовольство и произносила свою знаменитую фразу: «Ох, оставьте же меня в покое». Она не позволяла Наиме и пальцем о палец ударить, словно боялась малейшего движения дочери. Если бы она могла молиться вместо неё, она сделала бы и это, избавив её таких усилий. Как часто её мать говорила с ней о том, что Наима уже годится в «невесты», и ей пора разбираться в обязанностях домохозяйки. В ответ Аиша сердито говорила ей: «Разве ты не замечаешь, что она тоненькая, словно тень? Моя дочь не вынесет никакой нагрузки, оставь её в покое. В этом мире она моя единственная надежда». И Амина больше не возвращалась к этому разговору. Сердце её разрывалось на части из-за горя Аиши; она смотрела на неё и находила в ней живое воплощение разбившейся надежды. Когда она глядела на это печальное лицо, для которого жизнь утратила всякий смысл, на неё саму находила тоска. Поэтому она и боялась её недовольства и привыкла уже к её грубым ответам или жёстким замечаниям, воспринимая их ласково и терпеливо. Голос по радио продолжал петь: «О дружба старых добрых дней». Аиша закурила и принялась слушать. Эта была любимая ею песня, и даже скорбь и отчаяние не убили в ней этой любви. Возможно, они только ещё больше усилили эту любовь, так как там часто говорилось о горе и страданиях, хотя ничто в этом мире не могло вернуть ей друзей старых добрых времён. Она иногда спрашивала себя время от времени, были ли эти старые добрые времена на самом деле, не было ли то игрой воображения или сном? Где же тогда тот кипевший жизнью дом? Где же её любезный муж? Где Усман, где Мухаммад?! Разве от того прошлого её отделяют всего-то восемь лет?

Амине же все эти песни редко когда нравились. Для неё главным достоинством радио было то, что оно позволяло ей слушать Священный Коран и новости. А вот песни тревожили её из-за влияния их грустного смысла на дочь; она даже заметила однажды Умм Ханафи: «Разве это звучит не как причитания на похоронах?» Она беспрестанно думала об Аише, пока почти не забыла о симптомах своего высокого давления и проблемах с ним. Удовольствие она находила лишь когда совершала паломничество в мечеть Хусейна и других святых. Благодаря господину Ахмаду, который больше не препятствовал ей, она могла совершать паломничество в святые места, когда хотела. Но сама Амина больше не была той, прежней Аминой. Её изменили большая скорбь и недомогания. С годами она утратила своё удивительное старание поддерживать дом в порядке и необычайную энергию для его организации, уборки и ведении хозяйства. За исключением обслуживания мужа и Камаля она больше ни на что не обращала внимание. Пекарню и амбар она поручила Умм Ханафи, довольствуясь только тем, что приглядывала, но даже и тем пренебрегала. Её доверие к Умм Ханафи было безграничным, ведь та была не чужим человеком в этом доме и для его обитателей. Да и потом, она была её компаньонкой в течение всей жизни, товарищем и в радости, и в горе. Умм Ханафи настолько вошла в их семью, что стала её частью, разделяя все печали и радости.

На миг воцарилось молчание, как будто песня овладела их сознанием, пока Наима не сказала наконец:

— Я сегодня видела на улице свою подругу Сальму: она ещё училась со мной в начальной школе, и в следующем году она собирается сдавать экзамен на бакалавра…

Аиша раздражённо сказала:

— Если бы твой дед разрешил тебе продолжать учёбу в школе, то ты бы превзошла её. Однако он этого не позволил!

От Амины не ускользнул её протест, который она имела в виду, говоря «Он этого не позволил», и она сказала:

— У её деда свои взгляды, от которых он не отступится. Интересно, а ты была бы рада, если бы она продолжила учёбу, несмотря на все трудности, ведь она так хрупка и дорога тебе, да и к тому же ещё не перенесёт всех этих тягот?!..

Аиша лишь покачала головой, не произнеся ни слова. А Наима с сожалением заметила:

— Я бы хотела закончить свою учёбу. Все девушки сегодня учатся наряду с юношами…

Умм Ханафи презрительно фыркнула:

— Они учатся потому, что не могут найти себе жениха. А вот такая красотка, как ты…

Амина кивнула головой в знак согласия с ней, и сказала:

— Ты образованная, госпожа всех женщин. У тебя есть аттестат начальной школы, чего тебе ещё нужно? Тебе не нужно искать себе работу. Давайте попросим Аллаха укрепить тебя и прибавить к твоей очаровательной красоте жирок и отличного здоровья.

Аиша резко возразила:

— Я желаю ей крепкого здоровья, но не полноты. Полнота — это недостаток, и особенно у девушек. Её мать в свои лучшие дни была красивой, но не толстой.

Амина улыбнулась и мягко сказала:

— Да, и правда, твоя мать, Наима, в свои лучшие дни свои была красивой…

Глубоко вздыхая, Аиша прибавила:

— А потом она стала назиданием дней своих!

Умм Ханафи пробормотала:

— Да обрадует тебя Господь наш, Наима…

Ласково потрепав Наиму по спине, Амина сказала:

— Амин, да услышит это Господь миров…

Они снова замолчали и стали слушать новую песню по радио, в которой пелось: «Я хотел бы видеть тебя каждый день». Но тут вдруг дверь дома открылась и снова закрылась, и у Умм Ханафи вырвалось: «Это мой старший господин!» Она быстро поднялась и поспешила выйти, чтобы зажечь светильник на лестнице. Вскоре послышалось привычное постукивание его трости, и он появился на пороге гостиной. Все женщины вежливо встали.

Он немного остановился и посмотрел на них, тяжело дыша, а затем поздоровался: «Добрый вечер!» Они в один голос повторили: «Добрый вечер». Амина поспешила в его комнату и зажгла там свет. Господин Ахмад прошёл в комнату вслед за ней, источая ауру достойной старости, и уселся, чтобы перевести дыхание. На часах не было и девяти вечера. Элегантность его осталась прежней: на нём была суконная накидка, кафтан из полосатого шёлка и шёлковый шарф, как и в былые времена. А голова, унизанная сединой, серебристые усы, да ещё худое тело, освободившееся от прежних килограммов, как дом от жильцов, — всё это вместе, равно как и его раннее возвращение домой, свидетельствовало о наступлении новых времён. Среди признаков их было и то, что миска йогурта и апельсины на ужин заменили ему алкоголь, закуски, мясо и яйца. Остался лишь блеск в его больших голубых глазах как свидетельство того, что желание жить не увяло и не исчезло. Как обычно, он снял с себя одежду с помощью Амины, одел свой шерстяной джильбаб, закутался в халат, нацепил шапочку и, скрестив ноги, уселся на диван. Амина подала ему поднос с ужином, и он без особого энтузиазма проглотил его. Затем она принесла ему наполовину полный бокал с водой. Он взял пузырёк с лекарством и налил себе в бокал шесть капель, и с мрачным лицом, выражавшим отвращение, выпил и пробормотал: «Слава Аллаху, Господу миров». Врач давно говорил ему, что приём лекарства лишь временная мера, зато «диета» — постоянная. Он часто предостерегал его от беспечности и безрассудства, ведь его высокое давление стало серьёзной проблемой, от которой страдало сердце. Опыт вынудил его доверять медицинским познаниям после всего, что он пережил из-за пренебрежения советами врача. Каждый раз, как только он выходил за рамки, его настигали последствия, и наконец он внял велениям врача и стал есть и пить только то, что ему разрешалось, и возвращаться не позднее девяти вечера. Но сердце его не покидала надежда когда-нибудь вернуть себе — по возможности — здоровье и наслаждаться нормальной тихой жизнью. Та, другая жизнь навсегда и безвозвратно отошла в прошлое. Он с удовольствием прислушивался к пению, доносившемуся по радио. Амина говорила, усевшись на свой тюфячок, о холоде и дожде, лившим в этот день с самого утра, однако он, не обращая на неё внимания, весело сказал:

— Мне говорили, что сегодня вечером будут передавать некоторые старые песни…

Женщина приветливо улыбнулась, ибо такая музыка ей нравилась даже ещё больше, возможно, из-за того, что она нравилась ему. Какой-то миг радость сверкала в его глазах, пока его не охватила апатия. Он не мог наслаждаться радостью без всяких ограничений и без того, чтобы она внезапно не обернулась против него же. Он пробудился от сна, столкнувшись с действительностью, которая окружала его отовсюду. Прошлое же было лишь сном, и к чему тогда радость, если дни дружеского общения, музыки и крепкого здоровья ушли безвозвратно? А вместе с ними ушли и вкусная еда, и напитки, и благополучие. Он больше не расхаживал по земле походкой верблюда, а его звенящий смех не истекал из глубин души. Где те рассветы, которые он встречал, опьянённый всяческими радостями жизни? Теперь ему приходилось возвращаться домой в девять, чтобы в десять уже лечь спать, и всё, что он ел, пил, его пешие прогулки тщательно фиксировались врачом. Он был сердцем и центром этого дома, в которое время принесло уныние. Несчастная Аиша была занозой у него в боку, ибо он не способен был исправить её испорченную жизнь. Он едва ли испытывал спокойствие за неё, ведь завтрашний день мог застать её в полном одиночестве и отчаянии, без отца и матери. Его беспокоило и собственное здоровье, которому угрожали осложнения, но самым страшным, чего он боялся больше всего, — что силы подведут его и тогда ему придётся слечь в постель, словно живому покойнику, как уже случилось со многими из его друзей и близких. Эти мысли кружили вокруг него, как мухи, и он просил защиты у Аллаха от такого зла. Да, ему следовало послушать старинные песни, даже если он заснёт под них…

— Оставь радио включённым, даже если я засну…

Она с улыбкой послушно кивнула, а он глубоко вздохнул и продолжил:

— До чего же мне тяжело подниматься по лестнице!

— Отдыхайте, мой господин, на площадке…

— Но на лестнице так душно. До чего же проклятая зима в этом году…, - затем он спросил её. — Бьюсь об заклад, что ты и сегодня посетила Хусейна как обычно, несмотря на такой холод…

Она смущённо ответила:

— В паломничестве, мой господин, любые тяготы ничтожны…

— Я один виноват!

Пытаясь ему угодить, она сказала:

— Я обхожу по кругу пречистую гробницу и молюсь о вашем здоровье.

Он нуждался в искренних молитвах, ведь ему было отказано во всём приятном, что было у него в жизни, даже в холодном душе, которым он привык освежать своё тело каждое утро, из-за опасности для артерий, как ему сказали. «Раз всё хорошее теперь вредно, то Господи помилуй нас», думал он. Вскоре до них донеслось хлопанье закрываемой входной двери, и Амина подняла глаза, пробормотав: «Камаль». Не прошло и нескольких минут, как Камаль в своём чёрном пальто, явно демонстрирующим его тощую долговязую фигуру, вошёл в комнату и сквозь очки в золотой оправе посмотрел на отца. Чёрные прямоугольные густые усы придавали ему степенный мужественный вид. Он приветственно наклонился над рукой отца, чтобы поцеловать её, и тот предложил ему сесть, как всегда с улыбкой спросив:

— Где ты был, профессор?

Камалю нравился этот его мягкий кроткий тон, который отец приобрёл наконец спустя долгие годы. И присаживаясь на диван, ответил:

— Я был в кофейне с друзьями.

«Интересно, с кого рода друзьями?» Он сам казался серьёзным, невозмутимым, степенным не по годам; проводил большую часть своих вечеров в кабинете. «Какая же огромная разница была между ним и Ясином, хотя у каждого были свои недостатки!» Отец улыбнулся и снова спросил:

— Ты сегодня присутствовал на съезде «Вафда»?

— Да, и мы слушали выступление Мустафы Ан-Нахаса. Сегодня был знаменательный день.

— Нам говорили, что это будет великое событие, но я не смог посетить его и уступил свой пригласительный билет одному из друзей. Здоровье моё не выдерживает такого напряжения…

Камаля охватило сострадание к отцу, и он пробормотал:

— Да укрепит вас Господь наш…

— Не случилось ли каких-нибудь инцидентов?

— Нет, день прошёл спокойно. Полиция, в отличие от своей привычки, ограничилась только надзором..

Отец с облегчением кивнул головой, а затем многозначительным тоном спросил:

— Но вернёмся к нашей старой теме. Ты всё ещё остаёшься при своём заблуждении насчёт частных уроков?

Камалю становилось неловко всякий раз, как приходилось открыто заявлять о своём несогласии с мнением отца. Он мягко ответил ему:

— Но мы ведь закончили говорить на эту тему!

— Каждый день друзья просят, чтобы ты дал частные уроки их детям. Не отказывайся от честного заработка, ведь частные уроки это источник существенного дохода для учителей, а те, кто просит этого у тебя — благороднейшие люди из нашего квартала…

Камаль не вымолвил ни слова, хотя выражение лица и так свидетельствовало о его вежливом отказе. Отец с сожалением сказал:

— И ты отвергаешь это ради пустой траты времени на бесконечное чтение и писательство, которое не приносит прибыли? Разве для такого разумного человека, как ты, это правильно?

Тут в разговор с Камалем вступила Амина:

— Тебе следует любить деньги так же, как ты любишь науку. — Затем она обратилась к мужу, горделиво улыбаясь. — Он подобен деду, который ничто так не любил, как знания.

Ахмад с недовольством заметил:

— Снова мы вернулись к его деду!.. Я о том, что неужели он был таким же великим богословом-имамом, как Мухаммад Абдо?!

И хотя Амине ничего не было известно о Мухаммаде Абдо, она воодушевлённо ответила:

— А почему нет, господин мой?!.. Все соседи шли к нему со своими духовными и мирскими заботами!

Ахмадом овладел дух веселья, и он засмеялся:

— За десяток таких, как он, сегодня дадут один грош!

Протест Амины отразился не на языке, а на лице. Камаль сочувственно и смущённо улыбнулся и попросил разрешения удалиться, после чего покинул комнату отца. Наима в гостиной преградила ему путь, чтобы показать ему своё новое платье, и пошла принести его. Камаль сел выжидающе рядом с Аишей. Как и остальные обитатели этого дома, он пытался угодить Аише с помощью Наимы. Но вместе с тем он восхищался этой прекрасной девушкой столько же, сколько в детстве восхищался её матерью. Наконец Наима принесла платье и расправила его в руках. Камаль поглядел на его хозяйку с нежностью и любовью, поражённый её блестящей спокойной красотой, которую чистота и хрупкость облачили в яркий свет. Он вышел из гостиной с опечаленным сердцем оттого, что семью его постигла старость. Нелегко ему было видеть, как отец, который был таким могучим и энергичным, теряет силы, или мать, что увядает и исчезает за сенью старости, или как распадается и гибнет Аиша. Атмосфера в доме была заряжена предвестниками бедствий и конца.

Он поднялся на верхний этаж по лестнице в свои апартаменты, как он их называл, где жил один, расхаживая между спальней и кабинетом, окна которых выходили на улицу Байн аль-Касрайн. Сняв одежду, переоделся в джильбаб и, закутавшись в мантию, пошёл в свой кабинет. Тот состоял из большого письменного стола и двух книжных шкафов по обе стороны от машрабийи. Ему непременно хотелось прочесть хотя бы одну главу из книги Анри Бергсона «Два источника морали и религии» и в последний раз просмотреть свою ежемесячную колонку по философии в журнале «Аль-Фикр», темой которой на сей раз по какой-то случайности был прагматизм. Это короткое время он любил посвящать философии. Это счастливейшее за весь день время длилось у него до полуночи: именно тогда он чувствовал себя — по его собственному выражению — человеком. Весь остаток дня он проводил в начальной школе Силахдар, работая там в качестве учителя, или удовлетворял различные потребности ежедневной жизни, скрывая в себе животное, чьей всегдашней целью было самосохранение и удовлетворение похоти. Он не питал ни любви, ни уважения к своей официальной работе, но и не заявлял открыто о недовольстве ею, особенно дома, чтобы не вызывать злорадства у людей. Но вместе с тем, он был замечательным учителем, завоевавшим высокую оценку в глазах других. Директор поручал ему некоторые хлопоты в школе, так что даже сам Камаль обвинял себя в том, что стал рабом: разве рабу не приходится осваивать такую работу, которая ему не по душе?! Но на самом деле его страсть к преуспеванию, усвоенная ещё в детстве, нещадно толкала его проявлять усердие и выделяться среди других. Он с самого начала решил стать уважаемой фигурой среди учеников и коллег-учителей, и добился этого. Более того, его не только уважали, но и любили, несмотря на его крупный нос и непомерно большую голову… Несомненно, именно этим своим двум чертам — голове и носу — или болезненному чувству, которое он из-за этого испытывал, принадлежала основная заслуга в принятом им твёрдом решении, сформировавшим его авторитетную личность. Ему было прекрасно известно о том, что его голова и нос вызовут смуту вокруг себя, и он приготовился защитить себя от интриг различных шутников. Да, хотя иногда ему не удавалось избежать намёков и насмешек во время урока или на школьной площадке, он воспринимал эти нападки с твёрдой решимостью и смягчал их своей врождённой симпатией к людям. К этому добавлялось его умение объяснять и растолковывать своим ученикам уроки, а также время от времени рассказы на различные занимательные темы, касавшиеся националистического движения или воспоминаний о революции, что подвигло «общественное мнение» среди школьников в его пользу. Плюс к этому — его энергичная решительность, при необходимости способная устранить смуту ещё в зародыше!.. Поначалу все эти намёки и ранящие насмешки причиняли ему боль, возбуждая в нём забытые печали. Но в конце концов, он стал рад своему высокому авторитету среди школьников младшего возраста, которые смотрели на него с восхищением, любовью и почтением.

Ему пришлось столкнуться с ещё одной проблемой, связанной с его ежемесячной колонкой в журнале «Аль-Фикр»: на этот раз он опасался уже не учеников, а реакции директора и коллег-учителей, которые могли спросить его о том, совместимы ли была представляемая им древняя и новая философия, иногда критически настроенная к вероубеждениям и морали, и его обязанности «учителя». Но на его счастье, никто из его коллег не читал «Аль-Фикр», а потом и вовсе выяснилось, что этот журнал выходил тиражом не более тысячи экземпляров, причём половина экспортировалась в другие арабские страны. Это подвигло его писать для журнала без опасений за себя и свою должность. В эти недолгие счастливые часы «учитель английского языка в начальной школе Силахдар» превращался в свободного путешественника, пересекавшего бескрайние небесные просторы мысли. И он читал, записывал свои наблюдения, которые собирал потом в ежемесячной колонке. Эти усилия его были продиктованы жаждой познания, любовью к истине, духом интеллектуальных приключений и стремлением к утешению и облегчению от того мрачного состояния и чувства одиночества, что довлели над ним где-то глубоко в душе. От одиночества он спасался тем, что принял единство бытия Спинозы, а от своего унижения находил прибежище и утешение в том, что разделял с Шопенгауэром победу над собственными желаниями. Переживания из-за несчастья Аиши он облегчал дозой философии Лейбница, толкующей, что такое зло, и утолял жажду любви в своём сердце в поэзии Бергсона. Его постоянным усилиям не удалось, однако, подрезать когти растерянности, которая доводила его чуть ли не до мучений. Его любимая истина была ничуть не менее кокетливой, недоступной и играющей умами людей, как и человеческая возлюбленная. Она вызывала подозрения и ревность, и вместе с тем возбуждала неодолимое желание обладать ею и наслаждаться в соитии. Как и у человеческой возлюбленной, у неё были свои капризы, страсти, переменчивое настроение, и зачастую она не чуралась пойти на хитрость, обман, и даже жестокость и высокомерие. Когда подобное замешательство охватывало его и он уставал от напряжённых усилий, то в знак утешения говорил: «Возможно, я мучаюсь, это правда, но я живой. Я живой человек. А тому, кто заслуживает зваться человеком, приходится за жизнь платить цену!»

2

Просмотр записей, ведение бухгалтерии, подбивка баланса за предыдущий день: все эти дела Ахмад Абд Аль-Джавад проводил самым лучшим образом и с привычной точностью, как и прежде. Однако теперь он выполнял их с трудом из-за возраста и болезни. Когда он, уткнувшись в свои записи, сидел за столом, над которым висела надпись «Во имя Аллаха, Милостивого Милосердного», и серебристые усы его почти что скрывались под крупным носом, казавшимся огромным на худом лице, вид его вызывал сочувствие. А вот вид его помощника и заместителя, Джамиля Аль-Хамзави, которому было уже почти семьдесят, вообще заслуживал сожаления. Не успев закончить дел с клиентом, он быстро садился на свой стул и тяжело дышал. Ахмад Абд Аль-Джавад говорил себе с некоторым возмущением: «Если бы мы были госслужащими, пенсии освободили бы нас в таком возрасте от тяжёлого труда!» Оторвав голову от своих тетрадей, он сказал:

— Всё ещё ощущается кризис в экономике…

Бледные губы Аль-Хамзави сжались от досады:

— Несомненно, хотя в этом году положение лучше, чем в прошлом, а в прошлом году было лучше, чем в позапрошлом. В любом случае, слава Богу…

Период начиная с 1930 года и несколько лет вслед за тем торговцы называли между собой «годами ужаса», когда Исмаил Сидки[71] всецело взял в свои руки политическую жизнь страны, а экономической жизнью завладели дефицит и голод. Воздевая руки к небесам, люди спрашивали, что новый день готовит им. Ахмад Абд Аль-Джавад, несомненно, был одним из счастливчиков, ведь тяжёлое положение не довело до банкротства, что угрожало ему из года в год.

— Да, в любом случае, слава Богу…

Он обнаружил, что Джамиль Аль-Хамзави как-то странно смотрит на него: во взгляде его было некоторое колебание и неловкость. Интересно, что это с ним? Тот встал и подвинул свой стул поближе к его столу, затем сел и смущённо улыбнулся. Несмотря на то, что солнце сияло ослепительно ярко, стоял ужасный холод. Дул сильный ветер, так что сотрясались двери и окна и слышалось завывание.

Господин Ахмад, выравнивая спину, сказал:

— Ну, говори что там у тебя. Я убеждён, что у тебя какое-то важное дело ко мне.

Аль-Хамзави прикрыл глаза и ответил:

— У меня незавидное положение, даже не знаю, как и сказать об этом…

Ахмад подбодрил его:

— Я провёл с тобой больше времени, чем с собственной семьёй, и ты можешь выложить мне всё, что у тебя на душе…

— Наша близость как раз и затрудняет это, господин…

Близость?!.. Ему почему-то это даже и в голову никогда не приходило..

— Так что ты действительно… хочешь?

Аль-Хамзави грустно произнёс:

— Да, мне пришла пора уйти. Аллах не налагает ни на одну душу того, что ей не под силу вынести…

Сердце Ахмада сжалось. Выход Аль-Хамзави на пенсию был только лишь предвестником его собственного ухода. Как ему нести бремя обслуживания лавки на собственных плечах, когда он уже стар и болен?

Он изумлённо поглядел на Аль-Хамзави, и тот встревоженно продолжал:

— Я очень сожалею, но я больше не могу работать. Прошло то время. Хотя я всё устроил и не оставляю вас в лавке одного. Моё место займёт более способный…

Его уверенность в честности Аль-Хамзави сбросила с его плеч половину всех забот. Но как теперь мог шестидесятитрёхлетний человек заниматься лавкой с восхода до заката? Он сказал:

— Но выход на пенсию и домоседство лишь ускоряют падение любого человека. Разве ты это не замечаешь среди государственных служащих, что уходят на пенсию?

Аль-Хамзави с улыбкой ответил:

— Упадок случается ещё до выхода на пенсию.

Ахмад внезапно рассмеялся, словно чтобы скрыть свою неловкость, которую почувствовал ещё раньше, прежде чем сказал ему:

— Старый хитрец. Ты покидаешь меня, отозвавшись на настоятельные просьбы своего сына Фуада.

Аль-Хамзави расстроенно воскликнул:

— Упаси Боже! Состояние моего здоровье ни для кого не секрет. Это и есть основная причина…

Кто знает?.. Фуад был адвокатом в прокуратуре, и таким, как он, неприятно, если их отец был простым работником в магазине, даже если сам владелец такого магазина подготовил ему путь для получения должности в прокуратуре. Он чувствовал, однако, что откровенность огорчила его доброго помощника, и он отступился, ласково спросив его:

— Когда Фуад переедет в Каир?

— Летом этого года или самое позднее, летом будущего года…

Наступила молчаливая пауза, полная неловкости, а затем, пытаясь не отстать от своего господина в любезности, Аль-Хамзави сказал:

— И если он будет жить со мной в Каире, следует подумать о том, чтобы подобрать ему невесту, не так ли, господин? Он мой единственный сын при семи дочках. Его необходимо женить. Всякий раз, как я об этом думал, мне на ум приходит ваша внучка, эта воспитанная барышня…

Он пытливо посмотрел в лицо хозяина и пробормотал:

— Конечно, мы вам не чета…

Ахмад только и мог, что вымолвить:

— Да простит меня Аллах, дядюшка Джамиль. Мы с тобой с давних пор как братья…

«Интересно, это Фуад послал его, чтобы прощупать обстановку?… Адвокат в прокуратуре, конечно, великое дело, а самое главное, что происхождение у них хорошее. Но вот только разве сейчас подходящее время говорить о браке?»

— Скажи-ка мне сначала, ты ли принял решение о выходе на пенсию?

Тут со стороны двери в лавку послышался чей-то голос:

— Тысяча раз вам доброе утро…

— Добро пожаловать…, - затем Ахмад указал на стул, который освободил Аль-Хамзави. — Садись, пожалуйста…

Зубайда — это была именно она — уселась на стул. Тело её стало одутловатым, а лицо было покрыто слоем косметики, словно маска, зато ни на шее, ни в ушах, ни на руках не было и следа украшений, как и былой красоты. Ахмад поприветствовал её по своему обыкновению так же, как и любого другого посетителя, не более того. Но в душе он не был рад такому визиту. Она уже не раз приходила к нему, и каждый раз обременяла его своими просьбами. Он поинтересовался её здоровьем, и она ответила, что ничем таким не страдает, слава Богу. После недолгой паузы он сказал: «Добро пожаловать… добро пожаловать».

Она улыбнулась в знак благодарности, но казалось, почувствовала апатию, таящуюся в его любезности, и сделав вид, что не заметила, какая атмосфера окружает её в лавке, рассмеялась. Время научило её хладнокровию. Она произнесла:

— Не хочу напрасно отнимать у тебя время, когда ты и так занят. Но ты самый благородный человек из всех, кого я знала в жизни. Либо предоставь мне ещё одну ссуду, либо найди покупателя на мой дом. Но хорошо было бы, если бы покупателем был ты сам!

Ахмад Абд Аль-Джавад, глубоко вздохнув, ответил:

— Я?!.. О, если бы я только мог! Время уже не то, султанша. Я давно уже тебе откровенно заявляю, как на самом деле обстоят дела, но ты, кажется, не веришь, султанша…

Она засмеялась, чтобы скрыть своё разочарование, и сказала:

— Султанша обанкротилась. Что же делать?

— В прошлый раз я дал тебе столько, сколько смог, но положение не позволяет мне сделать это ещё раз…

Она с тревогой спросила:

— А нельзя ли найти покупателя на мой дом?

— Я поищу покупателя, обещаю тебе.

Она сказала в знак признательности:

— Этого я и ждала от тебя, ведь ты господин всех щедрых людей. — Затем, уже грустным тоном добавила. — Но не один только мир изменился. Сами люди изменились ещё больше того. Да простит Аллах людей. Во времена моей славы они торопились поцеловать мои туфли, а сейчас, если они заметят меня на улице, то переходят на другую сторону.

«Неизбежно, что что-то становится неприятным для человека, разочаровывает его, и много чего: здоровье или молодость, или другие люди. Но только где те дни славы, песен, любви, где они?!»

— Но с другой стороны, султанша, ты не ведала счёт дням…

Она с сожалением вздохнула и сказала:

— Да, я не такая, как сестричка Джалила, которая торгует честью и приобретает себе дома и богатство. И к тому же Господь окружил меня нечестными людьми, пока однажды утром не послал мне Хасана Анбара, который продал мне щепотку кокаина, что редко бывает на рынке, за целый фунт!

— Да проклянёт его Аллах.

— Хасана Анбара?.. Да, тысячу раз проклянёт!

— Нет, кокаин.

— Ей-Богу, кокаин более милосердный, чем люди.

— Нет… Нет. К сожалению, ты и правда поддалась его дурному влиянию.

Она в отчаянии признала:

— Он разрушил мои силы и унёс богатство. Но что поделаешь? Когда ты найдёшь мне покупателя?

— Иншалла, при первой же возможности.

Поднимаясь, она с упрёком сказала:

— Слушай, если я в следующий раз навещу тебя, улыбнись мне от всего сердца. Любое оскорбление — пустяк, кроме того, что исходит от тебя. Знаю, что надоела тебе своими просьбами, но я в такой передряге, о чём знает только Господь. А ты, по-моему, самый благородный из всех людей.

Он в оправдание заметил:

— Не придумывай обо мне того, чего нет. Я просто был занят одним важным делом, когда ты пришла. И насколько тебе известно, хлопоты у торговцев не знают конца и края!

— Да устранит Господь все твои заботы.

Он опустил голову в знак благодарности, провожая её до дверей лавки, затем попрощался и произнёс:

— Я приветствую тебя от всего сердца, когда только пожалуешь сюда…

В глазах её мелькнул потухший взгляд, наполненный печалью, и ему стало её жаль. Вернувшись на своё место с тяжестью в груди, он повернулся к Джамилю Аль-Хамзави и сказал:

— Ох уж этот мир…

— Да убережёт вас Господь от его зла и да вознаградит добром.

Но в голосе Аль-Хамзави прозвучали резкие нотки, когда он продолжил свои слова:

— Тем не менее, это справедливое наказание распущенной женщине!

Ахмад Абд Аль-Джавад отрывистым быстрым движением покачал головой, словно выражая этим жестом своё молчаливое несогласие с жестокостью этого увещания, а затем спросил его голосом, в котором вновь звучала та же мелодия, которую прервал внезапный визит Зубайды:

— Так ты по-прежнему поддерживаешь своё решение уйти от нас?

Аль-Хамзави с затруднением ответил:

— Это не уход, а выход на пенсию, и я от всего сердца сожалею.

— Это всё слова, как и те, которыми я задабривал Зубайду минуту назад!

— Да помилует Аллах! Но я же говорю от чистого сердца. Разве вы не видите, господин, что старость почти лишила меня сил?

В этот момент в лавку вошёл посетитель, и Аль-Хамзави направился к нему. Со стороны двери донёсся старческий голос, что говорил кокетливым тоном:

— Кто этот красавец, подобный луне, что сидит за столом?!

Это оказался шейх Мутавалли в своём грубом, ветхом, полинявшем джильбабе и страшных крестьянских сапогах, с головой, обёрнутой шерстяной шалью, и опиравшийся на посох. Его воспалённые красные глаза моргали, уставившись на стену рядом с письменным столом Ахмада: он полагал, что смотрит на него… Ахмад улыбнулся, несмотря на свои заботы, и сказал:

— Пожалуйте, шейх Мутавалли. Как поживаете?

Открыв рот, в котором не осталось ни одного зуба, шейх закричал:

— Убирайся прочь, давление. Вернись, здоровье, к этому господину всех людей!..

Ахмад встал и направился к нему. Шейх устремил взгляд на него, но в то же время отступил назад, словно убегая прочь. Затем повернулся вокруг себя, указывая на все четыре стороны, и закричал: «Отсюда придёт облегчение… И отсюда придёт облегчение…» Затем он вышел на улицу и сказал:

— Не сегодня, так завтра, или послезавтра. Скажи: «Аллаху лучше это знать…»

И он зашагал прочь широкими шагами, не соразмерными с его тщедушным внешним видом…

3

По пятницам разрозненная семья возвращалась к истокам, и старый дом оживал в присутствии детей и внуков. Эта счастливая традиция не прервалась. Амина больше не была героиней пятницы, как бывало раньше. Умм Ханафи занимала центральную часть кухни, хотя Амина не уставала напоминать семейству, что Умм Ханафи была всего лишь её ученицей. Её страстное желание получить похвалу поощряло её быть более откровенной в напоминании об этом всякий раз, когда она чувствовала, что не заслужила того. Но Хадиджа, несмотрая на то, что была гостьей в доме, не отказывала ей в помощи в приготовлении пищи.

Незадолго до ухода господина Ахмада Абд Аль-Джавада в лавку его окружили гости: Ибрахим Шаукат и его сыновья Абдуль Муним и Ахмад, Ясин, его сын Ридван и дочь Карима. Смирение заставило их обратить смех в улыбки, а разговор перевести на шёпот. В их обществе Ахмад находил радость, и чем старше становился, всё больше и больше привязывался к ним. Ему было неприятно, что Ясин прекратил навещать его в лавке, ограничившись только пятничными визитами.

«Неужели этот мул никак не желает взять в толк, что отец хочет видеть его как можно чаще?» У его сына Ридвана было красивое лицо, чёрные, словно подведённые сурьмой глаза и румяная кожа. Его красота отразила всё то разнообразие во внешности, что он унаследовал и от Ясина, и от Ханийи, своей бабки, и от другого своего деда, Мухаммада Иффата. И потому он был самым любимым внуком Ахмада Абд Аль-Джавада.

Его сестра Карима была его уменьшенной восьмилетней копией. Она вырастет восхитительной девушкой, что отражалось в её чёрных — как у матери Занубы — глазах, в которых была улыбка, отражающая смущение и далёкие воспоминания.

На лицах Абдуль Мунима и Ахмада их дед мог видеть свой собственный немалого размера нос, а также маленькие глазки Хадиджи. Зато они были смелее других в обхождении с ним. Но все его внуки пробивали себе путь в учёбе с успехом, которым можно было гордиться, хотя казалось, уделяли своим делам больше внимания, чем деду. С одной стороны, они служили ему утешением в том, что жизнь его не прекратилась и продолжается в них, а с другой — напоминанием о том, что личность его постепенно отходит на второй план, освобождая присвоенный им центр внимания семьи. Это не огорчало его, ведь с возрастом к нему приходила и мудрость, равно как немощь и болезнь. Но вряд ли он мог предотвратить течение мощного потока воспоминаний, что устремлялись к тем дням, когда жизнь его только-только начиналась, как сейчас у его внуков. В 1890 году в их возрасте он мало учился, зато много играл рядом с музыкантами из квартала Гамалийя и среди излюбленных мест в Узбакийе. Уже тогда его товарищами были Мухаммад Иффат, Али Абдуррахим и Ибрахим Аль-Фар. Его отец занимал ту же лавку, что и он сам сейчас, иногда покрикивал на своего единственного сына, но проявлял к нему большую нежность. Жизнь тогда была туго свёрнутым свитком, набитым до отказа надеждами. Затем появилась Ханийя… Но не надо забегать вперёд и позволять воспоминаниям унести его.

Он поднялся, чтобы прочитать послеполуденную молитву, что была предвестником его ухода, затем переоделся и отправился в лавку. Все собрались в гостиной для кофе вокруг жаровни бабушки в атмосфере, располагающей к беседе. Основной диван заняли Амина, Аиша и Наима, диван справа — Ясин, Зануба и Карима, а диван слева — Ибрахим Шаукат, Хадиджа и Камаль. А Ридван, Абдуль Муним и Ахмад уселись на стулья посредине гостиной под электрическим светильником.

Ибрахим Шаукат по своей старой привычке, которую время так и не изменило, отмечал те блюда, что понравились ему, хотя его похвала в последнее время сводилась к тому, что выделяла преимущество кулинара — Амины — над её даровитой ученицей — Умм Ханафи.

Зануба словно эхо повторяла вслед за ним хвалебные речи, ибо никогда не упускала возможности добиться симпатии кого-либо из членов семьи её мужа. По правде говоря, с тех пор, как двери этого дома открылись перед ней и ей было позволено приобщиться к семье мужа, она тактично заверяла их в своей привязанности, ибо по прошествии ряда лет, что она жила в практической изоляции, словно неприкасаемая, по её подсчётам, это было признаком того, что они признали её место в семье. Смерть её первенца от Ясина стала настоящим поводом визита членов его семейства к ним домой и выражения им соболезнования. Они протянули ей руку впервые с момента женитьбы на ней Ясина, тем самым приободрив её, и она начала ходить в гости на Сахарную улицу — Суккарийю, после чего стала посещать дом в Байн аль-Касрайн когда недуг Ахмада Абд Аль-Джавада усилился, более того, ноги её ступили даже в его комнату, где они встретились как незнакомцы, между которыми ничего не было. Таким образом, Зануба стала частью семейства Абд Аль-Джавад, и даже стала называть Амину «тётей», а к Хадидже обращаться как к сестре. Она всегда являла собой образец скромности, и в отличие от других женщин в семье, избегала выставлять себя на показ и подчёркивать все свои прелести за пределами собственного дома, так что казалась старше своих лет, ибо красота её начала преждевременно увядать. Хадиджа не могла поверить, что ей только тридцать шесть лет. Однако Занубе удалось завоевать всеобщее признание, так что Амина даже как-то однажды сказала: «Несомненно, она родом из хорошей семьи, может быть, пусть даже это было несколько поколений назад. Неважно, что было, главное, что она порядочная женщина и единственная, кто смог ужиться с Ясином!»

Хадиджа своей полнотой и лоском казалась даже крупнее самого Ясина, и она не отрицала, что довольна этим, как довольна и своими сыновьями — Абдуль Мунимом и Ахмадом, а также своей в общем успешной семейной жизнью, хотя ни на день не переставала жаловаться ради защиты от сглаза. Её отношение к Аише изменилось полностью: за эти восемь лет она не обронила ни одного саркастического или грубого слова, даже в шутку. Она всецело стремилась быть с ней милосердной, обходительной и ласковой, проявляя почтительность к её страданиям, боясь такой же судьбы, как у неё, и тревожась, что несчастная женщина будет сравнивать свою долю с тем, что было уготовано старшей сестре. Она проявила щедрость, потребовав однажды от мужа, Ибрахима Шауката, отказаться от своей законной доли в наследстве, оставшемся от покойного брата, в пользу Наимы, и та полностью перешла к Аише и её дочери. Хадиджа питала надежду, что сестра будет помнить о её благодеянии, но та погрузилась в такое оцепенение, что щедрость сестры была просто не замечена ею. Но и это не помешало Хадидже осыпать сестру нежностью, лаской и состраданием, как будто она стала для неё второй матерью. Ей не требовалось ничего, кроме довольства и привязанности Аиши, чтобы чувствовать уверенность в собственном успехе, уготованном ей Аллахом.

Ибрахим Шаукат вытащил портсигар и протянул его Аише, и она с благодарностью взяла сигарету. Он тоже взял себе, и она затянулись. Чрезмерное увлечение Аиши курением и кофе было предметом постоянных замечаний, на которые она обычно реагировала пожатием плеч. Но её мать ограничивалась лишь тем, что молитвенным тоном отвечала: «Дай ей Господь терпения».

Ясин же был самым смелым в семье из тех, кто давал ей советы, словно утрата собственного ребёнка дала ему на это право. Сама Аиша не считала, что он понёс такую же потерю, что она сама, и в глазах её он обладал более завидной позицией в царстве несчастных страдальцев, поскольку его сын умер, когда ему не было и года, в отличие от Усмана и Мухаммада. На самом деле, говорить о постигших её несчастьях было самым излюбленным времяпрепровождением, так, словно она гордилась своим видным положением в мире бедствий.

Камаль с улыбкой, навострив уши, прислушивался к разговору о будущем, который вели между собой Ридван, Абдуль Муним и Ахмад. Ридван, сын Ясина, заявил:

— Все мы гуманитарии, и у нас нет лучшего выбора, чем юридический факультет.

Абдуль Муним, сын Ибрахима Шауката, своим зычным голосом ответил ему убедительным тоном, качнув при этом своей крупной головой, чем он больше всех напоминал дядю Камаля:

— Понятно… разумеется. Но он-то не хочет понять этого!

И он сделал знак головой в сторону своего брата Ахмада, на губах которого появилась насмешливая улыбка. Тут Ибрахим Шаукат воспользовался паузой, и, тоже указывая на Ахмада, сказал:

— Пусть поступает на филологический, если ему хочется, но сначала убедит меня в ценности этого факультета. Вот право — это я понимаю, а литературу — нет!

Камаль с выражением, похожим на сожаление, опустил взор, ибо их разговор вернул его к отголоскам старинного спора о том, что лучше: право или педагогика. Он по-прежнему питал старые надежды, хотя сама жизнь каждый день наносила ему жестокие удары. Адвокат в прокуратуре, к примеру, не нуждался в особом представлении, чего нельзя было сказать об авторе туманных статей в журнале «Аль-Фикр»!.. Ахмад Шаукат не дал ему возможности долго пребывать в замешательстве, и поглядев на него своими выпуклыми небольшими глазами, сказал:

— Оставляю ответ за дядей Камалем…

Ибрахим Шаукат улыбнулся, скрывая за своей улыбкой неловкость. Камаль же без всякого энтузиазма произнёс:

— Учись тому, что соответствует твоим дарованиям, как ты сам это чувствуешь.

На лице Ахмада явственно проступило выражение триумфа, и его изящная голова повернулась в сторону брата и отца, но тут Камаль добавил:

— Но тебе следует знать, что право откроет перед тобой такие двери в научную жизнь, которые не смогут открыть гуманитарные специальности… Если ты остановишь свой выбор в будущем на преподавании литературы, то это сложная и непрестижная профессия…

— Но я собираюсь стать журналистом.

— Журналистом..! — воскликнул Ибрахим Шаукат. И обращаясь к Камалю, добавил. — Он сам не знает, что говорит.

Ахмад тоже обратился к Камалю:

— В нашей семье нет разницы между руководством идеей и вождением повозки-двуколки!

Ридван улыбнулся:

— Самые великие предводители идей в нашей стране были юристами…

Ахмад высокомерно сказал:

— Те идеи, которые я имею в виду, это нечто иное!

Абдуль Муним мрачно отрезал:

— Это страшная и разрушительная вещь. К сожалению, я, кажется, знаю, что ты имеешь в виду…

Ибрахим Шаукат снова заговорил с Ахмадом, поглядев на других, словно призывая их в свидетели своих слов:

— Прежде чем сделать шаг, подумай. Ты учишься только четвёртый год. Твоё месячное жалование будет не больше одного фунта. Некоторые мои друзья горько сожалеют и сетуют на то, что их дети-выпускники университетов не могут найти себе работу, или занимают должность клерков с мизерной зарплатой. После этого ты свободен в выборе…

Тут в их спор вмешался Ясин и предложил:

— Давайте-ка выслушаем мнение Хадиджи. Она же была первой учительницей Ахмада, и лучше всех нас может сделать выбор между правом и филологией…

На лицах присутствующих появились улыбки, даже у Амины, что склонилась над кофеваркой, и у Аиши, что воодушевило Хадиджу:

— Я расскажу вам одну занятную историю. Вчера, незадолго до наступления вечера — а как вы знаете, зимой быстро темнеет — я возвращалась с улицы Ад-Дарб Аль-Ахмар в Суккарийю, и почувствовала, как за мной следом идёт какой-то мужчина. И когда он проходил мимо меня рядом с куполом Аль-Мутавалли, то спросил: «Куда идёшь, красавица?». И я повернулась к нему и ответила: «Домой, господин Ясин!»

В зале воцарился хохот. Зануба многозначительно поглядела на мужа: во взгляде её были явно заметны критика и отчаяние. Ясин же сделал знак рукой, чтобы все перестали смеяться, и спросил:

— Разве могла меня постичь слепота настолько?

Ибрахим Шаукат предостерёг его:

— Довольно!..

Карима же схватила отца за руку и тоже засмеялась, как будто, несмотря на свои восемь лет, она уже понимала, что имела в виду тётя в своей истории. Зануба прокомментировала ситуацию:

— Это самое плохое, над чем можно смеяться.

Ясин сердито поглядел на Хадиджу и сказал: «Ты выкопала мне яму, девчонка».

Хадиджа в ответ:

— Если кому-то из присутствующих и есть нужда в гуманитарных науках, то тебе, а не моему сумасшедшему сыну Ахмаду!

Зануба поддакнула ей, зато Ридван встал на защиту отца, назвав его несправедливо обвинённым. Взгляд Ахмада в надежде был по-прежнему прикован к Камалю, а Ибрахим искоса поглядывал на Наиму, которая прижалась к матери и походила на белую розу. Каждый раз, как она чувствовала на себе взгляд этих маленьких глаз, её тонкое бледное личико заливалось румянцем. Наконец Ибрахим Шаукат поменял тему разговора, обращаясь к Ахмаду:

— Приглядись к праву, и как оно позволило сыну Аль-Хамзави стать важным адвокатом в прокуратуре…

Камаль почувствовал в его словах горестную критику в свой адрес. А Аиша впервые заговорила:

— Он хочет посвататься к Наиме.

Воспользовавшись последовавшей за этой новостью паузой, Амина сказала:

— Его отец вчера завёл этот разговор с её дедом…

Ясин серьёзным тоном спросил:

— И мой отец дал своё согласие?

— Пока рано ещё говорить.

Ибрахим Шаукат осторожно задал вопрос, глядя на Аишу:

— А что думает об этом госпожа Аиша?

Аиша, ни на кого не глядя, сказала:

— Я не знаю…

Внимательно присматриваясь к сестре, Хадиджа заметила:

— Но именно от тебя всё зависит…

Камалю хотелось сказать о друге несколько хороших слов, и он сказал:

— Фуад на самом деле отличный парень…

Ибрахим Шаукат снова осторожно спросил:

— Полагаю, его отец из простых людей?!

Абдуль Муним Шаукат снова ответил своим зычным голосом:

— Да. Один из его дядей по материнской линии погонщик ослов, а другой — пекарь. А дядя по отцовской линии — секретарь адвоката. — Но тут же поправился, заговорив менее категорично. — Но это не умаляет человеческое достоинство, ведь человек это то, кто он есть, а не из какой он семьи!

Камаль понял, что его племянник хочет утвердить сразу две истины, в которых был убеждён, несмотря на то, что одна противоречила другой: низкое происхождение Фуада, во-первых, и то, что оно не умаляло достоинств самой его личности, во-вторых. Он понял даже больше: в первой истине Абдуль Муним нападал на Фуада, а во второй каялся за свою несправедливую атаку на него из-за собственных сильных религиозных убеждений. Удивительным было то, что утверждение обеих этих истин избавляло его от необходимости выражать их самолично. Он, как и племянник, не верил в классовые отличия, и так же, как и он, был склонен нападать на Фуада и принижать его положение, которое, как он сам понимал, было более серьёзным и значимым по сравнению с его собственным. Амине, по всей видимости, были неприятны подобные нападки. Она заявила:

— Его отец хороший человек. Он всю жизнь прослужил нам честно и искренне.

Хадиджа, набравшись мужества, сказала:

— Но если такой брак состоится, то Наима будет жить с людьми, которые стоят ниже её. Нет, происхождение — это всё…

Подтверждение её словам пришло с той стороны, откуда она и не ожидала — от Занубы, которая заверила:

— Вы правы, происхождение — это всё!

Ясин забеспокоился и бросил быстрый взгляд на Хадиджу, словно спрашивая её о том, как она отреагирует на слова его жены и их подтекст: не вызовут ли они воспоминаний о музыкальном ансамбле и пении? Он даже про себя послал проклятие Занубе за её пустое бахвальство, и был вынужден заговорить сам, чтобы как-то скрыть замечание жены:

— Вспомни, что ты говорила об адвокате из прокуратуры…

Хадиджа, ободрённая молчанием Аиши, сказала:

— Адвокатом в прокуратуре он стал из-за моего отца. Это наше богатство сделало его тем, кто он есть!

С сарказмом, сверкавшим в глазах навыкате, которые так напоминали глаза его покойного дяди Халиля Шауката, Ахмад произнёс:

— Мы обязаны его отцу даже больше, чем его отец нам!

Показав на него пальцем, Хадиджа критическим тоном сказала:

— Ты постоянно бросаешь нам свои непонятные замечания.

Ясин был полон надежды положить конец этой теме:

— Отдохните уже. Последнее слово будет за отцом…

Амина раздала чашки кофе, и глаза юношей устремились на Наиму, которая сидела, прижавшись к матери. Ридван говорил себе: «Милая и красивая девушка. Если бы это было возможно, мы стали бы друзьями и даже парой. И если бы прогуливались пешком по улице, людям было бы сложно сказать, кто же из нас красивее!» Ахмад тоже отметил про себя: «Она очень красива, но слишком уж привязана к матери, да и к тому же не образованна». А Абдуль Муним думал так: «Она красавица, хорошая хозяйка и очень набожна. Единственный её недостаток — это худоба, но и он красит её. Слишком хороша для Фуада». Затем он прервал свой внутренний монолог и спросил её:

— А ты, Наима, что думаешь сама об этом? Скажи нам.

Бледное личико порозовело, затем нахмурилось, и наконец, улыбнулось. Она напряглась, и улыбка смешалась с хмурым выражением, чтобы избавиться и от того, и от другого. Затем она смущённо произнесла:

— У меня нет никакого мнения. Оставьте меня!..

Ахмад саркастически заметил:

— Ложная застенчивость…

Аиша оборвала его:

— Почему это ложная?!

Он поправился:

— Застенчивость уже давно не в моде. Если ты не будешь говорить, то жизнь твоя утрачена…

Аиша горько сказала:

— Мы не знаем таких слов.

Ахмад посетовал, не обращая внимания на предупреждающий взгляд матери:

— Держу пари, что наша семья отстала от современной эпохи как минимум на четыре столетия!

Абдуль Муним насмешливо спросил его:

— А почему ты определил, что именно на четыре?

Ахмад равнодушно сказал:

— Да из чувства сострадания!

Тут Хадиджа задала вопрос Камалю:

— А ты?!.. Когда ты женишься?!

Её вопрос застал Камаля врасплох, и он попытался уклониться от ответа:

— Это уже старая история!

— Но одновременно с тем и новая. Мы не оставим это как есть, пока Аллах не даст тебе достойную девушку из хорошей семьи…

За последними словами Амина следила с удвоенным интересом, ибо брак Камаля был самой большой её мечтой. Как же она надеялась, что он воплотит в жизнь её заветное желание увидеть своего внука от единственного оставшегося в живых сына! Она сказала:

— Его отец предлагал ему девушек из лучших семейств, но он постоянно находил то одну отговорку, то другую…

— Это всё слабые оправдания. Сколько вам лет, господин Камаль?.. — спросил его со смехом Ибрахим Шаукат.

— Двадцать восемь!.. Время упущено…

Амина с удивлением прислушалась к этой цифре, словно не желая верить, а Хадиджа вспылила:

— Ты очень уж увлекаешься тем, что завышаешь свой возраст!

Да, он был её младшим братом, и выдать свой возраст означало косвенно намекнуть и на её возраст. И хотя её мужу уже исполнилось шестьдесят, она ненавидела упоминания о том, что самой ей было тридцать восемь. Камаль же не знал, что и сказать. Тему разговора, по его мнению, нельзя было решить одним словом, ибо он постоянно ощущал, что ему требуется прояснить свою позицию, и потому оправдывающимся тоном заявил:

— Днём я занят на работе в школе, а вечером — в своём кабинете!

Ахмад воодушевлённо заметил:

— Великолепная жизнь, дядя. Но человеку следует также жениться.

Ясин, который знал Камаля больше всех остальных, сказал:

— Ты сторонишься забот, чтобы они не отвлекали тебя от поисков «истины», однако истина как раз и заключена в этих заботах. Ты не познаешь жизнь, сидя в своём кабинете. Истина — в доме и на улице…

Пытаясь увернуться, Камаль парировал:

— Я привык тратить всё своё жалованье вплоть до последнего миллима. У меня нет сбережений, как же я женюсь?!

Хадиджа заблокировала ему все пути для увёрток:

— Решись хоть раз жениться, и будешь знать, как подготовиться к браку.

Ясин засмеялся:

— Ты будешь тратить всё своё жалованье вплоть до последнего миллима только до тех пор, пока не женишься…

«Они оба словно сговорились», подумал Камаль. Но почему он не женился, несмотря на то, что и условия все тому соответствовали, и родители этого так хотели?.. Да, в его жизни был период, когда он любил, но сама мысль о браке казалось тщетной. Вслед за тем последовал период, когда любовь была заменена мыслью, что жадно поглотила всю его жизнь. Величайшей радостью для него было наткнуться на какую-нибудь замечательную книгу или добиться публикации своей статьи. Он сказал себе, что мыслитель не женится и не должен делать этого. Глядя вверх, он думал, что брак заставит его спуститься на землю. Как прежде, так и теперь он получал удовольствие от позиции вдумчивого наблюдателя, избегающего, насколько это возможно, подключения к механизму самой жизни. Он не распоряжался со всей щедростью своей свободой, дорожа ей, как скупой рыцарь дорожит своим богатством. К женщинам у него не осталось никаких иных чувств, кроме похоти, которую легко можно было удовлетворить. Но несмотря на всё это, его молодость не была растрачена напрасно, поскольку у него не проходило и недели без интеллектуальных забав и телесных удовольствий. Он был смущён и сомневался во всём, а брак казался ему чем-то, во что следует верить. Он сказал:

— Успокойтесь. Я женюсь, когда захочу того.

На лице Занубы появилась улыбка, вернувшая ей лет десять. Она спросила:

— А почему вы не хотите жениться?

Камаль с заметным раздражением ответил:

— Брак — это зёрнышко, а вы делаете из него целую гору…

Но в глубине души он всё же верил, что брак это целая гора, а не просто зёрнышко. Им владело странное ощущение, что в один прекрасный день он покорно женится и тогда непреложный рок занесёт над ним свой меч. Его вывел из потока мыслей голос Ахмада, который обращался к нему:

— Нам пришла пора подняться в вашу библиотеку.

Камаль поднялся, радушно приглашая их к себе, и Абдуль Муним, Ахмад и Ридван последовали вслед за ним. Они поднялись в библиотеку, чтобы позаимствовать у него несколько книг по своему обыкновению, как делали всегда, когда приходили в гости в этот старый дом. Письменный стол Камаля занимал место посреди комнаты под электрической лампочкой между двух рядов книжных шкафов. Он уселся за стол, пока молодые люди рассматривали названия книг, разложенных по полкам. Затем Абдуль Муним выбрал себе книгу «Лекции по истории ислама», а Ахмад принёс «Основы философии». Они встали вокруг его стола, и он молча перевёл взгляд с одного на другого. Затем Ахмад с раздражением произнёс:

— Я никогда не смогу прочитать столько, сколько хочу, пока не выучу в совершенстве хотя бы один иностранный язык.

Листая страницы книги, Абдуль Муним пробормотал:

— Никто не знает ислам по-настоящему.

Ахмад саркастически заметил:

— Мой брат узнаёт правду об исламе от человека из народа на базаре в Хан аль-Халили.

Абдуль Муним закричал на него:

— Замолчи, безбожник!

Камаль вопросительно поглядел на Ридвана:

— А ты не хочешь взять книгу?

Абдуль Муним ответил за него:

— Всё его время занято чтением вафдистских газет!

Кивнув головой в сторону Камаля, Ридван сказал:

— В этом мы схожи с дядей!

Его дядя ни во что не верил, но тем не менее был вафдистом! Он также сомневался в истине в целом, но несмотря на это, ладил с людьми и с реальностью. Переводя глаза с Абдуль Мунима на Ахмада, он спросил:

— Вы оба тоже поддерживаете «Вафд», так что же тут удивительного?.. Любой патриот сторонник «Вафда». Не так ли?

Своим уверенным тоном Абдуль Муним заявил:

— Несомненно, «Вафд» самая лучшая партия, но в то же время по сути она уже не достаточно удовлетворительна…

Ахмад засмеялся:

— В этом я согласен с братом. Или лучше сказать, я согласен с ним только в этом. Может быть, мы и не согласны друг с другом по поводу степени нашей удовлетворённости партией «Вафд». Но важнее сам патриотизм, который сам по себе должен быть предметом вопроса. Да, независимость превыше любых споров, но понятие патриотизма должно развиваться, пока её не поглотит нечто более возвышенное и всеобъемлющее по смыслу. Вполне вероятно, что в будущем мы будем смотреть на мучеников, погибших за патриотические идеи, так же, как сегодня глядим на жертвы глупых сражений, которые возникают между племенами и кланами!

«Глупых сражений! Что за дурак!.. Фахми погиб не в глупом сражении. Но как можно быть в том уверенным?..»

Несмотря на свои мысли, Камаль резко ответил:

— Любой, убитый ради чего-то, стоящего выше его самого, становится мучеником. Ценность вещей может меняться, но позиция человека по отношению к ним остаётся неизменной…

Они покинули библиотеку, и Ридван сказал Абдуль Муниму в ответ на его замечание:

— Политика — это самая серьёзная карьера, которую может сделать человек в обществе…

Когда они вернулись к собравшимся в гостиной на кофе, Ибрахим Шаукат как раз говорил Ясину:

— Таким образом мы воспитываем наших детей, направляем их, даём советы, но каждый ребёнок находит свой путь в библиотеку, которая является совершенно независимым от нас миром. Там с нами соперничают чужаки, о которых мы ничего не знаем. И что же нам делать?!..

4

Трамвай был переполнен настолько, что даже стоять было негде. Камаль втиснулся между стоящими пассажирами так, словно навис над ними своим долговязым тощим телом. Они все, как и он — так ему казалось — ехали на празднование национального дня тринадцатого ноября. Он с дружеским любопытством переводил глаза с одного лица на другое.

По правде говоря, он участвовал в этих праздниках как ярый верующий, хотя в то же самое время был убеждён, что ни во что не верит. Несколько человек, что не были знакомы друг с другом, беседовали, комментируя ситуацию и ограничиваясь общей целью и верностью партии «Вафд», соединившей их сердца. Один из них сказал:

— В этом году день памяти нашей борьбы — это праздник борьбы во всех смыслах данного слова. Или того, что должно быть…

Ещё один заметил:

— Нужно будет дать ответ английскому госсекретарю Хору[72] по его злосчастной декларации.

При упоминании о Хоре третий из них вспылил и закричал:

— Этот сукин сын заявил: «Мы советовали не принимать повторно ни Конституцию 1923 года, ни 1930 года». Какое ему вообще дело до нашей конституции?

Четвёртый собеседник ответил:

— Не забывайте, что до того он говорил: «Но когда мы провели консультацию, мы посоветовали…», и так далее…

— Да уж. С кем это он проводил консультацию?

— Спроси об этом у правительства сутенёров!..

— Тауфик Насим[73]… Хватит! Вы разве забыли его? Но почему «Вафд» заключил с ним перемирие?!

— Ну тогда конец всему. Подождите сегодняшнего выступления.

Камаль слушал их разговор, более того, сам принимал в нём участие. Но самым удивительным было то, что он был не меньше их воодушевлён. Сегодня был восьмой день памяти национальной борьбы, свидетелем которой он являлся. Как и другие, он испытывал горечь от прошлых политических экспериментов.

— Я был современником эпохи Мухаммада Махмуда[74], который приостановил действие Конституции на три года ради модернизации, и отнял у народа свободу взамен обещанного осушения болот и топей!.. Я также пережил годы террора, навязанного стране Исмаилом Сидки[75]. Народ доверял им и желал, чтобы они были его лидерами, однако они всегда оказывались ненавистными палачами, которых защищали дубины и пули английских констеблей. Они всегда говорили народу то на одном языке, то на другом: «Вы — бессильный и слабый народ, мы — ваши опекуны». Народ без колебаний бросался в бой, и из каждого боя выходил, еле переводя дыхание. Лидеры же в итоге занимали пассивную позицию под лозунгом иронического терпения. На сцене не оказалось никого, кроме вафдистов, с одной стороны, и деспотов-правителей, с другой. Народ же удовлетворился позицией наблюдателя, и шёпотом приободрял своих мужчин, однако не протягивал им руку помощи.

Сердце Камаля не могло оставаться безучастным к жизни народа, и билось в унисон с их сердцами, несмотря на его ум, блуждающий в тумане сомнений. На остановке «Саад Заглул» он вышел из трамвая и присоединился к неорганизованной процессии, что направлялась к шатру, возведённому для торжеств поблизости от дома нации — дома Сааада. Через каждый десяток метров им навстречу попадалась группа солдат, лица которых говорили о жестокости и тупости, а во главе их был английский констебль. Около самого шатра Камаль встретился с беседовавшими друг с другом Абдуль Мунимом, Ахмадом и Ридваном, а также с ещё одним юношей, который был ему незнаком. Они подошли поприветствовать его и некоторое время оставались вместе. Уже примерно месяц, как Ридван и Абдуль Муним учились на юридическом факультете; Ахмад же только-только перешёл в последний класс средней школы. На улице они казались Камалю «мужчинами», в отличие от того, какими он видел их дома. Однако они были всего лишь его племянниками. До чего красив Ридван!.. Красивым был и его приятель, которого ему представили под именем Хилми Иззат. Да, прав был тот, кто заметил: «Рыбак рыбака видит издалека». Ахмад радовал его: от него всегда можно было ожидать какого-нибудь интересного замечания или поступка. А вот Абдуль Муним был похож на него, за исключением его невысокого роста и полноты. Поэтому он вполне мог бы любить его, если бы не глубокая вера и фанатизм племянника, которые он не одобрял!..

Камаль приблизился к огромному шатру и окинул взглядом многолюдную толпу, обрадованный таким огромным количеством народа. Он поглядел на помост, на который в скором времени должен был подняться «глас народа», и занял своё место. Его присутствие в подобном людском сборище высвобождало из глубин его души, погружённой в одиночество, новую личность, в которой с энтузиазмом пульсировала жизнь. Там, в застенках, пока его ум был запечатан, словно в бутылке, подавляемые душевные силы, жаждущие жизни, переполненные эмоциями и чувствами, толкали его к борьбе и надежде. В таких случаях жизнь его обновлялась, возрождались инстинкты, а одиночество рассеивалось само собой. Он ощущал связь с людьми, принимал участие в их жизни, объемля их надежды и боль. По своей природе он был не в состоянии принять такую жизнь навсегда, однако она была иногда нужна ему для того, чтобы не отрываться от размеренной повседневной людской жизни. Ему нужно отложить проблемы материи и духа, природы и метафизики и сосредоточить своё внимание на том, что любят эти люди, и на том, что они ненавидят. На Конституции… На экономическом кризисе… На политической ситуации… На проблеме национализма. Поэтому не было ничего удивительного, что накануне ночью, которую он провёл в созерцании тщетности существования, он выкрикивал: «Вафд — кредо нации». Интеллект лишает своего обладателя душевного спокойствия. Интеллектуал любит истину, обожает добродетель, стремится к толерантности, запутывается в сомнениях и страдает от постоянной борьбы с инстинктами и переживаниями. Утомлённому нужен хотя бы час, чтобы укрыться в объятиях общества, обновить свою кровь и призвать на помощь жар молодости. В библиотеке у него было не так уж много выдающихся друзей, вроде Дарвина, Бергсона и Рассела. А в этом шатре их были тысячи, хотя они и выглядели так, как будто безумцы. Но в их обществе воплощались благородные сознательные инстинкты. В конце концов, именно такие как они создавали события и творили историю. В политической жизни он любил их и ненавидел, был доволен ими и раздражён. Но всё, на его взгляд, не имело никакого значения. Всякий раз, как он сталкивался в своей жизни с этим противоречием, его сотрясала тревога. Но ведь в жизни всегда есть место противоречиям, а следовательно, и тревоге. Поэтому его сердце так неистово стремилось достичь гармоничного единства, в котором были бы и счастье, и совершенство. Вот только где это единство?! Он чувствовал, что интеллектуальная жизнь была для него просто неизбежна, покуда он наделён деятельным умом. Но всё это не мешало ему обращать взор на другую жизнь, к которой его подталкивали все подавляемые не находящие выхода силы. Такая жизнь была его спасительной скалой. Наверное поэтому всё это скопление людей и казалось ему таким прекрасным. По мере того, как толпа людей росла, она выглядела величественнее. Сердце его ожидало появления лидеров с тем же пылом и энтузиазмом, что и у остальных.

Абдуль Муним и Ахмад сидели на соседних сиденьях, а Ридван и его друг, Хилми Иззат, бродили взад-вперёд по проходу шатра, либо останавливались у входа и перекидывались парой фраз с организаторами празднества: оба юноши обладали влиянием! Шёпот людей нарастал и наконец превратился в общий гул. Из дальних углов, которые занимали молодые люди, поднялся шум, перемежаемый криками. Затем снаружи донёсся громкий вопль, и головы присутствующих повернулись и поглядели на вход с задней стороны шатра. Затем все как один поднялись с оглушительным криком. На помосте показался Мустафа Ан-Наххас[76], который поприветствовал тысячи людей яркой улыбкой и своими сильными руками. Камаль глядел на него, и время от времени в его глазах исчезало недоверие. Он спрашивал себя, как он мог поверить в этого человека, после того, как перестал верить вообще во всё?.. Потому ли, что он был символом независимости и демократии?! В любом случае, тёплые отношения между лидером и народом были явно заметны и достойны внимания. Без сомнения, это была серьёзная сила, которой принадлежала историческая роль в построении египетского национализма. Атмосфера была переполнена воодушевлением и пылом. Организаторы торжества утомились, пытаясь водворить тишину в разных концах, чтобы люди могли услышать чтеца Корана, который нараспев повторял айат «О Пророк! Вдохновляй верующих на сражение». Люди ожидали этого призыва, после которого раздались крики и аплодисменты, так что даже несколько человек из тех, что придерживались строгих взглядов, запротестовали и призвали соблюдать тишину и проявить уважение к Книге Аллаха. Их слова вызвали в памяти у Камали старые воспоминания о том дне, когда он сам считался одним из таких вот педантов. На губах его появилась улыбка; он мгновенно вспомнил о собственном особом мире, полном противоречий, который из-за их постоянных столкновений между собой казался опустевшим.

Лидер встал и принялся выступать с речью. Он говорил звонким голосом, ясно и доходчиво в течение двух часов. Затем закончил выступление открытым призывом к насилию и революции.

Воодушевление народа достигло своего апогея: они встали на стулья и заорали в приступе безумного энтузиазма. Камаль кричал с тем же пылким воодушевлением, что и остальные. Он просто-напросто забыл о том, что он учитель, от которого требуется сохранять выдержку и достоинство. Ему представилось, что он вернулся в те далёкие славные дни революции, о которых когда-то слышал, но так и не поучаствовал.

«Тогда выступали с такими же сильными речами?.. И люди встречали их с подобным энтузиазмом?.. Смерть поэтому казалась чем-то несущественным?.. На одном из таких собраний, несомненно, присутствовал и Фахми, а затем ринулся на смерть, к бессмертию или к уничтожению?!.. Может ли человек, который, как и он, сомневается во всём, стать мучеником?.. Наверное, патриотизм — как и любовь, — одна из таких сил, которым мы подчиняемся, даже не веря в них!»

Порыв энтузиазма был огромным, крики бурными и угрожающими. Стулья дрожали под теми, кто сидел на них. Каким же будет следующий шаг? Прежде чем кто-либо понял, что происходит, как толпа направилась к выходу. Камаль покинул своё место и кинул взгляд вокруг себя в поисках молодых племянников, но не нашёл от них и следа. Он вышел из шатра из боковой двери и быстрыми шагами пошёл в направлении улицы Каср аль-Айни, чтобы добраться туда прежде остальных. По дороге он прошёл мимо дома наций — а всякий раз, как он проходил здесь — он приковывал к нему взгляд, переводя глаза с исторического балкона на двор, бывший свидетелем славных воспоминаний в жизни родины. Для него этот дом обладал почти магическим обаянием: вот там стоял Саад, а вот здесь — Фахми со своими приятелями. А на этой улице, по которой он сейчас шёл, просвистели пули, которые попали в их сердца и сделали их мучениками. Его народу постоянно требовалась революция, которая бы служила прививкой от этих страшных заболеваний. По правде говоря, тирания и была таким заболеванием, которое глубоко укоренилось в их стране.

Так участие Камаля в этом националистическом празднике было успешным для обновления собственной личности. В тот момент его волновало лишь одно: решительный, похожий на удар кулаком по столу ответ Египта на декларацию Хора. Он расправил своё тощее долговязое тело и поднял большую голову вверх, пока ноги несли его вперёд. Он оказался у стен Американского Университета, представляя себе великие и серьёзные дела. Даже учителю иногда необходимо со своими учениками подниматься на восстание. Он как-то хмуро улыбнулся этой мысли… Учителю с большой головой суждено преподавать основы английского языка — всего лишь основы, несмотря на то, что они открывали перед ним целый сонм тайн. Его тело на этой переполненной людьми земле занимает мизерное пространство, тогда как его фантазии кружат в водовороте, охватывающим все винтики природы. Утром он спрашивал о значении одного слова и произношении другого, а вечером задавался вопросом о смысле существования загадки, что предшествует одной, и следует за другой загадкой. Утром в его сердце полыхает бунт против англичан, а вечером терзающие его общие братские чувства ко всему роду человеческому призывают к сотрудничеству перед лицом той загадки, что представляет собой судьба.

Он резко встряхнул головой, как будто отгоняя от себя эти фантазии, и до ушей его донеслись крики, что приближались с площади Исмаилийя. Камаль понял, что демонстранты добрались до улицы Каср аль-Айни, и воинственные чувства, поселившиеся у него в груди, призвали его остановиться. Возможно, он даже примет участие сейчас, как в дни демонстрации тринадцатого ноября. «Слишком долго народ терпеливо сносил все эти удары: сегодня это Тауфик Насим, вчера — Исмаил Сидки, а позавчера — Мухаммад Махмуд. Эта зловещая цепь тиранов тянулась ещё с доисторических времён. Каждый сукин сын был обольщён собственной мощью и утверждал, что он наш избранный опекун, а народ бессилен».

Но не надо так спешить!.. Демонстрация яростно бушевала и бурлила. Но что это?!.. Камаль тревожно обернулся назад, услышав звук, потрясший его сердце. Внимательно прислушался, и тот же самый звук вновь донёсся до его ушей. Пули. Вдали он увидел демонстрантов, что в сумятице бросались кто куда. Несколько групп людей устремились к площади; другие же — на боковые улицы, и множество английских констеблей мчалось за ними верхом. Поднялись крики, смешавшиеся с гневными голосами и воплями, всё чаще сыпались пули. Сердце Камаля забилось, в волнении вопрошая о том, где были сейчас Абдуль Муним, Ахмад и Ридван, и наполнилось беспокойной яростью. Он обернулся направо, налево и заметил невдалеке кофейню на углу дома, и направился туда. Дверь её была практически закрыта, и едва он прошёл мимо неё, как тут же вспомнил лавку с пирожками-басбусой в квартале Хусейна, где он впервые услышал выстрелы. Столпотворение распространилось повсюду. Пули сыпались в каком-то ужасающем изобилии, затем чуть реже. Доносился звук разбитого стекла и ржание лошадей. Рёв усилился, что указывало на то, что бушующие толпы мечутся с места на место с молниеносной скоростью.

Пожилой усатый человек вошёл и сказал, не дав никому спросить его об увиденном: «Пули констеблей градом сыпались на студентов. Один Аллах знает, сколько всего жертв». Затем он присел, с трудом переводя дыхание и снова дрожащим голосом заговорил: «Они вероломно предали невинных. Если бы их целью было сломить демонстрацию, они бы стреляли в воздух со своих позиций, издали. Но они сопровождали демонстрантов с расчётливым спокойствием и затем расположились на перекрёстках. Внезапно обнажили револьверы и принялись стрелять без всякой жалости. Молодые люди пали, барахтаясь в собственной крови. Англичане, конечно, звери, но египетские солдаты звери не меньше их. Это была преднамеренная резня, о Боже!»

С другого конца кофейни кто-то сказал: «Сердце подсказывало мне, что сегодняшний день не закончится мирно». Другой ответил: «Эти дни вестники зла. С тех пор, как Хор заявил о своей декларации, люди в ожидании серьёзных перемен. Это только одна битва, но за ней последуют и другие, смею вас заверить!»

— Студенты всегда оказываются жертвами. Самые дорогие сына нации. Увы!

— Но выстрелы затихли. Не так ли?! Прислушайтесь!

— Основная демонстрация перед домом наций. Там ещё долго будет продолжаться стрельба!..

Но на площади воцарилась тишина. Время тянулось тягостно, в атмосфере напряжённого ожидания. Приближались сумерки. В кофейне даже зажглись лампы. Затем наступила полная тишина, как будто площади и окружающие её улицы вымерли. Обе створки двери кофейни открылись и показалась площадь, на которой не было ни прохожих, ни транспорта. Появилась колонна полицейских на лошадях и в стальных шлемах, которые окружили площадь вслед за своими английскими командирами.

Камаль продолжал задаваться вопросом о судьбе своих племянников. Когда на площади вновь оживилось движение, он спешно покинул кофейню, но не возвратился домой, не наведавшись прежде в Суккарийю и в Каср аш-Шаук, и убедившись, что Абдуль Муним, Ахмад и Ридван в безопасности.

Он был один в своей библиотеке, и сердце его было наполнено печалью, недовольством и гневом. Он не прочитал и не написал ни слова, ибо разум его блуждал где-то в районе дома наций, размышлял о Хоре и его декларации, о революционном выступлении Ан-Наххаса, националистических лозунгах, грохоте пуль и криках жертв, и обнаружил, что пытается вспомнить имя владельца той самой лавки, торговавшей пирожками-басбусой, в которой когда-то давно укрывался сам, однако память не выручила его!

5

Вид дома Мухаммада Иффата в квартале Гамалийя был привычным и любимым глазу Ахмада Абд Аль-Джавада: и эта массивная деревянная дверь, что снаружи выглядела так, как будто вела в древний караван-сарай, и тот высокий забор, скрывавший за собой всё, кроме верхушек деревьев. А этот тенистый сад с шелковицами и смоковницами, засаженный кустиками хны, арабского и индийского жасмина, лимонными деревцами, был просто удивительным. Изумляли также и прудик с водой, расположенный посередине, и деревянная веранда, что тянулась вдоль всего сада.

Мухаммад Иффат стоял на ступенях веранды и ждал гостя, завернувшись в домашнюю шерстяную накидку. Али Абдуррахим и Ибрахим Аль-Фар уже сидели на стульях рядом друг с другом.

Ахмад Абд Аль Джавад поприветствовал друзей и последовал за Мухаммадом Иффатом к дивану в центре веранды, где они оба и уселись. Их полнота постепенно сошла на нет, за исключением разве что Мухаммада Иффата, тело которого казалось дряблым, а лицо сильно покрасневшим. Али Абдуррахим облысел; другие же поседели. Лица друзей покрылись морщинами. Али Абдуррахим и Ибрахим Аль-Фар выглядели даже старше своих лет. Краснота лица Мухаммада Иффата была вызвана застоем крови. Внешность же Ахмада Абд Аль-Джавада, несмотря на худобу и седину, оставалась привлекательной. Он очень любил эти их собрания, как и сад, что возвышался над стеной ограды, выходившей на Гамалийю. Он откинул голову немного назад, как будто для того, чтобы напитать свой крупный нос ароматами жасмина и хны. Он иногда закрывал глаза, чтобы послушать щебет птиц, порхавших над ветвями тута и смоковниц. Но тем не менее, самое благородное чувство, что проникло в его сердце в тот момент — чувство братства и дружбы к этим троим. Он глядел своими большими голубыми глазами на столь любимые им лица, ставшие неузнаваемыми из-за старости, и сердце его переполнялось скорбью и жалостью к ним и к себе. Он даже больше их ностальгировал по прошлому и воспоминаниям о нём. Его очаровывало всё, что напоминало о красоте молодости, её бурных эмоциях и авантюрной удали.

Ибрахим Аль-Фар поднялся и подошёл к ближайшему столику, на котором стояла коробка с нардами, принёс её им и спросил:

— Ну, кто сыграет со мной?

Ахмад, который редко участвовал в их играх, неодобрительно произнёс:

— Отложи ненадолго игру. Нельзя же занимать этим себя в начале нашей встречи.

Аль-Фар вернул коробку с нардами на место. Затем к ним подошёл слуга-нубиец с подносом, на котором были три стакана чая и рюмка виски с содовой. Мухаммад Иффат с улыбкой взял себе рюмку, а трое друзей взяли по чаше чая. Эта церемония с раздачей чая повторялась каждый вечер и весьма смешила их. Вертя рюмку в руке, Мухаммад Иффат сказал, указывая на чашки чая, что держали друзья:

— Да смилостивится Аллах над теми временами, которые научили вас приличиям!

Глубоко вздохнув, Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Эти времена научили всех нас, и в первую очередь тебя, ведь ты был весьма грубым…

Примерно в одно и то же время в течение года врачи наказали им отказаться от спиртного, только вот врач Мухаммада Иффата разрешил своему пациенту принимать по рюмочке в день. Тогда Ахмад Абд Аль-Джавад полагал, что врач его друга был более снисходительным, чем его собственный. Он пришёл к нему, однако врач серьёзно и решительно предостерёг его: «Ваше состояние отличается от состояния вашего друга». Когда просочился слух о его визите ко врачу Мухаммада Иффата, это стал объектом долгих обсуждений и шуток. Ахмад Абд Аль-Джавад со смехом сказал:

— Ты, без сомнения, дал своему врачу большую взятку, чтобы он позволил тебе выпивать по рюмочке!

Аль-Фар, глядя на виски в руке Мухаммада Иффата, прямо-таки застонал:

— Ей-Богу, я практически забыл что такое опьянение!

Ахмад Абд Аль-Джавад шутливо заметил:

— Эх ты, буян, испортил себе всё покаяние этими словами.

Аль-Фар взмолился о прощении перед Господом, затем безропотно пробормотал:

— Слава Аллаху…

— Мы стали завидовать даже одной рюмке!.. И где?.. Где же наше опьянение?!

Ахмад Абд Аль-Джавад засмеялся:

— Если вы раскаетесь, то раскайтесь из-за зла, а не из-за добра, сукины вы дети!

— У тебя, как и у прочих проповедников, язык в одном мире, а сердце в другом…

Тут Али Абдуррахим повысил голос, как бы возвещая о смене темы разговора, и заявил:

— Господа! А что вы думаете о Мустафе Ан-Наххасе?! На него не подействовали слёзы престарелого и больного короля. Он отказался забыть даже на секунду свою великую цель — «Конституцию 1923 года»…

Мухаммад Иффат щёлкнул пальцами и весело ответил:

— Браво… Браво! Он ещё более твёрд, чем сам Саад Заглул. Он видел больным и плачущим короля-тирана и с редкостным мужеством выдержал это, непоколебимо повторив слова целой нации, вручившей ему бразды правления над собой: «Сначала Конституция 1923 года». Так и вернулась к нам наша конституция. Кто бы

мог себе представить такое?

C восхищением кивнув головой, Ибрахим Аль-Фар сказал:

— Представьте себе это зрелище: король Фуад, разбитый старостью и болезнью, кладёт руку на плечо Мустафы Ан-Наххаса с подчёркнутым дружелюбием и призывает его к формированию коалиционного правительства. Но Ан-Наххас не поддался этому и не забыл о своей обязанности как надёжного лидера нации. Он ни на миг не забыл о конституции, которая чуть было не утонула в королевских слезах. Его ничто не тронуло, и он смело и твёрдо заявил: «Сначала Конституция 1923 года, Ваше Величество».

Подражая его тону, Али Абдуррахим заметил:

— Или сначала посадите всех на кол, Ваше Величество!..

Ахмад Абд Аль-Джавад расхохотался:

— Клянусь Тем, Кто управляет судьбами, и виски, что рядом с нами, которое нам запретили, что это великолепная позиция!

Мухаммад Иффат допил остаток своего напитка и сказал:

— Сейчас у нас 1935 год, прошло уже восемь лет после смерти Саада и пятнадцать лет с момента революции, а англичане по-прежнему повсюду в нашей стране: и в казармах, и в полиции, и в армии, и в министерствах. Иностранные концессии, что делают из любого сукиного сына уважаемого господина, по-прежнему на месте. Такое печальное положение дел должно наконец закончиться…

— И не забывай ещё о палачах вроде Исмаила Сидки и Мухаммада Махмуда или Аль-Ибраши!

— Если англичане уйдут, ни один из них не будет больше ничего значить, и все перевороты закончатся, как будто их и не было…

— Да, если король думает сыграть в игру с собственным хвостом, то не найдёт никого, кто бы стал помогать ему!

Мухаммад Иффат сказал:

— Король окажется меж двух огней: либо он проявит уважение к конституции, либо ему самому скажут до свидания!

Ибрахим Аль-Фар с явным сомнением спросил:

— Но покинут ли его англичане, если он попросит их защитить его?

— Если англичане согласятся уйти, зачем им защищать короля?

Аль-Фар снова спросил:

— Но согласятся ли англичане уйти на самом деле?!

С уверенностью человека, гордящегося своей политической осведомлённостью, Мухаммад Иффат ответил:

— Они застали нас врасплох с этой декларацией Хора. Были демонстрации, мученики, да смилуется над ними Аллах, а затем призыв к коалиции. Затем нам вернули Конституцию 1923 года. Уверяю вас, что англичане сами сейчас желают переговоров. На самом деле никто не знает, как и чем закончится это тревожное время, как англичане уйдут, и как прекратится влияние всех этих иностранцев. Но мы безгранично уверены в Мустафе Ан-Наххасе…

— Пятьдесят три года оккупации страны закончатся вот так, с помощью нескольких слов за столом?!

— Слова предшествовали пролитию невинной крови…

— Ну а если?!

Подмигнув глазом, Мухаммад Иффат заметил:

— Тогда они окажутся в очень неприятной позиции, учитывая трудное международное положение!

— Они всегда могут найти кого-то, кто станет защищать их интересы. Да и Исмаил Сидки пока что жив, не помер!..

Тоном знатока Мухаммад Иффат продолжил:

— Я говорил со многими осведомлёнными в этом деле, и обнаружил, что они настроены оптимистично. Они говорят, что всему миру угрожает жестокая война, и Египет — это потенциальная жертва, а потому достижение почётного согласия в интересах обеих сторон…

Их разговор продолжился после того, как Али Абдуррахим самоуверенно погладил свой живот:

— У меня есть для вас важные новости: мне обещали, что выставят мою кандидатуру от округа Гамалийя на следующих парламентских выборах, в этом меня заверил сам Ан-Нукраши.

Лица друзей засияли от радости. Когда пришла очередь внести свой комментарий, Али Абдуррахим с деланной серьёзностью произнёс:

— Есть у «Вафда» один недостаток: иногда он выставляет своими кандидатами сущих животных в качестве депутатов!

Ахмад Абд Аль-Джавад, словно в защиту «Вафда» сказал:

— Но что может тут поделать «Вафд»? Он же хочет представлять всю нацию, как благородных, так и подлецов. И кто же будет представлять подлецов, если не животные?!

Мухаммад Иффат толкнул его в бок и сказал:

— Старый хитрец. Вы с Джалилой два сапога пара. Оба старые хитрецы!

— Мне было бы приятно, если бы кандидатом выдвинули Джалилу. При необходимости она могла бы утереть нос самому королю!

Али Абдуррахим с улыбкой сказал:

— Я её встретил позавчера перед нашим переулком. Она по-прежнему величественная, словно паланкин на верблюде, однако возраст источил её!

Аль-Фар сказал:

— Она стала знаменитой; дом её и днём и ночью усердно работает. Даже после того, как умирает флейтист, пальцы её продолжают играть.

Али Абдуррахим долго смеялся, и наконец сказал:

— Я проходил мимо дверей её дома и увидел как один мужчина проскользнул внутрь, полагая, что его никто не видит. И кто, вы думаете, это был?.. — он ответил, подмигнув Ахмаду Абд Аль-Джаваду… — тихоня Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад, учитель из школы Силахдар!..

Мухаммад Иффат и Аль-Фар громко захохотали. Глаза же Ахмада Абд Аль-Джавада расширились от удивления и тревоги. Он в замешательстве спросил:

— Мой сын Камаль?!

— Ну да. Он был закутан в своё пальто, в очах в золотой оправе, и кичливыми густыми усами. Он шёл туда так невозмутимо и величественно, как будто он вовсе и не сын «нашего затейника», и завернул в дом с той же степенностью, как будто направлялся к Запретной Мечети в Мекке. И я сказал про себя: «Повороти-ка ты назад, грешник!».

Хохот усилился. Ахмад Абд Аль-Джавад ещё не отошёл от замешательства, но счёл, что лучше ему будет разрядить обстановку, присоединившись к всеобщему смеху. Мухаммад Иффат, пристально глядя ему в лицо, многозначительным тоном произнёс:

— Ну что тут такого удивительного. Разве он не твой сын?!

Покачав в изумлении головой, Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Я всегда знал его как воспитанного, тихого и вежливого по натуре. Его и увидеть-то можно было лишь в библиотеке, когда он читал или писал, так что я даже стал беспокоиться из-за его изоляции и слишком больших усилий ради бесполезных вещей…

Ибрахим Аль-Фар пошутил:

— Ну кто знает, а может в доме у Джалилы есть свой филиал Национальной библиотеки?!

Али Абдуррахим заметил:

— Или может, он уединяется в своей библиотеке для чтения таких непристойных книг, вроде «Возвращение шейха»? Что ещё ожидать от человека, который начал свою карьеру с эссе о том, что человек произошёл от обезьяны?!

Они засмеялись, и вместе с ними Ахмад Абд Аль-Джавад, ибо по опыту своему знал, что если бы он сохранял серьёзность в подобных ситуациях, то стал бы мишенью для шуток и розыгрышей. Затем он сказал:

— Вот почему этот проклятый негодяй не задумывается о браке, так что я даже начал сомневаться в нём!..

— И сколько же лет твоему сыну?

— Двадцать девять!

— Бог ты мой!.. Ты должен его женить. Почему он не желает вступить в брак?

Мухаммад Иффат срыгнул, погладил живот и заметил:

— Такова мода. Сегодняшние девушки толпами ходят по улицам, и доверие к ним ослабло. Вы разве не слышали, что пел шейх Хасанайн: «То, что видим мы, просто сводит с ума: и господин, и дама вместе у парикмахера»?!

— И не забывай ещё об экономическом кризисе и неопределённом будущем для молодёжи. Выпускники университетов находят себе должности с жалованьем в десять фунтов в месяц, и то, если повезёт!

Ахмад Абд Аль-Джавад с явной тревогой сказал:

— Я боюсь, что ему станет известно о том, что Джалила была когда-то моей любовницей, или она узнает, что он мой сын!

Али Абдуррахим засмеялся:

— Ты что, считаешь, что она допрашивает своих клиентов?!

Подмигнув Ахмаду, Мухаммад Иффат сказал:

— Если эта распутница узнает об этом, она расскажет ему историю его отца от а до я!

Ахмад Абд Аль-Джавад фыркнул и воскликнул:

— Да не приведи Господь!..

Ибрахим Аль-Фар спросил:

— Ты полагаешь, что тот, кто обнаружил, что его далёкий предок был обезьяной, не может выяснить, что собственный отец прелюбодей и развратник?!

Мухаммад Иффат так громко захохотал, что даже закашлял. Помолчав некорое время, продолжил:

— На самом деле внешность Камаля обманчива: спокойный, уравновешенный, педантичный, учитель во всех смыслах этого слова…

Али Абдуррахим удовлетворённым тоном сказал:

— Господин мой, пусть наш Господь сохранит его и дарует ему долгую жизнь. Тот, кто пошёл в своего отца, не может быть несправедливым…

Мухаммад Иффат снова сказал:

— Важно то, является ли он таким же Дон Жуаном, как и его отец?.. Я имею в виду, умеет ли он приударять за женщинами и соблазнять их?

Али Абдуррахим ответил:

— Ну насчёт этого — не думаю! Полагаю, что он останется таким же сдержанным и степенным, пока за ним и за той, кто станет его избранницей, не закроется дверь, а там уж он будет снимать с себя одежду с прежним спокойствием и достоинством, пока не бросится наконец на неё, делая всё с предельной серьёзностью и выдержкой, словно он читает важный урок своим ученикам!

— Из чресел Дон Жуана появился болван!

Почти что с негодованием Ахмад Абд Аль-Джавад спрашивал себя: «Почему всё это дело кажется мне таким странным?!» Он решил забыть об этом. Когда он увидел, как Аль-Фар снова подошёл к коробке с нардами и несёт её, он без колебаний сказал, что пришло уже время сыграть партию. Но мысли его всё ещё витали вокруг только что услышанной им новости. Он утешался тем, что всё же дал ему лучшее воспитание, так что тот смог получить диплом о высшем образовании и стать уважаемым учителем, а значит, он может делать всё, что захочет. И возможно даже, это к счастью, что он сам научился развлекаться, несмотря на свою тщедушность и огромные голову и нос! Если бы судьба была справедлива, Камаль женился бы много лет назад, а Ясин и вовсе бы не женился. Но кто же может заявить, что постиг эти секреты?..

Тут Аль-Фар спросил:

— Когда ты видел в последний раз Зубайду?

Поразмыслив немного над его вопросом, Ахмад сказал:

— В январе прошлого года, то есть почти год назад. В тот день она пришла ко мне в лавку, чтобы найти покупателя на её дом…

Ибрахим Аль-Фар сказал:

— Его купила Джалила, а та безумная влюбилась в кучера экипажа, и он оставил её без гроша в кармане. Сейчас она обитает в комнатушке под самой крышей дома певицы Саусан в таком ужасающем состоянии, что вызывает жалость!

Ахмад Абд Аль-Джавад с сожалением покачал головой и пробормотал:

— Султанша ютится в комнатушке под крышей!.. Пресвят Вечноживущий.

Али Абдуррахим заметил:

— Удручающий конец, но вполне предсказуемый…

У Мухаммада Иффата вырвался горестный смех:

— Да помилует Аллах тех, кто ещё верит в этот мир!

Затем Аль-Фар позвал их играть, и Мухаммад Иффат бросил ему вызов. Вскоре все они собрались вокруг коробки с нардами, и Ахмад Абд Аль-Джавад сказал:

— Интересно, кому повезёт, как Джалиле, а кому — как Зубайде?!

6

Камаль сидел вместе с Исмаилом Латифом в одной из комнат кофейни Ахмада Абдо. Это была та же самая комната, в которой Камаль сидел когда-то на заре своей юности с Фуадом Аль-Хамзави. И несмотря на декабрьский холод, в кофейне было тепло, поскольку двери были закрыты, что препятствовало проникновению холодного воздуха, этого единственного источника мороза, в это подземное заведение. Вполне естественно, что было тепло, и влага ощутимо распространялась вокруг. Исмаилу Латифу не нравилось сидеть в этой кофейне, если бы не желание подражать Камалю. Он был его старинным другом, дружеские связи с которым не прервались для Камаля, хотя ради куска хлеба он перебрался в Танту, где был бухгалтером после окончания торгового колледжа. Когда он возвращался в Каир, будучи в отпуске, то звонил Камалю в школу Силахдар и назначал встречу в каком-нибудь историческом уголке города.

Камаль принялся разглядывать своего старого друга. Телосложение его казалось плотным, а черты лица острыми и заострёнными. Он дивился тому, что тот стал вежливым, степенным и честным. Тот, что когда-то служил исключительным примером наглости, безрассудства и вульгарности, теперь был лучшим примером мужа и отца.

Камаль налил другу в стакан зелёного чая, затем налил себе и с улыбкой произнёс:

— Кажется, тебе не по душе кофейня Ахмада Абдо!

По привычке вытянув шею, Исмаил Латиф сказал:

— Она и впрямь странная. Почему бы нам не выбрать местечко на поверхности земли?!

— В любом случае, это самое подходящее место для таких достойных людей, как ты.

Исмаил засмеялся и снисходительно кивнул головой, словно подтверждая, что он стал и правда достойным признания своей респектабельностью.

Камаль ради соблюдения норм этикета спросил:

— Как дела в Танте?

— Отлично. Днём я работаю в конторе без перерыва, а вечер провожу с женой и детьми.

— А как там твои потомки?

— Слава Богу. Их покой — всегда за счёт наших забот. Но мы благодарны Господу в любом случае…

Подталкиваемый любопытством, которое возбуждало у него любое упоминание в целом о семье, Камаль спросил:

— А ты и впрямь нашёл в них своё истинное счастье, как говорят знающие люди?

— Да, всё так и есть.

— Несмотря на усталость?

— Несмотря ни на что!

Камаль поглядел на друга с ещё большим интересом. Это был совершенно новый человек, связь которого с прежним Исмаилом Латифом, которого он знал с 1921 по 1927 год, практически была утеряна. Это было в те исключительные моменты, прожитые им всеми фибрами души, когда не проходило ни минуты без ощущения глубокой радости или сильной боли. То время истинной дружбы, которую воплотил собой Хусейн Шаддад, и искренней любви в лице Аиды, неукротимого энтузиазма, подпитываемого пламенем великолепной египетской революции, суровых экспериментов, вызывавших сомнение, цинизм и страсти. Исмаил Латиф был символом той последней эпохи, её достойным показателем. Вот только насколько он далёк сегодня от того, кем был тогда?!.. Исмаил посетовал:

— Всегда найдётся что-то, что нас беспокоит, вроде новых кадров и задержки в повышении по службе, а тебе известно, что я привык к безбедной жизни под крылышком у отца. Но мой отец не оставил наследства, а мать, в свою очередь, тратит на себя всю свою пенсию. Поэтому я согласился работать в Танте, чтобы свести концы с концами. Разве такой человек, как я, согласился бы на это?!

Камаль засмеялся:

— Такой, как ты, не согласился бы ни на что!

Исмаил улыбнулся с некоторым тщеславием и гордостью за своё славное прошлое, которое он оставил по собственному желанию. Камаль спросил:

— И ты не боролся с собой, чтобы вернуть хоть кое-что из прошлого?

— Ну нет, я сыт им по горло. И могу сказать, что новая жизнь совсем не вызывает у меня раздражения. Всё, что мне требуется, так это использовать свою смекалку время от времени, чтобы выцыганить у матери немного наличности. Моей жене приходится играть ту же роль со своим отцом, поскольку я по-прежнему люблю жить на широкую ногу…

Камаль не удержался и засмеялся:

— Ты нас научил, а затем кинул одних на дороге…

Исмаил громко расхохотался, от чего на серьёзном лице его появилось хитрющее выражение, напомнившее о прошлом. Он заметил:

— Ты об этом сожалеешь?.. Нет. Ты с удивительной искренностью любишь эту жизнь, хотя ты и умеренный человек. За те несколько лет забав я сделал столько, сколько тебе не сделать за всю жизнь…, - затем прибавил уже серьёзным тоном… — Женись и измени свою жизнь!

Камаль шутливо сказал:

— Эта тема достойна размышлений!

«Новый Исмаил Латиф появился в период между 1924 и 1935 годами, что достойно внимания любопытного. В любом случае, он был старым верным другом. Что касается Хусейна Шаддада, то Франция отняла его у родины, как и Хасана Салима, для которого заграница стала местом обитания и жизни. С ними у меня не было никаких связей, к сожалению. А Исмаил Латиф никогда не был моим духовным другом, зато был живым напоминанием об удивительном прошлом, и потому я горжусь дружбой с ним, а ещё верностью друга, хотя я и не был в восторге от товарищеских отношений с ним именно потому, что Исмаил — живое доказательство того, что прошлое не было плодом моих фантазий: то прошлое, реальность которого я стремлюсь доказать так же страстно, как и стремлюсь жить. Интересно, что делает Аида в этот момент?.. И в какой части мира она сейчас?.. Как моему сердцу вообще удалось оправиться от этой болезни — любви к ней?!.. Всё это так странно…»

— Я в восхищении, господин Исмаил: ты — личность, достойная всяческого успеха.

Исмаил бросил вокруг себя взгляд, рассматривая потолок, фонари, комнаты, мечтательные лица людей, занятых играми и беседами, затем спросил Камаля:

— И что тебе нравится в этой кофейне?

Камаль не стал отвечать ему, а лишь с сожалением промолвил:

— Ты разве не знаешь?!.. В скором времени её снесут, чтобы возвести на развалинах новое здание. И этот артефакт исчезнет навсегда!

— Скатертью дорожка. Пусть это кладбище исчезнет, чтобы на его месте возникла новая цивилизация.

«Прав ли он?.. Возможно. Но у сердца свои муки. Любимая моя кофейня, ты кусочек меня. Я часто видел тебя во сне и думал о тебе. Тут годами любил сидеть Ясин, а Фахми собирался вместе с революционерами, чтобы подумать о лучшем мире. Я люблю тебя, потому что ты создана из того же вещества, что и мечты. Вот только к чему всё это? Бесполезно… Чего стоит ностальгия по прошлому?.. Наверное, прошлое это опиум для романтиков, и тяжелейшее горе для тех, у кого сердце сентиментально, а ум — скептичен. Так что говори что хочешь, я всё равно не верю ни во что».

— В этом ты прав. Я предлагаю разрушить пирамиды, если для будущего будет хоть какая-то польза от этих камней!

— Пирамиды?!.. Что общего между пирамидами и кофейней Ахмада Абдо?!

— Я имею в виду исторические памятники, что нужно разрушить всё ради сегодняшнего и завтрашнего дня.

Исмаил Латиф засмеялся и вытянул шею — как делал когда-то прежде, когда хотел бросить вызов, затем сказал:

— Иногда ты пишешь нечто такое, что противоречит этим словам. Как ты знаешь, я почитываю иногда журнал «Аль-Фикр» из уважения к тебе. Как-то раз я откровенно заявил тебе своё мнение: да, твои статьи сложны для понимания, да и журнал весь какой-то сухой, Боже упаси! Я не смог и дальше упорно покупать его, потому что жена не нашла в нём ничего интересного для чтения. Ты уж прости меня, но это её собственные слова!.. Я говорю, что иногда замечал, что ты писал то, что противоречит тому, что ты говоришь сейчас. Но я не утверждаю, что хорошо в этом разбираюсь — между нами — я не понимаю даже немногого из того, что ты пишешь. А потому не лучше ли тебе писать так, как пишут прославленные писатели? Если бы ты сделал так, то у тебя бы появилась большая аудитория и ты заработал бы кучу денег…

В прошлые годы Камаль стал бы упорно и бурно презирать это мнение, да он и сейчас презирал подобное, но уже не так бурно. Он даже сомневался в том, что испытывал презрение, но не из-за сомнений о том, что презрение неуместно, а потому, что иногда на него накатывало волнение: а ценно ли вообще то, что он пишет? А возможно, ему было неловко из-за самого этого сомнения. Вскоре он сознался себе, что сыт всем по горло, а мир кажется иногда устаревшим выражением, утратившим смысл.

— Тебе никогда не нравился мой ум!

Исмаил захохотал:

— Ты это помнишь?.. О, те деньки!

Да, те дни миновали, и пламя их перегорело. Но они оберегались его памятью, словно мощи покойной возлюбленной или коробка конфет со свадьбы Аиды, которую он хранил с той самой праздничной ночи…

— Ты не слышал ничего о Хусейне Шаддаде или Хасане Салиме?!

Исмаил вскинул свои густые брови и сказал:

— О, ты напомнил мне! Всё это случилось ещё в прошлом году, который я провёл вдали от Каира..

Затем он с возросшим интересом продолжил:

— По возвращении из Танты я узнал, что семье Шаддад пришёл конец.

В сердце Камаля вспыхнул мятежный гнетущий интерес. Он пытался скрыть внешнее проявление своих мук, и наконец спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Матушка сообщила мне, что Шаддад-бек обанкротился и биржа поглотила всё его состояние вплоть до последних грошей. Пришёл конец Шаддаду, и он не смог этого выдержать и покончил с собой!

— Что за ужас!.. И когда же это случилось?

— Несколько месяцев назад. Их большой особняк был потерян вместе с остальным имуществом. Тот самый дом, в саду которого мы провели незабываемое время…

Какое было время и какой дом! Какой сад, какие воспоминания! Какая забытая боль, какое мучительное забвение! Утончённая семья, великий человек, величественный сон. Разве его волнение не было слишком уж выраженным, даже больше, чем того требует ситуация?!

Камаль грустным голосом заметил:

— Бек покончил с собой, дом утрачен. Но что стало с его семьёй?

Исмаил раздражённо ответил:

— Мать нашего друга получает в месяц не более пятнадцати фунтов ренты от оставшейся собственности и переехала в скромную квартиру в Аббасийе. Когда моя мать навещала её, то вернулась и рассказала, насколько та в плачевном состоянии: эта дама, которая жила в невообразимой роскоши. Помнишь?

Конечно, он помнил это. Или Исмаил думает, что он забыл? Он помнит всё: и сад, и беседку, и счастье, что пело свои трели в воздухе. Он помнит и радость, и печаль. Да, тогда это была настоящая печаль. Слёзы стояли в его глазах. После этого он не имеет права оплакивать кофейню Ахмада Абдо, которая находится под угрозой исчезновения. Всё перевернулось с ног на голову.

— Это печально. Ещё более печально то, что мы не выполнили долг и не выразили свои соболезнования. Интересно, Хусейн ещё не вернулся из Франции?

— Он, несомненно, вернулся сразу после этой трагедии, как и Хасан Салим и Аида. Но никого из них нет сейчас в Египте.

— И как же Хусейн мог вернуться обратно во Францию, оставив свою семью в таком положении? И на что он живёт после банкротства отца?

— Я слышал, что он там женился. И вполне вероятно, что он также нашёл работу в течение столь долгого пребывания во Франции. Я ничего об этом не знаю. Я же не виделся с ним с тех пор, как мы попрощались с ним. Сколько с тех пор прошло?… Десять лет примерно. Не так ли?.. Это же так давно было. Но насколько это меня расстроило!

«Да, насколько… насколько». Слёзы всё ещё были заперты в глубине души Камаля. Глаза его словно с тех пор и не раскрывались, покрывшись ржавчиной. Сердце его истекало слезами скорби. Он вспомнил, что это самое сердце выбрало своей эмблемой скорбь. Теперь эта новость так его потрясла, что настоящее полностью отошло для него на задний план, обнаружив прежнего человека, который питал истинную любовь, как и истинную скорбь. Неужели таков конец той старой мечты? Банкротство и самоубийство?!.. Как будто было предопределено заранее, что это семейство даст ему пример того, что даже боги могут пасть!.. Банкротство и самоубийство. А если Аида всё ещё живёт в довольстве благодаря положению её мужа? Что стало с её королевским высокомерием?.. Затронули ли эти события её младшую сестру?..

— У Хусейна была младшая сестра. Как её звали?.. Я иногда вспоминаю её имя, но чаще оно выскальзывает у меня из головы.

— Будур. Она живёт вместе с матерью и делит с ней все трудности новой жизни…

«Представь себе жизнь семейства Аиды в скромных условиях!.. Жизнь, которую они ведут, похожа на жизнь прочих людей вокруг них. Есть ли у Будур залатанные носки?.. Ездит ли она на трамвае?.. Ох… Не обманывай себя. Сегодня ты скорбишь, но независимо от твоего мнения о классовой системе и её различиях, ты ощущаешь, что ввиду всех этих перемен с этой семьёй происходит страшных крах, и тебе нелегко знать, что твои идеалы валяются в пыли. Ты можешь испытывать удовлетворение, что от твоей любви в итоге ничего не осталось. Да… Что осталось от прежней любви?.. Если сказать, что ничего, то сердце станет биться со странной нежностью, когда по радио повторяют одну из песен тех времён, несмотря на банальность слов, смысла и мелодии. Что же это означает? Но не так быстро. То была память о любви, а не сама любовь. Мы влюбляемся в любовь в любом состоянии, особенно когда лишены её. В этот самый момент я чувствую, что погружаюсь в море страсти, ибо потаённый недуг выделяет свой яд во время непредвиденной слабости. Что с этим делать? Пока сомнение, ставящее под вопрос все истины, осторожно останавливается перед любовью, и не потому, что она выше всяких сомнений, а из уважения к печали и в стремлении сделать прошлое истиной».

Исмаил вновь вернулся к этой трагедии, приведя её во всех деталях, пока, казалось, сам не устал от неё. И тоном человека, утомлённого всей историей и желающего как можно скорее её закончить, он произнёс:

— Постоянным является один Аллах. Но всё это и впрямь грустно. Но хватит уже с нас несчастий…

Камаль не пытался просить его продолжать. Сказанного и так было достаточно, и он испытывал потребность в тишине и созерцании. Он плакал молча, невидимыми слезами, которые лились из сердца. Давно страдающий от любовного недуга, он был поражён тем, что излечился наконец от него. Он с удивлением сказал себе: «Девять или десять лет прошло с тех пор?.. Как много и в то же время как мало. Интересно, как сейчас выглядит Аида?».. Как бы ему хотелось долго-долго смотреть на неё, чтобы узнать секрет волшебного прошлого, даже более того — свой собственный секрет. Теперь она виделась ему скорее только как мимолётный образ, что нет-нет да и пронесётся в памяти вместе с повторяемой старинной песней, или на картинке в рекламе мыла, или во сне, когда он в страхе шепчет: «Вот же она!» Но на самом деле она была не больше, чем блик кинозвезды или незаметно просочившегося воспоминания. Он просыпается, и что видит вокруг себя?! Он не чувствовал, что сидит здесь более, ибо душа его страстно желала предпринять путешествие по духовному неизведанному миру. Камаль сказал Исмаилу:

— Ты примешь моё приглашение отведать по паре рюмок в каком-нибудь приятном и надёжном месте?

Исмаил расхохотался и ответил:

— Меня ждёт жена, чтобы мы с ней вместе сходили навестить её тётку…

Камаль не обратил особого внимания на его отказ. Уже давно он был сам себе собутыльником. Обмениваясь фразами о том, о сём, оба они покинули заведение. Вдруг посреди беседы Камаль сказал сам себе: «Если есть любовь, мы можем быть ею недовольны, но когда она уходит, нам так её не достаёт».

7

«Как замечательно здесь сидеть… Хотя у меня не так уж много денег. С этого тёплого места видно как тех, кто уходит, так и тех, кто приходит… И с улицы Муски, и с… Атабы. И если бы не суровый январский мороз, этот женский угодник не скрывался бы за окнами кофейни, и несмотря на отвращение, покинул бы этот прекрасный уголок на противоположной стороне тротуара, являвшийся частью кофейни. Но когда-нибудь ведь придёт и весна…

Да, весна придёт, несмотря на то, что у меня не так много денег. Шестнадцать лет или даже больше, как ты застрял в этой должности на госслужбе седьмого класса. Лавка Аль-Хамзави продана за ничтожную сумму… Несмотря на то, что сдаваемый дом в Аль-Гурийе и большой, он приносит лишь несколько фунтов… А дом в Каср аш-Шаук это моё жильё и убежище. Если у Ридвана есть богатый дед, то у Каримы нет никого, кроме меня, главы семьи и повесы-любовника. К сожалению, у меня нет состояния».

Внезапно его растерянные глаза остановились на длинновязом худом парне с густыми усами и очками в золотой оправе: тот шёл, раскачиваясь в своём чёрном пальто со стороны Муски в направлении Атабы. Ясин улыбнулся и выпрямился, как будто собираясь встать, однако не покинул своего места. Если бы Камаль не спешил так, он подошёл бы к нему и пригласил присоединиться. Камаль был хорошим собеседником, когда Ясин чувствовал досаду. Камалю так и не пришла в голову идея жениться, несмотря на то, что ему было около тридцати.

«А ты сам не поторопился ли с женитьбой?.. и почему ты поспешил жениться во второй раз, не успев оправиться от первого удара?.. Но разве есть кто-то, кто не жалуется: женатый ли, холостой?.. Узбакийа была приятным местом для развлечений, вот только сегодня она в запустении, центр встреч для всяких подонков и отбросов общества. Всё, что осталось у тебя из мира удовольствий, так это наблюдение за перекрёстком, и преследование лёгкой добычи, самое лучшее — какая-нибудь служанка-египтянка, что работает в семье у иностранцев… В большинстве случаев такая бывает хорошо воспитанной и чистенькой. Но главным её преимуществом, бесспорно, является не самая высокая нравственность. Таких полно на овощном рынке, что на площади Аль-Азхар».

Ясин закончил пить свой кофе и сидел за закрытым окном, разглядывая перекрёсток и следя за каждой хорошенькой женщиной и запечатлевая их образы в глазах: и тех, что носили пальто, и тех, что были закутаны в традиционные накидки. Он наблюдал за ними и в целом и в деталях с неослабеваемым рвением. Иногда он так засиживался подолгу, часов до десяти вечера, а иногда только пил кофе, а затем быстро поднимался вслед за добычей, которая, как он чувствовал, окажется лёгкой и отзывчивой, словно он был торговцем подержанного товара. Однако в большинстве случаев он обходился только наблюдением, а иногда просто следовал за какой-нибудь красоткой без серьёзных намерений. Бывало и так, что он проявлял настоящую смелость и увязывался за какой-нибудь распутной служанкой или вдовой лет так за сорок, но это случалось с ним редко и при исключительно сильном желании, поскольку он был уже не тот Ясин, что прежде, и не потому только, что его доходы были обременены тяжким бременем, но и из-за своих сорока лет, что свалились на него без спроса и без приглашения, словно неожиданный гость.

«Какая страшная реальность — белый волос на моём виске! Я столько раз уже говорил парикмахеру сделать что-нибудь с ним, а тот отвечал, что седой волос это пустяк, но седина не замедлила появиться. Да пропади пропадом и седина, и парикмахер! Он посоветовал мне одну полезную краску, но я никогда не стану прибегать к этому! Мой отец к пятидесяти годам не имел ни одного седого волоса. И что я по сравнению с ним?! Дело не только в седине: он был молод и в сорок лет, и в пятьдесят. Но я!! Господи, я ведь не был ещё более неумеренным, чем отец. Дай покой своей голове и нагрузи работой сердце. Интересно, жизнь Гаруна Ар-Рашида была на самом деле такой, как повествуется в историях?.. И как сюда вписывается Зануба?! Брак с одной стороны — подлый обман, но сила его состоит в том, что ты сам пествуешь этот обман, пока жив. Страны прекратят своё существование и пройдут века, но судьба по-прежнему будет порождать женщину, занятую своим делом, и мужчину, серьёзно преследующим её. Молодость это одно проклятие, а зрелость это куча проклятий. Где же сердце найдёт свой покой, где?.. Самое худшее, что есть в этом мире, это то, что тебе придётся однажды спросить себя в полной растерянности: где же это я?!»

Он вышел из кофейни в половине десятого и не спеша пересёк улицу Атаба, направляясь по улице Мухаммада Али, затем вошёл в бар «Звезда» и поприветствовал в своей традиционной манере Хало, который стоял за барной стойкой. Тот поприветствовал его в ответ широкой улыбкой, обнажившей сломанные передние жёлтые зубы, и подбородком указал ему на комнату внутри, словно сообщая Ясину, что его уже ждут там друзья. Вдоль бара тянулся коридор, который заканчивался тремя смежными комнатами, в которых раздавался громкий смех. Ясин прошёл в самую последнюю, в которой имелось одно-единственное окно с железными решётками, что выходило на переулок Аль-Маварди. По углам стояло три стола, два из которых были пустыми, а третий окружали друзья, которые с восторгом приветствовали его, как делали каждый вечер. Ясин, несмотря на все свои жалобы, был самым младшим из них. Самым же старшим был холостяк-пенсионер, рядом с которым сидел старший клерк Министерства вакфов. Были тут также глава отдела кадров из университета и неработающий адвокат, который владел недвижимостью. Пристрастие к алкоголю было заметно по внешности: мутному взору и налившейся кровью либо чрезмерно бледной коже. Они собирались в баре между восемью и девятью вечера и покидали его лишь под утро, выпив худшие и самые крепкие виды алкоголя, зато и самые дешёвые. Однако Ясин не проводил в их компании всё время от начала до конца, разве что в редчайших случаях. Он оставался с ними два-три часа, как получалось, и по обыкновению старый холостяк встречал его такими словами:

— Добро пожаловать, хаджи Ясин…

Он упорно звал его хаджи в честь уважения к его благословенному кораническому имени. Что же касается адвоката, который был самым заядлым алкоголиком из всех, то он сказал:

— Вы задержались, герой, так что мы даже сказали себе, что вы наткнулись на женщину, что лишит нас вашей компании на всю ночь…

Старик холостяк прокомментировал слова адвоката философски:

— Двоих мужчин может разлучить лишь женщина!

Ясин, заняв место между ним и старшим клерком из Министерства вакфов, в шутку ответил:

— С этой стороны вам нечего бояться…

Поднося рюмку к губам, старый холостяк заметил:

— За исключением отдельных дьявольских моментов, когда меня может искусить четырнадцатилетняя девчонка…

Старший клерк сказал:

— Говорить это в январе — одно, а делать в феврале — совсем другое!

— Не понимаю, что вы имеете в виду такими холодными словами.

— И я тоже не понимаю!

Хало принёс Ясину рюмку и семена люпина. Взяв рюмку, Ясин сказал:

— Поглядите, какой в этом году январь.

Начальник отдела кадров произнёс:

— Аллах много чего создаёт. Январь принёс холод, но зато безвозвратно унёс Тауфика Насима!

Адвокат воскликнул:

— Спасите нас от этой политики! Мы ещё не напились, а политика у нас в качестве закуски, пока она не испортит весь эффект. Приглядите-ка другую тему…

Начальник отдела кадров сказал:

— Наша жизнь по сути — политика, и ничего больше…

— Вы заведующий отделом кадров шестого класса. Что у вас общего с политикой?

Тот вызывающе бросил:

— Я уже давно состою на госслужбе шестого класса, ещё со времён Саада Заглула!

Старый холостяк сказал:

— А у меня шестой класс со времён Мустафы Камиля. В дань уважения к нему я вышел на пенсию в этом классе… Послушайте, нам лучше напиться или спеть?

Ясин, который уже собирался опорожнить свою рюмку, сказал:

— Отец, сначала давайте напьёмся…

В своей жизни Ясин не имел удовольствия насладиться крепкой дружбой, однако на любом сборище — в кофейне или в баре — у него имелись приятели. Он быстро мог подружиться и ещё быстрее находил себе друзей. С тех пор, как нога его ступила в этот бар — а это было вслед за изменениями в его финансовом положении, — это место стало у него излюбленным для ночных посиделок с ними. Эти узы укрепились между ними, хотя вне стен бара он не встречал никого из них, и даже не стремился к тому. Их объединяло пристрастие к алкоголю и экономия средств. Всех превосходил в этом отношении начальник отдела кадров, у которого было множество домочадцев. Адвокат же приходил сюда в погоне за крепкими напитками, после того как чистый алкоголь больше не мог подействовать на него, и он пристрастился к этому бару. Ясин, выпив, начал болтать, бросившись в буйный водоворот, прокатившийся по всему этому месту и столкнувшись с каждым его углом. Из всей компании ему наиболее приятен был старый холостяк. Он никак не хотел перестать поддразнивать его, особенно всяческими намёками на секс. Старик предостерегал его не перегибать палку, напоминая ему о его семейных обязанностях. Но Ясин пренебрежительно и хвастливо отвечал: «Все в нашей семье для того и созданы: таков мой отец, а до того таким же был мой дед». Он повторил эту фразу и сейчас. Адвокат шутливо спросил его:

— А как же насчёт вашей матери?.. Она тоже была такой?

И они рассмеялись, а вместе с ними и Ясин, хотя сердце его погрузилось в пучину мук. Он переусердствовал с выпивкой, и несмотря на опьянение, ему показалось, что он валится с ног: ни это место было его местом, ни алкоголь — его алкоголем, ни день — его днём. «Всюду, куда бы я ни пошёл, меня высмеивают. Куда мне до отца? Нет большего несчастья для человека, чем когда ты становишься старше, а денег у тебя меньше. Но зато милость алкоголя велика: он разливается в тебе в виде приятной общительности и прекрасного утешения, когда каждая проблема кажется сущим пустяком. Скажи: „До чего же мне приятно!“ Утраченную недвижимость, как и прошедшую молодость уже не вернуть, однако алкоголь годится в качестве лучшего друга на всю жизнь. Я вскормлен им с юношеских лет, и теперь, когда я зрелый мужчина, он также веселит меня, а когда моя голова покроется сединой, то будет трястись от алкогольного экстаза. И потому независимо от страданий, моё сердце ликует. Завтра, когда Ридван станет взрослым мужчиной, а Карима — невестой, я подниму тосты за счастье на площади Аль-Атаба Аль-Хадра. До чего же мне приятно!»

Тут компания его собутыльников затянула песню «Какое унижение видит тот, кто пленён любовью», затем «Эй, соседка из долины». В комнате царила шумная атмосфера буйства и разгула. Люди из остальных комнат и коридора тоже подхватили песню, а затем наступила гнетущая тишина. Начальник отдела кадров принялся рассказывать об отставке Тауфика Насима и спросил о пакте, целью которого была защита Египта от угрозы со стороны Италии, скверной соседки, оккупировавшей Ливию. Но коллектив вместо того в один голос вновь запел: «Опусти занавеску рядом с нами… Даже самые лучшие соседи опорочат нас». Хотя старик пил и буянил больше всех, он был против такого бесцеремонного ответа и обвинил их в том, что они несут пустой вздор вместо подобающей делу серьёзности. Тогда они в один голос ответили ему: «Истинно ли твоё недовольство или это только шутка?» Здесь уже старик не мог не рассмеяться и сам безоговорочно присоединился к всеобщему хохоту.

Ясин покинул питейное заведение около полуночи, и к часу ночи прибыл наконец домой, в Каср аш-Шаук. По привычке каждую ночь он обходил все комнаты квартиры, будто совершал инспекционный обход. Он обнаружил Ридвана в комнате: тот всё ещё занимался учёбой. Юноша оторвался от учебника по праву, чтобы обменяться с отцом улыбкой. Их связывала глубокая любовь, как и уважение, что питал к отцу Ридван, несмотря на то, что ему было известно: отец возвращается в такой час исключительно подвыпивши. Ясин же премного восхищался красотой сына, а также его умом и усердием. Он видел в нём будущего прокурора, который повысит статус его самого, даст ему повод гордиться им и во многом станет его утешением. Он спросил Ридвана:

— Как твоя учёба?

И указал на себя, как бы говоря: «Если я тебе нужен, то я здесь». Ридван улыбнулся: улыбка была в его бархатных чёрных глазах, унаследованных от бабушки, Ханийи. Отец вновь заговорил:

— Тебя побеспокоит фонограф, если я включу его?

— Что до меня, то нет. Но в такой поздний час соседи уже спят.

Ясин вышел из комнаты, насмешливо сказав:

— Спокойного им сна!

Проходя мимо спальни детей, он обнаружил, что Карима погрузилась в сон на своей маленькой постели, тогда как постель Ридвана на противоположной стороне комнаты пустовала, ожидая, пока он освободится от своих занятий. Ему на миг пришла в голову идея разбудить её, чтобы пошутить, но он вспомнил, что если её разбудить в такой час, это выльется в ропот и недовольство, и отказался от своей затеи, направившись в собственную комнату. Самыми прекрасными вечерами в этом доме, по правде говоря, были вечера в канун пятницы, священного для всех выходного. Когда он возвращался домой в четверг вечером, сколько бы ни было времени на часах, он, не колеблясь, звал Ридвана посидеть вместе с ним в гостиной, а затем уже просыпались от послеобеденного сна Зануба и Карима. Он включал фонограф и заводил с ними разговор, шутил почти до самого утра. Он любил свою семью, и особенно Ридвана. Да, правда, что он не утруждал себя — или, точнее, у него не было времени — чтобы следить за их воспитанием и направлять его в нужное русло, переложив это дело на плечи Занубы и её врождённой мудрости!

Как бы там ни было, он ни на миг не мог вынести даже самой мысли о том, чтобы играть ту же суровую роль в обращении с ними, что играл его собственный отец. Ему глубоко претила мысль о том, чтобы вызывать у Ридвана страх и трепет, который сам он испытывал к отцу!.. На самом деле он и не мог сделать этого, даже если бы захотел. И когда он собирал их всех вместе подле себя ближе к полуночи, то выражал им свою привязанность без всяких ограничений, разгорячённый и алкоголем, и любовью. Он шутил с ними и беседовал, и возможно, даже рассказывал им анекдоты о пьяницах, с которыми сталкивался в баре, не обращая внимания на их воздействие на неокрепшие ещё души и пренебрегая протестами Занубы, всячески намекавшей ему на это. Казалось, он забывал самоё себя и проявлял все заложенные в нём качества без какой-либо оглядки на других или осторожности.

Он обнаружил, что Зануба спала — по своему обыкновению — только наполовину. Так было всегда. Ещё не войдя в комнату, он услышал её храп, и когда достиг середины спальни, она зашевелилась и открыла глаза, и своим насмешливым тоном произнесла: «Хвала Аллаху за твоё благополучное прибытие». Затем она встала, чтобы помочь ему раздеться и сложить одежду. Когда её лицо не было накрашено, она казалась даже старше своих лет. Он часто думал о том, что она сравнялась с ним по возрасту. Но она стала ему подругой жизни, и её корни переплелись с его корнями. Этой в прошлом музыкантше, в отличие от его прежних жён, сопутствовал успех: она вышла за него замуж и жила с ним все эти годы, заложив прочные основы его семейной жизни. Да, поначалу этому предшествовали ссоры и крики, но она всегда показывала ему, насколько стремится к семейной жизни с ним. С годами, когда она стала матерью и перенесла утрату своего первого ребёнка, так что у неё осталась одна Карима, она лишь удвоила свои усилия по укреплению семьи, особенно после того, как столкнулась с увяданием красоты и преждевременно давшим знать о себе возрастом. Дни научили её украшать себя терпением и примирением. Она в полном смысле этого слова научилась быть «дамой». Она пошла на такую крайность, как перестала выставлять себя напоказ вне стен дома, так что в конце концов заслужила уважение и на Байн аль-Касрайн, и в Суккарийе, да ещё какое! Одним из замечательных решений её было то, что она заставила себя обращаться с Ридваном точно так же, как и с Каримой, выказывая ему точно такую же огромную нежность и любовь, несмотря на то, что она не чувствовала к нему любви, особенно после того, как потеряла своего единственного сына, рождённого от Ясина. Несмотря на столь разительные перемены, она очень заботилась о красивой одежде, элегантности и чистоте.

Ясин с улыбкой наблюдал за ней, пока она укладывала волосы перед зеркалом. И хотя время от времени она надоедала ему настолько, что вызывала раздражение, он чувствовал, что и впрямь она стала драгоценной частью его жизни, той, без которой он не мог обойтись. Она принесла шаль и закуталась в неё, дрожа от холода, и пожаловалась:

— До чего же холодно!.. И как тебе не жаль себя — проводишь ночи в баре вдали от дома зимой?!

Он насмешливо произнёс:

— Алкоголь меняет времена года местами, насколько тебе известно. Зачем ты утруждаешь себя, просыпаясь в такой час?

Она глубоко вздохнула:

— И дела твои, и слова утомляют!

В своём длинном джильбабе он казался дирижаблем. Проведя рукой по животу, он с удовлетворением посмотрел на жену, и его чёрные глаза сверкнули. Затем он внезапно засмеялся и сказал:

— Эх, если бы ты только видела, как я обменивался приветствием с офицерами! Офицеры, что патрулировали в самом конце ночи, стали моими дорогими друзьями!

Вдохнув, она пробормотала:

— Как я рада!

8

Когда Ридван, сына Ясина, шёл неспешными шагами в Аль-Гурийю, внешностью своей он привлекал немалое внимание. Ему было семнадцать лет, и отличали его чёрные бархатные глаза, средний рост с небольшой склонностью к полноте, элегантность, да такая, что можно было счесть это щегольством, и розовая кожа, которой он был обязан семейству Иффат. Он источал блеск и свет, а в жестах его проглядывало кокетство человека, для которого собственная красота не секрет. Когда он проходил мимо Суккарийи, то направил взгляд на эту улицу с улыбкой, тотчас же вспомнив о тёте и двоюродных братьях: Абдуль Муниме и Ахмаде. Когда они пришли ему на память, то не вызвали даже вялой симпатии, ведь, по правде говоря, он ни разу не находил никаких стимулов взять любого из своих родных в друзья в истинном смысле этого слова.

Он поспешно прошёл через ворота Аль-Мутавалли, затем свернул в Ад-Дарб Аль-Ахмар, пока не подошёл к воротам старого дома, постучав в которые, принялся ждать. Ему открыл Хилми Иззат, его старый друг детства и теперешний однокурсник на юридическом факультете, а также и соперник — как было очевидно — в вопросах внешности. Лицо Хилми просияло при виде Ридвана. Оба юноши обнялись и обменялись поцелуем в щёку, как было у них заведено при встрече. Вместе они поднялись вверх по лестнице. По дороге Хилми отметил галстук друга и его сочетаемость по цвету с рубашкой и носками. Они оба были примерами элегантности и хорошего вкуса, не говоря о большом внимании к своей одежде и моде, впрочем, как и к политике и изучению права. Они прошли в большую комнату с высоким потолком. Наличие кровати и письменного стола указывало на то, что она была предназначена и для сна, и для учёбы. По правде говоря, оба друга часто оставались здесь по вечерам, чтобы готовить уроки, а затем ложились спать рядышком на большой кровати с чёрными ножками и москитной сеткой. Ночёвки Ридвана за пределами дома не были чем-то новым. Он с детства привык к тому, что его звали в разные дома провести там несколько дней, вроде дома деда Мухаммада Иффата в Гамалийе или дома матери в Аль-Мунире, у которой больше не было детей, кроме него, несмотря на брак с Мухаммадом Хасаном. Из-за этого, а также из-за безразличия его отца и скрытого одобрения мачехи-Занубы всего, что даже ненадолго удерживало его подальше от её дома, его ночёвки в доме у друга на время подготовки к сессии не вызывали никаких возражений. Позже это вошло в привычку, и уже никто не обращал на это внимания.

Примерно в такой же атмосфере равнодушия вырос и Хилми Иззат. Его отец — офицер полиции — скончался десять лет назад. За это время все его шесть сестёр вышли замуж, и он жил со своей престарелой матерью. Поначалу ей было нелегко контролировать его, и вскоре он сам уже руководил всем домом. Вдова жила на небольшую пенсию, оставшуюся от мужа, и на те средства, что получала, сдавая внаём первый этаж старинного дома. Со времени кончины отца семья не знала лёгкой жизни, однако Хилми смог продолжить учёбу в школе, пока не поступил на юридический факультет, соблюдая всё это время требуемые самой жизнью приличия. Ни одна радость не могла затмить для Хилми радости видеть друга. Ему приятно было проводить с ним время и в работе, и на отдыхе. Поэтому его присутствие дарило ему энтузиазм и бодрость. Он усадил его на диван рядом с дверью машрабийи, и сам сел около него, задумавшись над тем, какую выбрать тему для разговора, ведь было так много разных тем. Но в глазах Ридвана был скорбный взгляд, который охладил пыл Хилми. Он вопросительно поглядел на него, строя догадки, что за ним кроется, и пробормотал:

— Ты навещал свою мать? Держу пари, что ты идёшь оттуда…

Ридван понял, что тот догадался по выражению его лица, и в глазах его заблестели огоньки раздражения. Он кивнул головой в знак согласия, но промолчал. Хилми спросил:

— И как она поживает?

— Отлично…

Затем он глубоко вздохнул:

— Но только этот тип, Мухаммад Хасан!! Ты не знаешь даже, что значит иметь отчима-мужа твоей матери, который тебе не отец!

Хилми утешительно сказал:

— Такое часто случается. Тут нет ничего зазорного. Да и потом, это такое давнее дело!

Ридван сердито закричал:

— Нет, нет, нет! Он постоянно сидит дома и покидает его, лишь когда отправляется в своё министерство. На этот раз я хотел навестить её, когда она одна, а ему захотелось сыграть роль отца и наставника. Долой его ко всем чертям! При любой возможности он напоминает мне, что он начальник архивного отдела в министерстве, и не колеблясь критикует поведение моего отца на работе. Но я, со своей стороны, не обхожу это молчанием…

Он молчал минуту, чтобы охладить свои эмоции, затем продолжил:

— Моя мать дура, что согласилась выйти замуж за этого человека. Разве не было бы лучше, если бы она вернулась к отцу?

Хилми было хорошо известно о пресловутом поведении Ясина, и он с улыбкой произнёс:

— Сколько же я оплакивал то, что принесла мне страсть!

Упрямо махнув рукой, Ридван сказал:

— Ну и что с того? Вкус женщин это страшная тайна, а что ещё хуже — что она, кажется, вполне всем довольна!

— Не давай шанса тому, что расстраивает тебя…

Ридван грустно сказал:

— Как странно, большая часть моей жизни прошла в несчастье. Я ненавижу мужа своей матери и не люблю жену своего отца. Атмосфера заряжена отвращением и ненавистью. Мой отец — как и мать — сделали плохой выбор. Но что могу сделать я?! Жена моего отца хорошо со мной обращается, но не думаю, что она любит меня. До чего же мерзкая эта жизнь!

Пожилой слуга принёс им чай, и у Ридвана потекли слюни, ибо ему пришлось пережить по дороге сюда жестокость февральских ветров. Пока они размешивали сахар, воцарилось молчание.

Выражение лица Ридвана изменилось, что предвещало об окончании грустной истории. Хилми обрадовался этому и с облегчением произнёс:

— Я привык учить уроки вместе с тобой, даже и не знаю, как буду делать это один…

Ридван улыбнулся в ответ на это нежное замечание друга, но тут внезапно спросил:

— А тебе известно об изданном указе о формировании делегации на переговорах?

— Да, но многие устраивают шумиху в атмосфере, окружающей эти переговоры, питая пессимизм в их отношении. Создаётся впечатление, что Италия, которая угрожает нашим границам, и есть истинный стержень, вокруг которого вертятся переговоры, а англичане, со своей стороны, угрожают нам в случае провала в достижении соглашения!

— Ещё не остыла кровь мучеников, как нам опять предстоит проливать новую кровь!

Хилми покачал головой и сказал:

— Говорят, что резня остановилась и начались переговоры. А что ты думаешь?

— В любом случае, «Вафду» принадлежит подавляющее большинство в переговорной команде. Представь себе, я спросил Мухаммада Хасана, мужа своей матери, о его мнении об этой ситуации, и он язвительно ответил мне: «Ты и впрямь питаешь иллюзии, что англичане могут уйти из Египта?!» Вот за какого человека моя мать согласилась выйти замуж!

Хилми Иззат громко засмеялся и сказал:

— А мнение твоего отца чем-то отличается?

— Мой отец ненавидит англичан, и с него довольно и этого.

— Он ненавидит их от всего сердца?

— Нет ничего, что бы мой отец ненавидел или любил от всего сердца!

— Тогда я спрошу тебя о том, каково твоё мнение. Ты уверен?

— Почему нет? До каких пор эта ситуация так и будет оставаться в подвешенном состоянии? Пятьдесят четыре года оккупации, ох! Не один я такой несчастный!

Хилми Иззат отпил последний глоток чая из своего стакана и с улыбкой сказал:

— Мне кажется, что ты говорил со мной с тем же пылом, когда он посмотрел на тебя!

— Кто?

На губах Хилми Иззата показалась странная улыбка:

— Всякий раз, как на тебя находит воодушевление, твоё лицо краснеет и становится ещё красивее. Я видел тебя в один из таких счастливых моментов, когда ты разговаривал со мной в тот день, когда делегация студентов направилась в дом наций, призывая к единству и коалиции. Ты разве не помнишь тот день?

Ридван спросил его с интересом, который не пытался скрыть:

— Да. Но кто это?

— Абдуррахим-паша Иса!

Ридван ненадолго задумался, затем пробормотал:

— Я однажды видел его издалека…

— А вот он видел тебя тогда впервые.

На лице Ридвана появился вопросительный взгляд. Хилми продолжил:

— И когда он встретился со мной после твоего ухода, то спросил о тебе и попросил привести тебя к нему при первой же возможности!

Ридван улыбнулся и сказал:

— Ну выкладывай уже всё, что у тебя есть.

— Похлопав друга по плечу, Хилми сказал:

— Он позвал меня и со своей привычной живостью — кстати, он действительно очень живой и подвижный — спросил: «Что это за красавец разговаривал с тобой?» И я ответил ему, что это мой однокурсник с юридического факультета, а также старинный приятель, его зовут так-то и так-то. И он с интересом спросил меня также: «И когда ты представишь его мне?» Я, в свою очередь, спросил его, прикинувшись, что не понимаю, что он имеет в виду: «А зачем, господин паша?» И он разразился гневными речами — иногда живость доводит его до такого состояния — «Чтобы преподать ему урок по религии, конечно, сукин ты сын!» И я засмеялся в свою очередь, пока он не прикрыл мой рот своей рукой…

На миг наступила пауза, когда они могли слышать, как снаружи завывает ветер. Донёсся звук ударившейся о стену створки окна. Затем Ридван спросил:

— Я много о нём слышал. Он и впрямь такой, как о нём говорят?

— И даже более того…

— Но он же старик!

Лицо Хилми Иззата беззвучно смеялось:

— Это совсем не важно. Он высокопоставленный человек, изысканный, обладающий влиянием. Вероятно, в старости он даже более полезен, чем если бы был молод…

Ридван вновь улыбнулся и спросил:

— Где его дом?

— У него тихая вилла в Хелуане.

— А, и она переполнена просителями из всех классов общества?

— Мы будем только его учениками. Почему бы нет?! Он один из старейшин политиков а мы — из молодых!

Ридван задал осторожный вопрос:

— А его жена и дети?

— Какой же ты незнайка. Он холостяк, так и не женился и не любит подобных вещей. Был единственным ребёнком в семье, и живёт один со слугами, словно отрезанный ломоть. Если ты с ним познакомишься, то никогда не забудешь…

Они обменялись долгим заговорщицким взглядом с улыбкой, пока наконец Хилми Иззат не спросил с некоторым беспокойством:

— Спроси меня, пожалуйста, когда мы пойдём навестить его?

Ридван, глядя на осадок чая в чашке, переспросил:

— Когда мы пойдём навестить его?

9

Дом Абдуррахима-паши Исы на углу улицы Ан-Наджат в Хелуане казался образцом простоты и изящества. Одноэтажная вилла, окружённая садом с цветами, возвышалась на три метра над землёй и начиналась с салона, предназначенного исключительно для мужчин. Сам дом, улица и весь окружающий её район был погружён в умиротворяющую тишину. На скамье около ворот сидели водитель и привратник-нубиец с тонкими чертами лица и стройным телосложением. Водитель машины был молодым человеком с румяными щеками. Хилми Иззат зашептал на ухо Ридвану, глядя на мужской салон:

— Паша сдержал своё обещание: кроме нас, у него сегодня нет посетителей!

И привратник, и водитель знали Хилми Иззата, и вежливо встали поприветствовать его. Когда он пошутил с ними, они безудержно смеялись. Погода стояла морозная, несмотря на сухой воздух. Они прошли в фойе салона, который был образцом роскоши. В центре на стене висел портрет Саада Заглула в церемониальном костюме. Хилми Иззат повернулся к длинному зеркалу, что тянулось до самого потолка в центре стены справа. Он бросил на себя долгий изучающий взгляд, и Ридван поспешил сделать то же самое, и изучить свою внешность с не меньшим вниманием. Наконец Хилми с улыбкой сказал:

— Две луны в костюмах и фесках. Пусть призовут благословение на Пророка все, кому мила его красота!

Они сели рядом на позолоченный диван с мягкой синей спинкой. Прошло несколько минут, прежде чем до них донёсся звук шагов из-за портьеры, что висела в большом дверном проёме под портретом Саада Заглула. Голова Ридвана повернулась в ту сторону, а сердце замерло от любопытства. Перед ними не замедлил появиться человек в элегантном чёрном костюме, от которого исходил свежий аромат одеколона. Он был очень смуглым, с гладко выбритым лицом, стройным и высоким, с тонкими чертами лица, на которые возраст наложил свой отпечаток, и маленькими блёклыми глазами. Феска его съехала вперёд так, что почти касалась бровей. Он не спеша, степенно приблизился к ним последовательными медленными шагами. Своим видом он внушал юноше уверенность и значимость. Он молчал, стоя перед двумя молодыми людьми, что поднялись приветствовать его. Затем принялся рассматривать их проницательным взглядом, долго остановившимся на Ридване, так что веки того начали подёргиваться, и вдруг улыбнулся. По его старому лицу разлилось выражение привлекательного дружелюбия, которое сблизило его с ними, как будто их и вовсе ничто не отделяло.

Хилми протянул ему свою руку, и тот взял её и задержал в своей руке, затем вытянул губы и застыл в ожидании. Хилми понял его намерение и быстро подставил ему щёку, и тот поцеловал его. Затем он поглядел в сторону Ридвана и мягко сказал:

— Не обижайся, сынок. У меня заведено подобное приветствие…

Ридван смущённо подал ему руку. Паша взял её и засмеялся:

— А щёку?

Ридван покраснел, а Хилми, указав на себя, воскликнул:

— Ваше превосходительство, об этом следует вести переговоры с его опекуном!

Абдуррахим паша засмеялся и довольствовался тем, что пожал руку Ридвана. Затем он предложил им сесть, а сам сел в большое кресло рядом с ними, и улыбаясь, сказал:

— Да будет проклят этот твой опекун, Ридван. Не так ли тебя зовут?.. Добро пожаловать. Я вижу, ты дружишь с этим озорным мальчишкой. Мне понравились твои манеры, и потому я захотел встретиться с тобой, и ты не поскупился доставить мне такое удовольствие…

— Я счастлив, что имею честь познакомиться с вами, Ваше Превосходительство.

Покрутив крупное золотое кольцо на пальце левой руки, тот сказал:

— Да простит меня Аллах, сынок. Но только не употребляй все эти громкие выражения и пышные титулы. Мне совсем не нравятся подобные вещи. То, что на самом деле важно для меня — это приветливый дух, чистая душа и искренность. А что до всех этих фраз: ваше превосходительство, паша, бек, то ведь все мы дети Адама и Евы. Я и правда восхищён твоими манерами и хотел пригласить тебя в свой дом. Итак, добро пожаловать. Ты ведь коллега Хилми по юридическому факультету, не так ли?

— Да, эфенди. Мы учились вместе ещё со времён начальной школы «Халиль-ага»…

Мужчина вскинул седые брови и восхищённо произнёс:

— Друзья детства!.. — затем он кивнул головой… — Отлично… Отлично… Ты, возможно, как и он, родом из квартала Хусейна?

— Да, мой господин. Я родился в доме деда, господина Мухаммада Иффата в Гамалийе, а сегодня живу у отца в Каср аш-Шаук…

— Подлинные кварталы Каира. Прекрасные места! А что ты скажешь на то, что я сам прожил там целую вечность со своим покойным отцом в Биргаване? Я был единственным ребёнком и самым настоящим бесёнком. Я часто собирал вместе мальчишек в кучу и мы ходили из квартала в квартал, не оставляя и камня на камне за собой, и горе тому, кто оказывался у нас на пути. Отец мой вне себя от гнева гонялся за мной с палкой… Так ты сказал, дитя моё, что твой дед — Мухаммад Иффат?

Ридван гордо ответил:

— Да, господин.

Паша немного подумал и сказал:

— Помню, что однажды видел его в доме одного депутата в Гамалийе. Знатный человек и искренний патриот. Он выдвинул было свою кандидатуру на предстоящих выборах, если бы в последний момент его не заменили на его друга-бывшего депутата. Недавняя коалиция потребовала честности на выборах, так что наши братья-либеральные конституционалисты получили себе несколько мест в парламенте. Так значит, ты однокурсник Хилми на юридическом факультете?! Прекрасно. Закон — господин любых других дисциплин. Для его изучения требуется блестящий ум. А для будущего тебе просто нужно потрудиться!

В его последней фразе прозвучали нотки, внушающие надежду и даже какое-то обещание, отчего в честолюбивое сердце Ридвана проник энтузиазм. Он сказал:

— За всю свою учёбу мы ни разу не провалились на экзамене!

— Браво! Это и есть основа основ. После этого будет должность и в прокуратуре, и в суде, и всегда найдётся кто-то, кто раскроет перед трудолюбивыми и усердными молодыми людьми запертые двери. Жизнь судьи великолепна. Её опорой является бодрый ум и живая совесть. По милости Аллаха я был одним из честных судей, но оставил судейский пост ради политической карьеры. Патриотизм иногда требует от нас бросить любимую работу. Однако и сегодня вы можете найти тех, кто приводит нас в пример справедливости и беспристрастности. Дай себе установку быть прилежным и беспристрастным, и после этого ты волен делать всё, что хочешь в своей личной жизни. Выполни свой долг и делай что хочешь. Но если ты не в состоянии выполнить свой долг, люди будут видеть в тебе только твои недостатки. Разве вы не видели, что многим любопытным так нравится говорить: «У такого-то министра такой-то недостаток, а у такого-то поэта такая-то болезнь»? Отлично. Но не все министры и поэты являются пострадавшими и жертвами. Стань сначала министром или поэтом, а потом делай, что тебе вздумается. Не упусти этот урок, профессор Ридван…

Хилми лукаво сказал, цитируя строки из стихов Аль-Мутанабби:

— Благороден тот муж, чьи недостатки легко подсчитать. Не так ли, Ваше Превосходительство?

Паша склонил голову к правому плечу и ответил:

— Конечно. Пресвят Тот, Кто вобрал в Себя всё совершенство. Человек же очень слаб, Ридван. Но он должен быть сильным в остальных сторонах жизни. Понимаешь?.. Если хочешь, я расскажу тебе о великих людях государства, и ты не найдёшь ни одного из них, у кого не было бы недостатков. Нам ещё предстоит долгая беседа на эту тему и усвоим уроки, чтобы наша жизнь была наполнена совершенством и счастьем…

Хилми посмотрел на Ридвана и сказал:

— Разве я не говорил тебе, что Его Превосходительство — это настоящее нетленное сокровище?

Абдуррахим-паша Иса, обращаясь к Ридвану, который почти не сводил с него глаз, сказал:

— Я люблю науку, люблю жизнь и люблю людей. Мне нравится подавать руку помощи молодым людям, пока они не станут взрослыми. Что в этом мире лучше любви? Если перед нами встаёт правовая проблема, мы должны её решить вместе. А если мы должны думать о будущем, то будем делать это вместе. Если мы стремимся к отдыху, мы должны отдыхать вместе. Никогда я не встречал такого мудрого человека, как Хасан-бек Имад. Сегодня он один из немногих избранных членов дипкорпуса, хотя и мой политический враг. Если он сосредоточится на чём-то, то занимается этим основательно. Если он в восторге от музыки, то танцует обнажённым. Этот мир восхитителен, но при условии, что и ты достаточно мудр и… обладаешь широкими познаниями! Ты не обладаешь широким кругозором, а, Ридван?

Хилми Иззат тут же ответил вместо друга:

— Если даже и нет, то мы подготовим его к расширению кругозора!..

Лицо паши осветила детская улыбка, говорившая о его ненасытной страсти к удовольствиям. Он сказал:

— Этот мальчишка настоящий бесёнок, Ридван. Но что же я могу поделать?.. Он же твой друг детства, о везунчик! Не я первым сказал, что рыбак рыбака видит издалека. Ты тоже, должно быть, бесёнок. Расскажи-ка мне, Ридван, кто ты такой? А? Ты дал мне возможность говорить совершенно неосознанно, пока сам молчишь, словно сметливый политик. А?.. Говори, Ридван, что ты любишь и что ненавидишь?

В этот момент вошёл слуга, принёсший поднос с кофе. Он был таким же безбородым, как швейцар и шофёр. Они выпили по стакану воды, смешанной с цветочной эссенцией. Паша вновь заговорил:

— Вода с цветочной эссенцией — напиток жителей квартала Хусейна. Не так ли?

Ридван улыбнулся и пробормотал:

— Да, господин.

Паша, в восторге кивнув головой, сказал:

— Протяните руку помощи, о люди Хусейна!

Они все рассмеялись, даже слуга, и тот улыбнулся, покидая фойе. Паша же снова спросил:

— А что ты любишь?.. И что ненавидишь?.. Можешь говорить откровенно, Ридван. Позволь мне облегчить тебе ответ. Тебя интересует политика?

Хилми Иззат ответил и в этот раз:

— Мы оба состоим в студенческом комитете.

— Этот первая причина нашего сближения. Так же, как и литература?

Хилми Иззат опять сказал:

— Он сходит с ума по Шауки, Хафизу и Аль-Манфалути…

Паша закричал на него:

— Да замолчи уже. Братец мой, я желаю слышать твой голос…

Они снова засмеялись, и Ридван ответил с улыбкой:

— Я просто умираю по Шауки, Хафизу и Аль-Манфалути…

Паша с удивлением заметил:

— «Умираю по…» ну и выражение! Его можно услышать только в Гамалийе. Название квартала происходит от красоты[77], так, Ридван? Значит, ты почитатель таких стихов, как «Золотое серебро» или «В ночи, когда всё стихло…», и «Кто бы ни был», «Устранив одно, он остановится на другом»?… О Боже… боже… Это ещё одна причина нашего сближения, о Гамалийя. А ты любишь вокал?

— Он большой поклонник…

— Да замолчи ты.

Они снова засмеялись, и Ридван сказал:

— Умм Кульсум.

— Прекрасно. Я, возможно, почитатель прежнего вокала. Но любой вокал прекрасен в целом. Мне нравится и глубокий, и легкомысленный стиль, как сказал Аль-Маарри, и я умираю по нему, как сказал ты. Прекрасно. Сегодня восхитительный вечер.

Тут зазвонил телефон, и паша подошёл к нему. Приложив трубку к уху, сказал: «Алло!..»

— Здравствуйте… Здравствуйте, Ваше Превосходительство паша.

— ……

— Я откровенно высказал своё мнение лидеру, и оно такое же, как у других членов «Вафда»: Махира и Ан-Нукраши.

— ……

— Сожалею, паша. Я не могу. Я не забыл, что король Фуад когда-то возражал против моего выдвижения. И король Фуад последний, кто смеет говорить о нравственности. В любом случае, я с вами увижусь завтра в клубе. До свидания, паша…

Он вернулся нахмуренный, но как только увидел лицо Ридвана, к нему вновь вернулась радость, и он продолжал:

— Да, господин Ридван. Мы с тобой познакомились, и это знакомство было замечательным. Я советую тебе быть усердным и не отказываться от своего долга и идеалов. Потом мы поговорим о музыке и довольстве…

Но тут Ридван взглянул на свои часы, и на лице паши промелькнула тень беспокойства. Он сказал:

— Только не это! Часы это враг дружеских собраний.

Ридван с некоторым смущением пробормотал:

— Но мы уже опаздываем, Ваше Превосходительство.

— Поздно!.. Ты имеешь в виду, что поздно для меня, намекаешь на мой возраст?!! Ошибаешься, сынок. Я по-прежнему люблю проводить ночи в беседах о красоте, с пением до часу ночи. Ночь ещё и не начиналась. Мы скажем лишь «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного», и не возражай. Моя машина в вашем распоряжении до самого утра. До меня дошли слухи, что ты проводишь иногда ночи вне дома за учебниками. Так давайте заниматься вместе. Почему бы нет?.. До чего мне будет приятно вернуться и вновь вспомнить основы законодательства или что-то из шариата. Кстати, кто преподаёт у вас шариат?.. Шейх Ибрахим Надим? Да подарит ему Аллах приятный вечер. Он великий человек. Не удивляйся. Однажды мы увековечим в истории всех великих людей нашего века. Ты должен всё это понимать. Да будет наша ночь ночью любви и дружбы. Хилми, ну-ка скажи мне, какой самый подходящий напиток для подобной ночи?

Хилми уверенно ответил:

— Виски, содовая и жареное мясо.

Паша засмеялся:

— А разве жареное мясо это напиток, бандит?

10

После обеда в четверг всё семейство Хадиджи собиралось вместе, и этот стиль их собраний почти не претерпел изменений. В гостиной собрались отец — Ибрахим Шаукат и сыновья — Абдуль Муним и Ахмад. Хадиджа редко когда оставалась без занятия. И в этот раз она также села рядом с ними, вышивая скатерть.

Во внешности Ибрахима Шауката наконец стал проявляться его возраст, после долгого настойчивого сопротивления. Он поседел и кое-где покрылся морщинами, хотя, несмотря на это, по-прежнему сохранял здоровье, которому можно было позавидовать. Он курил сигарету и молча спокойно сидел между обоих сыновей. В его выпуклых глазах отражался привычный взгляд томного безразличия. Оба же молодых человека не прерывали разговор. Время от времени в него вмешивались отец или мать, которая не отрывала голову от работы.

Она казалась величественной глыбой плоти. Ничто в царившей атмосфере, казалось, не нарушало её безмятежности, поскольку не осталось ничего, что бы бросило вызов её полновластному контролю над домом после кончины её свекрови. Она продолжала выполнять свои обязанности с неослабевающим усердием, и заботилась о своём весе с преувеличенным вниманием, ведь он считался сутью её красоты. Хадиджа попыталась навязать всем свою заботу: и мужу, и сыновьям. Муж подчинился, а Абдуль Муним и Ахмад пошли каждый своим путём, взывая к её любви, чтобы выйти из-под её власти. Несколько лет назад ей удалось-таки заставить мужа уважать религиозные традиции, и тот начал практиковать молитву и пост, и даже привык к этому. Абдуль Муним и Ахмад выросли на этих традициях, хотя с недавних пор — где-то два года назад — Ахмад перестал выполнять свои религиозные обязанности, и всячески пытался увернуться от отчёта перед матерью, когда она того требовала, или найти оправдание под тем или иным предлогом.

Ибрахим Шаукат безмерно любил своих сыновей и весьма восхищался. Он восхвалял постоянные успехи Абдуль Мунима на юридическом факультете, и Ахмада — в последнем классе средней школы при каждом удобном случае. При этом Хадиджа также хвастливо заявляла:

— Всё это плоды моего внимания. Если бы это дело предоставили тебе, но никто бы из них не преуспел, и не был бы годен ни к чему…

Не так давно было установлено, что она сама забыла даже основы чтения и письма за ненадобностью, что сделало её объектом насмешек Ибрахима. Её сыновья даже предложили позаниматься с ней, чтобы помочь вспомнить забытое в ответ на проявленное к ним внимание, которым она так гордилась. Это вызывало у неё немного гнева и много смеха. А затем она выразила свои чувства одной фразой:

— Женщине нет необходимости уметь читать и писать, поскольку она не пишет любовных писем!

Она казалась счастливой и довольной своей семьёй, хотя наверное, аппетит Абдуль Мунима и Ахмада не вызывал у неё особого восторга. Их худощавость выводила её из себя, и она недовольно сказала:

— Я уже тысячу раз вам обоим говорила, чтобы вы пили настой из ромашки для улучшения аппетита. Вы должны хорошо питаться. Разве вы не видите, как ест ваш отец?

Оба юноши улыбнулись и посмотрели на отца. Тот заметил:

— А почему бы тебе не привести в пример себя, ведь ты всё перемалываешь, словно мельница?

Она улыбнулась:

— Я оставляю им свободу выбора и определения.

Ибрахим протестующе сказал:

— Твои завистливые глаза, госпожа, сглазили меня. Поэтому доктор предписал мне удалить зубы…

В её глазах мелькнул нежный взгляд, и она сказала:

— Не бойся. Как только это зло будет устранено, ты не будешь больше жаловаться на боль, Иншалла…

Тут к ней обратился Ахмад:

— Наш сосед, что живёт на втором этаже, просит отсрочить ему квартплату до следующего месяца. Он повстречал меня на лестнице и высказал эту просьбу!

Хмуро поглядев на него, Хадиджа спросила:

— И что ты ответил ему:

— Я пообещал ему, что поговорю с отцом…

— И ты говорил с отцом?

— Сейчас я говорю с тобой!

— Мы не делим с ним квартиру. С чего бы это ему делить с нами наш доход? Если мы проявим к нему снисходительность, то арендатор с первого этажа последует его примеру. Ты ещё не знаешь людей, и не вмешивайся в то, что тебя не касается…

Ахмад вопросительно поглядел на отца:

— Что ты думаешь, папа?

Ибрахим Шаукат улыбнулся и сказал:

— Ты ведь можешь избавить меня от этой головной боли. У тебя есть мать…

Ахмад вновь обратился к матери:

— Если мы сделаем послабление для человека, который находится в стеснённых условиях, то и сами никогда не будем голодать…

Хадиджа с досадой сказала:

— Его жена уже говорила со мной, и я отсрочила ей плату за квартиру, так что успокойся. Но я объяснила ей, что плата аренды за квартиру такая же обязанность, как траты на пищу и питьё. Разве я ошибаюсь? Меня иногда подвергают критике за то, что я не завожу себе подруг среди соседок. Однако тот, кто хорошо знает людей, благодарит Аллаха за то, что он в одиночестве…

Ахмад, подвигав глазом, спросил снова:

— Мы что, лучше других людей?

Хадиджа нахмурилась:

— Да, если, конечно, тебе не известно о себе что-то, что противоречит этому мнению!

Тут Абдуль Муним сказал:

— Он думает о себе, что он лучший из всех людей, и есть только одно правильное мнение — его. И вся мудрость принадлежит только ему!

Хадиджа саркастически заметила:

— И ещё он считает, что люди могут снимать дом и при этом не платить арендную плату!

Абдуль Муним засмеялся:

— Он убеждён, что некоторые люди имеют абсолютное право владеть домом…

Качая головой, Хадиджа сказал:

— Жаль мне его за такое бесполезное мнение…

Ахмад гневно посмотрел на брата, но Абдуль Муним только равнодушно пожал плечами и сказал:

— Прежде чем злиться, сначала погляди на себя…

Ахмад запротестовал:

— Нам лучше не спорить друг с другом!

— Да уж, лучше подожди, пока вырастешь…

— Ты старше меня на год, не более…

— Тот, кто старше тебя даже на день, на целый год умнее тебя…

— В эту поговорку я не верю!

— Слушай, меня интересует только одна вещь: чтобы ты вновь стал молиться вместе со мной…

Хадиджа с сожалением покачала головой и сказала:

— Твой брат прав. Люди, вырастая, мудреют, а вот ты… Прибегаю к помощи Господа от тебя. Даже твой отец молится и постится. Как ты мог так поступить с собой? Я задаю себе этот вопрос и днём, и ночью!

Абдуль Муним твёрдым голосом уверенного в себе человека произнёс:

— Если откровенно, ему нужно как следует промыть мозги…

— Он просто…

— Мам, послушай, у этого парня нет никакой религии. Вот в чём я уверен…

Ахмад словно в приступе гнева махнул рукой и воскликнул:

— Откуда у тебя право судить сердца других?

— Поступки выдают тайники души. — Скрывая улыбку, он сказал. — Враг Господний!

Ибрахим Шаукат с тем же спокойствием и уверенностью заметил:

— Не выдвигай несправедливых обвинений против брата.

Глядя на Ахмада, Хадиджа сказала Абдуль Муниму:

— Не лишай своего брата самого драгоценного, что только может быть у человека. Как же так, чтобы он не был верующим?! Родным его матери не хватает разве что чалмы, чтобы их называли богословами. Его прадед был одним из настоящих религиозных деятелей. Когда мы росли, все вокруг нас молились и постились так, словно мы жили в мечети!

Ахмад насмешливо заметил:

— Да, вроде моего дяди Ясина…!

Ибрахим Шаукат не мог сдержать смешка. Хадиджа, делая сердитый вид, сказала:

— О своём дяде говори с уважением. Что с ним такого? Сердце его наполнено верой, и Господь ведёт его по истинному пути. Погляди на своих деда и бабку.

— А мой дядя Камаль?

— Твой дядя Камаль — один из любимчиков Хусейна. Ты не знаешь ничего.

— Некоторые люди ничего не знают..

Абдуль Муним вызывающе спросил его:

— Если бы все люди стали пренебрегать своей религией, тогда тебя бы это оправдало?

Ахмад спокойно ответил:

— В любом случае, обо мне не тревожься. Ты никогда не понесёшь ответа за мои грехи!

Тут вмешался Ибрахим Шаукат:

— Хватит вам уже ссориться. Я бы хотел видеть вас такими же, как ваш кузен Ридван…

Хадиджа с недовольством уставилась на него, как будто ей было неприятно, что он считает Ридвана лучше, чем её сыновей. Ибрахим, поясняя свою точку зрения, сказал:

— Этот юноша имеет связи с крупными людьми в политике. Он умный парень и обеспечил себе этим блестящее будущее…

Хадиджа сердито сказала:

— Я не разделяю твоего мнения. Ридван — несчастный парень, как и всякий, кто лишён материнской заботы. А «госпожу» Занубу на самом деле он не интересует. Меня не обманет её хорошее обращение с ним: это та же политика, что и у англичан. Поэтому бедный парень и не может нигде найти себе пристанища: большую часть времени он проводит вне дома. А что касается его связей с видными политиками, то это не имеет значения. Он учится на том же курсе, что и Абдуль Муним. Так к чему это твоё серьёзное замечание? Ты не знаешь, какие примеры следует приводить…

Ибрахим Шаукат пристально поглядел на неё, словно говоря: «Не возможно, чтобы ты когда-нибудь разделила моё мнение», и затем продолжил пояснять свою точку зрения:

— Сегодняшние молодые люди уже не те, что были когда-то. Политика изменила всё вокруг, и у любой важной персоны есть ученики. Амбициозный молодой человек, который хочет пробиться в жизни, нуждается в покровителе, к которому можно было бы обратиться. И заметное положение твоего отца опирается на его надёжные связи с важными персонами.

Хадиджа надменно сказала:

— Сами люди стремятся познакомиться с моим отцом; он же не стремится ни перед кем заискивать. А что до политики, то моим сыновьям нет до неё никакого дела. Если бы у них была возможность увидеть своего покойного дядю, то они сами бы прекрасно поняли, что я имею в виду. Ради «Да здравствует такой-то» и «Долой такого-то» сыновья народа погибают. И если бы покойный Фахми был жив сегодня, он бы был бы выдающимся судьёй…

Абдуль Муним сказал:

— Каждому свой путь. Мы же не будем никому подражать. И если бы мы захотели быть как Ридван, то были бы…

Хадиджа оценила это:

— Молодец!

Отец улыбнулся:

— Ты как твоя мать. И оба вы совершенно одинаковы…

Тут в дверь постучали. Пришла служанка, известившая о визите соседки, живущей на первом этаже. Хадиджа, поднимаясь, сказала:

— Интересно, что ей нужно?..Если отсрочка по квартплате, то придётся привести весь полицейский участок Гамалийи, чтобы нас разнять!

11

Улица Муски кишела народом. Толпился тут и местный люд, не говоря уже о потоках народа, устремлявшихся со стороны Атабы. Чистое апрельское солнце извергало пламя.

Абдуль Муним и Ахмад с немалым трудом прокладывали себе путь сквозь толпу, обливаясь потом. Взяв брата под руку, Ахмад спросил:

— Расскажи мне, что ты чувствуешь…

Абдуль Муним немного подумал и начал говорить:

— Я не знаю. Смерть всегда страшна, и особенно смерть монарха. Вся похоронная процессия была переполнена людьми настолько, что мне ни разу в жизни не доводилось видеть подобного. Я не был свидетелем смерти Саада Заглула, чтобы сравнивать с этой. Но мне кажется, что на большинство людей она произвела впечатление. Некоторые женщины плакали. Мы, египтяне, эмоциональный народ…

— Но я спрашиваю о том, что чувствуешь именно ты.

Абдуль Муним снова задумался, избегая столкновений с людьми из толпы, а затем сказал:

— Я не любил его. Как и все мы. Мне не грустно, но и не весело. Я следовал за гробом глазами, но не сердцем. Однако мысль об этом тиране, лежащем в гробу, оказала впечатление на меня. Нельзя просто так пройти мимо подобного зрелища и не впечатлиться им. Аллах — Господь для всех. Он живой и вечный, если бы только люди знали. Если бы король умер до того, как политическая ситуация изменилась, очень многие бы возликовали. А ты сам что испытываешь?

— Я не люблю деспотов, какой бы ни была политическая ситуация!

— Это прекрасно. Однако что ты испытываешь к виду смерти?

— Мне не нравится болезненный романтизм!

Абдуль Муним раздражённо спросил:

— Значит, ты обрадовался?

— Мне бы хотелось прожить побольше, чтобы увидеть мир, освобождённый от всех тиранов, независимо от их имён и черт…

Они ненадолго замолчали: их объяла усталость. Затем Ахмад снова спросил:

— А что будет после этого?

Уверенным тоном, характерным для него, Абдуль Муним ответил:

— Фарук — мальчишка. У него нет ни проницательности своего отца, ни такого же выдающегося ума. Если дела пойдут хорошо и переговоры будут удачными, а «Вафд» вернётся к власти, всё успокоится, и эпоха заговоров окончится… И будущее, кажется, обещает быть хорошим.

— А как же англичане?

— Если переговоры пройдут успешно, то англичане превратятся в наших друзей, а следовательно, союзу между дворцом и англичанами против народа придёт конец. И королю ничего не останется, как уважать Конституцию.

— «Вафд» лучше других партий…

— Несомненно. Но она ещё не так долго у власти, чтобы проявить всё, на что способна. И опыт в скором времени раскроет её истинный потенциал. Я согласен с тобой, что она лучше других партий, но наши амбиции не остановятся на достигнутом!

— Конечно, и я верю, что правление «Вафда» это хороший отправной пункт для большего прогресса. Вот и всё. Однако достигнем ли мы и впрямь соглашения с англичанами?

— Либо соглашение, либо возвращение к власти Сидки. В нашей стране есть неисчерпаемый запас предателей. Их задачей всегда было наказывать «Вафд», если англичане скажут «нет». Они замерли в ожидании. Вот в чём трагедия…

Когда они достигли Новой Дороги, то неожиданно столкнулись с дедом, Ахмадом Абд Аль-Джавадом, который направлялся в квартал ювелиров. Они подошли к нему и почтительно поприветствовали.

Он с улыбкой спросил их:

— Откуда и куда?

Абдуль Муним сказал:

— Мы ходили смотреть на похороны короля Фуада…

С улыбкой, не сходящей с его губ, Ахмад сказал:

— Спасибо вам за вдумчивые соболезнования.

Затем он пожал им обоим руки, и каждый отправился своей дорогой. Ахмад ненадолго проводил взглядом деда, а затем сказал:

— Наш дед очаровательный и элегантный. От него исходит такой приятный запах одеколона…

— Мама рассказывает удивительные вещи о его тирании…

— Я не думаю, что он тиран. В это невозможно поверить.

Абдуль Муним засмеялся:

— Даже сам покойный король Фуад в последнее время казался милым и хорошим…

Они вместе расхохотались и продолжили путь в кофейню Ахмада Абдо. В комнате напротив окна Ахмад увидел шейха с длинной бородой и проницательным взглядом, который сидел в центре группы, состоящей из молодых людей, что внимательно слушали его. Он остановился и сказал брату:

— Это твой друг, шейх Аль-Мануфи… «Когда земля извергнет свою ношу…»[78]. Здесь я должен тебя покинуть.

Абдуль Муним сказал:

— Иди же, присядь с нами. Мне бы хотелось, чтобы ты присел рядом с ним и послушал его. Спорь с ним, сколько тебе влезет. Многие из тех, что окружают его, это студенты Университета…

Высвобождая свою руку из руки брата, Ахмад сказал:

— Нет уж, дядюшка. Я уже однажды чуть не подрался с ним. Я не люблю фанатиков. До свидания…

Абдуль Муним проследил за ним критическим взглядом, а потом резко сказал:

— До свидания. Да наставит Господь наш тебя на истинный путь…

Затем Абдуль Муним присоединился к группе шейха Аль-Мануфи, директора начальной школы Аль-Хусейн. Тот встал, чтобы поприветствовать его, а вместе с ним встали и все остальные, сидевшие вокруг него, и обняли юношу. Когда шейх сел, они тоже сели, и он сказал, изучая Абдуль Мунима своим острым взглядом:

— Мы не видели тебя вчера…

— Это всё из-за учёбы…

— Усилия ради учёбы это приемлемое извинение. А почему твой брат покинул тебя и ушёл?

Абдуль Муним улыбнулся, но не ответил. Шейх Али Аль-Мануфи сказал:

— Господь наш направляет на истинный путь. Не удивляйтесь этому. Наш учитель сталкивался со многими, вроде него. И сегодня они являются наиболее искренними верующими и его последователями. И всё потому, что если Аллах захочет вести людей по прямому пути, то у шайтана не будет над ними никакой власти. Мы же — воины Аллаха, несущие свет Его и борющиеся с врагами Его. Из всех людей мы отдали свои души Ему. До чего же вы счастливы, воины Аллаха…

Один из сидевших рядом с шейхом сказал:

— Но царство шайтана так велико!

Шейх Али Аль-Мануфи с упрёком сказал:

— Посмотрите-ка на того, кто боится мира шайтана, когда с нами Аллах!.. Что мы ему скажем?.. Мы с Аллахом, и Аллах с нами. Чего же мы боимся?.. Кто ещё из воинов земли имеет силу, как ваша? Какое оружие более эффективно, чем ваше?..Англичане, французы, немцы, итальянцы слишком полагаются на свою материальную культуру; вы же опираетесь на истинную веру. Поистине, вера смягчает железо. Вера это самая большая сила в мире. Наполните свои чистые сердца верой, и вам будет принадлежать мир…

Кто-то ещё заметил:

— Мы-то верующие, но мы слабая нация.

Шейх сжал кулак и воскликнул:

— Если ты чувствуешь слабость, то твоя вера без твоего ведома ослабла. Вера создаёт и побуждает силу. Бомбы делаются такими же руками, как у вас, и это творение силы, а не её причина. Как наш пророк завоевал Аравийский полуостров?.. Как арабы покорили весь мир?

Абдуль Муним пылко ответил:

— Верой… Верой…

Тут послышался голос четвёртого человека:

— Но откуда у англичан эта сила, если они неверующие?

Шейх улыбнулся, прочёсывая пальцами бороду, и сказал:

— У каждого сильного есть своя вера. Они верят в отечество и в его интересы. Но вера в Аллаха превыше всякой силы. Для верующих в Аллаха достойнее быть сильнее верующих в мирскую жизнь. В нашем распоряжении, распоряжении мусульман есть зарытое сокровище, которое нам требуется только извлечь. Ислам должен возродиться, как в первоначальные времена. Мы мусульмане на словах, но мы должны быть ими на деле. Аллах даровал нам Свою Книгу, но мы проигнорировали её. Мы заслужили унижение и должны вернуться к Книге. Таков наш девиз: возвращение к Корану. К этому нас призывал наш лидер в Исмаилийе. С того самого часа, когда прозвучал его призыв, он вошёл в души людей, завоевал деревни и сёла, пока не наполнил сердца всех…

— Но разве не разумнее нам избегать политики?

— Религия — это убеждение, закон, политика. Аллах слишком милостив, чтобы оставить наиболее важные человеческие дела без руководства и законодательства. Фактически, это тема нашего сегодняшнего урока этим вечером…

Шейх был очень воодушевлён. Его подход заключался в том, чтобы утвердить какую-нибудь истину, затем вести на эту тему прения, получая вопросы от учеников и отвечая на них самому. Большая часть прений велась на основе приведения доказательств из Корана и хадисов. Он говорил так, как будто проповедовал, или даже читал проповеди всем посетителям, что сидели в кофейне. Ахмад, сидевший в самом дальнем её углу, слышал его, попивая зелёный чай. На губах его играла насмешливая улыбка, пока он с удивлением измерял пропасть, отделявшую его от этой возбуждённой группы, испытывая к ней презрение и гнев. Он настолько разъярился, что хотел уже бросить им вызов и потребовать от шейха говорить тише, дабы не нарушать покой посетителей кофейни, но отказался от своего намерения в тот момент, когда вспомнил, что среди них присутствует и его собственный брат. В конце концов, он не нашёл иного выхода, как покинуть кофейню с обидой..

12

Абдуль Муним вернулся в Суккарийю около восьми вечера. Духота улеглась и погода стала более приятной. В воздухе разливалась весенняя свежесть. Урок всё ещё звучал в его голове и отдавался в сердце, однако он был физически и умственно утомлён. В кромешной тьме он пересёк ограду дома, и в тот момент, когда уже было направился к лестнице, открылась дверь на первый этаж, и в свете, льющимся из квартиры, он увидел силуэт, медленно выскользнувший наружу. Затем дверь за ним закрылась, и силуэт поднялся по лестнице вверх, опередив его. У него в груди колотилось сердце, и горячая кровь пульсировала в ней, словно насекомое, возбуждённое зноем. Он увидел, что она ждёт его в темноте внизу на лестничной площадке.

Она глядела на него, а он глядел на неё, не отворачиваясь. Было просто удивительно, как молодое поколение дурачило взрослых: эта молоденькая девушка вышла из квартиры под предлогом посещения соседей, и непременно посетит их, только после флирта на лестничной площадке, погружённой в темноту. Он обнаружил, что голова его пуста, ибо все мысли, что бились в ней, испарились и разлетелись прочь. Он сосредоточился только на одном желании — насытить ту жажду, что не давала покоя его нервам и органам. Его искренняя вера, казалось, в гневе обратилась в бегство или погрузилась куда-то вглубь него, откуда брюзжала вне себя от злости. Но её голос тонул посреди шипения пылающего огня страсти. Разве она не его девушка?.. Да, так и есть. Свидетелями того были своды внутреннего дворика, лестничная клетка, угол крыши, что выходила на Суккарийю. Сомнений не было: она поджидала его возвращения, чтобы встретиться в удобный момент. И все эти старания только ради него!..

Он быстро и осторожно прошёл вверх, пока не остановился перед ней на лестнице. Их почти ничего не разделяло сейчас. Аромат её волос ударил ему в нос, а дыхание защекотало его шею. Он нежно погладил её плечо и прошептал:

— Давай поднимемся на вторую лестничную площадку, там мы будем в большей безопасности, чем здесь.

Она пошла вперёд, не проронив ни слова, а он крадучись последовал за ней. Когда они достигли второй площадки между этажами, она остановилась, опершись на стену. Он встал перед ней, затем обнял её. Она секунда сопротивлялась в силу привычки, затем замерла в его объятиях…

— Дорогая моя…

— Я из окна поджидала тебя, пока мама была занята подготовкой к празднику Шамм ан-Нисим.

— Поздравляю тебя. Дай же мне попробовать весну на твоих губах…

Их изголодавшиеся губы слились в долгом поцелуе. Затем она спросила:

— Где ты был?

Он в тот же миг вспомнил урок на тему политики в исламе, однако ответил так:

— В кофейне с некоторыми друзьями…

Тоном протеста она сказала:

— Ты был в кофейне, когда до экзамена остался всего месяц?

— Но ведь я же знаю свои обязанности. За твоё плохое мнение обо мне я накажу тебя вторым поцелуем…

— Ты очень громко говоришь. Забыл, где мы?

— Мы у себя дома, в своей комнате. Эта площадка — наша комната!

— Во второй половине дня, когда я собиралась идти к тёте, я поглядела вверх в надежде увидеть тебя в окне, но тут на улицу выглянула твоя мать, глаза наши встретились, и я задрожала от страха.

— Чего ты испугалась?

— Мне показалось, что ей известно, кого я там ищу, и она раскрыла мою тайну…

— Ты имеешь в виду нашу тайну? Это то, что связывает нас. Разве мы сейчас не единое целое?

Он с силой прижал её к груди, подчиняясь непокорному желанию, но одновременно он словно убегал от приглушённых голосов отчаянной капитуляции, протестующей внутри него. Его обжигал разожжённый в сердце огонь. Сила, способная растворить в едином водовороте сразу двоих, подчинила его своей власти…

Тишину нарушил стон. Затем он перевёл дыхание и в конце концов почувствовал, что темнота соединила в себе два силуэта. До него донёсся её нежный голос, застенчиво спросивший:

— Мы встретимся завтра?

Пытаясь насколько возможно совладать с собой, он возмущённо ответил:

— Да… Да, ты узнаешь об этом в своё время…

— Скажи мне сейчас…

С возрастающим раздражением он сказал:

— Я не знаю, когда у меня будет время завтра!

— Почему?..

— Иди же с миром. Я слышал какой-то звук!

— Нет. Здесь не было никаких звуков..

— Никто не должен нас застать вот так…

Он потрепал её по плечу, словно это была грязная тряпка, и с напускной мягкостью высвободился из её рук, а затем быстро поднялся по лестнице.

Родители сидели в гостиной, слушая радио, а дверь в кабинет была закрыта. Но свет, что просачивался из веерообразного окошка над дверью, указывал на то, что Ахмад занимается там. Пожелав родителям доброго вечера, Абдуль Муним направился в спальню, чтобы переодеться. Он принял душ и сделал омовение, вернулся к себе и помолился. Сел на молитвенный коврик, скрестив ноги, и погрузился в глубокое созерцание. В глазах его была печаль, а грудь пылала от горести. Он чувствовал, что вот-вот заплачет и молил Господа прогнать с его пути шайтана и укрепить его силы для сопротивления искушению. Этим шайтаном, вставшим у него на пути, была девушка, разжигавшая в крови его неистовое желание. Ум его постоянно говорил «нет», зато сердце говорило «да», после чего эта страшная борьба, захватившая его, неизменно оканчивалась поражением и сожалением. Каждый день приносил с собой это испытание, а каждое испытание — адский огонь. Когда же кончится это мучение?! Вся его духовная борьба была под угрозой крушения, словно он строил воздушные замки. Утопая в грязи, он не мог найти ровной почвы, за которую можно было бы схватиться. Как бы ему хотелось, чтобы это сожаление помогло ему вернуть хотя бы один ушедший час.

13

Наконец-то Ахмад ибн Ибрахим Шаукат отыскал путь в здание редакции журнала «Новый человек» в Гамре. Здание, расположенное между двумя трамвайными остановками, имело два этажа и еще один, цокольный. Ахмад с первого взгляда понял, что верхний этаж был жилым, на что указывало постиранное бельё, вывешенное на балконе. Первый же этаж привлёк его внимание названием журнала на дверях. Цокольный этаж предназначался для типографии, так как через просветы решёток на окнах он различил печатные станки. Он поднялся на четыре ступени на первый этаж и спросил первого попавшегося навстречу человека, который нёс гранки, где ему найти мастера Адли Карима, главного редактора журнала. Ему указали на закрытую дверь в конце зала, где совершенно не было мебели, на которой виднелась табличка: «Главный редактор». Проходя по коридору, Ахмад осматривался вокруг себя в надежде увидеть охранника, но так никого и не встретив, оказался перед дверью. Немного помедлив, он мягко постучал в дверь и услышал изнутри голос, что сказал: «Войдите». Тогда Ахмад открыл дверь и вошёл.

Из дальнего конца зала на него вопросительно уставились большие глаза из-под косматых седых бровей. Юноша закрыл за собой дверь и извиняющимся тоном сказал:

— Простите, только минутку…

— Прошу…

Ахмад приблизился к столу, на котором в кучу были свалены книги и бумаги, и поприветствовал редактора, что встал, чтобы поздороваться с ним. После того, как мужчина сел, он пригласил присесть и Ахмада. Тот чувствовал облегчение и гордость, глядя на великого мастера, благодаря журналу и работам которого за три прошедших года на него нашло столько просветления. Он уставился на бледное лицо этого человека, на которое возраст наложил свой отпечаток, на его поседевшие волосы, а также на единственный признак, оставшийся от молодости — глубоко посаженные глаза, сверкавшие проницательным блеском.

Это был его мастер, или «духовный отец», как он сам называл его. И сейчас он находился в комнате вдохновения, стенами которой служили ряды книг, тянувшихся до самого потолка.

Мужчина вопросительным тоном произнёс:

— Добро пожаловать?

Ахмад любезно ответил:

— Я пришёл, чтобы оплатить подписку на журнал.

Когда он успокоился, видя положительное воздействие, оказанное его словами, то продолжил:

— И ещё спросить о судьбе статьи, которую я послал в журнал две недели назад.

Мастер Адли Карим улыбнулся и спросил:

— Как вас зовут?

— Ахмад ибн Ибрахим Шаукат.

На лбу редактора появилась складка из-за напряжённого усилия, чтобы вспомнить. Затем он сказал:

— Я помню вас: вы были первым подписчиком моего журнала. Да, и вы привели мне ещё троих подписчиков, так? Я помню имя Шаукат, и полагаю, что послал вам благодарственное письмо от имени журнала. Так?

Вдохновлённый этим прекрасным упоминанием, Ахмад почувствовал признательное облегчение:

— В вашем письме, что я получил, вы назвали меня «первым другом журнала»!

— Это правда. Журнал «Новый человек» посвящён принципу, и ему нужны друзья, которые будут привержены ему, чтобы проложить себе путь среди вороха иллюстрированных и монополизированных журналов. Добро пожаловать, друг журнала. Но разве вы не наносили нам визит раньше?

— Нет. Я получил диплом бакалавра только месяц назад.

Мастер Адли Карим засмеялся и сказал:

— Вы думаете, что журнал могут посещать люди, имеющие степень бакалавра?!

Ахмад застенчиво улыбнулся и ответил:

— Да нет же, конечно. Я имею в виду, что был молод.

Мастер серьёзно заметил:

— Читателю журнала «Новый человек» не пристало судить человека по его возрасту: в нашей стране есть старики, которым перевалило за шестьдесят, но ум которых по-прежнему молод, и есть также молодые люди, что вступили в пору весны жизни, но умы их настолько стары, словно они прожили уже целую эру или даже больше. Такова болезнь Востока…

Затем более мягким тоном он спросил:

— А вы раньше присылали нам свои статьи?

— Три статьи, которым суждено было остаться без внимания. А в отношении последней статьи я очень надеялся, что её опубликуют!

— О чём она?.. Извините, но я ежедневно получаю десятки статей!

— О теории Ле Бона на образование и мои комментарии к ней!

— В любом случае, вы обнаружите её в секретариате — это соседняя от меня комната — и узнаете её судьбу…

Ахмад уже собирался было подняться, но мастер Адли сделал ему знак остаться на месте и сказал:

— Сегодня журнал почти в отпуске. Я надеюсь, что вы немного посидите со мной, чтобы побеседовать.

Ахмад с глубоким чувством облегчения пролепетал:

— С огромной радостью, эфенди.

— Вы сказали, что получили степень бакалавра в этом году. Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

— Скороспелый. Это хорошо. Журнал знают в средней школе?

— Нет, к сожалению…

— Знаю. Большинство наших читателей — студенты университетов. Чтение в Египте — это дешёвое развлечение. Не будет у нас прогресса до тех пор, пока мы не признаем, что чтение — это жизненная необходимость.

После недолгой паузы он продолжил:

— А как сами ученики относятся к этому?

Ахмад вопросительно поглядел на него, словно прося пояснить его слова, и тот сказал:

— Я спрашиваю об их политической ориентации, поскольку это более очевидно, чем всё прочее…

— Подавляющее большинство учеников — вафдисты…

— А ходят ли разговоры о новых движениях?

— Разве что «Миср Аль-Фата»[79]. Но у него нет никакого веса. Его сторонников можно пересчитать по пальцам. У других партий нет последователей, за исключением родственников их лидеров. Есть также меньшинство, которое вообще не интересуется партийными делами. Остальные же, среди которых и я, предпочитают «Вафд» всем прочим, но мы желаем чего-то более совершенного…

Мужчина с удовлетворением сказал:

— Я об этом и спрашиваю. «Вафд» — народная партия, это серьёзный и одновременно естественный шаг в развитии. Националистическая партия была турецкой, религиозной, реакционной. Но «Вафд» — это выкристаллизовавшийся египетский национализм, очищенный от недостатков и скверны. Это школа национализма и демократии. Однако дело в том, что народ не удовлетворён этой школой, и не должен быть удовлетворён ею. Нам нужен новый этап развития. Мы хотим социальную школу, ибо независимость — это ещё не конечная цель, а лишь средство достижения конституционных, экономических и гуманитарных прав народа.

Ахмад воодушевлённо воскликнул:

— До чего прекрасные слова!

— «Вафд» должна быть отправной точкой, а «Молодой Египет» — это фашистское, реакционистское, преступное движение. Оно также опасно, как и религиозный реакционизм, и является ни чем иным, как отголоском немецкого и итальянского милитаризма, который преклоняется перед силой, основывается на диктатуре и попирает человеческие ценности и достоинство. Реакционизм — это недуг, который вполне освоился на Востоке, вроде холеры и тифа, и который следует искоренить…

Ахмад снова воодушевлённо заметил:

— Коллектив журнала «Новый человек» твёрдо убеждён в этом.

Редактор горестно покачал своей крупной головой:

— И поэтому журнал является мишенью реакционеров всех мастей. Они обвиняют его в развращении молодёжи!

— Как раньше обвиняли Сократа…

Мастер Адли Карим довольно улыбнулся и спросил:

— Какова ваша цель? Я имею в виду, на какой факультет будете поступать?

— На филологический…

Мастер выпрямился и заметил:

— Литература — это один из величайших инструментов освобождения, но она также может быт инструментом реакционизма. Следите за тем, по какому пути идёте. Из Аль-Азхара и Университета Дар аль-Улум вышла жалкая литература, что оставила целые поколения с застывшим умом и сломанным духом. Как бы там ни было — не удивляйтесь, что вам это откровенно заявляет человек, сам считающийся одной из фигур в мире литературы. Наука — это основа современной жизни. Мы должны изучать науку и насыщаться научным мышлением. Незнакомому с наукой нет места в двадцатом веке, даже если он будет гением. Писатели должны получить в этом свою долю. Наука больше не зиждется на учёных. Хотя, конечно, на них лежит ответственность за овладение знаниями, их углубление, исследования и открытия, но каждый культурный человек, помимо того, должен осветить себя светом науки, принять её принципы и методы, использовать её стиль. Наука должна занять место пророчества и религии в древнем мире…

Убеждённый словами мастера, Ахмад сказал:

— И поэтому посланием журнала «Новый человек» стал прогресс общества на научной основе…

Адли Карим с интересом ответил:

— Да, любой из нас должен выполнить свой долг, даже если он окажется одним воином в поле…

Ахмад одобрительно кивнул головой, и мастер продолжил:

— Изучайте литературу, раз вам так угодно. Но позаботьтесь о своём интеллекте в большей степени, чем о том, что вы учите наизусть на уроках. И не забывайте о современной науке — в вашей библиотеке должно быть место наряду с Шекспиром и Шопенгауэром для Канта, Дарвина, Фрейда, Маркса, Энгельса, и будьте в этом таким же ревностным, как верующие. Но помните также, что у каждой эпохи свои пророки, а пророками нынешнего времени являются учёные.

Редактор улыбнулся Ахмаду, что вселило в него чувство, что пришла пора откланяться, и он встал, протянул ему руку, попрощался и вышел из кабинета с чувством живой радости. В вестибюле он вспомнил о подписке и своей статье и направился в соседнюю комнату. Он постучал в дверь, попросил разрешения и вошёл. В комнате находилось три письменных стола. Два стола пустовали, а за третьим сидела девушка. Ахмад не ожидал этого и остановился, изумлённо глядя на неё. Ей было лет двадцать, кожа её была очень смуглой, глаза и волосы чёрными. У неё был изящный нос, заострённый подбородок и тонкие губы, свидетельствующие о силе, однако не портящие её миловидности. Разглядывая его, она спросила:

— Да?…

Подкрепляя свою позицию, он заявил:

— Подписка…

Он заплатил за подписку и взял квитанцию. В этот момент им овладело смущение, и он сказал:

— Я посылал свою статью в журнал, и господин Адли Карим сообщил мне, что она должна быть в секретариате.

Тут она предложила ему присесть на стул напротив стола. Когда он сел, она спросила:

— Пожалуйста, подскажите название статьи.

Ахмад, испытывая неловкость перед этой девушкой, сказал:

— Образование согласно Ле Бону.

Она открыла папку и стала просматривать бумаги в ней, пока наконец не вытащила статью. Ахмад узнал свой почерк, и сердце его заколотилось. Он попытался прочитать красную надпись на ней со своего места, но она избавила его от этих усилий и сказала:

— На ней написано следующее: «Обобщить и опубликовать в главе ‘Письма читателей’».

Ахмад почувствовал разочарование, и какое-то время просто смотрел на неё, не говоря ни слова. Наконец он спросил:

— В каком номере?

— В следующем номере.

После некоторого колебания он снова спросил:

— И кто её обобщит?

— Я.

Он почувствовал раздражение, однако задал вопрос:

— И она будет подписана моим именем?

Она рассмеялась:

— Конечно. У нас есть обычай пояснять, что мы получаем от авторов, — она посмотрела на подпись под статьёй. — Ахмад ибн Ибрахим Шаукат. Затем мы сделаем достаточное обобщение вашей идеи!

Он немного поколебался и сказал:

— Было бы намного лучше, если бы её опубликовали полностью…

Она улыбнулась:

— В следующий раз, Иншалла…

Он молча поглядел на неё и спросил:

— Вы работаете здесь?

— Как видите!

Его так и подмывало спросить также о её должности, но в самый последний момент мужество покинуло его, и он спросил только:

— Как вас зовут, будьте любезны, чтобы я мог попросить вас к телефону, если что-то потребуется!

— Сусан Хаммад.

— Большое спасибо.

Он поднялся, помахав ей на прощание рукой. Перед тем, как покинуть комнату, повернулся к ней и сказал:

— Я надеюсь, вы сделаете тщательное обобщение.

— Я знаю своё дело!

Он вышел из комнаты, сожалея о том, что сказал…

14

Камаль был в своём кабинете, когда к нему вошла Умм Ханафи и доложила:

— Господин Фуад Аль-Хамзави пришёл к господину хозяину…

Камаль, облачённый в свой просторный джильбаб, поднялся и поспешил вниз. Значит, Фуад спустя год отсутствия в Каире вернулся будущим государственным прокурором по району Кена!.. В груди его кипели дружба и любовь к нему, однако к ним примешивалось чувство неловкости. Его дружба с Фуадом и раньше, и сейчас таила в себе борьбу между привязанностью и отвращением, любовью и ревностью. Сколько бы ни пытался он возвыситься в плане интеллекта, несмотря на это, его инстинкты выталкивали его на низкий мирской уровень. Спускаясь по лестнице, он не сомневался, что этот визит вызовет у него счастливые воспоминания, хотя в то же время и разбередит раны, что почти уже зажили. Когда он прошёл в гостиную, где на кофейную посиделку собрались его мать, Аиша и Наима, он услышал шёпот матери:

— Он попросит руки Наимы…

Почувствовав присутствие в комнате Камаля, она обернулась к нему и сказала:

— Твой друг здесь. До чего же он мил! Хотел даже поцеловать мою руку, но я не дала ему!

Камаль увидел отца, сидевшего по-турецки на диване, и Фуада, сидящего на кресле напротив него. Старые друзья пожали друг другу руки, и Камаль поприветствовал Фуада:

— Слава Богу за твоё благополучное возвращение. Добро пожаловать… Ты в отпуске?

Вместо него ответил господин Ахмад с улыбкой на лице:

— Нет, его перевели в прокуратуру Каира. Наконец-то он здесь после долгого отсутствия в Верхнем Египте…

Камаль уселся на диван и сказал:

— Поздравляю. Отныне и впредь мы надеемся видеть тебя почаще.

Фуад ответил:

— Конечно. С первого числа следующего месяца мы будем жить в Аббасийе. Мы снимаем там квартиру по соседству с полицейским участком Аль-Вайли…

Внешне Фуад не слишком изменился, однако здоровье его явно поправилось: и фигура располнела, и лицо налилось румянцем. Зато глаза всё так же источали искры сверкающего интеллекта. Господин Ахмад спросил молодого человека:

— Как поживает ваш отец?.. Я не видел его целую неделю.

— Его здоровье не так уж хорошо, как хотелось бы. Он по-прежнему сожалеет, что оставил работу. Но надеется, что преемник его выполняет свои обязанности добросовестно.

Господин Ахмад засмеялся:

— Сейчас ему требуется моё постоянное внимание. А ваш отец, да исцелит его Аллах и да пошлёт ему крепкого здоровья, занимался всеми делами сам…

Фуад выпрямился в своём кресле и положил ногу на ногу, и это движение его привлекло внимание Камаля, вызвав у него тревогу. Отец, казалось, даже и не заметил этого. Значит, вот как развиваются дела у Фуада?! Да, он видный прокурор. Но неужели он забыл, кто сидит перед ним? Боже! И это ещё не всё! Он вытащил портсигар и протянул его господину Ахмаду, но тот любезно отклонил его! Да, и впрямь, его юридическая карьера заставила его забыть о таких вещах, но к сожалению, эта забывчивость распространялась и на того, кто был его благодетелем, сделавшим ему одолжение, которое рассеялось в воздухе, словно дым от этих роскошных сигарет.

В жестах Фуада вроде бы и не было никакой натянутости и неестественности, поскольку он сам был теперь господином, бравшим на себя ответственность. Отец обратился к Камалю:

— Поздравь его и ты с продвижением в прокуратуре.

Камаль улыбнулся:

— Поздравляю. Поздравляю. Надеюсь, что в скором времени буду поздравлять тебя с занятием места судьи.

Фуад ответил:

— Это будет следующим шагом, Иншалла…

Он, по всей видимости, считал, что как только станет судьёй, ему будет позволительно даже помочиться перед тем, кто сидел сейчас перед ним! А учитель начальной школы так и останется учителем, и не более того. С него достаточно и его густых усов и многотонной культуры, под тяжестью которой его голова склонилась вниз.

Господин Ахмад с интересом поглядел на Фуада и спросил:

— Как там политическая ситуация?

Фуад с удовлетворением отметил:

— Свершилось чудо! В Лондоне был подписан договор. Я услышал по радио об объявлении независимости Египта[80] и прекращении действия четырёх оговорок Великобритании, и не мог поверить своим ушам. Да и кто бы поверил такому?

— Значит, вы рады договору?

Кивнув головой так, как будто он лично в этом участвовал, Фуад сказал:

— В целом да. В отношении этого договора есть те, кто настроен против него, но есть и те, кто делает это, кривя душой. Если рассмотреть обстоятельства, в которых мы находимся, и вспомнить, что наш народ терпел эпоху правления Исмаила Сидки, и несмотря на всю её горечь, не бунтовал против него, нам следует считать договор успешным шагом. Он устранил оговорки и подготовил почву для упразднения иностранных концессий, ограничил срок оккупации над определённым регионом. Без сомнения, это значительный шаг.

Энтузиазм Ахмада по случаю заключения договора был больше, чем у Фуада, но осведомлённость о его условиях — меньше. Ему бы хотелось, чтобы молодой человек больше соглашался с его мнением, но когда его ожидания не оправдались, он упрямо заявил:

— В любом случае, нам следует помнить, что «Вафд» вернул нации конституцию и добился для неё независимости, хоть и спустя время…

Камаль подумал: «Фуад всегда холодно относился к политике, и видимо, не изменился, хотя, кажется, он склоняется в сторону „Вафда“. Я сам долгое время был эмоционально увлечён всем этим. Но затем со мной случилось превращение, и я больше ни во что не верю. Даже сама политика не избавит меня от ненасытного сомнения. Но моё сердце не перестаёт биться в националистическом пылу, несмотря на мой разум».

Фуад смеясь, продолжил:

— В период революции прокуратура замыкается и отступает назад, тогда как полиция, наоборот, выходит на первый план, поскольку периоды волнений и революции это ещё и время власти полиции. И если «Вафд» вернётся к власти, он вернёт прокуратуре её статус, а полицию заставит соблюдать рамки. В период естественной власти последнее слово будет за законом.

Ахмад прокомментировал это так:

— А разве можно забыть эпоху Сидки?! Солдаты сгоняли население с помощью дубинок в дни выборов. Многие наши знатные друзья заплатили слишком высокую цену за непоколебимую верность «Вафду»: их дома разрушили, а сами они обанкротились. И вот мы видим, что этот «шайтан» уже в составе переговорной комиссии в одеждах либерального националиста!

Фуад ответил:

— Сами обстоятельства требовали коалиции. И такой коалиции бы не было, если бы этот шайтан не присоединился к ней со своими помощниками. Самое главное — это конечный результат.

Фуад задержался в обществе Ахмада ещё ненадолго, попивая кофе, пока Камаль внимательно разглядывал его. Он заметил на нём элегантный белый шёлковый костюм и алую розу в петлице, а также сильную личность, в которую превратила его должность. В глубине души он почувствовал, что несмотря на всё, он будет рад, если этот молодой человек попросит руки его племянницы, хотя сам Фуад не затрагивал эту тему. Казалось, он даже хочет уйти, и сказал господину Ахмаду:

— Должно быть, сейчас пришло время отправляться в лавку. Я останусь с Камалем, но навещу вас до отъезда на курорт в Александрию, где решил провести остаток августа и начало сентября.

Он поднялся и пожал руку Ахмаду на прощание, затем вышел из комнаты вслед за Камалем. Они поднялись вместе наверх, где устроились в кабинете. Фуад принялся с улыбкой рассматривать книги, выставленные рядами, и спросил:

— Нельзя ли мне взять у тебя книгу почитать?

Скрывая недовольство, Камаль ответил:

— Я буду только рад. А что ты обычно читаешь в свободное время?

— У меня есть сборники стихов Шауки, Хафиза, Мутрана, некоторые книги Аль-Джахиза и Аль-Маарри. Но особенно я люблю «Правила дольней жизни и религии» Маварди[81], не говоря уже о произведениях современных авторов, наряду с Диккенсом и Конан Дойлем. Но моя полная отдача закону отнимает у меня большую часть времени.

Он встал и принялся осматривать книги, читая их названия, затем вернулся и фыркнул:

— Чисто философская библиотека. Ко мне она не имеет никакого отношения. Я читаю журнал «Аль-Фикр», для которого ты пишешь статьи, и последовательно слежу за ними несколько лет. Не стану утверждать, что читал все или помню что-либо из них. Философские статьи читать тяжелее всего, а государственный прокурор обременён работой. Почему бы тебе не писать на популярные темы?

Камаль так часто слышал собственными ушами, как принижают плоды его стараний, что не очень-то и огорчался из-за этого, ибо уже привык. Сомнения поглощали всё, даже саму грусть. А что есть слава? И что есть популярность? На самом деле его даже радовало, что Фуад находил чтение его статей бесполезным времяпрепровождением для себя. Он спросил его:

— Что ты имеешь в виду под популярными темами?

— Литературу, к примеру.

— Когда мы были вместе, я читал некоторые остроумные литературные вещи, однако я не литератор…

— Тогда оставайся один в философии. Разве ты не философ?

«Разве ты не философ?! Эта фраза врезалась в его сознание настолько, что сердце его задрожало от ужаса, ведь именно она прозвучала из уст Аиды на Дворцовой улице когда-то!»

Чтобы скрыть волнение, закипавшее в груди, Камаль громко рассмеялся и вспомнил те далёкие дни, когда Фуад был привязан к нему и следовал за ним повсюду, словно тень. И вот теперь он смотрит на важного человека, достойного дружбы и верности!..

«А какую пользу я извлёк из своей жизни?..»

Его друг рассматривал его усы и внезапно засмеялся и сказал:

— А если?!

В глазах Камаля появился вопрос, что означали эти последние слова. Фуад ответил:

— Нам обоим почти тридцать, и никто из нас так и не женился. Наше поколение так и кишит холостяками. Кризисное поколение, ты не находишь?

— Я не сдвинусь с места…

— Не знаю почему, но я уверен, что ты никогда не женишься.

— Всю свою жизнь ты был очень проницательным…

Нежно улыбаясь, как будто желая тем самым заранее оправдать свои слова, Фуад сказал:

— Ты эгоист. Отказываешься жениться только ради того, чтобы быть полновластным хозяином собственной жизни. Брат мой, наш пророк женился, но это нисколько не мешало ему иметь возвышенную духовную жизнь…

Он засмеялся и пояснил:

— Извини, что я привёл пример с пророком. Я ведь почти что забыл, что ты… Ну да ладно, не будем спешить. Ты больше не тот старый атеист, что прежде. Сейчас ты сомневаешься даже в самом атеизме, а это уже полезный шаг на пути к вере…

Камаль спокойно ответил:

— Давай не будем философствовать. Тебе это не нравится. Скажи-ка мне лучше, почему ты сам всё ещё не женился, если у тебя такое мнение о холостяцкой жизни?

Он тут же почувствовал, что не должен был задавать ему этот вопрос, из страха, что Фуад расценит это как тонкий намёк на сватовство к Наиме! Но Фуад, казалось, и не думал об этом, более того, он даже громко рассмеялся, не выходя за рамки сохранения достоинства, и сказал:

— Ты же знаешь, что я поздно испортил свою жизнь, а не в раннем возрасте, как ты. Я ещё недостаточно нагулялся!

— А когда нагуляешься, женишься?

Фуад отмахнулся в воздухе тыльной стороной ладони, словно отгоняя ложь, и признался:

— Раз уж я терпел до сегодняшнего дня, то потерплю и ещё, пока не стану судьёй, например. И тогда смогу породниться хоть с министром, если захочу…

«О, да ты сын Джамиля Аль-Хамзави!.. Жених дочери министра, свекровь которой откуда-нибудь из рабочего района, вроде Аль-Мубайиды! Я брошу вызов Лейбницу, который доказал наличие зла в мире, чтобы доказать это!»

— Ты рассматриваешь брак как…

Фуад, посмеиваясь, оборвал его, прежде чем он успел закончить свою фразу:

— Это лучше, чем вообще не рассматривать его!

— Но как же счастье?..

— Не философствуй!.. Счастье — это субъективное искусство. Ты можешь найти счастье с дочерью министра, тогда как не найдёшь ничего, кроме горя, если женишься на ком-то из твоей среды. Брак — это договор, вроде того, что подписал вчера Ан-Наххас. Это и торг, и оценка, и сметливость, и дальновидность, и выгоды, и недостатки. В нашей стране высокое положение можно приобрести только таким путём. На прошлой неделе один человек, которому нет ещё и сорока, был назначен старшим судьёй, тогда как я всю жизнь служу этой системе, выполняя кропотливый труд, так достигнув этого высокого поста!

Что мог сказать учитель начальной школы?.. Вся его жизнь проходила на государственной службе шестого класса, хотя философия переполняла его голову до краёв…

— Твоё положение освобождает тебя от ввязывания в такие авантюры…

— Если бы не эти авантюры, ни один премьер-министр не смог бы собрать кабинет!

Камаль засмеялся через силу и сказал:

— Тебе нужна всё же доля философии, глоток Спинозы…

— Ты лучше пей её сам. Ну да хватит об этом. Лучше расскажи мне, где можно хорошо поразвлечься и выпить. В Кене я должен был делать это потихоньку, осторожно. Наше положение требует от нас скрываться от людей и избегать их в таких местах. Вечная борьба между нами и полицией требует ещё большей осторожности. Государственный прокурор это серьёзная и утомительная должность…

«Мы снова возвращаемся к разговору, угрожавшему разорвать меня на части от горечи. В таком свете по сравнению с твоей моя жизнь кажется дисциплинированной и культурной, но также и величайшим испытанием для моей философии, вечно ставящей меня в тупик…»

— Представь, что обстоятельства сводят меня со множеством знатных персон, которые затем приглашают меня в свои особняки, и я чувствую себя вынужденным отказаться от этих приглашений, чтобы это не отразилось на исполнении мной своих обязанностей по службе. Но их менталитет не приемлет и не понимает этого. Все местные вельможи обвиняют меня в высокомерии, тогда как моей вины здесь нет.

«Да нет, ты надменен, заносчив и ревностно заботишься о своём положении».

Однако вслух Камаль этого не сказал, а просто согласился с Фуадом:

— Да…

— И по тем же причинам я лишился доверия полиции. Я не доволен их непрямыми методами работы, и потому устраиваю им засаду. За мной стоит закон, а за ними — средневековое варварство. Все ненавидят меня, но право на моей стороне…

«Ты прав, и я давно это знаю. Ум и честность есть в тебе, но ты их не любишь и не можешь любить, ведь ты не держишься за то, что правильно просто потому, что это правильно, ты делаешь это из тщеславия, высокомерия и чувства неполноценности. Таков уж человек. Я сталкиваюсь с подобными тебе, которые занимают даже самые низкие должности. Человек, который одновременно и мил, и влиятелен, не более чем миф. Однако каков же тогда смысл любви?.. И идеализма?.. И вообще чего-нибудь?!»

Их долгий разговор длился в таком ключе, и когда Фуад хотел уже уходить, он склонился к уху Камаля и спросил:

— Я новичок в Каире. А ты, конечно же, знаешь одно такое заведение, или даже несколько, и разумеется, тайное?..

Камаль улыбнулся:

— Учитель, как и прокурор, постоянно соблюдает осторожность…

— Прекрасно. Мы встретимся в скором времени. Сейчас я занят приведением в порядок новой квартиры. Нам обязательно надо будет как-нибудь хорошо провести время вечером!

— Договорились!

Они вместе вышли из комнаты, и Камаль не покидал его, пока не проводил до входной двери. Когда он проходил мимо первого этажа, возвращаясь назад, то встретил мать, ожидающую его у входа. Она с волнением спросила его:

— Он не говорил с тобой?

Он понял, о чём она его спрашивает, и испытал от этого невиданное прежде мучение. Однако он притворился, что ничего не знает, и в свою очередь спросил её:

— О чём?

— О Наиме!..

Камаль возмущённо ответил:

— Нет…

— Странно!..

Они обменялись долгим взглядом. Затем Амина снова заговорила с ним:

— Однако Джамиль Аль-Хамзави разговаривал с твоим отцом!

Камаль, скрывая, насколько возможно, свою ярость, сказал:

— Возможно, он говорил с ним не от имени сына…

— Это недостойно… Разве он не знает, кто он сам, и кто — она? Твой отец должен был дать ему понять его истинное положение.

— Фуад здесь ни при чём. Возможно, его отец поторопился и не задумался над этим, даже несмотря на лучшие побуждения…

— Но он, без сомнения, разговаривал с сыном. Неужели тот отказался?… Тот самый Фуад, который при помощи наших денег стал государственным служащим!..

— Не стоит говорить на эту тему…

— Сынок, это просто уму непостижимо. Разве он не знает, что принятие его как члена нашей семьи не делает нам чести?!..

— Ну тогда и не сожалей об этом, если этого не будет…

— Я не сожалею, я в гневе от такого оскорбления…

— Нет никакого оскорбления. Это только недоразумение…

И он грустный и смущённый вернулся в свою комнату, и принялся разговаривать сам с собой: «Наима — это прекрасная роза. Но я как человек, у которого из всех добродетелей только и осталось, что любовь к истине, должен спросить себя: действительно ли она ровня государственному прокурору?.. Несмотря на своё скромное происхождение, он может найти себе в спутницы жизни более образованную, богатую, да ещё и красивую девушку. Его добрый отец поторопился, хотя это не его вина. Но в разговоре со мной он был бестактным, да, без сомнения, он нахал, хотя и умный, честный, достойный, и в то же время бессовестный и высокомерный. Виноваты в том факторы, что разделяют нас и заражают нас этими недугами».

15

Журнал «Аль-Фикр» занимал первый этаж дома номер двадцать один по улице Абдель Азиз. Зарешёченные окна комнаты его владельца, господина Абдель Азиза Аль-Асьюти, выходили на затенённый переулок Баракат, и потому свет в ней горел и днём, и ночью.

На самом деле, каждый раз, как Камаль приходил в редакцию журнала, расположение её у самой земли и обветшалая обстановка напоминали ему о положении «мысли»[82] в его собственной стране и о его собственном положении в этом обществе.

Господин Абдель Азиз встретил его с приветливой дружеской улыбкой, что было совсем не удивительно, ибо они были знакомы ещё с 1930 года, то есть с того момента, когда Камаль начал отправлять ему свои философские статьи. По прошествии шести лет между ними было искреннее, хотя и неоплачиваемое сотрудничество; да по правде говоря, все авторы журнала способствовали развитию философии и культуры абсолютно бесплатно, ради царствия небесного!..

Всех авторов-добровольцев, включая тех, кто, как и он сам, специализировался на исламской философии, Абдель Азиз радушно приветствовал. Хотя он и был выпускником Аль-Азхара, он отправился во Францию, где провёл четыре года, занимаясь исследованиями и читая лекции, но не приобрёл учёной степени. Получая ежемесячный доход от недвижимости размером пятьдесят фунтов, он был достаточно обеспеченным, чтобы зарабатывать себе на жизнь, однако в 1923 году учредил журнал «Аль-Фикр», и упорно продолжал выпускать его, несмотря на то, что доходы от него не превышали все его старания.

Едва Камаль занял своё место на стуле, как в комнату вошёл мужчина примерно одного с ним возраста: одетый в серый полотняный костюм, высокого роста, хотя и меньше Камаля, худощавый, но полнее него, круглолицый, со лбом среднего размера, толстыми губами, тонким носом и острым подбородком, придававшим особые черты его полному лицу. Он лёгкой походкой и с улыбкой подошёл и протянул руку господину Абдель Азизу, и тот, пожав её, представил его Камалю:

— Господин Рияд Калдас, переводчик из Министерства образования. Он недавно присоединился к коллективу авторов «Аль-Фикр» и влил свежую кровь в наш научный журнал своими ежемесячными обзорами мировых пьес и короткими рассказами.

Затем он представил Камаля:

— Господин Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад. Возможно, вы читали его статьи?!

Оба мужчины пожали друг другу руки, и Рияд с восхищением произнёс:

— Я читаю эти статьи в течение многих лет. Это ценные статьи во всех смыслах этого слова…

Камаль осторожно поблагодарил его за похвалу, и оба сели напротив друг друга на стулья перед столом господина Абдель Азиза, который продолжил:

— Господин Рияд, не ждите от него, что он ответит вам подобным образом, и скажет, что читал ваши ценные рассказы. Он вообще не читает рассказы…

Рияд очаровательно засмеялся, показывая ряд своих блестящих зубов с промежутком между средними резцами.

— Так значит, вы не любите литературу?.. Нет ни одного философа, у которого бы не было своей особой теории о красоте, которая появляется на свет только после исчерпывающего исследования различных видов искусства, в том числе и литературы, разумеется…

С некоторым беспокойством Камаль сказал:

— Я не ненавижу литературу. Долгое время я отдыхал, читая стихи и прозу, но у меня так мало свободного времени!

— Это значит, что вы читали те рассказы, что смогли осилить, поскольку современная литература почти целиком состоит из коротких рассказов и пьес…

Камаль продолжил:

— Я много прочитал за всю свою жизнь, но я…

Но тут Абдель Азиз Аль-Асьюти, многозначительно улыбнувшись, прервал его:

— Отныне и впредь вы, господин Рияд, должны убеждать его в истинности ваших новых идей, и с вас вполне достаточно знать, что он философ, и его мания — это мысль.

Затем он обратился к Камалю с вопросом:

— Вы принесли свою ежемесячную статью?

Камаль вытащил среднего объёма конверт и молча положил его перед редактором, который в свою очередь взял его и извлёк несколько страниц статьи. Внимательно изучив название, спросил:

— О Бергсоне?… Замечательно!

Камаль заметил:

— Идея состоит в том, чтобы дать общее представление о роли, которую философия сыграла в истории современной мысли. Возможно, я дам более детальный обзор в дальнейшем…

Рияд Калдас с интересом следил за разговором и, ласково взирая на Камаля, сказал:

— Я следил за вашими статьями в течение многих лет, с тех пор, как вы начали писать о философии древних греков. Это были разнообразные статьи, зачастую даже противоречащие друг другу с точки зрения представляемой ими философии. Я понял, что вы историк, хотя я напрасно пытался отыскать вашу личную позицию в этих статьях, к какой школе принадлежите именно вы.

Абдель Азиз Аль-Асьюти заметил:

— Мы новички в философских учениях, и должны начать с общего представления идей. Может быть, доктор Камаль породит свою собственную, новую философскую школу? А вы, господин Рияд, возможно, станете одним из приверженцев кемализма?!

Они все рассмеялись. Камаль снял очки и принялся полировать линзы. Он быстро включался в разговор, особенно если ему был приятен собеседник, а атмосфера казалась приятной и безмятежной. Он сказал:

— Я всего лишь турист в музее, в котором ему ничего не принадлежит, просто напросто историк. Я даже не знаю, где я стою…

С возросшим интересом Рияд Калдас произнёс:

— Другими словами, вы на перекрёстке дорог. Я раньше тоже стоял на таком же месте, пока не нашёл свой путь. Но предполагаю, что за этой позицией скрыта какая-то история, так как обычно конец одного этапа бывает началом другого. Разве вы до того, как достичь этой позиции, не познали различных оттенков веры?

Мелодия этого разговора вернула Камалю воспоминание о старинной мелодии, вросшей корнями в его сердце. Этот молодой человек и этот разговор… Эти бесплодные годы он был лишён духовной дружбы, пока наконец не привык разговаривать сам с собой каждый, раз когда ему требовался собеседник. Так давно никто не пробуждал в его груди этой духовной энергии: ни Исмаил Латиф, ни Фуад Аль-Хамзави, ни десятки учителей. Неужели пришло время, когда кто-то займёт место Хусейна Шаддада, опустевшее после его отъезда?!

Он вернул очки на место и улыбнулся:

— Конечно, за этим скрыта история. Как водится, у меня тоже были религиозные убеждения, затем я поверил в истину…

— Я помню как вы излагали материалистическую философию с пылом, наводящим на сомнение…

— То был искренний пыл, но я скептически отвернулся от неё…

— Тогда, может быть, рационалистическая философия?

— Затем я снова скептически отвернулся. Философия представляет собой прекрасный замок, который, однако, непригоден для проживания…

Абдель Азиз улыбнулся:

— Это заметил один из его обитателей!

Камаль равнодушно пожал плечами, а Рияд продолжал расспрашивать его:

— Есть ещё наука. Возможно, она спасла вас от сомнений?

— Наука это закрытый мир для нас, который знает лишь самые очевидные выводы. Я изучал мнения выдающихся учёных, которые сомневаются в соответствии научной истины реальности. Другие же отмечают существование теории вероятностей. Остальные не согласны даже с самой идеей о том, что есть абсолютная истина. И я скептически отвернулся от этого!

Рияд Калдас улыбнулся, но не произнёс ни слова, и его собеседник продолжил:

— Я даже погрузился в современный спиритуализм и вызов духов, и голова моя закружилась, да и сейчас ещё кружится в пугающем пространстве. Но что же есть истина?! Что есть ценности? Что есть что? Иногда я ощущаю угрызения совести при совершении добрых дел, словно творю зло!..

Абдель Азиз громко рассмеялся:

— Значит, религия взяла над вами реванш. Вы покинули её в преследовании высших истин, но вернулись с пустыми руками!

Рияд Калдас, в нотках которого прозвучала любезность, и не более того, отметил:

— Эта скептическая позиция великолепна! Вы наблюдаете, размышляете и при этом во всём у вас есть абсолютная свобода туриста!

Абдель Азиз обратился к Камалю:

— В своих идеях вы такой же одинокий холостяк, как и в жизни!

Камаль заинтересовался этой мимолётной фразой: был ли он одинок вследствие своих идей или всё как раз наоборот? Или и то, и другое это результат какого-то третьего фактора?

Рияд Калдас сказал:

— Холостяцкая жизнь это временное состояние. Может быть, он и в этом тоже сомневается!

Абдель Азиз возразил:

— Но он, кажется, вообще не намерен когда-либо жениться…

Рияд удивлённо спросил:

— А что стоит между сомнением и любовью? Что мешает влюблённому жениться? Что касается постоянного отказа от брака, то оно не оправдывается сомнением. А сомнению не знакомо упрямство!

Камаль спросил, не будучи уверенным в себе:

— Разве любви не требуется сколько-нибудь веры?

Рияд Калдас засмеялся:

— Нет, ведь любовь это своего рода землетрясение, что до основания сотрясает всё подряд: и мечеть, и церковь, и бордель…

«Землетрясение?.. Какое удачное сравнение. Землетрясение разрушает всё, погружая мир в мёртвую тишину», подумал Камаль.

— А как же вы сами, господин Калдас? Вы так превозносите скептицизм. Значит, вы сами скептик?

Абдель Азиз засмеялся и ответил на его вопрос:

— Он живое воплощение скептицизма!

Они расхохотались, затем Рияд, словно представляя сам себя, сказал:

— Я был какое-то время скептиком, а потом отошёл от этого. Я больше не питаю сомнений в отношении религии, так как я отказался от неё. Однако я верю в науку и искусство, и буду верить в них всегда, Иншалла[83]!

Абдель Азиз насмешливо спросил:

— Если захочет Аллах, в которого вы не верите?

Рияд Калдас улыбнулся:

— Религия — это собственность всех людей. А об Аллахе мы ничего не знаем. Кто же может утверждать, что не верит в Аллаха? Или что верит?.. Истинными верующими были пророки, и всё потому, что они видели Его, или слышали, или разговаривали с посланниками Его откровений!

Камаль спросил:

— Однако вы верите в науку и искусство?

— Да…

— Вера в науку обоснованна, но искусство?… Я скорее поверю в духов, чем в рассказы, например!

Рияд порицающе поглядел на него и спокойно сказал:

— Наука это язык интеллекта, а искусство это язык всей человеческой личности!

— До чего это похоже на стихи!

Рияд воспринял насмешку Камаля со снисходительной улыбкой и ответил:

— Наука объединяет людей в свете своих идей, а искусство объединяет их под сенью возвышенных человеческих эмоций. Оба они дают прогресс человечества и продвигают его к лучшему будущему…

«Какое самомнение! Пишет один рассказ в месяц на две страницы и полагает, что способствует тем самым прогрессу всего человечества. Однако и я сам не менее отвратителен, чем он, потому что обобщаю по главе из книги „История философии“, и в глубине души претендую на то, чтобы считаться ровней, по крайней, мере, Фуаду ибн Джамилю Аль-Хамзави, государственному прокурору из Ад-Дарб Аль-Ахмар. Но как иначе жизнь может казаться сносной? Безумцы ли мы, мудрецы ли, или может быть, мы просто напрасно живые? Да к чертям всё это!»

— А что вы скажете об учёных, которые не разделяют вашего энтузиазма в отношении науки?

— Нам не стоит толковать скромность науки как её беспомощность или отчаяние. Наука это магия человечества, его свет, наставник, чудеса. Это религия будущего…

— А рассказы?

Рияд впервые показался обиженным, хотя и пытался это скрыть. Камаль поправил себя, почти что извиняясь:

— Я имею в виду искусство в целом.

Рияд Калдас воодушевлённо спросил:

— А вы могли бы жить в полной изоляции? Нам нужны беседы по душам, утешение, радость, руководство, свет, путешествие во все концы земного шара и духа, и всё это — искусство…

Тут Абдель Азиз сказал:

— Мне пришла в голову одна идея… Что, если мы будем собираться раз в месяц с некоторыми нашими коллегами и беседовать на различные интеллектуальные темы, и беседы наши будут опубликованы под названием «Дебаты месяца…»?

Рияд Калдас, по-дружески глядя на Камаля, ответил:

— Наш разговор не прервётся, во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Мы можем считать, что мы друзья?

Камаль с подлинным энтузиазмом произнёс:

— Ну конечно же! Мы должны встречаться при любой возможности…

Камаль был целиком пронизан счастьем благодаря этой «новой дружбе». Он чувствовал, что самая возвышенная часть его сердца проснулась после глубокой спячки. Сейчас он был уверен даже больше, чем раньше в серьёзности той роли, которую играла в его жизни дружба, бывшая жизненно важным, необходимым элементом, без которого он так и остался бы словно гибнущий от жажды в пустыне…

16

Новые друзья расстались около Атабы. Камаль вернулся на улицу Муски, когда было уже около восьми вечера. Он с трудом дышал из-за зноя и духоты. Около переулка Аль-Джаухари он немного задержался, затем направился в третий дом слева и поднялся по лестнице на второй этаж, позвонил. Веерообразное окошко на двери открылось и показалось лицо женщины, которой было уже лет за шестьдесят. Она поприветствовала его улыбкой, обнажившей золотые зубы, и открыла ему дверь. Он вошёл молча, но женщина гостеприимно воскликнула:

— Добро пожаловать, сын моего любимого, сын моего брата. Добро пожаловать….

Он последовал за ней в гостиную, что находилась посреди других комнат. В ней стояли друг напротив друга два дивана, а между ними небольшой декоративный ковёр, столик и кальян. По углам гостиной шёл аромат благовоний.

Женщина была полной, но хрупкой из-за старости. Голова её была повязана платком, расшитым блёстками. Хоть и подведённые сурьмой, глаза её сверкали тяжёлым взглядом, выдававшим пристрастие к наркотикам. В складках лица были видны остатки былой красоты и неизбывного распутства. Она забралась на диван перед кальяном, скрестив ноги по-турецки и кивком указала ему присесть рядом.

Он сел и с улыбкой спросил:

— Как поживаете, госпожа Джалила?

Она протестующе воскликнула:

— Называй меня тётей..!

— Как поживаете, тётя?

— Супер, сынок Абд Аль-Джавада…, - затем она громким хриплым голосом позвала… — Эй, девочка, Назла!..

Через несколько минут пришла служанка с двумя полными рюмками и поставила их на столик. Джалила сказала:

— Пей. Как часто я говорила это твоему отцу в те сладчайшие далёкие дни…

Камаль взял рюмку и со смехом заметил:

— И правда, очень печально, что я пришёл так поздно!

Она толкнула его так, что её золотые браслеты на руках зазвенели:

— Позор! Ты бы хотел посеять зло и испортить то, чему поклонялся твой отец?!

Затем она продолжила:

— Однако где ты, и где твой отец? Он женился во второй раз, когда я познакомилась с ним. Женился рано, как было тогда принято. Но это не помешало ему взять меня в любовницы в те дни, что были самыми сладкими днями моей жизни. Потом он оставил меня ради Зубайды, да поможет ей Господь Бог наш. После у него были десятки других женщин, да смилостивится над ним Аллах. Ты же всё ещё не женат, и вместе с тем посещаешь мой дом только каждый четверг вечером, позор тебе! Где же мужская честь, где?!

Его отец, о котором он услышал от неё, был совсем не таким, каким он знал его, и даже не таким, о каком ему рассказывал Ясин: инстинктивный, ведущий бурную жизнь, сердце которого не сковано интеллектуальным бременем. И что он по сравнению с отцом? Даже вечерами в четверг, когда он посещает это заведение, он может насладиться «любовью» только вместе с алкоголем, и если бы не хмель, то атмосфера здесь казалась бы ему угрюмой и внушающей мысли о бегстве. Первая ночь, когда судьба забросила его в этот дом, была незабываемой: он впервые увидел эту женщину, и она пригласила его присесть рядом с ней, пока для него не освободится девушка. Когда в разговоре он упомянул своё полное имя, она воскликнула: «Ты сын господина Ахмада Абд Аль-Джавада, торговца с улицы Ан-Нахасин?».. «Да, а вы знакомы с моим отцом?»… «Тысячу раз приветствую тебя!.. Знаю ли я твоего отца?.. Да я знаю его больше, чем ты сам… Мы знали друг друга как облупленные, и я пела на свадьбе твоей сестры… В своё время я была такой же, как Умм Кульсум в наши хмурые дни… Спроси обо мне кого хочешь». «Для меня знакомство с вами большая честь, госпожа». «Выбирай любую девушку, которая тебе понравится. Какой может быть счёт между добрыми друзьями?» Так он впервые приобщился к разврату в этом доме за счёт своего отца.

Джалила долго глядела на его лицо, пока его сердце не сжалось под этим взглядом. Если бы не правила приличия, она бы непременно выразила своё изумление: откуда это странное сочетание столь огромной головы и этого причудливого носа с румяным круглым лицом его отца?

Затем между ними завязался длинный разговор, из которого Камаль узнал тайную историю своего отца, его отличительные черты и славные поступки, приключения и скрытые качества. «Я не могу прийти в себя от изумления, и всегда колеблюсь между пылающим инстинктом и свежим ветерком суфийского мистицизма!»

Приветствуя её, Камаль сказал:

— Не преувеличивайте, тётя. Я же учитель, а учитель любит делать такие дела осторожно, в тайне. И не забывайте, что будучи на каникулах, я посещаю вас несколько раз в неделю вместо одного раза. Разве я не был у вас позавчера? Я прихожу к вам всякий раз, как…

«Всякий раз, как меня снедает тревога. Именно тревога толкает меня сюда чаще, чем похоть».

— Всякий раз, как что, дорогой?

— Всякий раз, как освобождаюсь от работы…

— Скажи лучше что-нибудь другое. Ох, ну и времена настали! Наши деньги делали из золота, а ваши уже делают из железа и меди. У нас была настоящая, живая музыка из плоти и крови, тогда как у вас — радио. Наши мужчины появились из чресел Адама, тогда как ваши — от Евы. Что вы на это скажите, учитель девочек?

Она затянулась кальяном, затем запела:

Учитель девочек, научи их

Играть на инструментах и петь.

Камаль засмеялся, наклонился к ней и чмокнул в щёку одновременно и ласково, и шутливо. Она воскликнула:

— У тебя колючки, а не усы! Да поможет Аллах Атийе!

— Она же любит колючки…

— Кстати, вчера у нас был клиент-офицер полиции. Я не хвастаюсь. Многие наши клиенты видные господа. Или ты полагаешь, что своими визитами ты даёшь нам подаяние?!

— Госпожа Джалила, вы такая славная[84]…

— Я люблю тебя, когда ты захмелеешь. Хмель выхолащивает из тебя солидность учителя и делает тебя немного более похожим на своего отца. Но лучше скажи мне вот что: ты разве не любишь Атийю?… Она тебя так любит!

«Как могут эти сердца, превратившиеся в камень под действием грубой жизни, вообще любить кого-то?» Но вот какие сердца выпали на его долю, были ли они щедры на любовь или хотели её? Его любила дочка хозяина лавки жареных закусок, но он отверг её любовь. Ещё он любил Аиду, но она отвергла его. Словарь его жизни не ведал об ином значении любви, кроме как боль. Та самая удивительная боль, что разожгла в его душе бурное пламя, в котором он увидел тайны жизни. Позади него остались лишь обломки. Насмешливо комментируя её слова, он сказал:

— Да будет вам сопутствовать крепкое здоровье…

— Она работает в этой сфере после своего развода!

— Слава Богу, кроме которого хвалить за дурное больше некого!..

— Слава Богу в любом случае.

Камаль многозначительно улыбнулся. Джалила поняла, какой смысл он вложил в эту улыбку, и будто бы в знак протеста сказала:

— Ты находишь, что я слишком уж часто воздаю хвалу Богу?.. Эх ты, сын Абд Аль-Джавада. Слушай, у меня нет ни сына, ни дочери, и я сыта этим миром. Прощение дарует только Аллах.

Удивительно, что рассказ этой женщины так часто смешивался с мелодией, внушённой набожностью!..

Камаль принялся украдкой поглядывать на неё, осушив остаток своей рюмки. Чары алкоголя подействовали на него уже с первой же рюмки. Он поймал себя на том, что вспоминает прошлое, найдя в вине возвышенную радость. Как же много радостей бесследно скрылось! В самом начале похоть была для него и восстанием, и победой, но со временем стала приземлённой философией. Затем время и привычка потушили упоение от неё. Часто бывало и так, что он колебался между небом и землёй, до того, как между небом и землёй пролегло сомнение.

Раздался звонок в дверь и вошла Атийя, звонко смеясь и постукивая туфельками.

Такая вся светлая, гибкая, упитанная. Она поцеловала руку хозяйки, бросила весёлый взгляд на две пустые рюмки и шутливо сказала Камалю:

— Ты мне изменил!

Она склонилась к уху хозяйки и что-то прошептала, затем смеясь, поглядела на Камаля и прошла в комнату, что располагалась справа от гостиной. Джалила толкнула его и сказала:

— Вставай, свет очей моих…

Он взял свою феску и проследовал в комнату. Назла тут же возникла на пути, неся в руках поднос с бутылкой, двумя рюмками и лёгкой закуской. Атийя сказала ей:

— Принеси нам две порции шашлыка от Аджати, я голодна!

Он снял с себя пиджак и с облегчением вытянул ноги, затем присел и поглядел на неё, пока она снимала туфли и платье. Затем перед зеркалом оправила на себе сорочку и причесала волосы. Ему нравилось её полное гибкое белое тело. А Аида, интересно, каким телом обладала она? Он часто вспоминал её, но в его воспоминаниях она представала какой-то бесплотной. И даже когда он воссоздавал в памяти её стройность, смуглость и изящество, она представала перед ним как символическая идея. А то, что обычно закрепляется в памяти, вроде таких прелестей, как грудь, ягодицы и бёдра, он не помнил, поскольку чувства его были обращены к другому. Сегодня, если бы какая-нибудь красотка, обладающая и стройностью, и смуглой кожей, и изяществом, показала ему себя во всей красе, он бы не дал ей и двадцати пиастров. Тогда как он мог любить Аиду? И почему память о ней была под надёжной защитой величия и святости, несмотря на его презрение ко всему?!

— Как же жарко, уфф…

— Если нас разберёт от алкоголя, нам будет уже всё равно, жарко там или холодно…

— Не пожирай меня глазами, сними свои очки!

«Разведённая и с детьми, она прячет своё мрачное уныние за буйством. Эти ненасытные ночи высосут из неё женственность и человечность, так что она и сама того не заметит. В её дыхании смешались поддельная страсть и ненависть, а это худшая форма порабощения. Алкоголь потому и является спасением от мучений, а также спасением от мыслей!»

Она распласталась рядом с ним и потянула белую руку к бутылке, наполнив обе рюмки. В этом доме за такую вот бутылку брали вдвое дороже настоящей цены. Всё здесь было дорого, за исключением женщин, за исключением человека. И если бы не алкоголь, невозможно было бы отвлечься от вытаращенного с отвращением взгляда всего человечества, хотя в нашей жизни есть место проституткам и совсем иного рода, вроде министров и писателей!

Когда вторая рюмка наполнила его нутро, мелькнули первые вестники забвения и восторга. «Я желал эту женщину так давно, что даже и не знаю, с какого времени. Страсть это деспотичный правитель, тогда как любовь это нечто иное. Свободная от страсти, она предстаёт в странном обличье. Если мне когда-нибудь будет дано отыскать и то, и другое в одном человеческом существе, я познаю стабильность, к которой стремлюсь. Потому-то я по-прежнему вижу жизнь в виде разрозненных элементов, которым не хватает гармонии. Мне нужен брак и для общей моей жизни, и для частной, и я не знаю, какая из них основа для другой. Но я уверен, что несчастен, несмотря на тот стиль жизни, что обеспечил мне возможность иметь как интеллектуальные, так и телесные удовольствия, словно поезд, что стремительно движется вперёд, но и сам не знает, ни откуда, ни куда он направляется. Страсть — это своенравная красотка, которую быстро поражает пресыщение. Сердце же кричит, с болезненным отчаянием, тщетно разыскивая вечный источник блаженства. Потому жалобам нет конца, а жизнь это гигантский обман. Нам следует соответствовать её тайной мудрости, чтобы с удовлетворением принять этот обман. Мы похожи на актёра, что и сам осознаёт свою выдуманную роль, исполняемую на сцене, но несмотря на это, поклоняется этому искусству».

Он одним залпом опустошил третью рюмку, а Атийя залилась смехом. Она от всего сердца любила напиваться, хотя алкоголь мог сделать с ней что угодно. Если бы он во-время не остановил её, она бы начала громко смеяться, дебоширить, плакать, и блевать. Вино заиграло в его голове, и он задрожал от восторга и поглядел на неё, широко улыбаясь. Сейчас она была всего-навсего женщиной, а не проблемой. Да и проблем будто бы и не было в помине. И само бытиё — наиболее сложная проблема в жизни — больше не было проблемой. «Ты просто выпей и отдайся поцелуям…», подумал он.

— До чего ты мила, когда смеёшься без всякой причины!

— Если я смеюсь без причины, то ты должен знать, что некоторые причины более серьёзны, чтобы их упоминать…

17

Закутавшись в пальто, Абдуль Муним вернулся в Суккарийю, подбадривая себя время от времени против лютой зимней стужи. Стояла кромешная темнота, хотя на часах ещё не было и девяти. Едва он подошёл к лестнице, как дверь в квартиру на первом этаже раскрылась и наружу выскользнула мягкая тень, поджидавшая его. Сердце его заколотилось, пока пылающие глаза высматривали её в темноте. Он проследовал за её тенью, поднимаясь вверх по лестнице неслышными шагами, стараясь ступать беззвучно. Он разрывался между желанием уступить соблазну и волей, понуждавшей взять под контроль свои нервы, которые, видимо, намерены были изменить ему и покончить с ним. Тут он вспомнил — только сейчас — что она заранее назначила ему свидание в эту ночь, и он мог вернуться домой раньше этого срока или наоборот, позже, чтобы уклониться от встречи с ней. Но он полностью забыл об этом!.. У него не было времени для раздумий и принятия каких-либо мер. Ему придётся отложить это и подумать позже, когда он останется один в своей комнате. В тот момент он либо одержит триумф, либо унизительное поражение. Он поднимался по лестнице вслед за ней, так и не приняв никакого решения и подвергнув себя этому испытанию. Ничто не могло заставить его забыть страданий этой извечной борьбы. Наверху лестничной клетки ему показалось, что её тень стала настолько огромной, что заполнила собой всё пространство и время. Скрывая своё волнение и намереваясь сопротивляться во что бы то ни стало, он сказал:

— Добрый вечер…

Нежный голос ответил ему:

— Добрый вечер. Спасибо тебе за то, что послушался моего совета и надел пальто…

Он был тронут её нежностью, и слово, что он собирался сказать, само собой растаяло у него в горле. Пытаясь скрыть замешательство, он произнёс:

— Я боялся, что сегодня вечером пойдёт дождь…

Она подняла голову кверху, словно глядя на небо, и сказала:

— Рано или поздно дождь пойдёт. На небе не видно ни звезды. Я еле различила тебя, когда ты появился на улице.

Он собрал все свои противоречивые чувства и тоном, похожим на предостережение, заявил:

— Холодно, а на лестнице ещё и очень влажно!

С откровенностью и прямотой, усвоенной от него самого, молоденькая девушка сказала:

— Я не чувствую холода рядом с тобой!..

Лицо его обжигал огонь, идущий изнутри. Состояние его свидетельствовало о том, что он вот-вот снова повторит свою ошибку, несмотря на всё, и тогда он призвал на подмогу всю свою волю, чтобы побороть содрогание, что растеклось во всём его теле. Она спросила:

— Почему ты ничего не говоришь?

Он почувствовал, как её рука нежно сжимает его плечо, и не совладав с собой, обнял её рукой и оставил долгий поцелуй на губах. После этого он осыпал её поцелуями, словно каплями дождя, и услышал её нежный голос, что с трудом произнёс:

— Мне невыносимо быть так далеко от тебя…

Он продолжал обнимать её и сам таял в её объятиях, когда она прошептала ему на ухо:

— Я бы хотела навсегда остаться вот так в твоих объятиях…

Сжав её, он дрожащим голосом произнёс:

— Как жаль!

В темноте она немного отдёрнула голову и спросила:

— Чего тебе жаль, любимый мой?

— Той ошибки, что мы совершаем…

— Какой ошибки, ради Бога?

Он мягко высвободился из её объятий и начал снимать пальто, потом свернул его и уже хотел положить его на ступени, как вдруг отказался от своей затеи в самый последний и ужасный момент, и сложил его на руке. Затем отступил назад на шаг, тяжело переводя дыхание. Его решительность поборола желание отдаться страсти, и изменила всё. Он перехватил её руку, стремившуюся обхватить его за шею, и немного помедлил, чтобы прийти в себя, а затем спокойно сказал:

— Это большая ошибка…

— Какая ошибка?!.. Я ничего не понимаю…

«Молоденькая девушка, которой нет ещё и четырнадцати, а ты играешь с ней ради удовлетворения своего беспощадного желания. Эта игра ни к чему не приведёт, только навлечёт гнев Божий и отвращение».

— Ты должна понять: сможем ли мы открыто сказать всем о том, что делаем?

— Сказать всем?

— Погляди сама, даже ты сама это отрицаешь!.. Но почему бы нам не объявить об этом, если только это не презренный порок!..

Он ощутил, как к нему тянется её рука, и встал на следующую ступеньку на лестнице, уверенный в том, что благополучно преодолел на сей раз опасный участок.

— Признайся, что мы совершаем ошибку, и не следует упорствовать в этом…

— Так странно слышать от тебя эти слова…

— Нет ничего странного. Моя совесть больше не может терпеть это, она мучает меня и делает недействительной мою молитву.

«Она молчит!.. Я расстроил её. Да простит меня Господь. Какое мучение! Но я не отступлюсь, и хвала Аллаху за что, что эта ошибка не подбила меня на что-то ещё более худшее…»

— То, что случилось между нами, должно стать для нас уроком, и не будем к этому больше возвращаться. Ты ещё мала, а уже совершила ошибку. В следующий раз не совершай её.

Когда она заговорила, в голосе её слышались плачущие нотки:

— Я не совершала ошибки…Ты хочешь меня бросить?…Что ты затеваешь?

Абдуль Муним полностью овладел своими чувствами и ответил:

— Возвращайся домой и не делай ничего такого, что бы пришлось скрывать. Не поджидай никого в темноте…

Дрожащий голос произнёс:

— Ты бросаешь меня?.. Неужели ты забыл, что говорил о нашей любви?

— То были слова безумца. Ты ошибаешься. Пусть это будет тебе уроком. Остерегайся темноты, потому что она может стать концом для тебя. Ты мала, но вот откуда у тебя такая смелость?!

В темноте эхом отдавались её рыдания, не смягчившие, однако, его сердце. Его пьянила жестокая победа:

— Внемли моим словам и не сердись. Помни, что если бы я оказался подлецом, то не удовлетворился бы тем, что бросил тебя, не погубив до того. Да хранит тебя Аллах. Прощай…

С этими словами он умчался вверх по лестнице. Мучения его были окончены, а раскаяние больше никогда не сможет вонзиться в него своими клыками. Ему следует помнить слова наставника, шейха Али Аль-Мануфи: «Одержать победу над шайтаном нельзя, если игнорировать то, что заложено в нас природой». Да, он помнит это. Он быстро снял с себя одежду и надел домашний джильбаб, затем сказал Ахмаду, который выходил из комнаты:

— Я хочу ненадолго остаться наедине с отцом в кабинете. Подожди здесь немного, пожалуйста…

По пути в кабинет он попросил отца последовать за ним. Хадиджа подняла голову и спросила:

— Всё в порядке?

— Я сначала поговорю с отцом, а затем и с вами, в свою очередь…

Ибрахим Шаукат молча последовал за ним. Он недавно получил новый комплект зубных протезов, и по прошествии шести месяцев такой беззубой жизни к нему вернулась праздная уверенность. Они сели рядом, и отец сказал:

— Надеюсь, всё хорошо, Иншалла?..

Абдуль Муним без колебаний и подготовки сразу перешёл к делу:

— Отец, я хочу жениться!

Мужчина посмотрел ему в лицо, затем нахмурился с улыбкой, будто ничего не понял, и в замешательстве покачал головой:

— Жениться? На всё своё время. Почему ты говоришь мне об этом сейчас?

— Я хочу жениться сейчас…

— Сейчас?! Тебе только восемнадцать. Почему бы не подождать, пока ты не получишь свой диплом?

— Я не могу…

Тут дверь открылась и в комнату вошла Хадиджа с вопросом:

— Что это здесь происходит за дверью? Неужели у тебя есть тайны, о которых ты можешь рассказывать отцу, а мне нет?

Абдуль Муним нервозно поморщился, а Ибрахим заговорил, едва понимая смысл собственных слов:

— Абдуль Муним хочет жениться…

Хадиджа поглядела на сына так, будто опасалась, не сошёл ли он с ума, и воскликнула:

— Жениться? Что я слышу? Ты что же, решил бросить учёбу в университете?

Абдуль Муним решительно и сердито ответил:

— Я сказал, что хочу жениться, а не бросить учёбу. Я продолжу учиться, будучи женатым. Вот и всё…

Переводя взгляд с него на его отца, Хадиджа сказала:

— Абдуль Муним, ты это серьёзно?

Он закричал:

— Абсолютно серьёзно…

Женщина ударила рукой об руку и сказала:

— Тебя сглазили. Что случилось с твоим разумом, сынок?

Абдуль Муним в ярости поднялся и ответил:

— Что на вас нашло? Я хотел сначала поговорить с отцом наедине, но у вас нет никакого терпения. Послушайте меня оба. Я хочу жениться, и у меня есть ещё два года, чтобы закончить учёбу. Вы, отец, можете меня поддерживать эти два года, и если бы я не был в этом уверен, то не стал бы излагать свою просьбу…

— О милость Господня! Они похитили его разум!

— Кто это похитил мой разум?

— Аллаху это лучше известно… Ты их знаешь, и мы скоро узнаем…

Юноша заговорил с отцом:

— Не слушайте её. Сейчас я не знаю даже, кто будет моей избранницей. Выберете её сами для меня. Я хочу достойную жену, любую девушку!

Хадиджа в изумлении спросила его:

— Ты имеешь в виду, что нет такой девушки, что была бы причиной всей этой беды?

— Совсем нет. Поверьте мне, и выберете мне её сами…

— Ну тогда зачем же такая спешка? Позволь мне выбрать тебе невесту, и дай некоторое время. Это дело на год или два!

Он повысил голос:

— Я не шучу. Оставьте меня с отцом. Он в этом разбирается лучше вас!

Отец спокойно спросил:

— К чему такая спешка?

Абдуль Муним, опустив глаза, ответил:

— Я не могу ждать.

Хадиджа тоже спросила:

— А как могут тысячи других юношей вроде тебя?

Абдуль Муним, обращаясь к отцу, сказал:

— Я не приемлю то, что делают другие!

Ибрахим ненадолго задумался, а потом, улаживая дело, заявил:

— На сегодня довольно. Мы вернёмся к этой теме в следующий раз…

Хадиджа попыталась что-то сказать, но муж помешал ей, и взяв за руку, вышел вместе с ней из кабинета и пошёл в гостиную. Они обсуждали эту тему со всех сторон, и после долгих прений Ибрахим стал склоняться к тому, чтобы поддержать просьбу сына и взял на себя задачу убедить жену, пока она не примирится с этим в целом. Тогда Ибрахим заявил:

— У нас есть Наима, моя племянница. Нам не придётся утруждать себя поисками невесты…

Хадиджа, уступая ему, сказала:

— Это я убедила тебя отказаться от части наследства твоего покойного брата в пользу Аиши, и у меня нет никаких возражений выдать Наиму за Абдуль Мунима. Меня очень волнует счастье Аиши, насколько тебе известно. Но я боюсь её задумчивости и эксцентричного поведения, что на неё может напасть. Не намекали ли мы уже столько раз в её присутствии, что хотим свадьбы Наимы и Абдуль Мунима? И всё-таки мне казалось, что она готова принять сына Джамиля Аль-Хамзави, когда нам сказали, что его отец просил для него руки Наимы…

— Это уже старая история. Прошёл год или даже больше. И слава Аллаху, что ничего не вышло. Мне бы не было никакой чести, чтобы на моей племяннице женился такой молодой человек, как он, какое бы положение он ни занимал. Для меня происхождение это всё. Наима нам всем очень дорога…

Хадиджа, тяжело вздохнув, сказала:

— Да, очень дорога. Интересно, а что скажет отец об этой затее, когда узнает?!

Ибрахим ответил:

— Он будет, без сомнения, рад ей. Кажется, что всё происходит словно во сне, но я не пожалею об этом, так как убеждён, что игнорировать просьбу Абдуль Мунима было бы непростительной ошибкой, раз мы можем её осуществить!..

18

Со старым домом в Байн аль-Касрайн не произошло сколь бы то ни было значимых изменений, но тем не менее, соседи, среди которых были дядюшка Хуснайн- парикмахер, Дарвиш-продавец варёных бобов, Аль-Фули-молочник, Абу Сари-владелец лавки с жареной закуской, и Байуми-продавец щербетов, так или иначе прознали о том, что в этот день внучка господина Ахмада выходит замуж за Абуль Мунима, своего двоюродного брата, сына дяди по отцовской стороне и тёти по материнской. Господин Ахмад не стал нарушать старинную традицию этого дома, и потому день был отмечен как ничем не примечательный и похожий на другие. Он ограничился приглашением членов семьи, и весь день был занят подготовкой свадебного ужина.

Было начало лета, и в гостиной собрались все: господин Ахмад Абд Аль-Джавад, Амина, Хадиджа, Ибрахим Шаукат, Абдуль Муним, Ахмад, Ясин, Зануба, Ридван и Карима. Сама же Наима на верхнем этаже надевала свадебное платье с помощью Аиши.

Видимо, глава семейства чувствовал, что его присутствие среди остальных придаёт семейному собранию отпечаток какой-то степенности и чинности, не очень соответствующих столь радостному мероприятию, и через некоторое время после приветствий прошёл в свою комнату, где стал дожидаться появления представителя кадия. Он ликвидировал свою торговлю и продал магазин, предпочитая уйти в отставку, но не потому, что ему было уже шестьдесят пять, а скорее из-за того, что отставка Джамиля Аль-Хамзави вынудила его взять на себя вдвойне большую ответственность, которая была ему не по силам. И он решил положить конец своей деловой жизни, довольствуясь тем, что получил от продажи магазина и накопленными сбережениями, считая, что этого хватит на остаток жизни. Его уход в отставку был важным событием для всей семьи. Даже Камаль начал задаваться вопросом об истинной роли, которую играл Джамиль Аль-Хамзави в общей их судьбе и в личной судьбе его отца.

Господин Ахмад оставался у себя один и молча размышлял о событиях сегодняшнего дня, будто не веря в то, что женихом был его собственный внук Абдуль Муним. В тот день, когда Ибрахим Шаукат заговорил с ним на эту тему, он удивился и не мог поверить, как тот позволил своему сыну говорить с ним с такой откровенностью и даже навязать ему свою волю: «Вот такие отцы, как вы, портят будущие поколения». В иных обстоятельствах, не столь деликатных, он бы отказался. Но поскольку в деле была замешана Аиша, то перед лицом её несчастий он отступился от своего традиционного упрямства, и не смог разочаровать её, отказав в просьбе, особенно после того, как молчание Фуада Аль-Хамзави стало обрастать комментариями. Раз замужество Наимы облегчит мучения сердца её матери, то так тому и быть. Таким образом, стеснённые обстоятельства побудили его дать добро на этот брак и позволить младшим навязать свою волю старшим и жениться до окончания учёбы.

Он позвал к себе Абдуль Мунима и взял с него обещание закончить учёбу. Абдуль Муним высказался очень изысканным высокопарным слогом, приводя цитаты из Корана и хадисов, чем произвёл неоднозначное впечатление на деда: и восхищение, и презрение одновременно.

«Вот так: сегодня женятся школьники, тогда как Камаль ещё и не думал о браке, а он сам однажды отверг даже просьбу о помолвке покойного Фахми, покинувшего этот мир, не пожав плодов своего нежного юного возраста. Кажется, что весь мир перевернулся с ног на голову, а на его месте пробивается новый удивительный мир, а мы сами чужие для своих родных. Сегодня школьники женятся, и мы не знаем, что они будут делать завтра».

В гостиной Хадиджа вела долгий разговор:

— Поэтому мы освободили второй этаж, переместив оттуда жильцов, и сегодня вечером встретим новобрачных самым лучшим образом.

Ясин лукавым тоном сказал ей:

— У тебя так много талантов для того, чтобы стать бесподобной «свекровью». Но ты не сможешь использовать свои исключительные таланты с этой невесткой!

Она поняла, на что он намекает, но проигнорировав его слова, отрезала:

— Невестка моя дочь и дочь моей сестры…

Смягчая намёк Ясина, Зануба сказала:

— Госпожа Хадиджа идеальная леди!

Хадиджа поблагодарила её, ибо воспринимала её заискивания с благодарностью из уважения к Ясину, несмотря на то, что втайне презирала его жену. Карима в свои десять лет уже блистала красотой, что заставляло Ясина расхваливать её неминуемую женственность! Абдуль Муним же разговаривал с бабушкой Аминой, впечатлённой его религиозностью. Она время от времени прерывала разговор, чтобы помолить Господа за него. Камаль в шутку спросил Ахмада:

— А ты сам женишься в следующем году?

Ахмад со смехом сказал:

— Если только последовав вашему примеру, дядя!

Зануба, следившая за их разговором, обратилась к Камалю:

— Если бы господин Камаль позволил мне, я бы устроила его брак за пару дней!

Ясин, указывая на себя, сказал ей:

— Я готов позволить тебе найти мне невесту!

Пренебрежительно покачав головой, она ответила:

— Ты уже был женат предостаточно, и за себя, и за брата…

Амина прислушалась к теме брака и обратилась к Занубе:

— Если вы жените Камаля, то я попробую исполнить радостную свадебную трель впервые в жизни!

Камаль представил себе, как его мать будет это делать, и засмеялся, а затем представил себя на месте Абдуль Мунима, ожидающего представителя кадия для регистрации брака, и замолчал. Брак возбуждал круговорот чувств в глубине его души, как зима своей влажностью порождает приступ астмы у больного. Он отвергал саму эту идею при каждом удобном случае, но не мог игнорировать её. Сердце его было пусто, но эта пустота угнетала его так же, как до того угнетали бьющие через край эмоции. Если бы он захотел сегодня жениться, то перед ним открылся бы традиционный путь, начинающийся с помолвки и заканчивающийся семьёй, детьми и слиянием с механизмом повседневной жизни. Страстно увлечённый размышлениями, он почти не мог найти время для того, чтобы поразмышлять и на эту тему. Он постоянно смотрел на брак со странной смесью тоски, с одной стороны, и отвращения, с другой. «Но в конце жизни тебя не ждёт ничего, кроме одиночества и подавленности», говорил он себе…

На самом деле, счастливее всех в этот день была Аиша. Впервые спустя девять лет она надела на себя красивое платье и заплела волосы в косы и теперь мечтательными глазами разглядывала дочь, которая казалась лучиком света. Когда слёзы навернулись ей на глаза, она закрыла своё бледное увядшее лицо от дочери, но в этот момент её мать заметила, как та плачет, и с укором поглядев на неё, сказала:

— Не хорошо, чтобы Наима в такой день покинула дом с грустью в сердце!

Аиша горько зарыдала:

— Разве вы не видите, что она совсем одна сегодня, у неё нет ни отца, ни братьев?

Амина возразила:

— Её благословение — в её матери. Да не бросит Господь наш её на произвол судьбы. Она ведь уходит в семью к своим тёте и дяде, и к тому же у неё есть Аллах, Создатель всего сущего…

Аиша вытерла слёзы и сказала:

— Воспоминания о моих дорогих покойниках накатывают на меня с рассветом, и я вижу их лица. А после её ухода я останусь одна…

Амина упрекнула её:

— Ты не одна…

Наима похлопала мать по щеке и спросила:

— Как я могу оставить тебя, мама?

Аиша, сочувственно улыбнувшись ей, ответила:

— Дом твоего мужа научит тебя, что нужно делать!

Наима тревожно сказала:

— Ты ведь будешь каждый день навещать меня? Ты избегала появляться в Суккарийе, но с сегодняшнего дня ты должна оставить эту привычку.

— Конечно. Ты в этом сомневаешься?

В этот момент на пороге комнаты появился Камаль, который сообщил им:

— Подготовьтесь. Прибыл представитель кадия!

Он с восхищением уставился на Наиму. «Какая красота, какое изящество, какая эфемерность! Как могла животная природа человека сыграть свою роль и породить такое милое существо?»

Когда стало известно, что брачный договор составлен, все обменялись приветствиями, и радостные трели засвистели в тихой атмосфере дома, нарушив его степенность. Все головы обернулись в конец гостиной, обнаружив, что источником их была стоявшая там Умм Ханафи. Когда пришло время банкета и гости направились к столу, грудь Аиши сжалась под натиском мыслей о неизбежной разлуке. Аппетита у неё не было. Тут пришла Умм Ханафи и объявила, что во дворе на земле сидит шейх Мутавалли Абдуссамад, который попросил принести ужин и ему, особенно мясные блюда. Ахмад Абд Аль-Джавад засмеялся и приказал ей приготовить поднос с едой и отнести ему. До них тут же донёсся голос со двора, который желал долгих лет жизни своему «любимому сыну Абд Аль-Джавада» и одновременно спрашивал как зовут его детей и внуков, чтобы помолиться за них. Ахмад улыбнулся и сказал:

— Какая жалость!.. Шейх Мутавалли забыл как вас зовут. Да будет Аллах снисходителен к старости…

Ибрахим Шаукат заметил:

— Ему ведь уже лет сто, не так ли?

Ахмад Абд Аль-Джавад ответил утвердительно. Тут до них снова донёсся голос шейха, который прокричал:

— Именем мученика Хусейна, не жалейте мяса!

Ахмад засмеялся:

— Тайна его святости сегодня сосредоточена на мясе!

Когда пришло время прощаться, Камаль первым спустился во двор, чтобы избежать этого грустного зрелища, которое и состояло-то только в переезде Наимы в Суккарийю, и которое, тем не менее, оставило глубокий след в сердцах матери и дочери. Камаль, по правде говоря, смотрел на весь этот брак с сомнением в том, что Наима годилась к семейной жизни. Во дворе он увидел шейха Мутавалли Абдуссамада, сидящего на земле под электрическим фонарём, прикреплённом к стене дома и освещавшим пространство. Тот был одет в выцветший белый джильбаб и белую тюбетейку; сняв обувь и вытянув ноги, он прислонился к стене, как будто спал, набив пузо едой. Камаль увидел, что между ног у него течёт какая-то жидкость, и тут же понял, что у шейха недержание, но сам он того не ощущает. Дышал он шумно, посвистывая. Камаль глядел на него взглядом, в котором сочетались одновременно и презрение, и жалость. Затем в голову ему пришла одна мысль, несмотря на которую на губах его выступила улыбка, и он сказал про себя:

— Наверное, в 1830 году он был избалованным ребёнком…

19

На следующий день Аиша прямиком направилась в Суккарийю: на протяжении всех этих девяти лет она не выходила из своего старого отчего дома, кроме как за тем, чтобы посетить кладбище, да ещё наведывалась пару раз в Каср аш-Шаук, когда Ясин потерял ребёнка. Она ненадолго остановилась в начале Суккарийи, окидывая вокруг себя взглядом всю улицу, пока глаза её не наполнились слезами. У порога дома часто бегали ножки Усмана и Мухаммада, которые здесь играли. Двор когда-то украшала её роскошная свадьба, а то место, где сидел Халиль и раскуривал трубку кальяна и играл в нарды и домино, благоухало ароматом прошлого, насыщенного утраченными нежностью и любовью. Она была так счастлива, что счастье её стало нарицательным, так что о ней даже говорили, что она смеётся и поёт, и нет у неё иного занятия, как улыбаться зеркалу и общаться с украшениями. Муж беседовал с ней по душам, а дети прыгали и скакали. Всё это было в прошлом. Она вытерла слёзы, чтобы не показывать молодой новобрачной, что плакала. Глаза её были по-прежнему голубыми, хотя ресницы и выпали, а веки увяли.

Перед ней предстала квартира, обставленная по-новому, с покрашенными заново стенами и мебелью из приданого невесты, на которую было щедро потрачено. Наима встретила её в белом полупрозрачном платье и с распущенными золотистыми волосами, ниспадавшими на колени. Она была прекрасна, мила и чиста, а от рукавов её платья исходил восхитительный аромат. Они долго и горячо обнимались, пока ждавший своей очереди Абдуль Муним, облачённый в домашний халат медного цвет поверх шёлкового джильбаба, не сказал:

— Хватит, хватит. Достаточно поздороваться друг с другом. Разлука только лишь мнимая!

Затем он обнял тётю, подвёл и усадил её в уютное кресло. Он заявил:

— Мы как раз говорили о вас, тётя, и пришли к заключению пригласить вас поселиться жить у нас..!

Аиша улыбнулась и ответила:

— Ну если так, то нет. Я буду навещать вас каждый день, это будет возможностью прогуляться. Мне нужно двигаться!

Абдуль Муним с присущей ему откровенностью заметил:

— Милая Наима сказала мне, что вы не вынесете пребывания здесь из страха перед воспоминаниями. Но грустные воспоминания не обуревают верующего, и что произошло столько лет назад, случилось по воле Божьей. Мы же — ваши дети, посланные вам в утешение Аллахом!

«Этот юноша добр и откровенен, но он не придаёт значения тому, как отзываются его слова на раненом сердце».

— Конечно, Абдуль Муним, но мне комфортно в собственном доме. Так лучше всего…

Тут вошли Хадиджа, Ибрахим и Ахмад, и поздоровались с Аишей. Хадиджа сказала:

— Если бы я знала, что это действенный способ заставить тебя посещать нас, то поженила бы их ещё до совершеннолетия!

Аиша засмеялась, и напоминая Хадидже о далёком прошлом, заметила:

— Общая кухня?!.. Или ты попросишь невестку быть независимой от свекрови?

Хадиджа и Ибрахим вместе рассмеялись. Хадиджа многозначительным тоном произнесла:

— Невестка, как и её мать, не придаёт значения таким глупостям!

Ибрахим решил пояснить сыновьям те неясные моменты, на которые намекала Аиша:

— Между вашей матерью и моей завязалась война из-за кухни, на которой единолично правила моя мать, а ваша мать требовала отдельную кухню…

Новобрачный с удивлением спросил:

— Мама, ты воевала из-за кухни?!..

Ахмад засмеялся:

— А разве есть иная причина войн между нациями, кроме как за кухню?!

Ибрахим насмешливо парировал:

— Ваша мать такая же сильная, как Англия. Моя же мать, да смилостивится над ней Господь…

Тут пришёл Камаль, одетый в элегантный белый костюм. Лицо его было привычным, как всегда: выпуклый лоб, огромный нос, очки в золотой оправе и густые квадратные усы. В руках он держал большой свёрток, обещавший приятный сюрприз. Глядя на подарок, Хадиджа улыбнулась:

— Смотри, братец. Если ты не примешь меры и не женишься, то так и будешь таскать подарки, не получая ничего взамен. Сегодня всё семейство наготове: теперь вот очередь жениться за Ахмадом, потом есть ещё Ридван и Карима. Уладь вопрос с собственной женитьбой наилучшим способом!

Ахмад спросил его:

— В школе начались каникулы, дядя?

Сняв феску и глядя на прекрасную новобрачную, Камаль ответил:

— Осталось немного времени для отслеживания и корректировки экзамена для начальной школы!

Наима скрылась, чтобы принести серебряный поднос с праздничными угощениями и разнообразными сладостями всех вкусов и оттенков. Какое-то время не было слышно ничего, кроме смачного жевания и причмокивания. Затем Ибрахим принялся рассказывать воспоминания о собственной свадьбе, торжественном приёме гостей, выступлении певца и певицы. Аиша следила за его рассказом с улыбкой на лице и грустью в сердце, а Камаль — с интересом, поскольку это напоминало ему что-то, что он ещё помнил, и то, что забыл, но хотел бы знать. Ибрахим засмеялся и сказал:

— Господин Ахмад был таким же, как и сейчас, или даже ещё более строгим. Но моя мать, да помилует её Господь, решительно заявила: «Пусть господин Ахмад делает в своём доме всё, что захочет, но в нашем доме мы будем веселиться и праздновать так, как мы того хотим». И так и было. В день свадьбы господин Ахмад пришёл со своими друзьями, да смилуется над всеми ними Аллах, в том числе господин Мухаммад Иффат, дед Ридвана, и они расселись в отдельной гостиной подальше от шума и гама!..

Хадиджа продолжила:

— В тот вечер нас развлекала Джалила, самая известная исполнительница в то время…

Камалю, вспомнившему пожилую содержательницу публичного дома, которая до сих пор бахвалилась знакомством с его отцом, захотелось улыбнуться!..

Поглядывая искоса на Аишу, Ибрахим добавил:

— В нашем доме была собственная певица, чей голос был прекраснее, чем у профессиональной исполнительницы, он напоминал нам о голосе Муниры Махдийи во времена её славы!..

Лицо Аиши покрылось румянцем, и она тихо заметила:

— Её голос уже давно смолк, так что она даже забыла как петь…

Камаль сказал:

— Наима ведь тоже поёт. Разве вы её не слышали?

Ибрахим ответил:

— Я слышал об этом, но не слышал её. На самом деле мы её узнали как благочестивую жену шейха, а не как певицу!.. Вчера я ей сказал: «Твой муж — шейх среди верующих, но тебе следует отложить молитвы и богослужение на какое-то время!»

Они все вместе рассмеялись, и Ахмад обратился к брату:

— Твоей молодой жене осталось разве что присоединиться к кружку шейха Али Аль-Мануфи вместе с тобой.

Новобрачный ответил:

— Наш шейх был первым, кто посоветовал мне жениться…

Ахмад опять обратился к брату:

— Кажется, братья считают брак одной из статьей в своей политической платформе!

Ибрахим повернулся к Камалю:

— А вот вы — я имею в виду те дни, когда я женился, — были ещё ребёнком с волосами намного более густыми, чем сегодня, и обвиняли нас в похищении ваших сестёр, говоря, что никогда нас не простите…

«Тогда ещё я был чистым листом бумаги, на котором не были отмечены грядущие битвы. Теперь вот они болтают о счастье в браке, но если бы они только знали, что говорят об этом сами жалующиеся друг на друга супруги! Мне слишком дорога Наима, чтобы терпеть ещё и её мужа, которому она надоест. Чего только нет в этой жизни, что бы не оказалось обманом?!»

Хадиджа, комментируя слова супруга, сказала:

— Мы так полагали, что ты обвиняешь их из любви к нам с Аишей, но со временем мне становится ясно, что у тебя с детства развилась ненависть к браку!

Камаль засмеялся вместе с остальными. Он любил Хадиджу, и любовь его подкрепляло осознание того, что и она его тоже обожает. Но зато религиозный фанатизм молодого супруга Наимы его очень расстраивал. Но был ещё Ахмад, которого он любил и которым восхищался. Камаль чувствовал отвращение к браку, хотя ему и нравилось, что Хадиджа при каждой возможности напоминает ему об этом. На сердце его глубоко повлияла царившая в доме атмосфера свадьбы, оно захмелело от нахлынувших чувств, так что он ощутил тоску, сам не зная, по кому или чему, и спросил себя, как будто делал это впервые: «Что удерживает меня от вступления в брак? Интеллектуальная жизнь, о чём я давно утверждал? Сегодня я сомневаюсь и в мысли, и в самом мыслителе. Страх ли это? Или месть, или желание причинить себе боль, или реакция на прежнюю любовь?.. В моей жизни есть благовидный предлог для любой из этих причин!»

Ибрахим Шаукат спросил Камаля:

— А вы знаете, почему я сожалею о том, что вы так и не женились?

— Да?…

— Я уверен, что вы будете идеальным мужем, если женитесь. По своей натуре вы семейный человек, организованный, прямой, честный, уважаемый государственный служащий, и несомненно, есть где-то в мире девушка, что достойна вас. Но вы лишаете её своего счастливого шанса!

«Даже мулы иногда глаголют истину. Девушка есть где-то в мире. Но только где? И напрасно он заявил о моей прямоте и честности: я всего лишь безбожник и развратник, алкоголик и лицемер! Где-то в мире есть девушка. Но уж точно это не бордель Джалилы в переулке Аль-Джаухари. Почему эти мучения ожесточённо бьются в моём сердце?.. От этого недоумения есть лишь один выход — выпивка и похоть! Говорят: женись, чтобы продолжить свой род и стать бессмертным».

Камаль изо всех сил стремился к бессмертию в самых разных его проявлениях и оттенках. Неужели в конце концов в своём отчаянии он обратится к столь первобытному и банальному способу? Есть ведь и надежда на то, что смерть придёт к нему без всякой боли, которая исказит его вечный покой. Какой же страшной и бессмысленной казалась ему смерть, однако после того, как жизнь потеряла для него всякий смысл, смерть казалась ему истинным оставшимся наслаждением. До чего странные все эти учёные, что корпят в свои лабораториях, занятые наукой, до чего странными кажутся лидеры, что подвергают себя опасности ради конституции! Зато те, что бесцельно бродят по кругу в замешательстве и мучении — да смилостивится над ними Господь!

Он перевёл взгляд с Абдуль Мунима на Ахмада с восхищением, к которому примешивалась радость.

«Новое поколение прокладывает себе нелёгкий путь к чётко определённой цели без всякого сомнения или тревоги. Интересно, в чём же секрет моего губительного недуга?!»

Ахмад сказал:

— Я приглашаю в следующий четверг молодожёнов, родителей и тётю в ложу театра Ар-Рейхани.

Хадиджа спросила:

— Ар-Рейхани?…

Ибрахим пояснил ей:

— На Кишкиш-бека!

Хадиджа засмеялась:

— Ясина почти что выгнали из дома, когда он только женился из-за того, что однажды вечером он взял с собой жену, мать Ридвана, на представление Кишкиш-бека!

Ахмад пренебрежительно сказал:

— Это было в то время. Сегодня же мой дед не препятствует моей бабке выходить из дома и не будет ей мешать смотреть на Кишкиш-бека!

Хадиджа ответила:

— Возьми лучше молодожёнов и своего отца. Мне же достаточно и радио…

Аиша также сказала:

— А мне достаточно и того, что я в вашем доме…

Хадиджа принялась рассказывать историю о Ясине и Кишкиш-беке, пока Камаль не кинул взгляд на часы и не вспомнил, что у него назначена встреча с Риядом Калдасом, и он встал, попросив разрешения удалиться.

20

— Неужели ты действительно можешь наслаждаться красотой природы, при том что до экзамена осталось всего несколько дней?

Этот вопрос задал один студент другому из группы раскинувшихся на травяной лужайке в форме полукруга на зелёной возвышенности, вершину которой венчала деревянная беседка, занятая остальными студентами. Куда ни кинь взгляд — всюду были видны насаждения пальм и цветники, пересечённые мозаичными тропками. Тот студент, кому был задан вопрос, ответил:

— Так же как может Абдуль Муним Шаукат наслаждаться семейной жизнью, несмотря на приближение сессии?

Абдуль Муним сидел в центре полукруга, а рядом с ним Ахмад Шаукат. Абдуль Муним заявил:

— Вопреки всему, что вы думаете, женитьба предоставляет студенту большую возможность сдать экзамены.

Хилми Иззат, который сидел рядом с Ридваном, сыном Ясина, по другую сторону полукруга, заметил:

— Ну, это только в том случае, если муж принадлежит к «Братьям-мусульманам».

Ридван рассмеялся, обнажая свои жемчужные зубы, несмотря на то, что весь этот разговор вводил его в депрессию. Разговор о женитьбе тревожил его сердце. Он и сам не знал, решится ли он однажды на такую авантюру, или нет. Брак при всей необходимости был для него пугающей авантюрой, несоответствующей его душе и телу!..

Студент снова спросил:

— А кто такие эти «Братья-мусульмане»?

Хилми Иззат ответил ему:

— Это религиозная организация, целью которой является интеллектуальное и практическое возрождение ислама. Разве ты не слышал о том, что они создали свои кружки во всех кварталах?

— Это не «Союз мусульманской молодёжи»?

— Нет…

— А в чём разница?

Хилми Иззат, указав на Абдуль Мунима Шауката, ответил:

— Спроси об этом брата…

Абдуль Муним своим зычным голосом ответил:

— Мы не просто организация преподавания и воспитания. Мы пытаемся понять ислам таким, каким его создал Аллах: религию, мир, свод законов и политический режим…

— Это подходит для двадцатого века?

Тот же сильный голос сказал:

— И для двадцать первого тоже…

— Мы и так в замешательстве от демократии, фашизма и коммунизма. И тут ещё это новое бедствие!

Ахмад засмеялся:

— Но это же Божественное бедствие!

Поднялся гул смеха, а Абдуль Муним злобно поглядел на брата. Ридван, думая, что его кузен не так выразился, заметил:

— Бедствие — это неподходящее выражение…

Тот же студент снова спросил Абдуль Мунима:

— И вы побиваете людей камнями, если они с вами не согласны?

— Над молодыми людьми нависла угроза отклонения от истинного пути и убеждений, упадка нравственности, так что побивание камнями ещё не самое жестокое из того, что они заслужили. Но мы никого не побиваем камнями, мы действуем добрым наставлением и благим примером. Мы ведём по прямому пути и ориентируем. Доказательством того служит моя собственная семья, мой брат, который заслуживает наказания в виде побивания камнями — вот он сидит и забавляется среди вас, пытаясь соперничать с самим Создателем, да будет Он преславен!

Ахмад засмеялся, и Хилми Иззат, обращаясь к нему, сказал:

— Если вам будет грозить опасность от брата, то я приглашаю вас пожить со мной в Ад-Дарб Аль-Ахмар…

— Вы такой же, как он?

— Нет. Мы из собрания вафдистов, и люди у нас толерантные. Первый советник нашего лидера копт. Вот такие мы…

Первый студент вновь заговорил:

— И вы несёте этот вздор в том же месяце, когда были отменены все иностранные концессии?

Абдуль Муним задал вопрос:

— Свою религию мы тоже должны отменить из уважения к иностранцам?

Тут совершенно неожиданно Ридван, словно говоря совсем под другим углом зрения, заявил:

— Концессии были отменены. Так что же скажут критики соглашения сейчас?

Хилми Иззат сказал:

— Критики неискренни. Это всё ненависть и зависть. Истинной и полной независимости можно добиться только войной. Как они могут надеяться достичь чего-то большего переговорами, чем уже достигли?

Чей-то голос недовольно заметил:

— Позвольте нам спросить о будущем…

— Будущее не обсуждают в мае месяце, когда на пороге экзамен. Уж избавьте нас от этого… После сегодняшнего дня я не вернусь на факультет, пока у меня не будет достаточно времени на подготовку…

— Не спешите. Нас не ждут никакие должности. Какое будущее ждёт студента юридического или филологического факультета?.. Слоняться без дела или найти какую-нибудь должность мелкого клерка. И вопрошайте о будущем, если хотите…

— Но если концессии отменены, значит, откроются двери!

— Двери?!.. Людей больше, чем дверей!

— Послушайте!.. Ан-Наххас расширил возможности приёма студентов в университеты. Раньше эта дверь была перед ними закрыта. И если они не могли сделать этого из-за несправедливости общества, то теперь могут преуспеть. Но вот только сможет ли он найти для нас работу?

В дальнем конце сада показалась небольшая группа. Тут же языки умолкли, а головы направились в ту сторону: там было четыре девушки, что шли в университет со стороны Гизы. Их пока нельзя было чётко различить, так как приближались они медленно, предоставляя молодым людям надежду разглядеть себя уже вблизи, поскольку дорожка, по которой они шагали, огибала лужайку, где сидели студенты, и затем поворачивала влево. Едва они достигли поля зрения молодых людей, как те уже произнесли их имена и названия факультетов, где они учились: одна девушка была с юридического, а три — с филологического.

Ахмад сказал себе, глядя на одну из студенток: «Алавийя Сабри». Это имя гипнотизировало его: девушка обладала красотой турчанки египетского разлива: среднего роста, тоненькая, белокожая, с угольно-чёрными волосами, большими чёрными глазами, высокими веками и сросшимися бровями. Её отличали аристократические манеры и изысканные жесты. Ко всему прочему она была его однокурсницей на первой ступени. Он уже знал, — а тот, кто ищет, всегда сможет найти немало сведений, — что как и он, она записалась на социологическое отделение. Пока ему ещё не выпало возможности перекинуться с ней даже словом, но тем не менее она привлекла его внимание с первого же взгляда. И хотя он уже давно восхищённо присматривался к Наиме, она не трогала его до глубины души так, как эта девушка, что возвещала ему о скорой дружбе их умов, а может быть, даже и сердец…

После того, как группа девушек скрылась из виду, Хилми Иззат сказал:

— Скоро филологический факультет превратится в девичий факультет!

Ридван, обводя взглядом студентов-филологов, сидевших полукругом, заявил:

— Не верьте в дружбу студентов-юристов, которые часто вас навещают на факультете в перерыве между лекциями. Их истинная цель обнаружена!

И он громко рассмеялся, хотя и не был особо доволен: разговор о девушках навевал ему смущение и грусть.

— Для чего девушек принимают на филологический?

— Потому что профессия преподавательниц даёт им больше возможностей, чем остальные…

Хилми Иззат сказал:

— Это с одной стороны так, а с другой гуманитарные науки — женская специальность. Помада, маникюр, сурьма, поэзия, сказки — всё это их стихия.

Засмеялись все, не исключая Ахмада и остальных студентов филологического факультета, несмотря на их попытки протестовать. Ахмад сказал:

— Этот жестокий приговор относится и к медицине, ведь уход за больными долгое время был уделом женщин. Но истина, которая пока ещё не утвердилась в ваших душах, это вера в равенство между мужчиной и женщиной.

Абдуль Муним улыбнулся:

— Я не знаю, хвалим мы женщин, или порицаем, когда говорим, что они такие же, как мы?

— Ну, если дело касается прав и обязанностей, то это похвала, а не порицание…

Абдуль Муним ответил:

— Ислам установил равенство между мужчиной и женщиной во всём, за исключением наследования.

Ахмад саркастически заметил:

— Даже в рабстве они равны!

Абдуль Муним разгорячился:

— Вы ничего не знаете о своей религии, вот в чём трагедия!

Хилми Иззат, обращаясь к Ридвану, лукаво спросил:

— А что ты знаешь об исламе?

Тут ещё один студент спросил его самого тем же тоном:

— А что ты сам знаешь об исламе?

Абдуль Муним задал вопрос своему брату Ахмаду:

— Что ты знаешь об исламе, что болтаешь о нём впустую?

Ахмад спокойно ответил:

— Я знаю, что это религия, и мне этого достаточно. У меня нет доверия ни к одной религии!..

Абдуль Муним порицающе сказал:

— У тебя есть доказательства, что религии это ложь?

— А у тебя есть доказательства, что они истинны?

Повысив голос так, что юноша, сидевший между ним и его братом, встревоженно перевёл глаза с него на Ахмада, Абдуль Муним сказал:

— И у меня, и у любого верующего. Но позволь мне сначала спросить тебя, чем ты живёшь?

— Своими особыми убеждениями, верой в науку, гуманизм и будущее, приверженности обязанностям, которые в конечном итоге подготовят на земле новый порядок.

— Ты уничтожил всё то, что делает человека человеком….

— Уж лучше скажи, что существование вероучения тысячу с лишним лет это не признак его силы, а скорее признак унижения людей, ибо это противоречит смыслу обновления жизни. То, что подходило мне, когда я был ребёнком, не годится мне, когда я стал мужчиной, и должно измениться. Человек долгое время был рабом природы и других людей, а с помощью науки и изобретений он сопротивляется преклонению перед природой. Преклонению перед другими людьми он сопротивляется с помощью прогрессивных школ мысли. Всё же остальное — это разновидность тормозов, препятствующих свободному движению вперёд колёс человечества!

Абдуль Муним, который в этот момент испытывал неподдельную ненависть к самой мысли о том, что Ахмад его брат, заявил:

— Быть атеистом легко, так же как и решение о бегстве даётся легко: бегства от своих обязанностей, которые предписаны верующему по отношению к своему Господу, к себе и к остальным людям. Нет иного доказательства атеизма, что было бы сильнее доказательства веры. Мы не выбираем одно или другое своим умом, мы делаем выбор своим нравом…

Тут в разговор вмешался Ридван:

— Не поддавайтесь яростному спору между вами. Лучше вам как братьям занять одну сторону…

Хилми Иззат, на которого иногда находили необъяснимые волны бунтарства, выпалил:

— Вера… Гуманность… Будущее! Всё это пустые слова. Одна только система, основанная на науке — вот и всё, что должно быть. Нам следует верить только в одно — в уничтожение человеческой слабости в различных её проявлениях. И какой бы жестокой ни казалась наша наука, она служит цели привести человечество к идеалу, сильному и чистому!

— Это и есть новые принципы «Вафда» после заключения соглашения?!

Хилми Иззат засмеялся, что вернуло его в естественное состояние. Ридван сказал за него:

— Он настоящий вафдист, но время от времени на него находят странные новые идеи, и тогда он призывает к массовым убийствам, что наверняка указывает на то, что прошлой ночью он не смог нормально выспаться!

Реакцией на весь этот ожесточённый спор было воцарившееся молчание, которому Ридван только обрадовался. Он окинул взглядом пространство вокруг, и принялся наблюдать за несколькими коршунами, что парили в небе, да за кучкой пальм. Каждый высказывал своё мнение, даже если это были нападки на Творца. Однако сам Ридван был вынужден скрывать то, что бушевало в глубине его души: это останется страшной тайной, угрожавшей ему. Он подобен изгою или чужаку. Но кто поделил людей на нормальных и ненормальных? Как можно быть противником и судьёй в одном лице? И почему мы часто глумимся над несчастными?.. Ридван сказал Абдуль Муниму:

— Не раздражайся. У религии есть Господь, который стоит на её защите. А ты через девять месяцев, самое большее, станешь отцом!

— Правда?!

Ахмад, дразня брата, чтобы потушить остатки его пыла, сказал:

— Мне легче противостоять гневу Аллаха, чем твоему гневу!

Затем Ахмад сказал про себя: «Злится он или нет, но по возвращении в Суккарийю он найдёт сострадательное сердце. Разве нельзя вообразить, что и я вот так однажды вернусь домой и застану Алавийю Сабри на первом этаже в Суккарийе?»

Он засмеялся, однако никому и в голову не пришло, какова истинная причина его смеха…

21

Дом Абдуррахима-паши Исы выглядел непривычно активным: в саду находилось множество людей, и на веранде также сидели люди. Многие входили и выходили. Хилми Иззат подтолкнул локтем Ридвана, когда они подошли к дому, и с облегчением сказал:

— Вопреки тому, что утверждают газеты, мы не лишены сторонников…

Когда они стали пробиваться сквозь толпу внутрь, несколько молодых людей выкрикнули: «Да здравствует солидарность». Лицо Ридвана покраснело от возбуждения. Он так же, как и они, был пылким бунтарём, хотя с тревогой спрашивал себя, не подозревает ли кто-нибудь из этих людей о неполитической цели его визитов сюда?.. Однажды он вверил Хилми Иззату свои опасения, и тот ответил ему: «Сомнением одержимы лишь трусы! Ступай твёрдо, с высоко поднятой головой, и не заботься больше чем следует о том, кто что думает, как и надлежит тем, кто готовит себя к общественной жизни».

Вестибюль был переполнен сидящими в очереди людьми: тут были и студенты, и рабочие, и некоторые члены «Вафда». В центре же сидел сам Абдуррахим-паша Иса, непривычно мрачный, серьёзный и суровый. Аура солидного политического деятели окружала его.

Когда оба молодых человека подошли к нему, он поднялся, чтобы со всей солидностью поприветствовать их, и пожал им руки. Затем он сделал им знак присесть. Один из тех, что сидели в вестибюле и который прервал разговор при появлении юношей, продолжил:

— До чего же потрясено было общественное мнение, когда стали известны имена новых министров, среди которых нет Нукраши[85]!

Абдуррахим-паша Иса сказал:

— В момент отставки кабинета мы подозревали нечто подобное, особенно после того, как разногласия стали известны настолько, что о них заговорили даже в кофейнях. Но Нукраши не таков, как другие члены «Вафда». «Вафд» многих отстранил, и ни у кого не было такой поддержки. Нукраши это нечто иное. Не забывайте, что Нукраши это ещё и Ахмад Махир[86]. Оба они — это «Вафд». «Вафд», который боролся и воевал. Можете спросить о том виселицы, тюрьмы и бомбы. И на этот раз нет никакого разногласия, очерняющего тех, кто выбывает; под вопросом только честность режима и бомбардировки. И если случится то, чего все опасаются, и «Вафд» расколется, то не Нукраши и Махир будут дезертирами, а все остальные его члены!

— Макрам Убайд[87] показал своё истинное лицо наконец!

Эти слова показались Ридвану странными: ему было нелегко поверить в то, что стержень «Вафда» подвергается подобным нападкам, находясь среди искренних вафдистов. Тут высказался ещё один человек:

— Макрам Убайд это и есть главный источник всего этого зла, ваше превосходительство паша…

Абдуррахим-паша заявил:

— Другие тоже не так невинны…

— Однако именно он не выносит соперников. Он хочет контролировать Ан-Наххаса сам, без сотоварищей. И если освободилось место Махира и Нукраши, то на его пути больше ничего не стоит…

— Если бы он мог устранить Ан-Наххаса, он бы и его устранил.

Один из пожилых людей, что сидел в вестибюле, сказал:

— Прошу вас, не преувеличивайте так. Все реки возвращаются в свои русла.

— После того, как сформировано правительство без Нукраши?

— Всё возможно…

— Такое было возможно во времена Саада. Но Наххас упрямец, и если ему что-либо придёт в голову…

Тут в вестибюль быстрыми шагами вошёл человек. Паша поприветствовал его со своего места и оба они горячо обнялись. Паша спросил:

— Когда ты вернулся? Как дела в Александрии?

— Замечательно… Замечательно. Нукраши ждал просто бесподобный приём народа на вокзале Сиди Джабир. Целые толпы образованных людей от чистого сердца выкрикивали его имя. Все были в ярости, ратуя за честность режима. Они кричали: «Да здравствует честный Нукраши… Да здравствует Нукраши, истинный сын Саада…». Многие также кричали: «Да здравствует Нукраши, лидер нации…»

Мужчина говорил так громко, что многие из сидящих в вестибюле подхватили произнесённые им лозунги и начали скандировать их, пока не вынудили Абдуррахима-пашу махнуть им рукой, призывая соблюдать спокойствие. Тогда прибывший продолжил:

— Общественное мнение взбешено действиями кабинета. Оно в ярости из-за изгнания оттуда Нукраши. Наххас потерпел непоправимый ущерб, согласившись поддержать шайтана вместо этого чистого ангела…

Абдуррахим-паша заметил:

— Сейчас у нас август. Университет откроется в октябре. Пусть открытие Университета будет решающим событием. Уже сейчас нам следует готовиться к демонстрациям. Или Наххас образумится, или может убираться ко всем чертям…

Тут Хилми Иззат заявил:

— Могу заверить вас, что университетские демонстрации устремятся к дому Нукраши…

Абдуррахим-паша ответил:

— Всё нужно организовать. Соберитесь с нашими сторонниками из числа студентов и подготовьтесь как следует. К тому же сведения, которыми я обладаю, утверждают, что просто невероятное количество депутатов и сенаторов присоединятся к нам…

— Нукраши — основатель комитетов «Вафда», не забывайте об этом. Телеграммы о лояльности ему приходят в его кабинет с утра до вечера…

Ридван спрашивал себя, что же такое происходит в мире? И расколется ли «Вафд» и на этот раз?.. И возьмёт ли на самом деле Макрам Убайд на себя такую ответственность? Совместимы ли интересы отечества и раскол партии, которая представляла его в течение восемнадцати лет?..

Прения затянулись. Собравшиеся обсуждали множество предложений о пропаганде и проведении демонстраций. Затем они начали покидать фойе, пока там не остались только сам паша, Ридван и Хилми Иззат. Паша пригласил их расположиться на веранде, и юноши прошли за ним на веранду. Все трои уселись за столик, и вскоре им принесли лимонад. Тут в дверях показался человек лет сорока: за время своих предыдущих визитов в дом Ридван узнал его; его звали Али Мехран, он был помощником паши. Внешность его свидетельствовала о характере, склонном к веселью и шуткам. Его сопровождал молодой человек лет двадцати, довольно миловидный, чьи непослушные волосы, длинные на висках, и широкий галстук выдавали в нём человека искусства. Али Мехран с улыбкой подошёл, поцеловал руку паше и пожал руки обоим молодым людям, затем представил юношу:

— Мастер Атийя Джаудат, молодой, но талантливый певец. Я вам уже говорил о нём, Ваше Превосходительство!

Паша надел очки, что лежали на столе, и принялся внимательно разглядывать юношу, затем улыбаясь, сказал:

— Добро пожаловать, господин Атийя. Я много о вас наслышан. Может быть, мы услышим вас наконец на этот раз…

Певец с улыбкой призвал Господне благословение на пашу, затем сел, в то время как Али Мехран склонился к паше и сказал:

— Как вы, дядюшка?

Так он обычно обращался к паше, когда не было необходимости в формальностях. Тот, улыбнувшись, ответил:

— В тысячу раз лучше, чем ты…!

Непривычно серьёзным для себя тоном Али Мехран сказал:

— Люди в баре «Анджело» шепчутся о скором создании националистического кабинета под предводительством Нукраши!..

Паша дипломатично улыбнулся и пробормотал:

— Мы не из тех, кто добивается министерского портфеля!..

Ридван с волнением и интересом спросил:

— На каком основании?.. У меня в голове не укладывается, что Нукраши будет замышлять как Мухаммад Махмуд или Исмаил Сидки революционный переворот!

Али Мехран ответил:

— Переворот! Ну уж нет. Сейчас всё сводится к тому, чтобы убедить большинство сенаторов и депутатов встать на нашу сторону. И не забывайте, что и король тоже с нами. Ахмад Махир действует мудро и терпеливо!

Ридван вновь подавленно спросил:

— И в конце мы станем приближёнными ко дворцу?

Абдуррахим-паша заметил:

— Выражение одно, но значение его имеет разный смысл. Король Фарук это не Фуад. Да и обстоятельства совсем не те сейчас. Король — пылкий юноша-националист. Он жертва несправедливых нападок Ан-Наххаса!

Али Мехран радостно потёр руки и сказал:

— Интересно, когда же мы будем поздравлять пашу с министерским назначением? И выберете ли вы меня своим заместителем в министерстве, как выбрали своим помощником?

Абдуррахим-паша засмеялся:

— Нет, я назначу тебя главным начальником тюрем, ведь твоя естественная среда — это тюрьма.

— Тюрьма?.. Однако говорят, что тюрьма это место для скотов!

— И для других тоже. И успокойся на этот счёт!

Его внезапно охватило раздражение, и он закричал:

— Ну хватит с нас политики. Перемените тему, пожалуйста!..

И повернувшись к мастеру Атийе, спросил его:

— Что вы нам предложите послушать?

Али Мехран ответил вместо него:

— Паша — ценитель музыки, эстет. Если ваш талант растрогает его, перед вами откроются двери на радио…

Атийя Джаудат мягко произнёс:

— Не так давно я положил на музыку песню «Меня соединили с ним», автором которой был мастер Мехран!

Паша пристально посмотрел на своего помощника и спросил:

— И с каких это пор ты сочиняешь песни?

— Разве я не провёл семь лет в Аль-Азхаре, и не корпел там над рифмами стихосложения?

— А какая связь между Аль-Азхаром и твоими беспутными песенками? «Меня соединили с ним»! Кто же это, ваше благородие, семинарист?

— Ваше Превосходительство, смысл песни кроется в вашей бороде!..

— Сын старой карги!

Али Мехран позвал дворецкого, и паша спросил его:

— Зачем он тебе?

— Чтобы приготовить для нас всё, что нужно для концерта!

Поднимаясь со своего места, паша сказал:

— Подожди, пока я прочитаю вечернюю молитву!..

Мехран, коварно улыбнувшись, ответил:

— А когда я вас поприветствовал, это не нарушило вашей ритуальной чистоты, которая требуется для молитвы[88]?!

22

Ахмад Абд Аль-Джавад вышел из дома медленными шагами, опираясь на свою трость. Теперь всё стало иным. С тех пор, как он ликвидировал лавку, он покидал дом всего раз за весь день, ибо по мере возможности воздерживался от тяжёлых для своего сердца усилий, что требовались при подъёме по лестнице. И хотя на дворе по-прежнему стоял сентябрь, он счёл необходимым надеть шерстяную одежду, поскольку его тщедушное тело не могло больше выносить свежей прохладной погоды, которой когда-то он наслаждался, будучи сильным и упитанным. Трость же, которая была его спутницей с младых лет и служила символом мужественности и элегантности, теперь превратилась в опору для того, кто медленно передвигал ногами. Но даже такое усилие было напряжённым и тяжким трудом для его сердца. Однако щегольство и элегантность не покинули его. Он по-прежнему стремился подбирать роскошную одежду и опрыскивать себя душистым одеколоном, наслаждаясь очарованием старости и солидности.

Когда он подошёл к лавке, голова его непроизвольно повернулась в ту сторону. Вывеска с именем его отца и его собственным, висевшая там долгие годы, была снята, да и внешний вид, и назначение лавки претерпели изменения: она превратилась в магазин, где торговали фесками и гладили их. В передней части магазина стояла паровая машина и медные колодки. Он представил перед своими глазами несуществующую табличку, которую никто, кроме него, не видел, возвещавшую ему: «Твоё время вышло». Время серьёзной работы, борьбы и удовольствий. И вот он скрылся в своей отставке, повернувшись спиной к миру надежд и лицом к старости, болезни и ожидающего его конца. Сердце его сжалось, однако он по-прежнему питал страстную любовь к этому миру и его радостям. Даже сама вера, по его мнению, дарила радость и была поводом для заключения в объятия всего мира. До сего дня ему была незнакома аскетичная набожность, что отвернулась от этого мира и была направлена лишь на мир иной.

Лавка больше не принадлежала ему, но как он может стереть из памяти воспоминания о ней, ведь она была центром его деятельности и внимания, местом встреч с друзьями и любовницами, источником его гордости и престижа?..

«Ты можешь утешиться, сказав: „Мы выдали замуж дочерей и воспитали сыновей, и увидели своих внуков. У нас есть немалое богатство, чтобы продержаться до самой смерти. Мы испробовали всё самое прекрасное в этой жизни в течение многих лет. Прошло ли так много лет на самом деле? Пришло время для признательности и благодарности Аллаху, это наш долг во веки веков. Но я испытываю ностальгию. Да простит Аллах время. Время, когда сама жизнь, которая ни на мгновение не останавливается, предаёт человека, и ещё как! Если бы камни могли говорить, я бы попросил эти места поведать мне о прошлом, сообщить, действительно ли это тело способно обрушить горы. И не перестанет ли биться это больное сердце? И не перестанет ли смеяться этот рот? Не испытают ли эти чувства боли? И хранится ли мой образ в каждом сердце? Да простит Аллах время ещё один раз!“».

Когда его спокойный путь приблизился к цели — мечети Хусейна — он снял обувь и вошёл внутрь, читая «Аль-Фатиху». Затем он прошёл к минбару, где его уже поджидали Мухаммад Иффат и Ибрахим Аль-Фар. Они прочитали вечернюю молитву вместе, и так же вместе вышли из мечети и направились в Тамбакшийю посетить Али Абдуррахима. Все трое вышли в отставку и сопротивлялись напору болезней, хотя их состояние было лучше, чем у Али Абдуррахима, который был прикован к постели. Господин Ахмад, вздохнув, произнёс:

— Мне кажется, что в скором времени я уже не смогу ходить в мечеть своими ногами, разве что на машине…

— Ты не один такой…

Он снова с тревогой сказал:

— Я очень боюсь, что буду прикован к постели, как Али, и прошу Аллаха почтить меня смертью до того, как меня постигнет полная немочь…

— Да избавит Господь и тебя, и нас от всевозможного зла…

Ахмад как будто испугался этой идеи, и продолжал:

— Ганим Хамиду парализован и прикован к постели уже около года. А Садик Аль-Маварди в течение нескольких месяцев мучился от того же. Да почтит нас Господь наш быстрым концом, когда придёт время.

Мухаммад Иффат засмеялся:

— Если такие чёрные мысли засели в твоей голове, то ты стал как баба. Заяви о единстве Божьем, брат мой!..

Дойдя до дома Али Абдуррахима, они вошли к нему в комнату, однако их друг опередил их, нетерпеливо выпалив:

— Вы опоздали. Да простит вас Господь…

В глазах его светилось недовольство человека, прикованного к постели. Улыбка появлялась на его губах лишь в момент встречи с друзьями. Он сказал:

— Я целый день только и делаю, что слушаю радио. Что бы я делал, если бы его так и не представили в Египте? Мне нравится всё, что я слушаю, даже лекции, которые я почти не понимаю. И вместе с тем, мы ещё не настолько стары, как того требуют от нас подобные мучения. Наши предки в таком возрасте брали себе новых жён!

На Ахмада Абд Аль-Джавада напал дух озорства:

— Есть идея! Что вы думаете о том, чтобы нам снова жениться? Может быть, это вернёт нам молодость и стряхнёт с нас болезни?!

Али Абдуррахим улыбнулся — он избегал смеха, чтобы на него не напал приступ кашля, мучившего его сердце, — и сказал:

— Я заодно с вами! Выберите мне невесту, но скажите ей честно, что жених не может двигаться, и ей придётся делать всё остальное…

Тут заговорил Аль-Фар, как будто вспомнивший нечто важное:

— Ахмад Абд Аль-Джавад быстрее тебя сможет увидеть своего правнука. Да продлит Господь наш его жизнь!..

— Наши поздравления с грядущим прибавлением в семействе, сын Абд Аль-Джавада!..

Но господин Ахмад, нахмурившись, сказал:

— Наима и впрямь беременна, но я не уверен. Я до сих пор помню, что говорили о её сердце в день, когда она появилась на свет, хотя и пытался забыть это, но напрасно…

— Какой же ты сухарь!.. С каких это пор ты веришь в пророчества врачей?…

Ахмад засмеялся и произнёс:

— С тех пор, как не могу заснуть до самого рассвета, едва отведаю лакомый кусочек, что они запретили мне…

Али Абдуррахим спросил:

— А как же милосердие Господа нашего?!..

— Хвала Аллаху, Господу миров.

Затем он пояснил:

— Я не игнорирую Божье милосердие, но один страх порождает другой. На самом деле, Али, не столько Наима беспокоит меня, сколько Аиша. За Аишу, за эту несчастную болит моё сердце в этой жизни. Если я уйду, то покину её одну-одинёшеньку в этом мире…

Ибрахим Аль-Фар сказал:

— Но ведь существует наш Господь, и Он лучший попечитель…

Ненадолго воцарилось молчание, пока голос Али Абдуррахима не прервал его:

— После тебя придёт и мой черёд увидеть своего правнука…

Господин Ахмад засмеялся и сказал:

— Да простит Аллах дочерей. Они старят своих родителей раньше времени.

Мухаммад Иффат воскликнул:

— Старик! Признайся лучше, что ты постарел и хватит уже упрямиться.

— Не повышай голоса из страха, что моё сердце услышит тебя и станет капризничать. Оно стало совсем как избалованный ребёнок…

Покачав с сожалением головой, Ибрахим Аль-Фар заметил:

— Ну и год! Каким суровым он был для нас: ни один из нас не остался цел и невредим, как будто нам всем была назначена встреча с болезнями!..

— Как в песне Абдель Ваххаба: «Давайте жить вместе и умрём тоже вместе»…

Они в унисон засмеялись, и тут Али Абдуррахим поменял тон и на этот раз серьёзно сказал:

— Разве это правильно? Я имею в виду поступок Нукраши…

Лицо Ахмада Абд Аль-Джавада нахмурилось:

— Как же мы надеялись, что всё вновь вернётся на круги своя. Да простит меня Аллах Всемогущий…

— Братья старались всю жизнь, потеряв её напрасно!..

— В наши дни любой прекрасный поступок напрасен…

Ахмад Абд Аль-Джавад снова сказал:

— Ничто меня так не огорчает, как уход из «Вафда» Нукраши. Не следовало доводить спор до такой степени…

— Интересно, какой конец ожидает Нукраши?

— Неизбежный конец. Где сейчас Аль-Басил и Аш-Шамси?.. Этот борец предрешил свою судьбу и увлёк за собой на дно заодно и Ахмада Махира.

Тут Мухаммад Иффат нервно сказал:

— Ну хватит уже этих разговоров. Я вот-вот совсем откажусь от политики!

Внезапно Аль-Фару пришла в голову идея. Улыбнувшись, он произнёс:

— А что, если бы мы были вынуждены — не приведи, конечно, Аллах! — быть прикованными к постели, как и господин Али, то как бы мы тогда смогли встречаться и беседовать друг с другом?

Мухаммад Иффат еле внятно произнёс:

— Это дело Господа, а не твоё…

Ахмад Абд Аль-Джавад рассмеялся:

— Если бы случилась такая беда, то мы бы переговаривались между собой по радио, как говорит папа Сухам в детской передаче!

Они все дружно засмеялись, и в этот момент Мухаммад Иффат вытащил часы и поглядел на них. Али Абдуррахим, заметив это, взволнованно сказал:

— Вы останетесь со мной, пока не придёт врач, и выслушаете, что он скажет. Да будет проклят отец его и дни его заодно…

23

Аль-Гурийя закрыла свои двери. Прохожих было мало и мороз крепчал. На дворе была середина декабря, и зима в этом году поспешила. Камалю больше не составляло труда завлечь Рияда Калдаса в квартал Хусейна. Молодой человек был незнаком с этим кварталом, но ему понравилось бродить по его уголкам и сидеть в кофейнях.

С момента их знакомства в редакции журнала «Аль-Фикр» прошло уже полтора года, и не было недели, чтобы они не виделись раз или два, в отличие от школьных каникул, когда они собирались чуть ли не каждый вечер то в редакции «Аль-Фикр», то в доме Камаля на Байн аль-Касрайн, то в доме Рияда на Маншиат аль-Бакри, то в кофейне Имад Ад-Дина, то в просторной кофейне Аль-Хусейна, куда Камаль стал захаживать после того, как исторической кофейне Ахмада Абдо ломы и кирки положили конец, навсегда стерев её с лица земли.

Они были довольны своей дружбой, и Камаль даже как-то однажды сказал себе: «Много лет мне не хватало Хусейна Шаддада, и место его пустовало, пока не появился Рияд Калдас и не занял его». В присутствии друга его дух просыпался и наружу прорывался поток чувств, достигавший состояния опьянения от взаимного интеллектуального обмена, несмотря на то, что они не были одной личностью, и казалось, дополняли друг друга. В тишине их дружба оставалась взаимной, без всяких упоминаний о ней. Ни один из них не говорил другому: «Ты — мой друг», или «Я не представляю себе жизни без тебя». Но факт оставался фактом.

Холодная погода не остудила их желания продолжать свой путь: они решили дойти пешком до кофейни Имад Ад-Дина. В тот вечер Рияд Калдас был недоволен, и в сильном возбуждении сказал:

— Конституционный кризис закончился поражением народа. И устранение Ан-Наххаса есть ни что иное, как поражение народа в его исторической борьбе с дворцом…

Камаль с сожалением произнёс:

— Теперь ясно, что Фарук такой же, как и его отец…

— Не один только Фарук несёт ответственность. Всё подстроили также традиционные враги народа. Тут чувствуется рука Али Махира и Мухаммада Махмуда. Плачевно и то, что к числу народных врагов прибавились два сына нации — Махир и Нукраши. Если бы наша родина избавилась от предателей, у короля не нашлось бы никого, кто мог бы попирать права народа…

После недолгой паузы он продолжил:

— Сегодня на сцене нет англичан, но народ и король противостоят друг другу. Независимость это ещё не всё. Есть и священное право народа иметь суверенитет и права и жить свободной жизнью, а не жизнью рабов…

Камаль не был настолько же погружён в политику, как Рияд. Его сомнения не смогли уничтожить её как всё остальное, и потому он поддерживал к ней живой интерес. Сердцем он верил в права народа, хотя ум его и не знал, где же выход. То его ум говорил: «права человека», то «это вопрос выживания, то есть самый сильный, а народные массы это всего лишь стадо». А возможно, говорил даже так: «а как же коммунизм — разве не достоин этот эксперимент исследования?» Сердце же его не избавилось от популистских сантиментов, что сопровождали его с юности, разбавленные воспоминанием о Фахми. Для Рияда политика была основой его интеллектуальной деятельности. Он снова спросил:

— Можем ли мы забыть тот унизительный приём, с которым столкнулся Макрам Убайд на площади Абедин?.. И ещё это преступное отстранение от должности Наххаса — это клевета, оскорбление, плевок в лицо нации!.. Слепая ненависть заставляет некоторых аплодировать этому, увы…

Камаль шутливо заявил:

— Ты злишься на Макрама!

Рияд без колебаний ответил:

— Все копты — вафдисты, потому что это чисто националистская партия. Это не турецкая религиозная партия вроде партии отечества, а народная, которая сделает Египет свободной страной для египтян, несмотря на их различия в национальности и конфессии. И врагам народа это хорошо известно. Вот почему копты подвергались неприкрытым гонениям в эпоху Сидки, и начиная с этого дня им опять придётся это испытать на себе…

Камаль только приветствовал его откровенность, которая свидетельствовала об их дружбе, хотя ему вновь захотелось пошутить:

— Вот ты говоришь о коптах!.. Ты, который верит только в науку и искусство!..

Рияд замолчал. Они дошли до улицы Аль-Азхар, где холод был ещё более свирепым. Затем они прошли своим путём мимо лавки, торгующей пирожками-самбусой, и Камаль пригласил Рияда перекусить. Каждый из них тут же получил по небольшой тарелке и оба отошли в сторону, чтобы поесть. Тут Рияд сказал:

— Я свободомыслящий человек, и в то же время копт. Даже скорее я нерелигиозный человек, который одновременно является коптом. Очень часто я чувствую, что христианство — это моё отечество, а не моя вера. И может быть, если бы я стал анализировать своим умом это чувство, то оказался бы в замешательстве. Но подожди, разве это не трусость — забыть свой народ?.. Только одно помогает мне игнорировать этот спор — обращение к подлинному египетскому национализму, как того хотел Саад Заглул. Ан-Наххас — мусульманин по вере, но он также националист в полном смысле этого слова. По отношению к нему мы чувствуем себя египтянами, а не коптами или мусульманами. Я мог бы жить счастливо и не нарушать безмятежность своих мыслей, но реальная жизнь в то же время это ответственность.

Камаль наслаждался пирожками и думал над его словами, в то время как в груди его полыхал пожар эмоций. Внешность Рияда была истинно египетской, напоминавшей ему портреты фараонов, и наводила на различные размышления. «Позиция Рияда достойна и серьёзна, и её нельзя отрицать. Сам же я страдаю от разделения личности

между тем, что говорит мне сердце, и тем, что говорит ум. И он такой же. Как удаётся меньшинству жить среди большинства, что преследует его? Пригодность различных небесных посланий обычно оценивается согласно тому счастью, что они приносят человечеству, что наглядно проявляется в руке помощи, протянутой тем, кого преследуют». Камаль сказал:

— Извини меня. Я до сих пор в своей жизни не сталкивался с проблемой расизма. С самого начала моя мать воспитала во мне любовь ко всем. Затем я вырос в революционной атмосфере, чистой от шовинистских предрассудков, и потому не знаком с этой проблемой.

Когда они возобновили свой путь, Рияд сказал:

— Надеюсь, что не будет проблем вообще. Мне грустно сообщать тебе, что мы выросли в домах, где полно горестных мрачных воспоминаний. Я не шовинист, но тот, кто пренебрегает правами человека даже в самых отдалённых уголках земли — не обязательно в своём отечестве — тот пренебрегает правами всего человечества…

— Красивые слова. И не удивительно, что истинные гуманистические послания часто появляются в среде меньшинств или среди тех людей, чья совесть обеспокоена проблемами меньшинств. Но всегда имеются и фанатики…

— Всегда и везде. Люди существуют не так давно, а вот животные — давно. Ваши фанатики считают нас проклятыми безбожниками, а наши считают вас безбожными захватчиками, а о себе говорят, что они потомки египетских царей, которые смогли сохранить свою веру, выплачивая мусульманам налог с иноверцев.

Камаль громко расхохотался и сказал:

— Вы говорите одно, а мы другое. Интересно, а суть этих разногласий заключается в религии или в человеческой природе, которая всегда склонна к спору?! И среди мусульман не всегда есть согласие: ты обнаружишь постоянный спор между суннитами и шиитами, как и между арабами Хиджаза и иракцами, или между вафдистами и конституционалистами, студентами-филологами и студентами с факультета естественных наук, болельщиками футбольных клубов «Аль-Ахли» и «Арсенал». Но несмотря на всё это, мы очень огорчаемся, когда в газетах читаем новости о землетрясении в Японии! Послушай. Почему бы тебе не описать это в своём рассказе?

— Проблему коптов и мусульман?…

Рияд Калдас на некоторое время умолк, а затем сказал:

— Я боюсь, что меня неправильно поймут…

Затем, ещё немного помолчав, продолжал:

— И не забывай, что несмотря на всё, сейчас у нас золотой век. Шейх Абдуль Азиз Джавиш в прошлом предлагал мусульманам делать себе обувь из нашей кожи…

— И как мы можем искоренить эту проблему?

— К счастью, она растворилась в общенациональной проблеме. Сегодня проблема коптов — это проблема всего народа. Если угнетают народ, нас тоже угнетают, а если народ освобождается, то и мы вместе с ним…

«Счастье и мир… Это мечта. Моё сердце оживёт только с помощью одной лишь любви. Но когда мой ум найдёт верный путь? Когда же я заявлю тем же тоном, что и мой племянник Абдуль Муним „да, да“? Моя дружба с Риядом научила меня как нужно читать его рассказы. Но как мне поверить в искусство, когда саму философию я нахожу историями, что не годятся для жизни?»

Тут вдруг Рияд спросил его, искоса поглядев на него:

— О чём ты сейчас думаешь?… Скажи мне правду!

Камаль догадался, что стоит за его вопросом, и откровенно ответил:

— Я думал о твоих рассказах!

— Тебя не огорчает моя откровенность?

— Меня? Да простит тебя Аллах…

Рияд виновато засмеялся, а затем спросил:

— А ты читал мой последний рассказ?

— Да, он довольно милый, но мне кажется, что искусство это несерьёзно. Хотя замечу, что неизвестно, что из двух: работа или забава играют более важную роль в жизни человека. Ты образованный специалист в области наук, и возможно, тебе известно о них намного больше, чем всем прочим людям, не учёным, но вся твоя деятельность понапрасну тратится на эти рассказы, и я иногда задаюсь вопросом: «В чём именно наука помогла тебе?»

Рияд Калдас воодушевлённо заявил:

— Я взял из науки и перевёл в плоскость искусства искреннее служение истине, готовность смело противостоять фактам, какими бы горькими они ни были, беспристрастность суждений и всеобщее уважение ко всем живым существам…

«Громкие слова, но какая связь между ними и смешными рассказами?»

Рияд Калдас поглядел на Камаля и прочитал сомнение на его лице, затем громко рассмеялся и сказал:

— Ты плохо думаешь об искусстве. Но я утешаюсь тем, что ничто на этой земле не может спастись от твоих сомнений. Мы всё видим и понимаем своим умом, но живём-то сердцем! Вот ты, например, несмотря на свой скептицизм, любишь, работаешь вместе с другими и более-менее участвуешь в политической жизни своей страны. И за каждой из этих сторон стоит сознательный или неосознанный принцип, не уступающей по своей силе вере. И искусство это выразитель человеческого мира. И помимо этого, некоторые авторы внесли вклад в искусство, участвуя в мировой полемике идей. В их руках искусство превратилось в один из видов борьбы за мировой прогресс. Искусство не может быть несерьёзной деятельностью…

«Он защищает искусство или ценность самих его деятелей?.. Если бы у продавца дынь были способности вести дебаты, он доказал бы тогда, что играет важную роль в жизни человечества. Вполне возможно, что у всякого есть своя ценность по сути, как и возможно также, что такой ценности не может быть. Сколько миллионов человек сейчас, должно быть, испускают свой последний дух?! И одновременно с этим сколько детей плачут, потеряв игрушку, и сколько стонов издают любовники в ночи, передавая муки своего сердца? Смеяться мне или плакать?!»

Камаль сказал:

— Кстати, по поводу мировой полемики идей, о которой ты говорил. Позволь мне рассказать тебе о том, как она отражается в небольшом масштабе в нашей семье. У меня есть племянник — сын сестры — который является одним из членом «Братьев-мусульман», и есть ещё один племянник — но только коммунист!

— Такая картина, должно быть, будет в каждом доме рано или поздно. Мы больше не живём как джинн в запечатанном кувшине. А разве ты не думал о таких вещах?

— Я читал о коммунизме, ещё когда учил материалистическую философию, наряду с книгами о фашизме и нацизме…

— Ты читаешь и понимаешь, как историк без истории. Надеюсь, что день, когда ты выйдешь из этого состояния, ты сочтёшь своим новым рождением.

Камаль был недоволен этим замечанием, ибо с одной стороны оно было язвительно критичным, но и не было лишено истины, с другой. И чтобы избежать комментариев на эту тему, он сказал:

— Ни мусульманин, ни коммунист в нашей семье не обладают твёрдым знанием о том, во что же они верят!

— Вера — это вопрос воли, а не знаний. Даже самый простой христианин сегодня знает о христианстве много больше, чем он знает о христианских мучениках, точно так же и у вас в исламе…

— А ты веришь в какое-либо из этих учений?

— Я, без сомнения, презираю фашизм и нацизм и прочие диктаторские режимы. Но коммунизм может создать мир, свободный от бедствий — расовых и религиозных различий, а также классовых конфликтов. Но моё первостепенное внимание сосредоточено на искусстве…

В голосе Камаля прозвучал дразнящий тон:

— Ну а ислам уже создал такой мир, о котором ты говоришь, более тысячи лет назад…

— Но это религия, а всякая религия — это миф, в отличие от коммунизма, который является наукой.

Затем поправив себя, он улыбнулся и сказал:

— А мы имеем дело с мусульманами, а не с исламом..

Улица Фуад предстала перед ними очень многолюдной и шумной, несмотря на сильный холод. Рияд внезапно остановился и спросил Камаля:

— А как тебе идея съесть на ужин макарон и выпить хорошего вина?

— Я не пью в таких местах, где полно людей, лучше пойдём в кафе Акаша, если хочешь…

Рияд Калдас засмеялся в ответ:

— Как тебе даётся вся эта солидность? Очки, усы, да ещё и традиции! Ты освободил свой разум от всяких оков. Тело же твоё сковано цепями. Ты создан — по крайней мере, твоё тело — чтобы быть учителем!..

Намёк Рияда напомнил ему об одном мучительном инциденте, когда он присутствовал на дне рождения одного из коллег, и все выпили, а затем захмелели. Кто-то стал нападать на него, высмеивая его голову и нос, пока все не расхохотались. Вспомнив о своей голове и носе, он тут же вспомнил и Аиду и те далёкие дни, когда она заставила его стесняться собственных недостатков. Странно, что тогда его переполняла любовь, от которой больше не осталось ничего, кроме этого болезненного осадка на душе…

Рияд потянул его за руку и сказал:

— Давай же выпьем вина и поговорим о рассказах, а затем отправимся в дом госпожи Джалилы в переулке Аль-Джаухари. Если ты называл её своей тётушкой по отцу, то я буду звать её своей тётушкой по матери…

24

В Суккарийе происходили важные вещи, а если быть более точным, то творились они в квартире Абдуль Мунима Шауката. В спальне вокруг постели Наимы собрались женщины: Амина, Хадиджа, Аиша, Зануба. Здесь также была профессиональная акушерка. В гостиной же рядом с Абдуль Мунимом сидели его отец Ибрахим Шаукат, его брат Ахмад, Ясин и Камаль. Ясин дразнил Абдуль Мунима:

— Сделай так в следующий раз, чтобы следующие роды у твоей жены не совпали по времени с твоей подготовкой к экзаменам…

Стоял конец апреля. Абдуль Муним был утомлён в той же степени, что и растроган и взволнован. Из-за закрытой двери спальни доносились крики роженицы, мучающейся от резких схваток, несущих в себе весь смысл боли. Абдуль Муним сказал:

— Беременность сильно истощила её. Она настолько устала, что уму непостижимо. В лице её не осталось ни кровинки…

Ясин облегчённо срыгнул и сказал:

— Это обычные дела, все женщины одинаковы…

Камаль улыбнулся:

— Я до сих пор помню, как родилась Наима. То были тяжёлые роды; Аиша очень мучилась, и я тоже сильно переживал, стоя вот здесь с покойным Халилем…

Абдуль Муним спросил:

— Я так понимаю, что сложные роды являются наследственными?

Ясин, указывая пальцем вверх, сказал:

— Облегчение дарует только Он…

Абдуль Муним сказал:

— Мы привели самую известную во всём квартале акушерку. Моя мать предпочитала вызвать повивальную бабку, которая помогала ей самой при родах, но я настоял на профессиональной акушерке. Она, без сомнения, и чище, и квалифицированнее.

— Конечно, хотя роды в целом это Божий промысел, и Его забота.

Ибрахим Шаукат, зажигая сигарету, сказал:

— Схватки начались у неё рано утром, а сейчас уже около пяти вечера. Бедняжка, она такая хрупкая, словно тень. Да поможет ей Господь наш.

Обведя присутствующих в гостиной своими глазами с поволокой, и остановив взгляд на сыновьях Абдуль Муниме и Ахмаде в частности, он заметил:

— Ох, если бы зародыш помнил боль, которую терпит его мать!

Ахмад засмеялся:

— Как можно требовать от зародыша, чтобы он что-то помнил, папа?

Ибрахим, сурово попрекнув его, ответил:

— Если хочешь признать что-либо прекрасное, не полагайся на одну только память…

Крики прервались, и над закрытой комнатой нависла тишина. Головы присутствующих обратились в сторону спальни. Прошло мгновение, и терпение Абдуль Мунима исчерпалось: он встал, подошёл к двери, постучался. Дверь открылась ровно настолько, что он смог увидеть полное лицо Хадиджи, на которую вопросительно поглядел, однако она оттолкнула его ладонями и сказала:

— Не дал ещё Господь нам облегчения…

— Столько времени прошло. Не могли это быть ложные схватки?

— Акушерка в этом разбирается лучше нашего. Будь спокоен и молись о том, чтобы Господь послал нам облегчение.

На этом дверь перед ним захлопнулась, и молодой человек вернулся на своё место рядом с отцом, который прокомментировал его волнение так:

— Простите его, это же с ним впервые.

Камалю захотелось отвлечься, и он вытащил газету «Аль-Балаг», которая была сложена у него в кармане, и принялся внимательно рассматривать её. Ахмад сказал:

— По радио объявили последние результаты предвыборной гонки…, - тут он насмешливо улыбнулся… — И до чего же смешные эти результаты!..

Его отец небрежно спросил:

— Сколько вафдистов прошло в парламент?

— Насколько я помню, тринадцать!

Ахмад, обращаясь к дяде Ясину, сказал:

— Дядя, вы должно быть, рады, как рад и Ридван?!

Ясин, равнодушно пожав плечами, ответил:

— Он не министр, и даже не депутат. Какое мне до этого всего дело?

Ибрахим Шаукат засмеялся:

— Вафдисты полагали, что эпоха фальсифицированных выборов прошла. Но реформист Шахаб Ад-Дин ещё более коррумпирован, чем его брат!..

Ахмад с раздражением бросил:

— По-видимому, исключение является правилом в Египте.

— Даже Ан-Наххас и Макрам Убайд потерпели поражение на выборах. Разве это не насмешка?

Тут Ибрахим Шаукат с некоторой резкостью заявил:

— Но никто не станет отрицать, что они были невежливы и даже грубы с королём. Короли занимают особое место. Так дела не делаются…

Ахмад сказал:

— Наша страна нуждается в сильной дозе грубости по отношению к королям, чтобы проснуться наконец от долгой спячки…

Камаль сказал:

— Но эти собаки возвращают нас к абсолютистскому правлению, которое скрывается под маской фальшивого парламента. И в конце этого эксперимента мы обнаружим, что Фарук настолько же силён и деспотичен, как и Фуад, если не ещё больше. И всё это происходи по вине некоторых сынов отчизны…

Ясин засмеялся, как бы проясняя и комментируя его точку зрения:

— Камаль даже несмотря на то, что был юным, уже тогда был поклонником англичан, как и Шахин, Адли, Сарават-паша и Хайдар, но потом он стал вафдистом…

Камаль серьёзным тоном, глядя больше всего на Ахмада, сказал:

— Выборы сфальсифицированы, и любому человеку в нашей стране это хорошо известно, но вместе с тем они официально признаны, и страной будут управлять именно эти люди. А это означает, что в помыслах людей закрепится мысль о том, что их представители — воры, которые украли свои депутатские кресла, как и министры, укравшие свои посты, да и всё правительство фальшивое и мошенническое, а кражи, мошенничество и обман официально санкционированы законом. Так не будет ли оправданием простого человека, если он не верит в высокие принципы морали, а верит в обман и оппортунизм?

Ахмад пылко заявил:

— Да пусть они правят. Даже в любом зле есть положительная сторона. Нашему народу лучше, если с ним поступают несправедливо, чем одурманивают властью, которую он любит и которой доверяет, хотя эта власть не выполняет его истинных чаяний. Я уже давно думал над этим, так что даже стал питать больше признательности к тиранам вроде Мухаммада Махмуда и Исмаила Сидки…

Камаль заметил, что Абдуль Муним не принимает участия в разговоре как обычно, и желая привлечь его, спросил:

— А почему бы тебе не высказать своё мнение?

Абдуль Муним как-то бессмысленно улыбнулся и произнёс:

— Позвольте мне сегодня только слушать…

Ясин засмеялся:

— Приободрись, чтобы новорождённый не застал тебя в таком мрачном виде, и не подумал о том, чтобы вернуться туда, где он находился…

С этими словами Ясин сделал движение, как будто собираясь придумать повод, чтобы уйти, не оставшееся незамеченным Камалем: пришло время отправляться в кофейню и провести там весёлый вечер по своему раз и навсегда заведённому распорядку, которому он никогда не изменял. Камаль подумал о том, чтобы удалиться вместе с ним, поскольку не было надобности в его присутствии в доме. Он принялся пристально наблюдать за ним, готовый вскочить с места в любую минуту. Но в этот момент из комнаты Наимы донёсся отчаянный резкий крик, несущий в себе всю глубину человеческих эмоций. За ним последовало ещё несколько таких же резких криков, и все взгляды устремились на дверь спальни. Воцарилась тишина, пока Ибрахим не прошептал в надежде:

— Может быть, это будет последняя схватка, Иншалла…

Но так ли это было на самом деле? Крики следовали один за другим, так что все присутствующие приуныли, а Абдуль Муним даже изменился в лице. Вновь наступила молчаливая пауза, хотя и не надолго. Крики боли возобновились, но теперь уже они были какими-то гулкими, словно извергались из охрипшей гортани или груди, разрушенной агонией. Состояние, в котором пребывал Абдуль Муним, указывало на то, что ему срочно нужно одобрение, и потому Ясин сказал ему:

— Всё, что ты слышишь, обычно происходит при любых сложных родах…

Дрожащим голосом Абдуль Муним спросил:

— Сложных?!.. Сложных?!.. Но почему они сложные?…

Дверь раскрылась; Зануба вышла и закрыла её за собой. Взгляды обратились на неё. Она приблизилась, и встав перед Ясином, сказала:

— Всё в порядке, но акушерка ради пущей предосторожности просит вас послать за доктором, господином Мухаммадом…

Абдуль Муним встал и спросил:

— Без сомнения, её состояние требует его присутствия. Скажите нам, как она?

Зануба произнесла спокойно и уверенно:

— Всё в порядке. И если хотите, чтобы мы были ещё более спокойны, то поспешите привести врача…

Абдуль Муним не стал терять времени и прошёл к себе в комнату, чтобы полностью одеться. Ахмад пошёл за ним, затем оба вышли, чтобы привести доктора. Тут Ясин сказал:

— Что там происходит?

Зануба, на лице которой впервые отразилась тревога, ответила:

— Бедняжка очень утомлена. Да поможет ей Господь.

— А акушерка? Она так ничего и не сказала?

Зануба покорно вымолвила:

— Она сказала лишь, что нужен врач…

Зануба вернулась в комнату, оставив после себя тяжело нависшую тень тревоги…

Ясин задался вопросом:

— Этот врач далеко отсюда?

Ответ дал Ибрахим Шаукат:

— В том же здании, что и ваша кофейня в Аль-Атабе, сверху.

Раздался оглушительный крик, и все притихли. Неужели снова вернулись мучительные схватки? И когда же придёт врач? Снова крик, от которого напряжённость лишь возросла. Тут Ясин в ужасе воскликнул:

— Это же крик Аиши!

Все напрягли слух, и признали голос Аиши. Ибрахим встал и постучал в дверь спальни, и когда побледневшая Зануба открыла ему дверь, нетерпеливо спросил:

— Что у вас происходит? Что с госпожой Аишей? Не лучше ли было бы ей покинуть комнату?

Глотая слюну, Зануба произнесла:

— Нет… Положение критическое, господин Ибрахим…

— Что случилось?!

— Она… внезапно… поглядите сами…

Меньше чем за секунду трое мужчин уже стояли у двери, уставившись в комнату. Наима лежала, укрытая одеялом до самой груди. Вокруг её постели были тётка, бабушка и акушерка, а мать стояла посреди комнаты, издали уставившись на дочь разбегающимися глазами, будто она потеряла рассудок. Глаза Наимы были закрыты, а грудь вздымалась и опускалась, словно она утратила контроль над остальным неподвижным телом. Лицо же её было мертвенно бледным. Акушерка закричала:

— Доктора!

Тут и Амина тоже закричала:

— О Боже!

Хадиджа взывала страшным голосом:

— Наима, вернись к нам!

Аиша же не вымолвила ни слова, как будто всё происходящее её не волновало.

Камаль спросил:

— Что здесь происходит?

Его брат также был ошеломлён:

— Что здесь такое?

Но никто не отвечал. «Какие сложные роды!», подумал Камаль. Он перевёл взгляд с Аиши на Ибрахима и Ясина. Сердце его упало. Это могло означать только одно…

Все вместе они вошли в комнату. Это уже не было родильным отделением, иначе бы они просто не стали туда входить. Аиша была в чрезвычайном отчаянии, но никто не обратился к ней ни словом. Наима открыла глаза, которые казались остекленевшими, и пошевелилась, словно желая сесть. Бабушка усадила её и обняла. Девушка только прохрипела и издала глубокий стон. Затем вскрикнула, как будто прося о помощи:

— Мама… Я ухожу… Я ухожу…

И голова её упала на плечо бабушки.

Комнату заполнили крики. Хадиджа колотила себя по щекам; Амина произносила перед лицом внучки свидетельство о том, что Аллах един, и посланник Его Мухаммад; Аиша же глядела из окна, выходившего на Сахарную улицу. Во что вонзился её взгляд? Затем прозвучал её голос, похожий на предсмертный хрип:

— Что же это, Господи? Что же Ты делаешь? За что? Я хочу понять…

Ибрахим Шаукат приблизился и протянул к ней руку, но она нервно оттолкнула его и сказала:

— Не трогайте вы меня. Оставьте меня, оставьте…

Окинув их взглядом, она произнесла:

— Прошу вас, уйдите. Не говорите со мной. Разве ваши слова могут мне чем-то помочь? Не стоит говорить. Как видите, Наима умерла. Она была всем, что оставалось у меня, и больше ничего у меня нет в этом мире. Уйдите, пожалуйста…

Когда Ясин и Камаль возвращалась по пути обратно в Байн аль-Касрайн, стояла непроглядная тьма. Ясин говорил брату:

— До чего тяжело мне будет сообщать отцу эту новость!

Вытирая глаза, Камаль ответил:

— Да…

— Не плачь. Мои нервы больше не выдерживают…

Глубоко вздохнув, Камаль сказал:

— Она была очень дорога мне. Я очень расстроен, братец. И ещё бедная Аиша!..

— Это трагедия! Аиша!.. Мы забудем всё, но Аиша!..

«Мы забудем всё?! Ну, не знаю. Её лицо будет сопровождать меня до конца дней, несмотря на мой единственный опыт с забвением. Это великое благо, но когда же придёт целительный бальзам на душу?»

Ясин снова заговорил:

— У меня были плохие предчувствия, когда она вышла замуж. Ты разве не знаешь? Доктор предсказал ей в момент её рождения, что сердце её не выдержит и она вряд ли проживёт больше двадцати лет! Отец твой наверняка помнит это…

— Я ничего об этом не знаю. А Аиша знала об этом?

— Нет. Это долгая история. Приговора, вынесенного Богом, не избежать…

— Какое же это горе для тебя, Аиша!..

— Да, какое горе для бедняжки!..

25

Ахмад Шаукат сидел в читальном зале библиотеки университета, погрузившись в чтение книги, что лежала перед ним. До экзамена оставалась лишь неделя, и он отдавался подготовке к нему по полной программе. Однако он почувствовал, что кто-то вошёл в зал и присел прямо за ним. Повернувшись назад в любопытстве — кто бы это мог быть? — он увидел Алавийю Сабри! Да, то была она: видимо, села в ожидании той книги, что он читал. И когда он развернулся в её сторону, чёрные глаза обоих встретились. Затем он отвернулся обратно к своей книге; и сердце, и чувства его захмелели. Не было никаких сомнений, что она узнала его, как знала и то, что он сходит по ней с ума. Таких вещей не скроешь. Ведь всякий раз, как она поворачивалась то в одну сторону, то в другую — на лекциях ли в аудитории, в саду ли Урман, то обнаруживала, что он украдкой смотрит на неё. Её присутствие отвлекало его от чтения книги, однако радость от этого была неизмерима. С того самого дня, как он узнал, что она будет изучать ту же специальность, что и он — социологию, — он стал питать надежду, что на протяжении следующего учебного года обязательно познакомится с ней: в этом же году у него никак не получалось сделать это из-за огромного количества студентов на подготовительном курсе. Ему не случалось встретиться с ней так близко, чтобы не было посторонних глаз. Душа подсказывала ему подойти к справочным полкам, как будто для изучения какой-то одной из них, а затем по дороге поздороваться с ней!

Он бросил вокруг себя взгляд и заметил в зале нескольких студентов: кто тут, кто там, их можно было пересчитать по пальцам. Он без всяких колебаний поднялся и прошёл по проходу между скамьями. Когда он проходил мимо неё, их глаза встретились, и голова его нагнулась в вежливом приветствии. На лице её внезапно выразилось удивление, однако она кивнула ему в ответ на приветствие и перевела взгляд на книгу перед собой. Он спросил себя, не ошибся ли он?.. Нет, это была она, его однокурсница на протяжении всего года. Раз они вот так лицом к лицу встретились в практически безлюдном месте, значит, он обязан поприветствовать её. Он продолжил свой путь к книжному шкафу с энциклопедиями, затем выбрал один том и принялся листать страницы, не читая ни слова. Настолько велика была его радость от того, что она ответила на его приветствие, что всю усталость как рукой сняло, и грудь переполняла энергия.

«До чего же она красива!» Он испытывал восхищение и тягу к ней настолько, что она занимала весь его разум. Всё в ней указывало на то, что она из «особой семьи», как говорили. Он боялся, что за её приятными манерами может скрываться некоторое снобистское высокомерие. Он тоже мог бы искренне признаться ей, что происходит из «особой семьи», если бы пришлось. Разве Шаукаты простая семья?.. Нет, конечно… И к тому же, у него есть средства. Однажды у него будет свой дом и доход! Рот его раскрылся в насмешливой улыбке. «Дом… доход… семья!.. Где же тогда его принципы?». Он почувствовал некоторый стыд за себя. Любящему сердцу не знакомы никакие принципы. Люди влюбляются и женятся, выходя за рамки своих принципов, и не обращают на них никакого внимания. Им следует отыскать свои прекрасные половинки и творить новые создания, как делают, когда приезжают в чужую страну и вынуждены говорить на том языке, что и остальные, чтобы добиться того, что им требуется. К тому же, классы и собственность это две существующие реальности, и создал их не он, не его отец и не дед, а значит, он не в ответе за них. Науки и труда вполне хватит для того, чтобы стереть такие нелепые вещи, что разделяют между собой людей. Наверное возможно изменить классовую систему, вот только как он может изменить прошлое, когда сам происходит из семьи, имеющей большие доходы?.. Вряд ли социалистические принципы могут помешать аристократической любви, ведь сам Карл Маркс был женат на Женни Фон Вестфален, внучке герцога Брауншвейгского, и её звали «зачарованная принцесса» и «королева бала». Есть ещё одна зачарованная принцесса, а если она ещё и танцует, то будет также и королевой бала.

Он поставил том энциклопедии на место и отошёл назад, насыщая глаза разглядыванием её фигуры, верхней части спины, тонкой шеей, затылком, украшенным заплетёнными волосами. «До чего прекрасная внешность!»

Он осторожно прошёл мимо неё на своё место и сел. Не прошло и пары минут, как услышал её лёгкие шаги, и оглянулся с сожалением, думая, что она уходит. Однако увидел, как она приближается. Когда она поравнялась с ним, смущённо остановилась рядом. Он не мог поверить своим глазам. Она сказала:

— Извините. Могу ли я у вас получить лекции по истории?

Он поднялся, словно солдат по команде, и поспешил ответить:

— Ну конечно же…

Она виновато сказала:

— Я не могу успеть за преподавателем по английскому языку, как следует. К тому же я пропустила много важных моментов и не записала их, а повторяю я только то, что мне будет нужно впоследствии по специальности. Время не позволяет учить все остальные предметы…

— Понятно… Понятно…

— Мне сказали, что у вас есть конспекты в полном объёме и вы одалживали их многим студентам, которые пропустили лекции…

— Да, завтра они будут к вашим услугам…

— Спасибо вам большое, — тут она улыбнулась. — Не думайте, что я ленивая, но английский у меня посредственный!..

— Ничего страшного. У меня тоже французский хромает. Может быть, нам представится возможность сотрудничества. Но простите меня, садитесь, пожалуйста. Вас, может быть, интересует вот эта книга: «Введение в социологию», Хаггинса?

Однако она сказала:

— Спасибо, я уже использовала её не раз. Вы сказали, что ваш французский хромает. Может быть, вам пригодятся мои конспекты по психологии?

Он без запинки ответил:

— Я был бы вам признателен, если вы не против…

— Обменяемся конспектами завтра?

— С превеликим удовольствием. Но простите меня, у меня большая часть лекций по социологии по-английски…

Пряча улыбку, готовую появиться на губах, она спросила:

— Вы знаете, что я выбрала социологию своей специальностью?

— Он улыбнулся, чтобы скрыть своё смущение, но никакого смущения и не было, просто он почувствовал, что «попался», однако по-простому ответил:

— Да…

— Какое совпадение. Кстати, как вы узнали об этом?

Он смело сказал:

— Я спросил, и узнал…

Она поджала алые губы, затем сделала вид, что не слышала его ответа, и сказала:

— Завтра мы с вами обменяемся конспектами…

— Утром…

— До свидания, и спасибо…

Он поспешно сказал:

— Я счастлив познакомиться с вами, и до свидания…

Пока она не скрылась за дверью, он продолжал стоять, а затем опустился на своё место и заметил, что некоторые студенты посматривают на него с любопытством. Но сейчас он являл собой образец счастья. Интересно, их разговор произошёл вследствие того, что она заметила его восхищение ею, или из-за своей насущной потребности в его конспекте? До сего момента ему не выпадал шанс познакомиться с ней. Он всякий раз видел её в сопровождении подруг. Это был первый раз, когда желание, которое он так долго лелеял, исполнилось, и потому всё это больше походило на чудо, ведь слово из уст того, кого мы любим, способно сотворить всё из ничего…

26

Несмотря на всю свою волю, Ясин казался взволнованным. Он уже давно притворялся и перед собой и, в частности, перед своими коллегами-чиновниками, что его ничто не интересует: ни ранг государственной службы, ни зарплата, ни даже всё правительство. Шестой класс государственной службы — если его, конечно, повысят до этого, — даст ему дополнительно два фунта в месяц, и не более того!.. А сколько уже он потерял времени?.. Говорили, что с этим повышением он станет в отделе начальником, который следовал сразу после ревизора. Но когда Ясин обращал внимание на начальство?.. И всё же он волновался, особенно после того, как начальника управления, Мухаммада-эфенди Хасана — мужа Зейнаб, матери Ридвана, — вызвал к себе помощник министра. Среди служащих архивного отдела министерства распространился слух о том, что помощник министра вызвал его, чтобы в последний раз выслушать его мнение о своих сотрудниках до подписания особого списка повышения в чине. Мухаммад Хасан?!.. Его заклятый враг, который, если бы не Мухаммад Иффат, уже давно сжил бы его со свету!.. Возможно ли, чтобы такой человек замолвил за него доброе словечко?..

Ясин, воспользовавшись тем, что в кабинете не было начальника, бросился к телефону и набрал номер юридического факультета. В тот день он звонил туда уже в третий раз, и просил позвать Ридвана…

— Алло. Ридван? Это твой отец.

— Здравствуйте, отец. Всё отлично.

В голосе его слышалась уверенность. Сын служил посредником для отца…

— Всё сейчас зависит от подписания бумаги?

— Будьте уверены. Сам министр рекомендовал вас. С ним разговаривали его помощники и старейшие работники, и пообещали, что всё будет хорошо.

— А не нужна ли ещё какая-нибудь последняя рекомендация?

— Нет, совсем нет. Паша уже поздравил меня этим утром, как я вам и сообщал. Будьте полностью спокойны.

— Благодарю, сынок. До свидания.

— До свидания, папа, и заранее поздравляю…

Ясин положил трубку и вышел из комнаты, но тут столкнулся с Ибрахимом-эфенди Фатхоллой — своим коллегой и конкурентом в очереди на повышение. Тот шёл и нёс какие-то папки с делами. Они сдержанно обменялись приветствием, и в этот момент Ясин сказал:

— Давайте состязаться между собой как в спорте, Ибрахим-эфенди. И стойко воспримем итоги, какими бы они ни были…

Тот раздражённо ответил ему:

— При условии, что это будет справедливое состязание!

— Что вы имеете в виду?

— Чтобы выбор происходил на основе заслуг, а не посредничества!

— Какое странное у вас мнение! А разве можно получить свой удел в этом мире без посредничества?.. Вы делайте так, как хотите, а я буду делать так, как хочу я, и повышение получит тот, кому суждено его получить!..

— Я дольше вас на службе…

— Мы оба давно здесь служим. Одним годом меньше, одним больше — погоды это не сделает!..

— Но за один год многие рождаются, а многие умирают!

— Рождаются, умирают. Каждой душе своё…

— А как же квалификация?

Ясин возбуждённо сказал:

— Квалификация? Мы что тут — конструируем мосты или строим электростанции? Квалификация! Какую ещё квалификацию требует наша канцелярская работа?.. У нас обоих имеется диплом начальной школы, и ещё в дополнение к этому я культурный человек…

Ибрахим-эфенди язвительно засмеялся и сказал:

— Культурный? Добро пожаловать культурному человеку!.. Вы считаете, что вы культурный человек благодаря стихам, что помните наизусть?.. Или благодаря тому стилю, в котором вы пишите административные письма так, словно заново держите экзамен в начальной школе?.. Я вверяю дела свои Господу…

В худшем расположении духа они разошлись. Ясин вернулся к своему рабочему столу. Кабинет был просторный, с рядами письменных столов с обеих сторон, а стены были увешаны полками, полными папками с делами. Некоторые сотрудники были погружены в свои бумаги, другие разговаривали и курили, пока туда-сюда ходили курьеры с папками. Сосед Ясина сказал:

— Моя дочь в этом году получит диплом бакалавра. Я отдам её в педагогический институт и буду за неё спокоен: ни расходов, ни переживаний о поиске работы после выпуска.

Ясин заметил:

— Вы хорошо поступаете…

Дискутируя на эту тему, сосед спросил его:

— А что вы подготовили для Каримы?.. Кстати, сколько ей уже лет?

Несмотря на раздражение, лицо Ясина разгладилось и на нём появилась улыбка:

— Ей одиннадцать, и в следующем году она получит аттестат об окончании начальной школы, Иншалла, — он стал считать на пальцах… — Сейчас у нас ноябрь, и до окончания ей осталось ещё семь месяцев…

— Если она по-прежнему успешно будет учиться в начальной школе, то и в средней будет так же. Девочки сегодня надёжнее, чем мальчики…

«Средняя школа?.. Этого хочет Зануба. Нет, я не потерплю, если увижу, как моя дочь идёт по улице в школу, и грудь её колеблется в такт шагам. Да и какие расходы…?»

— Мы не отдаём своих дочерей в среднюю школу. Почему?.. Они не будут работать!

Тут кто-то третий спросил его:

— Разве так ещё говорят в 1938 году?

— В нашей семье будут говорить так и в 2038 году!

Тут четвёртый сотрудник засмеялся и произнёс:

— Скажите лучше, что вы не в состоянии тратить и на неё, и на себя!.. Кофейня в Аль-Атабе, винный бар на улице Мухаммада Али, любовь молоденьких девушек лишили вас выбора. Вот и весь рассказ…

Ясин расхохотался:

— Да защитит её Господь… Но как я уже говорил вам, у нас в семье девочки не учатся выше начальной школы…

Тут из дальнего угла кабинета почти у самого выхода послышался кашель, и Ясин обернулся посмотреть, кто же это был. Он встал, как будто вспомнил какое-то важное дело и прошёл к столу, так что тот, кто сидел за ним, почувствовав его присутствие, поднял голову. Ясин наклонился к нему и сказал:

— Вы пообещали мне рецепт…

Человек подставил своё ухо поближе и спросил:

— Да. Что?

Ясин был удручён тем, что его собеседник туговат на ухо, и постыдился повысить голос. Но тут из центра комнаты кто-то громко сказал:

— Держу пари, что он спрашивает вас о рецепте такого афродизиака, что отправит всех нас в могилу…

Раздосадованный, Ясин направился обратно к своему столу. Человек, который стоял в центре комнаты, не обращая внимания на его замешательство, всё так же громко и отчётливо заявил:

— Я скажу вам, как его приготовить: возьмите кожуру манго, хорошенько прокипятите её, и продолжайте варить до тех пор, пока консистенция не станет липкой, словно мёд. Принимайте по одной ложке натощак…

Все засмеялись, а Ибрахим Фатхулла саркастически заметил:

— Это всё отлично. Вот подождите, пока вам не дадут шестой класс государственной службы, поможет ли это вам в ваших увёртках?

Ясин весело спросил его:

— А вам помогает в таких делах ваш чин?

Сосед Ясина тоже засмеялся:

— Если эта теория верна, то дядюшка Хасанайн, уборщик в нашей конторе, заслуживает стать министром образования!..

Ибрахим Фатхулла ударил рукой об руку и, спрашивая всех коллег разом, произнёс:

— Братья, скажите: этот вот человек, — он указал на Ясина, — такой добрый, остроумный, праведный, занят он на работе хотя бы на один грош?.. Скажите по совести!

Ясин пренебрежительно сказал:

— Одна минута моего труда стоит целого дня вашей работы!

— Всё дело в том, что начальник проявляет к вам снисхождение, а вы сами полагаетесь на своего сына в нынешние суровые времена!..

Упорно желая вызвать его гнев, Ясин сказал:

— Я буду делать это в любые времена, клянусь вашей жизнью: сейчас я полагаюсь на сына, а когда «Вафд» придёт к власти, то на племянника и отца. А вы на кого будете полагаться?

Поднимая голову к потолку, Фатхулла ответил:

— На Господа нашего!

— Господа и я почитаю. Разве не все мы под Богом ходим?…

— Только Ему не по вкусу завсегдатаи питейных заведений на улице Мухаммада Али!..

— А курильщики опиума и прочих наркотиков Ему по вкусу?

— Они не менее отвратительны, чем пьяницы!

— Вино — напиток министров и послов. Разве вы не видели их фото в газетах, когда они пьют вино? Однако видели ли вы хоть раз политика, которому бы предлагали дозу опиума на официальном торжестве, например, в честь подписания соглашения?!

Сосед Ясина, пытаясь подавить смех, сказал:

— Тихо, ребята, иначе проведёте в тюрьме свою государственную службу!

Ясин, указывая на своего конкурента, заявил:

— Жизнью вашей клянусь, он и в тюрьме будет испытывать отвращение ко мне и говорить, что он старше меня!..

Тут вернулся после встречи с помощником министра Мухаммад Хасан. В кабинете воцарилась тишина, и все лица обратились в его сторону.

Он прошёл в свою комнату, не обращая ни на кого внимания. Все обменялись вопросительными взглядами. Вполне вероятно, что одна из двух враждующих сторон стала начальником отдела. Но вот только кто этот счастливец?!

Тут открылась дверь начальника, и из неё показалась его лысая голова, который бесстрастным голосом выкрикнул: «Ясин-эфенди!» И Ясин поднялся всем своим грузным телом и прошёл в кабинет с сердцем, готовым вот-вот выпорхнуть из груди. Начальник странным взглядом оглядел его, и сказал:

— Вас повысили до шестого класса!..

Грудь Ясина расправилась от такого облегчения, и он выдохнул:

— Спасибо, эфенди!..

Несколько сухим тоном начальник произнёс:

— Справедливости ради нужно заметить, что есть более достойные этого…, но протекция сделала своё дело!

Ясин, который и без того был зол на этого человека, пришёл в ярость:

— Протекция?! И что с того? Делается хоть какой-то большой или малый шаг без протекции? Повышают ли кого-нибудь в этом управлении, нет — в этом министерстве — в том числе и вас, без протекции?

Собеседник подавил свой гнев и ответил:

— Вы не приносите мне ничего, кроме головной боли. Вас повысили незаслуженно, и при этом вы ещё возмущаетесь на малейшее замечание. Нашей вины здесь нет. Поздравляю. Поздравляю вас, господин. Только прошу вас взять себя в руки. Вы теперь начальник отдела!..

Воодушевлённый тем, что начальник вынужден был отступить, не изменяя резкого тона, Ясин сказал:

— Я состою на государственной службе более двадцати лет. Мне сорок два года. Вы считаете, что шестой класс госслужбы достаточно подходит для меня? На него назначают мальчишек сразу после окончания университета!..

— Сейчас важно, чтобы вы взяли себя в руки. Я надеюсь, что смогу положиться на вас столько же, сколько и на остальных ваших коллег. Пока вы были инспектором в школе Ан-Нахасин, вы являли собой пример старательного служащего, и если бы не тот старый инцидент…

— Это старая история, и нет необходимости упоминать о ней сейчас. Каждый может ошибиться…

— Вы сейчас взрослый зрелый мужчина, и если вы не исправите своё поведение, вам будет трудно исполнять свои обязанности. Каждую ночь вы проводите навеселе в кофейне допоздна. Какое состояние мозга у вас на следующее утро, чтобы работать?.. Я хочу, чтобы вы занимались управлением вашим отделом, только и всего…

Ясин был возмущён упоминанием о его поведении, и заметил:

— Я не позволю никому касаться моей личной жизни даже одним словом. Вне министерства я полностью свободен!

— А в нём?

— Я буду заниматься тем же, чем и другие начальники отделов. Я достаточно трудился всю жизнь…

Ясин вернулся на своё место с притворной улыбкой на губах, несмотря на пламя гнева в груди. Новость о его повышении уже распространилась, и все поздравляли его.

Ибрахим Фатхулла склонился к уху своего соседа и злопамятно прошептал:

— Его сын!.. Вот и вся история!.. Абдуррахим-паша Иса… Поняли?!.. Отвратительно!..

27

Господин Ахмад Абд Аль-Джавад сидел на большом стуле в машрабийе и временами то поглядывал на улицу, то читал газету «Аль-Ахрам», разложенную у него на коленях. Через отверстия в решётках машрабийи точки света отражались на его широком джильбабе и шапочке-тюбетейке. Он оставил открытой дверь в свою комнату, чтобы можно было слушать радио из гостиной. Хотя он выглядел худым и поджарым, в глазах его застыл тяжёлый взгляд, свидетельствующий о грустном смирении. Со своего места на балкончике-машрабийе он словно впервые в жизни обозревал улицу, которую ему не довелось прежде видеть в этом ракурсе, ведь и дома-то он оставался всего на несколько часов ради сна. Сегодня же единственным его утешением после радио было вот так сидеть на балконе и смотреть сквозь решётки по сторонам. Улица была оживлённой, красивой и занимательной. Помимо этого, она отличалась от Ан-Нахасин, которую он привык видеть из окон своей лавки в прошлом — почти полвека. Эти лавочки: Хуснайна-парикмахера, Дарвиша-продавца варёных бобов, Аль-Фули-молочника, Байуми-продавца щербета, и Абу Сари-владельца закусочной, были словно чертами лица улицы Байн аль-Касрайн, которую он знал, и которая знала его вместе с друзьями и соседями, А интересно, сколько им сейчас лет?

«Хуснайн-парикмахер — человек плотного телосложения, из тех немногих типажей, на которых мало отражается ход времени: почти ничего в нём, за исключением волос, не изменилось, хотя ему, несомненно, уже перевалило за пятьдесят. На этих людях лежит милость Господня, раз Он сохранил их здоровье! А Дарвиш?.. Лысый. Но таким он был всегда, хотя сейчас ему уже шестьдесят. До чего же у него сильное тело! Я тоже был таким в свои шестьдесят, однако мне уже стукнуло шестьдесят семь! До чего я стар! Одежду свою — и ту отдал перекраивать, чтобы её можно было подогнать под то, что осталось от моего тела. Когда смотрю на фотографию, висящую в моей комнате, то не признаю сам себя. Аль-Фули, этот подслеповатый бедняга, моложе Дарвиша, но не будь его подмастерьев, он бы не смог сам проделать путь. Абу Сари — пожилой человек. Пожилой? Но он по-прежнему работает. Ни один из них не оставил свою лавку. Как же тяжело разлучаться со своим магазином! Всё, что у меня осталось, это сидеть дома днём и ночью. Эх, если бы я только мог выходить из дома хотя бы на час каждый день! Но мне приходится ждать до пятницы, потом требуется ещё палка и Камаль, чтобы сопровождать меня. Хвала Аллаху, Господу миров! Вот Байуми — самый молодой и самый везучий из всех нас: начал с матери Мариам, в отличие от меня, который закончил ею. Сегодня он владелец самого современного здания в нашем квартале: такова была участь дома Мухаммада Ридвана. Этот продавец напитков построил здание, освещённое электричеством. Удача мужчины началась с надувательства женщины. Пресвят Тот, кто одаривает благами, да возвеличится мудрость Его! Дорога выровнена и заасфальтирована, освещена фонарями. Помнишь ли ты своё возвращение по ночам в кромешной тьме? Где теперь те ночи? Теперь в каждой лавке есть и электричество, и радио. Всё стало новым, кроме меня самого: старика шестидесяти семи лет, который дом — и тот может покинуть лишь раз в неделю, да и то страдает от одышки. Сердце! Всё из-за сердца, которое столько любило, смеялось, радовалось и пело. Сегодня ему предписан покой, и приговор этот необратим. Врач сказал: „Принимайте лекарство, сидите дома и придерживайтесь диеты“. Хорошо. Но вернёт ли всё это мои силы?… Я имею в виду не все силы, а только часть. Врач ответил так: „Достаточно того, что вы избежите осложнений. Однако любые усилия или движения для вас опасны… — тут врач засмеялся… — Почему вы так хотите восстановить свои силы?“ Да, для чего? Это и печально, и смешно одновременно. Несмотря на это, он сказал: „Я хочу ходить туда-сюда“. Врач возразил: „У каждого состояния есть собственные удовольствия. Сидите тут спокойно, читайте газеты, слушайте радио и наслаждайтесь семейными узами. А по пятницам посещайте мечеть Хусейна, ездите на машине, и с вас этого будет достаточно!“ Всё в руках Божьих. Вот, например, шейх Мутавалли Абдуссамад — тот до сих пор ощупью пробирается по улицам! А этот врач ещё говорит: „Наслаждайтесь семейными узами!“ Амина больше не сидит дома. Картина изменилась. Я сижу в машрабийе, а Амина гуляет по Каиру и ходит из мечети в мечеть. Камаль сидит рядом со мной, словно редкий гость. Аиша?.. Ох, Аиша! Жива ты ещё или уже в мире мёртвых? И они ещё хотят, чтобы моё сердце выздоровело и отдохнуло!.»

— Господин…

Он обернулся назад, туда, откуда донёсся голос, и увидел Умм Ханафи, несущую маленький поднос, на котором стояла бутыль с лекарством, пустая кофейная чашечка и стакан воды, наполовину полный.

— Ваше лекарство, господин…

От её чёрного платья повеяло кухонными запахами. Эта женщина стала со временем частью семьи. Он взял стакан и наполнил чашку наполовину, затем снял пробку с бутыли и накапал из неё в чашку четыре капли. Прежде чем отведать вкус лекарства, поморщился, затем проглотил его.

— Пусть оно принесёт вам здоровье, господин…

— Благодарю. Где Аиша?

— У себя в комнате. Да вознаградит Аллах терпением её сердце!

— Позови её, Умм Ханафи.

«У себя в комнате или на крыше — какая разница?»… По радио всё так же передавали песни в насмешку над молчаливой печалью, нависшей над этим домом. Господин Ахмад всего два месяца как был вынужден стать домоседом, а со смерти Наимы прошёл год и четыре месяца. Мужчина попросил разрешения слушать радио из-за насущной потребности в развлечении. Аиша ответила ему: «Конечно, папа. Да избавит вас Господь наш от бесполезного сидения дома». Он услышал шелест, обернулся и увидел, как подошла Аиша в своём чёрном платье и длинном головном платке, закрывавшим также грудь и плечи, и такого же чёрного цвета, несмотря на жару. К её светлой коже примешивалась странная синева — признак депрессии. Он мягко сказал:

— Возьми себе стул и присядь рядом со мной, посиди немного.

Однако она не сдвинулась с места и ответила только:

— Мне и так удобно, папа.

Последние дни научили его не пытаться исправить своё мнение о чём-либо.

— Что ты делала?

Она ответила ему, хотя на лицо её не выражалось абсолютно ничего:

— Я ничего не делала, папа.

— Почему ты не выходишь из дома с твоей мамой, чтобы посетить благословенные святыни? Разве это не лучше, чем оставаться здесь в одиночестве?

— А зачем мне посещать святыни?

Её слова как будто застали его врасплох, но он всё же спокойно ответил:

— Чтобы просить Господа послать терпения твоему сердцу.

— Аллах есть везде, и дома с нами тоже!..

— Конечно. Я имею в виду, Аиша, выйди из этой изоляции. Навести свою сестру, навести соседок, взбодрись…

— Я не в силах видеть Суккарийю, там у меня нет знакомых. Больше нет. И я не в состоянии ходить по гостям…

Отвернувшись от неё, он сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты проявила терпение и обращала внимание на своё здоровье…

— На своё здоровье?!

Она произнесла это слова с неким изумлением, и он подчеркнул:

— Да. К чему скорбеть, Аиша?

Несмотря на своё состояние, она соблюдала приличия в обращении с отцом, к чему уже давно привыкла, и потому ответила так:

— А к чему жить, папа?..

— Не говори так. Тебя ждёт великая награда у Аллаха!..

Она склонила вниз голову, чтобы скрыть слёзы в глазах, и сказала:

— Я бы хотела уйти к Нему, чтобы получить эту награду там, а не здесь, папа!..

Затем она мягко отступила назад, и прежде чем покинуть его комнату, постояла немного, будто вспомнив что-то, и спросила:

— Как ваше здоровье сегодня?

Он улыбнулся:

— Слава Богу. Самое важное — это твоё здоровье, Аиша…

Она вышла из комнаты. Где в этом доме найти ей покой? Он принялся мерить взглядом улицу, пока не остановился на силуэте Амины, возвращавшейся со своей ежедневной прогулки. На ней было пальто, а на лице покрывало. Передвигалась она медленно До чего же постарела!.. Он слишком полагался на её здоровье, вспомнив о её старухе-матери. Однако Амина выглядела старше своих лет — шестидесяти двух — по крайней мере, лет на десять. Прошло достаточно много времени, прежде чем она вошла к нему и спросила:

— Как вы, господин мой?..

Высоким голосом, которому он придал требуемые резкие нотки, он сказал:

— Как ты сама?! Машалла! Ушла ещё на рассвете, святая угодница?!

Она улыбнулась:

— Я посещала усыпальницы госпожи нашей Святой Зейнаб, а ещё господина нашего Хусейна. Молилась за вас и за всех…

С её возвращением к нему вновь пришли уверенность и покой, и он почувствовал, что теперь можно просить у неё всего, чего он захочет без всяких колебаний:

— Разве правильно, что ты оставляешь меня одного всё это время?!

— Вы сами мне позволили, господин мой. И к тому же я отсутствовала недолго, на то была необходимость. Мы очень нуждаемся в молитве. Я умоляла господина нашего Хусейна помочь вернуть вам здоровье, чтобы вы вновь могли двигаться сколько пожелаете. Ещё я молилась за Аишу и всех остальных…

Она принесла себе стул и села. Затем спросила его:

— Господин мой, вы приняли лекарство?.. Я напомнила Умм Ханафи…

— Лучше бы ты напомнила ей сделать что-то получше!..

— Это ради вашего здоровья, господин мой. В мечети я слышала прекрасную проповедь шейха Абдуррахмана. Он говорил, господин мой, об искуплении грехов, о том, как стереть их. Это была замечательная проповедь. Если бы я только могла запомнить её наизусть, как когда-то в былые времена!..

— У тебя лицо побледнело от пешей прогулки. Это всё вопрос нескольких дней, прежде чем ты тоже станешь пациенткой врача!..

— Да сохранит Господь! Я и выхожу только затем, чтобы посетить могилы членов семейства Пророка. Как же меня постигнет вред?

Затем она добавила:

— Ох, господин мой. Я чуть не забыла. Повсюду только и ведут речь, что о войне. Говорят о нападении Гитлера..!

Мужчина с интересом спросил:

— Уверена?

— Я слышала это не один, а сто раз. Гитлер напал… Гитлер… напал…

Чтобы показать ей, что это для него не новость, он сказал:

— Этого ждали с минуты на минуту…

— Иншалла, да удержит Аллах нас от этого подальше, господин мой…

— Сказали только про Гитлера?.. А Муссолини? Ты не слышала этого имени?..

— Нет, только имя Гитлера…

— Да смилостивится над нами Господь. Если кто-нибудь из вас услышит о продаже спецвыпуска газет «Аль-Балаг» или «Аль-Ахрам», то купите его…

Женщина сказала:

— Словно настали времена кайзера Вильгельма с его дирижаблем. Помните, господин мой?… Пресвят Тот, Кто Вечен!..

28

Как позже вспоминала Хадиджа, то был знаковый семейный визит: когда открылась дверь квартиры, всё пространство занял Ясин в своём белом льняном костюме с красной розой и метёлочкой-опахалом из слоновой кости. Его крупное тело чуть ли не создавало перед собой сквозняк. Следом за ним вошёл его сын Ридван в шёлковом костюме, образце элегантности и красоты. Затем Зануба в сером платье, изучающем благопристойность, ставшей её неотъемлемой частью. И наконец, Карима в великолепном синем платье с короткими руками, открывавшем верхнюю часть груди. Её девственная женственность — хотя ей было не более тринадцати лет — стала кричаще привлекательной. В гостиной их ждали Хадиджа, Ибрахим, Абдуль Муним и Ахмад. Ясин сразу же заявил:

— Вы слышали когда-нибудь что-либо подобное?.. Мой сын — секретарь министра, в министерстве которого я начальник отдела в архивном управлении. Сама земля вздымается, чтобы поприветствовать его, когда он идёт, а меня почти не замечают!..

Хотя слова его намекали на протест, но ни для кого не было тайной скрывавшаяся за ними гордость за сына. Ридван получил в мае диплом, и уже в июне был назначен секретарём министерства государственной службы шестого класса, тогда как выпускники вузов обычно назначались клерками восьмого класса. Абдуль Муним тоже получил свой диплом в это же время, но ещё не знал, что его ждёт дальше. Хадиджа с улыбкой на губах, испытывая некоторую ревность, сказала:

— Ридван — друг облачённых властью. Однако дети не могут быть выше своих родителей, как и глаз — выше брови…

Ясин заметил с восторгом, который не смог скрыть:

— Вы вчера не видели в газете «Аль-Ахрам» его фото рядом с министром?.. Теперь мы даже не знаем, как обращаться к нему!..

Ибрахим Шаукат, указав на Абдуль Мунима и Ахмада, сказал:

— Эти мальчишки — сплошное разочарование. Они тратят свои годы на резкие прения и споры ни о чём. Самое лучшее их знакомство с именитейшими людьми страны — это шейх Али Аль-Мануфи, заведующий начальной школой Аль-Хусейна, да этот низкий ублюдок Адли Карим, издатель журнала то ли «Свет», то ли «Сажа», чёрт его знает..!

Ахмад, хоть и казался непринуждённым и спокойным, как ни в чём ни бывало, однако весь кипел от гнева. Его раздражало как бахвальство дяди Ясина, так и замечание собственного отца. Абдуль Муним же, гнев которого мог легко вспыхнуть в других обстоятельствах, на сей раз скрыл его в ожидании этого семейного посещения. Он украдкой поглядывал на лицо Ридвана, задаваясь вопросом о том, что стоит за его приходом. Но сердце его усматривало в этом визите хороший знак: вероятно, он бы и не состоялся, если бы не нёс добрых известий. Ясин снова заговорил, комментируя слова Ибрахима:

— Если бы вы спросили моё мнение, то я ответил бы, что у вас прекрасные сыновья!.. Разве не говорится в известной пословице: «Султан — этот тот, кто не ждёт под дверью»?..

Попытка Ясина скрыть свой восторг не удалась, как не удалась и другая его попытка — убедить хоть кого-нибудь в том, что он на самом деле верил в то, что говорил. Но Хадиджа, указывая на Ридвана, заметила:

— Да одарит их Господь таким же благом, как и его, и да убережёт от всякого вреда…

Наконец и сам Ридван повернулся к Абдуль Муниму и сказал:

— Надеюсь, что в скором времени смогу поздравить и тебя…

Абдуль Муним пытливо поглядел на него, и лицо его покраснело. Ридван продолжал:

— Министр пообещал мне, что назначит тебя в отдел расследований…

Семейство Хадиджи томилось в ожидании этого решения, и сосредоточило взгляд на Ридване, прося обосновать сказанное им. Юноша продолжал:

— Скорее всего, в начале следующего месяца…

Комментируя слова сына, Ясин сказал:

— Это должность в суде. У нас в архивном управлении двоих молодых людей с дипломами назначили на госслужбу восьмого класса с жалованьем восемь фунтов в месяц!..

Хадиджа, — а это она упрашивала Ясина поговорить с сыном насчёт Абдуль Мунима, — с признательностью сказала:

— Спасибо Господу и тебе, брат, — затем она обратилась к Ридвану, — и конечно же, мы высоко ценим неоценимую заслугу Ридвана…

Ибрахим добавил от себя:

— Конечно, он же его брат, и такой замечательный брат!

Зануба улыбнулась, и чтобы напомнить им о том, что она тоже здесь присутствует, и сказала:

— Ридван — брат Абдуль Мунима, а Абуль Муним — брат Ридвана. Никаких сомнений в том нет.

Абдуль Муним, почувствовав неведомое им дотоле смущение в присутствии Ридвана, спросил:

— Он дал тебе честное и серьёзное слово?

Ясин заинтересованно ответил:

— Это было слово министра!.. Я прослежу за этим делом!

Ридван заявил:

— Я со своей стороны позабочусь о том, чтобы перед тобой не возникло трудностей в отделе кадров. Там у меня много друзей, несмотря на то, что говорят, будто у сотрудников отдела кадров не бывает друзей!

Ибрахим Шаукат сделал глубокий выдох:

— Хвала Аллаху, что избавил нас и от отдела кадров и от кадровиков!..

Ясин сказал:

— Вы живёте прямо как король, друг Господний[89]…

Хадиджа язвительно заметила:

— Господь наш не приказывает никому сидеть дома..!

Зануба, как всегда, вставила своё любезное замечание:

— Домоседство — это проклятие, за исключением того, кто обладает богатством — тот и живёт как король!

Со злой улыбкой во взгляде Ахмад сказал:

— Дядюшка Ясин обладает богатством, но он также состоит на государственной службе!..

Ясин громко расхохотался, услышав это, и прокомментировал:

— Да что ты! Только государственная служба, и на этом всё! Но король! Что было, то было. Как можно сохранить богатство с такой семьёй, как у меня?!

Зануба в ужасе воскликнула:

— С твоей семьёй?!

Ридван, чтобы закончить этот разговор, который уже начал действовать ему на нервы, повернулся к Ахмаду:

— Иншалла, в следующем году мы будем также и в твоём распоряжении, когда ты получишь свой диплом!

Ахмад ответил:

— Спасибо тебе большое. Но я не поступлю на госслужбу!..

— Как это?..

— Госслужба это самоубийство для таких людей, как я. Моё призвание — за пределами правительства, на свободе!..

Хадиджа хотела было запротестовать, но предпочла отложить на время споры. Ридван же улыбнулся:

— Если изменишь своё мнение, то я всегда к твоим услугам!

Ахмад благодарно преподнёс руку к голове. Служанка принесла бокалы с ледяным лимонадом. Пользуясь создавшейся паузой, пока все пили напиток, Хадиджа кинула взгляд на Кариму, будто видела её в первый раз с тех пор, как пришла в себя после вопроса о будущем Абдуль Мунима, и мило спросила её:

— Как поживаешь, Карима?

Девочка своим мелодичным голоском произнесла:

— Хорошо, тётя. Спасибо…

Она уже хотела похвалить её красоту, но похожее на осторожность чувство остановило её. По правде говоря, это был уже не первый раз, когда Зануба приводила к ним свою дочь с тех пор, как та получила аттестат начальной школы и вынуждена была проводить время дома. Хадиджа говорила себе, что это всё неспроста!.. Хоть Карима и была дочерью Занубы, вместе с тем она также была дочерью Ясина, и именно это и было самым деликатным моментом!.. Абдуль Муним не уделял ей заслуженного внимания из-за того, что был поглощён своими делами, хотя и хорошо знал её. Он ещё не полностью оправился после кончины жены. А у Ахмада в сердце не было места для неё! Ясин сказал:

— Карима по-прежнему жалеет, что не продолжила учёбу в средней школе.

Зануба нахмурилась:

— А я сожалею ещё больше!

Ибрахим Шаукат заметил:

— Мне жаль девочек, которые отдают все свои усилия учёбе. Ведь в конце концов любая девушка будет сидеть дома, и не пройдёт года-двух, как Карима пойдёт под венец с каким-нибудь счастливчиком…

«Попридержи-ка язык», в сердцах промолвила Хадиджа. «Он начинает опасные разговоры, даже не зная, какими будут последствия. Ну и ситуация!.. Карима — дочь Ясина и сестра Ридвана, который оказал нам такую услугу. Но может быть, у этого волнения нет причины, и всё это только моё воображение!.. Однако почему Зануба так часто ходит к нам, и тащит за руку Кариму? У Ясина слишком мало времени, чтобы что-то придумывать и замышлять, но эта певица, что имела свой ансамбль, ещё та штучка!..»

Зануба сказала:

— Это отошло в прошлое, теперь так уже не говорят. Сегодня все девочки посещают школу…

Хадиджа заметила:

— В нашем квартале имеются две девочки, что ходят в старшие классы. Но внешность у них — упаси Боже!..

Ясин спросил у Ахмада:

— А на твоём факультете есть красивые девушки?

Сердце Ахмада при этих словах затрепетало, словно птенец в гнезде. Он ответил так:

— Любовь к науке свойственна не только страшненьким девушкам…

Карима улыбнулась и поглядела на отца:

— Это зависит от отцов.

Ясин рассмеялся:

— Молодец, доченька!.. Так говорят хорошие дочки о своих отцах. И так твоя тётя говорила с твоим дедушкой!

Хадиджа насмешливо сказала:

— Вот уж действительно, всё зависит от отцов!..

Зануба поспешила высказаться:

— Девочку можно простить. О, если бы вы только слышали, как он разговаривает с детьми!..

Хадиджа ответила:

— Я знаю это и прекрасно понимаю!..

Ясин заметил:

— У меня собственные представления о воспитании. Я и отец, и друг. Мне не нравится, чтобы мои дети дрожали передо мной от страха. Меня самого до сих пор берёт оторопь перед отцом!.

Ибрахим Шаукат решил вставить слово:

— Да укрепит его силы Аллах и пошлёт ему терпения за то, что он вынужден сидеть дома. Господин Ахмад — сам по себе целое поколение, и подобных ему просто нет среди людей…

Хадиджа критически заметила:

— Скажи это ему!

Ясин словно стал оправдываться:

— Мой отец — это целое поколение и, к сожалению, он и его друзья стали затворниками, тогда как когда-то целого мира было для них мало…

Ридван вёл отдельную беседу с Ахмадом в сторонке:

— С вступлением Италии в войну ситуация в отношении Египта чрезвычайно усложнилась…

— Возможно, эти воздушные атаки из фиктивных скоро превратятся в реальные…

— Но достаточно ли у англичан сил, чтобы отразить ожидаемое итальянское наступление? Гитлер, без сомнения, возложит задачу взятия Суэца на Муссолини…

Абдуль Муним спросил:

— А Америка останется сторонним наблюдателем?

Ахмад ответил:

— Ключ к истинной развязке ситуации в руках у России!

— Но она же союзница Гитлера!..

— Социализм — враг нацизма, да и к тому же зло, угрожающее миру в случае победы Германии, во много раз больше того зла, что ждёт мир с победой демократии…

Тут в их разговор вмешалась Хадиджа:

— Они навлекли тьму на весь мир. Да омрачит Господь их жизнь! И что это такое, о чём мы раньше и ведать-то не ведали?.. Сигналы тревоги!.. Противозенитные пушки… Прожекторы. От таких бедствий волосы на голове поседеют раньше времени!

Ибрахим с мягким сарказмом заметил:

— В любом случае, в наш дом седина не приходит раньше времени…

— Это относится лишь к тебе одному!

Ибрахиму было шестьдесят пять, но по сравнению с Ахмадом Абд Аль-Джавадом, который был старше его всего на три года, он выглядел так, будто был на несколько десятилетий моложе.

По окончании визита Ридван сказал Абдуль Муниму:

— Навести меня в министерстве.

Когда дверь за гостями закрылась, Ахмад обратился к Абдуль Муниму:

— Смотри не входи к нему без разрешения, научись, как следует наносить визит секретарю министра!

Но брат не ответил ему и не посмотрел в его сторону…

29

Для Ахмада не составило труда найти в пригороде Каира — в Маади — виллу своего преподавателя социологии, мистера Форстера. Войдя туда, он сообразил, что немного опоздал, и что многие другие студенты, как и он приглашённые сюда на вечеринку, которую устраивал профессор по случаю своего отъезда в Англию, опередили его. Ахмада встретили сам хозяин дома и его жена. Он представил ей юношу как одного из самых лучших студентов на его отделении. Затем Ахмад прошёл к остальным студентам, которые расположились на веранде. Здесь собрались все студенты социологического отделения. Ахмад был среди немногих, перешедших на последний курс, и разделял с ними одно и то же чувство превосходства и успеха. Но ни одна из студенток ещё не появилась, хотя он был уверен, что они придут, или, по крайней мере, придёт «его подруга», что жила в Маади. Он бросил взгляд в сад и увидел длинный накрытый стол посреди зелёного газона, окружённый с обеих сторон ивами и пальмами. На нём были расставлены чайники с чаем, молочные графинчики и тарелочки со сладостями. Ахмад услышал, как какой-то студент сказал:

— Нам следует соблюдать английский этикет или наброситься как стервятники на еду?

Другой студент с каким-то сожалением сказал:

— Ох, если бы тут не было леди Форстер!

Хотя уже был вечер, но погода стояла мягкая, несмотря на невыносимый июньский зной. Скоро Ахмад заметил так ожидаемую им стайку девушек у входа на веранду. Они пришли все вместе, словно сговорившись — четыре студентки со всего отделения. Алавийя Сабри появилась в своём тонком белоснежном платье, которое великолепно выделяло её в едином цвете, если бы не угольно-чёрные волосы. Тут Ахмад ощутил её присутствие рядом по соблазнительной поступи, словно была необходимость возвещать об этом. Его секрет уже давно стал секретом Полишинеля для всех окружающих… Он следил за ними глазами, пока они не уселись в свободном уголке на веранде. Затем подошли мистер Форстер и его жена, которая обратилась к студентам и, указывая на девушек, спросила:

— Вас необходимо представить друг другу?

Поднялся хохот, и профессор — необычайная личность, — несмотря на то, что ему было уже под пятьдесят, сказал:

— Лучше будет вам представить их мне!

Студенты снова захохотали, пока мистер Форстер не заметил:

— Примерно вот в такое же время каждый год мы покидали Египет и отправлялись на каникулы в Англию. Но на этот раз не знаем, увидим ли мы ещё раз Египет или нам уже не доведётся сделать этого!..

Жена перебила его:

— Даже не знаем, увидим ли мы Англию!..

Студенты поняли, что она намекает на опасность, которую представляли подводные лодки. Сразу несколько голосов ответили ей:

— Удачи вам, госпожа…

Профессор заговорил снова:

— Я увезу с собой прекрасные воспоминания о нашем факультете социологии, и о тихом прелестном поместье в Маади, и буду дорожить памятью даже о ваших дурачествах!

Ахмад вежливо сказал:

— Память о вас останется навечно с нами и будет развиваться вместе с нашим интеллектом…

— Благодарю…, - затем он улыбнулся, обращаясь к жене… — Ахмад — настоящий молодой академик, как и следует, хотя у него есть некоторые идеи, которые обычно вызывают проблемы в его стране!

Один из однокурсников Ахмада пояснил:

— То есть он коммунист!

Дама с улыбкой вскинула брови, а мистер Форстер многозначительно сказал:

— Это сказал не я, а его товарищ!

Затем профессор поднялся и произнёс:

— Пришло время чаепития, и не следует упускать момент. Позже у нас будет вдоволь времени для бесед и развлечений…

Стол был сервирован работниками известного в Каире ресторана «Джаруби», и официанты стояли рядом, готовые обслуживать гостей… Госпожа Форстер сидела за одним концом стола посреди девушек, а профессор сидел сидел с другой стороны и, поясняя правила рассадки за столом, сказал:

— Нам хотелось, чтобы вы сидели за столом рядом друг с другом, но потом решили проявить уважение к восточному этикету. Не так ли?

Один из студентов решительно возразил:

— К сожалению, мы это заметили, профессор!

Официант разлил по чашкам чай и молоко, и началось чаепитие. Ахмад украдкой наблюдал за Алавийей Сабри и заметил, что она была более опытной в правилах столового этикета, чем её коллеги и меньше всех смущалась. Она, казалась, привыкла к общественной жизни и вела себя непринуждённо, словно дома. Наблюдать за тем, как она поглощает сладости ему было даже приятнее, чем есть их самому. Она была ему дорогим другом, который отвечал взаимностью на его дружеское расположение, но не позволял ему перейти границы. Ахмад сказал себе: «Если сегодня я упущу свой шанс, то это конец!..» Госпожа Форстер повысила голос и сказала:

— Вижу, что война не мешает вам лакомиться сладостями!

Один из студентов прокомментировал её слова:

— По счастливой случайности, надзор властей не дошёл ещё до чая!

Мистер Форстер склонился к уху Ахмада — тот сидел слева от него — и прошептал:

— Как вы проводите свои каникулы?.. Я имею в виду, что вы читаете?

— Много об экономике и мало о политике. И ещё пишу кое-какие статьи в журналы.

— Советую вам поступать после получения диплома бакалавра в магистратуру.

Ахмад, дожевав пирожное, сказал:

— Возможно, позже. Я начну работать в журналистике. Это мой давний план.

— Отлично!

Его дорогая подруга беседовала с госпожой Форстер. Как же быстро она совершенствовала свой английский! Розы и остальные цветы расцвели алым цветом, словно влюблённое сердце.

«Только в свободном мире любовь могла расцвести, словно цветок. Любовь может быть абсолютно естественной эмоцией только в коммунистической стране».

Мистер Форстер заявил:

— К сожалению, я не смогу продолжить изучать арабский, а мне бы так хотелось прочитать «Лейлу и Меджнуна» без помощи кого-либо из вас!..

— Да, грустно, что вы прервёте свою учёбу!..

— Продолжу только если позволят обстоятельства в дальнейшем…

«А тебе самому, возможно, придётся учить немецкий. Разве не смешно будет, если бы Лондон стал свидетелем демонстраций, требующих эвакуации иностранных войск, а ты бы участвовал в них с призывами? Характеру англичан свойственен шарм, но шарм моей дорогой подруги просто непревзойдённый. Однако солнце вскоре зайдёт, и ночь впервые застанет нас в одном месте, и если сегодня я не воспользуюсь этим шансом, то это будет конец!» Он спросил профессора:

— А что вы будете делать по прибытии в Лондон?

— Меня пригласили работать в сфере вещания.

— Значит, мы будем по-прежнему слышать ваш голос.

«Простительная любезность в этой компании, которую украшает моя подруга. Но мы здесь слушаем только немецкое радио. Наш народ любит Германию, пусть даже из-за ненависти к англичанам. Колониализм — это верхушка капитализма, его заключительная стадия. Наше собрание у профессора создаёт простор для раздумий, и хотя мы склонны оправдывать его благодаря его интеллектуальному духу, однако существует конфликт между нашей любовью к нему самому и нашим отвращением к его национальности. Надеемся, что война положит конец и нацизму, и колониализму. И тогда я отдамся одной только любви».

Они вернулись на веранду, где были зажжены фонари, и госпожа Форстер тут же сказала:

— Вот и пианино. Кто-нибудь почтит нас своей игрой?

Один студент попросил её:

— Будьте любезны, сыграйте вы для нас…

Она поднялась с лёгкостью молодости, которая вот уже много лет как покинула её, села за пианино и открыла какие-то ноты, начав играть. Никто из студентов не был знаком с западной музыкой и не имел к ней пристрастия, но все внимательно слушали ради приличия и любезности. Ахмад попытался извлечь из своей любви магическую силу, которая бы открыла перед ним закрытые дотоле двери в эту музыку, однако он позабыл о мелодии, едва взглянув украдкой на лицо девушки. Один раз глаза их встретились и они обменялись улыбкой, которая не скрылась от остальных. Опьянённый восторгом, он сказал себе: «Да, если я упущу свой шанс сегодня, то это конец». Сразу после того, как госпожа Форстер закончила играть, один из студентов исполнил восточную мелодию, затем все отдались беседе, которая продолжалась довольно долго.

И когда на часах уже было около восьми вечера, студенты попрощались с профессором и начали расходиться. У извилины дороги в эту чрезвычайно прекрасную и нежную ночь Ахмад прильнул к высоким деревьям, скрытым в тени, пока не увидел, как она в одиночку идёт по улице в сторону своего дома. Он выскочил из-за поворота, преградив ей дорогу. Она в изумлении остановилась и спросила:

— Разве вы не ушли с остальными?

Он сделал глубокий выдох, словно чтобы дать выход кипевшим в груди чувствам, и спокойно ответил:

— Я отстал от каравана, чтобы встретиться с вами!

— Интересно, и что они подумают о вас?

Он пренебрежительно ответил:

— Это их дело!

Она медленно пошла, а он пошёл рядом. И тут его длительное терпение дало свои плоды. Он спросил её:

— Прежде чем вернуться, я хочу спросить вас: позволите ли вы мне посвататься к вам?

Она подняла на него свою прелестную головку, словно в ответ на такой сюрприз, однако не вымолвила ни слова, как будто ей нечего было сказать. Улица была пустынной, а свет от фонарей тускнел за синей краской — мерой предосторожности при воздушных налётах.

Ахмад снова заговорил:

— Позволите ли вы мне?

Тихим голосом, в котором проскальзывал упрёк, она ответила:

— Эта ваша манера разговаривать просто ошеломила меня!

Он мягко рассмеялся и сказал:

— Прошу прощения за это. Я просто думал, что наша долгая дружба позволит мне говорить откровенно и не смутит вас.

— Вы имеете в виду нашу дружбу и взаимопомощь в учёбе?

Ему не понравились её слова, однако он произнёс:

— Я имею в виду свои тайные чувства, которые приняли форму дружбы и взаимопомощи в учёбе, как вы выразились!..

Весёлым, но всё же тревожным голосом она сказала:

— Ваши тайные чувства?!

Он с искренним упрямством пояснил:

— Я имею в виду свою любовь! Любовь не скрыть. Обычно мы не говорим о ней открыто, но счастливы, когда слышим признание…

Помедлив, чтобы вернуть самообладание, она сказала:

— Всё это такой сюрприз для меня…

— Мне жаль слышать это…

— Почему вам жаль? На самом деле я и не знаю, что сказать…

Он рассмеялся:

— Скажите: «Я разрешаю вам», а остальное предоставьте уже мне…

— Но… Но… Я ничего не знаю. Простите. Мы и впрямь были друзьями, но вы не заговаривали со мной о… Я имею в виду, обстоятельства не позволили вам рассказать мне о себе!..

— А разве вы не знаете меня?

— Конечно, я знакома с вами. Но есть другие вещи, которые вам следует знать…

«Наверное, вы имеете в виду традиционные вещи? Они более подходят для сердца, которое никогда не было в плену у любви!..»

Он почувствовал раздражение, но от этого стал ещё более настойчивым:

— Всё придёт со временем…

Полностью восстановив над собой контроль, она спросила:

— А разве сейчас не время?

Он вяло улыбнулся:

— Вы правы. Имеете в виду будущее?

— Конечно!

Это её «конечно» привело его в ярость. Он-то надеялся услышать прекрасное пение, вместо которого услышал привычную нудную лекцию!.. Но как бы там ни было, ему не следовало терять уверенность в себе. Его холодная любимая не знает, как же он счастлив будет, если сделает счастливой её!..

— После окончания учёбы я найду работу…

Помолчав некоторое время, он сказал:

— И однажды у меня будет неплохой заработок!

Она смущённо пробормотала:

— Это всё общие слова…

Пряча за маской спокойствия свою боль, он произнёс:

— Моё жалованье будет в пределах обычной нормы, где-то около десяти фунтов…

Воцарилось молчание. Возможно, она взвешивает и обдумывает. Вот он — материалистический подход к любви! Он мечтал о сладостном безумии, но что получил?

«Удивительная страна — подталкиваемые эмоциями, люди бросались в политику, но в любви следовали трезвому расчёту бухгалтеров!»

Наконец до него донёсся нежный голос:

— Давайте отложим доход в сторону. Не хорошо планировать свою жизнь на основе оценки того, кто из близких и родных вам людей исчезнет из неё…

— Я хотел сказать вам, что у моего отца есть недвижимость…

С напряжением, оправдывающим некоторые колебания до того, она сказала:

— Давайте будем реалистами…

— Я уже сказал, что найду работу, и вы тоже сможете найти работу…

Она странно засмеялась:

— Ну нет, я никогда не буду работать. Я не для того поступила в университет, чтобы работать, вроде остальных моих однокурсниц…

— В работе нет ничего постыдного…

— Конечно, однако мой отец… На самом деле, мы все согласны с этим: я не буду работать.

Накал его эмоций остыл. Он погрузился в размышление. Наконец он вымолвил:

— Пусть так и будет. Я буду работать…

Более нежным голосом чем обычно, как будто делая это нарочно, она сказала:

— Господин Ахмад, давайте отложим это обсуждение. Дайте мне время подумать…

Он слабо рассмеялся и сказал:

— Мы рассмотрели этот вопрос со всех сторон. Но вам всё-таки требуется время, чтобы подготовить отказ!

Она смущённо ответила:

— Я должна поговорить с отцом.

— Само собой разумеется. Но мы можем прийти к общему мнению раньше этого!

— Хотя бы немного времени!..

— Сейчас у нас июнь. Вы уедете на курорт, и встретимся мы лишь в октябре на факультете?!

Она настаивала:

— Нужно время для обдумывания и консультации с отцом!

— Вы просто не хотите говорить со мной…

Она вдруг остановилась и одновременно настойчиво и решительно заговорила:

— Господин Ахмад! Вы во что бы то ни стало решили заставить меня говорить, и я надеюсь, что вы воспримите мои слова великодушно. Я раньше много думала на тему замужества, но не в отношении вас, а в целом. И пришла к выводу — и мой отец согласен в этом со мной, — что я не смогу поддерживать свой уровень жизни, если у меня будет менее пятидесяти фунтов в месяц…

Он проглотил горькое разочарование, не ожидая — даже при самом плохом раскладе — что оно может быть настолько горьким, и спросил её:

— Разве госслужащий — я имею в виду в возрасте, когда обычно вступают в брак — может обладать таким огромным жалованьем?

Она не ответила ему, и он продолжил:

— Вы хотите богатого мужа!

— Мне очень жаль, но вы сами вынудили меня пойти на откровенность!..

Он грубоватым тоном сказал:

— В любом случае, это даже лучше…

Она снова пробормотала:

— Сожалею!..

Гнев его лишь усилился, но он сделал над собой искреннее усилие, чтобы не выходить за рамки приличий, однако непреодолимое желание подтолкнуло его напрямую высказать ей, что он обо всём этом думает:

— Вы позволите мне высказать своё мнение?

Она опередила его:

— Нет! Мне знакомо ваше мнение по многим вопросам, и я надеюсь, что мы останемся друзьями, как и прежде!..

Несмотря на весь свой гнев, ему стало её жаль. То была неприкрытая правда, ведь её сердце ещё не смягчила любовь, когда госпожа убегает из дома с одним из своих слуг, хотя с точки зрения традиций это переходит все границы. В нашем ненормальном обществе здоровый человек кажется больным, а больной — здоровым. Ахмад был в ярости, однако намного больше того был расстроен — ведь она в любом случае догадалась о том, что он думает обо всём этом, и это было своего рода утешение.

Когда она протянула ему руку, чтобы пожать на прощание, он взял её и удерживал в своей руке так долго, как было возможно, а затем произнёс:

— Вы сказали, что поступили в университет не для того, чтобы найти потом работу. Эти слова прекрасны сами по себе, но какую пользу вы получите от университета?

Она подняла подбородок, словно от удивления, а он саркастическим тоном заметил:

— Простите мне моё глупое поведение. Возможно, всё дело в том, что вы ещё не влюблялись. До свидания…

Он развернулся на каблуках и быстро пошёл своим путём.

30

Исмаил Латиф заметил:

— Видимо, я совершил ошибку, что привёз жену в Каир, чтобы она родила здесь. Каждую ночь раздаётся сирена воздушной тревоги. А вот в Танте мы ничего не знали об ужасах этой войны.

Камаль сказал:

— Это символические налёты. Если бы они хотели причинить нам зло, то никакая сила не смогла бы им помешать!

Рияд Калдас засмеялся, и обращаясь к Исмаилу Латифу — то была их вторая встреча с момента знакомства в прошлом году, сказал:

— Вы говорите с человеком, который не знает, что такое ответственность за жену!

Исмаил Латиф насмешливо спросил:

— А вы знаете, что это такое?

— Я на самом деле такой же холостяк, как и он, хотя и не противник брака…

Они шли по улице Фуада Первого ранним вечером. Слабый свет, бьющий из-под дверей общественных учреждений, не рассеивал тьму, и несмотря на это, улица была заполнена женщинами и мужчинами, а ещё британскими солдатами из различных частей империи. Осень придавала воздуху сырость, но многие люди были в летней одежде. Рияд Калдас поглядел на солдат-индийцев и сказал:

— Как жаль, что человеку приходится уезжать так далеко от родины, чтобы убивать ради других!

Исмаил Латиф задумался:

— И как только этим негодяям удаётся смеяться?!

Камаль с обидой в голосе сказал:

— Как смеёмся и мы в этом странном мире алкоголя, наркотиков и отчаяния.

Рияд Калдас усмехнулся:

— Ты переживаешь редчайший кризис. Весь твой мир трещит по швам. Напрасные старания, попытка поймать ветер, мучительная дискуссия о тайнах жизни и души, скука и недомогание. Мне жаль тебя.

Исмаил Латиф был непосредственен:

— Женись. До женитьбы я прошёл через ту же апатию и скуку, что и ты…

Рияд Калдас тоже добавил:

— Скажите же ему!..

Камаль, словно обращаясь сам к себе, сказал:

— Женитьбы — это последняя капитуляция в этой безнадёжной борьбе…

«Исмаил ошибается в сравнении меня с собой. Он воспитанное животное. Однако не стоит спешить. Может быть, это всё моя спесь от того, что я восседаю на вершине горы разочарования и неудач. Исмаил ничего не знает об интеллектуальном мире. Но счастье черпают из работы, жены, детей. Разве счастье не может взять и посмеяться над тем, что ты презираешь его?»

Рияд сказал:

— Если однажды я решу сочинить роман, то ты будешь одним из его действующих лиц!

Камаль повернулся к нему, и с задорным мальчишеским интересом спросил:

— И что же ты сотворишь там со мной?

— Не знаю, но тебе не следует раздражаться. Многие из тех, кто читал мои рассказы, злились потом…

— Почему?..

— Может быть потому, что у каждого человека есть собственные представления о том, что он сам создал себя. И когда писатель лишает его читателя, тот отвергает это и злится!..

Камаль с волнением спросил:

— У тебя есть на мой счёт какое-то мнение, которое ты скрываешь?

Тот сразу же заверил его:

— Да нет же! Однако автор начинает писать своего персонажа с того, кто ему знаком, затем забывает обо всех его характерных чертах с намерением создать новый образец человека, и единственной связью оригинала с вымышленным персонажем является то, что первый вдохновил писателя создать последнего. Ты же внушаешь мне образ восточного человека, который находится в тупике между востоком и западом и ходит по кругу до головокружения.

«Он рассуждает о востоке и западе. Но как он может знать Аиду? Возможно, страдания и несчастья просто многогранны».

Исмаил Латиф и на этот раз высказался откровенно:

— Всю свою жизнь ты сам себе создаёшь проблемы. По-моему, книги — это источник твоих бед. Почему бы тебе не попытаться жить обычной жизнью?

Они дошли до угла улицы Имад Ад-Дин и свернули на неё, где путь им преградила многочисленная группа англичан, которую они обошли. Исмаил Латиф сказал:

— Чёрт с ними! Откуда у них такой оптимизм?.. Верят ли они самим себе?..

Камаль ответил ему:

— Мне кажется, что исход войны предрешён. Она закончится будущей весной…

Рияд Калдас раздражённо заметил:

— Нацизм это реакционистское и антигуманное движение. Мир ждут ещё большие страдания под его железным каблуком…

Исмаил сказал:

— Будь что будет. Главное, чтобы мы увидели англичан в той же ситуации, в которую они сами ввергли этот слабый мир!..

Камаль сказал:

— Немцы ничуть не лучше англичан…

Рияд Калдас парировал:

— Но мы научились в конце концов ладить с англичанами, а британский империализм впадает в старческий маразм. Может быть, его смягчили некоторые гуманные принципы, но завтра нам придётся иметь дело с юным, высокомерным, богатым и воинствующим империализмом. И что делать тогда?

Камаль засмеялся, и в смехе его звучали какие-то новые нотки:

— Давайте выпьем по паре рюмок и помечтаем о едином мире, где будет править одно, но справедливое правительство!..

— Тогда нам уж точно потребуется больше пары рюмок…

Они оказались перед новым баром, который прежде не видели. Вероятно, это было одно из тех «адских» заведений, которые создавались за одну ночь в духе военного времени. Камаль заглянул внутрь и увидел там белокожую женщину, обладавшую телом, излучавшим восточную негу, что управляла баром. Ноги его словно приросли к полу не в состоянии сделать ни шагу, или лучше сказать, он не мог пошевелиться, пока его спутники не остановились и не посмотрели на то, что так приковало его взгляд… Мариам!.. Это несомненно, была именно она, вторая жена Ясина, Мариам, их вечная соседка. Да, она оказалась здесь, в этом баре, после столь долгого исчезновения. Мариам, о которой они думали, что она присоединилась к своей матери на том свете!..

— Ты хочешь, чтобы мы сели здесь?.. Ну что же… Внутри только четверо солдат…

Камаль колебался некоторое время, однако для такого случая ему не хватало смелости, и придя в себя после замешательства, он сказал:

— Ну нет…

И он бросил взгляд на эту женщину, что так напоминала свою мать в последние дни её жизни. Затем они вновь продолжили свой путь. Когда же он видел её в последний раз?.. По меньшей мере, лет тринадцать или четырнадцать тому назад. Она была напоминанием о его прошлом, которое он не забудет никогда. Прошлое… История… Его суть… Всё это едино. Она принимала его у себя в гостях в последний раз, когда он навещал её в доме на Каср аш-Шаук до развода. Он по-прежнему помнил, как она жаловалась ему на ненормальное поведение его брата, возвращение к разгульной жизни и посещение притонов по новой. Он не предвидел последствий этой жалобы, из-за которой она оказалась в конечном итоге в этом адском баре. До этого она была дочерью господина Мухаммада Ридвана, его подругой и источником мечтаний в юности, в то время, когда их старый дом был свидетелем радости и покоя. И Мариам, и Аиша были двумя розами, а время является заклятым врагом роз. Вполне вероятно, что он мог бы столкнуться с ней в каком-нибудь публичном доме, как столкнулся с мадам Джалилой. И если бы это произошло, он бы оказался в очень затруднительном положении. Вот так Мариам начала с заигрывания с англичанами и окончила также рядом с ними…

— Ты знаешь эту женщину?

— Да…

— Откуда?

— Это одна из тех женщин… Возможно, она забыла меня!..

— Ох. Их полным-полном в барах: старые проститутки, взбунтовавшиеся служанки, и тому подобные…

— Да…

— Почему ты не зашёл? Она, возможно, радушно поприветствовала бы нас ради тебя?..

— Она больше не молода, а у нас есть места и получше…

Он и сам постарел, не зная о том. Ему шёл четвёртый десяток, и как будто свою долю счастья он уже потратил. Если сравнить между его нынешними несчастьями и тем, что было в прошлом, то он даже не знал, что было хуже. Однако какое значение имел возраст, когда он был сыт жизнью по горло? Да уж, смерть была самой приятной частью жизни… Но что это за звук?

— Воздушный налёт!..

— Куда нам идти?..

— В бомбоубежище под кафе «Рекс»…

В убежище они не нашли ни одного свободного места, и им пришлось стоять. Там были и иностранцы, и египтяне: мужчины, женщины, дети. Все они говорили на разных языках и с разными акцентами. Несколько человек из гражданской обороны, что стояли снаружи, закричали: «Тушите свет!» Лицо Рияда было бледным; он ненавидел шум зенитных орудий. Камаль решил его поддразнить:

— Теперь ты больше не сможешь обыграть моего персонажа в своём романе…

Тот нервно засмеялся и, указывая на других людей в убежище, сказал:

— В этом бомбоубежище в справедливой форме представлено всё человечество…

Камаль насмешливо заявил:

— Если бы они ещё собрались по хорошему поводу, как из-за страха сейчас..!

Исмаил Латиф нервно воскликнул:

— В это время моя жена спускается по лестнице, пробираясь ощупью в кромешной темноте. Я серьёзно задумываюсь о возвращении завтра в Танту…

— Если мы доживём ещё!..

— И впрямь, бедняги эти лондонцы!

— Но они и есть корень всех несчастий наших…

Лицо Рияда Калдаса ещё больше побледнело, однако он постарался скрыть своё волнение и задал вопрос Камалю:

— Я слышал, как ты однажды спрашивал о вокзале смерти, с которого можно сесть на поезд и уехать из этой скучной жизни. Покажется ли тебе это таким лёгким сейчас, если бомба разорвёт нас на куски?

Камаль улыбнулся, но навострил слух, ибо тревога его нарастала, пока он то и дело ожидал оглушительных выстрелов зенитных пушек. Он ответил:

— Нет…, - затем он спросил сам себя, — Может быть, этот страх был вызван болью?

Или призрачной надеждой на жизнь, что пока ещё барахтается в глубине тебя?..

Почему он не покончил с собой?.. Ведь внешне его жизнь не выглядела так, будто была полна пылом и верой. В его душе давно вели между собой борьбу две противоположности: страсть к удовольствиям и аскетизм. При этом он не выносил жизни, полностью посвящённой удовлетворению своих желаний. С другой стороны, внутри него было что-то, заставлявшее его ненавидеть пассивный побег из жизни, возможно, это и помешало ему покончить с собой. Одновременно с тем он обеими руками ухватился за жизнь, словно за натянутую верёвку в молчаливом противоречии своему убийственному скептицизму. Итог того можно было выразить в двух словах: замешательство и мучение!..

Внезапно зенитные пушки разразились непрерывным залпом, похожим на шум дождя, не дав людям возможности даже дух перевести. У каждого взгляд разбегался по сторонам, а язык сам собой заплетался. Однако по времени стрельба продолжалась не более двух минут, после чего люди снова принялись ожидать возвращения одиозного страшного гула. Ужас овладел их душами, несмотря на воцарившееся глубокое молчание. Исмаил Латиф сказал:

— Вот сейчас я хорошо себе представляю, каково моей жене в настоящий момент. Интересно, когда же закончатся эти воздушные налёты?

Рияд Калдас спросил:

— А когда закончится война?

В этот момент раздался сигнал, возвещавший о прекращении опасности, и люди в убежище смогли вздохнуть с облегчением. Камаль сказал:

— Это была всего лишь забава итальянцев!

Во тьме словно летучие мыши они покинули бомбоубежище, двери которого пропускали одну тень за другой. Затем из окон замерцал тусклый свет, и все углы помещения наполнились людскими голосами…

Кажется, что этот краткий миг тьмы напомнил каждому нерадивому созданию о ценности жизни, с которой не сравнится ничто в этом мире…

31

Со временем старый дом в Байн аль-Касрайн принял обветшалый и запущенный облик. Повседневный распорядок в нём распался, прекратились кофейные посиделки, а ведь именно этот распорядок и эти посиделки и составляли его оригинальных дух. В первой половине дня Камаль находился в школе, Амина совершала духовные прогулки между мавзолеем Хусейна и мечетью Святой Зейнаб, Умм Ханафи была внизу в помещении пекарни, господин Ахмад лежал на диване в своей комнате или сидел на стуле в машрабийе, а Аиша, предоставленная самой себе, блуждала между крышей и своей комнатой. Одно лишь радио в гостиной продолжало горланить до самого вечера, когда Амина и Умм Ханафи собирались там вместе. Аиша пребывала в своей комнате или проводила с ними некоторое время, а затем уходила к себе. Хозяин дома не покидал своих покоев. Если Камаль возвращался пораньше, то сразу же стремился забиться на верхнем этаже в кабинете. Изоляция главы семейства была поначалу источником печали в доме, но затем и он сам, и остальные привыкли к этому. Горе Аиши было настоящей трагедией, к которой впоследствии также привыкла как она сама, так и другие. Амина по-прежнему просыпалась первой, будила Умм Ханафи, после чего совершала омовение и вставала на молитву. Умм Ханафи вставала — ей досталось самое хорошее здоровье из всех — и направлялась в домашнюю пекарню внизу. Аиша же только-только с трудом продирала глаза и пила сразу несколько чашек кофе, а затем зажигала одну сигарету за другой, а если её звали к завтраку, ела всего несколько кусочков. Она умерщвила свою плоть настолько, что превратилась в настоящий скелет, покрытый выцветшей кожей. Волосы её начали выпадать, после чего она была вынуждена обратиться к врачу, чтобы не остаться лысой. Столько напастей свалилось на неё, что врач посоветовал ей удалить оставшиеся зубы. От прежней Аиши осталось одно только имя да неискоренимая привычка глядеть на себя в зеркало, хоть и не для того, чтобы прихорашиваться. Она делала это по привычке, с одной стороны, и из углублённого внимания к своему горю, с другой. Иногда казалось даже, что она мягко покорилась воле судьбы и подолгу сидела рядом с матерью, принимая участие в разговоре. Бывало и так, что её увядшие губы раскрывались в улыбке. Временами она навещала отца, чтобы осведомиться о его самочувствии, или поднималась в садик на крыше и бросала курам зерно. Однажды мать сказала ей:

— Как бы ты обрадовала моё сердце, Аиша, если бы я всегда видела тебя такой бодрой!..

Вытирая глаза, Умм Ханафи сказала:

— Пойдёмте-ка в пекарню да приготовим что-нибудь замечательное!

Однако в полночь мать проснулась от звука плача, доносившегося из её комнаты, и побежала к ней, стараясь не разбудить спящего супруга, и обнаружила, что Аиша сидит в темноте и рыдает. Когда та ощутила вблизи себя присутствие матери, она вцепилась в неё и воскликнула:

— Если бы она оставила мне своё дитя, что носила в животе! У меня осталось бы напоминание о ней! В руках моих ничего нет, и мир этот пуст…

Мать обняла её и сказала:

— Я лучше остальных знаю о твоих бедах. Нет утешения для такой скорби. Если бы я могла принести себя в жертву за них! Но Аллах велик, и мудрость Его возвышенна. К чему скорбеть, бедная моя?!

— Всякий раз, когда я засыпаю, я вижу во сне их или свою жизнь тогда…

— Скажи, что Господь наш един. Я сама долго испытывала то же, что и ты. Ты разве забыла о Фахми? Но от верующего, подвергшегося страданию, требуется терпение. Где твоя вера?

Аиша раздражённо воскликнула:

— Моя вера?..

— Да, вспомни свою веру и моли Господа Бога послать тебе милосердное облегчение оттуда, откуда ты даже не ждёшь…

— Милосердие?!.. Где оно, это милосердие, где?

— Его милосердие объемлет всякую вещь. Пойдём со мной в мечеть Хусейна, положи руку на его усыпальницу и прочти «Аль-Фатиху», и тогда огонь твой превратится в прохладу и спасение, как было с нашим пророком Ибрахимом…

Однако отношение Аиши к своему здоровью не было лишено сумятицы: то она навещала врачей прилежно и регулярно, так что они считали, что она вернула себе интерес к жизни, то запускала себя и в самой что ни на есть самоубийственной манере и пренебрегала советами. Зато посещение кладбища было единственной традицией, от которой они ни разу не отступала: щедро и благоговейно тратила своё наследство, оставшееся ей от мужа и дочери, на уход за их могилами, пока не превратила их в роскошный сад, пестревший цветами и душистыми травами. В тот день, когда к ней пришёл Ибрахим Шаукат, чтобы завершить оформление наследства, она засмеялась, словно сумасшедшая и заявила матери:

— Поздравьте меня с наследством от Наимы!..

Камаль заходил к ней всякий раз, как ощущал, что она спокойна, сидел некоторое время рядом, ласково и любезно обращаясь с нею. Он долго молча вглядывался в неё и с грустью представлял себе то совершенное лицо, дарованное ей Богом, и то, что осталось от него ныне. Это было не просто истощение, не просто болезнь, но и скорбь во всех смыслах слова. От него не скрылось их поразительное сходство в том, что касалось постигших обоих несчастий: она потеряла своё потомство, а он утратил надежды. Как и у неё, у него не осталось ничего. Однако её дети были существами из плоти и крови, тогда как его надежды были иллюзорны и обманчивы!.. Он сказал однажды своей семье:

— Не лучше ли пойти в бомбоубежище, когда раздастся сигнал тревоги?

Аиша ответила:

— Я не покину свою комнату…

Мать тоже сказала:

— Эти налёты безопасны, а пушки похожи на фейерверки…

Голос отца донёсся из глубины его комнаты:

— Если бы я мог дойти до убежища, то предпочёл бы скорее отправиться в мечеть Хусейна или в дом Мухаммада Иффата…

Однажды Аиша в спешке спустилась с крыши, тяжело переводя дыхание, и заявила матери:

— Случилось что-то необыкновенное!..

Мать поглядела на неё с любопытством и надеждой, и Аиша вновь заговорила, так и не переведя дыхания:

— Я была на крыше и наблюдала за заходом солнца, и почувствовала такое отчаяние, какого никогда раньше не испытывала, и внезапно на небе появилась яркая вспышка света, и я громко воскликнула: «О Боже!»

Глаза матери расширились от удивления: было ли это желанным милосердием, или новой бездной скорби? Она пробормотала:

— Возможно, то было милосердие Господа нашего, дочка!..

Лицо Аиши засияло от радости:

— Да, и я закричала: «Боже!», и свет этот заполнил весь мир…

Они все вместе принялись думать над этим событием и наблюдали с явной тревогой. Аиша оставалась по несколько часов на крыше на своём посту, наблюдая за появлением света снова, пока Камаль однажды не сказал сам себе: «Интересно, а не признак ли это конца, по сравнению с которым сама смерть покажется заурядной?»

Но к счастью — причём для всех — Аиша, казалось, забыла этот случай со временем и больше не упоминала про него. Она глубоко засела в своём особом мирке, который сама же и создала и в котором жила одна-одинёшенька, независимо от того, находилась ли в своей комнате или сидела рядом с остальными членами семьи. Бывали моменты, когда она возвращалась к ним из своего мира, словно из путешествия, а затем вновь направлялась в путь. У неё появилась новая привычка — разговаривать сама с собой, особенно когда она оставалась одна, что очень сильно тревожило её семью. Хотя она разговаривала со своими покойниками, в то же время осознавала, что они мертвы, и не представляла их себе призраками или тенями. В том и состояло утешение для тех, кто её окружал…

32

До чего холодно этой зимой!.. Напоминает одну зиму много лет назад, которую люди приняли за точку отсчёта. Но была ли то зима, год или что-то ещё? Боже мой, где же память, что подтвердит это?.. Старое сердце моё стремится вспомнить ту безымянную зиму, что является частью прошлого, и воспоминания о нём лишь вызывают потаённые слёзы.

В том прошлом он рано просыпался, принимал холодный душ несмотря на зимний мороз, набивал свой живот и отправлялся по делам в людской мир, мир свободы и бодрой деятельности, о котором ныне ему неизвестно ничего, кроме того, что рассказывают другие. Они словно говорили о мире, что находится на том краю света. Теперь он был свободен и мог спокойно сидеть себе на диване в комнате или на стуле в машрабийе, но вместе с тем всё это тяготило его, подобно домашнему заточению. По необходимости он принимал ванную или сам менял одежду, и всё равно проклинал своё затворничество. Один день в неделю он мог покинуть дом, опираясь на трость или в экипаже, и тогда либо посещал мечеть Хусейна или кого-нибудь из друзей, и часто молил Аллаха спасти его от такого домашнего ареста.

Сегодня же он не мог подняться с постели, и границы его мира не выходили дальше матраса. Даже в ванную он не ходил. Грязь в расчёт не принималась. Губы его обиженно надулись, а горький вкус поселился во рту. Так он сидел на своём матрасе день и ночь, принимал пищу и справлял нужду. И это он — тот, который считался образцом изящества и элегантности, душившийся одеколоном! Этот дом, что покорился его абсолютного господству, стал глядеть на него теперь с жалостью, если он чего-то просил, или порицал, словно ребёнка.

За короткий период из жизни ушли его близкие друзья, словно сговорившись, и оставили его одного. «Да смилуется над тобой Господь, Мухаммад Иффат!» В последний раз он виделся с ним в одну из ночей Рамадана в гостиной на мужской половине дома, выходящей окнами в сад. После этого Ахмад Абд Аль-Джавад попрощался с ним и пошёл к двери, сопровождаемый громким смехом друга. Едва он оказался у себя, как в дверь постучали. К нему влетел Ридван и выпалил: «Дедушка, мой другой дедушка умер!» «Пресвят Господь!.. Где?.. И как такое произошло?.. Разве они не смеялись вместе несколько минут назад?..» Мухаммад Иффат упал лицом вниз, возвращаясь к себе в опочивальню. Так ушёл человек, что был его другом на протяжении всей жизни.

«Али Абдуррахим целых три дня мучился в агонии, сотрясаемый неоднократными приступами сильнейшего кашля, так что мы взмолились Богу послать ему лёгкий конец и освободить от мучений. Так исчезла из этого мира моя родственная душа, Али Абдуррахим».

Он попрощался с этими двоими друзьями, однако не смог сделать этого с Ибрахимом Аль-Фаром: обострение болезни приковало его к постели и лишило возможности посетить его в больнице, так что слуга его в конце-концов принёс ему извещение о смерти своего господина. Он не смог даже последовать на поминальную молитву, и послал вместо себя Ясина и Камаля.

«Божье сострадание тебе, о самый милый из людей!»

Ещё до этих троих друзей мир покинули Хамиду, Аль-Хамзави и десятки других его товарищей и знакомых. Они оставили его одного, словно он никого из людей не знал. Никто не навещал его и не приходил. На его похоронах не будет ни одного из друзей. Даже молиться он не мог так часто, как хотелось: ритуальная чистота его сохранялась лишь в течение нескольких часов после принятия душа, а возможность встретиться со святыми предоставлялась теперь раз в месяц, когда он выбирался из дому. Он был лишён возможности молиться и общаться с Милосердным Господом — того, в чём больше всего нуждался в этом гнетущем одиночестве. Так проводил он свои дни. Радио говорило, он — слушал. Амина то уходила, то приходила, и хотя она очень ослабла, не жаловалась, ибо не привыкла. Она была его сиделкой, и больше всего он боялся, что не ровён час, и ей самой понадобится кто-то, кто будет сидеть с ней. Она была всем, что осталось у него. Ясин и Камаль проводили подле него час, а затем уходили. Ему очень хотелось бы, чтобы они не покидали его, но не мог сказать это в открытую Амине, а они не могли бы выполнить его просьбу. Амина — единственная, кто никогда не уставал от него. И если она уходила посетить гробницу Хусейна, то только для того, чтобы помолиться за него. Весь остальной мир был для него пуст. Дни, когда его навещала Хадиджа, определённо были достойны ожидания. Она приходила к отцу в сопровождении Ибрахима Шауката, Абдуль Мунима и Ахмада. Комната наполнялась жизнью, и одиночество рассеивалось. Он говорил совсем немного, в отличие от них. Однажды Ибрахим сказал им:

— Дайте господину отдохнуть от вашей болтовни!

Ахмад с упрёком возразил ему:

— Пускай говорят!.. Я хочу послушать их!

Он просил в молитвах здоровья и долгих лет жизни для своей дочери, как и для её мужа и сыновей. Он знал, что ей хотелось бы самой охранять его покой, и в её глазах он видел нежность и сострадание.

Однажды он улыбнулся и спросил Ясина с любопытством и жадным интересом:

— Где ты проводишь вечера?

Тот смущённо ответил:

— Сегодня англичане снова повсюду, как и в былые времена…

«Былые времена!.. Времена силы и энергии, смеха, от которого аж стены дрожали, вечеринок в Гурийе и Гамалийе, и людей, от которых не осталось ничего, кроме имён: Зубайда, Джалила, Ханийя. А помнишь ли ты ещё Ханийю, мать Ясина? Вот здесь сидят Зануба и Карима рядом с её отцом — Ясином. Что до тебя, то ты всегда будешь просить милости и прощения у Бога…»

— Ясин, кто ещё остался в твоём министерстве из наших старых знакомых?

— Они все ушли на пенсию, и мне больше ничего не известно об их судьбе!

«И они также ничего не знают о нашей судьбе. Все наши сердечные друзья умерли, так что к чему нам спрашивать о знакомых? Однако какой красавицей стала Карима! Она даже превзошла свою мать в дни её молодости, и вместе с тем ей всего-навсего четырнадцать. А Наима — разве она не была образцом красоты?!»

— Ясин, если ты можешь убедить Аишу навещать вас, то сделай это. Спасите её от одиночества, я боюсь за неё…

Зануба сказала:

— Я столько раз приглашала её в Каср аш-Шаук, но она… Да поможет ей Аллах!

В глазах Ахмада сверкнул мрачный взгляд, затем он вдруг спросил Ясина:

— А не встречаешь ли ты на улице шейха Мутавалли Абдуссамада?

Ясин улыбнулся:

— Иногда, но он почти никого не узнаёт уже, хотя всё так же ходит, твёрдо стоя на ногах!

«Какой человек! Неужели у него никогда не появляется желание навестить меня?!.. Или он забыл меня, как забыл прежде моих детей?!»

Покинутый всеми своими друзьями, господин Ахмад подружился с Камалем. Может быть, для самого Камаля это было сюрпризом — отец его больше не был таким, каким он знал его раньше, он стал его другом, который беседовал с ним по душам, и с нетерпением ждал возможности поговорить. Он высказывал своё сожаление: «Холостяк в тридцать четыре года. Большую часть своей жизни проводит в кабинете. Да поможет ему Аллах». Но он больше не считал себя ответственным за то, что случилось с сыном: Камаль с самого начала отказался от чьих-либо советов, и закончил тем, что остался холостым школьным учителем, «отчаявшимся отшельником», запершимся в своей комнате. Он избегал надоедливых разговорах о браке или о частных уроках, лишь просил Аллаха сделать достаточными собственные сбережения до последнего вздоха, чтобы не стать бременем для сына. Однажды он спросил его:

— Тебе по душе наши дни?

Камаль смущённо улыбнулся, но с ответом не спешил. Отец поправил себя:

— Вот наша эпоха — та была самой настоящей! И жизнь была лёгкой и безбедной. Здоровье наше было крепким. Мы застали Саада Заглула и слышали великого певца, господина Абдо Аль-Хамули. А что такого есть в ваши дни?!

Очарованный смыслом разговора, Камаль ответил:

— У каждой эпохи есть свои прекрасные и дурные моменты…

Отец покачал головой, опиравшейся в сложенные за спиной подушки:

— Все эти слова — ничто иное, как…

Он замолчал на мгновение, а затем без предисловий сказал:

— То, что я не могу больше молиться, разрывает меня на части от боли, так как поклонение Богу — единственное моё утешение, но вместе с тем настали странные времена, когда я забываю о многом из того, чего лишён: вкусной пищи, напитков, свободы, хорошего здоровья. У меня настолько спокойно и ясно на душе, что кажется, будто я связан с небесами и существует неведомое счастье за пределами этой жизни со всем, что в ней есть…

Камаль пробормотал:

— Да продлит Господь наш вашу жизнь и да вернёт вам крепкое здоровье…

Отец ещё раз кротко покачал головой и сказал:

— Это хорошее время: нет ни боли в груди, ни затруднения при дыхании, опухоль на ноге начала исчезать, а ещё можно слушать радиопередачи по заявкам слушателей!

Тут до них донёсся голос Амины:

— Господин мой в порядке?

— Слава Аллаху.

— Мне нести ужин?

— Ужин?!.. Ты всё ещё называешь это ужином?! Ну неси мне тогда чашку йогурта!..

33

Камаль подошёл к дому сестры в Суккарийе ближе к вечеру, и застал всю семью, которая собралась в гостиной. Пожав им руки, Камаль обратился к Ахмаду:

— Поздравляю с получением диплома…

Хадиджа ликующим тоном ответила вместо сына:

— Спасибо за поздравление. Но выслушай-ка и ещё одну новость! Наш господин бек не хочет поступать на государственную службу…

Тут слово вставил Ибрахим Шаукат:

— Его двоюродный брат Ридван готов подыскать ему должность, если он согласен, но он упрямо отказывается. Поговорите с ним, мастер Камаль, быть может, ваше мнение его убедит…

Камаль снял свою феску и белый пиджак — стояла жара — и накинул его на спинку стула. И хотя он ожидал битвы, однако улыбнулся и сказал:

— Я полагал, что сегодняшний день будет полностью посвящён одним только поздравлениям, однако этот дом никогда не забудет о ссорах!

Хадиджа с сожалением произнесла:

— Такова уж моя учесть. Все люди как люди, а у нас всё не как у других.

Ахмад заговорил с дядей:

— Всё очень просто. Мне сейчас светит всего-навсего работа клерка. Ридван сообщил мне, что меня могут назначить на вакантное место секретаря в архивном управлении дяди Ясина и предложил мне подождать месяца три до начала нового учебного года, и тогда, может быть, мне дадут должность учителя французского языка в какой-нибудь школе. Но каков бы ни был род госслужбы, я этого не хочу!

Хадиджа воскликнула:

— Скажи ему, чего ты хочешь!

Ахмад просто и решительно ответил:

— Я буду работать в журналистике.

Ибрахим Шаукат фыркнул:

— Журналист!.. Мы уже слышали это слово и считали, что это всё шутки да забавы. Он отказывается стать учителем как вы, и хочет вместо этого стать журналистом…

Камаль насмешливым тоном сказал:

— Да избавит его Господь от всех зол, что есть в профессии учителя!

Хадиджа тревожно заметила:

— И ты ещё рад, что он будет заниматься этой журналистикой?

Тут Абдуль Муним, дабы развеять напряжённую обстановку, сказал:

— Но государственную службу тоже теперь не каждый выбирает!

Его мать резко возразила:

— Однако вы сами госслужащий, господин Абдуль Муним…

— В элитном отделе. А вот должности клерка я бы не обрадовался. Даже дядя Камаль просит Господа Бога уберечь моего брата от своей профессии…

— В какой области журналистики ты хочешь работать?

— Господин Адли Карим согласен принять меня в редакцию своего журнала для подготовки, и сначала я буду заниматься переводами, а затем редактированием.

— Но «Новый человек» это журнал из сферы культуры, ограниченный в средствах и в тематике…

— Это первый шаг в качестве тренировки, чтобы я подготовился к более важной работе. Но в любом случае я могу подождать, и голодать мне не придётся…

Камаль посмотрел на Хадиджу и сказал:

— Пусть всё будет так, как он хочет. Он взрослый и образованный человек, и лучше знает, что делает.

Но Хадиджа так просто не собиралась сдаваться и легко признавать своё поражение. Она снова попыталась убедить сына поступить на госслужбу, и даже повысила голос до резких ноток. Камаль вмешался, чтобы разнять их, но безмятежная атмосфера встречи была расстроена, и наступило тяжёлое молчание. Наконец Камаль не выдержал и со смехом сказал:

— Я пришёл сюда, чтобы выпить щербета и отпраздновать, а меня постигла такая неудача.

В это время Ахмад оделся, чтобы выйти, и Камаль, извинившись, покинул дом вместе с ним. Они пошли по улице Аль-Азхар, и Ахмад решил быть откровенным с дядей: он собирался в редакцию «Нового человека», чтобы начать там работу, обещанную ему Адли Каримом. Камаль сказал ему:

— Делай как хочешь, но не задевай своих родителей…

Ахмад засмеялся и ответил:

— Я люблю и почитаю их, но…

— Но что?

— Это ошибка, что у человека есть родители!

Камаль засмеялся:

— Как ты можешь так легко говорить такое?

— Я не имею это в виду буквально, это всего лишь указывает на то, что они олицетворяют традиции прошлого. Отцовство в общем-то выглядит как тормозящий фактор. Нам в Египте не нужны тормоза, мы и так медленно плетёмся, словно ноги у нас в кандалах!

После некоторого размышления он продолжил:

— Такой, как я, не познает на себе горечи борьбы, пока у него есть дом и его содержит отец. Я не отрицаю, что мне спокойнее так, но в то же время я этого стыжусь!

— Когда ты ожидаешь получать жалованье за свою работу?

— Редактор ещё не определил это…

Они расстались на площади Аль-Атаба Аль-Хадра, и Ахмад продолжил свой путь в редакцию журнала «Новый человек», где мастер Адли Карим тепло приветствовал его и провёл в секретарскую, где представил его:

— Это ваш новый коллега, мастер Ахмад Шаукат…

Затем представил ему коллег со словами:

— Мадемуазель Сусан Хаммад, мастер Ибрахим Ризк, мастер Юсуф Аль-Джамиль…

Они приветственно пожали руки Ахмаду, и Ибрахим Ризк вежливо сказал:

— Ваше имя известно в нашем журнале…

Господин Адли Карим пояснил:

— Он первенец нашего журнала, первый его подписчик…, - тут он указал на письменный стол Юсуфа Джамиля… — Вы будете работать за этим столом, так как его владелец проводит здесь мало времени и появляется лишь изредка…

Когда Адли Карим вышел из комнаты, Юсуф Джамиль пригласила Ахмада присесть на стул рядом с его столом, и подождав, пока тот сядет, сказал:

— Мадемуазель Сусан Хаммад выделит работу, которую вам поручат, а сейчас можно и по чашечке кофе выпить…

Он нажал на кнопку звонка, а Ахмад тем временем принялся изучать помещение и окружающие его лица. Ибрахим Ризк был среднего возраста, но дряхлым, отчего казался старше своего возраста лет на десять. Юсуф Джамиль был молодым человеком на последней стадии своей молодости. Внешний вид его говорил об уме и педантизме. Ахмад бросил взгляд на Сусан Хаммад, спрашивая себя, помнит ли она его?.. Он ведь видел её в последний раз в 1936 году. Их глаза встретились, и он спросил её с улыбкой, побуждаемый желанием нарушить наконец молчание:

— А вас я встречал здесь однажды пять лет назад…

В её блестящих глазах появился такое выражение, будто она узнала его, и он пояснил:

— Я тогда ещё спросил вас о судьбе моей статьи, которую не опубликовали!

Она с улыбкой ответила:

— Я почти что припоминаю вас, но в любом случае, с тех пор мы опубликовали много статей!..

Юсуф Джамиль прокомментировал:

— Ваши статьи свидетельствуют о прекрасном прогрессивном духе…

Ибрахим Ризк тоже заметил:

— Сегодня внимание людей приковано совсем к другим вещам, нежели вчера. Всякий раз, как смотришь на улицу, можешь прочитать на стенах такое выражение: «Хлеба и свободы!» Таков новый девиз народа.

Сусан Хамад с интересом отметила:

— Это самый замечательный девиз, и особенно в такое время, когда тьма накрыла собой весь мир!

Ахмад понял, на что она намекает, и душа его быстро откликнулась на окружающую его новую среду с радостью и воодушевлением:

— Тьма и правда нависла над всем миром, но пока Гитлер на напал на Британию, есть ещё надежда на спасение.

Сусан Хаммад ответила:

— Я гляжу на эту ситуацию с другой стороны. Если Гитлер и нападёт на Британию, то есть вероятность, что обе империи будут разрушены, или по крайней мере, баланс сил сместится в сторону России.

— А если случится обратное? Я имею в виду, если Гитлер подметёт под себя Британские острова и достигнет неоспоримого превосходства в силах?!

Юсуф Джамиль сказал:

— Наполеон, как и Гитлер, завоевал Европу, но Россия стала его могилой.

Ахмад почувствовал себя жизнедеятельным и воодушевлённым, чего никогда раньше не испытывал в такой чистой атмосфере, с этими свободными по духу своему товарищами, и этой хорошенькой просвещённой коллегой. Он по какой-то причине вдруг вспомнил Алавийю Сабри и целый год мучений, когда он вёл борьбу с неразделённой любовью, пока наконец не преодолел её. И утром и вечером он проклинал эту любовь что есть мочи, пока она не растаяла в воздухе, оставив в глубине души несмываемый след мятежной обиды. Она была сейчас в Маади в доме своего отца, ожидая мужа с доходом как минимум пятьдесят фунтов в месяц. А чего ожидает эта вот девушка, желающая победы России?..

Тут Сусан помахала кипой бумаг в его сторону и мягко спросила:

— Не возражаете?

Он поднялся и подошёл к своему письменному столу с улыбкой, готовый начать новую работу…

34

В течение недели Юсуф Джамиль приходил в редакцию журнала не чаще чем на день-два, так как его деятельность была в основном сосредоточена на рекламных объявлениях и подписке. Ибрахим Ризк также не засиживался в секретариате больше часа, после чего отправлялся в редакции других журналов, в которых работал. Так что основную массу времени Ахмад и Сусан оставались наедине вдвоём. Однажды пришёл начальник типографии взять какой-то экземпляр, и Ахмад изумился, услышав, что она зовёт его «отец»! После этого ему стало известно о том, что существует родственная связь между мастером Адли Каримом и начальником типографии. Это стало волнительной неожиданностью для него. Но ещё более его поразила прилежность Сусан в том, что касалось работы: она была осью и центром деловой активности всей редакционной коллегии, хотя и работала больше, чем требовалось от неё. Редактировала журнал, непрерывно что-то писала и читала, и казалась очень серьёзной и умной. Ахмад сразу же почувствовал силу её личности, так что ему даже стало казаться временами — несмотря на её привлекательные чёрные глаза и мягкую женственную фигуру, — что перед ним волевой мужчина с сильной внутренней дисциплиной. Увлёкшись её энергичностью, он и сам отдался работе со старательностью, не ведавшей уныния или усталости. Он взялся за перевод избранных выдержек мировых журналов по культуре, а также некоторых важных статей. Однажды он сказал ей:

— Цензоры выжидательно смотрят на нас…

Тоном, указывавшим на презрение и раздражение, она ответила:

— Вы ещё ничего не видели. Наш журнал считают «подозрительным» в высших правящих кругах!.. И это делает ему честь!..

Ахмад с улыбкой отреагировал:

— Вы, конечно, помните те передовицы, которые писал господин Адли Карим до войны?

— Наш журнал однажды закрывали ещё в эпоху правления Али Махира из-за статьи в память о революции Аль-Ораби, в которой мастер обвинил хедива Тауфика в предательстве.

Однажды во время какого-то разговора она спросила его:

— Почему вы выбрали журналистику?

Он немного подумал над тем, насколько можно обнажить свою душу перед этой девушкой, у которой был собственный стиль по сравнению с другими девушками, которых он знал.

— Я поступил в университет не для того, чтобы стать государственным служащим. У меня есть идеи, которые я хотел бы выразить и опубликовать, и самым подходящим способом для этого является журналистика…

С интересом, который восхитил его до глубины души, она сказала:

— А я не учились в университете, точнее, у меня не было такой возможности, — его порадовала её откровенность, что уже свидетельствовало о том, насколько она отличалась от других девушек… — Я закончила школу господина Адли Карима, которая не менее престижна, чем университет. Я училась у него, пока не получила диплом бакалавра, и должна вам прямо заявить, что вы дали превосходное определение журналистике, или той её разновидности, которой мы занимаемся, хотя вы выражаете свои мысли — до сих пор — через других людей. Я имею в виду ваши переводы. Разве вы не задумывались о том, чтобы выбрать что-то подходящее вам в жанре писательского труда?

Юноша ненадолго задумался, словно не поняв, что она имеет в виду, а затем ответил:

— Что вы имеете в виду?

— Эссе, поэзия, рассказы, пьесы.

— Не знаю. Статьи и эссе — первое, что приходит мне на ум…

Она многозначительным тоном заявила:

— Да, но в нынешней политической ситуации это непростая задача. Поэтому либералы вынуждены выражать свои мнения через подпольные издания. А статья — это откровенный и прямой способ для этого, потому и весьма опасный, особенно когда мы находимся под прицелом стольких глаз сразу. Зато рассказ является изощрённым произведением, которое невозможно ограничить рамками. Это хитроумное искусство стало распространённой формой, которая в скором времени завоюет лидерство в мире литературы. Разве вы не замечаете, что нет ни одного видного деятеля в литературе, который бы не пытался доказать своё существование в этом жанре хотя бы одним произведением?

— Да, я читал многие произведения. Вы знакомы с рассказами мастера Рияда Калдаса, который пишет для журнала «Аль-Фикр»?

— Он один из многих, и не самый лучший!

— Возможно. Моё внимание обратил на него дядя, мастер Камаль Абд Аль-Джавад, который пишет для того же самого журнала…

Она улыбнулась:

— Он ваш дядя? Я много раз читала его, но…

— ?

— Извините, но он один из тех писателей, которые блуждают в дебрях метафизики!

Он в волнении спросил:

— Он вам не нравится?

— Нравится или нет — к делу не относится. Он много пишет о древних понятиях: о духе…, абсолюте…, теории познания. Всё это прекрасно, но за исключением интеллектуального удовольствия и умственного обогащения это никуда не ведёт. Писательский труд должен быть инструментом, служащим для чётко поставленной цели, а конечной его целью является развитие этого мира, восхождение человека вверх по лестнице прогресса и освобождения. Человечество ведёт непрерывную борьбу, и писатель, поистине достойный называться этим словом, должен стоять во главе борцов. Что же до жизненного подъёма, то давайте оставим это Анри Бергсону…

— Но ведь сам Карл Маркс начинал как философ, странствующий по метафизике.

— И закончил научной социологией. Начнём отсюда, а не оттуда, откуда начал он.

Ахмаду было неприятно, что его дядю критикуют в подобной манере. Он сказал, главным образом, в его защиту:

— Истина всегда достойна познания, какой бы она ни была, и каким бы ни было мнение о её последствиях…

Сусан пылко возразила:

— Это противоречит тому, что вы пишите. Держу пари, что на вас повлияла лояльность по отношению к вашему дяде!.. Когда человеку больно, он сосредотачивает своё внимание на устранении причин боли. Так и наше общество сильно страдает, и нам прежде всего следует устранить причины этих страданий, а потом уже развлекаться и философствовать! Представьте себе человека, который занимается философией ради развлечения, когда его раны кровоточат, а он не уделяет этому ни малейшего внимания! Что вы скажете о подобном человеке?!

Неужели его дядя действительно такой? Но следует признать, что её слова нашли полный отклик в его душе, и что глаза её красивы, и несмотря на свою «странную» серьёзность, она привлекательна… очень привлекательна…

— На самом деле мой дядя не придаёт таким вещам большого внимания. Я много беседовал с ним об этом, и понял, что он из тех людей, что изучает нацизм так же, как и демократию или социализм, и ему от этого ни горячо, ни холодно. Я не могу выяснить его позицию…

Она с улыбкой заметила:

— Её у него и нет. Писатель не может скрывать свою позицию. Он подобен буржуазным интеллигентам, которые читают, наслаждаются и задаются вопросами. Когда они сталкиваются с «абсолютной реальностью», то приходят в такое замешательство, которое может быть даже болезненным, однако встретив на пути тех, кто по-настоящему страдает, равнодушно проходят мимо…

Ахмад засмеялся:

— Мой дядя не такой…

— Вам виднее. Рассказы Рияда Калдаса — не то, что нам нужно. Они представляют собой описание и анализ реальности, но не продвигают нас ни на шаг вперёд. Не направляют и не проповедуют!

Ахмад задумался и сказал:

— Но он часто описывает положение трудящихся, крестьян, рабочих, а это значит, что он делает главным героем своих рассказов рабочий класс!

— При этом ограничиваясь просто описанием и анализом. Это пассивный труд по отношению к истинной борьбе!..

«Какая, однако, смутьянка эта девушка! Выглядит слишком серьёзной. Где же в ней женщина?!»

— А как вы бы хотели, чтобы он писал?

— Вы читали современную советскую литературу? Максима Горького, например?

Ахмад улыбался и молчал. У него не было оснований, чтобы стыдиться: он учился на социологическом, а не литературном факультете. К тому же она была на несколько лет старше его. Интересно, сколько ей лет? Может быть, двадцать четыре или даже больше?!..

Она снова заговорила:

— Вот какой жанр литературы вам необходимо читать. Могу вам одолжить кое-что, если захотите…

— С удовольствием…

Она улыбнулась ему:

— Однако «свободный» человек не должен ограничиваться тем, чтобы быть читателем или писателем! Принципы относятся прежде всего к воле. Воля — превыше всего.

Вместе с тем в его глазах она казалась ему изящной. Она не использовала косметику и украшения, однако следила за своей внешностью, как и другие девушки. Эта живая грудь производила такое же впечатление на него, как и остальные не менее соблазнительные груди. Но не так быстро! Разве те принципы, которыми он обладал, не отличают его от других мужчин?

«Какой странный у нас класс — я ещё отрицаю, что смотрю на женщину лишь с одного угла зрения!..»

— Я рад знакомству с вами и вижу, что перед нами откроется ещё немало возможностей трудиться рядом в деловой обстановке…

Она улыбнулась — а её улыбка была весьма женственной — и произнесла:

— Приятный комплимент!..

— Я и в самом деле рад познакомиться с вами…

Да, так и было на самом деле. Но не следует доходить до недоразумений, которые бы разволновали его: вероятно, то была естественная реакция такого молодого человека, как он. «Будь бдителен, не кидайся вновь в подобное тому, что произошло тогда в Маади, ведь следы печали в твоём сердце ещё не стёрлись…»

35

— Добрый вечер, тётушка.

Джалила проследовала к своему излюбленному месту в гостиной. Едва они оба уселись на диване, как женщина позвала служанку, и та принесла напитки. Джалила принялась смотреть, как та расставляет их и готовит столик, пока служанка не закончила и не удалилась. Тут она повернулась к Камалю и сказала:

— Племянничек, клянусь тебе, я больше ни с кем, кроме тебя не пью вечером в четверг. Мне так нравилось выпивать на пару с твоим отцом в старые времена. Но в то время я пила также и со многими другими…

Камаль сказал про себя: «До чего же мне нужно выпить! Не знаю, какой бы была жизнь без алкоголя!» Затем он обратился к ней:

— Однако виски исчез, тётушка, как и множество других благородных напитков. Говорят, что во время последнего налёта Германии на Шотландию был разгромлен склад известнейшей во всём мире винокурни, так что потекли самые настоящие реки виски…

— Душу бы отдала за такой налёт! Но скажи-ка мне, прежде чем захмелеешь, как поживает господин Ахмад?

— Не лучше и не хуже. Мне тяжело видеть его в таком состоянии, госпожа Джалила. Да смилостивится над ним Господь Бог наш…

— Я бы так хотела навестить его. Не найдёшь ли ты смелости, чтобы передать ему от меня привет?

— Что за новости!.. До Судного Дня не хватает только этого!

Пожилая женщина рассмеялась и сказала:

— Ты считаешь, что такой мужчина, как господин Ахмад, может себе представить, что любой человек невинен, особенно из его собственного семейства?

— А если и так, то что с того, прекраснейшая из дам?… Ваше здоровье!..

— И твоё… Атийя может припоздниться, так как её сын болен…

Камаль с интересом отметил:

— В прошлый раз она об этом не говорила!..

— Да, просто её сын заболел в прошлую субботу. Она, бедняжка, просто надышаться на него не может. И если с ним приключится несчастье, она теряет рассудок…

— Какая хорошая женщина и какая злосчастная судьба. Я уже давно понял, судя по ней, что она вынужденно ведёт такую жизнь…

Джалила то ли насмешливо, то ли весело сказала:

— Если такому, как ты, надоедает собственная благородная профессия, то что уж говорить о ней?

Тут пришла служанка с ароматной курильницей, меж тем как осенний влажный воздух проникал в гостиную через последнее открытое окно. Алкоголь оказался весьма горьким на вкус, хотя и крепким. Но тут вдруг слова Джалилы о его профессии напомнили о чём-то важном, что он почти забыл, и он произнёс:

— Меня уже было перевели из Каира, тётушка. И если бы это случилось, то сейчас я бы уже готовил чемоданы для переезда в Асьют!..

Джалила ударила себя ладонью в грудь и воскликнула:

— Асьют! Как вам это понравится? Да что б туда выслали наших врагов! Что случилось?

— Всё в конце концов вышло хорошо, слава Богу!

— У твоего отца знакомых в министерствах не счесть, словно муравьёв…

Камаль качнул головой, словно соглашаясь с ней, но комментировать не стал. Она по-прежнему представляет себе его отца в ореоле славы, как в былые времена. Но откуда ей знать, что когда он передал новость о своём переводе отцу, тот с сожалением заявил: «Нас больше никто не знает. Где же наши друзья теперь, где?» Но прежде он отправился к своему давнему другу Фуаду Аль-Хамзави — возможно, тот знал кого-нибудь из высших кругов в Министерстве образования. Однако этот важный судья ответил ему: «Весьма сожалею, Камаль, но по своей должности я судья, и не могу никого просить об услуге». В итоге он обратился к Ридвану, своему племяннику, несмотря на стыд, и в тот же день его перевод был отменён! «Какой важный молодой человек!» Оба они были служащими одного и того же министерства, состояли в одном государственном чине, только Камалю было тридцать пять, а Ридвану двадцать два. Но разве мог ожидать учитель начальной школы чего-то лучшего? Больше невозможно было искать для себя утешения в философии или притязаниях на то, что он был философом, ведь быть философом совсем не значит повторять слова других философов, словно попугай. Сегодня каждый выпускник литературного факультета мог написать как он или даже лучше. У него была одна надежда — собрать и опубликовать все свои сочинения в одной книге. Но все эти дидактические статьи больше ничего не стоили. А сколько сегодня появилось книг? Он же не был даже каплей в этом океане, и был сыт по горло этой скукой. Когда же поезд его остановится на остановке под названием «смерть»?

Он поглядел на рюмку в руке «тётушки», затем на её лицо, говорившее о солидном возрасте, и не мог не восхититься ею. Затем спросил:

— Что вы такого находите в алкоголе, тётушка?

Она обнажила свои золотые зубы в улыбке и ответила:

— По-твоему, я пью сейчас? То время прошло, и ни следа от него не осталось. Это для меня как кофе — не больше, и не меньше. В самом начале карьеры я настолько напилась на свадьбе в Биргаване, что мой оркестр поздно ночью был вынужден тащить меня на руках в мой экипаж. Да избавит тебя Господь наш от подобной злой участи!..

«Но выпивка по-прежнему самое лучшее, что может предложить нам этот не самый лучший мир»…

— А испытывали вы высшую точку опьянения?… Я достигал этого после двух рюмок. Сегодня же мне для этого требуется восемь. А сколько завтра — я и сам не знаю. Однако это необходимость, тётушка. Только тогда моё израненное сердце пляшет от восторга…

— Братец, у тебя и без спиртного живое и весёлое сердце…

«Весёлое сердце! А как же эта печаль-подруга? И разнообразный дым, поднимающийся из костра его полыхающих надежд? У человека, что томится от скуки, только и осталось, что напиться. В этой ли гостиной, в той ли спальне, если придёт женщина, выхаживающая своего больного сына?» Он и она достигли единого пункта назначения в этой жизни — жизни, которая ничего не стоит.

— Боюсь, что Атийя не появится!.

— Она обязательно появится. Разве больному не нужны деньги?

«Какой ответ!», подумал он. Однако Джалила не дала ему возможности задуматься над этим, склонившись к нему с интересом и принявшись разглядывать его. Затем тихо сказала:

— Осталось всего несколько дней!

Не понимая, на что она намекает, он сказал:

— Да продлит Господь наш ваши годы и не лишит меня вашего общества!

Она улыбнулась:

— Брошу я эту жизнь!

Он от изумления выпрямился и спросил:

— Что вы сказали?!

Она засмеялась, потом не без сарказма произнесла:

— Да ты не бойся, Атийя приведёт тебя в другой дом, такой же безопасный, как и этот…

— ?!

— Но что же случилось?

— Состарилась я, племянничек. Аллах дал мне больше того, в чём я нуждаюсь. А вчера полиция совершила рейд на ближайший публичный дом и отвела его хозяина в участок. С меня хватит уже. Я подумываю о том, чтобы покаяться. Мне нужно изменить своё поведение, прежде чем я встречусь со своим Господом!

Камаль опустошил остаток своей рюмки и налил себе снова, словно не веря своим ушам:

— Вам осталось только сесть на корабль и отправиться в Мекку!!

— Пусть Господь наш даст мне сил для совершения благих дел…

Оправившись от своего изумления, он спросил:

— Всё это произошло вот так, внезапно?!

— Нет, я не раскрою секрета до тех пор, пока не начну действовать. Я уже давно думала об этом…

— Серьёзно?!..

— Полностью. С нами Господь наш!

— Даже не знаю, что и сказать. Ну да пусть Господь даст вам сил для добрых дел…

— Амин…

Затем она засмеялась:

— Но не беспокойся: я не закрою этот дом, пока не буду уверена в твоём будущем!..

Он оглушительно расхохотался и сказал:

— Вряд ли я найду дом, в котором будет так же уютно, как здесь!

— Положись на меня, я поручу тебя новой хозяйке, даже если сама я буду в Мекке!

Всё ему казалось смешным в данной ситуации, однако алкоголь так и останется той киблой, в сторону которой направляли свои молитвы скорбящие. Обстоятельства изменились: звезда Фуада Аль-Хамзави засияла, а его, Камаля Абд Аль-Джавада, закатилась. Но алкоголь и впредь будет зажигать улыбку на лицах страждущих. Когда-то Камаль носил Ридвана-ребёнка на спине, чтобы побаловать его. Теперь же пришёл такой день, когда сам Ридван нёс на себе Камаля, чтобы не дать ему упасть. Алкоголь, тем не менее, останется поддержкой тоскующих. Даже сама госпожа Джалила подумывает о раскаянии, тем временем как он ищет новый бордель. Да, алкоголь останется последним прибежищем. Больному надоедает всё, даже сама скука. Лишь алкоголь остаётся ключом к радости.

— Слышать известия о вас для меня всегда приятно.

— Да выведет тебя Аллах на прямой путь и осчастливит…

— Может быть, я мешаю вам?..

Она приложила палец к его губам и сказала:

— Да простит тебя Господь. Пока этот дом мой, он и твой тоже. Любой дом, где бы я ни была, будет и твоим тоже, племянничек…

Висело ли над ним какое-то древнее заклятие, которое он не мог искупить?! Как ему уйти от той жизни, что скрывала его истинное призвание в жизни? Даже Джалила — и та думала над тем, чтобы поменять свою жизнь, так почему бы ему не взять с неё пример? Утопающему нужно схватиться за выступ скалы, чтобы спастись, иначе он погибнет. И если нет смысла в жизни, то почему бы нам самим не придумать ей смысл?!

— Видимо, было ошибкой искать в этом мире смысл, если наша первичная миссия — создать этот смысл…

Джалила как-то странно и пристально посмотрела на него, и по прошествии времени поняла, что эти слова вырвались у него неосознанно. Она засмеялась и спросила:

— Ты настолько быстро опьянел?

Он скрыл своё смущение за громким смехом и ответил:

— Во время войны алкоголь сущая отрава, уж не взыщите. Интересно, когда же придёт Атийя?!

36

Камаль покинул заведение Джалилы в половине второго ночи, когда всё вокруг погрузилось во тьму. Сама же тьма погрузилась в тишину. Он неспешно двигался по направлению к Новой Дороге, оттуда — к мечети Хусейна. Сколько ему ещё осталось жить в этом святом квартале, с которым он утратил всякую связь? Он вяло улыбнулся; от выпитого алкоголя осталось только похмелье в голове. Боль в теле затихла, и он лениво и устало продолжал идти вперёд. Обычно в подобных ситуациях, когда все желания стихали, что-то в глубине души громко взывало к нему, но не раскаяние и не сожаление, а скорее призыв к очищению или просьба освободиться из тисков страстей раз и навсегда, словно отступающие волны похоти обнажили проступавшие под ними голые утёсы аскетизма. Он поднял голову к небу, словно для того, чтобы пообщаться со звёздами, но тут вдруг тишину пронзила сирена воздушной тревоги!.. Сердце его бешено застучало, и сонные глаза расширились от удивления. Инстинктивное побуждение толкнуло его к ближайшей стене, параллельно которой он и направился. Вновь поглядев на небо, он увидел свет электрических прожекторов, что с огромной скоростью передвигались в пространстве, то сталкиваясь, то расходясь в бешеном ритме. Он ускорил шаги, не отделяясь от стены. У него было гнетущее чувство одиночества, как будто он единственный, кто остался на земле!.. Пронзительный свист, который ему прежде никогда не доводилось слышать, пронёсся где-то совсем рядом с ним, и от последующего за ним сильнейшего взрыва земля задрожала у него под ногами. Далеко ли это было, или близко? У него не было времени выяснять сведения о воздушных налётах, поскольку тут же за первым взрывом последовали остальные, от скорости которых дух захватывало. Затем неоднократно стали раздаваться звуки зенитных пушек, и небо заблестело от необъяснимых вспышек, похожих на зарево молнии. Ему казалось, что вся земля сейчас разлетится на части. Он стремглав пустился в бег, больше ни на что не обращая внимания, в сторону Красных Ворот, ища под их древними сводами убежище. Пальба из зениток продолжалась с неистовым бешенством, бомбы точно поражали цели, и дрожала земля. По прошествии нескольких ужасных секунд он достиг прохода в убежище, где скопилось множество людей, от присутствия которых тьма становилась только гуще. Тяжело дыша, он проскользнул сквозь них внутрь. Над атмосферой убежища довлел ужас, а кромешную темноту наполняли бормотание и стоны. Однако вход и выход время от времени озарялись светом, отражавшимся от вспышек на небе. Шум ли от падающих бомб прекратился, или это было всего лишь плодом их воображения? Зенитки же продолжали стрелять в том же бешеном ритме, оставляя в душах людей такой же след, как и бомбы. Вопли, плач, крики, рыдания женщин, детей и мужчин перемешались воедино.

— Это уже новый налёт, непохожий на предыдущие…

— А этот старинный квартал сможет выдержать все эти новые налёты?!

— Избавьте нас от вашей болтовни, и лучше обратитесь к Господу!

— Мы все обращаемся к Господу!

— Замолчите… Замолчите… И да будет Аллах милосерден к вам!

Камаль заметил свет около выхода под сводом, и в этот момент увидел вновь прибывшую группу: ему показалось, что среди них мелькнул силуэт его отца. Сердце его затрепетало. Может ли это и впрямь быть его отец? Тогда как он смог преодолеть такой длинный путь до самого убежища? И тем более как он смог покинуть постель?.. Он прошёл до конца свода, пробиваясь через взволнованные толпы людей. В мерцании света он увидел всю семью в сборе: отца, мать, Аишу и Умм Ханафи!.. Направился к ним, остановился и прошептал:

— Это я, Камаль!.. У вас всё в порядке?

Отец не ответил ему. Изнеможённый, он приткнулся спиной к стене свода между матерью и Аишей. Мать произнесла:

— Камаль?.. Слава Аллаху. Ужасно всё это, сынок. На этот раз не так, как обычно. Нам показалось, что дом того и гляди обрушится на наши головы. Господь наш дал сил твоему отцу, и он встал и пошёл вместе с нами. Я не знаю, ни как он пришёл, ни как мы пришли…

Умм Ханафи пробормотала:

— Милость Господня на нём. Какой ужас творится! Да смилостивится над нами Всемогущий…

Аиша внезапно закричала:

— Когда же замолчат эти пушки?!

Камалю показалось, что её голос свидетельствовал о том, что нервы у неё на пределе, и потому он подошёл и взял её руки в свои, словно к нему вернулась утраченная сила духа, едва он оказался среди тех, кто ещё более нуждался в успокоении. Пушки всё так же стреляли в бешеном ритме, хотя темп их начал неощутимо ослабевать. Камаль повернулся к отцу и спросил его:

— Как ваше состояние, отец?

Отец слабым шёпотом ответил:

— Где ты был, Камаль?.. Где ты находился, когда произошёл воздушный налёт?

Он успокаивающе заверил его:

— Я был поблизости от Красных Ворот. Как вы?

Отец дрожащим голосом сказал:

— Один Аллах ведает… Как я оставил свою постель и помчался по улице сюда?.. Только Аллаху известно… Я ничего не чувствую… Когда всё вновь станет как было?

— Мне снять пиджак, чтобы вы могли сесть на него?

— Нет. Я могу постоять. Но когда же всё вернётся в прежнее состояние?

— Кажется, воздушный налёт прекратился. А что до вашего внезапно подъёма, то не бойтесь. Такие сюрпризы часто творят чудеса во время болезни!..

Едва он закончил говорить, как землю сотрясли три последовательных взрыва, за которыми раздались бешеные выстрелы зенитных пушек. Своды убежища наполнились воплями:

— Это прямо у нас над головой!

— Заявите о том, что нет Бога, кроме Аллаха…

— Молчите, чтобы не стало ещё хуже!

Камаль высвободил руку Аиши, чтобы взять за руку отца. Он делал это впервые в жизни. Руки отца дрожали, как и руки самого Камаля. Умм Ханафи распласталась на земле и завопила. Чей-то нервный голос яростно закричал:

— Прекратите вопить! Я убью любого, кто будет вопить!..

Но вопли стали ещё сильнее. Выстрелы зениток теперь слышались один за другим, и в ожидании новых ударных волн нервное напряжение людей нарастало. Ожидание новых сотрясений и взрывов удушало их.

— Бомбардировки закончились!..

— Они остановятся, только чтобы начаться заново…

— Они далеко. Если бы это было близко, вокруг нас не осталось бы ни одного целого дома!

— Бомбы упали в квартале Ан-Нахасин!

— Это тебе так кажется, а вдруг они упали на складе боеприпасов?!

— Эй вы там, слушайте! Разве пушки не затихли?

Да, стрельба затихла, и слышалась теперь только издалека. Потом она стала прерывистой, слышной совсем далеко, и наконец между первым и вторым выстрелом наступил интервал в целую минуту. Воцарилась тишина, распространилась и окрепла. Скованные языки наконец получили свободу, пока молчание не нарушил плачущий в надежде шёпот, который становился всё громче и громче. Люди принялись вспоминать о множестве вещей и вновь оживать. Они переводили с осторожным облегчением дыхание, пока Камаль тщетно пытался разглядеть лицо отца после того, как на мгновение замерцал свет, а потом над ними нависла тьма…

— Отец, всё успокаивается…

Мужчина не ответил, а лишь пошевелил руками, которые всё ещё держал сын, словно желая убедить его, что всё ещё жив…

— Вы в порядке?

Он снова зашевелил руками. Камаль почувствовал такую грусть, что у него чуть не брызнули из глаз слёзы.

Тут раздалась сирена, отменявшая сигнал тревоги…

Со всех сторон убежище наполнилось ликующими криками, похожими на те, что издают дети во время стрельбы из пушек по праздникам. Вокруг стало шумно, люди задвигались то тут, то там, захлопали двери и окна, послышались нервные голоса, а затем собравшиеся в убежище начали покидать его один за другим. Камаль глубоко вздохнул и произнёс:

— Вернёмся…

Отец положил одну руку на плечо Камаля, а другую на плечо Амины и зашагал между ними к выходу. Они начали было расспрашивать его о самочувствии и о возможном влиянии этого опасного приключения, но господин Ахмад остановился и слабым голосом сказал:

— Я чувствую, что мне нужно присесть…

Камаль предложил ему:

— Позвольте мне понести вас…

Отец измученно ответил:

— Ты не сможешь…

Однако Камаль поднял его, обхватив одной рукой за спину, а другой — за ноги. Ноша его не была лёгкой, но то, что осталось от отца к тому времени, в любом случае, было нетяжело. Он пошёл очень медленно вперёд, а остальные тем временем с опаской следовали за ним. Внезапно Аиша разрыдалась, и отец уставшим голосом сказал ей:

— Не стоит срамиться!

Она закрыла рукой рот, и когда они дошли до дома, Умм Ханафи помогла Камалю нести господина. Вместе они медленно и осторожно подняли его по лестнице. Он хоть и покорился, однако его бормотание и постоянные мольбы о прощении свидетельствовали о дискомфорте и печали. Наконец они аккуратно поместили его на кровать, а когда зажгли свет в комнате, лицо его выглядело бледным, словно усилия полностью вычерпали из него всю кровь. Грудь его то яростно вздымалась, то опускалась вниз. Он в утомлении прикрыл глаза, затем застонал, но всё же смог побороть боль и погрузиться наконец в молчание. Остальные члены семьи стояли рядами за его постелью, боязливо уставившись на него. В конце концов Амина не выдержала и дрожащим голосом спросила:

— Мой господин в порядке?

Он открыл глаза и некоторое время смотрел на лица присутствующих. На какой-то миг даже казалось, что он не узнаёт их. Затем он тяжело вздохнул и почти неслышно сказал:

— Да. Слава Богу…

— Поспите, господин мой… Поспите, вам нужен отдых…

До них донёсся звонок в дверь, и Умм Ханафи пошла открывать. Оставшиеся перекинулись вопросительным взглядом, и Камаль сказал:

— Это, видимо, пришёл кто-то из Суккарийи или Каср аш-Шаук, чтобы убедиться, что у нас всё спокойно.

Его предположение оказалось верным, и в комнату сразу же вошли Абдуль Муним и Ахмад, а вслед за ними Ясин и Ридван. Они приблизились к постели хозяина, поприветствовав остальных. Отец безучастно посмотрел на них, словно не в силах произнести ни слова, и ограничился тем, что поднял свою тощую руку в знак приветствия. Камаль рассказал им вкратце, какую тревожную ночь испытал на себе отец, а Амина шёпотом сказала:

— Ужасная была ночь, не приведи Господь…

Умм Ханафи добавила:

— Он немного утомлён движением, но здоровье вернётся к нему после отдыха…

Ясин склонился над отцом и сказал:

— Вам нужно поспать. Как вы сейчас чувствуете себя?

Отец пристально посмотрел на него мутным взором и пробормотал:

— Слава Богу… Я чувствую усталость в левой половине тела…

Ясин спросил:

— Вызвать вам врача?

Отец с досадой махнул рукой и прошептал:

— Нет, мне будет лучше, если я посплю…

Ясин сделал знак присутствующим удалиться и сам немного отступил назад. Отец меж тем приподнял свою худую руку ещё раз на прощание, и они вышли из комнаты по одному, за исключением Амины. Когда они собрались в гостиной, Абдуль Муним спросил своего дядю Камаля:

— Что вы делали? Мы вот бросились в комнату для гостей во дворе.

Ясин тоже сказал:

— А мы спустились к нашим соседям, что живут на первом этаже…

Камаль тревожно произнёс:

— Усталость подорвала силы папы…

Ясин заметил:

— Если он поспит, то силы вернутся к нему…

— А что мы будем делать с ним, если начнётся новый воздушный налёт?!

Никто не ответил на его вопрос, и нависло тяжёлое молчание, пока Ахмад не сказал:

— Наши дома уже старые и не смогут пережить воздушных налётов…

В этот момент Камалю захотелось рассеять мрачное облако, окутавшее их и действовавшее на нервы, и выдавливая из себя улыбку, произнёс:

— Если наши дома будут разрушены, то с нас довольно и той чести, что сделают это с применением новейших научных способов…

37

Не успел Камаль проводить гостей до входной двери и повернуть назад к лестнице, как сверху до него донёсся тревожный шум. К нервному напряжению добавилось ещё одно горе, и он понёсся по ступеням наверх. Гостиная была пуста, а комната отца закрыта. Гул голосов шёл как-раз из-под дверей этой комнаты. Он бросился в комнату, толкнул дверь, и вошёл. Он ожидал увидеть здесь то, о чём по сути отказывался даже думать. Мать хриплым голосом закричала «Господин мой!», а Аиша страшным голосом взывала: «Папа!», Умм Ханафи же словно гвоздями была прибита к изголовью постели. На Камаля напало чувство отчаяния, ужаса и грустной капитуляции: он увидел, что нижняя часть тела отца покоилась на кровати, тогда как верхняя часть была в руках матери, сидевшей у него за спиной. Грудь его вздымалась и опускалась чисто механически, и ещё непонятный звук не от мира сего — странный предсмертный хрип — доносился изо рта его. В открытых глазах стоял какой-то новый затуманенный взгляд, невидящий и не выражавший никаких чувств, боровшихся внутри. Ноги Камаля, подошедшего к постели, были прикованы к полу, язык словно свело, а глаза пристального уставились на отца. Он не находил слов, чтобы сказать что-то, или сил, чтобы что-то предпринять, испытывая подавляющее чувство абсолютной беспомощности, абсолютного отчаяния и абсолютной собственной ничтожности, словно потеряв рассудок, если бы только он не понимал, что отец его прощается с жизнью. Аиша перевела взгляд на Камаля, искоса посмотрела на лицо отца и воскликнула:

— Отец, это Камаль, он хочет поговорить с вами!

Ум Ханафи прекратила наконец своё непрерывное бормотание и сдавленным голосом произнесла:

— Приведите врача!

Мать сердито застонала:

— Какого ещё врача, дура?!

Затем отец попытался сделать движение, словно для того, чтобы сесть, и грудь его стала судорожно сжиматься в конвульсиях. Он вытянул указательный палец правой руки, затем палец левой руки, и когда это увидела мать, лицо её сжалось от боли, и она наклонилась к его уху, громко произнеся свидетельство о том, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад — посланник Его. Она продолжала повторять эту фразу до тех пор, пока руки его не стали вновь неподвижны. Камаль понял, что отец его больше не в состоянии произнести ни слова, и потому просил мать произнести свидетельство о единобожии вместо него, и что суть этого последнего часа в жизни так и останется теперь нераскрытой тайной: было то болью, ужасом или трансом — тут уже не угадаешь. Но в любом случае, это не может длиться бесконечно, ведь такой момент был слишком важным и значимым, чтобы считаться обыденной частью жизни. Несмотря на то, что нервы Камаля расстроились от такой сцены, он стыдился самого себя за то, что даже в такой момент пытался анализировать и изучить ситуацию, будто кончина отца могла дать ему пищу для размышлений и служить источником познания. Это лишь усилило его скорбь и боль.

Меду тем конвульсивные движения груди и предсмертный хрип отца стали ещё интенсивнее. Что это? Он пытается встать? Или заговорить? Или обращается к кому-то невидимому?.. Рассуждает о чём-то? Или боится?… Ох…

Отец издал глубокий хрип и голова его упала на грудь.

Аиша закричала изо всех сила: «Отец!.. Наима!.. Усман!.. Мухаммад!», и Умм Ханафи бросилась к ней и мягко отстранила её назад. Мать подняла своё бледное лицо на Камаля и жестом попросила выйти из комнаты. Однако он не пошевелился, и тогда она в отчаянии прошептала:

— Позволь мне выполнить свой последний долг перед твоим отцом…

Он сдвинулся с места и вышел из комнаты в гостиную, где Аиша выла, упав на диван. Он подошёл и сел на диван напротив неё. Умм Ханафи вошла в комнату, чтобы помочь хозяйке, и закрыла за собой дверь. Рыдания Аиши Камаль не мог вынести, и встал, начав мерить шагами гостиную из конца в конец, не обращаясь к сестре ни словом. Время от времени он поглядывал на закрытую дверь, затем с силой сжимал губы, и спрашивал себя, почему смерть кажется нам такой странной вещью? Всякий раз, как он собирался с мыслями, чтобы подумать, они вновь рассеивались, и им овладевало волнение.

Отец — даже после своей отставки — наполнял собой жизнь всей семьи. Нет ничего странного в том, если завтра Камаль уже не застанет этот дом таким же, как прежде, а его жизнь больше не будет такой, к которой он привык. С этого момента он должен подготовиться к новой роли. Он всё больше и больше расстраивался от рыданий Аиши и даже задумался о том, чтобы заставить её замолчать, однако так и не сделал этого. Он лишь дивился тому, откуда у неё эти чувства, ведь ещё совсем недавно она казалась совсем сухой и отстранённой. Он снова задумался о том, что отец его исчез из этой жизни, но как же трудно было представить такое! Затем он вспомнил его последнее состояние, и скорбь наполнила его сердце. Перед глазами его предстало лицо отца в полном расцвете сил и блеске, и он почувствовал глубокую жалость ко всем живым существам. Но когда же прекратится вой Аиши?!.. Разве она не может плакать как и он — без слёз?!

Дверь в комнату открылась, и оттуда вышла Умм Ханафи. Из-за двери, прежде чем она вновь закрылась, до Камаля донёсся плач матери, и он понял, что она выполнила свой последний долг перед отцом и вовсю отдалась слезам. Умм Ханафи подошла к Аише и твёрдо сказала:

— Хватит плакать, госпожа…

Затем она обратилась к Камалю:

— Уже занялся рассвет, господин. Поспите хотя бы немного, ведь у вас впереди тяжёлый день завтра…

Затем больше не в силах говорить, она заплакала и вышла из комнаты, обронив на ходу сквозь всхлипывания:

— Я отправляюсь в Суккарийю и в Каср аш-Шаук, чтобы объявить эту чёрную новость!..

* * *

В дом поспешно прибыл Ясин, за ним Зануба и Ридван. Затем тишину улицы нарушил голос Хадиджи, с приходом которой в доме загорелся настоящий огонь эмоций: воедино слились вопли, рыдания, плач. Мужчины не могли показывать свои слёзы перед женщинами на первом этаже и потому поднялись в библиотеку, где молча уселись с мрачным видом. Наконец Ибрахим Шаукат сказал:

— Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха. Воздушный налёт стал концом для него. Да смилостивится над ним Аллах. Он был таким человеком, каких мало…

Ясин не смог сдержаться и заплакал. Тут и у Камаля потекли слёзы. Ибрахим Шаукат продолжил:

— Засвидетельствуйте, что Бог един. Отец покинул вас, когда вы стали зрелыми мужчинами…

Ридван, Абдуль Муним и Ахмад смотрели на плачущих скорбно, угрюмо с некоторым удивлением. Слёзы обоих братьев вскоре высохли и они замолчали. Ибрахим Шаукат сказал:

— Скоро утро. Подумаем о том, что нужно сделать…

Ясин печально и односложно ответил:

— Тут нет ничего нового для нас, мы уже много раз проходили через это…

Ибрахим Шаукат заметил:

— Похороны должны быть достойными его статуса…

Ясин подтвердил:

— Это самое меньшее, что нужно сделать!

Тогда заговорил Ридван:

— Улица перед домом слишком узкая, чтобы там поместились траурные шатры, лучше поставить их на площади Дома Судьи…

— Однако обычно шатры помещают перед домом покойного!..

Ридван сказал:

— Здесь место не такое уж важное, да и потом там шатры посетят министры, депутаты и сенаторы!

Присутствующие поняли, что он намекает на своих знакомых, и Ясин, не придавая этому значения, ответил:

— Значит, поставим их там…

Ахмад задумался о том, какую роль поручат ему, и сказал:

— Мы не сможем опубликовать траурное объявление в утренних газетах…

Камаль сказал:

— Вечерние газеты выйдут примерно в три часа по полудни, давайте проведём похороны в пять часов…

— Давайте. Кладбище в любом случае недалеко…

Во время разговора Камалю пришли на ум странные мысли: ещё сегодня в пять часов отец слушал в постели радио, зато что будет в то же время завтра…! Он будь рядом с Фахми и двумя маленькими детьми Ясина. И что осталось от Фахми? Жизнь не ослабила старинного желания Камаля заглянуть в могилу. Интересно, действительно ли хотел его отец сказать что-то в последнюю минуту, как он представлял себе? Что он хотел сказать?

Ясин повернулся к нему и спросил:

— Ты присутствовал в то время, когда он умер?

— Да. Это случилось сразу после вашего ухода.

— Он мучился?

— Я не знаю. Да и кто знает, брат? Но это длилось не более пяти минут…

Ясин глубоко вздохнул и спросил:

— И он ничего не сказал?

— Нет. Вероятно, был просто не в состоянии говорить…

— И не произнёс свидетельство единобожия?

Опустив глаза, чтобы скрыть своё волнение, Камаль ответил:

— Моя мать сделала это за него…

— Да смилостивится над ним Аллах…

— Амин…

Нависла недолгая пауза, пока Ридван не нарушил молчание:

— Траурный шатёр должен быть большим, чтобы вместить всех провожающих…

Ясин заметил:

— Конечно, у нас много друзей…, - затем он посмотрел на Абдуль Мунима… — И есть ещё отделение «Братьев-мусульман»!..

Он тяжело вздохнул:

— Если бы его друзья были живы, то несли бы траурные носилки на своих плечах!..

* * *

Похороны прошли так, как они и намечали. Больше всего присутствовало друзей Абдуль Мунима, зато друзья Ридвана были самого высокого ранга. Некоторые из них привлекали внимание тем, что были известными личностями: их знали читатели газет и журналов. Ридван был так горд этим, что гордость почти затмевала его скорбь. С «соседом всей жизни» пришли проститься жители квартала, даже те, кому не довелось познакомиться с ним лично. Не провожали покойного разве что его друзья, которые отправились на тот свет раньше него. У ворот Баб Ан-Наср по пути на кладбище появился шейх Мутавалли Абдуссамад: шатаясь от старости, он поднял голову и поглядел на траурные носилки, прищурил глаза и спросил:

— Кто это?

Один из жителей квартала ответил:

— Покойный господин Ахмад Абд Аль-Джавад!

Лицо шейха затряслось влево-вправо, и выражение замешательства проступило в его чертах. Вдруг он спросил снова:

— Откуда он?..

Печально качнув головой, тот же человек ответил:

— Из этого квартала. Как это вы не знаете его?! Разве вы не знаете господина Ахмада Абд Аль-Джавада?!..

Однако шейх, кажется, уже ничего и никого не помнил. Он бросил последний взгляд на траурную процессию и продолжил свой путь…

38

«Теперь, когда моего хозяина больше нет здесь, это уже нет тот дом, в котором я прожила больше пятидесяти лет. Все вокруг меня плачут. Хадиджа не покидает меня: она моё сердце, полное скорби и воспоминаний, моя дочь, моя сестра и даже иногда моя мать. Большую часть времени я плачу украдкой, когда остаюсь одна, ведь я должна приободрить их, пробудить забвение. Мне нелегко, когда они скорбят или — да не приведи такого Аллах — терзаются от горя. Когда я остаюсь одна, то единственным моим утешением становится плач. Я плачу до тех пор, пока слёзы не высохнут сами, и говорю Умм Ханафи, если она тихонько нарушает моё слезливое уединение, чтобы оставила мои дела мне, да помилует её Аллах. Она отвечает: „Как же я оставлю вас в таком состоянии?.. Я знаю, в каком вы состоянии… Тем не менее, вы верующая женщина, даже больше того — госпожа всех верующих женщин, у вас мы учимся утешению и смирению тому, что послал нам Аллах…“ Красивые слова, Умм Ханафи, но как скорбящему сердцу понять смысл их? Меня больше ничто в этом мире не держит, нет больше забот, и каждый час ежедневно связан с каким-нибудь воспоминанием о моём господине… Я не знала иного в жизни, ведь он был стержнем моей жизни, которая вертелась вокруг него. Как я могу жить дальше, если у меня не осталось и тени его? Я сама была первой, предложившей изменить вид той дорогой комнаты… Что я могла сделать? Они по-прежнему будут глядеть на пустое место, всякий раз как придут сюда, и опять разразятся рыданиями. Мой господин заслуживает того, чтобы по нему плакали и лили слёзы. Но я не могу перенести их слёз и боюсь за их нежные сердца, и утешаю их так же, как меня саму утешает Умм Ханафи, и прошу их смириться перед решением Аллаха. Вот почему я освободила эту комнату от старой мебели и перебралась в комнату Аиши. Чтобы эта комната не выглядела покинутой и одичалой, я перенесла туда мебель из гостиной, чтобы пить там кофе, когда мы собираемся вокруг жаровни и долго беседуем, перемежая разговоры слезами. Ничто нас так не занимает, как посещение кладбища. Тогда я лично занимаюсь приготовлением благотворительного угощения для нищих. Может быть, это единственная моя задача, которую я не уступлю Умм Ханафи, как уступила ей всё остальное. Эта дорогая мне, верная женщина заслуженно стала частью нашей семьи. Мы вместе готовим это благотворительное угощение, вместе плачем, и также вместе вспоминаем прекрасное прошлое. Она постоянно рядом со мной, помогает своим духом и памятью. Вчера у нас зашёл разговор о ночах Рамадана, и она принялась говорить о том, что делал мой господин во время Рамадана: о том, как просыпался утром и до самого возвращения к нам был дома для принятия пищи до рассвета. Я же в свою очередь, упомянула о том, как бежала к машрабийе, чтобы разглядеть экипаж, привозивший его домой, и услышать голоса и смех пассажиров — тех самых, что друг за другом отправились на тот свет и предстали пред милосердным Господом, унося за собой прекрасные дни молодости и здоровья. Дай Господи детям долгой жизни и наполни их глаза радостью. Этим утром я видела нашу кошку, что нюхала землю под кроватью, где она кормила своих дорогих котят, которых я раздала соседям, и её грустный сбитый с толку вид надорвал мне сердце, и я закричала из глубины души: „Да наделит тебя Аллах терпением, Аиша!..“

Бедная Аиша: смерть отца возбудила в ней всю её скорбь, и она оплакивает и отца, и дочь, и сыновей, и мужа. Какие же горькие слёзы она льёт! Я сама, испытавшая такую горечь от потери ребёнка когда-то давно, что казалось, моё сердце излило всю свою кровь, сегодня переношу ещё один удар, но уже из-за кончины моего господина. Моя жизнь, которая была полна им, теперь опустела. Из всех моих обязанностей осталась только одна — приготовить самой или собрать в Суккарийе и Каср аш-Шаук благотворительное угощение и раздать в память о нём. Вот и всё, что осталось мне.

Нет, сынок. Найди для себя в эти дни какое-то другое общество, помимо нашего грустного сборища, чтобы не заразиться этой инфекцией скорби… Почему ты так хмур?.. Грусть создана не для мужчин, ведь мужчина не может вынести одновременно и тяготы, и скорбь… Поднимись к себе в комнату и займись чтением или писанием, как ты обычно делаешь, или пойди к своим друзьям и проведи с ними вечер. С самого начала творения дорогие и близкие люди покидают своих родных, и если бы все отдались на милость скорби, на земле не осталось бы ни одной живой души…

Я не так уж опечалена, как ты полагаешь. Верующему не следует горевать. Если угодно будет Аллаху, мы поживём и забудем, ведь ушедшего дорогого нам человека нельзя догнать, если только того не захочет Аллах. Так я говорю ему и изо всех сил терплю и креплюсь. Но когда появляется Хадиджа — сердце всего нашего дома — и начинает лить слёзы — тут уже и я не выдерживаю и плачу.

Аиша рассказала мне, что видела отца во сне — он держал за руку Наиму, а другой рукой — Мухаммада, а Усман сидел у него на плечах. Он сказал ей, что у него всё хорошо, как и у них. Тогда она спросила его о том таинственном окне из света, которое видела на небесах, но потом оно навсегда исчезло. В его глазах был лишь упрёк, и он не произнёс ни слова в ответ. Затем она спросила меня о значении этого сна. Как же ты смутила свою мать, Аиша… Но я сказала ей, что хотя дорогой ей человек умер, он по-прежнему печётся о ней, и потому посетил её во сне, приведя её детей из рая, чтобы она могла увидеть их и успокоиться, не омрачая душевного равновесия, цепляясь за грусть. О, если бы Аиша вновь стала прежней, как и в те времена, хоть бы на часок! Если бы все те, кто окружает меня, перестали грустить, я бы посвятила себя целиком и полностью этой глубокой снедающей меня печали.

Я свела вместе Ясина и Камаля и сказала им: „Что нам делать с этими дорогими вещами, оставшимися от вашего отца?“ Ясин ответил: „Я возьму себе перстень, он подходит по размеру на мой палец. А тебе, Камаль, достанутся часы. А чётки — вам, мама…“. „А как же джуббы и кафтаны?…“ Я сразу же вспомнила про шейха Мутавалли Абдуссамада — единственное живое воспоминание о жизни дорогого нам человека. Ясин сказал: „Он всё равно, что покойник; впал в забытьё и нигде не имеет пристанища“. Камаль нахмурился и сказал: „Он не узнал отца!.. Забыл его имя и равнодушно отвернулся от похоронной процессии“. Я встревожилась: „Как странно! Когда же это случилось?.. Господин мой спрашивал меня о нём вплоть до своих последних дней, он всегда любил его, и видел-то всего раз или два с того времени, как тот посещал наш дом на свадьбе Наимы. Но Боже мой, где теперь Наима и всё наше прошлое?“ Затем Ясин предложил отдать одежду курьерам в его отделе и дворникам в школе Камаля, ведь больше всего этого заслуживают бедняки, которые помолятся о милосердии Божьем в его последнем пристанище. Зато дорогие моему сердцу чётки не покинут меня до тех пор, пока я сама не покину этот мир.

До чего же приятно посещать могилы, несмотря на скорбь, что они вызывают. Я не перестаю посещать их с тех пор, как туда перебрался мой дорогой мученик Фахми. После этого я даже стала считать то место одной из комнат в нашем доме, хотя кладбище и находится на окраине нашего квартала. Кладбище собирает нас всех воедино, как и кофейные посиделки в былые времена. Хадиджа рыдает, пока не исчерпает все силы. Затем мы призываем к тишине из уважения к чтению Корана. А потом они начинают разговаривать, а я радуюсь тому, что это утешает скорбь моих близких. Ридван, Абдуль Муним и Ахмад ведут долгие споры, и иногда к ним также присоединяется Карима. Камаля также иногда подбивает желание принять участие в их разговоре, что смягчает мрачную атмосферу места. Абдуль Муним расспрашивает о своём покойном дяде-мученике, и Ясин рассказывает ему о нём. Старинные события оживают вновь, возвращаются забытые воспоминания, и моё сердце трепещет, ибо я не знаю, как скрыть слёзы, подступающие к глазам.

Я часто вижу, что Камаль насуплен и угрюм, и спрашиваю причину того, и он отвечает мне, что образ отца никогда не покидает его, особенно картина его смерти. Если бы только его конец был более лёгким!.. Я мягко сказала ему: „Забудь обо всём этом“, и он спросил, как можно забыть. Я ответила: „С помощью веры“, тогда он грустно улыбнулся и сказал: „Как же я боялся его в детстве, но в последнее время он открылся мне совершенно иным человеком, став дорогим другом. Каким он был нежным, остроумным, мягким. Он не знал подобных себе“. Ясин плачет всякий раз, как на него находит воспоминание об отце… Если Камаль предаётся скорби в угрюмом молчании, то огромный Ясин плачет, словно дитя, и говорит, что отец был единственным человеком, которого он любил в своей жизни. Да, у него были и отец, и мать, но он получал любовь, сострадание и заботу только под крылышком у отца. Даже суровость его была милосердной.

Я никогда не забуду того дня, когда он простил меня и вернул домой. Моя проницательная мать — да смилуется над ней Аллах — оказалась права, когда беспрестанно повторяла мне, что господин мой не из тех мужчин, что лишают детей их матери. Нас объединяла его любовь, а сегодня нас объединяет память от нём. В нашем доме не переводятся гости, но сердце моё находит покой только тогда, когда Хадиджа, Ясин и их семьи оказываются рядом со мной… Даже Зануба — до чего же искренняя её скорбь! Маленькая Карима сказала мне как-то: „Бабушка, пойдёмте с нами, ведь в эти дни у нас праздник — день рождения Хусейна, и возле нашего дома суфии будут проводить зикр, а вам так это нравится!“ Я поцеловала её в знак признательности и ответила: „Внученька, твоя бабушка не привыкла проводить ночь вне дома“… Она ничего не знает об обычаях в доме своего деда в те далёкие времена. До чего прекрасные воспоминания о них, о машрабийе, что была границей всего мира для меня, пока я ждала возвращения своего господина уже под утро. От его силы чуть ли не дрожала земля, когда он вылезал из экипажа, а затем заполнял собой всю комнату вдоль и поперёк. С лица его, пышущего отменным здоровьем, так и веяло бодростью повсюду. Но сегодня он не вернётся, и никогда больше не вернётся. Ещё до того он увял, скрылся от всего мира и оказался прикован к постели. Тело его исхудало и высохло, потеряв столько веса, что его можно было нести одной рукой. О печаль моя непреходящая!

Аиша сердито сказала мне: „Эти внуки не горевали по своему деду, они вообще не горюют ни о чём“. Я ответила ей: „Нет, это не так. Они горевали, но просто они малы. Да смилостивится над ними Аллах! Пусть не знают они, что значит тонуть в своём горе“. Она заметила: „Поглядите на Абдуль Мунима — он не прекращает спорить. Он не скорбел по моей дочери и быстро забыл её, будто её и вовсе не было“. Я возразила ей: „Нет, он долго скорбел по ней и много плакал. Однако скорбь мужчин не похожа на скорбь женщин. А материнское сердце — не такое, как все сердца вместе взятые. Есть ли такой человек, Аиша, что не забывает? Разве мы сами не отвлекаемся разговорами или не улыбаемся время от времени? Придёт такой день, когда даже слёз не останется в глазах. И где Фахми, где?“

Умм Ханафи заметила как-то: „Почему вы перестали посещать Хусейна?“ И я ответила: „В душе моей нет былого пыла ко всему тому, что я прежде любила. Когда зарубцуются мои раны, я навещу нашего господина Хусейна“. Она спросила: „А что ещё может залечить раны, если не визит к нашему господину?“ Так Умм Ханафи заботится обо мне, она хозяйка нашего дома и всех его обитателей, иначе у нас просто не было бы дома.

Ты, Господь мой, Владыка всех людей, Ты Судья, и решения Твои неотвратимы. Тебе я молюсь. Я бы так хотела, чтобы у моего господина оставались силы до конца, ведь ничто не причиняло мне столько страданий, как то, что он был прикован к постели и слаб. Для него и всего мира было мало… Даже молиться — и того он не мог. Как же страдало его слабое сердце, когда мы несли его на своих руках, словно ребёнка после того воздушного налёта. От этого у меня текут слёзы и усиливается боль…»

39

— Я положусь на Аллаха и посватаюсь к своей кузине Кариме…

Ибрахим Шаукат с изумлением поднял глаза на сына, Абдуль Мунима. Ахмад опустил голову и улыбнулся, что свидетельствовало о том, что новость не была для него сюрпризом. Хадиджа отложила в сторону шаль, которую вышивала, и посмотрела на него странным пристальным взглядом, в котором сквозило недоверие. Затем она поглядела на мужа и спросила:

— Что он сказал?

Абдуль Муним повторил:

— Я положусь на Аллаха и посватаюсь к своей кузине Кариме…

Хадиджа в замешательстве развела руки и сказала:

— Неужели хороший вкус в мире больше не в моде? Разве сейчас подходящее время для разговоров о помолвке, несмотря на то, кто избранница?!

Абдуль Муним улыбнулся:

— Для помолвки подходит любое время…

Она в изумлении покачала головой и сказала:

— А как же твой дед?!.. — затем она перевела взгляд на мужа и Ахмад… — Вы слышали когда-нибудь нечто подобное?

Абдуль Муним в несколько резком тоне парировал:

— Помолвка же не заключение брака, и не свадьба. Со смерти деда прошло уже четыре полных месяца…

Зажигая сигарету, Ибрахим Шаукат сказал:

— Карима ещё слишком мала, хотя и выглядит старше своих лет, насколько я полагаю…

Абдуль Муним ответил на это:

— Ей пятнадцать. И потом, брачный контракт будет подписан только через год…

Хадиджа с язвительной горечью сказала:

— А госпожа Зануба показывала тебе её свидетельство о рождении?

Ибрахим Шаукат и Ахмад засмеялись, но Абдуль Муним на полном серьёзе сказал:

— До истечения года ничего не произойдёт. По прошествии этого времени будет примерно полтора года с момента смерти дедушки, а Карима будет совершеннолетней и на ней можно будет жениться…

— Но зачем ты портишь нам нервы сейчас?

— Потому что нет ничего плохого в объявлении о помолвке в настоящее время.

Хадиджа саркастически спросила:

— А если помолвку отсрочить на год, она что, прокиснет, словно молоко?

— Прошу вас… прошу вас, хватит уже шутить…

Хадиджа закричала:

— Если это произойдёт, то выйдет скандал.

Настолько спокойно, насколько мог, Абдуль Муним сказал:

— Предоставьте бабушку мне. Она меня лучше поймёт, чем вы. Она одинаково и моя бабушка, и бабушка Каримы.

Хадиджа грубо отрезала:

— Она не бабушка Каримы…

Абдуль Муним замолчал, и лицо его приняло угрюмый вид. Отец поспешил заявить:

— Это вопрос хорошего тона. Было бы неплохо тебе немного подождать…

Хадиджа в гневе закричала:

— То есть у тебя нет иных возражений, кроме как из-за времени?

Абдуль Муним сделал вид, что не понимает, о чём она, и спросил:

— А есть ещё какие-то возражения?

Хадиджа не ответила и вернулась к своему вышиванию. Тогда Абдуль Муним снова заговорил:

— Карима — дочь Ясина, твоего брата. Не так ли?

Хадиджа отложила в сторону шаль и с горечью сказала:

— Она и впрямь дочь моего брата, но следует также помнить и о том, кто её мать!

Мужчины обменялись настороженными взглядами, затем Абдуль Муним резко повёл наступление:

— Её мать также является женой твоего брата!

Хадиджа повысила голос:

— Я это знаю, к сожалению!

— Её прошлое забыто! Кто о нём теперь вспомнит?! Она теперь такая же уважаемая женщина, что и ты!

Она грубо сказала:

— Она не такая же как я, и никогда не будет такой же!

— А чем она хуже?! Мы узнали её ещё в детстве, и она была дамой, уважаемой во всех смыслах этого слова. Если человек покаялся и ведёт себя правильно, то грехи его прошлого стираются. И единственный, кто напоминает ему об этом потом, это…

Он замолчал. Мать, с сожалением покачав головой, сказала:

— Да? Расскажи, какая я! Оскорби свою мать из уважения к этой женщине, которая с таким успехом смогла выесть твои мозги. А я-то всё задавалась вопросом, что стоит за этими частыми приглашениями на ужин в Каср аш-Шаук, и вот ты сам вывалил на нас эту новость, как ушат с холодной водой!

Абдуль Муним в гневе перевёл взгляд на отца и брата и спросил:

— Разве такие слова достойны нас? Что вы думаете об этом?!

Зевнув, Ибрахим Шаукат ответил:

— Нет необходимости во всех этих прениях. Абдуль Муним всё равно женится — не сегодня, так завтра, и тебе самой этого захочется. Карима прекрасная и милая девушка, и незачем устраивать всю эту шумиху…

Ахмад сказал:

— Мама, ты первая, кто захочет порадовать дядю Ясина!

Хадиджа разгорячилась:

— Все вы против меня, как всегда. Ваш единственный аргумент — это дядя Ясин. Мой брат Ясин. Его первой ошибкой было то, что он не мог найти себе нормальную жену, и его племянник унаследовал от него этот странный темперамент!

Абдуль Муним удивлённо спросил:

— Разве жена дяди не твоя подруга?! Если кто увидит, как вы беседуете по душам, то сразу подумает, что вы родные сёстры!

— А что я могу сделать с женщиной, которая не уступит самому Алленби по части дипломатии? Но если бы это зависело от меня, и не будь я озабочена Ясином, то не позволила бы ей войти в наш дом. И какой результат?.. Зваными обедами она поглотила твой ум ради собственных корыстных целей. И что взамен?

Тут Ахмад обратился к брату:

— Проси её руки, когда пожелаешь. У нашей мамы острый язык, зато сердце мягкое…

Хадиджа нервно засмеялась и сказала:

— Браво, сын!.. Вы полностью отличаетесь друг от друга… И в религии, и в убеждениях, и в политике, однако вы едины в одном — то, что вы оба настроены против меня!

Ахмад ликующим тоном возразил:

— Дядя Ясин самый дорогой человек для тебя. И ты окажешь Кариме самый тёплый приём. Всё дело в том, что ты бы хотела иметь чужую невестку — и всё ради того, чтобы как её свекровь ты могла бы притеснять её. Ну что ж, я выполню твою мечту — приведу тебе невесту из чужой семьи, чтобы ты потешила своё самолюбие!

— Меня не удивит, если завтра ты приведёшь в наш дом танцовщицу! Над чем вы смеётесь?! Мусульманский шейх породнится с певицей. Чего же мне тогда ожидать от тебя, если твоя вера, упаси Боже, вообще сомнительна?!

— Нам и впрямь нужна танцовщица!

Тут Хадиджа вспомнила одну важную вещь:

— Боже мой, а что скажет о нас Аиша?!

Абдуль Муним заявил в знак протеста:

— А что она скажет? Моя жена скончалась четыре года назад. Ей хотелось бы, чтобы я оставался до конца жизни холостым?

Ибрахим Шаукат раздражённо произнёс:

— Не делайте из мухи слона. Всё намного проще. Карима — дочь Ясина, Ясин — брат Хадиджи и Аиши. И с нас этого довольно. Ох. Всё у вас превращается в спор, даже свадьба!

Ахмад украдкой бросил на мать весёлый взгляд, и проводил её глазами, когда она поднялась, словно в бешенстве и вышла из гостиной. Он сказал себе: «Весь этот буржуазный класс не что иное, как связка комплексов. Ему потребуется искусный психоаналитик, чтобы вылечить его от всех этих комплексов. Причём это должен быть такой же искусный аналитик, как сама история! Если бы фортуна была на моей стороне, я бы опередил брата и женился бы. Но ещё одна представительница буржуазии поставила условием своему супругу иметь жалованье не меньше пятидесяти фунтов. Так наносятся раны сердцам из-за каких-то вещей, вовсе не имеющих к ним отношения. Интересно, а что бы подумала об этом Сусан Хаммад, если бы узнала о моих неудачных похождениях?!»

40

Погода была ужасно холодной. Сырой квартал Хан аль-Халили производил не лучшее впечатление зимой, однако сам Рияд Калдас предложил тем вечером отправиться в кофейню Хан аль-Халили, которая была возведена над прежней кофейней Ахмада Абдо. Или, как он сказал: «В конце концов, Камаль научил меня ценить диковинки».

Помещение кофейни было маленьким, двери его выходили на квартал Хусейна. Столики были расставлены по обеим сторонам длинного коридора, который заканчивался деревянным балконом, что выходил на новый квартал Хан аль-Халили.

Друзья сели в правом углу балкона, попивая чай и куря кальян по кругу. Исмаил Латиф сказал:

— Мне дали время всё подготовить, после чего я уезжаю…

Камаль с сожалением спросил его:

— Тебя не будет с нами три года?

— Да, эта авантюра необходима. Огромное жалованье, которое я не могу и представить себе получить когда-нибудь здесь. Да и к тому же, Ирак — арабская страна, не очень-то отличающаяся от Египта…

«После него я останусь один. Он не был мне духовным другом, но был другом на всю жизнь».

Рияд Калдас засмеялся и спросил:

— Ираку не нужны переводчики?

Камаль спросил его:

— А ты бы уехал, если бы тебе тоже представился случай, как и Исмаилу?

— Если бы это случилось в прошлом, то да, однако уж точно не сегодня…

— А в чём разница между тогда и сейчас?

Рияд Калдас засмеялся:

— Для тебя ни в чём, а для меня — это всё. По-видимому, вскоре я присоединюсь к кругу женатых!

Камаль удивился этой новости, упавшей на него, как снег на голову без всякого вступления. Его объяла непостижимая тревога:

— Правда?! Ты раньше не говорил об этом!

— Да, верно. Это случилось внезапно. На последней нашей встрече это даже не приходило мне в голову!

Исмаил Латиф торжествующе засмеялся. Камаль же, пытаясь изобразить улыбку, спросил:

— Как так?

— Как?! Как случается почти каждый день. Одна учительница пришла навестить своего брата в бюро переводов и понравилась мне. Я же прозондировал почву и обнаружил, что ко мне относятся благосклонно…

Беря из рук Камаля кальянную трубку, Исмаил со смехом сказал:

— Интересно, а когда этот вот, — он указал на Камаля, — прозондирует почву?

Исмаил никогда не упускал свой шанс, чтобы поднять эту устаревшую тему. Но было тут и нечто более важное. Все его женатые друзья говорили, что брак это «клетка». Весьма вероятно, что Рияда, — если тот женится, конечно, — он будет видеть очень и очень редко, и тот может измениться и стать своего рода другом по переписке. Он был утончённым и кротким, а как легко обидеть такого! Но как же теперь он сможет жить без него? Если брак сделает из него нового человека, такого, как Исмаил, то прощай тогда многие удовольствия! Он спросил его:

— Когда ты женишься?

— Скорее всего, следующей зимой.

Казалось, что Камалю просто суждено постоянно терять друзей по духу:

— Тогда ты станешь уже другим Риядом Калдасом!

— Почему?!.. Ты слишком фантазируешь…

Пряча своё волнение за маской улыбки, он сказал:

— Фантазирую?! Сегодня Рияд — это человек, дух которого не насытишь ничем, при том, что карман его рад даже пустоте, но после брака его карман будет голодным всегда, и у него не найдётся возможности удовлетворить ещё и дух…

— Что за едкая нападка на брак! Я не согласен с этим…

— Как и Исмаил, что вынужден перебраться в Ирак. Я не высмеиваю это решение, оно вполне естественное, даже более того — героическое. Но в то же время оно отвратительно. Представь себе, что ты до самых кончиков ушей погрузишься в бытовые хлопоты, и будешь думать только о хлебе насущном и считать своё время в пиастрах и миллимах. Поэтика жизни превратится в пустую потерю времени!

Рияд индифферентно заметил:

— Фантазии вызывают страх!

Исмаил Латиф сказал:

— О, если бы ты только знал, что такое быть мужем и отцом! Даже сегодня ты так и не познал всей правды жизни…

Мнение его было недалеко от истины. И если это так и есть на самом деле, то жизнь его была глупой трагедией. Но что такое счастье? И чего конкретно он желает? Тем не менее, сейчас его по-настоящему огорчало только одно — что ему вновь угрожает страшное одиночество, как и тогда, когда Хусейн Шаддад исчез из его жизни. Если бы только можно было отыскать себе жену с таким же телом, как у Атийи и духом, как у Рияда! Вот чего он хотел на самом деле. Тело Атийи и дух Рияда, заключённые в одном человеке, на котором он женится и ему больше не будет грозить чувство одиночества до самой смерти. В том-то и проблема.

Тут Рияд досадливо заявил:

— Давайте больше не будем говорить о браке. Я своё решение уже принял, и теперь очередь за Камалем. Есть и другие важные политические темы, которые требуют нашего внимания сегодня.

Камаль разделял его чувства, однако не мог избавиться от своего удивления, и потому воспринял предложение друга с видимым равнодушием, не произнеся ни слова. Тогда Исмаил Латиф весело заявил:

— Ан-Наххас знал, как отомстить за свою отставку в декабре 1937 года: он взял штурмом дворец Абедин с помощью британских танков!

Рияд немного помедлил, чтобы дать Камалю возможность отреагировать, однако тот не заговорил, и потому Рияд мрачно спросил:

— Отомстить?! В воображении твоём всё слишком далеко от истинной реальности…

— А в чём же истина?

Рияд бросил взгляд на Камаля, словно призывая его заговорить, но когда тот не откликнулся, продолжил:

— Ан-Наххас не из тех людей, что вступают в сговор с англичанами, только чтобы вернуться к власти. А Ахмад Махир безумец, ибо он предал народ и присоединился к королю. Затем ему захотелось скрыть свою слабость глупым заявлением, которое он сделал перед журналистами!

Он поглядел на Камаля, спрашивая его мнение: наконец-то разговор о политике привлёк его интерес, хотя он и испытывал желание высказать несогласие с Риядом, пусть даже по мелочам. Он сказал:

— Ан-Наххас, несомненно, спас положение. Я полностью уверен в его патриотизме: в таком возрасте человек не может стать предателем, чтобы вновь занять тот же пост, который он занимал уже пять-шесть раз. Но вопрос в том, было ли его поведение идеальным?

— Ты скептик, и нет конца и края твоим сомнениям. Что такое вообще это идеальное поведение?

— Ему следовало упорно продолжать отказываться от поста премьер-министра, чтобы не покоряться британскому ультиматуму, и пусть будет что будет.

— Даже если бы король оказался низложен, а британское военное командование взяло бразды правления страной в свои руки?

— Даже если и так!

Рияд Калдас яростно фыркнул и сказал:

— Мы развлекаемся приятным разговором за кальяном, но на настоящем политике лежит серьёзная ответственность. В нынешних военных условиях как мог Ан-Наххас согласиться на низложение короля и переход власти к британским военным? Если союзники победят, — а мы и этого не должны исключать, — то мы будем в рядах поверженных врагов. Политика это отнюдь не поэтический идеализм, это реалистичная мудрость…

— Я по-прежнему верю в Ан-Наххаса, но он, вероятно, ошибся. Не говорю, что он заговорщик или предатель…

— Ответственность ложится на тех нарушителей общественного спокойствия, которые помогали фашистам за спиной у англичан, надеясь, будто фашисты станут уважать наш суверенитет. Разве у нас с англичанами нет соглашения? Разве не вопрос чести заставляет нас соблюдать слово, данное англичанам? И потом, разве мы не демократы, заботящиеся о победе демократии над нацизмом, который ставит нас на низший уровень среди рас и наций и разжигает расизм и межрелигиозную рознь?!

— Я полностью согласен с тобой в этом. Но уступка британскому ультиматуму свела нашу независимость к фикции!

— Он протестовал против ультиматума, и британцы уступили ему…

Исмаил громко засмеялся и сказал:

— Какой замечательный англо-египетский протест!..

Но тут же серьёзно сказал:

— Я согласен с тем, что он сделал, и будь я на его месте, то сделал бы то же самое. Его отстранили от власти и унизили, несмотря на то, что большинство было за него, но он знает, как отомстить за себя. На самом деле нет никакой независимости: всё это пустая болтовня. Ради чего низлагать короля и устанавливать над нами военное английское правление?!

Лицо Рияда ещё более помрачнело, зато Камаль как-то странно улыбнулся и сказал:

— Это другие совершили ошибку, а Ан-Наххас расплачивается за них, неся на себе всё бремя последствий. Но он, без сомнения, спас положение, трон и всю страну. Но хорошо то, что хорошо кончается. Если англичане вспомнят о том, что он сделал после войны, то об ультиматуме четвёртого февраля никто и не вспомнит!

Исмаил усмехнулся и хлопнул в ладоши, чтобы принесли ещё угля для кальяна:

— Если англичане вспомнят о том, что он сделал! Так я прямо сейчас тебе готов сказать, что они ещё раньше отправят его в отставку!

Рияд убеждённо сказал:

— Этот человек выступил вперёд, чтобы взять на себя самую большую ответственность в тяжелейших обстоятельствах…

Камаль улыбнулся:

— Как выступишь и ты, чтобы взять на себя самую большую ответственность в твоей жизни!..

Рияд засмеялся, затем встал и извинился: «С вашего позволения», и направился в уборную. В этот момент Исмаил наклонился к Камалю и, улыбаясь, сказал:

— На прошлой неделе моя матушка посетила одну «группу», и я не сомневаюсь, что ты их помнишь!

Камаль удивлённо поглядел на него и спросил:

— Кого же?

Его друг, всё так же многозначительно улыбаясь, сказал:

— Аиду!

Это имя произвело на Камаля странное действие, вызывав все эмоции, которое только могло вызвать. Казалось, это имя исходило из недр его собственной души, а не сорвалось только что с языка друга. Он мог ожидать чего угодно, но только не этого. Прошло несколько мгновений, но Камаль не выразил никакой реакции на это имя. Кто такая Аида? Какая Аида? То была далёкая история! Сколько лет прошло с тех пор, как он слышал это имя? В 1926 или 1927 году? Целых шестнадцать лет, то есть достаточное время для юноши, чтобы достичь расцвета молодости, а может быть, также влюбиться и даже потерпеть неудачу в любви! Он и правда достиг немалого возраста. Аида?! Интересно, какое впечатление произведёт на него это воспоминание? Никакого! Разве что сентиментальный интерес, смешанный с некоторыми переживаниями, наподобие руки, что прикасается к тому месту, где делали операцию, которое уже давно зажило, и вспоминает то давно прошедшее критическое состояние. Он пробормотал:

— Аида?!

— Да. Аида Шаддад. Ты разве её не помнишь? Сестра Хусейна Шаддада!

Камаль почувствовал неловкость под пристальным взглядом Исмаила, и уклончиво ответил:

— Хусейн! Интересно, что о нём слышно?

— Кто знает?

Он почувствовал, какой нелепой и смешной была его уклончивость, но что он мог поделать, ощутив, как всё лицо его горит, несмотря на сильную февральскую стужу? Любовь вызывала у него несколько странную ассоциацию с… едой!

«Ты хорошо ощущаешь её присутствие, когда она перед тобой на столе, а вслед за тем оказывается у тебя в желудке, и переваривается уже в кишечнике. И наконец она поступает в твою кровь и превращается в клетки, которые со временем обновляются, и никакого следа от неё уже не остаётся, кроме, разве что, отголоска в глубине души — то, что мы зовём забвением. И тут вдруг неожиданно человек может столкнуться с тем самым „голосом“ из прошлого, что выталкивает забвение ближе, на уровень сознания, и он уже слышит этот отголосок». Если это не так, то откуда у него всё это волнение? Или это тоска по Аиде, но не потому, что она — та, которую он когда-то любил, и чувства к которой исчезли безвозвратно, а из-за того, что она являла собой символ любви, из-за отсутствия которой он ощущал себя одиноким на протяжении стольких лет. Она была для него всего-навсего символом, вроде покинутых всеми руин, вызывающих воспоминания о славной истории.

Тут Исмаил снова заговорил:

— Мы долго разговаривали: я, моя мать, Аида, моя жена. И Аида рассказала нам, как они с мужем и другими дипломатами бежали от немецких войск, пока не нашли убежища в Испании, и в конце концов перебрались в Ирак. Затем мы вернулись к событиям далёкого прошло и много смеялись…

Какова бы ни была любовь, что умерла в нём, сердце его ожило в томительном упоении. Глубинные, давно разорванные струны его души зазвучали тихим грустным аккордом. Он спросил:

— Какая она теперь?

— Наверное, ей лет сорок. Нет, я старше её на два года. Аиде тридцать семь. Она стала немного полнее, чем раньше, хотя по-прежнему сохраняет стройность. Лицо такое же, за исключением взгляда, что теперь намного серьёзнее и невозмутимее. Она сказала, что у неё есть сын четырнадцати лет и дочь десяти.

Значит, это Аида. Она не была ни его мечтой, ни частью его прошлого. Были такие моменты, когда это прошлое, казалось, и вовсе не существовало. Она жена и мать, вспоминает то, что было, и много смеётся. Но как выглядит она теперь на самом деле? И что осталось от этого образа в памяти? Впечатления сильно изменились, пока хранились в памяти. Ему бы хотелось хорошенько рассмотреть это человеческое существо — может быть, тогда он сможет раскрыть секрет того огромного влияния, что она произвела на него.

Тут Рияд вернулся на своё место, и Камаль испугался, что Исмаил прервёт свой рассказ, однако тот продолжал:

— И они ещё спрашивали о тебе!

Рияд посмотрел на обоих друзей, и понял, что у них личный разговор, и перевёл внимание на кальян. Камаль же понял, что фраза «они спрашивали о тебе» способна нанести по его иммунитету такой же разрушительный удар, как вирус. Приложив все силы, которые только имелись у него, чтобы выглядеть естественно, он спросил:

— Почему?

— Они спрашивали то об одном старинном знакомом, то о другом, и наконец о тебе. Я ответил, что ты работаешь учителем в начальной школе Силахдар и ещё ты великий философ, публикующий статьи, которые я не понимаю, в журнале «Аль-Фикр», который я даже не раскрываю. Тогда они засмеялись и спросили: «Он женился?» И я сказал, что нет…

Камаль обнаружил, что сам спрашивает его:

— И что они ответили:

— Я не помню, что именно, но что-то, что перевело нас на другую тему.

Сидящий глубоко внутри него недуг грозил прорваться наружу. Тот, кто долгое время болел туберкулёзом, должен остерегаться холода. А фраза «они спрашивали о тебе» напоминала ему детскую песенку, имевшую самый простой смысл, но в то же время сильно проникавшую в душу. Могли вновь появиться угасшие обстоятельства, при которых душа снова проходила через все прошлые эмоциональные потрясения, а потом исчезнуть, словно дождь, пошедший не во-время. Таким образом, он почувствовал в этот краткий миг, что превратился в прежнего влюблённого юношу, страдающего от любви и переживающего все её радостные и грустные моменты. Но ему не грозила серьёзная опасность, ведь он был сейчас словно спящий, что сокрушается во сне, но чувствует успокоение от того, что всё, что он видит — всего лишь сон, но не явь. В этот момент ему так хотелось, чтобы небеса сотворили чудо, и он встретил её хотя бы на несколько минут, и тогда она бы призналась ему, что питала взаимные чувства к нему хотя бы один день или даже того меньше, но разница в возрасте или что-то иное разлучило их! Если бы это чудо свершилось, то утолило бы все его прошлые и нынешние муки, и он мог бы считать себя счастливейшим из людей, а свою жизнь — прошедшей не зря. Но это всё ложное представление, как представление о смерти. Лучше ему довольствоваться забвением — в том и будет его победа, пусть даже она и таит в себе поражение. И пусть утешением ему служит то, что он не один в этом мире, кто познал неудачу в жизни. Он спросил:

— Когда они уезжают в Ирак?

— Они должны были уехать вчера, так, по крайней мере, она сказала мне во время нашего визита…

— А как она восприняла трагедию её семьи?

— Она, естественно, избегала говорить об этом, и не упоминала о ней!

Тут Рияд Калдас, указав прямо перед собой, воскликнул: «Смотрите!», и они поглядели в левую сторону балкона, где увидели странную женщину. Ей было лет семьдесят: худая, босая, в длинном джильбабе из тех, что носят мужчины, а на голове у неё была шапочка-тюбетейка, из-под которой не виден был ни один волос — она была либо лысой, либо больной. Лицо же её казалось необычным из-за толстого слоя косметики, что делало его смешным и отвратительным одновременно. У неё не было ни одного переднего зуба, но глаза её с ласковой и заискивающей улыбкой глядели во все стороны. Рияд с интересом спросил:

— Нищенка?

Исмаил сказал:

— Скорее всего, помешанная!

Она принялась высматривать свободное место в левом углу, затем выбрала одно и уселась. Заметив, что они во все глаза смотрят на неё, широко улыбнулась и сказала:

— Добрый вечер, мужчины!

Рияд тепло ответил на её приветствие:

— Добрый вечер, паломница!

Она засмеялась, и смех её напомнил Исмаилу — как он сам выражался — квартал развлечений Узбакийю в её расцвете!.. Она сказала:

— Паломница! Да, я такая, если имеете в виду мечеть «запретов»[90]!

Все трое засмеялись. Женщина осмелела и завлекающим тоном произнесла:

— Если закажете для меня чай и кальян, то вас ждёт награда у Аллаха…

Рияд воодушевлённо хлопнул в ладоши, зовя официанта, чтобы заказать для неё то, что она хотела, и склонившись к уху Камаля, прошептал: «Так начинаются некоторые истории». Старуха же весело засмеялась и сказала:

— Это щедрость прошлых времён!.. Вы богачи военного времени, дети мои?

Камаль сказал со смехом:

— Мы бедняки военного времени, то есть государственные служащие, госпожа паломница…

Рияд спросил её:

— А как ваше благородное имя?

Она с нелепой горделивостью подняла голову и ответила:

— Султанша Зубайда личной персоной!

— Султанша?!

— Да… — тут она засмеялась… — Но мои подданные умерли!

— Да помилует их Аллах!

— Да помилует Аллах живых. А мёртвым достаточно и того, что они и так находятся подле Аллаха… Расскажите мне, кто вы.

Официант с улыбкой принёс им кальян и чай. Подойдя к компании друзей, он спросил их:

— Вы её знаете? Кто она?

— Певица Зубайда, самая известная исполнительница своего времени. Возраст и кокаин превратили её в то, что вы видите сейчас!

Камалю показалось, что он уже не впервые слышит это имя. Интерес же Рияда Калдаса достиг апогея, и он призвал друзей представиться ей лично, как она и просила, чтобы разговорить её. Исмаил представился:

— Исмаил Латиф.

Попивая чай маленькими глотками, прежде чем он остынет, она засмеялась и сказала:

— Живые имена, пусть даже и бессмысленные…

Они засмеялись, но одновременно с тем Исмаил беззвучно отругал её. Рияд Калдас сказал:

— Рияд Калдас.

— Неверный?! Один такой был моим любовником: он был торговцем на улице Муски, и звали его Юсуф Гаттас. Я привязывала его к кровати и распинала как крест до рассвета!..

Она смеялась над своими словами вместе с ними, и в глазах её сверкал восторг. Затем взгляд её обратился к Камалю, и он сказал:

— Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад.

Она уже собиралась поднести стакан с чаем ко рту, как рука её остановилась, словно пережив осознанный миг. Внимательно посмотрев на него, она спросила:

— Что вы сказали?

Вместо него ответил Рияд Калдас:

— Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад.

Она затянулась кальяном, и будто обращаясь к себе, сказала:

— Ахмад Абд Аль-Джавад! Таких имён много! Как и пиастров в былые времена…, - и снова обратилась к Камалю… — Ваш отец торговец в Ан-Нахасин?

Камаль поразился и ответил:

— Да.

Тогда она встала со своего места и подошла к ним, и очутившись перед ними, разразилась хохотом, что был даже мощнее собственного её тела, и воскликнула:

— Вы сын Абд Аль-Джавада! Сын моего дорогого друга! Но вы на него не похожи! Нос — и впрямь его, однако он напоминал полную луну в ночном небе. Просто упомяните ему о госпоже Зубайде, и он много чего расскажет вам обо мне!

Рияд и Исмаил покатывались со смеху, тогда как Камаль лишь улыбнулся, пытаясь справиться с навалившимся на него смущением. В этот момент он вспомнил, что ему рассказывал Ясин в прежние времена об их отце и певице Зубайде. Она снова спросила:

— Как поживает господин? Я уже давно оторвана от вашего квартала, который отверг меня. Сейчас я одна из тех, кто принадлежит Имаму Аш-Шафии. Но тоскую по кварталу Хусейна и время от времени посещаю его. Я долго болела, пока соседям это не надоело, и если бы они не боялись порицания, то бросили бы меня в могилу живьём. Так как поживает господин?

Камаль угрюмо сказал:

— Он скончался четыре месяца назад…

Она слегка нахмурилась и произнесла:

— Да будет над ним милость Божья. Какая потеря. Он был хоть куда, не таким как все остальные мужчины…

Затем она вернулась на своё место и внезапно громко засмеялась. Но в этот момент на балконе появился хозяин кофейни и предупреждающе заметил:

— Хватит смеяться. Мы молчали поначалу. Этих господ следует поблагодарить за их щедрость к тебе. Но если ты снова начнёшь шуметь, то дверь — вон там…

Она замолчала, пока он не ушёл, затем с улыбкой посмотрела на них и спросила Камаля:

— А вы такой же, как ваш отец или нет?..

Она показал неприличный жест, и друзья рассмеялись, затем Исмаил сказал:

— Он ещё не женат!..

Шутливо подтрунивая, она заметила:

— По-видимому, ты просто сосунок!..

Они засмеялись, затем Рияд встал, подошёл к ней и присел рядом:

— Нам выпала честь, султанша, и я бы хотел услышать о временах вашего царствования!

41

До начала лекции оставалось минут двадцать, но зал Эйварта в Американском Университете был почти полон. Мистер Роджер — по словам Рияда Калдаса — был известным профессором, особенно в том, что касалось Шекспира. Говорили, что лекция будет содержать политические отсылки и пропаганду, но важно то, что лектором был сам мистер Роджер, а темой — Уильям Шекспир. Тем не менее, Рияд был мрачным и подавленным, и если бы не он сам позвал Камаля послушать лекцию, то не стал бы присутствовать на ней, как и следовало ожидать от человека, настолько интересующегося политикой. С неослабеваемым пылом он прошептал на ухо Камалю:

— Макрама Убайда исключили из «Вафда»! Как только происходят все эти из ряда вон выходящие вещи?!

Камаль, который также был ошеломлён после такой новости, лишь мрачно покачал головой, но никак не прокомментировал её.

— Это национальная катастрофа, Камаль. Не нужно было допускать, чтобы события зашли так далеко…

— Да, но кто в ответе за это?

— Ан-Наххас! Макрам, может быть, и нервничает, но тот факт, что коррупция затронула правительство, это истина, которую не следует замалчивать.

Камаль улыбнулся:

— Давай не будем говорить о коррупции. Макрам Убайд устроил бунт не столько из-за коррупции, сколько из-за потери влияния…

Рияд с явным смирением спросил:

— Разве такой борец, как Макрам, сдастся из-за каких-то мимолётных эмоций?

Камаль не выдержал и засмеялся:

— Ну ты же сдался ради мимолётной эмоции!

Но Рияд не отреагировал на его слова, и без всякой тени улыбки сказал:

— Ответь мне…

— Макрам эмоционален, как поэт или певец! Если он не может быть всем, то не будет ничем вовсе. Он просто обнаружил, что его выдающееся влияние сокращается, и устроил бунт, затем открыто поставил в кабинете министров вопрос о критике отдельных проявлений фаворитизма, тем самым исключив любое примирение или взаимопонимание, что очень жаль!

— И каков результат!

— Дворец, несомненно, благословил этот раскол в «Вафде», и в надлежащий момент заключит Макрама в свои объятия, как уже делал до него с другими. С этого времени и впредь мы будем видеть Макрама в новой для себя роли — среди политических меньшинств и агентов дворца. Либо так, либо изоляция. Возможно, они там во дворце и ненавидят его, как ненавидят Ан-Наххаса, или даже больше того. Но среди них есть и такие, что ненавидят «Вафд» только из-за Макрама, однако они первыми обнимут его, чтобы разрушить «Вафд». А что нас ждёт после, то об этом можно только догадываться…

Рияд нахмурился и произнёс:

— Какая отвратительная картина. Они оба совершили ошибку, и Ан-Наххас, и Макрам. Сердце моё предчувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет…

Затем он понизил голос и сказал:

— Коптам не у кого будет искать опоры, или они будут вынуждены обратиться к своему заклятому врагу: «королю», который не станет их долго защищать. И если «Вафд» будет к нам несправедлив, как и другие меньшинства, то что же будет?

Камаль сделал вид, что не понял, и спросил его:

— Почему ты делаешь на этом такой акцент? Макрам это ещё не все копты, а копты — это не не один только Макрам. Он политик, ушедший в отставку, тогда как националистические принципы «Вафда» никуда не денутся…

Рияд с печальным сарказмом покачал головой и сказал:

— Об этом могут писать газеты, но я говорю то, что есть на самом деле. Копты почувствовали, что изгнаны из «Вафда», и теперь ищут себе безопасное убежища, но боюсь, никогда его не найдут. Недавно политика подбросила мне новую головоломку, вроде той, что я и так имею с религией. Я отвергал религию своим интеллектом и склонялся к ней своим сердцем из-за национальной симпатии. Точно так же я буду отвергать «Вафд» своим сердцем и склоняться к нему интеллектом, и если скажу, что я вафдист, то предам сердце, а если скажу, что я враг «Вафда», то предам интеллект. Эта трагедия до сих пор не приходила мне в голову. Видимо, нам, коптам и впрямь суждено жить вечно с раздвоенной личностью. Если бы вся наша община была единым человеком, он бы сошёл с ума!..

Камаль почувствовал досаду и боль. В этот момент ему казалось, что все человеческие общества играют на сцене ироническую комедию с трагическим финалом. Не слишком убедительным тоном он наконец произнёс:

— Это, должно быть, иллюзорная проблема, если бы вы видели в Макраме политика, а не всю общину коптов в целом!..

— А мусульмане видят его в том же свете?!

— Так я вижу его!

На губах Рияда появилась улыбка, несмотря на подавленное состояние:

— Я говорю о мусульманах. Ты-то какое имеешь к ним отношение?

— А разве мы с тобой не в сходных позициях?

— Ну да, но с небольшой разницей: ты не из меньшинства…, - тут он улыбнулся… — Если бы я жил во время исламского завоевания Египта и мог бы предсказывать будущее, я призвал бы всех коптов принять религию Аллаха!..

Затем он сказал с нотками протеста в голосе:

— Ты же не слушаешь меня..!

Да, так и было! Глаза Камаля были устремлены на вход в зал. Туда же обратил свой взгляд и Рияд Калдас и заметил там девушку в самом расцвете молодости. На ней было простое серое платье: по-видимому, студентка. Она села в первых рядах, предназначенных для женщин.

— Ты её знаешь?…

— Не уверен…!

Разговор их на этом закончился, так как на кафедре появился лектор, и по залу пронёсся шум аплодисментов. Затем наступила тишина, в которой даже кашель казался бы оскорблением. Ректор Американского Университета обратился к присутствующим с подобающей для вступления речью, после чего профессор начал читать лекцию.

Большую часть времени глаза Камаля с пытливым интересом разглядывали девушку. Он случайно увидел её, когда она входила в зал, и внешность её привлекла его внимание и нарушила поток мыслей. Она словно отшвырнула его лет на двадцать назад, а затем вновь вернула в настоящее. Он с трудом переводил дыхание. Поначалу казалось, что он видит Аиду, но не было сомнений: это была не Аида… Этой девушке не было и двадцати. У него не было достаточно времени, чтобы изучить черты её лица, однако можно было разглядеть всю её внешность: форму лица, фигуру, дух, ясный взгляд. Да, он видел те же самые глаза, что и у Аиды, но это не было лицо Аиды. Её сестра? Это первое, что пришло ему в голову: Будур. На этот раз он не забыл это имя. Вскоре он вспомнил их дружбу в далёком прошлом. Но вряд ли она ещё помнит о нём — если это на самом деле была она. Важно то, что образ её разбудил его сердце, вернул, хотя бы и ненадолго к той полной, льющей через край жизни, которой он жил тогда. Он был в смятении, и прослушал лектора несколько минут, затем большую часть времени смотрел на головку девушки. Волна воспоминаний накрыла его; терпеливо он переживал все чувства, что бились в его душе.

«Я последую за ней, чтобы выяснить правду. Особых причин для этого не было, однако тот, кто скучает, должен уметь много ходить пешком. Я способен вынести всё, что только вытрет с моей души следы ржавчины, накопившиеся на ней».

С этим намерением он стал поджидать. Будет ли лекция длинной или короткой? Это неизвестно… Но в конце неё он сообщил о своём плане Риаду, и попрощавшись с ним, пошёл вслед за девушкой. Он осторожно шёл за ней, следя за её изящной походкой и стройной фигуркой, не в состоянии не проводить параллель с походкой той, другой, которую уже не так хорошо помнил. Но фигура её была той же самой. У той была причёска «а-ля гарсон»; у этой же — густые косы. Но цвет волос был тот же самый — чёрный — в том не было сомнений. Если бы он ещё мог так же чётко рассмотреть её лицо на остановке трамвая, переполненной студентами! Она села в трамвай номер 15, что шёл в Атабу, и протиснулась на женскую половину. Камаль поднялся вслед за ней, спрашивая себя, едет ли она в Аббасийю, или все его предположения это просто навязчивые мечты?.. Аида никогда в жизни не ездила на трамвае: в её распоряжении имелись две машины. А эта бедняжка… Ему взгрустнулось, как и в тот день, когда он услышал про историю банкротства Шаддад-бека и его самоубийства.

Трамвай высыпал большую часть своих пассажиров на станции Атаба, и Камаль выбрал себе место поблизости от неё, на тротуаре. Она смотрела на прибывающий на остановку трамвай; он же смотрел на её длинную тонкую шею, вспоминая ту далёкую эпоху. Он заметил, что кожа её была пшеничного оттенка, граничащего с белым, и вовсе не такая бронзово-смуглая, как у того образа из прошлого. С самого начала преследования он впервые почувствовал сожаление, будто хотел увидеть другую, преследуя её. Затем подошёл трамвай, шедший до Аббасийи, и она приготовилась сесть в него. Но увидев, что на женской половине мест нет, перешла в вагон второго класса, а Камаль, не мешкая, пошёл за ней. Когда она села, он сел рядом. Затем места по обе стороны заполнились пассажирами, а оставшееся между ними пространство — теми, кто ехал стоя. От того, что ему посчастливилось примоститься рядом с ней, он испытывал безмерное удовольствие, хотя его и огорчало то, что она сидит среди всего этого народа в вагоне второго класса, вероятно, из-за отличия в двух образах: прежнего бессмертного и нынешнего, что он видел рядом с собой. Его плечо слегка соприкасалось с её плечом всякий раз как трамвай делал резкое движение, особенно при остановке и в начале движения. Каждый раз, как предоставлялась возможность, он разглядывал её как мог. Те же угольно-чёрные глаза, сросшиеся брови, прямой милый носик, круглое как полная луна лицо — как будто он видел перед собой Аиду. Это она и в самом деле? Нет. Была также разница в цвете кожи и ещё в некоторых штрихах между той и этой. Он не помнил, была ли разница между ними большой или маленькой, и даже если их рознило совсем немногое, он ощущал это различие так, словно это был один градус, отделяющий температуру тела здорового человека от больного. И в то же время он сейчас находился рядом с наиболее похожим на Аиду образом, и потому ему стало казаться, что он помнит её более ясно, чем когда-либо ещё из-за присутствия этого прекрасного личика. Тело у неё, вероятно, такое же, как у Аиды, о чём он часто спрашивал себя — и сейчас он может видеть его: стройное и изящное, грудь довольно скромная, как и всё тело, ничуть не напоминавшее тело Атийи — округлое как бутыль, с нежной кожей, которое он любил! Неужели его вкус испортился за всё это время? Или его прежняя любовь была просто бунтом против потаённых инстинктов? Хотя то была счастливая, мечтательная любовь, опьяняющая сердце воспоминаниями. Случайные прикосновения к её плечу лишь усиливали это опьянение и созерцание своих мыслей. Он никогда не прикасался к Аиде, а лишь смотрел на неё, ибо она была вне досягаемости. Зато эта молоденькая девушка сама ходила по базарам и смиренно сидела среди пассажиров второго класса в трамвае. До чего же это огорчало его! Это лёгкое различие между ней и Аидой раздражало его и разочаровывало, вынося приговор: его прежняя любовь так и останется загадкой навсегда.

Тут появился контролёр, выкрикивавший: «Ваши билеты и проездные!», и девушка раскрыла сумочку, вытащив из неё студенческий проездной и принявшись ждать, пока подойдёт контролёр. Камаль внимательно пригляделся к её проездному, и наткнулся на имя: «Будур Абдульхамид Шаддад… Студентка факультета искусств». Больше сомнений у него не было.

«Моё сердце бьётся чаще, чем следует. Если бы я мог стащить у неё проездной, чтобы сохранить для себя фотографию, что больше всего похожа на Аиду! О, если бы это было возможно! Школьный учитель тридцати шести лет крадёт проездной у студентки факультета искусств! До чего заманчивый заголовок для газет! Философ-неудачник ближе к сорока годам!.. Интересно, а сколько лет Будур? В 1926 году ей ещё не было и пяти. Значит, сейчас у неё самый счастливый возраст — двадцать один год. Счастливый?! У неё нет ни виллы, ни машины, ни слуг, ни свиты. И ей не было и четырнадцати, когда произошла эта трагедия в её семье, — возраст, в котором уже можно осознать смысл всей трагедии и отведать горя. Бедняжка страдала и была панически напугана. Она испытала то же жестокое чувство, которое познал и я. Нас объединила боль, несмотря на разницу во времени, как и старая забытая дружба».

Контролёр приблизился к ней, и Камаль услышал её слова: «Пожалуйста», с которыми она передала свой проездной. Голос её застучал в его ушах, подобно старинной любимой мелодии, смытой забвением давным-давно и вызвавшей сладкое упоение и воспоминания. Она оживила возвышенное мгновение и закружила его уши в божественном экстазе, где жили мечты прошлого. Эта тёплая нежная мелодия была наполнена магическим экстазом.

«Дай мне послушать этот голос — это не твой голос, о моя старинная несчастная подруга. К счастью, настоящая обладательница этого голоса наслаждается сейчас такой же прекрасной жизнью, как и раньше. Её не коснулись страдания, которых хлебнула вся семья. Ты же спустилась к нам сюда, к людям второго класса. Разве ты не помнишь своего друга, которого обнимала за шею, обмениваясь с ним поцелуями? Как ты живёшь сейчас, моя маленькая? Будешь ли работать в итоге так же, как и я учительницей в какой-нибудь начальной школе?»

Трамвай прошёл мимо того места, где стоял их старинный особняк, и где построили огромный новый дом. Камаль видел его прежде во время немногочисленных визитов в Аббасийю после своего исторического разрыва с этим местом, и в частности, в последнее время, когда заходил к Фуаду Аль-Хамзави.

«Сама Аббасийя изменилась, так же как и ваш дом, моя малышка: дворцы и особняки её исчезли вместе с садами времён моей любви и печали. Их место заняли огромные здания, переполненные жильцами, лавки, кафе, кинотеатры. Пусть Ахмад, очарованный наблюдением за классовой борьбой, порадуется тому. Но как мне злорадствовать над судьбой этого дома и его обитателей, когда моё сердце погребено под его обломками? И как я могу презирать изумительное создание, которое не испытывало жизненных невзгод и не находилось в переполненных народом местах, мыслило прекрасными образами, перед которыми моё сердце падает ниц?»

Когда трамвай остановился на следующей остановке после полицейского участка Аль-Вайли, она сошла. Он последовал за ней, и стоя на тротуаре перед остановкой, наблюдал, как она пересекла дорогу и направилась к улице Ибн Зейдун, что находилась прямо напротив остановки. Это была узкая улица, по обеим сторонам которой стояли старинные дома среднего класса, а поверхность асфальта была покрыта грязью, камнями и разбросанными клочками бумаги.

Она вошла в третий дом слева через узкую дверь, к которому примыкала гладильная лавка. Камаль стоял и смотрел на улицу и дом в угрюмом молчании. В этом доме сегодня живёт мадам Санийя, вдова покойного Шаддад-бека!.. А аренда этой квартиры не превышает и трёх фунтов в месяц. Если бы мадам Санийя вышла на балкон, он бы посмотрел на неё и оценил те перемены, что произошли с ней — несомненно, они были весьма серьёзными. Видимо, он ещё не забыл, с какой помпезностью она выходила из мужской половины их дома, держа под руку мужа, и садилась в машину. Она горделиво расхаживала в своём мягком пальто, царственно и уверенно глядя перед собой.

«Никогда человек не будет знать худшего врага, чем время. Аида заходила в эту квартиру, когда останавливалась в Каире. А может быт, даже сидела вечером на этом обветшавшем балконе. Возможно также, что ей пришлось делить единственную постель с матерью и сестрой, в чём не приходится сомневаться. Если бы я во-время узнал, что она была здесь, и смог увидеть её после столь долгого времени! Я должен был бы её увидеть сейчас, когда я свободен от её тиранической власти надо мной, чтобы знать истину о ней, а значит, и о себе. Но эта редкая возможность потеряна…»

42

Камаль сидел вместе со студентами и студентками отделения английского языка филологического факультета и слушал урок, который вёл преподаватель-англичанин. Он уже не первый раз присутствовал на таких уроках, и не последний, как ему казалось. Ему не составило труда получить разрешение, чтобы присутствовать — как вольный слушатель — на вечерних лекциях три раза в неделю. Даже более того — сам профессор приветствовал его, когда узнал, что Камаль преподаёт английский язык. Было немного странно, что Камаль стал посещать эти уроки только в конце учебного года, но он объяснил это профессору тем, что занимается исследованиями, которые потребовали его присутствия на лекциях, несмотря на то, что он пропустил предыдущие. Он узнал, что Будур посещает эти уроки, через Рияда Калдаса, который в свою очередь познакомил его со своим другом — секретарём факультета.

В своём элегантном костюме и очках в золотой оправе, длинный и тощий, с густыми усами и несколькими седыми волосками, блестевшими на висках, наряду с крупной головой и большим носом, он привлекал к себе удивлённые взгляды, особенно когда сидел между несколькими молодыми людьми в расцвете юности. Они глядели на него так, словно спрашивая, кто это может быть, и пристально разглядывали его, отчего ему делалось не по себе настолько, что начинало казаться, будто он слышит их мысленные комментарии и замечания на свой счёт. Ему-то лучше было знать, что о нём думают!.. По правде говоря, он и сам дивился такому необычному поступку, предпринятому им без оглядки на труд и неудобства, которые он сам на себя взвалил. Каковы были его мотивы и цель?.. Он точно не знал этого, однако увидел проблеск света в своей мрачной жизни, и понёсся за ним, не обращая внимания ни на что, подталкиваемый мощной силой отчаяния, страсти и надежды. Ему было всё равно, какие препятствия встретятся на его пути, грозящие педантичными традициями, с одной стороны, и склонностью студентов к насмешкам, с другой. Он был погружён в такое отчаяние и апатию раньше, что сейчас гонялся со страстным нетерпением за тем, что представлялось ему утешением, да ещё каким! Достаточно было уже того, что он волновался из-за времени и питал надежду на радость и счастье. Сердце его теперь трепетало, будучи до этого мёртвым. Вместе с тем, он ощущал нехватку времени, поскольку учебный год приближался к концу, хотя усилия его не были напрасны: Будур, как и все остальные, заметила его. Возможно, она тоже, в свою очередь, перешёптывалась с ними о нём. Их глаза встречались уже не раз, а может быть, она прочла горящий в них интерес и восхищение. Как знать? Помимо всего этого, после уроков они вместе садились в один и тот же трамвай до Гизы, а затем пересаживались на трамвай, что вёз их до Аббасийи. Довольно часто они сидели в одном месте, и она стала узнавать его. Это было несомненным успехом для человека, незнакомого в её квартале, особенно потому, что он был школьным учителем, стремившимся сохранить пристойность своей профессии и требуемое ею достоинство. Сам же он не утруждал себя узнать собственную цель во всё этом приключении: в нём зашевелилась жизнь после столь долгого застоя. Камаль стремился всеми фибрами настрадавшейся души снова стать тем человеком, в сердце которого боролись чувства, в уме блуждали мысли, а в сознании проходили различные образы. С помощью этого волшебства он мог забыть своё раздражение, недомогания и недоумение, столкнувшись с неразрешимыми загадками. Оно было подобно вину, только дарило ещё большее наслаждение и не грозило столь серьёзными последствиями.

На прошлой неделе с ним произошёл один случай, который оказал большое влияние на его сердце. Необходимость его надзора и присутствия на уроке физкультуры в школе Силахдар заставила его немного опоздать на урок английского на факультете. Он вошёл в класс на цыпочках, чтобы не шуметь, и у входа на краткий волшебный миг встретился глазами с ней. Она быстро опустила веки с явной застенчивостью, что говорило о том, что это не был просто нейтральный взгляд. Он предположил, что она застеснялась. Могли ли такое случиться, если бы все его взгляды на неё были напрасными?!.. Малышка начала стесняться его взглядов, возможно, поняв, что они не такие уж невинные, и не направлены в её сторону по чистой случайности. Всё это пробудило в нём массу воспоминаний и образов. Он даже обнаружил, что вспоминает Аиду, представляя её себе вновь. Однако он не знал почему, но Аида никогда не опускала глаза, смущаясь его. Должно быть, что-то иное напомнило ему о ней: жест или пристальный взгляд, или даже магическая тайна, которую мы называем дух.

А позавчера произошёл ещё один знаменательный случай.

«Посмотри только, как это вернуло тебя к жизни! До этого ничего не было важным для тебя, или значение придавалось только бесплодным загадкам, вроде понятия воли у Шопенгауэра, или абсолютного у Гегеля, или пробуждению жизни у Бергсона. Вся жизнь была мёртвой и неважной. А сегодня погляди-ка, как от одного жеста или улыбки вся земля заходила под тобой ходуном!»

Это произошло в то время, когда он шёл на факультет искусств через сад Урман незадолго до пяти вечера. Внезапно он заметил Будур и ещё трёх девушек, которые сидели на скамейке и смотрели на него, поджидая начала урока. Их глаза встретились в том же незабываемом взгляде, что и на уроке. Ему захотелось поприветствовать их, когда он приблизится к их скамейке, но тропинка, по которой он шёл, сворачивала в другую сторону, словно не желая участвовать в этом импровизированном романтическом сговоре. Когда он немного удалился от того места, обернулся и увидел, что улыбающиеся девушки что-то шепчут ей на ухо, а она положила ладонь на лицо, словно прикрывая его от смущения! До чего изумительное зрелище! Если бы Рияд был сейчас рядом с ним, то смог бы в совершенстве описать и проанализировать его, однако Камалю не требовалось искусство Рияда в таком деле. Несомненно, они шептались с ней о нём, так что она даже закрыла лицо от стыда! Могло ли это иметь другое значение? Наверное, его любовь выдали глаза, или он перешёл границы, сам не зная того, и стал объектом сплетен. Что бы он стал делать, если бы шептания превратили его в предмет шуточек со стороны шалунов-студентов?!..

Он стал серьёзно задумываться над тем, чтобы перестать посещать факультет искусств, но в тот же вечер обнаружил, что сидит рядом с ней в трамвае, направляясь в Аббасийю, как и в первый день, когда он следил за ней! Подождал, пока она сама обернётся в его сторону, чтобы поприветствовать её, а дальше уж будь что будет! Но когда ожидание его несколько затянулось, он повернулся к ней и сделал вид, что удивлён такой неожиданности — она сидит так близко от него — и вежливо прошептал:

— Добрый вечер…

Она с удивлением поглядела на него — насколько он помнил, Аида никогда не пускала в ход свои женские чары, — и прошептала:

— Добрый вечер…

Они обменялись приветствием как коллеги, и в том не было ничего предосудительного. С её сестрой он никогда не был настолько смелым. Но Аида была старше, а эта малышка была ещё наивной.

— Полагаю, вы из Аббасийи?

— Да…

«Она не хочет сама завести разговор со мной!»

— К сожалению, я только в последнее время стал посещать лекции…

— Да…

— Надеюсь наверстать в будущем всё то, что пропустил…

Она улыбнулась, не сказав ни слова.

«Дай же мне послушать твой голосок — это единственный аккорд прошлого, который не изменило время…»

— Что вы планируете делать после получения диплома? Поступить в педагогический колледж для повышения квалификации?

Она впервые с интересом заметила:

— Мне это не нужно, так как Министерству образования требуются учителя и учительницы в условиях военного времени и расширения системы образования…

Он желал услышать всего один аккорд, а услышал целую мелодию!

— Значит, вы будете учительницей!

— Да, а почему бы нет?

— Это тяжёлая профессия. Можете спросить у меня.

— Насколько я слышала, вы учитель?

— Да. О! Я забыл представиться: Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад.

— Почтена…

Он с улыбкой сказал:

— Но я пока не имел чести узнать ваше имя.

— Будур Абдульхамид Шаддад!

— Почтён, мадемуазель…

Затем он добавил, словно человек, удивлённый чем-то весьма необычным:

— Абдульхамид Шаддад? Из Аббасийи? Вы сестра Хусейна Шаддада?

Её глаза с интересом заблестели:

— Да.

Камаль рассмеялся, будто поражённый столь странным совпадением, и сказал:

— Боже мой! Он был моим самым дорогим другом. Мы провели вместе очень счастливые дни. Бог ты мой! Вы его маленькая сестрёнка, которая играла в саду?

Она пытливо поглядела на него.

«Вряд ли ты вспомнишь! В то время ты была так же влюблена в меня, как и я — в твою сестру».

— Естественно, я ничего такого не помню…

— Разумеется. Это относится к 1923 году и после того, вплоть до 1926, когда Хусейн уехал в Европу. Что он делает сейчас?

— Он находится на юге Франции, куда переехало правительство после германской оккупации…

— И как он поживает? Давно я не получал от него никаких весточек и писем…

— Хорошо…

Она произнесла это таким тоном, который говорил о желании не распространяться больше на эту тему, и когда трамвай проезжал мимо места, где когда-то стоял их особняк, Камаль спросил себя: «Не ошибся ли он, рассуждая о своей старинной дружбе с е братом? Не ограничивает ли это его свободу продолжать то, что он начал?»

Когда они доехали до остановки, следующей за полицейским участком Аль-Вайли, она попрощалась с ним и вышла. Он же оставался сидеть на своём месте, словно забыв о себе. Всю дорогу он рассматривал её при каждом удобном случае в надежде отыскать ту тайну, что когда-то давно околдовала его. Но так и не нашёл её, и чувствовал горечь, хотя и был так близко к ней. Будур казалась милой, кроткой и такой достижимой. Теперь он чувствовал смутное разочарование и беспричинную грусть. Если бы он хотел жениться на этой девушке, у него не было бы серьёзных препятствий для того. Да, она казалась ему отзывчивой, несмотря на ощутимую разницу в возрасте, или как раз из-за разницы в возрасте?! Опыт научил его, что внешность не помеха женитьбе, если он только того захочет. Если он на ней женится, то по воле судьбы породнится с семьёй Аиды. Какова же суть этой нелепой фантазии? И кто теперь для него Аида?.. На самом деле он больше не хотел её, но по-прежнему стремился узнать её тайну — может быть, он по крайней мере убедится в том, что самые яркие годы его жизни не прошли напрасно. Он обнаружил в себе желание, которое давно испытывал — вновь взглянуть на дневник своих воспоминаний и коробку конфет, которую ему подарили на свадьбе Аиды.

Грудь его наполнилась тоской, и он спросил себя, может ли влюбиться человек, который достиг великолепного понимания биологических, социальных и психологических составляющих любви? Но разве прекрасные познания химика в ядах могут помешать ему принять их, как и другим их жертвам? Почему в его груди такое возбуждение? Несмотря на испытанное им крушение надежд и огромную разницу между ним тогда и тем, кем он стал сейчас, несмотря на то, что он и сам не знал, принадлежит ли он прошлому или настоящему, несмотря на всё это, грудь его бурлила, а сердце трепетало…

43

Здесь, в чайном садике, крышу которого образовывали сучьи и сочные зелёные ветки, а зрение ласкал вид уток, купавшихся в изумрудном пруду, позади которого располагался грот, проводили свой выходной сотрудники журнала «Новый человек». Сусан Хаммад выглядела очаровательно в своём лёгком голубом платье, открывавшем её смуглые руки. Она слегка и осторожно накрасилась. С момента её совместной работы с Ахмадом прошёл целый год, и они сидели сегодня вместе напротив друг друга с улыбкой взаимопонимания. Их разделял стол, на котором стоял графин с водой и две вазочки с мороженым, от которого остался только молочный осадок розового цвета с клубникой.

«Она самое дорогое для меня существо в этом мире. Я обязан ей всей своей радостью и счастьем, она — все мои надежды. Мы преданные и искренние коллеги. Разговор о любви между нами не ведётся, но у меня нет сомнений, что мы любим друг друга. Мы сотрудничаем самым гармоничным образом. Начали как товарищи в борьбе за свободу, и работали рука об руку. Мы оба кандидаты на то, чтобы нас посадили за решётку. Всякий раз, как я хвалил её красоту, она протестующе глядела на меня, хмурилась и окрикивала, словно любовь — нечто неподобающее для нас. Тогда я улыбался и вновь возвращался к работе. Однажды я сказал ей: „Я люблю вас… люблю…, и делайте с этим всё, что хотите“. Она заявила мне в ответ: „Наша жизнь весьма серьёзная штука, а вы забавляетесь“. Я заметил: „Как и вы, я считаю, что капитализм находится в предсмертной агонии. Он исчерпал все свои цели, и рабочий класс должен осуществить свою волю, чтобы запустить механизм развития, поскольку плоды не падают сами по себе. Мы должны создать новое сознание, но или до того, или после того я люблю вас“. Она напустила на себя хмурый вид и сказала: „Вы продолжаете говорить о том, что мне не нравится“. Мне придало смелости то, что в секретарской никого не было, и внезапно наклонившись к её лицу, я поцеловал её в щёку. Она сурово поглядела на меня и уткнулась в перевод оставшейся восьмой главы книги „Структура семьи в Советском Союзе“, которую мы переводили вместе».

— Если в июне стоит такая жара, то что же будет в июле и августе, дорогая моя?

— Кажется, что Александрия не создана для таких, как мы!..

Ахмад засмеялся:

— Александрия больше не летний курорт. То было ещё до войны. Сегодня же слухи о возможном вторжении привели туда разорение…

— Мастер Адли Карим говорит, что большинство жителей покинуло её, и улицы города заполнились бродячими кошками!

— Есть и такое. И ещё скоро туда войдёт Роммель со своей армией…

После короткой паузы он продолжал:

— В Суэце к ней присоединится японская армия, что ползёт через всю Азию, и наступит век фашизма, как было в каменном веке!

Сусан встревоженно ответила:

— Россию им никогда не победить. Надежды всего человечества надёжно охраняются за Уралом…

— Да, но немцы уже у ворот Александрии!

Глубоко вздохнув, она спросила:

— Почему египтяне так любят немцев?

— Из ненависти к англичанам. Но вскоре они возненавидят и их. Сегодня король выглядит пленником англичан в собственной стране, но он выйдет из своего заточения, чтобы встретить Роммеля, а затем они вместе поднимут тост за погребение молодой демократии Египта. Самое смешное в том, что крестьяне полагают, что Роммель раздаст им землю!

— У нас много врагов: немцы за пределами страны, а в стране — «Братья-мусульмане» и реакционеры, но и те, и другие — одно и то же…

— Если бы мой брат Абдуль Муним только слышал тебя, он бы возмутился твоими словами. Он считает «Братьев» прогрессивно мыслящими, и порицает материалистический социализм…

— В исламе может быть социализм, но это утопический социализм, подобный тому, о котором возвещал Томас Мор, Луи Блан и Сен Симон. Религия ищет лекарства от социальной несправедливости, обращаясь к совести человека, тогда как решение заключено в прогрессе самого общества с вниманием не к социальным классам, а к отдельным личностям. В этом, естественно, нет никакого понятия о научном социализме, и помимо всего прочего, исламское учение основано на мифической метафизике, где ангелам отводится важная роль. Мы не должны искать решение проблем сегодняшнего дня в далёком прошлом. Скажи это своему брату…

Ахмад с явным восторгом засмеялся и сказал:

— Мой брат образованный человек и смышлёный адвокат. Но я дивлюсь, как «Братья» воодушевляют подобных ему!

Она с презрением сказала:

— «Братья» проделали огромную работу по дезинформации: с образованными людьми они рядят ислам в современное одеяние, а с простыми — рассуждают о рае и аде, расширяя свои ряды и во имя социализма, и во имя национализма, и во имя демократии.

«Моя любимая не устаёт говорить о своих принципах и убеждениях. Я сказал „моя любимая“? Да, ведь с того времени, когда я украдкой сорвал поцелуй, я усердно продолжаю звать её своей любимой; она же протестует как словами, так и жестами. Затем она начала делать вид, что не замечает этого, будто отчаялась исправить меня, а когда я сказал ей, что горю от нетерпения услышать слова любви из её ротика, занятого рассуждениями о социализме, она упрекнула меня: „Это устаревший буржуазный взгляд на женщину…“ „Да?!“ Я с опаской ответил ей: „Моё уважение к тебе выше всяких слов, и я признаю, что я твой ученик в самых благородных достижениях своей жизни, но я при этом ещё и люблю тебя, и в этом нет ничего плохого“. Я почувствовал, что гнев её испарился, хотя насколько мог заметить, проявления его остались. Когда я приблизился к ней, намереваясь поцеловать, то уж не знаю как, но она догадалась о моём замысле и толкнула меня в грудь, но несмотря на это, я поцеловал её в щёчку. Таким образом, случилось то, чего она остерегалась, хотя она могла серьёзно противостоять этому, и я счёл, что она была согласна. Она невероятная личность, обладающая прекрасным умом и телом, несмотря на озабоченность политикой. Когда я пригласил её прогуляться по саду, она заявила: „С условием, что мы возьмём с собой книгу для продолжения перевода“. Я сказал ей: „Нет, только прогулка ради удовольствия и приятной беседы, а иначе я откажусь от всей идеи социализма!“ Наверное, в самом себе меня больше всего беспокоит то, что я насквозь пропитан духом Суккарийи, так как я всё ещё смотрю время от времени на женщину с традиционной буржуазной точки зрения. Иногда во время отступления назад и упадка духа мне кажется, что социализм для прогрессивной женщины это своего рода очаровательная черта сродни игре на фортепьяно или дани моде. Но вполне допустимо и то, что за тот год, что я и Сусан стали коллегами, она меня сильно изменила, очистив от буржуазности, засевшей глубоко внутри, что весьма похвально!»

— К сожалению, наших товарищей заключают за решётку в массовом порядке!..

— Да, моя дорогая, тюремное заключение становится модой и в военное время, и во время террора, хотя закон не видит ничего плохого в том, чтобы отстаивать свои принципы, если они не сочетаются с призывами к насилию…

Ахмад засмеялся и продолжал:

— Нас посадят за решётку всё равно, рано или поздно, если только не…

Она вопросительно посмотрела на него, и он добавил:

— Если только нас не исправит брак!

Она презрительно пожала плечами и сказала:

— Что заставило тебя думать, что я согласна выйти замуж за такого мошенника, как ты?

— Мошенника?!

Она немного задумалась, затем серьёзно ответила:

— Ты не из рабочего класса, как я! Мы оба боремся с одним и тем же врагом, однако ты не испытывал это на себе, в отличие от меня. Я долго переносила нищету, и её ненавистные последствия затронули мою семью. Моя сестра пыталась этому сопротивляться, но потерпела поражение и умерла. Ты же не… Не из рабочего класса!

Он спокойно ответил:

— Энгельс тоже не был выходцем из рабочего класса…

Она коротко засмеялась, в чём проявилась её женственность, и сказала:

— Как мне называть тебя? Принцем Ахмадовым?! Не отрицаю твоей преданности принципам и делу, но в тебе сохранились могучие пережитки буржуазии. Мне иногда кажется, что ты даже рад тому, что происходишь из семейства Шаукат!

Тоном, в котором проскальзывали резкие нотки, он заявил:

— Ты заблуждаешься, и к тому же ты несправедлива! Я не виноват в том, что унаследовал богатство, так же как и ты — бедность. Я имею в виду тот небольшой доход, за счёт которого наша семья ведёт праздную жизнь. Никто не виноват в том, что он родился в буржуазном окружении. Человека можно винить только в закостенелости и отставании от духа времени…

Она улыбнулась:

— Не сердись. Мы оба с тобой научные феномены. Нас не спросят о том, откуда мы начинали. Мы отвечаем за свои убеждения и действия. Я прошу у тебя прощения, Энгельс, но скажи-ка мне, готов ли ты продолжать читать лекции среди рабочих, несмотря на последствия?

Он горделиво ответил:

— До вчерашнего дня я дал уже пять лекций, подготовил проекты двух важных манифестов и распространил десятки листовок. Правительство должно заключить меня года на два в тюрьму!

— А меня намного дольше!

Он легонько протянул руку и ласково положил на её смуглую ручку с нежной кожей. Да, он любил её, но работе он отдавался отнюдь не во имя любви. Разве не казалось иногда, что она сомневается в нём? Или она дразнит его, или испытывает опасения из-за его буржуазности, которая, по её мнению, укоренена в нём?.. Он верен своим принципам, так же как и любви к ней. И то, и другое было необходимо ему.

«Разве не счастье встретить на своём пути человека, который так хорошо тебя понимает, и которого ты так хорошо понимаешь? И между нами нет никаких уловок. Я преклоняюсь перед ней, когда она говорит: „Я долго переносила нищету“. Эти откровенные слова возвысили её над всеми остальными девушками и сделали частью меня самого. Но мы испытываем любовь, игнорируя тюрьму, которая нас обоих подстерегает. Мы можем пожениться и избежать всех этих тягот, довольствуясь зажиточной жизнью в своё удовольствие. Но это будет бездушная жизнь. Иногда мне кажется, что эти принципы лежат на нас как своего рода проклятие, постигшее нас по непреложному приговору судьбы. Это моя плоть и мой дух, словно только я ответственен за всё человечество разом…»

— Я люблю тебя…

— В связи с чем это?

— В связи со всем и ни с чем…

— Ты говоришь о борьбе, но твоё сердце поёт от удовольствия!

— Разделять обе эти вещи так же глупо, как нас с тобой!

— А разве любовь не означает удовольствие, стабильность и ненависть к тюрьме?

— А ты не слышала о пророке, который сражался и днём, и ночью, что, однако, не помешало ему девять раз жениться?!

Тут она щёлкнула пальцами и воскликнула:

— Это твой брат одолжил тебе свой язык. Какой такой пророк?

Ахмад засмеялся:

— Пророк мусульман!

— Дай-ка я расскажу тебе о Карле Марксе, который корпел над «Капиталом», пока его жена и дети голодали и унижались!

— В любом случае, у него была жена!

«Вода пруда похожа на жидкие изумруды, и этот нежный бриз веет украдкой над нами без спроса у июньской жары. Утки плещутся, вытягивая клюв, чтобы подобрать кусочки хлеба. Ты так счастлив, а мучающая тебя любимая слаще всего в мире. Мне кажется, лицо её покрылось румянцем. Кажется, она заставила себя на время забыть о политике и стала думать о…»

— Я надеялся, моя дорогая коллега, что в этом саду нам выпадет шанс поговорить о чем-то приятном!

— Более приятном, чем то, о чём мы уже беседовали?

— Я имею в виду нашу любовь!..

— Нашу любовь?..

— Да, и тебе это известно!

Ненадолго воцарилось молчание, затем она опустила глаза и спросила:

— Чего ты хочешь?

— Скажи, что мы хотим одного и того же!

Как будто только из желания слушаться его, она сказала:

— Да. Но всё же?

— Давай без увёрток!

Она как будто задумалась, и его очень огорчило то, что ожидание его было недолгим, так как она спросила:

— Раз всё ясно, зачем ты меня мучаешь?

Он выдохнул с глубоким облегчением:

— Как замечательна моя любовь!

Снова наступила пауза, похожая на интерлюдию между двумя песнями. Затем она произнесла:

— Меня беспокоит одна вещь…

— Да?

— Моя честь!

Он встревоженно сказал:

— Твоя честь и моя — одно и то же!

Она обиженно заметила:

— Тебе лучше известны традиции твоего круга! Тебе многое предстоит услышать о происхождении и семье…

— Это пустая болтовня. Ты считаешь меня ребёнком?

Она немного поколебалась и сказала:

— Нам угрожает только одно: «буржуазное мировоззрение»!

Он произнёс со страстью, что делало его похожим в этот момент на своего брата Абдуль Мунима:

— У меня нет ничего общего с этим!

— Ты осознаёшь, насколько серьёзны твои слова?… Я имела в виду всё то, что связывает мужчину и женщину в личном и общественном смысле…

— Я всё понимаю…

— Тебе тогда потребуется новый словарь для таких терминов, как любовь, брак, ревность, верность, прошлое…

— Да!..

Либо это могло что-то означать, либо не значило ничего. Сколько раз ему на ум приходили такие мысли, однако ситуация требовала от него исключительной мужественности. Это было только испытанием как врождённого, так и приобретённого мировоззрения, что весьма пугало его. Ему показалось, что он понимает, что она имеет в виду, хотя, возможно, было и то, что она просто проверяет его. Но даже поняв это, он не отступит. Боль охватила его, и в душу медленно закралась ревность. Но всё равно он не отступит…

— Я согласен с тем, что ты предлагаешь. Но позволь сказать тебе откровенно, что я надеялся получить девушку, имеющую чувства, а не просто аналитический склад ума!

Следя глазами за плавающей в пруду уткой, она спросила:

— Чтобы она сказала тебе, что любит тебя и выйдет за тебя замуж?!

— Да!

Она засмеялась:

— И ты считаешь, что я пустилась бы в обсуждение деталей, не будучи согласна в принципе?!

Он нежно сжал её ладонь, и она сказала:

— Ты всё и так знаешь, но несмотря на это, желаешь услышать?

— Мне не надоест это слышать!..

44

— Это касается репутации всей нашей семьи. В любом случае, это твой сын, потому ты волен в своём мнении!

Хадиджа говорила быстро, в тревоге переводя взгляд с одного лица на другое: с мужа Ибрахима, который сидел справа от неё, на сына Ахмада, расположившегося в противоположном углу гостиной, по ходу минуя Ясина, Камаля и Абдуль Мунима…

Подражая её тону, Ахмад шутливо сказал:

— Слушайте внимательно все: это касается репутации всей нашей семьи. В любом случае, я ваш сын!

Тоном горького упрёка она произнесла:

— Что за бедствие такое, сынок? Ты не согласен прислушаться ни к кому, даже к собственному отцу, отвергаешь все советы, даже если это для твоего же блага. Всегда прав один ты, а все остальные люди ошибаются. Ты забросил молитву, и тогда мы сказали: «Может быть, Господь наш выведет его на истинный путь». Ты отказался поступать на юридический факультет, как и твой брат, и мы сказали: «Его будущее в руках Аллаха». Ты заявил нам, что будешь журналистом, и мы ответили: «Будь хоть кучером!..»

Ахмад улыбнулся:

— А теперь я хочу жениться!

— Женись. Все мы будем только рады этому. Но для брака есть ряд условий…

— И кто устанавливает эти условия?

— Здравый смысл…

— Здравый смысл у меня есть…

— Разве время не доказало тебе ещё, что не следует полагаться только на свой собственный ум?!

— Вовсе нет. Советоваться можно во всём, кроме брака, который равнозначен еде!

— Еде!.. Ты ведь женишься не просто на девушке, ты жениться на всей её семье, и мы — твои родные — женимся вслед за тобой…

Ахмад громко рассмеялся и сказал:

— Вы все!.. Это уж слишком! Мой дядя Камаль не хочет жениться, а дядя Ясин хотел бы сам на ней жениться…

Все, кроме Хадиджи, рассмеялись. И до того, как улыбка спала с его лица, Ясин сказал:

— Если бы это разрешило проблему, то я вполне готов принести эту жертву.

Хадиджа воскликнула:

— Смейтесь, смейтесь. Ваш смех его только ещё больше воодушевит. Лучше выскажите своё мнение. Что вы думаете о том, кто хочет жениться на дочери типографского рабочего, который работает в том же журнале, что и она? Нам и так тяжело выносить то, что он работает журналистом, а теперь ещё и собирается породниться с людьми из этой среды! У тебя разве нет мнения на этот счёт, господин Ибрахим?

Ибрахим Шаукат только вскинул брови, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Хадиджа продолжала:

— Если произойдёт такое несчастье, то в вечер свадьбы твой дом наполнится типографскими и складскими рабочими, сапожниками и Бог знает кем ещё!

Ахмад разгорячённо сказал:

— Не говорите так о моей семье!

— О Господь небесный! Разве ты станешь отрицать, что это всё её родственники?

— Я женюсь только на ней одной, а не на всей её родне…

Ибрахим Шаукат с раздражением заметил:

— Не женишься ты только на ней одной. Да доставит тебе Господь столько же проблем, сколько ты доставляешь нам!

Хадиджа, воодушевившись протестом мужа, добавила:

— Я решила посетить их дом и отправилась туда, как того требует обычай, сказав, что хочу видеть невесту сына. Я обнаружила, что они живут в подвале дома на улице, населённой со всех сторон евреями. Её мать по внешнему виду не отличается от горничной, а самой невесте не меньше тридцати лет. Клянусь Господом, если бы она была хоть малость красива, я бы ещё простила это. Почему он хочет на ней жениться? Он околдован. Она заворожила его своими уловками, работает вместе с ним в этом злосчастном журнале. Видимо, выждала удобный момент, пока он не видел, и подсыпала ему чего-то в кофе или в воду. Теперь вот идите, посмотрите и судите сами. Я же разбита: вернулась домой, еле-еле разбирая дорогу из-за грусти и сожаления…

— Ты меня разгневала. Я тебе никогда не прощу таких слов…

— Извини, извини, морячок…, - процитировала она слова известной песенки… — Я сама виновата: всю свою жизнь искала недостатки в других людях, и Господь наш наказал меня тем, что все эти недостатки собраны в моих детях. Да простит меня Всемогущий Господь.

— Что бы ты о них ни говорила, ни один из них не выдвигает ложных обвинений в отношении других людей…, как делаешь ты!

— Завтра, после того, как ты всё выслушаешь и узнаешь, будет уже поздно. Да простит тебя Господь за то, что ты так оскорбил меня.

— Это ты уже достаточно оскорбила меня!

— Ей нужны твои деньги. И если бы не твои неудачи, то максимум, на что она могла бы рассчитывать — это на продавца газет…

— Она сама редактор журнала с жалованьем в два раза больше, чем у меня…

— И та тоже журналистка!.. Машалла. Работают лишь старые девы, уродины да мужеподобные девицы!

— Да простит вас Аллах…

— И да простит Он тебя за те страдания, которым ты подвергаешь нас!

Тут Ясин, который следил за их разговором, закручивая рукой усы, сказал:

— Послушай, сестра. Нет причин для ссоры. Мы откровенно поговорим с Ахмадом о том, о чём следует, но только ссора тут не поможет…

Ахмад поднялся с сердитым видом и произнёс:

— С вашего позволения, я оденусь и пойду на работу…

Когда он ушёл, Ясин подсел к сестре, склонился к ней и сказал:

— Ссора тебе ничем не поможет. Мы не можем судить своих детей. Они считают себя лучше нас и умнее. Если ему нужно жениться, пусть женится. Если он будет счастлив — хорошо, а нет — то сам будет виноват. Я успокоился только тогда, когда женился на Занубе, как ты знаешь!. Может быть, в его выборе и будет для него благо. Ум приходит к нам не со словами, а с опытом.

Засмеявшись, он пояснил:

— А меня вразумили, наверное, и не слова и не опыт!

Камаль прокомментировал слова Ясина:

— Мой брат прав…

Хадиджа с укором посмотрела на него и сказала:

— И это всё, что ты можешь сказать, Камаль? Он же любит тебя, и если бы только ты поговорил с ним наедине…

Камаль ответил:

— Я выйду и поговорю с ним. Но только хватит уже ссор. Он свободный человек, и имеет право жениться на ком захочет… Ты можешь помешать ему? Или ты намерена разорвать с ним отношения?

Ясин улыбнулся:

— Всё просто, сестра. Он сегодня женится, а завтра разведётся. Мы же мусульмане, а не католики…

Хадиджа прищурила свои маленькие глазки и процедила сквозь зубы:

— Конечно. Кто ещё, кроме тебя, будет его защищать? Прав был тот, кто сказал, что ребёнок похож на брата матери!

Ясин громко захохотал и произнёс:

— Да простит тебя Аллах. Если бы все женщины были оставлены на покровительство других женщин, то ни одна бы вообще не вышла замуж!..

Хадиджа указала на своего мужа и сказала:

— Его мать вот, да упокой Господь её душу, сама выбрала меня для него!

Ибрахим, вздохнув, улыбнулся и ответил ей:

— И сама же заплатила за это. Да простит и помилует её Аллах!

Хадиджа не обратила внимания на его замечание и продолжила с горечью в голосе:

— Если бы она хотя бы была красивой!.. Он слепой просто!

Ибрахим засмеялся:

— Как и его отец!

Она сердито повернулась к нему и сказала:

— Ты неблагодарный, как и всё мужское племя!

Мужчина спокойно ответил:

— Однако мы терпеливы, и рай принадлежим нам…

Она закричала на него:

— Если ты и войдёшь в него, то только благодаря мне… Это я научила тебя твоей религии!

* * *

Камаль и Ахмад вместе покинули Суккарийю. С самого начала всей этой истории с женитьбой Камаль испытывал сомнения и колебался. Он не мог винить себя за приверженность несуразным традициям или безразличие к принципам равенства и гуманизма, но вместе с тем отвратительные социальные реалии не позволяли человеку игнорировать их. Когда-то давно он был увлечён Камар, дочерью Абу Сари, владельца лавки с жареными закусками, и она, — несмотря на всю свою привлекательность — чуть не стала проблемой для него из-за ужасного запаха её тела. Но вместе с тем он восхищался этим юношей, беззлобно завидуя его мужеству и силе воли, как и другим его достоинствам, которыми он сам был обделён, прежде всего убеждённости, трудолюбию и воле для женитьбы. Ахмад словно появился в семье в качестве искупления за косность и негативизм Камаля. Почему для него самого брак был так важен, тогда как в глазах других он был такой же частью жизни, как приветствие и ответ на него?!

— Куда ты идёшь, мой мальчик?

— В редакцию своего журнала, дядя, а вы?

— В редакцию «Аль-Фикр» для встречи с Риядом Калдасом. Ты не подумаешь немного, прежде чем сделать такой шаг?

— Какой шаг, дядя?! Я ведь уже женился!

— Правда?!

— Правда. И буду жить на первом этаже нашего дома ввиду жилищного кризиса…

— Какой неприкрытый вызов!

— Да. Но она будет дома только тогда, когда моя мать заснёт…

Придя в себя от такой новости, Камаль с улыбкой спросил его:

— И ты женился по закону Аллаха и Его посланника?

Ахмад засмеялся и ответил:

— Конечно. Брак и погребение — согласно нашей прежней религии, а вот жизнь — по закону Маркса!

И уже прощаясь, он сказал:

— Дядя, она очень понравится вам. Вы сами увидите её и рассудите. Она замечательный человек во всех смыслах этого слова…

45

Какое замешательство! Оно похоже на хроническую болезнь. У каждой вещи, кажется, есть сразу несколько одинаковых сторон, когда так нелегко выбирать. Это справедливо и по отношению к метафизическим вопросам, и к простому опыту повседневной жизни. Мешают недоумение и колебания по отношению ко всему. Жениться или нет?! Ему нужно решить наконец; он же всё ходит вокруг да около вплоть до головокружения, которое нарушило баланс чувств, разума и духа. Когда же водоворот этот отступает, оказывается, что ничто так и не изменилось, и он не добился ответа на свой вопрос: жениться ему или нет?.. Иногда свобода тяготит его, и одиночество становится тяжёлым или раздражает из-за совместного существования с бесплотными идейными призраками. Он принимается тосковать по своим товарищам, и инстинкты любви и создания семьи стонут в своём заточении от желания высвободиться. Он представлял себя в роли мужа, излечившегося от сосредоточения на самом себе: фантазии его рассеялись бы тогда, но в то же время он самоотверженно заботился бы о своих детях, поглощённый зарабатыванием на кусок хлеба и нуждами повседневной жизни, что наваливались на него, от чего он испытывал безмерную тревогу, и принимал решение воздержаться от брака и остаться свободным, как бы ни страдал от одиночества и мук. Однако недолго он наслаждался постоянством, и вновь возвращался к тому же вопросу, и так по кругу до бесконечности. Где же выход? Будур и впрямь замечательная девушка, и её ничуть не портит то, что сегодня она ехала на трамвае, ведь она родилась и воспитывалась в раю среди ангелов, в которых он был страстно влюблён когда-то. Она похожа на упавший на Землю метеорит, образованная и прекрасная и внешностью, и характером. К тому же заполучить её в жёны будет не так-то сложно: она многообещающая невеста во всех смыслах этого слова, если он хочет продвинуться в этом деле вперёд. Ему и нужно-то всё время продвигаться вперёд. Помимо всего этого, он не мог не признать, что она занимает центральное место в его сознании. Она была последним образом в жизни, с которым он прощался, отходя ко сну, и первым, кого он встречал, когда просыпался. И в течение дня она практически не покидала его воображение. Едва только он удостаивался возможности видеть её воочию, как сердце его начинало трепетать, вторя меланхоличным мелодиям, словно эхо. Весь его мир уже не был прежним миром одиночества, страданий и смятения: в него вторгся свежий бриз, наполнив влагой жизни. Если это не была любовь, то что же тогда?!

В течение двух прошедших месяцев он каждый вечер появлялся на улице Ибн Зейдун, медленно пересекал её, глядя на балкон, чтобы встретиться глазами с ней. Затем они обменивались улыбками, достойными двух коллег, что казалось случайностью в начале, но затем стало повторяться, как будто намеренно. И каждый раз, как он приходил сюда, то обнаруживал её сидящей на балконе с книгой или смотрящей по сторонам. Он убедился, что она поджидала его. Если бы она хотела стереть эту мысль из его головы, ей бы просто нужно было избегать появляться вечерами на балконе по нескольку минут. Но что она думала о его появлении, улыбке и приветствии?! Но не надо спешки. Наши инстинкты нас не подводят. Оба они хотели встречать друг друга, что привело его в восторг, пьянило радостью и ощущением ценности жизни, до того не испытанной. Однако вся эта радость была омрачена тревогой, да и как могло быть иначе, если он до сих пор не определил, по какому пути идти? Поток подхватил и унёс его, и ему пришлось уступить, не зная, ни куда его занесёт, ни где его ждёт спокойная пристань!

Разум подсказывал ему быть осмотрительным, но радость жизни захлестнула его, и он захмелел от счастья. Рияд говорил ему: «Действуй. Это твой шанс». С тех пор, как сам Рияд стал носить на пальце обручальное кольцо и говорить о свадьбе так, как будто это была первая и последняя цель человека в жизни, он бахвалился тем, что испытает на себе этот уникальный опыт без всякого страха, ибо тогда он сможет по-новому, более правильно понять жизнь, что даст ему возможность начать писать рассказы о супружеской жизни, о детях… «Разве это не есть жизнь, философ, парящий по волнам жизни?» Камаль дал ему уклончивый ответ: «Сегодня ты стоишь по другую сторону, и ты самый последний из тех, кто может вынести правильное решение. Я буду скучать по твоим искренним советам».

С другой стороны любовь представлялась ему диктатором, а политическая жизнь в Египте научила его ненавидеть диктатуру всем сердцем. В доме тётушки Джалилы он дарил Атийе своё тело, а потом быстро забирал его назад, как будто ничего и не было. Но эта девушка, защищаемая скромностью, будет довольна лишь тогда, когда навсегда завладеет и его духом, и телом. Значит, его лозунгом отныне будет ожесточённая ежедневная борьба за кусок хлеба для содержания семьи и детей — причудливая судьба, превращающая жизнь, полную величественных дел, в простое средство «заработка». Индийский нищий отшельник может быть дураком или безумцем, однако он в тысячу раз мудрее того, кто по уши поглощён тем, чтобы зарабатывать на хлеб насущный.

«Наслаждайся любовью, которой тебе так не хватало и по которой ты тосковал… Вот она — оживает в твоём сердце, однако несёт за собой столько проблем!»

Рияд говорил ему:

— Разумно ли, что ты любишь её и можешь жениться, но затем возьмёшь и удержишься от этого?

И Камаль ответил ему, что он любит её, но не любит сам брак!

Друг запротестовал:

— Любовь примиряет нас с браком, и если ты не любишь брак, как утверждаешь, то и саму девушку тоже не любишь!

Камаль настойчиво ответил:

— Нет, я люблю её, но ненавижу брак!

Рияд сказал:

— Наверное, ты боишься ответственности.

Камаль резко возразил:

— Я и так несу на себе ответственность и дома, и на работе, и ты сам не потянешь даже части её.

Рияд заявил:

— А ты ещё больший эгоист, чем я думал.

Камаль язвительно заметил:

— А что заставляет человека вступить в брак, если не явный или скрытый эгоизм?

Рияд улыбнулся:

— Ты, видимо, болен. Сходи к психологу, может, он всё это проанализирует.

Камаль ответил:

— Забавно, что название моей будущей статьи в журнале «Аль-Фикр» — «Как анализировать себя».

Рияд сказал:

— Признаю, ты озадачил меня.

Камаль ответил:

— Я и сам себя всегда озадачиваю.

Однажды, когда он по своему обыкновению шёл по улице Ибн Зейдун, столкнулся по пути с матерью своей возлюбленной, направлявшейся домой: он с первого же взгляда узнал её, хотя не видел лет семнадцать, по крайней мере.

Она больше не была той «госпожой», знакомой ему прежде. Она самым печальным образом увяла, и тревоги состарили её раньше времени. Невозможно было представить, что эта худая снующая туда-сюда женщина была той самой госпожой, что горделиво расхаживала по саду особняка, и была верхом красоты и совершенства…

Несмотря на всё это, формой головы она напомнила ему Аиду, и вид её поразил его. К счастью, он уже успел обменяться улыбкой с Будур до того, как увидел её мать, иначе он просто не смог бы выдавить из себя улыбку. Сам не зная как, он вспомнил Аишу! Вспомнил, как этим утром она была вне себя от раздражения, повсюду ища свой зубной протез, забыв, куда положила его накануне перед сном. А позавчера он видел Будур, стоявшую на балконе вопреки привычке, и ему стало понятно, что она собирается выйти из дома!.. Он спросил себя: «Выйдет ли она одна?» Но она тут же скрылась, и он медленно и задумчиво продолжил свой путь. И правда, если бы она вышла из дома одна, то подошла бы к нему. Возможно, такой опьяняющий триумф смоет унижение, от которого он пострадал столько лет назад!.. Но поступила бы так Аида, даже если бы сама луна раскололась на части?!

Когда он уже достиг середины улицы, обернулся назад и увидел, что она приближается к нему… одна!.. Ему казалось, что стук его сердца был настолько громким, что его могли слышать соседи. Он тут же ощутил, насколько серьёзна складывающаяся ситуация. Часть его души даже призывала его к бегству! Все предыдущие улыбки, которыми они обменивались, были невинной игрой чувств, зато эта встреча не будет иметь себе равных по значимости! Она будет ответственной, серьёзной и требующей решительного выбора. И если бы он сейчас сбежал, то у него было бы больше времени для размышлений! Однако он не сбежал и продолжал неторопливо двигаться, словно одурманенный, пока она не догнала его на повороте в сторону улицы Аль-Джалаль. Когда он обернулся, их глаза встретились, и они обменялись улыбкой. Он сказал:

— Добрый вечер…

— Добрый вечер…

Ощущая, что ситуация становится ещё более серьёзной, он спросил:

— Куда направляетесь?

— К одной подруге. Вот в этой стороне…

И она указала рукой на улицу королевы Назли, и он безрассудно спросил:

— Я тоже туда иду. Позволите ли вы мне проводить вас?

Скрывая улыбку, она сказала:

— Пожалуйста…

Они пошли рядом бок о бок. Она надела это красивое платье не для того, чтобы встретиться с подругой, а чтобы увидеться с ним. Оно предназначалось для него, и сердце его восприняло это с нежностью и страстью. Но как ему следует поступить? Наверное, ей надоело его бездействие, и она сама пришла, чтобы подготовить ему такую благоприятную возможность, и либо он воспользуется ей из уважения к девушке, либо проигнорирует, тем самым потеряв её навсегда. Всего одно слово может преобразовать всю его жизнь или заточит его в темницу, из-за чего он будет сожалеть всю оставшуюся жизнь. Так он сам невольно завёл себя в тупик. Они всё шли, а она, видимо, выжидала. Она казалась отзывчивой, словно вовсе и не была одной из Шаддадов. Да уж, она ни в чём не была похожа на Шаддадов. Шаддадов больше не было, и время их вышло.

«Та, что сейчас идёт рядом с тобой, просто одна из тех девушек, которым не повезло».

Она повернулась к нему и с мягкой улыбкой сказала:

— Было приятно повидать вас!..

— Спасибо!

И что дальше? Кажется, она ждёт какого-то нового шага с его стороны. Они уже приближаются к концу улицы, и ему пора решиться: либо неловкость, либо прощание. Может быть, она совсем не представляет себе, что они могут вот так просто расстаться, не сказав друг другу ни единого слова. Через несколько шагов будет развилка. Камаль знал о том болезненном чувстве разочарования, которое постигнет её, но язык его отказывался говорить. Или же ему заговорить, и тогда будь что будет?! Она остановилась и смущённо улыбнулась, как будто говоря: «Пришло нам время расстаться». Его волнение достигло предела. Она протянула ему руку, и он взял её своей рукой. За весь этот решительный миг он не проронил ни слова, затем выдавил:

— До свидания!..

Она отдёрнула руку и свернула на боковую улочку. Он чуть не позвал её. Её уход, смешанный с разочарованием и замешательством, был сущим невыносимым кошмаром.

«Кому, как не тебе быть мастером по части таких вот жалких ситуаций?»

Язык же его был скован. Тогда к чему было преследовать её все эти два месяца?

«Говорит ли то, что ты отталкиваешь её, когда она сама пришла к тебе, о твоём плохом вкусе? Разве милосердно обращаться с ней так же, как в своё время с её сестрой? Тем более, что ты её любишь?! Проведёт ли она такую же ночь, что и ты когда-то давно, словно горящая жаровня, освещающая мрачное прошлое и его тлеющую боль?!»

Камаль продолжал идти, задаваясь вопросом: хочет ли он на самом деле оставаться холостяком, чтобы быть философом или зовёт на помощь философию, чтобы оставаться холостым?

Рияд сказал ему:

— Невозможно поверить, что ты так поступил. Ты ещё будешь жалеть!

Да, в это и правда невозможно поверить, но сожалеет ли он? Рияд заявил:

— Как ты мог так легко порвать с ней, когда ты сам говорил о ней так, словно она девушка твоей мечты?

Но она не была девушкой его мечты… Девушка его мечты никогда бы не пришла к нему.

И вот совсем недавно Рияд также заметил:

— Тебе тридцать шесть, и скоро будет уже тридцать семь. После этого ты уже не годишься для брака. Камаль был возмущён его словами. На него нашло уныние…

46

Карима в свадебном платье приехала в Суккарийю в экипаже вместе с родителями и братом. Их встретили Ибрахим Шаукат, Хадиджа, Ахмад и его жена Сусан Хаммад, а также Камаль. О свадебном торжестве напоминали лишь букеты из роз, украшавшие зал. В мужской гостиной было полно бородатых молодых людей, центральное место среди которых занимал шейх Али Аль-Мануфи. И хотя прошло уже полтора года с момента кончины господина Ахмада, Амина не появилась на свадьбе, обещав прийти поздравить молодых позже. Аиша же, когда Хадиджа пригласила её на это скромное мероприятие, удивлённо покачала головой и нервно ответила:

— Я посещаю лишь похороны!

Хадиджу обидели её слова, однако она уже привыкла проявлять образцовую кротость в отношениях с сестрой.

Второй этаж дома в Суккарийе был во второй раз украшен приданым невесты. Ясин подготовил для своей дочери всё, что положено, продав последнее, чем владел, за исключением дома в Каср аш-Шаук. Карима казалась воплощением красоты, напоминая мать в расцвете молодости, особенно по тёплому взгляду её глаз. Лишь в последнюю неделю октября она достигла брачного возраста. Хадиджа, как и следует матери жениха, казалась счастливой. Воспользовавшись той возможностью, что она на минуту осталась наедине с Камалем, она склонилась к нему и сказала ему на ухо:

— В любом случае, она дочь Ясина. И как бы то ни было, она в тысячу раз лучше, чем невестка-дочь типографского наборщика!

Небольшой фуршетный стол был установлен в столовой для семьи, и ещё один — во дворе для бородатых гостей Абдуль Мунима, который ничем не отличался от них, поскольку тоже отпустил бороду, так что однажды Хадиджа даже заметила ему:

— Религия это прекрасно, но зачем же отращивать бороду, которая делает тебя похожим на Мухаммада Аль-Аджами, продавца кускуса?!

Члены семьи уселись в гостиной, за исключением Абдуль Мунима, который был со своими друзьями, и Ахмада, что вместе с ним некоторое время вышел приветствовать гостей, а затем вернулся в гостиную, присоединившись к родным со словами:

— Мужская гостиная стала такой, как тысячу лет назад!

Камаль спросил его:

— О чём они говорят?

— О битве в Аль-Аламайне. Аж стены гостиной дрожат от звука их голосов.

— И как они реагируют на победу англичан?

— С яростью, разумеется. Они же враги англичан и заодно русских. Они так и жениха не пожалеют даже в его первую брачную ночь…

Ясин сидел рядом с Занубой. В своём наряде она казалась моложе лет на десять. Ясин сказал:

— Пусть все они перегрызут друг друга, но вдали от нас. Господь наш сжалился над нами, не сделав Египет полем боя…

Хадиджа с улыбкой заметила:

— Ты, видимо, желаешь мира, чтобы делать всё, что пожелаешь!

Она бросила на Занубу хитрый взгляд, так что все засмеялись. За эти несколько последних дней пошёл слух, что Ясин заигрывал с новой жиличкой в их доме, и что Зануба поймала её с поличным или почти поймала, и не переставая травила её до тех пор, пока не вынудила освободить квартиру. Ясин, принимая смущённый вид, сказал:

— Как я могу делать всё, что пожелаю, когда мой дом управляется по законам военного времени?!

Зануба возмущённо сказала ему:

— И тебе не стыдно перед дочерью?

Ясин умоляюще ответил:

— Я невиновен, а бедную соседку несправедливо обвинять!

— Это я-то несправедливо обвиняю её?! Это меня застали с поличным, и это я стучала посреди ночи в её квартиру, а затем извинилась, что ошиблась дверью в темноте! А? Ты сорок лет живёшь в этом доме, и всё ещё не знаешь, где твоя квартира?!

Разразился хохот, пока Хадиджа не заметила ироническим тоном:

— Да уж, в темноте он часто ошибается!

— Как и при свете дня…

Тут Ибрахим Шаукат обратился к Ридвану:

— А ты, Ридван, как ладишь с Мухаммадом-эфенди Хасаном?

Ясин поправил его:

— С Мухаммадом-эфенди подонком!

Ридван сердито ответил:

— Он наслаждается наследством моего деда, которое перешло к матери!

Ясин запротестовал:

— Наследство это значительное, однако всякий раз, как Ридван приходит к матери за денежной помощью и прочим, этот бессовестный принимается требовать от него отчёта в расходах!

Хадиджа сказала Ридвану:

— У неё нет никого, кроме тебя, и тебе лучше всего наслаждаться её богатством пока она жива…, а потом…

Она добавила:

— А потом, тебе пришло время жениться, не так ли?

Ридван вяло засмеялся и ответил:

— Только вслед за дядей Камалем!

— Я уже разочаровалась в твоём дяде Камале, и тебе не следует брать с него пример…

Камаль в раздражении слушал, что говорили о нём, хотя на лице его это никак не отражалось. Она разочаровалась в нём, и он тоже разочаровался в самом себе. Он прекратил ходить на улицу Ибн Зейдун, признав тем самым свою вину, хотя и продолжал стоять на трамвайной остановке, чтобы увидеть её на балконе оттуда, где его невозможно было заметить. Он не мог противостоять желанию видеть её, и не мог отрицать то, что любил её или игнорировать своё отвращение или страх к браку! Рияд даже сказал ему: «Ты болен и отказываешься лечиться!..»

Ахмад Шаукат многозначительным тоном спросил Ридвана:

— Стал бы Мухаммад Хасан требовать с тебя отчёта, если бы партия саадистов была у власти?

Ридван злобно рассмеялся и ответил:

— Не он один сейчас требует с меня отчёта. Но подождите, это дело нескольких дней или недель.

Сусан Хаммад спросила его:

— Вы считаете, что дни «Вафда» сочтены, как предполагают её противники?

— Дни её зависят от желания англичан. Но в любом случае, война не будет длиться вечно… Затем придёт время давать отчёт!

С видимой серьёзностью Сусан сказала:

— В первую очередь ответственность за эту трагедию лежит на тех, кто помог фашистам нанести англичанам удар в спину…

Хадиджа глядела на Сусан насмешливо и критически, удивляясь тому, что она ведёт разговор как мужчина, и, не сдержавшись, заявила:

— Предполагалось, что у нас тут свадьба. Говорите лучше о чём-то более подходящем!

Сусан замолчала, чтобы избежать столкновений, а Ахмад и Камаль обменялись улыбками и понимающим взглядом. Ибрахим Шаукат засмеялся:

— Оправданием им служит то, что эта свадьба уже не из тех, что бывали раньше в нашей семье. Да помилует Аллах господина Ахмада и предоставит ему в раю просторное местечко…

Ясин грустно сказал:

— Я женился целых три раза, но у меня никогда не было торжественной процессии с проводами невесты в дом жениха!

Зануба с едким сарказмом заметила:

— О себе ты помнишь, а о дочери забываешь?

Ясин засмеялся:

— Устроим свадебную процессию и в четвёртый раз, Иншалла…

Зануба насмешливо сказала:

— Отложи это до тех пор, пока не женится Ридван!

Ридван рассердился, но не вымолвил ни слова. «Будьте вы все прокляты вместе с браком заодно. Разве не понимаете, что я никогда не женюсь! Я убью любого, кто заведёт со мной разговор на эту проклятую тему».

После непродолжительного молчания Ясин сказал:

— Хотел бы я остаться в женской гостиной, чтобы не присутствовать среди тех бородачей, которые пугают меня!

Зануба поняла, на что он намекает:

— Если бы они знали о твоём поведении, то побили бы тебя камнями!

Ахмад насмешливо сказал:

— Их бороды попадут в праздничные яства и разразится бой. По душе ли моему дяде Камалю «Братья»?

Камаль с улыбкой ответил:

— По крайней мере, только один из них!

Сусан повернулась к невесте и любезно спросила её:

— А что думает Карима о бороде своего мужа?

Карима скрыла лёгкий смешок, опустив голову в свадебном венце, и не стала говорить. Вместо неё ответила Зануба:

— Немногие молодые люди столько же благочестивы, как Абдуль Муним…

Хадиджа сказала:

— Мне нравится его набожность. Эта черта — в крови у нашего семейства. Но мне не нравится его борода…

Ибрахим Шаукат засмеялся:

— Признаюсь, оба моих сына — и верующий, и еретик — оба одинаково сумасшедшие!

Ясин расхохотался во всю силу своих мощных лёгких и добавил:

— Безумие — ещё одна черта, что в крови у нашего семейства!

Хадиджа протестующе поглядела на него, но Ясин, не дав ей сказать ни слова, попытался скрасить сказанное им с помощью юмора:

— Я имею в виду, что я сам сумасшедший, и полагаю, Камаль тоже. Если хочешь, то я один такой безумец!

— Это уж точно, и без преувеличений.

— Разумно ли, чтобы человек сам обрекал себя на безбрачие, чтобы полностью отдаваться чтению и писательству?

— Он рано или поздно женится, и будет разумнее всех.

Ридван спросил Камаля:

— Почему ты не женишься, дядя? Я хочу, по крайней мере, знать какие у тебя есть возражения, чтобы применить их в свою защиту, если возникнет необходимость!

Ясин сказал ему:

— Ты намерен бойкотировать брак? Я не позволю этого, пока я жив. Я подожду, пока твоя партия вернётся снова к власти, а уж затем можешь устроить превосходную политическую свадьбу!

Камаль ответил ему:

— Если у тебя нет препятствий, то женись сразу…

«До чего он красивый юноша! Он отменный кандидат и с точки зрения своего положения, и своего богатства! Если бы Аида в своё время увидела его, то влюбилась бы в него, а если бы Будур бросила на него мимолётный взгляд, она бы страстно увлеклась им».

Он же сам ходил вокруг да около, пока весь остальной мир делал шаг вперёд, и не переставая спрашивал себя: жениться ему или нет?! Жизнь казалась ему мрачным оцепенением, не благоприятным, но и не утерянным шансом. Любовь была трудной, смешанной с ссорами и мучениями. Если бы она только вышла замуж за кого-то другого! Тогда он бы избавился от своего замешательства и мучений!

Тут в гостиную вошёл Абдуль Муним, на лице которого прежде всего выделялась борода, и сказал:

— Прошу к фуршетному столу. Наше торжество сегодня ограничивается праздником живота…

47

Примерно в десять часов утра в пятницу Камаль брёл по улице Фуада Первого, пробираясь сквозь толпу пешеходов, мужчин и женщин. Погода была мягкой, что характерно для большей части ноября. Ходьба пешком была соблазном для него: он уже привык облегчать изоляцию своего сердца, незаметно затесавшись в толпу народа в выходной. Он ходил бесцельно, развлекаясь тем, что рассматривал людей и предметы вокруг. По дороге ему не раз попадались его младшие ученики, которые салютовали ему в знак приветствия, на что он не менее любезно отвечал.

До чего же много у него учеников!.. Были среди них те, кто уже получил должность и работал, были и такие, которые до сих пор учились в университете, однако большая часть их была либо в начальной, либо в средней школе. Немало он отдал науке и просвещению: целых четырнадцать лет.

Его традиционный облик не претерпел изменений: элегантный костюм, начищенные до блеска ботинки, прямо нахлобученная феска, очки в золотой оправе и густые усы. Впрочем, и гражданская служба шестого класса за эти четырнадцать лет тоже не изменилась, несмотря на распускаемые слухи о том, что «Вафд» подумывает о том, чтобы по справедливости поступить с этими угнетёнными служащими. Была в нём лишь одна перемена: его голова, начавшая седеть на висках.

Камаль был счастлив от того, что ученики, у которых он пользовался любовью и уважением, приветствуют его: такого положения не добивался ещё ни один учитель. Лишь он удостоился такой чести, несмотря на свою огромную голову и крупный нос, а также несмотря на царившие в эти дни шаловство и норов школьников!

Когда ноги сами привели его к перекрёстку улиц Имад Ад-Дин и Фуада Первого, он вдруг столкнулся лицом к лицу с Будур! Сердце его застучало так, словно объявили воздушную тревогу, и лицо его на миг сковало, будто параличом. Затем он улыбнулся в попытке избежать неловкого момента. Однако она отвела от него глаза, притворившись, что не заметила его, и не смягчая мышц лица, наконец промелькнула мимо. Тут-то он и заметил, что она держит под руку юношу, который сопровождал её!

Камаль остановился и проводил её глазами: всё верно, это была Будур в своём изящном чёрном пальто. А её компаньон был не менее элегантен, чем она. Ему, по всей видимости, нет ещё и тридцати. Потрясённый такой неожиданностью, Камаль попытался взять себя в руки и с интересом спросил себя: «Кто бы это мог быть?.. Это не её брат, и не влюблённый поклонник, поскольку поклонники не высказывают открыто свои чувства в пятницу утром на улице Фуада Первого. Неужели это…?!» Несколько минут сердце всё так же колотилось в страхе. Затем он без колебаний последовал за ними, не сводя глаз. Его внимание было настолько сосредоточено на них двоих, что он даже ощутил, как у него повысились температура и давление, а стук сердца напоминал объявление о смерти. Он увидел, что они остановились перед местной ярмаркой, где были выставлены сумки и чемоданы, и неторопливо приблизился к ним, устремив взгляд на правую руку девушки, пока не заметил на её пальце золотое кольцо! Его обожгло горячее чувство глубокой боли.

Прошло четыре месяца с того памятного инцидента на улице Ибн Зайдун. Неужели этот юноша поджидал его в конце улицы, чтобы занять его место? Но тут нечему удивляться: четыре месяца это слишком длинный срок, когда весь мир может перевернуться с ног на голову. Он встал у магазина игрушек на небольшом расстоянии от них, наблюдая за ними незаметно, сделав вид, что разглядывает какую-то игрушку. Сегодня она казалась даже красивее, чем когда-либо раньше, словно невеста в полном смысле этого слова! Однако откуда весь этот чёрный цвет в её одежде?.. Чёрное пальто — вещь вполне привычная, даже элегантная, но при чём тогда такое же чёрное платье? Дань моде или траур?… Неужели её мать скончалась?.. В его привычку не входило чтение газетных сообщений о смерти, но какое это имело отношение к нему? То, что на самом деле интересовало его, так это то, что страница под названием Будур перевёрнута в книге его жизни. С Будур покончено. Теперь он узнал ответ на будораживший его вопрос: «Жениться или нет?» Ответ на него был предрешён!.. Теперь он может поздравить себя с душевным спокойствием, пришедшим к нему после всего этого замешательства и мучений!.. Как же он хотел, чтобы она вышла замуж, чтобы избавила его от этих страданий — и вот она уже замужем, а значит, он может поздравить себя с избавлением от мук! Ему казалось, что когда человека убивают, он испытывает то же чувство, что и он сам в подобной ситуации. Двери жизни закрылись прямо перед его носом; его же выставили вон. Он увидел, как они повернули обратно и направляются в его сторону, затем они спокойно прошли мимо. Он следил за ними глазами и даже хотел отправиться вслед, но отказался от этой затеи с видимым раздражением, и остался стоять перед витриной магазина игрушек, глядя и не видя ничего перед собой. Ещё раз он посмотрел им вслед, словно на прощание. Она удалялась, не останавливаясь, то скрываясь среди прохожих, то вновь появляясь. Показывалась она то с одной стороны, то с другой. Каждая струна его сердца еле слышно произносила: «Прощай». В душу его проникло мучительное чувство, сопровождаемое грустной мелодией, что уже не была новой для него. Он вспомнил похожее состояние в далёком прошлом, пробудившее в душе целый поток воспоминаний, слитых с ним, словно таинственная мелодия, вызывавшая боль, но вместе с тем не лишённая приглушённого лёгкого удовольствия! В едином чувстве боль смешивалась с удовольствием, словно день и ночь, которые встречались друг с другом на рассвете.

Затем она исчезла из виду, даже может быть навсегда, как когда-то её сестра. Он обнаружил, что задаётся вопросом: интересно, кто её жених? Он не смог разглядеть его, хотя ему и очень хотелось это сделать. Он надеялся, что этот человек был чиновником и на ранг ниже учителя! Но что за ребяческие идеи? Это очень постыдно. А что касается боли, то ему бы следовало знать, ведь он испытал на собственном опыте, на собственной участи, что конец любой вещи — это смерть.

Он впервые обратил внимание на игрушки, выставленные на витрине прямо перед его глазами — до чего они были прелестны и хорошо расставлены. Тут были самые разнообразные игрушки, по которым сходят с ума дети: поезда, машинки, качели, музыкальные инструменты, домики и садики. Камаля тянуло к этой витрине со странной силой, бившей ключом в его измученной душе. Он пристально глядел на неё, не сводя глаз: в детстве ему не пришлось насладиться подобным игрушечным раем; так он и вырос, пряча в себе неутолимый инстинкт, но теперь уже слишком поздно было ублажать его. Что могли знать те, кто заявлял о том, что счастье в детстве? И кто мог с уверенностью сказать, что он лично был счастливым ребёнком? Вот почему это неожиданное несчастное желание мечтать о возвращении детства было таким глупым, как та деревянная куколка-пупс, что играла в красивом воображаемом саду. Какое же глупое и одновременное грустное желание! По своей природе, по-видимому, дети были невыносимыми существами, а может быть, это единственная профессия, где он мог работать, и которая научила его взаимопониманию и наставлению их. Но какой была бы его жизнь, если бы он вернулся снова в детство, при этом сохраняя свой взрослый ум и память? Он снова бы играл в саду на крыше дома с сердцем, наполненным воспоминаниями об Аиде, или пошёл бы в Аббасийю 1914 года, где увидел бы, как она играет в саду, зная при этом о ней то, что знал, когда повстречал её в 1924 году и после того! Или он шепелявым голосом заговорил бы с отцом и рассказал бы ему о войне, которая разразится в 1939 году, и что он умрёт вслед за одним из ночных воздушных налётов на город! Какие же глупые мысли! Но в любом случае они были лучше, чем сосредотачиваться на этом новом разочаровании, с которым он столкнулся на улице Фуада Первого, и лучше, чем размышления о Будур и её женихе, и о его собственном отношении к ней. Наверное, он допустил ошибку в прошлом, и подсознательно искупал её. Но какую ошибку? Когда и где он совершил её? Наверное, это случайно обронённое им слово или неловкая ситуация; либо то, либо другое были повинны в его мучениях.

Ему нужно познать самого себя, чтобы легко избавиться от боли, ведь борьба ещё не окончена, а капитуляции не было, да и не должно быть. Возможно, это и было причиной его адской нерешительности, которая заставила его грызть ногти, пока Будур прогуливалась под руку со своим женихом! Ему нужно дважды подумать об этом мучении, скрывавшем внутри себя непостижимое наслаждение. Разве он уже не испытал его когда-то давно в пустынной Аббасийе, когда глядел на свет, исходящий из комнаты новобрачных? И была ли его нерешительность с Будур уловкой, чтобы поставить себя в аналогичную ситуацию и возродить былые чувства, пережить и страдания и боль одновременно?! Лучше всего для него было познать себя, прежде чем он возьмёт в руки перо, чтобы писать о Боге, духе и материи. Познать свою индивидуальность, Камаля-эфенди ибн Ахмада. Нет, Камаля ибн Ахмада, нет, просто Камаля, дабы ему удалось создать себя заново. Значит, следует прямо сегодня вечером начать пересматривать свой дневник воспоминаний, чтобы получше рассмотреть прошлое. Да, это будет бессонная ночь, но не первая в своём роде. У него накопилась уже целая такая коллекция, которую можно сложить в единое сочинение под названием «Ночи без сна». Он не может сказать, что жизнь его прошла напрасно: в конце концов, от него останутся кости, из которых будущие поколения могут смастерить себе игрушки!..

Будур же исчезла из его жизни навсегда. До чего же грустная истина, похожая на похоронный марш! От неё не осталось ни одного нежного воспоминания, объятия или поцелуя, даже прикосновения или тёплого слова в его адрес. Но он больше не боялся бессонницы. Раньше он сталкивался с ней в одиночку, а сегодня у него было бесчисленное множество способов занять и свой ум, и своё сердце. Позже он отправится к Атийе в новое заведение на улице Мухаммада Али, и вместе они продолжат свой бесконечный разговор. В прошлый раз он заявил ей заплетающимся от выпитого алкоголя языком:

— Насколько же мы подходим друг другу!

С покорной иронией она сказала:

— Какой же ты милый, когда пьян!..

Он продолжил:

— Какими бы счастливыми супругами мы были, если бы поженились!..

Она нахмурилась:

— Не издевайся надо мной. Я была дамой во всех отношениях…

— Да, да. Ты приятнее, чем спелый фрукт в самом соку!..

Она насмешливо ущипнула его и сказала:

— Это ты так говоришь, но если я попрошу у тебя хоть на один риал больше, ты сбежишь!

— То, что между нами, превыше денег!

Она с каким-то протестом поглядела на него и заметила:

— Но у меня есть двое детей, которым нужны деньги, а не то, что между нами!

Его опьянение и грусть достигли апогея, и он насмешливо сказал:

— Я подумываю о покаянии, аналогичном тому, что сделала мадам Джалила. И когда я выберу путь суфия, то оставлю тебе всё своё состояние!

Она засмеялась:

— Если ты покаешься, то скажи — конец нашим отношениям…

Он тоже громко рассмеялся и сказал:

— Покаяние ещё не вредило таким, как ты!

Это было его прибежищем при бессоннице! Тут он почувствовал, что слишком уж долго стоит перед витриной магазина игрушек, отвернулся и пошёл прочь…

48

Халу, хозяина бара «Звезда», спросил:

— Это правда, дорогой мой, что они закроют все питейные заведения?

Ясин ответил ему с уверенностью в своих словах:

— Не приведи Господь этого, Халу! У депутатов есть обычай слишком много болтать при обсуждении бюджета, а у правительства есть обычай обещать рассмотреть пожелания депутатов при первой же возможности. И обычно такая возможность никогда не настаёт…

Члены компании Ясина в баре на улице Мухаммада Али соревновались друг с другом в представлении своих точек зрения. Начальник отдела кадров заявил:

— Они всю свою жизнь обещают выгнать англичан и открыть новый университет, а также расширить улицу Аль-Халидж. И что-нибудь из этих обещаний сбылось, а, Халу?

Старейший пенсионер ответил:

— Вероятно, депутат, который это предлагает, выпил смертельную дозу выпивки военного времени, и отомстил, внеся такое вот предложение…

Адвокат заметил:

— Как бы то ни было, это не затронет бары на улицах, которые посещают иностранцы. Так что, Халу, если такое и случится, ты можешь отдать свою долю какой-нибудь таверне или чему-либо ещё… Бар к бару, кабак к кабаку — как и здания, они поддерживают друг друга…

Начальник канцелярии Министерства вакфов сказал:

— Если бы англичане двинули свои танки на дворец Абидин из-за такого банальной дела, как возвращение к власти Ан-Наххаса, то неужели вы полагаете, что они промолчат в случае закрытия баров?!

Помимо компании Ясина в комнате был один человек из местных, а может из торговцев. Но несмотря на это, начальник канцелярии предложил смешать выпивку и пение:

— Давайте споём «Узник любви».

Халу вернулся на своё место за прилавком, и друзья затянули: «Узник любви! Какие унижения он терпит!» В нотках песни явно зазвучал хмельной дух, так что на лице торговца появилась саркастическая улыбка, однако песня не долго длилась. Ясин прекратил петь первым, и за ним последовали остальные. Свою роль продолжал играть один только начальник канцелярии. Последовавшую за тем тишину иногда прерывали только звуки причмокивания, смакования или хлопков в ладоши с требованием ещё одной рюмки или закуски. Тут вдруг Ясин сказал:

— Нет ли какого-нибудь способа, чтобы вызвать беременность?

Престарелый чиновник госслужбы запротестовал:

— Ты всё никак не перестанешь это спрашивать, всё время повторяешь!.. Потерпи ради Аллаха, брат мой!..

Начальник канцелярии Министерства вакфов сказал:

— Нет причин для беспокойства, Ясин-эфенди!.. Ваша дочь непременно забеременеет!

Ясин, глупо улыбаясь, промолвил:

— Она красива, словно роза, украшение улицы Суккарийя, но она первая девушка в нашей семье, что после года брака все ещё не забеременела! Поэтому её мать так волнуется!

— И как видно, и отец тоже!

Ясин, снова глупо улыбаясь, ответил:

— Если уж жена беспокоится, то и муж тоже…

— Если бы человек помнил, насколько дети отвратительны, то возненавидел бы беременность!

— Если бы! Люди для того и женятся, чтобы иметь потомство…

— Вы правы! Если бы не дети, никто бы не мог вытерпеть супружескую жизнь…

Ясин выпил свою рюмку и продолжил:

— Я опасаюсь, что мой племянник придерживается этого же мнения…

— Некоторые мужчины порождают детей для того, чтобы вернуть себе немного утраченной свободы, пока их жёны занимаются детьми!

Ясин ответил на это:

— Увы! Женщина может кормить одного ребёнка и баюкать другого, но одновременно с этим таращить глаза на мужа с вопросом «Где ты был? Почему ты не дома в такой час?» И вместе с тем даже мудрецы не смогли изменить этот вселенский порядок.

— И что же помешало им?

— Их жёны! Они не дали им возможности поразмыслить над этим…

— Я уверен, Ясин-эфенди, что сын вашей дочери не сможет забыть услугу, оказанную ему вашим сыном при поступлении на госслужбу…

— Всё забывается…

Тут он засмеялся — выпивка ударила ему в голову — и сказал:

— К тому же мой сын сейчас не у власти!

— Ох! Кажется, и на этот раз «Вафд» сможет преуспеть…

Тут адвокат заговорил тоном проповедника:

— Если бы дела в Египте шли естественным ходом, то «Вафд» бы правил до скончания веков!..

Ясин засмеялся:

— Это было бы правильно, если бы мой сын не вышел из «Вафда»!

— Не забывайте о дорожном происшествии на улице Аль-Кассасин! Если бы король погиб тогда, то врагам «Вафда» пришёл бы конец!

— С королём всё в порядке!..

— Принц Мухаммад Али на всякий случай готов надеть свой парадный костюм! Он всю свою жизнь в ладу с «Вафдом»…

— Тот, кто сидит на троне — как бы его ни звали — враг «Вафда» в силу своей власти точно так же, как виски не сочетается со сладостями!

Ясин пьяно засмеялся:

— Наверное, вы правы. Тот, кто старше вас даже на день, умнее вас на целый год. Среди вас есть те, кто достиг уже старческого слабоумия, и те, кто ещё пока не достиг его!

— Да защитит тебя Господь, человек сорока семи лет!

— В любом случае, я вас моложе…

Тут он щёлкнул пальцами и, пьяно покачиваясь взад-вперёд, продолжил:

— Однако истинную жизнь не измерить в годах. Её нужно измерять только по количеству выпитого. Алкоголь весь выродился во время войны и по своему вкусу, и по ассортименту. Но хмель-то остался. Когда вы просыпаетесь утром, голова ваша трещит от боли, и глаза раскрываются только при помощи щипцов, а при отрыжке от вас пахнет спиртным. Но вот что я скажу вам — всё это ерунда по сравнению с тем удовольствием, что дарит опьянение. Возможно, брат спросит нас: «А как же здоровье?» Да уж, здоровье у меня уже не то, что раньше. Когда вам сорок семь лет, вы уже не такие, как когда-то, что указывает на то, что во время войны всё, кроме возраста, подорожало. У возраста же цены нет. Когда-то мужчина мог жениться и в шестьдесят, но в нашу уходящую эпоху даже сорокалетний просит медиков дать ему рецепт, укрепляющий силы. И во время медового месяца жених тоже может сесть в лужу!

— О, былые времена! Весь мир спрашивает: где они?

Струны хмеля ударили в голову Ясина и зазвучали в его голосе:

— Да, былые времена! Да помилует Аллах моего отца. Как же он бил меня, чтобы удержать от участия в кровавых событиях революции! Но тот, кого не испугали английские бомбы, не испугал и нагоняй отца! Мы, бывало, собирались в кофейне Ахмада Абдо обсудить участие в демонстрациях и закладке бомб…

— Опять вы зарядили старую пластинку! Скажите-ка мне, Ясин-эфенди, в годы борьбы вес у вас был такой же большой, как и сейчас?

— Даже больше. Но в пылу борьбы я был словно пчела, а в день великой битвы я шёл во главе всей демонстрации вместе с братом — первым мучеником националистического движения. Я слышал, как свистят пули, которые пронеслись рядом с ухом моего брата. Какие воспоминания! Если бы он прожил подольше, то по праву бы занял пост министра!

— Но только вместо него выжили вы!

— Да. Только я не смог стать министром, имея лишь аттестат начальной школы! Да и потом, когда мы участвовали в борьбе, то ждали смерти, а не высоких постов. Одни люди должны умирать, а другие — сесть в министерские кресла. На похоронной процессии моего брата шёл сам Саад Заглул, и лидер студентов представил меня ему. Это ещё одно знаменательное событие, о котором я помню!

— Но при всей вашей борьбе как вы смогли найти время, чтобы предаваться удовольствиям от вина и женщин?!

— Послушайте! Разве те солдаты, которые спят с женщинами прямо на улицах, не те же самые, которые разгромили Роммеля?!.. Бороться ещё не значит питать отвращение к веселью. Если бы вы знали, разумные люди, что алкоголь — это дух рыцарства, а воин и пьяница — братья!

— Разве Саад Заглул не сказал вам ни слова на похоронах вашего брата..?

Вместо Ясина ответил адвокат:

— Он сказал ему: «Лучше бы вы были мучеником, а не он!»

Они засмеялись, так как в таком состоянии сначала смеются, а потом уже спрашивают о причине смеха. Ясин тоже великодушно засмеялся вместе с ними, затем продолжил свой рассказ:

— Он этого не говорил. Он, да помилует его Господь, в отличие от вас, был очень вежливым человеком, и к тому же преуспевающим, а потому обладал широким кругозором. Он был политик, воин, писатель, философ и юрист. Одно его слово могло оживить и убить!

— Да смилуется над ним Аллах.

— И над всеми остальными. Покойники заслужили милости Божьей хотя бы потому, что умерли: даже проститутка, даже сутенёр, и мать, пославшая сына привести к ней любовника, что бросил её…

— Существует ли подобная мать?!

— На свете существует всё, что вы можете себе представить, и всё, что не можете!

— Разве она не нашла кого-нибудь другого, кроме собственного сына?

— А разве может кто-либо ещё лучше позаботиться о матери, чем её сын?! И потом, вы все родились на свет благодаря сексу!

— Законному сексу!

— Ну это только формальности. Истина-то одна. Я знал несчастных проституток, в постелях которых не было клиентов неделями и даже больше. Покажите мне хоть одну такую из ваших матерей, которая бы провела столько времени вдали от супруга!

— Я не знаю ни одного другого такого же народа, как египтяне, которые бы настолько увлекались рассуждениями о чести своих матерей!

— Мы не очень-то вежливый народ!

Ясин засмеялся:

— Время наказывало нас больше, чем необходимо. А всё, что преувеличено, становится собственной противоположностью. Поэтому мы и невоспитанные! Хотя в целом мы добродушны, несмотря на это. Как обычно, концом нашим будет покаяние!..

— Я вот — пенсионер, и до сих пор ещё не покаялся!

— Покаяние не годится для государственных чиновников. Да и к тому же вы не сделали ничего дурного. Вы пьёте по нескольку часов каждую ночь, и в том нет ничего плохого. Однажды вам запретит пить или болезнь, или врач, или даже и то, и другое, что по сути одно и то же. По своей природе мы слабы, и если бы не это, то мы бы не привыкли к вину и не смогли бы вытерпеть супружескую жизнь. С течением времени мы становимся всё слабее, но наши желания всё так же не знают предела. Увы, мы испытываем страдания, но потом снова напиваемся, и наши волосы седеют, явно выдавая скрываемый нами возраст. И вот какой-нибудь бессовестный тип преграждает вам однажды дорогу и говорит: «И не стыдно тебе преследовать женщину, когда у тебя уже седина в волосах?» Пресвят Аллах! Ему-то какое дело до того, молоды вы или стары, и женщину ли преследуете, или ослицу?! Иногда кажется, что все люди в сговоре с вашей женой против вас же. И впридачу ко всему прочему ещё и лихой флирт, и полицейский с дубинкой, да служанка, кокетливо разгуливающая по овощному рынку. Так вы оказываетесь в дурном мире, где кроме рюмки у вас нет друга. Затем приходят нанятые врачи и прямо и спокойно так говорят вам: «Не пейте!»

— И при этом вы отрицаете, что мы всем сердцем любим этот мир?

— Всем сердцем! Даже во зле есть добро. Даже в англичанах оно есть. Я однажды познакомился с ними вблизи. У меня были среди них друзья во время революции!

Адвокат воскликнул:

— И при этом вы боролись против них?…. Забыли?!

— Да… Да… Для всего есть своё время и место. Меня даже как-то заподозрили в шпионаже, если бы лидер студентов не поспешил мне на помощь в нужный момент и не сказал людям, кто я на самом деле. Затем они приветствовали меня. Всё это происходило в мечети Хусейна!

— Да здравствует Ясин!.. Да здравствует Ясин! Но что вы делали в мечети Хусейна?

— Ответьте. Это очень важный момент!..

Ясин засмеялся и сказал:

— Мы были там на пятничной молитве. Обычно мой отец брал нас с собой по пятницам в мечеть. Не верите? Спросите сами у тех, кто живёт рядом с мечетью Хусейна!..

— Вы молились, чтобы снискать расположение отца?

— Клянусь Богом. Не думайте так плохо о нас. Мы из религиозной семьи, каждый пьяница и развратник, но в конце концов всех нас ждёт покаяние!

Тут адвокат застонал:

— Давайте ещё немного споём?

Ясин опередил его и сказал:

— Вчера, когда я вышел из бара, напевая песенку, мне перегородил дорогу полицейский и предостерегающе закричал мне: «Эфенди!» Я спросил его: «Разве у меня нет права петь?» Он ответил: «После двенадцати ночи вопить во всё горло запрещено!» Я запротестовал: «Но я же пою!» И он резко сказал: «По закону пение и вопли одно и то же!» Я спросил: «А как же бомбы, которые взрываются после двенадцати ночи? Они не считаются за вопли и крики?» Он угрожающе предупредил: «По всей видимости, вы хотите провести ночь в полицейском участке?» Тогда я отошёл от него и сказал: «Нет уж, лучше я пойду спать домой!» Как мы можем быть цивилизованным народом, когда нами правят солдаты?! Дома тебя подстерегает жена, на работе в министерстве — начальник, и даже в могиле тебя ждут два ангела с дубинками…

Адвокат снова повторил:

— Давайте хоть немного насладимся пением…

Старик-пенсионер откашлялся и затянул:

Ещё узор из хны не высох на моих руках,

как благоверный мой взял ещё одну жену.

На другой день он привёл её домой

и огонь обжёг меня.

Вскоре все с диким энтузиазмом подхватили припев, и Ясина настолько обуял смех, что из глаз его даже потели слёзы…

49

Хадиджа часто ощущала себя одинокой. И хотя Ибрахим Шаукат — особенно после того, как его возраст стал приближаться к семидесяти годам — зимой стал проводить каждый день дома, он не мог рассеять её одиночества. Хлопоты по хозяйству не уменьшали этого чувства, даже больше — домашние заботы стали отнимать у неё меньше энергии и сил. Ей уже перевалило за сорок шесть, но она по-прежнему была бодрой, сильной и даже располнела. Хуже всего было то, что её обязанности как матери закончились тогда, когда обязанности тёщи, как казалось, ещё не начались и не начнутся. Одна из её невесток была её племянницей, а другая — работала, так что с ней она виделась только изредка и в особых случаях. С подавленным сердцем она беседовала с мужем, завернувшимся в плащ:

— Прошло больше года с момента их свадьбы, а мы так и не зажгли свечей для новорожденного!

Мужчина равнодушно пожал плечами без всяких комментариев, и она продолжала:

— Видимо, Абдуль Муним и Ахмад считают, что иметь потомство уже немодно, как и уважать родителей!

Муж с раздражением сказал:

— Успокойся. Они оба счастливы, и нам этого вполне достаточно.

Хадиджа резко спросила:

— Если невестка не беременеет и не рожает, то какая тогда от неё польза?

— Видимо, твои сыновья расходятся во мнениях с тобой по этому вопросу!

— Они во всём разошлись со мной во мнениях. Все мои усилия и надежды были напрасны…

— Тебе грустно, что ты ещё не стала бабушкой?

Она ответила ещё более резко:

— Мне грустно за них, а не за себя!

— Абдуль Муним водил Кариму ко врачу, и тот предвещал, что всё будет хорошо…

— Бедный так много потратил, а в будущем потратит ещё больше. Сегодняшние невесты стали слишком дороги, как томаты и мясо!

Мужчина засмеялся, не комментируя её слова, и она продолжила:

— А что касается другой, то я прошу Божьей помощи с ней у нашего святого Мутавалли.

— Признайся, что язык у неё словно сотовый мёд!

— Это всё хитрости и плутовство. Чего ещё ожидать от дочери типографского рабочего?

— Побойся Аллаха, шейхиня!

— Интересно, когда наш «профессор» поведёт её ко врачу?

— Они оба отказываются идти!

— Разумеется. Она же работает. Откуда у неё время для беременности и рождения детей?

— Они оба счастливы, и в том нет сомнений.

— Работающая женщина не может быть хорошей женой. И он узнает об этом, когда будет уже поздно…

— Он же мужчина, и это нисколько не повредит ему…

— Во всём нашем квартале нет ни одного молодого человека, который был бы такой же безнадёжной потерей, как мои сыновья!

* * *

Когда и характер, и политическая ориентация Абдуль Мунима выкристаллизовались, он зарекомендовал себя и как способный чиновник, и как активный член «Братьев-мусульман». Когда шефство над их филиалом в квартале Гамалийя было передано ему, он был назначен их советником по юридическим вопросам, вносил свою долю в редактирование их журнала и иногда даже читал проповеди в местных мечетях.

Он устроил в своей квартире место собраний, где братья проводили всю ночь во главе со своим шейхом Али Аль-Мануфи. Молодой человек был особо ревностным и всегда искренне готовым отдать все свои силы, деньги и интеллект призыву к исламу. Как выражался его наставник, это был призыв, поддерживающий традиции предков, суннитским путём, суфийской истиной, политической группой, спортивной ассоциацией, научно-культурной лигой, экономической компанией и социальной мыслью. Шейх Али Аль-Мануфи также говорил:

— Изучение ислама и его заветов даёт исчерпывающий ответ на все проблемы людей как в этом мире, так и в будущей жизни. И те, кто полагает, что его учение ограничивается только духовной стороной или поклонением Богу без всего остального, ошибаются. Ислам — это вероучение, поклонение Богу, родина, национальность, религия, государство, духовность, Священная Книга и меч…

Один из присутствующих при этом молодых людей заметил:

— В это мы верим. Но мы застыли на месте. Нами управляет язычество с его законами, традициями и фигурами…

Шейх Али сказал:

— Необходимы призыв и проповедование, формирование ревностных приверженцев, а затем придёт этап проведения этих целей в жизнь…

— И сколько нам ждать?

— Будем ждать, пока не окончится война. Почва будет подготовлена к нашему призыву. Люди перестали доверять партиям, а когда настанет подходящее время для призыва, каждый член «Братьев» вооружится Кораном и оружием…

Тут подал свой мощный зычный голос Абдуль Муним:

— Давайте готовиться к длительной борьбе. Наш призыв обращён не к одному лишь Египту, а ко всем мусульманам в мире. И мы не добьёмся успеха, пока Египет и исламские страны не будут объединены по кораническим принципам. До тех пор мы не вложим наши мечи в ножны, пока не увидим, что Коран стал конституцией всех мусульман…

Шейх Али Аль-Мануфи сказал:

— Сообщу вам радостную весть: наш призыв распространяется, с Божьей помощью, повсюду. Сегодня у нас есть отделение даже в каждой деревне. Это призыв Аллаха, а Аллах не оставляет без поддержки тех, кто помогает Ему…

В то же самое время не менее горячий спор происходил на первом этаже того же дома, хотя и отличался по цели. Правда, здесь присутствовало не так много участников. Часто по ночам Ахмад и Сусан собирались с некоторыми друзьями, принадлежавшими к различным конфессиям и национальностям, по большей части из сферы журналистики. В тот вечер их посетил мастер Адли Карим. Он был в курсе теоретических споров, которые там проводились, и заявил им:

— Хорошо, что вы изучаете марксизм, но помните, что его исторический детерминизм это всего-навсего неизбежность, возникающая не из расположения звёзд на небе, а зависящая от воли и усилий человека. И наша первейшая обязанность заключается не в том, чтобы философствовать, а в том, чтобы повысить осведомлённость рабочего класса о его исторической роли, которую он призван сыграть ради спасения и себя, и всего мира…

Ахмад сказал:

— Мы переводим ценные книги по этой философии для образованной элиты, читаем вдохновляющие лекции для борющихся рабочих. Оба эти фактора незаменимы…

Мастер Адли Карим ответил:

— Однако развращённое и коррумпированное общество может преобразоваться только руками рабочих. Когда сознание рабочих наполнится новой верой, и весь народ станет единой волевой массой, нас не остановят ни варварские законы, ни пушки…

— Все мы верим в это, однако завоевание умов интеллигенции будет означать контроль над группой кандидатов в руководители и лидеры…

Тут Ахмад заявил:

— Профессор, я бы хотел добавить кое-что ещё: по опыту мне известно, что не так-то легко убедить образованных людей в том, что религия — это суеверие, а загробная жизнь — это заблуждение и усыпление народного сознания. Но высказывать простому народу подобные идеи опасно. Самое серьёзное обвинение, которое наши враги используют против нас — в том, что они клеймят нас вероотступниками и безбожниками…

— Наша первая задача состоит в том, чтобы бороться с попустительством, вялостью и покорностью. Покончить с религией же будет возможно только после политического освобождения, которое можно достичь только с помощью революции. В целом же, нищета сильнее веры, и всегда для нас мудрее всего будет обращаться к народу, говоря с ним на его языке…

Профессор посмотрел с улыбкой на Сусан:

— Вы верили в труд. Неужели брак убедил вас в ценности дискуссий?

Она понимала, что он дразнит её, однако серьёзно заметила:

— Мой муж выступает с лекциями перед рабочими в отдалённых предместьях и руинах. А я без устали распространяю листовки…

Ахмад удручённо заметил:

— Недостаток нашего движения в том, что оно привлекает в свои ряды многих неискренних оппортунистов, из тех, кто трудится только с целью получить вознаграждение или ради узкопартийных интересов!

Покачав своей крупной головой в знак явного презрения, господин Адли Карим сказал:

— Мне это хорошо известно, но также мне известно, что неверующие Омейяды унаследовали власть над исламским миром, и вместе с тем, они распространили его по всему древнему миру до самой Испании!! Так что мы вполне имеем право воспользоваться этими людьми. Но одновременно нам следует предостеречь их. Не забывайте, что время играет на нас, но при условии, что мы отдадим делу все свои силы и принесём себя в жертву….

— А как же «Братья-мусульмане», профессор?! Мы уже почувствовали опасность от них на своём пути!

— Я это не отрицаю, но они не так опасны, как вы себе представляете. Разве вы не видите, что они обращаются к народу на том же языке, что и мы, и говорят об исламском социализме? Даже реакционеры сочли необходимым позаимствовать наш лексикон. Если они опередят нас, совершив революцию, то воплотят некоторые из наших принципов, даже частично. Но они не остановят поступательное движение времени к неизбежной цели. И к тому же распространение знаний — это гарантия того, что мы выгоним их, как свет прогоняет летучих мышей!

* * *

Хадиджа следила за всеми проявлениями этой странной активности в её доме с удивлением, смешанным с раздражением и гневом. Однажды она даже заявила мужу:

— Я никогда ещё не видела домов, похожих на дома Абдуль Мунима и Ахмада. Может быть, они превратили их в кофейни без моего ведома. Не проходит ни единого вечера, чтобы улицу не заполнили бородатые гости или иностранцы, которые даже не являются мусульманами. Я ещё никогда не слышала ничего подобного…

Мужчина покачал головой и ответил:

— Значит, пришло тебе время услышать…

Она резко сказала:

— Даже их жалованья не хватит на весь тот кофе, что они подают своим гостям!..

— Они пожаловались тебе на нехватку денег?

— А люди? Что скажут люди, которые видят все эти толпы, которые входят и выходят?

— Каждый человек в своём доме хозяин…

Хадиджа фыркнула:

— Их нестихающие разговоры иногда доносятся даже до улицы…

— Ну и пусть доносятся до улицы или даже до неба!..

Она глубоко вздохнула и ударила ладонью о ладонь…

50

Вилла Абдуррахима-паши Исы в Хелуане была заполнена последней волной посетителей, что пришли попрощаться с ним перед его отъездом в святые земли Хиджаза для совершения хаджа…

— Хадж — моё стремление, которое я так давно питаю. Да проклята будет вся эта политика, которая удерживала меня от него год за годом. В моём возрасте человек уже должен думать о скорой встрече со своим Господом.

Али Мехран, помощник паши, поддакнул:

— Да проклята будет политика!

Паша задумчиво устремил свои блёклые глаза на Ридвана и Хилми и сказал:

— Говори о ней всё, что угодно, однако она сделала мне прекрасное одолжение, которое я никогда не забуду — отвлекла меня от одиночества. Старый холостяк как я нуждается в общении пусть даже и в аду!

Али Мехран игриво вскинул брови и произнёс:

— А как же мы, паша? Разве мы не выполняем свой долг, отвлекая вас?

— Это без сомнения, так. Но когда ты одинок, день тянется так же долго, как зимняя ночь. Человеку необходим товарищ. Я признаю, что женщина это важная необходимость. Сколько же я вспоминаю о своей матери в эти дни! Женщина необходима даже тому, кто не хочет её!

Ридван думал о разных посторонних вопросах, и вдруг спросил пашу:

— Предположим, что Ан-Наххас-паша потеряет власть. Не откажетесь ли вы тогда от своей поездки?!

Паша гневно отмахнулся и сказал:

— Пусть этот неудачник остаётся, по крайней мере, пока я не вернусь из хаджа!..

Затем, покачав головой, заметил:

— Все мы грешники, но хадж смывает грехи…

Хилми Иззат засмеялся:

— Вы, паша, верующий, и ваша вера многих сбивает с толку!

— Почему? Вера терпима. Один лишь лицемер утверждает о своей абсолютной безгрешности. Неразумно считать, что человек совершает грехи только тогда, когда его вера мертва. Да и потом — наши грехи больше похожи на невинные детские шалости!

Али Мехран, издав вздох облечения, сказал:

— Превосходные слова! Разрешите мне теперь откровенно заявить вам, что я часто чувствовал недоброе предзнаменование, когда вы заговаривали о своём решении отправиться в хадж! Я задавался вопросом: означает ли это покаяние?! И закончились ли для нас радости жизни?!

Паша расхохотался так, что туловище его затряслось:

— Ах ты, чёртово отродье! Вы и впрямь огорчитесь, если узнаете, что я покаялся?

Хилми застонал:

— Словно женщина, чей младенец убит прямо у неё на коленях!

Абдуррахим-паша снова засмеялся и сказал:

— Позор вам, бесстыжие! Если такой, как я, действительно захочет покаяться, он должен избегать красивых глаз и розовых щёк, а не усердно посещать могилу Пророка, мир ему и благословение…

Мехран злорадным тоном воскликнул:

— Вы едете в Хиджаз? А вы вообще знаете, что это такое? Знающие люди рассказали мне, что там вы будете словно просящий помощи у огня от зноя!

Хилми Иззат запротестовал:

— Может быть, это всё лживая пропаганда англичан? А есть во всём Хиджазе хотя бы одно ангельское лицо, подобное лицу Ридвана?!

Абдуррахим Иса воскликнул:

— Ни там, ни даже в раю!.. — затем, словно отойдя от этой темы… — Ах вы бесстыдные мальчишки, мы же обсуждали покаяние!

Али Мехран сказал:

— Не так быстро, паша. Вы однажды рассказали мне об одном суфии, что каялся семьдесят раз. Разве это не означает, что он семьдесят раз согрешил?

Ридван также заметил:

— Или сто?

Али Мехран ответил:

— Я доволен и семидесятью!

С сияющим от радости лицом паша спросил:

— А долго ли длится наша жизнь?

— Да продлит Господь наш вашу жизнь, паша. Успокойте нас и скажите, что это ваше первое покаяние!

— И последнее!

— Глупое бахвальство! Если вы провоцируете меня, то когда вы вернётесь, я буду встречать вас из хаджа с личиком, похожим на Луну в своей красоте, или даже с несколькими такими, и тогда посмотрим, что вы будете делать!

Паша улыбнулся:

— Результат будет таким же, как твоя физиономия. Ты дьявол, Мехран, дьявол, без которого человеку не обойтись…

— И спасибо Господу Богу за то…

Ридван и Хилми произнесли почти одновременно:

— Спасибо Господу…

Паша с гордостью и восторгом сказал:

— Вы мои милые друзья. Какая же жизнь без любви и дружбы? Жизнь прекрасна, и красота прекрасна, упоение музыкой прекрасно, прощение прекрасно. Вы молоды и потому смотрите на жизнь под особым углом. Жизнь же многому научит вас. Я люблю вас и люблю этот мир. Я посещу Дом Господа ради благодарности, просьбы о прощении и мольбы о наставлении на путь истинный…

Ридван улыбнулся его словам:

— До чего вы прекрасны! Вы так и источаете безмятежность…

Али Мехран лукаво сказал:

— Однако всего лишь одно небольшое движение, и он будет источать кое-что совсем другое. Правда, паша? Вы учитель для целого поколения!

— А ты сам Иблис, сын старой карги! О Боже, если я когда-нибудь предстану на том свете для отчёта, я просто укажу на тебя, и этого будет достаточно!

— На меня?.. Вы несправедливы со мной, ей-Богу. Я всего лишь ваш покорный слуга!

— Нет, ты дьявол…

— Но ведь без него человеку не обойтись?!

Паша засмеялся:

— Да, сводник…

— Я был и по-прежнему являюсь в вашей насыщенной жизни приятной мелодией, красивым личиком и постоянным счастьем. И наконец, не забудьте о моей молодости, ваше вероломное превосходительство!

Паша вздохнул со стоном:

— О молодость!.. О былые времена!.. О дети, почему вы так быстро растёте?!! Да славится и возвышается мудрость Твоя, о Господи!

Он прочитал строки из стихотворения:

Моё копьё не отклонялось от злорадства врага,

Ему подходили и утро, и вечер.

Мехран, подёрнув бровями, переспросил:

— От злорадства врага?! Нет уж, скажите лучше «От насмешек Мехрана»!

— Сукин ты сын, не порть нам настроение своей болтовнёй! Нельзя шутить, когда мы вспоминаем прекрасное былое время. Иногда слёзы лучше улыбок, они более гуманны и полны признательности. Вот послушайте ещё такое стихотворение:

Она отвергла меня, но том, о чём она не знала

Были седина и плешь.

— Что вы думаете о словах «то, о чём она не знала»?

Тут Мехран заговорил тоном продавца газет:

— Газеты «События», «Пирамиды», «Египтянин»…

Паша в отчаянии взмолился:

— Это не твоя вина, это…

— Ваша вина!

— Моя?.. Меня винить не в чем. Когда я познакомился с тобой, ты был развращён настолько, что тебе мог бы позавидовать сам Иблис. Но я не позволю тебе испортить атмосферу, созданную воспоминаниями. Вот послушайте ещё одно стихотворение:

Я был лишён молодости, когда был совсем юн.

Как ветка лишается листвы.

Мехран встревоженно спросил:

— Как ветка, паша?

Паша перевёл взгляд на Ридвана и Хилми, которых объял смех:

— Ваш друг словно труп, которого не трогает поэзия! Но скоро он пожалеет об этом, когда о каждом встреченном красавце будет говорить в прошедшем времени. — Тут он обратился к Мехрану. — А как же друзья прошлого, ты забыл их, сын старой карги?

— О, да сохранит их Аллах… Это были образцы красоты и жеманства…

— Что тебе известно о Шакире Сулеймане?

— Он был заместителем министра внутренних дел и салонной собачонкой у англичан, пока не вышел на пенсию раньше срока во время второго или третьего правительства Ан-Наххаса, точно не помню. Полагаю, что сейчас он удалился от мира и сидит у себя в Кум Хамаде…

— Какие чудесные были те дни! А как там Хамед Ан-Наджди?

— Ему не повезло больше всех остальных наших друзей! Он остался у разбитого корыта, и теперь по ночам обходит общественные уборные…

— Он был остроумным и обаятельным малым, но при этом азартным игроком и дебоширом. А Али Рафат?

— Благодаря «своим стараниям» он сумел стать членом совета директоров сразу в нескольких компаниях, но говорят, что его репутация стоила ему поста в правительстве!

— Не следует верить тому, что говорят люди. В правительство получили назначение те, чья слава распространилась далеко за пределами нашего королевства, но как я уже много раз указывал вам, обладание добродетелями для нас гораздо важнее, чем для других! Если хоть один из вас достигнет их, то его и попрекнуть будет не в чем. Мамлюки правили Египтом в течение многих поколений, и их потомки до сих пор пользуются всеми благами богатства и высокого положения. Однако что такое эти мамлюки?! Ничего! Раб, которым владеют! Я расскажу вам одну очень важную историю…

Паша некоторое время хранил молчание, словно собираясь с мыслями, потом сказал:

— Тогда я ещё был председателем суда. И к нам попало гражданское дело об оспариваемом наследстве. До рассмотрения дела кто-то познакомил меня с одним красивым юношей с лицом как у Ридвана, станом как у Хилми и…, - он указал на Мехрана…, - и изяществом этого пса в самом расцвете молодости!.. Некоторое время мы поддерживали дружбу, и я не знал, что у него есть одна тайна, пока не настал день рассмотрения дела, и он представлял одну из сторон! И что вы думаете, я сделал?

Ридван пробормотал:

— Ну и ситуация!

— Я дал себе отвод по этому делу без каких-либо колебаний!

Ридван и Хилми высказали восхищение, а Мехран возразил:

— И все его усилия, значит, пропали даром?!

Паша, не обратив внимания на замечание Мехрана, продолжал:

— Но это ещё не всё. Я порвал с ним из презрения к его скверному характеру. Да, если у человека отсутствует нравственность, он ничего не стоит. Не англичане самые умные люди. Французы и итальянцы умнее их, однако они господствуют благодаря своей морали, а значит, господствуют над всем миром! Вот почему я отвергаю банальную, низкопробную красоту.

Али Мехран со смехом спросил его:

— Я так понимаю, что вы держали меня при себе потому, что я обладаю нравственностью?

Отмахнувшись от него рукой, паша сказал:

— Нравственность может быть разной. От судьи требуется, чтобы он был добродетельным и справедливым, министр должен обладать чувством долга и ответственностью перед обществом, а друг — искренним и верным. А ты, без сомнения, буян и хам в большинстве случаев, однако честный и…

— Надеюсь, что лицо моё покрылось румянцем смущения!

— Аллах не налагает на душу больше того, что она может вынести!.. На самом деле мне довольно и того хорошего, что есть в тебе. И к тому же ты ещё муж и отец, а это ещё одна добродетель. Счастье могут по-настоящему ценить только те, которые страдают из-за тишины в доме. Поселившаяся в доме тишина — это одно из мучений в старости!

Ридван неодобрительно заметил:

— Я думал, что старость это любовь к покою и тишине.

— Представления молодых людей о старости — это заблуждение. Представления стариков о молодости — это сожаления. Скажи-ка мне, Ридван, что ты думаешь о браке?

Ридван нахмурился и ответил:

— Я вам уже говорил это раньше, паша.

— И нет надежды, что ты передумаешь?

— Не думаю.

— Почему?

Ридван немного поколебался и сказал:

— Удивительно, но я даже и не знаю. Но женщина кажется мне созданием, вызывающим отвращение!

В увядших глазах появился грустный взгляд:

— Какая жалость! Разве ты не видишь, что даже Мехран — и тот муж и отец? И твой друг Хилми тоже сторонник брака? Мне вдвойне жаль — не только тебя, но и себя, потому что часто меня озадачивало то, что я читал и слышал о красоте женщины, хотя и держал своё мнение при себе из уважения к памяти матери. Я очень сильно её любил. Она отдала Богу душу у меня на руках, когда мои слёзы капали на её лоб и щёки. Как бы я хотел, Ридван, чтобы ты смог преодолеть все свои проблемы…

Ридван рассеянно и задумчиво сказал:

— Человек может прожить и без женщины… Это не проблема!

— Человек может прожить и без женщины, но в этом-то и проблема! Ты можешь не обращать внимания на то, о чём спросят другие, но как насчёт тебя самого? Возможно, ты скажешь, что женщина вызывает у тебя отвращение, но почему же она не вызывает отвращения у других? Ты ощущаешь, что ты сродни неизлечимой болезни и сторонишься всего мира. Но это худший компаньон одиночества. Может быть, после тебе будет стыдно того, что ты вынужденно продолжаешь презираешь женщин.

Али Мехран в отчаянии фыркнул и сказал:

— Я мечтал о приятном вечере, достойном прощания!

Абдуррахим-паша засмеялся и спросил:

— Но это же прощание с паломником!.. Что ты вообще знаешь о прощании с паломниками?

— Я провожу вас с молитвой и встречу с розовощёкими и прекрасными, и тогда посмотрим, что вы будете делать!

Паша ударил рукой об руку и засмеялся:

— Предаю себя в руки Всемогущего Аллаха!

51

На пересечении улиц Шариф и Каср Ан-Нил перед кафе «Ритц» Камаль неожиданно столкнулся с Хусейном Шаддадом! Оба остановились и уставились друг на друга. Камаль воскликнул:

— Хусейн!

Тот в свою очередь тоже воскликнул:

— Камаль!

Они обменялись тёплым рукопожатием и радостно засмеялись.

— Какая приятная неожиданность после стольких лет!

— Сколько лет, сколько зим!.. Ты так сильно изменился, Камаль. Но не буду забегать вперёд, возможно, я только преувеличиваю! Фигура та же, как и в целом внешний вид. Но откуда эти солидные усы?!.. И эти классические очки и трость!.. И эта феска, которую уже никто, кроме тебя, не носит?!..

— Ты тоже сильно изменился!.. Располнел даже больше, чем я мог себе представить. Это в духе парижских традиций?.. Где тот Хусейн, которого я знал?!

— А где тот Париж?.. Где Гитлер и Муссолини?.. Что с нами стало? Я направлялся в «Ритц» выпить стакан чаю. Не возражаешь, чтобы посидеть немного вместе?

— С превеликим удовольствием…

Они вошли в «Ритц» и уселись за столик у окна, выходящего на улицу. Хусейн Шаддад заказал чай, а Камаль кофе. Затем они вновь с улыбкой принялись рассматривать друг друга. Хусейн стал намного крупнее и вширь, и ввысь. Но интересно, что он делал в жизни? Странствовал ли по миру, как когда-то хотел? Но несмотря на улыбку в его глазах, в них отражался грубый взгляд, словно сменивший детский период, что был в них до того. Прошёл уже год с момента встречи Камаля с Будур на улице Фуада Первого. За это время он оправился от любовного рецидива, и всё семейство Шаддад отступило в дальний угол забвения. Появление же Хусейна пробудило его душу от дремоты. Прошлое вновь предстало перед ним, словно распространяя все те радости и боль.

— Когда ты вернулся из-за границы?

— Почти год назад…

«И ты совсем не делал попыток встретиться со мной?! Но в чём можно тебя упрекнуть, если я сам забыл тебя и уже давно окончил нашу дружбу?!»

— Если бы я знал, что ты вернулся в Египет, то примчался бы увидеть тебя!

По лицу Хусейна не было заметно, что от слов Камаля его охватила неловкость или смущение. Он просто ответил:

— Когда я вернулся, я обнаружил, что меня ждали проблемы. Разве тебя не достигли известия о нас?

Лицо Камаля омрачилось, и он коротко с сожалением произнёс:

— Да, через нашего друга Исмаила Латифа.

— Он уехал в Ирак два года назад, как мне рассказывала мать… Словом, по возвращении меня ожидало множество проблем, я уже говорил тебе. И потом мне пришлось работать, и я работаю днём и ночью!

Это был Хусейн Шаддад 1944 года разлива! Тот самый, что считал работу преступлением против человечества. Неужели это прошлое существовало? Вероятно, единственным свидетельством тому был стук его собственного сердца.

— А ты помнишь последний раз, когда мы встречались?!

— Ох!..

Тут к ним подошёл официант с чаем и кофе, прежде чем Хусейн закончил говорить. Хотя было видно, что он не питает особого энтузиазма перед воспоминаниями!..

— Дай мне напомнить тебе. То был 1926 год.

— Браво, какая память!.. — он рассеянно заметил… — Семнадцать лет в Европе!

— Расскажи мне о своей жизни там!

Хусейн покачал головой, поседевший лишь в районе висков, и сказал:

— Давай это отложим до поры до времени. Сейчас довольствуйся такими заголовками: «То были годы путешествий и радости, похожие на мечту. Любовь и женитьба на парижанке из почтенной семьи. Война и эвакуация на юг, банкротство моего отца, работа в магазине моего тестя, возвращение в Египет без жены для подготовки ей достойной жизни здесь». Что ещё ты хочешь знать?

— У тебя есть дети?

— Нет…

Он словно не хотел говорить. Но что же осталось от их прежней жизни, чтобы заставить Камаля жалеть о ней? Несмотря на это, он обнаружил в себе сильное желание раскрыть двери прошлого, и спросил:

— А как насчёт твоей прежней философии?

Хусейн ненадолго задумался, затем саркастично засмеялся и ответил:

— В течение многих лет я погружён в работу. Я всего-навсего теперь деловой человек!

Где же тот дух Хусейна Шаддада, в котором Камаль искал утешения и находил эмоциональное блаженство? Уж точно не в этом массивном человеке. Возможно, он нашёл себе новую обитель — в Риаде Калдасе. Этого же человека он не знал. Единственной связующей нитью с ним было непознанное прошлое, то прошлое, от которого он желал сохранить живой образ, а не холодную фотокарточку.

— И что ты делаешь сейчас?

— Один из друзей моего отца нашёл мне работу в бюро цензуры, где я работаю с полуночи до рассвета. И ещё я занимаюсь переводами для некоторых европейских газет…

— А когда ты не работаешь?

— Очень редко. Трудности облегчает то, что я приглашу свою жену в Египет, когда подготовлю для неё такой уровень жизни, который ей подходит. Она из почтенной семьи, и когда я женился на ней, то считался богачом!..

Произнеся эти слова, он громко рассмеялся, словно подшучивал сам над собой, а Камаль улыбнулся так, словно поощряя Хусейна, и про себя отметил: «К счастью, я уже давно забыл тебя, иначе я бы плакал над тобой в глубине души!»

— А ты, Камаль, чем занимаешься?

Тут он поправил себя:

— Помню, что ты очень любил культуру!

«Его следует поблагодарить за такое напоминание!» Он не питал к нему уже никаких чувств, словно тот был покойником, как, впрочем, и его друг к нему. «Мы умираем и вновь оживаем много раз за день!»

Камаль ответил ему:

— Я преподаватель английского языка…

— Преподаватель! Да… Да… Сейчас я вспоминаю. Ты ведь хотел стать писателем?

«Какие безуспешные надежды!»

— Я публикую статьи в журнале «Аль-Фикр», и может быть, скоро соберу несколько из них в книгу!

На лице Хусейна появилась понурая улыбка:

— Ты счастлив, так как реализовал мечты своей юности. Я же…

И он снова засмеялся. Для Камаля же его слова «Ты счастлив» прозвучали как-то странно. Но ещё более странным был тон, с которым он произнёс их, указывающий на зависть. Наконец-то, хоть один раз он был счастлив и достоин зависти! Но от кого? От главы семейства Шаддад! Однако в знак вежливости Камаль произнёс:

— Зато какая карьера у тебя в жизни!

Последний с улыбкой сказал:

— У меня нет выбора. Моя единственная надежда — вернуть кое-что из того уровня, что был в прошлом…

Наступила пауза. Камаль внимательно глядел на Хусейна. Это вызывало у него другие образы из прошлого. Наконец он нашёл в себе силы спросить:

— А как твои родные?

Тот уклончиво ответил:

— Хорошо…

Камаль немного поколебался и спросил снова:

— У тебя ведь была младшая сестра. Я забыл её имя. Как она поживает сегодня?

— Будур?! Она вышла замуж год назад…

— Машалла. Наши дети вступают в брак!

— А ты так и не женился?

«Интересно, он уже ничего не помнит?»

— Нет…

— Поторопись, а иначе опоздаешь на поезд…

Камаль засмеялся:

— Он уже намного миль впереди меня…

— Может быть, ты невольно возьмёшь да женишься. Уж поверь мне. У меня в планах тоже не было вступать в брак, однако я женат уже больше десяти лет…

Камаль равнодушно пожал плечами и сказал:

— Лучше расскажи мне, как тебе жизнь там, ведь ты провёл столько лет во Франции?

— После оккупации жизнь там была не из самых лёгких, здесь легче, чем там…, - он добавил с ностальгией… — Однако Париж… Где же, где тот Париж?!

— Почему ты не остался во Франции?

Хусейн досадливо сказал:

— Жить полностью за счёт тестя?! Ну уж нет. Из-за условий военного времени не осталось никакого оправдания, чтобы не уехать. Потом мне просто пришлось уехать!

«Интересно, был ли то отголосок его былого высокомерия?» Почувствовав, что его так и тянет встать на опасный и вместе с тем мучительный путь приключений, Камаль лукаво спросил:

— А какие новости от нашего друга Хасана Салима?

Хусейн посмотрел на него в замешательстве на какой-то миг, и холодно ответил:

— Я ничего о нём не знаю!

— Как же так?!

Отведя взгляд через окно на улицу, Хусейн произнёс:

— Уже два года, как мы не поддерживаем с ним связь!

С нескрываемым удивлением Камаль спросил:

— Ты имеешь в виду…?!

И не закончил свою фразу от навалившейся неожиданности. Вернулась ли Аида в Аббасийю снова, на этот раз как разведённая женщина?!.. Но лучше отложить это и подумать обо всём позже. Он спокойно сказал:

— Последнее, что рассказал мне о нём Исмаил Латиф, была его поездка в Ирак!

Хусейн мрачно произнёс:

— Моя сестра пробыла с ним в этой поездке не больше месяца. Затем она вернулась одна…, - тут он понизил голос… — Да упокоит её Господь!

— Как?!..

Это слово вырвалось у Камаля нечаянно, но было слышно за соседними столиками. Хусейн с удивлением поглядел на него и спросил:

— Ты не знал?! Она умерла год назад!

— Аида?!

Хусейн утвердительно кивнул, и одновременно Камаль испытал стыд от того, что произнёс это имя вслух. Но длилось это чувство не более мига. Теперь, казалось, любые слова не имели значения. Он ощутил круговорот пространства, описывающего круги в голове. Но то было изумление и ужас, а не грусть и боль. В конце концов он заговорил:

— Какая печальная новость! Да будет долгой твоя жизнь!

Хусейн сказал:

— Она вернулась из Ирака одна и оставалась вместе с матерью месяц, затем вышла замуж за Анвара-бека Заки, инспектора отдела английского языка, но и с ним она прожила только два месяца, после чего заболела и скончалась в коптской больнице.

Как мог его ум следовать за всеми этими событиями с такой бешеной скоростью?!.. Но он же сказал — Анвар-бек Заки — а это главный инспектор преподавательского отдела Камаля. Он, видимо, много раз удостаивался чести встретиться с ним. И тот был мужем Аиды… Боже мой! Только сейчас он вспомнил, как шёл на похоронной процессии супруги главного инспектора год назад. Так значит, это и была Аида?! Но как же он тогда не встретился с Хусейном?

— Ты был здесь, когда она умерла?

— Нет… Она умерла ещё до моего возвращения в Египет…

Покачав головой от удивления, Камаль сказал:

— Я был на её похоронах, но не знал, что это твоя сестра!

— Как так?

— В тот день я узнал в школе, что супруга главного инспектора скончалась, и что похоронная процессия пройдёт, начиная с площади Исмаилийя, и отправился с несколькими своими коллегами-учителями, не прочитав в газетах траурного объявления. Мы шли вместе с другими провожающими до мечети Джаркас. Это было год назад…

Хусейн грустно улыбнулся и сказал:

— Да будут твои хлопоты вознаграждены…

Если бы она умерла в 1926 году, он бы сошёл с ума или покончил с собой. Сегодня же эта была для него обычная новость. Удивительно то, что он сам участвовал в её похоронах, не зная того. В тот момент он всё ещё оставался в плену горького опыта, вызванного замужеством Будур, и вероятно, покойная и приходила ему на ум, но вместе с образами Будур и её семьи. Он помнил день похорон, когда подошёл к Анвару-беку с соболезнованиями, затем сел среди других сопровождающих, и когда всем сказали встать по прибытии гроба, он посмотрел на красивый деревянный ящик, украшенный белым шёлком. Кто-то из коллег шепнул, что это вторая жена инспектора… Она пала жертвой воспаления лёгких. Камаль простился с гробом, не зная, что прощается со своим прошлым. Кто был её мужем? Мужчина, которому было за пятьдесят, уже имевший одну жену и детей. Как ангел прошлых лет мог согласиться стать его женой?

«Ты считал, что она выше брака. И вот она получает развод, а затем довольствуется статусом второй жены!»

Пройдёт ещё много времени, прежде чем остынет пыл в этой груди, но не из-за грусти или боли, а из-за шока и изумления, из-за исчезновения в мире восторженных мечтаний, из-за потери прошлым своей очаровательной тайны навсегда.

«Если и была грусть, то из-за того, что ты не грустил так, как следовало бы тебе!»

— Но что изменило Хасана Салима?

Хусейн презрительно встряхнул головой:

— Этот подлец влюбился в сотрудницу полномочного представительства Бельгии в Ираке, и моя покойная сестра разозлилась из-за такого оскорбления её чести и потребовала развода…

«В такой ситуации для мужчины единственным утешением служит то, что даже очевидные аксиомы Евклида уже не кажутся такими уж полностью очевидными!»

— А как же её дети?

— Они у бабушки со стороны отца.

«А она? Где же она? Что стало с ней за этот год? Могло ли быть так, что она познакомилась с Фахми или господином Ахмадом Абд Аль-Джавадом или Наимой?»

Тут Хусейн Шаддад встал и сказал:

— Мне пора. Дай мне повидаться с тобой. Я обычно ужинаю в «Ритце».

Камаль тоже поднялся в свою очередь. Они пожали друг другу руки, и он пробормотал:

— Иншалла…

На этом они расстались, и Камаль почувствовал, что больше никогда не увидит его, да и не было ему нужды вновь видеть его, как и Хусейну не было нужды видеть его, Камая. Выйдя из кафе, он сказал про себя: «Мне так грустно, Аида, что я не скорбел по тебе так, как следовало бы…»

52

Ночью, перед самым рассветом в дом семейства Шаукат на улице Суккарийя постучали. За первым стуком раздался и второй, так что спавшие жильцы дома проснулись. И едва служанка открыла дверь, внутри раздалась тяжёлая поступь шагов, как эхо разнёсшихся по двору, лестнице и всем трём квартирам. Ибрахим Шаукат вышел в зал; его утомлённая старостью голова отяжелела от сна, и тут он увидел перед собой офицера полиции посреди группы полицейских и сыщиков. Изумлённый, он в тревоге спросил их:

— Да убережёт нас Господь от всяческого зла. Что тут происходит?

Старший офицер грубо спросил его:

— Вы разве не отец Ахмада ибн Ибрахима Шауката и Абдуль Мунима ибн Ибрахима Шауката, что проживают в этом доме?

Изменившись в лице, Ибрахим ответил:

— Да…

— У нас есть приказ обыскать весь дом…

— Зачем, ваша честь?

Тот не обратил внимания на вопрос и повернулся к своим подчинённым, отдавая приказ:

— Обыщите…

Полицейские бросились в комнаты, исполняя приказ, тогда как Ибрахим Шаукат спросил:

— Зачем вы обыскиваете мою квартиру?

Но чиновник проигнорировал его. Хадиджа, вынужденная покинуть спальню, в которую ворвались сыщики, набросив на себя чёрную шаль, в гневе закричала:

— У вас разве нет уважения к женщинам?! Мы что, воры, господин начальник?!

Она гневно посмотрела ему в лицо, и внезапно почувствовала, что уже видела это лицо раньше, или, если говорить более точно, впервые видела оригинал ещё до того, как начала стареть. Но только где и когда? «Боже мой, это же он, несомненно! Он не так уж сильно изменился. Как там его зовут?»

Она без колебаний сказала:

— Вы ведь были офицером в полицейском участке в Гамалийе двадцать лет назад, нет, тридцать? Я уже точно не помню…

Офицер с удивлением поднял на неё глаза, и Ибрахим Шаукат тоже с любопытством поглядел на них обоих. Она спросила:

— Вас ведь зовут Хасан Ибрахим, не так ли?

— Вы, госпожа, знаете меня?

Она с мольбой в голосе произнесла:

— Я дочь господина Ахмада Абд Аль-Джавада и сестра Фахми ибн Ахмада, которого англичане убили во время революции. Вы разве не помните его?

В глазах чиновника появилось удивление, и впервые он заговорил учтивым тоном:

— Да помилует его Господь…

Тогда она ещё больше стала умолять:

— Я его сестра. И вам нравится вот так унижать мой дом?

Полицейский отвернулся и оправдывающимся тоном сказал:

— Мы лишь выполняем приказы, госпожа.

— Но почему, ваша честь? Мы добрые люди!

Полицейский мягко возразил:

— Да, но не ваши сыновья…

Хадиджа возмущённо воскликнула:

— Они же племянники вашего старого друга!

Не глядя в их сторону, офицер ответил:

— Мы выполняем приказы Министерства внутренних дел.

— Они не причинили никакого вреда. Они хорошие мальчики, клянусь вам…

Полицейские и сыщики вернулись в зал, не найдя ничего, и начальник велел им покинуть квартиру. Затем, повернувшись к супругам, стоящим по-прежнему перед ним, сказал:

— До нас дошли сведения о подозрительных собраниях в их квартирах…

— Это всё ложь, господин начальник!

— Надеюсь, что так. Но сейчас я вынужден арестовать их обоих до тех пор, пока не закончится расследование в отношении них. Возможно, исход будет вполне благоприятным!

Дрожащим голосом, вся в слезах, Хадиджа закричала:

— Вы их и правда потащите в участок? Это же… Я не могу себе представить… Простите их, умоляю вас жизнью ваших детей!

— Я не могу это сделать. У меня есть чёткий приказ арестовать их. Доброй ночи!

С этими словами он покинул комнату. Хадиджа не задержалась и тоже вышла, а вслед за ней её пожилой супруг. Они спустились по лестнице, не обращая ни на что внимания. Карима, что в ужасе стояла на ступенях перед квартирой, увидела их и воскликнула:

— Тётя, они забрали его, забрали его в тюрьму…

Хадиджа бросила окаменевший взгляд в сторону её квартиры и быстро спустилась в первую квартиру, где застала Сусан, также стоящую у дверей и хмуро глядящую во двор. Она поглядела в ту же сторону и увидела Абдуль Мунима и Ахмада в окружении полицейских, что уводили их, и не сдержавшись, закричала изо всех сил и хотела было уже пуститься в догоню за ними, если бы рука Сусан не остановила её. Хадиджа неистово развернулась в её сторону, однако Сусан спокойным, но грустным голосом заметила:

— Успокойтесь. Они не нашли ничего сомнительного, и против них нет и не будет никаких улик. Из уважения к чести Абдуль Мунима и Ахмада не бегите за ними…

Хадиджа закричала на неё:

— Твоему спокойствию можно позавидовать!

Сусан мягко и терпеливо ответила:

— Будьте уверены, они в целости и сохранности вернутся домой…

Хадиджа резко спросила её:

— Откуда тебе знать?

— Я уверена в том, что говорю…

Хадиджа не обратила внимания на её слова и повернулась к мужу. Ударив рукой об руку, заговорила:

— Вот так неверность! Я говорю, что они племянники его покойного друга Фахми, а он говорит: «У меня приказ». Почему Господь наш забирает добрых людей и оставляет подлецов?!

Сусан подошла к Ибрахиму и сказала:

— Они обыщут теперь дом на Байн аль-Касрайн! Я слышала, как сыщик говорил начальнику, что ему знаком дом их деда на Байн аль-Касрайн, и заместитель начальника предложил ему обыскать и там из предосторожности, выполняя приказ, чтобы узнать, не спрятали ли они и там листовки и воззвания!

Хадиджа воскликнула:

— Я отправляюсь к матери. Может быть, Камаль сможет что-то сделать. Ох, Боже, я вся пылаю…

Она надела пальто и быстрыми возбуждёнными шагами покинула Суккарийю. На улице было холодно и ещё темно. Петухи кукарекали в ответ приветствиям друг друга. Она спустилась по кварталу Аль-Гурийя и пересекла базар ювелиров в сторону Ан-Нахасин. У дверей дома она застала агента полиции, а во дворе — ещё одного, затем поднялась по лестнице, с трудом переводя дыхание…

Вся семья вынужденно пробудилась из-за звонка в дверь. Умм Ханафи в ужасе сообщила им: «Полиция!» Камаль бросился во двор, где встретился с начальником, и в тревоге спросил его:

— Что здесь происходит, эфенди?

Полицейский спросил его:

— Вы знаете Абдуль Мунима ибн Ибрахима и Ахмада ибн Ибрахима?

— Я их дядя!

— Чем вы занимаетесь?

— Учитель в школе Силахдар…

— У нас есть приказ провести обыск в доме!

— Но зачем? Какое обвинение вы предъявляете?

— Мы ищем подпольные листовки этих молодых людей, которые они могли спрятать здесь!

— Заверяю вас, что в нашем доме нет никаких листовок. Пожалуйста, ищите, если считаете нужным…

Камаль заметил, что он приказал своим людям подняться на крышу и лестницу, сам же прошёл вслед за ним в дом. Обыск не походил на перевёртывание всего дома с ног на голову, ибо полицейский удовлетворился осмотром комнат и бросил поверхностный взгляд на его кабинет и книжные шкафы, и Камаль перевёл дыхание и даже смог любезным тоном задать ему вопрос:

— Вы обыскали их дом?

— Конечно…

Спустя короткий миг он сказал:

— Они сейчас под стражей в полицейском участке!

Камаль встревоженно спросил:

— Против них есть какие-то доказательства?

С непривычной для человека такого положения, как у него, офицер ответил:

— Надеюсь, что до этого не дойдёт. Хотя расследование поручено прокуратуре.

— Благодарю вас за такую учтивость!

Спокойно улыбаясь, офицер сказал:

— Не забывайте, что я не стал обыскивать ваш дом!

— Да, господин, я даже не знаю, как вас благодарить!

Тут полицейский повернулся к нему и спросил:

— Вы ведь брат покойного Фахми?

Глаза Камаля расширились от удивления, и он ответил:

— Да. Вы его знали?

— Мы были друзьями. Да упокоит Господь его душу…

Камаль с надеждой в голосе сказал:

— Какое счастливое совпадение…, - он протянул ему руку… — Камаль ибн Ахмад Абд Аль-Джавад…

Офицер пожал ему руку и сказал:

— Хасан Ибрахим, начальник полицейского участка в Гамалийе! Я начинал там младшим офицером и вот дослужился до командира…

Покачав головой, он добавил:

— У нас были чёткие приказы. Надеюсь, что против них не найдут ничего, в чём можно было бы их обвинить.

Тут до них долетел голос Хадиджи, которая говорила с матерью и Аишей и плакала, рассказывая о том, что случилось. Офицер сказал:

— Это их мать. Она узнала меня, какая у неё удивительная память! А затем напомнила мне о покойном Фахми, но уже после тщательного обыска в их доме. Заверьте её, что всё будет в порядке, насколько сможете.

Они стали спускаться вместе. И когда проходили мимо второго этажа, Аиша с явной резкостью метнулась к ним и злобно поглядела на офицера, прокричав:

— Почему вы без всякой причины арестовываете детей других людей? Разве не слышите рыданий их матери?

Словно в ответ на такую неожиданную нападку офицер перевёл на неё взгляд, затем вежливо опустил его и заметил:

— Скоро их отпустят, Иншалла…

Отойдя от дверей на приличное расстояние, он спросил Камаля:

— Это ваша мать?

— Нет, моя сестра! Ей нет ещё и сорока четырёх лет, но ей очень не повезло в жизни. Несчастья сломили её…

Офицер в изумлении повернулся к нему, и Камалю показалось, что с губ его вот-вот сорвётся вопрос, однако поколебавшись на мгновение, он отказался от этой затеи. Они пожали друг другу руки во дворе дома, и прежде чем полицейский отправился дальше своим путём, Камаль спросил:

— Позволено ли мне навестить их в участке?

— Да…

— Спасибо…

Камаль вернулся в гостиную и присоединился к матери и сёстрам, сказав им:

— Завтра я навещу их. Нет причины бояться. После расследования их отпустят…

Хадиджа не смогла сдержаться и разрыдалась, а Аиша нервно закричала:

— Ты-то не плачь, довольно наших слёз. Они вернутся к тебе. Слышишь?

Хадиджа стонала:

— Не знаю… Не знаю… Мои сыновья в тюрьме!

Амина молчала, словно скорбь сделала её немой. Пытаясь внушить им спокойствие, Камаль заявил:

— Офицер нас знает. Он был другом покойного Фахми. Он и так невероятно сжалился над нами при обыске дома, и нет сомнений в том, что он будет обращаться с ними мягко!

Мать подняла голову и вопросительно посмотрела на Камаля. Хадиджа недовольно процедила:

— Это Хасан Ибрахим. Вы не помните его, мама?.. Я сказала ему, что я сестра Фахми, а он лишь сказал в ответ: «Мы выполняем приказ, госпожа!» Эти приказы у него в глазах!

Мать поглядела на Аишу, но нельзя было сказать, что она что-то помнила…

Затем Амина отвела Камаля в сторону и с явным волнением заговорила с ним:

— Сынок, я так ничего и не поняла. Почему их арестовали?

Камаль задумался над тем, что ему следует сказать, и ответил:

— Правительство ошибочно полагает, что они действуют против него!

Она лишь недоумённо покачала головой и сказала:

— Твоя сестра говорит, что они арестовали Абдуль Мунима потому, что он один из «Братьев-мусульман». Почему они хватают мусульман?

— Правительство считает, что они настроены против него…

— А Ахмад?!.. Она сказала, что он… Я забыла это слово. Как его там, сынок?!

— Социалист? Социалисты, как и «Братья» под подозрением правительства!

— Социалисты?! Это шииты, сторонники нашего господина, халифа Али?

Камаль спрятал улыбку и ответил:

— Нет, социалисты, а не шииты. Это партия, выступающая против правительства и англичан!

Озадаченная женщина лишь тяжко вздохнула и спросила:

— Когда их освободят? Погляди на свою несчастную сестру! Правительство и англичане не нашли ничего лучше, кроме нашего дома, на который и так свалились все несчастья!

53

На рассвете среди полной тишины раздался азан на утреннюю молитву, когда начальник полицейского участка в Гамалийе вызвал к себе в кабинет Абдуль Мунима и Ахмада. Вооружённый полицейский привёл их, и начальник приказал ему выйти. Он внимательно поглядел на обоих, затем отдельно на Абдуль Мунима, и наконец спросил его:

— Ваше имя, возраст и профессия?

Абдуль Муним уверенно и спокойно ответил:

— Абдуль Муним ибн Ибрахим Шаукат, двадцать пять лет, следователь отдела расследований Министерства образования.

— Как же вы можете нарушать государственные законы, когда сами представляете закон?!

— Я не нарушал закон. Мы работаем открыто, пишем в газеты и выступаем с проповедями в мечетях. Тем, кто призывает к религии Аллаха, нечего бояться.

— Разве в вашем доме не устраиваются подозрительные собрания?

— Нет, это были обычные собрания друзей, на которых мы обмениваемся мнениями, советами и религиозными наставлениями…

— А входит ли сюда ещё и агитация против союзнических держав?

— Вы имеете в виду Англию, господин? Она же наш вероломный враг. Государство, которое попирает своими танками нашу честь, не может зваться союзническим…

— Вы образованный человек и должны были понимать, что у военного времени свои условия, накладывающие ограничения!

— Я понимаю то, что Британия наш первейший враг в этом мире!

Офицер повернулся к Ахмаду с вопросом:

— А вы?

С полуулыбкой на губах Ахмад ответил:

— Ахмад ибн Ибрахим Шаукат, двадцать четыре года, редактор в журнале «Новый человек»…

— У меня имеются серьёзные сообщения о ваших экстремистских статьях. И кроме того, ваш журнал, как известно, пользуется дурной репутацией…

— Мои статьи не выходят за границы защиты принципов социальной справедливости…

— Так вы коммунист?

— Я социалист. А большинство депутатов парламента призывают к социализму, да и сам закон не осуждает коммунизм за его идеи, пока он не прибегает к насильственным методам…

— Так значит, мы должны подождать, пока собрания, что вы устраиваете у себя в квартире, не превратятся в насилие?

Ахмад задался вопросом, неужели им стала известна тайна их листовок и ночных выступлений?! И ответил:

— Я собираю у себя дома только близких друзей, и у меня бывает в день не более четырёх-пяти человек. Наши идеи весьма далеки от насилия…

Офицер перевёл взгляд с одного на другого, и немного поколебавшись, сказал:

— Вы оба образованные и… воспитанные. И к тому же женатые, не так ли? Ладно. Не лучше ли будет вам заняться своими личными делами и избегать неприятностей?..

Абдуль Муним ответил ему своим зычным голосом:

— Благодарю вас за совет, которому я никогда не последую…

Офицер не удержался от короткого смешка, вырвавшегося у него как будто помимо его воли, и сказал:

— Во время обыска мне стало известно, что вы внуки покойного Ахмада Абд Аль-Джавада, и ваш покойный дядя Фахми был моим близким другом. Полагаю, вы знаете, что он погиб… на заре своей юности, когда его товарищи выжили, чтобы потом занять высокие посты…

Ахмад, раскусивший секрет такой странной мягкости офицера, поразившей его, сказал:

— Позвольте мне спросить вас, господин, каким бы стал Египет, если бы не жертвы, принесённые моим дядей и другими, подобными ему?!

Офицер покачал головой и промолвил:

— Рассудительно подумайте над моим советом вам, и избавьтесь от этой губительной философии!..

Тут он встал:

— Вы останетесь гостями в нашей тюрьме до тех пор, пока не будет закончено расследование. Желаю вам приятного пребывания…

Они покинули комнату, где их взяли под стражу ефрейтор и два вооружённых полицейских, и все вместе спустились на первый этаж, затем свернули в тёмный и очень влажный зал и немного прошли вперёд, где их встретил тюремщик со своим электрическим фонарём, словно для того, чтобы показать им дверь камеры. Он открыл дверь и провёл их в камеру, направив фонарь на циновки, приготовленные для них. Фонарь осветил место, которое оказалось камерой средних размеров с высоким потолком и маленьким зарешёченным окошком в самом верху стены. Камера оказалась заселена постояльцами: двумя молодыми людьми по виду похожими на студентов, и тремя босыми мужчинами отталкивающей безобразной наружности.

Как только дверь за ними закрылась и опустилась темнота, проникший в камеру свет и движение шагов вновь прибывших разбудил спящих. Ахмад шёпотом сказал брату:

— Я не буду садиться сюда, иначе меня убьёт эта сырость, лучше давай дождёмся утра стоя!

— Мы вынуждены будем присесть рано или поздно. Ты знаешь, когда нас освободят из этой тюрьмы?

Тут послышался голос — они отчётливо осознали, что он принадлежал одному из юношей:

— Всё равно придётся вам сесть. Это неприятно, конечно, но это легче, чем простоять так несколько дней…

— Вы здесь давно?

— Уже три дня!

Наступила пауза, пока голос не спросил снова:

— Почему вас арестовали?

Абдуль Муним лаконично ответил:

— Очевидно, по политическим причинам…

Голос засмеялся:

— В последнее время большинство тех, кто сидит в этой тюрьме, попадали сюда по политическим причинам. До вашего прихода нас было меньшинство…

Ахмад спросил его:

— В чём вас обвиняют?

— Сначала скажите вы, вы ведь новички! Хотя нет смысла задавать вопросы, после того, как мы заметили у одного из вас такую же бороду, как у «Братьев»!

Улыбаясь в темноте, Ахмад спросил его:

— А вы?

— Мы оба — студенты-юристы, обвиняемые в распространении подпольных листовок, как они говорят…

Ахмад рассвирепел и спросил:

— Они поймали вас с поличным?

— Да…

— А что было в листовках?

— Отчёт о том, как перераспределяют сельскохозяйственные ресурсы в Египте…

— Газеты публикуют это даже на фоне законов военного времени!

— Плюс к этому немного восторженных увещеваний!

Ахмад снова улыбнулся в темноте и впервые почувствовал облечение от того, что он не один. Голос заговорил снова:

— Мы не столько боимся закона, сколько боимся ареста…

— Имеются радостные предвестники перемен…

— Но мы останемся мишенью, кто бы ни пришёл к власти…

Тут раздался грубый громкий голос:

— Хватит уже вам болтать, дайте нам поспать…

От его слов проснулся его товарищ, который спросил, позёвывая:

— Уже утро?

Первый с насмешкой ответил:

— Нет. Но наши приятели считают, что они в курильне опиума…

Абдуль Муним глубоко вздохнул и тихо шепнул Ахмаду:

— Меня бросают в такое место только потому, что я поклоняюсь Аллаху?!

Ахмад, улыбаясь, прошептал ему на ухо:

— А в чём моя вина, если я не поклоняюсь Ему?!

Никто больше не имел желания говорить. Ахмад же задавался вопросом: что послужило причиной для ареста остальных? Кража? Драка? Пьянство и дебош? Он давно уже писал о народе, закутавшись в халат в своём красивом кабинете, и вот он — этот народ, сыпящий проклятия или храпящий во сне. Это были угрюмые жалкие лица, которые он успел заметить в свете фонарей на какой-то миг; вон тот человек почесал голову и подмышки — наверно, у него вши, которые постоянно по нему ползали.

«Он и есть тот самый народ, ради которого ты живёшь. Тогда почему тебя так беспокоит мысль о контакте с ним?! Вон тот человек, на которого возложена миссия спасти всё человечество, должен перестать храпеть и осознать свою историческую роль — подняться ради спасения всего мира!»

Он сказал себе: «Нас объединяет то, что все мы — люди, несмотря на то, что находимся в этом тёмном сыром месте. „Брат-мусульманин“, коммунист, пьяница — все едины, все мы — как один, несмотря на то, что кому-то повезло в жизни, а кому-то — нет». Снова начав разговор сам с собой, он подумал: «Почему ты не занимаешься своими личными делами, как и сказал офицер полиции? У тебя есть любящая жена, солидный доход. Человек счастлив, когда он является мужем или отцом, сыном, служащим, но он всё же обречён на невзгоды или даже смерть, так как он всего-только человек. Неважно, приговорят ли его на этот раз к тюремному заключению или освободят, в глазах его будут стоять эти огромные и мрачные ворота тюрьмы на горизонте всей жизни. Он снова спросил себя: „Что толкает меня на этот опасный, ослепительно яркий путь?.. Не то ли человеческое существо, что скрывается глубоко во мне, сознающее свою суть и понимающее своё общечеловеческое, историческое положение. Отличие человека от всех остальных созданий — в том, что он сам может приговорить себя к смерти по собственной воле и осознанному выбору“…»

Он почувствовал, как сырость пронизывает его ноги и слабость, проникающую в мышцы. Храп соседа проникал во все углы камеры в регулярном ритме. Сквозь решётки маленького окошка Ахмад заметил слабые признаки утреннего света…

54

Врач покинул комнату, а за ним в подавленном настроении Камаль. Догнав врача в гостиной, он поглядел на него с вопросом в глазах, и тот спокойно сказал:

— Мне жаль расстраивать вас, но это полный паралич…

У Камаля сжалось сердце от его слов. Он спросил:

— Она в тяжёлом положении?

— Конечно!.. Одновременно с этим её поразило воспаление лёгких, поэтому я выписал инъекции, чтобы она отдохнула…

— Нет ли надежды на выздоровление?

Врач немного помолчал и сказал:

— Любая жизнь в руках Аллаха. Как врач я могу лишь сделать оценку, что такое состояние не продлится больше трёх дней…

Камаль стойко вынес встречу с этим предвестником смерти и проводил врача до дверей дома, затем вернулся в комнату. Мать спала или казалось, что спит: из-под толстого одеяла не было видно ничего, кроме её бледного лица и косо закрытого рта. У кровати стояла Аиша, которая подошла к нему и спросила:

— Что с ней, брат?.. Что сказал врач?

Стоящая в изголовье кровати Умм Ханафи сказала:

— Она не разговаривает, господин мой. Не произнесла ни слова…

Он про себя сказал: «И отныне не произнесёт», и ответил сестре:

— У неё высокое давление, сопровождаемое лёгкой простудой. Инъекция поможет ей расслабиться!

Вероятно, обращаясь больше к себе, чем к остальным, Аиша прокомментировала:

— Я боюсь. Если она надолго останется прикована к постели, как сейчас, то жизнь в этом доме станет невыносимой…

Камаль отвернулся от неё и спросил Умм Ханафи:

— Ты всем сообщила?

— Да, господин мой. Сейчас придут госпожа Хадиджа и господин Ясин. Что с ней, господин мой?.. Утром она была в прекрасном состоянии и здорова…

Была!.. Он и сам был тому свидетелем! Он прошёл через гостиную, как делал по своему обыкновению каждое утро перед тем, как уйти в школу Силахдар, выпил чашку кофе, которую мать подала ему, и сказал:

— Не выходи сегодня из дома, на улице очень холодно…

Она мягко улыбнулась и сказала:

— Разве день будет хорошим для меня, если я не посещу гробницу нашего господина Хусейна?

Он протестующе заметил:

— Делай, как хочешь. Ты ведь такая упрямая, мама!

Она пробормотала в ответ:

— Да хранит тебя Господь твой…

Затем, когда он уже уходил, произнесла:

— Да осчастливит тебя сегодня Господь наш…

Это был последний раз, когда он застал её в сознании. Весть о том, что ей плохо, застала его в полдень в школе, и он вернулся, приведя с собой врача, который предсказал её смерть всего несколько минут назад. Да, осталось всего-то три дня! Интересно, сколько дней отведено ему самому? Он подошёл к Аише и спросил её:

— Когда и как это произошло с ней?

Вместо неё ему ответила Умм Ханафи:

— Мы вдвоём сидели в гостиной, затем она встала и направилась в свою комнату, чтобы надеть пальто и выйти на улицу, и сказала: «Когда я совершу паломничество к гробнице Хусейна, я зайду в гости к Хадидже», и удалилась в комнату. Сразу после того, как она вошла туда, до моих ушей донёсся звук падения чего-то, и я бросилась туда, найдя её распростёртой на полу между кроватью и шкафом. Я подбежала к ней и позвала госпожу Аишу…

Аиша сказала:

— Я быстро пришла и обнаружила её в том самом месте, и мы вдвоём перенесли её на кровать. Я стала спрашивать, что с ней, но она не ответила мне, и не говорила вообще. Когда она заговорит, брат?

Он беспокойно ответил:

— Когда того захочет Господь!

Он отошёл к дивану и сел, поглядев на грустное и бледное молчаливое лицо. Да уж, лучше ему подольше на него смотреть вот так, ведь в скором времени он уже не сможет это сделать. Сама эта комната изменится, как и обстановка во всём доме в целом. Никто больше в этом доме не позовёт «Мама!» Он и не представлял себе, что её смерть принесёт его сердцу такую боль. Разве он ещё не знаком со смертью?.. Почему же?.. Он достаточно пожил на этом свете и имел большой опыт, чтобы не испугаться смерти. Вот только колющее чувство из-за вечной разлуки с ней причиняет боль. Возможно, в том следует порицать своё сердце — несмотря на все пережитые им страдания, оно вновь испытывало боль, как в юности. Как же она любила его, всех и вся в этом мире!

«Однако душа обращает внимание на эти прекрасные качества только в момент разлуки, и в этот важный момент твою память переполняют образы различных мест, дат и событий, потрясших её до самых глубин. Свет сливается со мраком, и синева раннего утра смешивается с зеленью сада на крыше, а жаровня для кофе — с мифами и сказками, воркование голубей — с нежными песнями. Это была замечательная любовь, о неблагодарное сердце! Возможно, завтра ты скажешь, что и впрямь смерть забрала самого любимого для тебя человека. Возможно, из слёз твоих будут течь слёзы, пока сама старость не упрекнёт тебя. Трагическое видение жизни не лишено наивной ребяческой романтики, и самым достойным для тебя будет отважно смотреть на неё как на драму со счастливым концом — смертью. Спроси себя — до каких пор ты будешь напрасно тратить свою жизнь?.. Мать умрёт, проживя полную жизнь, но что сделал в жизни ты сам?»

* * *

Он проснулся от шума шагов: это потрясённая Хадиджа стремительно влетела в комнату и направилась прямо к кровати матери, зовя её и спрашивая, что с ней. Боль Камаля усилилась вдвойне из-за этого, так что он даже испугался, что выдержка может подвести его в какой-то момент, и вышел из комнаты матери в гостиную. Почти сразу прибыли Ясин, Зануба и Ридван, которые пожали руку Камалю. Не вдаваясь в подробности, он рассказал им о её болезни, и они вошли в её спальню. Камаль же остался один в гостиной, пока к нему не вернулся Ясин, который спросил:

— Что тебе сказал врач?

Камаль мрачно ответил:

— У неё паралич и воспаление лёгких. Всему придёт конец в течение трёх дней…

Закусив губу, Ясин грустно сказал:

— Нет власти и могущества, кроме как у Аллаха…

Присев, он пробормотал:

— Несчастная, всё произошло так внезапно! Она не жаловалась в последние дни на плохое состояние?

— Нет, как ты знаешь, она не привыкла жаловаться, но иногда выглядела уставшей…

— Не стоило ли тебе позвать к ней врача раньше?

— Для неё не было ничего более ненавистного, чем советоваться с врачами!

Через некоторое время к их разговору присоединился Ридван, который сказал Камалю:

— Считаю, что её следует поместить в больницу, дядя!

Грустно покачав головой, Камаль заметил:

— В этом нет нужды. Фармацевт пришлёт сюда знакомую медсестру, чтобы сделать инъекцию…

С мрачными лицами они замолчали. Тут Камаль вспомнил одну вещь, которой не стоило пренебрегать по правилам вежливости, и спросил Ясина:

— Как состояние Каримы?

— Должна родить на этой неделе. Так, во всяком случае, утверждает акушерка..

Камаль пробормотал:

— Да поможет ей Аллах…

Ясин сказал:

— Новорожденный появится на свет, пока его отец пребывает в местах заключения…

Тут раздался звонок в дверь: то был Рияд Калдас, которого Камаль встретил и проводил в свой кабинет. По дороге туда Рияд сказал:

— Я спросил о тебе в школе, и секретарь передал мне новость. Как её состояние?

— У неё паралич. Врач сказал мне, что всё закончится через три дня…

Рияд нахмурился и спросил:

— Нет ли возможности что-то сделать?

Камаль в отчаянии покачал головой:

— Видимо, даже лучше, что она без сознания и не знает, что её ждёт…

Когда они оба присели, он саркастическим тоном заметил:

— Да и знаем ли мы вообще о том, что нас самих ожидает?

Рияд улыбнулся и промолчал, и Камаль продолжил:

— Многие считают, что мудрее всего использовать смерть как предлог, чтобы задуматься о ней. Но на самом деле смерть следует рассматривать как предлог задуматься о жизни…

Рияд улыбнулся в ответ:

— Это лучше всего, по-моему. Когда кто-то умирает, давайте спросим самих себя: а что мы сделали в своей жизни?

— Ну, если говорить обо мне, то я не сделал ничего в жизни. Вот о чём я думал…

— При том, что ты, Камаль, пока на середине пути!..

«Может быть да, а может и нет. Однако человеку всегда лучше задумываться над обуревающими его мечтами. Суфизм и мистицизм же — это бегство, так же как и пассивная вера в науку — бегство. А значит, убеждения необходимы для того, чтобы трудиться. Вопрос лишь в том, как нам создать себе убеждения, которые будут достойны жизни?»

Он сказал:

— Ты считаешь, что я искренне выполнил свой долг по отношению к жизни благодаря тому, что выбрал профессию учителя и писал философские статьи?

Рияд мягко заметил:

— Ты, без сомнения, выполнил свой долг!

— Но я жил с нечистой совестью, как и любой предатель!

— Предатель?!

Камаль глубоко вздохнул:

— Дай-ка я поведаю тебе, что сказал мне мой племянник Ахмад, когда я посетил его в тюрьме в полицейском участке, прежде чем его перевели в лагерь…

— Кстати, о них нет никаких свежих известий?

— Они вместе со многими другими направлены в лагерь Ат-Тур на Синае…

Рияд улыбнулся и спросил:

— Того, кто поклоняется Аллаху и того, кто не поклоняется Ему?

— Первым делом следует поклоняться правительству, чтобы жить спокойно…

— В любом случае, интернирование, на мой взгляд, легче осуждения по приговору суда!

— Это и моё мнение. Но вот только когда закончится всё это тревожное время? Когда будет снято военное положение? Когда будет восстановлена Конституция и вернутся нормальные законы? Когда с египтянами будут обращаться как с людьми?!

Рияд принялся поиграть своим обручальным кольцом на левой руке, затем печальным тоном заметил:

— Да, когда? Ну ладно. А что сказал Ахмад, когда находился в тюрьме при полицейском участке?

— Он сказал мне, что жизнь состоит из труда, брака и всеобщей человеческой обязанности. Конечно, это не подходящий случай, чтобы обсуждать долг индивидуума перед его профессией или женой. Общечеловеческая обязанность это вечная революция, что, в свою очередь, является постоянным трудом для воплощения воли к жизни в виде продвижения к идеалу…

Рияд немного задумался и сказал:

— Да, это прекрасная идея, хотя и здесь возможны различные противоречия…

— Да, и потому Абдуль Муним — его брат и полная противоположность — согласен в этом с ним. Я понял это, несмотря на то, что его идея — это призыв к ряду убеждений, независимо от того, какая у него политическая ориентация и цель. Поэтому я объясняю свои несчастья угрызениями совести предателя. Может показаться лёгким жить в футляре собственного эгоизма, зато трудно при этом быть счастливым, если ты на самом деле человек…

Лицо Рияда, несмотря на удручённость, соответствующую случаю, просияло:

— Это предвестник серьёзной революции, которая вот-вот грянет!

Камаль предостерёг его:

— Не издевайся надо мной. Проблема моего вероубеждения по-прежнему не решена, и самое большее, чем я могу утешиться — тем, что эта битва ещё не закончена, и не закончится, даже если мне осталось жить не более трёх дней, как и моей матери…

Тут он тяжело вздохнул:

— Знаешь, что он мне сказал ещё? Он сказал: «Я верю в жизнь и в людей, и считаю себя обязанным следовать высоким идеалам, пока убеждён, что в этом и заключается правда, а отступление от этого является малодушием и бегством. Я также считаю своим долгом восстать против тех идеалов, что считаю ложными, и отступление от этого будет предательством. В этом заключается смысл вечной революции!»

Пока Рияд слушал, он кивал головой в знак согласия. Поскольку Камаль казался утомлённым и напряжённым, он предложил ему:

— Я вынужден уйти. Как ты смотришь на то, чтобы проводить меня до трамвайной остановки? Возможно, прогулка пешком расслабит твои нервы!

Они вместе встали и вышли из комнаты. У входа на первый этаж встретили Ясина — тот поверхностно был знаком с Риядом, — и Камаль позвал его вместе с ними. Но прежде Камаль попросил у них несколько минут, чтобы бросить взгляд на мать, и прошёл в её спальню, где и застал в том же бессознательном состоянии, в котором и оставил. Хадиджа сидела на постели в её ногах с красными от слёз глазами. Лицо её выражало отчаяние, не покидавшее её с того момента, как правительство прибрало к рукам её сыновей. Зануба, Аиша и Умм Ханафи сидели молча на диване. Аиша торопливо и беспокойно курила сигарету. Глаза её нервно блуждали по комнате. Он спросила их:

— Как её состояние?

Аиша громко ответила, что свидетельствовало о её взволнованном протесте:

— Она не хочет поправляться!

Камаль посмотрел на Хадиджу, и они обменялись долгим взглядом, говорившем о грустном взаимопонимании и разделяемом обоими отчаянии. Он не выдержал и покинул комнату, чтобы присоединиться к своим спутникам…

Они не спеша прошли по дороге, пересекли базар ювелиров в направлении к Гурийе, почти не перекинувшись ни словом. Когда они достигли улицы Санадикийа, неожиданно столкнулись с шейхом Мутавалли Абдуссамадом, который, покачиваясь на каждом шагу, сворачивал в сторону Гурийи, опираясь на свою палку. Он был слеп, и руки его дрожали. Обращаясь к людям вокруг, он громко спросил:

— Какая дорога ведёт в рай?

Какой-то прохожий, засмеявшись, ответил ему:

— Первый поворот направо…

Ясин сказал, обращаясь к Рияду Калдасу:

— Верите, что этому человеку уже перевалило за сто ещё лет этак десять назад?..

Рияд засмеялся:

— В любом случае, это уже не человек…

Камаль с нежностью смотрел на шейха Мутавалли: тот напомнил ему отца. Он считал его одной из достопримечательностей этого квартала, как и старую дорогу, мечеть Калауна, Красные Ворота. Он встречал многих людей, которые сочувствовали шейху, хотя старик не смирился с озорством мальчишек, которые свистели ему в лицо или ходили за ним по пятам, подражая его жестам.

Камаль с Ясином проводили Рияда до остановки и подождали, пока он сядет в трамвай. Затем они оба вернулись в Гурийю, и внезапно Камаль остановился и сказал Ясину:

— Тебе пора отправляться в кофейню…

Ясин резко возразил:

— Ну нет, я останусь с тобой…

Камалю лучше всех остальных был знаком темперамент брата, и потому он сказал:

— В этом нет никакой необходимости…

Ясин подтолкнул перед собой Камаля и сказал:

— Она моя мать столько же, как и твоя!

Камаля внезапно охватил страх за Ясина! Правда, жизнь в нём била ключом словно в огромном верблюде, но до каких пор он будет терпеть жизнь, переполненную страстями?.. Сердце его наводнила скорбь, но вдруг мысли вернули его в лагерь Ат-Тур.

«Я верю в жизнь и в людей», так он сказал. «И считаю себя обязанным следовать высоким идеалам, пока верю, что в этом и заключается правда, а отступление от этого является малодушием и бегством. Я также считаю своим долгом восстать против тех идеалов, что считаю ложными, и отступление от этого будет предательством!

Ты давно спрашиваешь себя — что есть правда, а что — ложь? Возможно, сомнение есть своего рода бегство, как и суфизм, и пассивная вера в науку. Можешь ли ты быть идеальным учителем, идеальным супругом и вечным революционером?!»

Когда они поравнялись с магазином Аш-Шаркави, Ясин остановился и сказал Камалю:

— Карима попросила меня купить некоторые принадлежности для будущего новорожденного… С твоего позволения…

Они вошли в маленький магазинчик, и Ясин принялся выбирать вещи для будущего ребёнка: пелёнки, чепчик, сорочку… И тут Камаль вспомнил, что его чёрный галстук, который он не снимал почти год в знак траура по отцу, износился, и ему нужен новый, чтобы предстать в нём в ещё один скорбный день. Когда продавец закончил дела с Ясином, он обратился к нему:

— Пожалуйста, дайте мне чёрный галстук…

Каждый из них взял свой свёрток, и вместе они покинули магазин.

Закат тихо источал по капле бронзу, пока они вместе бок о бок шли домой…

Конец 3 тома

Примечания

1

Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного — привычное в мусульманском мире начало любого дела (Здесь и далее прим. пер.).

2

Химар — удлинённый головной платок, покрывающий плечи, спину и грудь женщины.

3

Машрабийя — выступающий зарешёченный балкон дома, характерная черта средневековой каирской архитектуры, служившая также цели скрыть от посторонних глаз женщин, которые могли наблюдать за тем, что происходит на улице, не будучи замеченными за густой решёткой.

4

Улица Ан-Нахасин — букв. «Улица Медников», названная в честь базара медников улица в исторической части Каира, рядом с кварталом Хан аль-Халили, входящая в мировое наследие ЮНЕСКО.

5

Улица Байн аль-Касрайн — букв. «Между двух дворцов», улица, которая является одной из главных достопримечательностей исламской части города, магистраль, ведущая от ворот Баб аль-Футух к Хан аль-Халили, а также название одноимённого квартала.

6

Мечеть Калауна — мечеть и мавзолей султана Калауна, возведены в 1284–1285 гг. по приказу правителя вместе с религиозной школой и больницей.

7

Баркук — мавзолей Фараджа Ибн Баркука, султана из династии мамлюков (1400–1411 год).

8

Переулок Харнафиш (или Харафиш) — небольшой переулок, названный так из-за прозвища шаек нищих и мелких преступников, обитавших там.

9

Джубба — верхняя мужская длинная одежда с широкими рукавами.

10

Джильбаб — длинная и просторная мужская или женская рубашка.

11

Хильба — пажитник сенной или шамбала, однолетнее растение семейства бобовых. Его квадратные по форме, плоские коричневато-бежевые семена незаменимы во многих овощных блюдах и закусках. В Египте и Эфиопии хильба является популярным компонентом хлеба, который арабы называют также хульба.

12

«…и от зла завистника, когда он завидует» — Коран, 113: 5. Данный айат, как и вся сура, обычно читается для защиты от сглаза.

13

Гамалийа — название квартала в Каире, расположенного в древнейшей (фатимидской — с 909 по 1171 год), центральной части города.

14

«Зло, что Он сотворил» — намёк на зло, сотворённое Аллахом на этой земле, точная цитата из Корана, приводимая во втором айате суры «Аль Фалак», которую читают вместе с двумя другими сурами, «Аль Ихлас», и «Ан Нас» как талисман, чтобы уберечься от всякого зла и сглаза. Коран, 113: 2.

15

Муэдзин — служитель культа у мусульман, лицо, который призывает верующих на намаз (молитву). Он поднимается раньше всех утром и через громкоговоритель (а раньше — просто с помощью своего громкого и сильного голоса) созывает мусульман квартала на предрассветную, первую в течение дня, молитву. То же самое он делает ещё четыре раза в течение дня, по числу молитв.

16

Согласно некоторым версиям, распространённым в мусульманском мире, в мечети Хусейна покоится голова Имама Хусейна, отрубленная у него в битве при Кербеле и привезённая в Каир, тогда ещё Фустат, где и была захоронена в том месте, где позже построили мечеть, названную в честь Имама Хусейна, потомка Пророка Мухаммада.

17

Басмалла — слова, начинающие любую суру Корана: «Бисмиллахи Ар Рахмани Ар Рахим», «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного». Этими же словами мусульманин обязан начинать любое своё дело прямо с утреннего подъёма.

18

Мулухийя — густой арабский суп-похлёбка из риса, баранины и зелени проскурняка.

19

Линия Гинденбурга — протяжённая система оборонительных сооружений на северо-востоке Франции во время Первой мировой войны. Линия была построена немцами зимой 1916–1917 годов. Она протянулась на 160 км от Ланса (около Арраса) до реки Эна около Суассона. Решение о строительстве оборонительной линии было принято Паулем фон Гинденбургом и Эрихом Людендорфом во время битвы на Сомме. Строительство линии позволило, выпрямив линию фронта, сократить его длину на 50 км, в результате освободилось 13 дивизий для решения других задач. На линии Гинденбурга были сооружены бетонные бункеры и пулемётные огневые точки, протянута колючая проволока в несколько рядов, оборудованы тоннели, траншеи и блиндажи для пехоты. Отступление на линию Гинденбурга началось в феврале 1917 года с применением тактики «выжженной земли». Немецкое командование полагало, что новая линия обороны неприступна, однако уже в ходе битвы при Камбре в 1917 году британские войска при поддержке танков прорвали оборону, а во время битвы за линию Гинденбурга (Стодневное наступление) в 1918 году она была пройдена.

20

Аббас II Хильми-паша (14 июля 1874, Александрия — 19 декабря 1944, Женева) — последний (3-й) хедив Египта (8 января 1892 — 19 декабря 1914 года), прапраправнук Мухаммеда Али. Старший сын и преемник египетского хедива Тауфика. Во время его учёбы, 7 января 1892 года, пришло сообщение о смерти его отца — хедива Тауфика, и Аббас принял титул хедива Египта. На посту главы Египта стремился проводить независимую от Англии политику, в 1903 году вместе с Мустафой Камилем ездил в Константинополь с целью добиться автономии Египта. В 1913 году Аббас обнародовал конституцию, предусматривавшую создание парламента Египта. Новый этап египетской истории начался в годы Первой мировой войны. В декабре 1914 года английское министерство иностранных дел объявило о том, что Египет отделяется от Турции и переходит под английский протекторат. Во главе колониальной администрации стал верховный комиссар.19 декабря 1914 года египетский хедив Аббас Хильми (находивший тогда в Стамбуле) был смещён англичанами, и султаном стал его дядя Хусейн Камиль, принявший титул султана.

21

Мухаммед Фарид (1868–1919) — влиятельный египетский политический деятель турецкого происхождения, писатель и адвокат. Он написал историю династии Мухаммеда Али, римской и османской империй, а также многочисленные статьи для местной патриотической газеты. Фарид был сторонником Мустафы Камиля, основателя египетской национальной партии, а после его преждевременной смерти в 1908 году был избран президентом этой партии. Он возглавлял партию в Египте до марта 1912 года и затем был ее главой, находясь в изгнании до самой смерти. Он утверждал, что британские оккупационные войска должны быть выведены из Египта, и что только монарх Египта, может издавать законы для египтян. Фарид призвал к распространению образования и выступал за социальные и экономические реформы.

22

Айт «Аль Курси» — 255-й айат второй суры Корана, или айат «Трон» (по-арабски Аль Курси означает «Трон») — считаеся одним из самых величайших и могущественных айатов Священного Корана, читается перед сном и накануне каких-либо важных дел для защиты верующего, ибо он обладает не только глубинным смыслом, но и силой мистического воздействия.

23

Аль-Гурийя — квартал в центре старого Каира, названый в честь султана Аль-Гури, последнего мамлюкского султана.

24

Ас-Санадикийа — небольшая улица, находящаяся в старом Каире, известная также как Базар пряностей.

25

Аль-Узбакийа — квартал в старой части Каира. Есть также «Хадикат Аль-Узбакийа» («Узбекский сад»), «Сур Аль-Узбакийа» («Узбекская стена»), которые египтяне связывают с караванами, приходившими сюда в средние века по Великому шёлковому пути из Мавераннахра.

26

Хан аль-Хамзави — большой торговый двор западнее Каирского университета.

27

Аль-Гурийя — известный квартал Старого Каира, назван в честь султана Аль-Гури, последнего мамлюкского султана.

28

Каср аш-Шаук (или в переводе с арабского — «Дом страстей» — подобно Байн аль-Касрайн («Меж двух дворцов», букв.) и Ас-Суккарийе («Сахарной улице») — улицы и переулки в районе Аль-Гамалийя в Старом Каире, и соответственно, название всех трёх романов в одноимённой трилогии Нагиба Махфуза.

29

Ас-Сага — название улицы в северо-восточной части Каира и одноимённый квартал ювелиров.

30

Благовония — или бахур по-арабски, используются не только для ароматизации дома, но и в целях защиты от сглаза, злых духов — джиннов и ифритов. Благовония рассыпают щепоткой в бахурнице и нагревают. Арабские ароматы, как и индийские, издавна ценились на Востоке. Дело в том, что арабы подходят к парфюмерии даже не как к искусству, а как к некоему ритуалу. Издавна благовонии имели неразрывную связь с религией и ритуальными действиями. А древняя арабская медицина уже давно раскрыла особенности воздействия того или иного аромата на организм человека. Некоторые масла применялись в качестве терапии или для какого-либо ритуала более 4000 лет назад.

31

Зар — особый женский народный ритуал с использованием жертвоприношения, заклинаний, игры на барабанах и танцев, проводимый в Египте с целью целительства, умиротворения духов, джиннов, которые, как верят, вселились в женщину. Когда человек болен, он одержим определённым духом, которого нужно вызвать с помощью этой церемонии и с ним договорится. Зар это домусульманский древний обряд, он может даже происходить с жертвоприношениями или носить более безобидный характер. Участницы церемонии — женщины — одержимая и целительницы, мужчины могут участвовать в качестве аккомпаниаторов или чтобы осуществить жертвоприношения. Танцовщица впадает в транс для того, чтобы духи, живущие в ней, вышли на свободу и вылечили её.

32

Омовение — необходимое условие для действительности молитвы в исламе. Есть малое омовение (вуду) и большое (гусль). Малое омовение делается после справления малой и большой нужды, после сна, после выхода газов, опьянения, потери сознания. Соответственно, большое омовение необходимо после полового контакта для обоих полов, семяизвержения у мужчин, окончания менструальных и послеродовых кровотечений у женщины, прикосновения к покойнику. Любое из указанных действий нарушает сделанное ранее омовение, и молитва без омовения не принимается Богом.

33

Молитва лучше, чем сон — многие мусульмане считают, что утренняя молитва фаджр — самая трудная для регулярного исполнения, и недаром в словах азана — призыва на молитву — всегда говорится «Торопитесь на молитву, молитва лучше, чем сон».

34

Токар — городок в Судане, где произошло одно из сражений махдистов в 1884 году. Религиозный лидер Мухаммад Ахмад (Мухаммед ибн Абдаллах) в 1881 году объявил себя «Махди» (Мессией) и возглавил восстание против турецко-египетского чиновничества. Он попытался объединить племена западного и центрального Судана. Генерал-губернатор Судана Рауф-Паша (египтянин) не воспринял всерьёз информацию о «Махди» и отправил на подавление бунта всего две роты солдат. Рауф-Паша, не сделав никаких выводов, направил на подавление восстания 4 тысячи бойцов под командованием Юсефа-Паши. Победа над Юсефом-Пашой вызвала всеобщее восстание. Теперь всё население Судана признало Мухаммада «Махди», и власть Египта была свергнута. Потеря Египтом Судана, а также некоторые разногласия с Великобританией стали причиной военного конфликта между ними. Египет ставил свои условия о прохождении Суэцкого канала британскими кораблями, которые, естественно, не устраивали британскую королеву. Довольно быстро Египет был оккупирован, и превратился в английский протекторат. В январе 1884 года многочисленные толпы дервишей под начальством Османа Дигмы осадили Токар и Синкат. Бекер-паша вошёл в устье реки Барки, в гавань Тринкатат, чтобы освободить Токар, стоящий в 21 км от устья, но на пути, у колодца Эль-Теб, наткнулся на неприятеля, втрое превосходившего его силами, и потерял 2/3 своего войска и почти всю артиллерию. Тогда команду над всеми англо-египетскими войсками принял генерал Грахам и с 4 тыс. солдат пошёл на врага, успевшего взять Токар и Синкат; неприятель укрепился возле того же источника Эль-Теб и поджидал англичан и египтян, имея 10-тысячное войско. Грахам напал на Османа Дигму, разбил его, отбил потерянную 4 февраля артиллерию; и арабы потеряли целую треть войска. Токар был взят англо-египетскими войсками, но через неделю Грахам его покинул. Отсюда и выражение «Отправиться в Токар» стало означать (для египтян) «очень плохо кончить».

35

Клятва Хусейном (Третьим Имамом мусульман и внуком Пророка Мухаммада) приносится в качестве дани уважения и глубокого почтения Хусейна ибн Али у мусульман. В Каире, по некоторым убеждениям, захоронена его голова, отделённая от тела его врагами в Кербеле. По другим данным, его голова и тело покоятся в городе Кербела, в священном мавзолее для верующих мусульман (шиитов), куда организуются паломничества. Хусейн, однако, не считается у мусульман-суннитов Имамом, хотя почитается, и его именем также приносятся клятвы.

36

Моулуд — день рождения Пророка Мухаммада, празднуется в мусульманском мире как праздник.

37

Ад-Дарб Аль-Ахмар (Красные ворота) — старинный район в центре Каира, что расположен к югу от престижного мусульманского университета Аль-Азхар и популярного торгового квартала Хан аль-Халили. Район красив тем, что полон узких улочек и домов, сложенных из глиняных кирпичей.

38

Ораби-Паша Ахмад (1842(18420401) -1911) — государственный и военный деятель Египта. Сын крестьянина из Нижнего Египта. Получил образование в военной школе в Каире, затем дослужился до чина полковника. В 1879 году участвовал в выступлении египетских офицеров против иностранного контроля над Египтом и засилья турок в египетской армии. В 1881 году возглавил выступление Каирского гарнизона, проходившее под лозунгом «Египет для египтян», приведшее к отставке правительства хедива и созданию национального правительства, в котором Ораби-паша получил пост военного министра. После бегства хедива Тауфика в 1882 году фактически власть перешла в руки Ораби-паши. Летом 1882 года командовал египетской армией в англо-египетской войне, 13 сентября его войска были разбиты при Тель аль-Кабир, и 15 сентября он был взят в плен англичанами. Приговорён к смертной казни, которая была заменена пожизненной ссылкой на остров Цейлон. В 1901 году был помилован и вернулся в Египет.

39

Ханбалитская школа (или мазхаб) — одна из четырёх каноничных правовых школ (мазхабов) в ортодоксальном суннитском исламе. Основателем-эпонимом мазхаба является Ахмад ибн Ханбаль — один из самых известных специалистов по хадисам. Зародившись в Ираке, ханбалитский мазхаб в XI–XII веках получил распространение на территории Леванта, который стал «второй родиной» данной школы. Из Леванта ханбализм проник в Египет, где у власти стояли шииты-исмаилиты, а господствующей правовой школой был шафиитский мазхаб. Из-за неприятия монгольских завоевателей, к XIII веку ханбалиты в значительной мере растеряли своё влияние в мусульманском мире . Ханбалитский мазхаб является самым малочисленным мазхабом по числу приверженцев . Догматическо-правовая школа ханбализма является официальной в Саудовской Аравии и Катаре, значительное число ханбалитов проживает на территории Объёдинённых Арабских Эмиратов, Омана и других государств Персидского залива. Общины ханбалитов имеются в Ираке, Сирии, Египте, Палестине и Афганистане. В новое время идеи ханбалитов об «обновлении» ислама посредством обращения к сунне пророка Мухаммада были возрождены представителями религиозного реформаторства в лице ваххабитов. Также ханбалитская идеология широко используется «Братьями-мусульманами». На сегодняшний день ханбалитский мазхаб является официальной правовой школой Саудовской Аравии и Катара. Незначительное число ханбалитов живёт в Ираке, Сирии, Египте, Палестине и Афганистане. Относительно малое число последователей ханбалитского мазхаба по сравнению с остальными суннитскими школами и даже отсутствие таковых в некоторых мусульманских регионах объясняется несколькими причинами: ханбализм сформировался позднее других мазхабов, и ко времени его появления большая часть мусульман причисляла себя к определённому мазхабу; до прихода Саудитов к власти в Аравии, на протяжении всей мусульманской истории ни одно государство на официальном уровне не поддерживало ханбалитский мазхаб (в то время как правители Магриба и мусульманской Испании поддерживали маликитов, Аббасидский халифат, сельджукиды, зангиды и Османская империя поддерживали ханафитов, а Айюбиды и Мамлюки — шафиитов); подавляющее большинство ханбалитских богословов и правоведов не стремилось к государственной службе и всячески сторонилось политических интриг; ханбалитский мазхаб отличается от других школ крайней степенью консерватизма, которое иногда принимало весьма радикальные формы. Ханбализм выразил взгляды наиболее консервативной части мусульманского общества. Идеологи ханбалитского мазхаба выдвинули идею очищения религии через обращение к сунне пророка Мухаммада как к авторитетному источнику исламского вероучения. Ранние ханбалитские сочинения отразили важный этап развития концепции сунны, которую они объявили тафсиром Корана. Они подняли авторитет хадисов почти до уровня текста Корана, утверждая, что их необходимо принимать на веру. Ханбалиты объявили сунну главным критерием определения истинности веры мусульманина. В политическом плане учение Ахмада ибн Ханбаля, согласно ортодоксальным нормам ислама, проповедует политическую терпимость к власть имущим, даже если правитель мусульман является явным нечестивцем и грешником. Он призывал к воздержанию от публичной критики халифов и от восстания против них, ибо обратное могло привести к неприемлемому расколу в мусульманском обществе и анархии в государстве. Представители ханбалитского мазхаба осуждали участие в смутах, и считали, что для восстановления порядка лучше всего выступить с наставлением перед её руководителями и рядовыми членами. Впоследствии была разработана теория о качествах имама мусульман и о его функциях, но вопрос о природе его власти оставался предметов дискуссий. Государство не рассматривалось ханбалитами как отдельный институт, имеющий свои права и авторитет. Ханбалиты были сторонниками безусловности божественного предопределения. Они считали, что вера человека зависит от совершаемых им благих поступков. Ханбалиты отличались категорическим неприятием религиозных новшеств в области вероучения и права, не имеющих прямого обоснования в Коране и сунне.

40

«У вас своя религия, а у меня — своя» (Коран, 109:6).

41

Мустафа Камиль — деятель национально-освободительного движения Египта, журналист и оратор. Родился в семье военного инженера, в 1893 году окончил юридическую школу в Каире, в 1894 году получил диплом юриста в Тулузском университете. Вернувшись в Египет, создал группу противников английского колониального режима, в 1900 году основал газету «Аль-Лива». В своих статьях и выступлениях призывал к освобождению Египта от британской оккупации, введения конституции и учреждения парламента. Вместе с хедивом Египта Аббасом II добивался автономии Египта в рамках Османской империи. Был одним из крупнейших просветителей Египта, создал школу для мальчиков, где вместе обучались христиане, мусульмане и евреи. В 1906 года активизировал антианглийскую агитацию, в декабре 1907 года создал партию Ватан и был её первым председателем. Внёс большой вклад в развитие современного арабского литературного языка. В 1949–1953 годах в Каире сооружён мавзолей Мустафы Камиля, который в настоящее время открыт для посетителей.

42

Машалла — досл. араб. «То, что пожелал Аллах». Своего рода похвала, типа русского «Ну и ну», «Молодец», «Как хорошо».

43

Миллим — монета, равная 1/1000 египетского фунта.

44

Непорочное Семейство (или Ахль Аль-Байт) — члены семьи Пророка Мухаммада: его дочь Фатима, зять — Имам Али, внуки — Хасан и Хусейн, и другие потомки по линии Хусейна. Всего насчитывается их 14.

45

Басбуса — пирожное, которое в арабских странах является весьма популярным. Его готовят из пшеничной муки, сливочного масла и сахара.

46

Мухаллабийя — сладкое блюдо со сливками наподобие киселя.

47

Можно подобрать этой пословице такой аналог: «Одень пенёк — станет паренёк».

48

«Хамаса» — название поэтического сборника Абу Тамама Хабиба ибн Тауса ат-Таи (788–845), арабского стихотворца, крупнейшего поэта придворно-панегирического направления. Часто его называли князем поэтов. Известен не только своими стихами, но и антологией арабской поэзии «Фусул аш-шуара» и «Хамаса». Абу Таммам оставил не только значительное количество стихов, но и антологию арабской поэзии, которая служила образцом для последующих поэтических антологий. Наиболее ценной из его антологий, дошедших до нас, считается знаменитая «Книга доблести» («Китаб аль-хамаса»). В ней собраны лучшие стихотворения нескольких сот арабских поэтов о храбрости и доблести бедуинских героев.

49

«Трагедия в Кербеле» — произведение Джирджи Зейдана (1861–1914), арабского писателя, публициста и учёного-христианина, родом из Ливана, и эмигрировавшего в Египет. Он стал зачинателем жанра исторического романа в новой арабской литературе. Автор около 20-ти исторических романов, составивших «Серию повествований из истории ислама», действие которых происходит в VII–XIII веках, написал книгу «Трагедия в Кербеле» в том числе «Гассанидка» (1896), «Сестра Харуна ар-Рашида». Ряд романов он посвятил Египту XVIII–XIX веков, в том числе «Произвол мамелюков» (1893), и современным автору историческим событиям, в том числе «Османский переворот» (1911). Книги его написаны языком, близким к разговорному, благодаря чему они стали на Арабском Востоке очень популярны и были переведены на многие восточные и западные языки. Как учёный известен работами «История мусульманской цивилизации» (1906), «История арабского языка» (1904), «История арабской литературы» (1914).

50

Партия Вафд или «Египетская делегация» — в переводе «Аль-Вафд аль-мисри» — название крупнейшей и старейшей египетской партии (1918–1953), которая руководила национально-освободительным движением. Основанная в 1918 году Саадом Заглулом, поначалу партия состояла из комитета из 7 человек, в 1924 году была реорганизована в массовую политическую партию. Она была основной партией национальной буржуазии, помещиков, интеллигенции, так как считала своей целью превращение Египта в независимое буржуазное государство. Иногда партия шла на переговоры с английскими империалистами и сдерживала революционную активность масс. «Аль-Вафд» была у власти в 1924, 1928, 1930, 1936-37, 1942-44, 1950, январе 1952 года. В октябре 1951 года вафдистский парламент принял закон о денонсации англо-египетского договора 1936 года и конвенции 1899 года о Судане; в то же время партия проявила нерешительность в организации отпора английской агрессии в конце 1951 года — начале 1952 года и пошла на переговоры с США, что окончательно подорвало её авторитет в народе. В январе 1953 года партия была распущена правительством генерала Нагиба.

51

Речь идёт о хедиве Аббасе Втором.

52

Господин мучеников — здесь речь идёт о Хусейне — внуке Пророка Мухаммада и третьем Имаме шиитов, также почитаемого и суннитами, который погиб мученической смертью от рук наёмников халифа-тирана Йазида, и потому его принято называть Господином всех мучеников.

53

Ибрагим Мухаммад Хафиз (1871–1932) — египетский поэт писатель и переводчик, один из классиков современной арабской литературы, внёсший значительный вклад в обновление египетской поэзии конца 19 — начала 20 века.

54

Тамбакшийя — квартал в старом Каире.

55

Битва у рва — или битва при Хандаке (битва с союзными племенами или Осада Медины) — попытка племени Бану ан-Надир, курайшитов, племени Гатафан одержать верх над Пророком Мухаммадом и его сподвижниками, напав на Медину, начавшаяся 31 марта 627 года и длившаяся около двух недель. В исламе исход этой битвы считается одним из проявлений милости Аллаха мусульманам. Битва у рва состоялась в месяце шавваль в пятом году хиджры (начало её датируется 31 марта 627 года). Бану ан-Надир и Бану Ваиль пришли к курайшитам-язычникам и призвали пойти войной против мусульман. Также они призвали племя Гатафан. Курайшиты выступили во главе с Абу Суфьяном. Вместе с курайшитами были десять тысяч их рабов-эфиопов, племя Бану Кинана, которое было покорно курайшитам и жители Тихамы. Мусульман было всего три тысячи. Мухаммад, узнав об этом, решил вырыть вокруг Медины ров. Он сам принял участие в его рытье. Кличем мусульман был: «Ха, мим! Они не победят!»

56

И от зла завистника, который завидует — последний айат суры 113 Корана.

57

Повержены римляне в ближайшей земле. Но после поражения своего они одержат верх (Коран, 30: 1–3).

58

Муски — одна из самых многолюдных улиц в Каире, известная крупнейшим базаром. В середине 20 века через этот район проложили улицу Аль-Азхар.

59

Аббасийя — район Каира, получивший своё название от дворца, построенного внуком Мухаммада Али, пашой Аббасом Первым за время своего недолгого правления (1848–1854). До этого район назывался Риданийя и был местом последней битвы мамлюков с вторгшимися турками-османами, которые хотели взять Каир. Двуликий характер Аббасийи проявился в соседстве просторных зданий и переполненных трущоб, дворцов и больниц.

60

Сура «Аль-Хамд» (или «Хвала») — ещё одно название суры «Аль-Фатиха», 1-й суры Корана. Так как она начинается словами «Хвала Аллаху…», то её называют для краткости сурой «Аль-Хамд».

61

Фрикадельки, лампа по-арабски созвучны слову «Хвала», то есть здесь имеется рифма, игра слов ребёнка.

62

От зла завистника, когда она завидует — последний, 5-й айат суры 113 Корана, служащий для защиты от сглаза.

63

Бамба Кашр — популярная египетская певица начала 20 века.

64

Входите в дома через двери — часть айата 189 суры 2 Корана.

65

Аллах не даровал человеку двух сердец в одном теле. (Коран, 33:4).

66

Коран, 22:73.

67

Каср аш-Шаук (досл. «Дом страстей» по-арабски). Название этого квартала послужило автору в качестве названия данного романа, второго в его «Каирской трилогии».

68

Коран, 21:69.

69

Райя и Сакина — Вместе со своими супругами сёстры Райя и Сакина заведовали наркосиндикатом и публичным домом в Александрии. Будучи деловыми женщинами, они увидели возможность большой наживы в убийстве и ограблении женщин. Их жертвами становились женщины, носившие золотые украшения и имевшие при себе большие суммы денег. Сёстры заманивали жертву в арендованный дом, где один из мужей душил их. Затем они снимали с трупа все драгоценности и хоронили его под домом. Исчезновения людей не остались незамеченными и в конечном итоге следователи вышли на них. Обе пары получили смертные приговоры. Райя и Сакина были первыми женщинами, которых казнили в современном Египте в 1921 году. Они начали убивать женщин в Лаббане, окрестностях Александрии, в самом начале 20-го века. Полиция пребывала в растерянности от роста заявлений о пропаже женщин. При детальном исследовании было установлено, что при каждой исчезнувшей женщине были золотые украшения и большая сумма денег. Также при сборе информации выяснили, что почти каждую пропавшую в последний раз видели вместе с женщиной по имени Сакина. Сакину неоднократно вызывали на допрос, но каждый раз она уходила от каких-либо подозрений на её счёт. Четыре дома, где были совершены убийства, расположены рядом с площадью Маншея. Большинство жертв были выслежены как раз на этой территории. На основе истории Райи и Сакины было написано много книг и снято множество фильмов.

70

Нимрод — В Торе и преданиях и легендах Ближнего Востока герой, воитель-охотник и царь. По родословию, приведённому в книге Бытия, — сын Куша и внук Хама. В различных легендах акцентируется образ Нимрода-тирана и богоборца; ему приписывается строительство Вавилонской башни, крайняя жестокость, идолопоклонство, преследования Авраама, соперничество с Богом. Хотя, согласно Библии, Нимрода и Авраама разделяют семь поколений, большой круг иудейских и мусульманских легенд связан с борьбой Нимрода против Авраама (Ибрахима). В них Нимрод предстаёт как ярый идолопоклонник, требующий оказывать себе и своей возлюбленной Семирамиде (она также упоминалась как жена царя Навуходоносора, который построил для неё одно из чудес света — Висячие сады) божественные почести и преследующий верующих в единого Бога. Видимо, именно поэтому его противником называется Авраам, провозвестник единобожия. Нимрод бросает Авраама в огненную печь и стремится уничтожить его потомков, но, согласно Агаде, погибает от руки Исава. В мусульманских преданиях Ибрахим в одиночку побеждает огромное войско Нимрода, вызвав тучу комаров. Также сведения о царе Нимроде содержатся в Коране, где приводится его беседа с пророком Ибрахимом (Сура 2, айат 258).

71

Исмаил Сидки (1875–1948) египетский государственный и политический деятель, финансист. Родился в семье крупного землевладельца. По образованию экономист и юрист. В 1910-20-е гг. занимал ряд министерских постов. Член партии «Вафд» с 1918, в марте 1919 вместе с другими лидерами «Вафд» был арестован и сослан на остров Мальта. После освобождения (апрель 1919) представлял Египет в составе делегации «Вафда» на Парижской мирной конференции 1919-20. С июля 1919 отошёл от «Вафда», впоследствии играл видную роль в Партии либералов-конституционалистов (основана в 1922). Организатор и лидер партии земельной и финансовой аристократии — Народной партии (1930). Однако на политической арене выступал как «независимый», являясь представителем дворцовых кругов. В 1930 назначен премьер-министром. Его правительство распустило парламент, ввело реакционную конституцию (октябрь 1930), проводило политику подавления массового движения. В 1933 был вынужден уйти в отставку. В феврале 1946 вторично возглавил правительство, одновременно министр финансов и министр внутренних дел. Проводил жёсткий внутриполитический курс. Подписал проект неравноправного англо-египетского договора (договор Сидки — Бевин). После отказа парламента его ратифицировать в декабре 1946 был вынужден уйти в отставку.

72

Сэмюэль Хор (24 февраля 1880 — 7 мая 1959) — английский разведчик, консервативный британский политик, государственный деятель 1920-х и 1930-х годов. В 1922–1929 годах был министром ВВС Великобритании в правительстве консерваторов, на этом посту внес вклад в создание британских ВВС. В 1931–1935 занимал пост государственного секретаря по Индии. В эти годы перед Хором стояла огромная по сложности задача разработки и защиты в публичных дебатах новой индийской Конституции. Является архитектором индийской Конституции. С 1935 — министр иностранных дел. После начала Итало-Эфиопской войны совместно с французским министром иностранных дел Лавалем разработал проект соглашения Хора-Лаваля о разделе территории Эфиопии между Италией и Эфиопией.

73

Мухаммад Тауфик Насим-паша — премьер-министр Египта с 30.01.1936 по 09.05.1936.

74

Мухаммад Махмуд-паша — (1877–1941) — египетский премьер-министр (дважды). Махмуд-паша впервые стал премьер-министром 27 июня 1928 и был у власти по 4 октября 1929 года во главе Либеральной конституционной партии. Когда он покинул свой пост, сэр Перси Лайхам Лорейн был главой Египта и генерал-губернатором в течение двух месяцев, пока не был избран новый премьер-министр. Позже, после того, как Египет стал независимым королевством, Махмуд-паша был вновь избран, на этот раз в качестве члена партии «Вафд». Его власть продолжалась с 29 декабря 1937 по 18 августа 1939 года.

75

Исмаил Сидки — (1875–1950) — египетский государственный и политический деятель, финансист. По образованию экономист и юрист. В 1910-1920-е гг. занимал ряд министерских постов. Организатор и лидер партии земельной и финансовой аристократии — Народной партии (1930). Однако на политической арене выступал как «независимый», являясь представителем дворцовых кругов. В 1930 г. назначен премьер-министром. Его правительство распустило парламент, ввело реакционную конституцию (октябрь 1930), проводило политику подавления массового движения. В 1933 г. вынужден был уйти в отставку. В феврале 1946 г. вторично возглавил правительство, одновременно министр финансов и министр внутренних дел. Проводил жесткий внутриполитический курс. В октябре 1946 г. заключил в Лондоне с Бевином тайное соглашение, нарушавшее суверенитет Египта. По возвращении в Египет, стремясь навязать Египту это соглашение, заявил, что оно обеспечивает единство Судана с Египтом. Английское министерство иностранных дел официально опровергло это заявление, и скомпрометированный министр был вынужден в 1946 г. выйти в отставку. После выхода в отставку посредничал в закулисных переговорах между Англией и новым египетским правительством, убеждая последнее отказаться от передачи англо-египетского спора в Совет безопасности. Он установил связи также с американскими империалистическими кругами и выступал в 1947 г. сторонником применения к Египту «доктрины Трумэна» и «плана Маршалла». В 1948 г. открыто выступил за участие Египта в англо-американском блоке и против вывода из Египта английских войск.

76

Мустафа Наххас-паша (1879–1965) — египетский государственный деятель, пять раз занимавший должность премьер-министра. Окончив в 1900 г. Хелуанскую юридическую школу, работал адвокатом сначала в конторе Мохаммада Фарида, а затем имел собственную практику в Мансуре. В 1904 г. стал судьей в г. Танта. После того как он присоединился к партии «Вафд» (1919 г.) был освобожден от должности судьи. В 1921–1923 гг. находился вместе со своим политическим союзником Саадом Заглулем в изгнании на Сейшельских островах. Вернувшись в Египет, он был избран в первый состав Палаты депутатов (1923 г.) и назначен в 1924 г. министром коммуникаций. В 1926 г. был избран заместителем, а в 1927 г. — председателем Палаты депутатов. Как председатель партии «Вафд» пять раз назначался на пост премьер-министра Египта (1928 г., 1930 г., 1936–1937 гг., 1942–1944 гг., и, наконец, с 1950 по 1952 гг.). После победы «Вафд» на выборах 1929 г. вновь занял пост премьер-министра. Изначально заявлял о том, что будет выступать против королевской власти и защищать конституционный порядок. Одновременно начал модернизацию страны, организовал Каирскую фондовую биржу, провел реформу тарифов, начал реализацию аграрной реформы и создание трудового права. Но основной задачей считал возобновление переговоров с англичанами по поводу будущих отношений. Первоначально они шли успешно, но в конце концов были приостановлены из-за разногласий по Судану. Отказ согласовать новый договор стал политическим поражением правительства. В то же время, под влиянием глобального кризиса, ухудшилось экономическое положение Египта. Ситуацией воспользовалась Либерально-конституционная партия, по призыву которой король Ахмад Фуад I распустил парламент и назначил новый кабинет. Его третий премьерский срок (1936–1937 гг.) начался после победы партии «Вафд» на парламентских выборах 1936 г. Смерть Ахмада Фуада I и нахождение во главе страны несовершеннолетнего Фарука позволило кабинету начать комплексную программу реформ, провести амнистию для участников политических протестов и инициировать 20 %-ю скидку на все кредиты для бедных фермеров. Завершив переговоры с Великобританией, подписал Англо-египетский договор (1936 г.). После подписания Договора в 1937 г. Египет вступил в Лигу Наций, что де-факто превращало страну в независимое государство. Однако, заключение договора вызвало жёсткую критику со стороны националистически настроенных сил как в стране, так и в «Вафде», в ноябре 1937 г. на Наххаса было совершено покушение военным, связанным с партией «Миср аль-Фатах» («Молодой Египет»), а в конце того же года король Фарук отправил правительство в отставку. Четвёртый раз был назначен на пост премьер-министра (1942–1944 гг.) на фоне смещения под давлением Великобритании кабинета Хусейна Сирри-паши, который испытывал симпатии к действиям Третьего Рейха и его союзнице — фашистской Италии. Вмешательство англичан и согласие с их действиями со стороны руководства «Вафд» негативно сказалось на популярности нового премьера. В 1944 г. выступил одним из основателей Лиги арабских государств. При этом во время арабского восстания основал Высший арабский комитет по защите прав палестинского народа. Пятый кабинет во главе с Наххас-пашой (1950–1952 гг.) был сформирован по итогам парламентских выборов 1950 г. Глава правительства незамедлительно возобновил переговоры с Великобританией по пересмотру Договора 1936 г., прежде всего, требуя отмены военного союза между двумя странами. При этом США и Великобритания, напротив, требовали от короля Фарука укрепления военного сотрудничества с западными державами. В октябре 1951 г. премьер осудил Англо-египетский договор (1936 г.), который сам же и подписал и затем начал переговоры с Советским Союзом по поводу заключения договора о ненападении. Это заявление привело к антибританским беспорядкам 20 января 1952 г., в так называемую «чёрную субботу», и в результате столкновений в Каире погибли десятки европейских граждан. После этого события король Фарук распустил правительство. При этом антибританские шаги кабинета стали одной из причин Июльской революции, после которой бывший премьер был заключён в тюрьму. Вместе с женой, Зайнаб Ганем Аль-Вакиль, происходившей из известной семьи, которая была более чем на 30 лет моложе, чем муж и имела на него сильное влияние, он провел 1953–1954 гг., находясь в заключении. Его похороны в августе 1965 г. вылились в массовую демонстрацию, которую правительство Насера вытерпело, но не приветствовало. Десятки тысяч людей шли в траурной процессии, скандировавшей: «Нет лидера после вас, Наххас».

77

Гамалийя (или Джамалийя) — название квартала в Каире, происходящее от слова «джамиль», то есть красивый.

78

Коран, 99:2.

79

«Миср аль-Фата» — «Молодой Египет» — политическое движение в Египте в первой половине прошлого века, основанное Ахмадом Хусейном в 1930-м году и находившееся под влиянием фашистских идей.

80

Предысторией движения за независимость Египта считается период с начала Первой мировой войны. В 1914 г. хедив Аббас II встал на сторону Османской империи и центральных держав в Первой мировой войне, и был быстро свергнут англичанами в пользу его дяди Хусейна Камиля. Османская власть над Египтом, которая была чуть больше, чем юридическая фикция с 1805 г., теперь была официально прекращена, Хусейн Камиль был объявлен султаном Египта, и страна стала британским протекторатом. Партия «Вафд» приняла участие в Парижской мирной конференции 1919 г., чтобы потребовать независимости Египта. Входил в группу политический лидер, Саад Заглул, который впоследствии стал премьер-министром Египта. Когда группа была арестована и депортирована на остров Мальта, произошло восстание в Египте. С марта по апрель 1919 г. — массовые демонстрации и забастовки по всему Египту, ненасильственные акции гражданского неповиновения в поддержку политических лидеров либерально-националистической партии «Вафд». Британские репрессии привели к гибели около 800 человек. В ноябре 1919 г. комиссия во главе с Альфредом Милнером была послана в Египет, чтобы попытаться урегулировать ситуацию. В 1920 г. лорд Милнер представил свой доклад лорду Керзону, британскому министру иностранных дел и рекомендовал заменить протекторат договором о союзе. В результате Керзон согласился принять египетскую миссию во главе с Заглулом и Адли-Пашой для обсуждения. Миссия прибыла в Лондон в июне 1920 года и договор был заключен в августе 1920 года. В феврале 1921 года британский парламент одобрил соглашение и Египет попросил прислать ещё одну миссию в Лондон с полномочиями заключить окончательный договор. Адли-Паша привёл эту миссию, которая прибыла в июне 1921 года. Тем не менее, делегаты на конференции в 1921 году подчеркнули важность сохранения контроля над зоной Суэцкого канала, и Керзон не смог убедить Кабинет согласиться на любые условия, которые Адли-Паша был готов принять. Миссия вернулась в Египет. В декабре 1921 года британские власти в Каире ввели военное положение и вновь депортировали Заглула. Демонстрации вновь привели к насилию. В знак уважения к растущему национализму и по предложению Верховного комиссара, лорда Алленби, Великобритания признала независимость Египта в 1922 году, отменила протекторат и преобразовала Султанат Египет в Королевство Египет. Сарават-Паша стал премьер-министром. Британское влияние, однако, продолжало доминировать в политической жизни Египта и способствовало финансовой, административной и правительственной реформам. Великобритания сохранила контроль над зоной канала, Суданом и обороной Египта. Представляя партию «Вафд», Заглул был избран премьер-министром в 1924 г. Он потребовал, чтобы Великобритания признала египетскую власть над Суданом и единство долины Нила. 19 ноября 1924 г. британский генерал-губернатор Судана сэр Ли Стэк был убит в Каире и проегипетские беспорядки вспыхнули в Судане. Британцы потребовали заплатить взнос, принести извинения и вывести войска из Судана. С ростом националистических настроений Великобритания официально признала независимость Египта в 1922 г., и преемник султана Хусейна Камиля султан Фуад I сменил титул султана на короля. Тем не менее, британская оккупация и вмешательство в дела Египта сохранились. Особую озабоченность в Египте вызывали британские усилия, направленные на то, чтобы лишить Египет прав на управление Суданом. Правительство Египта в свою очередь подчёркивало, что король Фуад I и его сын Фарук I являются «королями Египта и Судана». Хотя британцы провозгласили Судан англо-египетским кондоминиумом, территория, официально находящаяся под совместным британским и египетским управлением, была таковой скорее формально, чем на деле. Такое положение постоянно отвергалось египтянами, как правительством, так и общественностью в целом, которые настаивали на «единстве долины Нила». Спор и вражда между Египтом и Великобританией продолжались до провозглашения независимости Судана в 1956 г. В 1923 г. вводится конституция, предусматривающая деятельность парламента. В 1924 г. партия «Вафд» победила на выборах, а её лидер Саад Заглул стал премьер-министром и находился на этом посту с 26 января до 24 ноября 1924 г. В марте 1928 г. в Исмаилии (Египет) учителем Хасаном аль-Банна основана межарабская религиозно-политическая ассоциация «Братья-мусульмане». Правление Фуада было ознаменовано противостоянием с партией «Вафд», требовавшей полной, а не формальной независимости Египта. В 1930 г., пытаясь упрочить королевскую власть, Фуад I отменил конституцию 1923 г., заменив её новой, в которой парламенту отводилась только консультативная роль, однако в связи с широким общественным протестом он был вынужден вернуть прежнюю конституцию в 1935 г. В мае 1936 г. премьер-министр Али Махир провёл парламентские выборы, на которых победила партия «Вафд». Премьер-министром становится её лидер Мустафа ан-Наххас. В 1936 г. между Англией и Египтом была достигнута договорённость, согласно которой Египет становился полностью независимым государством, однако британские войска оставались в зоне канала ещё на 20 лет до 1956 г. (в том году договор должен был быть пересмотрен или мог быть продлён). Сразу после начала самостоятельного правления 17-летний король Фарук вступил в противостояние с популярной и влиятельной националистической партией «Вафд» и её лидером, премьер-министром Мустафой ан-Наххасом. В декабре 1937 г. Фарук сместил ан-Наххаса и назначил новое правительство, и последующие парламентские выборы в апреле 1938 г. партия «Вафд» бойкотировала. Конец правления короля Фарука характеризуется всё более и более националистическими настроениями, недовольными британской оккупацией, королевской коррупцией и некомпетентностью власти и катастрофическими результатами арабо-израильской войны 1948 г. Все эти факторы окончательно подорвали позиции королевского режима Фарука и проложили путь к революции. 22–23 июля 1952 г. Движение свободных офицеров во главе с Мухаммадом Нагибом и Гамаль Абдель Насером свергло короля Фарука, которого военные обвинили в провале войны с Израилем в 1948 г., тем самым начав египетскую революцию 1952 г. Фарук был вынужден отречься от престола в пользу своего малолетнего сына Ахмада Фуада, который стал королём Фуадом II, в то время как управление страной перешло к Движению свободных офицеров.

81

Маварди Абу Аль-Хасан Али ибн Мухаммад ибн Хабиб Аль-Маварди (972 — 1058) — видный арабский юрист, социолог, дипломат, политический мыслитель и писатель-моралист. Выдающийся знаток мусульманского права, тонкий дипломат, человек, обладавший высочайшим нравственным авторитетом, он сделал блестящую карьеру на службе багдадских халифов. Он был назначен главным судьёй Багдада, а потом послом по особым поручениям халифа в разных странах. Он играл ключевую роль в установлении добрососедских отношений между Аббасидским халифатом и набирающими силу воинственными и агрессивными государствами сельджуков и бувахидов. Автор книг-зерцал: «Правила дольней жизни и религии», «Законы визирской власти и политика владычества», «Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа», в которых не только предлагал правящему халифу и его министрам наставления, советы и правила управления государством, основанные на религиозном праве, мусульманских традициях и жизненном опыте человечества, но и выдвигал высокие требования к людям, претендующим на высшую власть в государстве. Ему принадлежат также книги по мусульманскому праву.

82

«Мысль» по-арабски «Аль-Фикр», что соответствует названию журнала, для которого писал Камаль.

83

Иншалла — по-арабски означает дословно «Если захочет Аллах».

84

Имя Джалила по-арабски означает «Славная», «Благородная», «Величественная».

85

Махмуд Ан-Нукраши-паша (1888–1948) — египетский государственный деятель, премьер-министр Египта (1945–1946 гг. и 1946–1948 гг.). Учился в Каире и в Ноттингеме (Англия). Работал директором школы Гамалияйя в Каире. В 1920 г. был назначен заместителем директора исполнительного департамента в министерстве сельского хозяйства. В 1924 г. — заместителем генерального секретаря министерства образования и комиссаром провинции Каир. В 1924 г. вместе с рядом других высокопоставленных руководителей партии «Вафд» был обвинён в причастности к убийству командующего британским контингентом в Египте сэра Ли Стэна, но был оправдан. В 1930 г. и в 1930–1937 гг. — министр транспорта, в 1938–1939 гг. — министр внутренних дел, в 1939–1940 гг. — министр образования, в июне-сентябре 1940 г. — министр внутренних дел, в 1940–1945 гг. — министр финансов Египта. В 1938 г. вместе с Ахмадом Махир-пашой выступил одним из основателей Саадистской институциональной партии, поддерживавшей либеральную монархическую программу. В 1946 г. был избран председателем партии. В 1945–1946 гг. и в 1946–1948 гг. — премьер-министра Египта. Будучи обеспокоенным ростом популярности «братьев-мусульман», в декабре 1948 г. принял решения о запрете этого движения. Был убит 28 декабря 1948 г. боевиками «Братьев-мусульман». Вероятно, покушение стало ответом на убийство одного из лидеров исламских фундаменталистов Хасана аль-Банна.

86

Ахмад Махир-паша (1888–1945 гг.) был премьер-министром Египта с 10 октября 1944 г. по 24 февраля 1945 г., также он был членом Саадистской институциональной партии и был назначен премьер-министром вслед за смещением Мустафы Ан-Наххаса-паша королём Фаруком. После прихода к власти он призвал к новым выборам и выступил против кандидатуры членов «Братьев-мусульман», против которых он вынес фетву. Все члены «Мусульманского братства» потерпели поражение на нечестных выборах. Махир затем объявил войну против держав оси во Второй мировой войне, в первую очередь, чтобы получить дипломатическое преимущество в конце войны (которая рассматривалась как неизбежная). Сразу же после этого объявления Махир был убит в парламенте 28-летним Махмудом Аль-Ассави. Хотя предполагалось, что Аль-Ассави был членом «Мусульманского братства», он позже признался, что он на самом деле являлся членом партии «Вафд». Ахмад Махир-паша был дедом Ахмада Махира, министра иностранных дел Египта с 2001 по 2004 ггг., а также посла Али Махира.

87

Уильям Макрам Убайд (1889–1961 гг.) — египетский политический деятель. Родился во влиятельной коптской семье. Окончил факультет права Оксфордского университета (1908 г.), в 1912 г. получил во Франции степень доктора права. С 1912 г. — секретарь британского юрисконсульта египетского правительства. Во время мартовского восстания 1919 г. направил ему письмо патриотического содержания, которое получило широкую известность. Вошёл в состав высшего совета партии «Вафд», в декабре 1921 г. вместе с другими её руководителями был арестован и сослан на Сейшельские острова. В сентябре 1923 г. вернулся в Египет и был избран в парламент. С 1927 г. — генеральный секретарь «Вафда». В различных вафдистских кабинетах занимал министерские посты (в 1928 г. — министр путей сообщения, в 1930 г.,1936–1937 гг. и в 1945 г. — министр финансов). В 1942 г. исключён из «Вафда», издал памфлет «Чёрная книга», разоблачающую коррупцию руководства «Вафда». В 1943 г. организовал партию «Вафдистский блок». В 1944–1952 гг. был депутатом парламента, несколько раз входил в состав коалиционных кабинетов.

88

Состояние ритуальной чистоты это состояние, которое требуется для верующего, совершающего обязательную пятикратную дневную молитву. Под ней подразумевается омовение как необходимое условие для действительности молитвы. В разных исламских школах мысли существуют некоторые различия в порядке омовения, но в целом они сводятся к тому, что омывается водой лицо, руки до локтей, влажными ладонями протирается голова и внешняя часть стоп.

89

Друг Господний — так в Коране упоминается Пророк Ибрахим (Авраам).

90

Мечеть «запретов» — игра слов. Обращение к Зубайде как к паломнице имеет в виду не настоящее паломничество к Запретной мечети («Мечеть Аль-Харам») в Мекке, а к месту «запрета» («харам» по-арабски означает не только запрет, но и любое греховное и потому запретное деяние), то есть намекает на ту распутную жизнь, которую вела Зубайда.

Content

Нагиб Махфуз
Каирская трилогия

Том 1. Меж двух дворцов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Том 2. Дом страстей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Том 3. Сахарная улица

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Примечания