Стасс Бабицкий

Пиковый туз

Часть первая. Душегуб из Нескучного сада

I

В конце июля, довольно прохладного, но все же солнечного, средь бела дня, один почтмейстер вышел из своей конторы в Гагаринском переулке и быстрым шагом направился к Пречистенке. Можно даже сказать – побежал. Старался не терять достоинства и степенности, но двигался настолько торопливо, что дважды ронял форменную фуражку.

К груди он прижимал конверт с сургучными печатями. Рука закрывала адрес, но приметливый прохожий сумел бы разглядеть надпись красными чернилами, выползающую слева, из-под большого пальца: «Лично, в собственные…»

Из ворот особняка Холмогорова неожиданно выехала коляска. Ни скрип рессоры, ни ржание лошадей или гиканье извозчика, о ее появлении не предупредили. Почтмейстер шарахнулся в сторону, и в третий раз уронил фуражку, которая покатилась, подскакивая на брусчатке. Поминая лукавого со всей его рогатой родней, он бросился следом, точно юный гимназист. А ведь не мальчик, намедни стукнуло сорок лет. Усищи, вон какие, в половину лица, отращивать начал еще в молодости, когда служил в кавалерийском полку. Впрочем, как приговаривает его квартирная хозяйка, не в усах честь, оне и у мыша есть…

Поймал беглянку, нахлобучил на голову плотно, аж козырек на глаза съехал. Из-под фуражки выбивались кудри – не те разлетающиеся по ветру романтические завитушки, которые иные прекрасные дамы любят накручивать на тонкие пальчики, называя славного юношу Лелем или Адонисом. Нет, это был жесткий каракуль, своенравный и непокорный, подходящий к характеру главы почтовой конторы. Тот был упрям, как баран и при этом по-бычьи силен. Наверное, стоило бы прекратить высматривать в его образе черты, присущие обитателям скотного двора, но нельзя обойти вниманием ту удивительную стать породистого рысака, за которую в отставного гусара влюблялись встречные-поперечные женщины: дворянки, горничные и прочие модистки. Наличие в его прошлом неприятных страниц, – разжалование за дуэль и каторга по убийственной статье, – не отталкивало, а напротив, добавляло пикантности и авантюрного шарма.

– Убивец в Москве! – подросток со стопкой газет на плече, вынырнул из подворотни на другой стороне улицы. – Кровавая драма в Нескучном саду! Убивец не щадит никого! Подробности токмо в свежем выпуске «Известий».

Почтмейстер остановился, хотел подозвать разносчика свистом, но того успел перехватить дородный купчина.

– Почем торгуешь?

– Две копейки, дядя!

Малец пританцовывал от нетерпения.

– Ишь, две копейки… Бумага дрянная, на самокрутки и то не сгодится. Краска не просохла. Только руки марать.

– По второму заходу тираж допечатывают. Весь город читает! Один ты жмотишься.

– Ишь, пащенок! Ну, твоя правда. Две копейки за кровавые подробности не жалко. Возьму, пожалуй.

Мальчишка бросил монету в нательную кису и побежал дальше, к бульварам, вереща: «Убивец в Москве! Не щадит никого!» Но почтмейстер уже не слушал. Дело столь важное, что даже самые захватывающие новости подождут. Он выскочил на Пречистенку, скользнул взглядом по фасадам аптеки и Политехнического музея, которые обычно игнорировал по причине отменного здоровья, а также отсутствия интереса к науке. Устремился к двухэтажному особняку серого камня. Дом генерала Орлова после смерти хозяина перестроили и сдавали квартиры внаем. Под третьим нумером проживал искомый адресат.

Вошел без стука. Дверь не заперта, а форменный мундир и строгие слова «при исполнении» утихомирят всякого, кто позволит себе возмущаться. Но вторжение протеста не вызвало.

Щуплую комнату перегораживал письменный стол. Судя по созвездию чернильных пятен на его суконной поверхности, жилец часто хватался за перо впопыхах, писал быстро, стараясь изловить разлетающиеся мысли и поскорее заключить в бумажные листы. Кроме пресс-папье и чернильницы, здесь стояла хрустальная ваза с одиноким яблоком. Из-за стола выглядывала резная спинка немецкого полукресла, а в дальний угол втиснулась оттоманка, обитая черным жаккардом[1] с золотой нитью. В обстановке сквозили достаток и некоторая спесь, а уюта не чувствовалось. Вошедшему гостю и присесть-то некуда, приходится топтаться в дверях. Хозяин на узком диване лежит, словно в гробу, – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но право же: руки на груди сложены, веки прикрыты…

– Спишь? Так все и проспишь! – бросил почтмейстер от порога. – Сходил бы хоть прогулялся по Пречистенке. Благодатная улица. Такая красота вокруг!

– Красота? Я теперь нигде красоты не вижу.

Квартирант не спеша сел, оправил жилет и пригладил темно-русые вихры. Спал он одетым, не сняв щегольские, но уже стоптанные черные туфли. Сюртук же был презрительно брошен на пол. При этом жилец не выглядел неопрятно – лицо гладко выбрито, одежду недавно чистили. А вот настроение… Нет, не грусть, не тоска, и тем более, не черная меланхолия. Скорее, задумчивая отрешенность.

– Зря ты, братец! – усач вытирал испарину. – Красота она везде и когда-нибудь мир спасет. Это мне давеча один знакомый князь втолковывал.

– Наверняка молод твой князь, до безобразия, – огрызнулся собеседник, лениво потягиваясь и зевая. – В юности взор и мысль требуют простора, стремятся наружу. С годами начинаешь больше внутрь, в себя поглубже заглядывать, да в других людей. Тут красоте и конец.

– Врешь! Ты и сам далеко не старик, годами моложе меня будешь. Разве не замечаешь… Да вот хоть домов красивых вокруг? – почтмейстер кивнул в сторону окна с отдернутой занавеской. – Или вот, – он схватил из вазы на столе краснобокое яблоко, – смотри, какое! Наливное, с тонкой кожицей, тепло среднерусского солнца впитало, а пахнет – душа радуется. Опять, скажешь, не красота?!

– Лишь на первый взгляд! Как ты не поймешь… В красивых интерьерах подчас душные и унылые люди живут. Кавтарадзе в том белом особняке, – да-да, отсюда колонны видны, – жену и дочь голодом уморил. Месяца не прошло, перевез к себе актрису-француженку. Красота? Или, возьмем пример, отставной штабс-капитан Еропкин открыл картежный притон в доме возле церкви, без тени стыда. Вот, что я вижу вокруг. В любом могу разглядеть скрытый яд. И в яблоке твоем заранее предполагаю мерзкого червя, который красоту уничтожит. Не сегодня, так вскорости.

– А мне, может статься, вдвойне милее червивое, – упрямился почтмейстер. – В нем видится борьба и единство противоположностей. Немецкие философы те еще словоблуды, но это точно подметили. Чтобы победить зло, нужно признать: оно есть в каждом из нас. Борьба внутри проходит, поэтому красота и необходима, в противовес уродству. Два полюса, ад и рай, чтобы было понятно от чего бежать, к чему стремиться. И яблоко я тотчас же съем, а ежели найду червяка, то просто выплюну.

С этими словами откусил чуть не половину и захрустел.

– Стало быть, для тебя красота – нечто непременно доброе и близкое к Богу. Обещание вечного блаженства. Тогда поостерегись яблоки грызть, именно за такое, обычно, из райских кущ выгоняют. Ну, ну, не багровей лицом. Шучу, – постоялец говорил спокойно, но в его темных глазах сверкнула озорная искорка. – Ты не прав, и немцы твои тоже ошибаются. Человек готов бороться и страдать не во имя красоты, а ради покоя. Стабильности люди ищут. Скучной, серой, неказистой. Как у меня сейчас.

– По своей мерке судишь, – скривился почтмейстер. – Ты из тьмы идешь, значит, для тебя и серость – прогресс. Половина дороги к свету! Но есть люди по своей природе светлые. Они, сколь бы жизнь не испытывала, с доброго пути не сбиваются.

– А чего рожу морщишь? Яблоко кислое попалось?

– Не то слово! Вырви глаз…

– Бывает. Светлое, душистое, да незрелое. Но мы эдак пол дня проспорим о пустом, а ты не с пустыми руками пожаловал.

Почтмейстер хлопнул себя по лбу, причем тем самым кулаком, в котором сжимал письмо. Вышло комично, но не засмеялись. Чересчур грозно смотрелась депеша.

– С петербургским поездом курьер прибыл. Из отделения по охранению общественного порядка, – скороговоркой произнес он. – Привез вот… Печатей казенных не меньше пяти. Внутри, готов спорить на любой заклад, бумага гербовая. Что подозрительно: адресовано на прежнюю фамилию. Ты-то в Москве называешься Мармеладовым, а по документам, с тех времен…

Слова подействовали, словно ушат ледяной воды, куда делись сонливость и медлительность. Обрывки конверта пали на сюртук, украшая его причудливыми эполетами.

– Курьер сам порывался идти, требовал адрес. Но я его приложил парой слов да оставил в конторе водку пить с нашими вахлаками, а сам к тебе бегом. Мало ли, какие тучи нависли. По крайности, предупредить… Чтоб успел… Того…

Мармеладов проглатывал письмо, страницу за страницей, шевеля губами.

– Нет, это не то… Да ты садись, Митя! Садись!

Вцепился в ярко-желтые лацканы мундира почтового ведомства и чуть ли не силой усадил гостя на жаккардовый диван. Потом перешел поближе к окошку, взобрался на подоконник.

– Угадал! Бумага гербовая, дорогущая, но совсем ее не жалеет. Пишет размашисто, витиеватым языком, на десять слов одно по существу.

– Кто не жалеет? Кто? – закудахтал бравый почтмейстер, не переставая удивляться столь разительной перемене в настроении друга.

– Порфирий. Я тебе о следственных методах этого гения рассказывал. Психология-с! Правда, в настоящее время он более известен, как г-н N. Ушел из уголовного сыска в политический. Выявляет инакомыслящих, сеет Петербург через мелкое сито.

– Гос-с-споди! А от нас ему что надобно?

Митя бессознательно произнес это «нас», но тут же обрадовался. Бросить друга в трудную минуту – последнее дело. Вместе отбывали сибирскую каторгу, пережили такое, что и вспоминать страшно. На свободу вышли в один день. Иные увидят в этом пустое совпадение, но он решил – это знак и уговорил приятеля ехать в Москву, где благодаря старым полковым связям нашел себе доходное место по почтовому ведомству. А Мармеладов подвизался на литературном поприще. стал критиком. Талантливым, заметим в скобках, хотя и не в меру язвительным.

– Представь себе, этот корифей сыска взывает о помощи! Слушай, – и, не реагируя на отвисшую челюсть почтмейстера, принялся зачитывать. – «Надо, непременно надо создать охранное отделение и в Москве, и в других городах, в ближайшее время, ибо предчувствую впереди годы грозные и безнравственные. Полиция не справится, она ловит, по большей части, не Наполеонов, которые позволяют себе через кровь переступить, отправить мораль в обморок с одного удара. Нет, их задача заприметить сотни и тысячи самых обыкновенных людей, переступивших через закон в мелком, в таком, что Наполеону, пожалуй, и в голову не придет, – украсть, оболгать, ребенка невинного в разврат втянуть. Не во имя высокой цели. Такие преступники не пытаются мир наново обустроить. На мораль даже не замахиваются, не то, чтоб ударить, а так, посмеиваются за ее спиной да корысть свою пестуют. Мы же в охранном отделении совсем с другими преступниками сталкиваемся – коварными, изощренными. Зло принимает удивительные формы и отличается чрезвычайной жестокостью, противостоять ему приходится с большим усердием и искусностью. А потому, милостивый государь, нуждаюсь в вашей помощи. Помните, в бытность оную вы измыслили теорию о том, как люди становятся преступниками? Сами ее и проверили, перешагнули через препятствие… Помните? Не сомневаюсь. Вы в ту пору чудовище внутри себя пригрели и выпестовали, признаюсь, сам был изрядно напуган ощущением той немыслимой жути, царившей в вашей голове. А после вам удалось пересилить себя и связать этого василиска. Сунули его в мешок, да и бросили в темные воды забвения. Вместе с тем, уверен: чутье на подобных чудищ у вас осталось. Это как после оспы, ежели удалось кому пережить, то зараза больше не пристанет, но, с другой стороны, спросят „болел ли?“ и не спрячешься, не соврешь, – лицо рябое самым навязчивым манером и выдаст…»

Мармеладов захлебнулся длинными предложениями, перевел дух.

– И подобным образом шесть, нет, семь страниц! – усмехнулся он. – Зато на начальственном месте без своих давнишних «так-с» и «вот-с» научился обходиться. Где самая суть? А, слушай: «Обстоятельства вынуждают меня открыть вам историю чрезвычайно деликатную, тоньше императорского фарфора…» Нет, вздор. Своими словами короче выйдет. В Москве убиты две фрейлины, не из свиты императрицы, а приставленные к Екатерине Михайловне…

– Долгоруковой? – Митя пришел было в себя и сумел перебороть отвисшую челюсть, но снова ахнул.

Про фаворитку Александра Второго не давали официальных сообщений, но историю их любви обсуждали не только на балах да светских приемах, об этом судачили мелкие чины в присутственных местах, приказчики в лавках, торговки на рынке, гимназисты, монахини и нищие на паперти. Вся империя знала: десять лет назад выпускница института благородных девиц очаровала августейшее сердце. Влюбленные тайно встречались во Франции, прижили двух деток, а с недавнего времени царь-батюшка поселил прекрасную княжну в Зимнем дворце, вместе с незаконнорожденными отпрысками. Официальная супруга, Мария Александровна, делала вид, что не замечает этих отношений.

– Император отправился с женой на воды, в Баден-Баден, об этом неделю назад в «Ведомостях» писали. Княжне неуютно без покровителя: при дворе ей рады немногие. Она заранее увезла детей в Москву, свиту, понятно, взяла с собой. Двух фрейлин зарезали, – Мармеладов сверился с письмом, – в Нескучном саду. Одну по прибытии, другую на третий день. Г-н N не имеет возможности сию минуту заняться расследованием, но уверен: моя консультация будет небесполезна. Посему и заклинает, – смотри-ка ты! – безотлагательно встретиться со следователем Хлоповым.

– А вдруг он тебя в этих убийствах подозревает? Готовит ловушку? – нервно заерзал почтмейстер. – Придешь, а этот Хлопов-то и прихлопнет…

– Возникни малейшее сомнение на мой счет, он пришлет не письмо, а взвод жандармов – дверь ломать и руки крутить. Порфирий дважды сложную игру затеять не отважится, тем более, речь об особах, приближенных к императору. Психология – заморочка долгая, муторная, а ему некогда рассусоливать, налицо спешка – курьер, депеша… Г-н N хочет добиться результата в самом скором времени. Вежливо просит встретиться секретным образом, чтобы газеты, – он это подчеркнул, гляди-ка, двумя линиями! – ничего не пронюхали.

– Может статься, уже пронюхали! По пути к тебе встретил мальчонку, разносчика. Он горло надрывал, аккурат про убийство и Нескучный сад. А я не купил…

– И ты молчал? – Мармеладов поднял с пола сюртук, надел, даже не пытаясь отряхнуть. – Идем скорее.

– К следователю?

– Еще чего! Мы отправимся в трактир. Там газеты сегодняшние отыщутся, да и обедать пора.

II

Обедали в трактире для извозчиков, притулившемся в проулке за Зубовским бульваром. Почтмейстер оглядел скромную залу, грубо сколоченные лавки, линялые скатерки… Брезгливо вздрогнул и заворчал в усы:

– Не понимаю, братец! Решительно не понимаю. Критикой ты зарабатываешь, положим, рублей сто в месяц. За переводы статей с немецкого и французского – полста. Доходы на уровне надворного советника! Но придет ли надворный советник откушать в такую дыру? Нет. Он отправится к Охотному ряду, будет там, у Тестова[2], уплетать жареных кукушек или молочного поросенка под бутылочку лафита. А ты…

– А что я? – Мармеладов пробирался к свободному краю общего стола, но тут обернулся. – Я сроду не ведал ничего, кроме долгов. Помню хмурые дни, пару медяшек за подкладкой найдешь – и радость. Хватит на сухарь и пиво, дрянное, а при всем том угощение. Откуда мне знать, как правильно деньги тратить? Купил башмаки, не прежние порыжевшие обноски и с целыми каблуками. Сюртук пошил из голландского кастора[3], это тебе не драдедам[4] какой, по четыре рубля за метр идет. Квартиру нанял удобную, без клопов. Хватит, пожалуй. В этом вопросе я солидарен с Эпикуром: довольствуйся малым, а все остальное – блажь. Зашел я однажды в Патрикеевский[5]: зеркала, люстры, фарфоровые блюдечки. Вычурно, но невкусно. Не по мне эти галантные угощения – устрицы в меду, пармезанты, лепестки роз в сливках… Баловство и несуразица.

Усевшись на лавку, он щелкнул пальцами, подзывая полового, и продолжил:

– В одном с тобой согласен: советники в этот трактир не захаживают. Но с ними и тошно, со скуки помрешь – рассуждают про политику да скорую войну с турками. А тутошний народ грубоватый, но веселый – песню споют, байкой потешат. И пища тут простая, зато свежая.

– Трактирщику веришь? – вздохнул Митя, не спеша садиться. – Ох, а рожа у него хитрющая! Я гарантии этакой шельмы в грош не поставлю.

Мармеладов указал на дверь. За наличник, по левую руку от входа, были плотно втиснуты пять кнутов. Посетители, переступая порог, перво-наперво смотрели на них, а после уже крестились на красный угол и шумно приветствовали знакомцев. Кнуты эти, с обмотанными кожаными ремешками вокруг полированных рукояток, определяли качество здешней кухни.

– Означает пять месяцев без отравленных клиентов, – пояснил Мармеладов. – Извозчики народ суровый, но справедливый. Коль скоро один из них от трактирной стряпни занедужит, он работать не сможет. Деньги потеряет, деток без гостинцев оставит. Оклемается, придет сюда и переломит кнутовища пополам. Не со зла, а чтобы подать сигнал сотоварищам: в котелках опасность! Заодно это будет предупреждение трактирщику. Два года назад, в 1873-м, хозяин не внял, а какой-то возчик отравился досмерть. На следующую ночь трактир сожгли… Но покуда кнуты целые, обедай без боязни.

Съели приятели щи да няню[6]. К чаю подали ржаные блины, плотные – не свернешь, чтобы макнуть в мед или сметану, ложкой черпать пришлось. Вслед за тем подоспели глиняный горшок с солодухой[7] и черничные леваши – любимое с детства лакомство.

– Не пора ли почитать про зарезанных барышень? – почтмейстер прошелся до пузатого самовара и обратно, стараясь не расплескать кипяток из щербатых стаканов, а попутно собирая обрывки разговоров.

Мармеладов отсутствующим взглядом скользил по латунным подстаканникам. Ему достался тульский, в виде бочки или, скорее, деревянной лохани, с округлой ухватистой ручкой. А Митя держал ажурный, с орнаментом из ромбов и овалов, судя по выбитому клейму – каширинской мануфактуры. Непарные подстаканники. Такие же разные, как сами приятели. Они и прежде, до каторги, жили несхоже, ныне у каждого был свой круг, где утоляли жажду общения. Но при этом в тревожные моменты полагались единственно друг на друга.

– Слышишь ли ты? Газеты принесли. А народ, вопреки ожиданиям, не сплетничает про убийства.

– Не проведали еще, – пожал плечами Мармеладов. – Это главный плюс Москвы в сравнении с Петербургом. Здесь никому до другого нет интереса. Не лезут к тебе с расспросами, не хватают за рукава на улице, соседи не заглядывают навязчиво. В трактире не подсядут пьяные с излияниями. Я потому и выбрал Москву, другая она. Тише, свободнее. Чистый воздух в самый разгар лета, а в столице не продохнуть от болотной гнили. Помнишь? Город стоит на болотах, на мертвой воде. Оттого у многих возникает безумие или болезни душевные.

– А это не одно и то же?

– Нет, конечно. Безумие крадет разум. Мысли путает, шельмует человека – миражи кругом, иллюзии. Не чуешь реальности. А когда душа болит, она рвется на части, трещит поперек шва, будто туго набитый мешок. Разум при этом свеж и востер, любое действие свое осознаешь, а боль утишить не умеешь. Вот это беда. В таком состоянии прескверных дел натворить можно – сам в аду сгоришь и близких в страдание затянешь. Жестокое убийство юных дев более вероятно в мрачном Петербурге, чем в Москве… Но сбылось у нас.

Прошуршали стопку газет. Митя листал медленно, вчитываясь в сообщения. Мармеладов же просматривал начало новости, а после перескакивал на следующую. Изучили «Ведомости» – и те, и другие[8], – ни слова об убийствах.

– Наваждение! Померещился мне тот малец на улице, что ли? Ведь своими ушами… – почтмейстер повернулся к половому. – А куда подевались «Современные известия»?

– Изучають, – прислужник, не выпуская из рук подноса, дернул головой в сторону дальнего стола.

Мужики сбились вокруг одного, самого грамотного. Кучер с окладистой бородой читал по слогам короткие строчки газетного столбца, с пыхтением продираясь сквозь ферты и яти.

– Давай уж мне, любезный! Быстрее получится, – предложил Мармеладов, усаживаясь на общую лавку. Чтец зыркнул из-под бровей обиженно, но вокруг одобрительно зашумели:

– Верно! Отдай, Гринька, у барина складнее выйдет… По роже видно, образованный оне!

Критик мигом проглотил глазами небольшую заметку, покачал головой:

– Что за автор?! Такими оборотами излагает, что и грамотею заблудиться немудрено…

Бородач приосанился, подталкивая локтем соседей. Вот, видали? И барин вязнет в буквах.

«Третьего дня тому, в Нескучном саду, у охотничьего павильона графа Орлова, прислуга нашла окровавленную молодую женщину. О происхождении ее точных сведений нет. Очевидцы не сумели опознать убитую, но сообщили в редакцию, что на ней было золотое платье, испачканное кровью, и драгоценности. Это, без сомнения, не случайная трагедия – кровавый палач перерезал горло своей жертве, это и стало причиной смерти. Кровавый след тянулся по земле на две сажени, из чего стало ясно: умерла несчастная не сразу, а пыталась ползти, убегая от своего губителя и тщетно взывая о помощи. Но спастись не удалось, она затихла, истекая кровью…»

– Газетчики явно перебарщивают со словами «кровь» и «смерть», – буркнул почтмейстер. – А рассказать им при этом особо и нечего.

– Многовато, да. Но надо же оправдывать цену в две копейки! Ты слушай. «Ходят толки, что это не первая жертва кровавого изувера, а прежде в саду была найдена еще одна убиенная барышня, вся в крови. Полицейские чины ссылаются на тайну следствия, не сообщая подробностей об сем кровавом преступлении…»

– Толки-кривотолки… На базаре подслушали?..

– Нет, Митя. Они достоверно знают и осведомитель надежный. Но раскрывать его нельзя, вот и прячут за размытыми словами.

– Дальше-то что написано, барин? – подергал за рукав осмелевший бородач. Остальные слушали, раскрыв рты.

– Ах, да… «Следствие по этому делу выглядит серой мышью, которая мечется в пустом сарае в поисках хотя бы одного ячменного зернышка. Это не удивляет, господа подписчики! Городовые в Москве умеют лишь выкручивать руки студентам, разгонять торговок, а также брать мзду с мелких жуликов и аферистов, отпуская их из-под стражи. Дознавателям проще выбить признание из невиновного, они успешно практикуют это в последние годы. А изловить дерзкого и кровавого преступника, убивающего в самом центре города, – неподъемная задача, с которой силы, призванные следить за поддержанием порядка, пока не справляются. Посему советуем юным девам избегать прогулок в парках без сопровождения…» Скучный фельетон, пошленький. Автор, некий Берендей, мусолит один известный ему факт, размазывая кус масла по блину. Но на деле-то блина никакого нет, да и масла тоже. Возит жирным пальцем по тарелке.

– «Известия» окончательно испортились. С тех пор, как их выкупил тот заезжий богатей, с Волги. Представляешь? Сапожником начинал, торговал обувью. А ныне газеты коллекционирует, влиятельной фигурой стать желает…

– А кто не желает? – хитро подмигнул Мармеладов. – Между тем три часа пробило, засиделись мы тут. Моцион! Немедля на моцион!

Из-за стола вставали слегка покряхтывая.

– Прогуляемся до реки, – предложил Митя.

Шли вдоль берега, каждый думал о своем. Добрались до Никольского моста. Пару лет назад стоял деревянный патриарх на четырех столбах, а недавно на его месте появился железный здоровяк с коваными решетками. Мармеладов резко остановился.

– Ай да Порфирий, – прошептал он. – Хват! Прежде уже выгибал меня наизнанку, а теперь снова все переворачивает!

Почтмейстер, чуть осоловевший от обеда, не поспевал за его мыслями.

– Мост. Этот самый, улучшенный, крепкий. Не грозит ему вернуться в прежнее состояние, за один миг сделаться шатким, трухлявым и ненадежным. Так? А возьмем меня. Было явление в жизни, которое доктора называли мудреным словом «ипохондрия». Нервическое состояние, болезненное, раздраженное. Сейчас, вроде, другой – сильнее, спокойнее. Нормальным стал по меркам общества. Но ведь нет гарантии, что останусь таковым на века! Наоборот, впасть в прежнюю проклятую ипохондрию – раз плюнуть. Железный мост не боится превратиться обратно в деревянный. А я, Митя, боюсь…

Впервые за год, прожитый на свободе, Мармеладов объяснил приятелю, почему занялся именно критикой. Не от большого интереса к писателям, этих он частенько презирал за излишнюю многословность, в которой тонет сюжет. Ему необходимо было изо дня в день занимать разум новыми историями, чтобы то душераздирающее состояние из юности не вернулось. В любую повесть, новеллу или роман он вгрызался, как голодный ребенок в хлебную горбушку. Искал головоломки, интриги, – лишь бы не допускать свои мысли в ту опустевшую пещеру, где прежде обитало кровожадное чудище. Пустота коварна, непостоянна, рано или поздно ее начнет заполнять тьма.

– А г-н N мне предложил и загадку, и возможность победы над злом. Надежду посулил или, на худой конец, отсрочку. Знал, не смогу я пройти мимо убийства фрейлин.

За рекой виднелся старинный павильон, окруженный красиво подстриженными деревцами.

– Нескучный сад? – изумился Митя. – Ох, не к добру…

III

Титулярный советник Хлопов встретил их без приязни. Был он человеком мелким в душевно-нравственных качествах, да и фигурой, надо признать, не вышел. Университетские зубоскалы в бытность оную коверкали фамилию: «Клопов росточком мал, пальцем ткнешь – смердит». Зато сие насекомое больно кусает! Мстительный юноша записывал в книжицу неосторожные речи и вольнодумные пасквили, а после сдавал обидчиков жандармам. По выходу из университета протекцию получил: стал следственным приставом в Петербурге. Затем определили на повышение, в Московский окружной суд, где он уже пятый год страдал от зависти, глядя на стремительные карьеры молодых дворянчиков: одно-единственное дело закрыл – и в прокуроры. А он навечно застрял в чине и в должности. Хотя и письма рассылал с предложением реформ, столь модных в наше дни, доклады ежемесячные. Излишними стараниями вызвал у столичного начальства насмешливую реакцию: теперь его именовали не иначе, как Хлопотов. В том числе и в официальных бумагах, нет-нет, да проскакивало. Чему же тут радоваться?! А после доклада об убийстве фрейлин, ему навязали чертова помошничка. Бывший убийца на сторону законников станет, слыхали вы такое?! С другой стороны, может это и не преступник вовсе? Любит г-н N проверки да провокации устраивать… Придется принять, но улыбаться посетителям следователь не обязан.

Обстановка его рабочего кабинета действовала на людей угнетающе. Из нагромождения столов и шкапов буквально-таки выпирала жесткая неуютность, причем нарочитая, продуманная. Увидит вошедший лаково-черную картотеку во всю стену, оскал ее выдвинутых до половины ящиков, живо представит – империя под надзором, все про всех известно, за самый ничтожный грешок сейчас отвечать придется, – коленки дрогнут… А этот робости не испытывает, прошел и сел на одинокий стул посреди комнаты.

– Мармеладов? Разве так вас рекомендовали? – сухой тон, никаких любезностей. – Нет, совершенно точно-с, под другой фамилией. Вот, в письме из столицы указано…

– Это в прошлом, – посетитель бесцеремонно оборвал следователя на полуслове. – Я в каторге венчался и взял фамилию жены.

– Вы женаты, мил’стивый гос’дарь? – Хлопов проявил ненужную дотошность.

– Вдовец, – отшлифованная каторгой душа ощущала огромную боль потери той единственной, сумевшей не только понять, но и простить. Той, которая сожгла свое доброе сердце, чтобы рассеять тьму. Назвавшись Мармеладовым по приезде в Москву, он не пытался сбежать от прошлого, да и не вышло бы, ноша тяжела. Просто хотел вернуть те самые животворные, чистые лучи в свою жизнь. Однако поверять сентиментальный порыв каждому неприятному типу, с которым сводит случай, не собирался. – Но это пустяк, к нынешней коллизии отношения не имеющий. Мы к вам по убийству двух фрейлин.

– Трех, – со вздохом поправил титулярный советник.

– Трех? – удивился Митя, до того молчавший. – Когда третью успели?

– Вчера утром нашли, в Нескучном саду. Я изложу по порядку.

Рассказ следователя содержал живописные, но до того тошнотворные подробности, что почтмейстер распахнул окно, даже не спрашивая хозяина кабинета, и шумно задышал. Мармеладов сидел неподвижно, зажмурившись и скрестив руки на груди.

18 июля, ближе к полуночи, возле Охотничьего домика Трубецких была найдена первая жертва – Варвара Владимировна Кречетова, двадцати трех полных лет. Ей перерезали горло (здесь опустим, уважаемый читатель, вдруг у вас поблизости нет окошка, но запомните принципиальную деталь – рану убийца нанес тонким лезвием). Наткнулись на тело подвыпившие гуляки. Одного из них, приезжего из Киева цирюльника, сразу заподозрили. Душегуб мог действовать обычной бритвой, правильно? А откуда удобнее бритву взять? Именно, именно из цирюльни! Арестовали эту компанию, упрятали по разным камерам в исправительной тюрьме и на третий день они готовы были сознаться. Но тут…

21 июля, около часа ночи, в двух шагах от летнего домика графа Орлова зарезали Марию Самсоновну Ланскую, двадцати двух полных лет. Способ убийства тот же, но сия жертва успела закричать. Выбежали слуги и даже застали фрейлину чуть живой, впрочем она ничего внятного не поведала, поскольку… (вторично опустим, Хлопов излагал историю с животным натурализмом и без всякого сочувствия к погибшей). Убийцу никто описать не сумел, так, мелькнула тень вдалеке, черная или серая.

– Как я докладывал в Петербург, иного насилия не совершалось. Кольца и серьги не взяты, значит, не ради ограбления смертоубийства. Последняя жертва, Лизавета Генриховна фон Даних, двадцати пяти полных лет, сжимала в кулаке алмазную брошь, – следователь многозначительно поднял палец, – и ювелир впоследствии оценил украшение в семь тысяч рублей. Судя по положению трупа и по тому, как кровь залила платье, перед убийством фрейлина стояла на коленях, умоляя о пощаде.

– Но преступник, выходит, презрел и мольбы, и каменья, – пробормотал Митя. – И что, тоже зарезал?

– Понятно, зарезал. Место также совпадает – в Нескучном, на мостике, прямо возле каменной осыпи. Влюбленная парочка бродила там ранним утром 25 июля. Примета есть у молодежи: на рассвете по переправе этой пройтись, взявшись за руки, чтобы семейная жизнь была долгой и счастливой. А в итоге что? Невеста рыдает, в падучей бьется, доктор от нее не отходит. Жених в кабаках пьет горькую, дабы смыть из памяти кровавую картину. Но это невозможно. Пусть десять, двадцать лет пройдет, а перед мысленным взором будет маячить… Мил’стивый гос’дарь, вы не заснули, часом?

– Напротив, ваше благородие, я за долгие годы, можно сказать, впервые проснулся, – Мармеладов распахнул глаза и посмотрел на заваленный казенными бумагами стол. – И ясно вижу: забрели вы в тупик с этим делом. Руки дрожат, письмо в Петербург дописать не можете – кляксы ставите постоянно, а скомканные листы бросаете в угол. С порога эту деталь приметил, попробовал сосчитать – сбился, но их не меньше дюжины. Что пугает вас в этой истории? Какая мрачная мистерия покоя не дает?

Хлопов сник и затеребил нервическим движением узел галстука, будто тот его душит.

– Вы правы, есть загадочная деталька. Пока я об этом г-ну N не докладывал. Он мигом потребует объяснений, а я не знаю, как ответить… Бумагу мараю предположениями, но впустую! Деталька такая, – дрожали уже и подбородок, и второй подбородок, и желтоватые щеки следователя, – рядом с каждой из убитых фрейлин находили игральную карту. Пикового туза из глазетной колоды[9]. Сперва я подумал, обронил кто, не обязательно же убийца. Но после третьего стало ясно: изверг нарочно тузов подкладывает. Только никак не исхитрюсь взять в толк, что это значит.

IV

– Никак не исхитрюсь взять в толк, что это значит, – передразнил титулярного советника Митя. Правда, предварительно оглядевшись, не слоняется ли поблизости какой соглядатай. – Ты-то понимаешь, братец?

Два часа они вышагивали по аллеям Нескучного сада. Изучили места, где произошли смертоубийства. Ничего эдакого не заметили. Но время от времени Мармеладов, к окончательному изумлению приятеля, начинал чудить. У цветника поднял с земли палку и замахнулся, нападая на незримого врага. В другой раз притаился за углом летнего домика и воровато заглянул в узкие окна. А у мостика рухнул прямо в дорожную пыль, прополз пару аршин, не щадя своих брюк и коленей, после чего скатился с каменной осыпи вниз, к усохшему ручью.

– Теперь понимаю, – заявил он, поднимаясь. – Это не простые убийства, Митя. Не под влиянием момента, нет. Некто заранее спланировал осознанное предприятие. Знал, с какой стороны выгоднее подойти к жертве, в какие кусты убегать…

– И для этого понимания обязательно было штаны в грязи извалять? – брюзжал почтмейстер.

– Подумаешь, штаны! – с горячностью возразил Мармеладов. – Тот, кто готовил эти зверства исходил парк вдоль-поперек, выбирая глухие аллеи, чтобы заранее набить грязью свою голову. Знаешь, почему таких убийц называют хладнокровными? В первый раз допускаешь шальную мыслишку и ужас втискивается в мозг, подобно куску льда. Оттого кровь стынет в жилах. А мысль ширится, обрастает деталями, становится плотнее и тяжелее. Начинаешь постоянно крутить в голове все до последнего эпизода. Сердце человеческое восстает против адской затеи, хоть оно чаще всего и надорванное уже, но сопротивляется. Горит огнем, колотится в лихорадке. Тут самая борьба и происходит. В светлой горнице или на припеке солнечном, жар сердца непременно растопит ледяную занозу, та изойдет лужицей, вытечет слезами. Многие так и не решаются, – это к счастью, Митя! – жизнь у другого забрать. Но в углу запаутиненном, в каморке под лестницей или в мрачном парке, среди грязи да слякоти… Легче решиться. Здесь ледяная кровь потихоньку остудит, заморозит нутро. Если сумеет человек заполошный стук в груди усмирить – все, конец! После руки сами зло сотворят.

Он поглядел на свои пальцы, перепачканные в земле, и вздрогнул, когда алеющий закат подсветил ладони красным. Сорвал листья с ближайшего дерева и поспешил вытереть.

Почтмейстер потянул носом свежий воздух, в котором разливались ароматы засыпающих цветов. Вслушался в жужжание позднего шмеля.

– А по мне, приятное место. Свежее. Тихое…

Договорить не успел. Из соседней аллеи, уходящей волнистой линией к центру сада, донесся крик. Митя проломился сквозь живую изгородь и обнаружил на дорожке то, что в наливавшихся сумерках поначалу принял за кипу белья. Может, прачки обронили? Чу, да это девочка! Жива ли? В два прыжка оказался подле, прогоняя видение глубокой вспоротой раны… Жива! Шея тонкая, молочно-матовая и, по счастью, целехонькая.

– Не бойся, маленькая, я дурного не сделаю. Видишь – мундир с золотыми пуговицами. Нешто солидный господин и ребенка обидит? Ну-ну, чего опять в слезы? Больно? Ногу, видать, подвернула. Поднимайся тихонько, обопрись на меня.

Успокаивающий голос подействовал: девочка перестала всхлипывать.

– Тебя как звать-величать?

– К-К-Катериной.

– А годков сколько?

– Се-сем-надцать.

– Надо же, а по виду ты, – Митя смутился, – то есть, вы… Дите малое…

Он начал приглядываться и обнаружил откровенное декольте под прозрачной накидкой, вполне сочную грудь. Губки на кукольном личике округлились с недетским кокетством. Одна, вечером, да еще и в этаком наряде. Не гулящая ли?!

– Возвращалась в особняк Долгоруковых, хотела дорогу срезать через парк, – она почувствовала его подозрения и поспешила объясниться, – но заплутала с непривычки. А тут злодей из куста выпрыгнул.

– Постойте-ка, вы – новая фрейлина! – догадался почтмейстер. – Вместо одной из погибших.

Снова-здорово. Заревела. Ох, фалалей[10], голова мякинная, сам напомнил про жестокие убийства. Но и девица хороша! Сунулась в темные аллеи без провожатого, а засим чуть жизни не лишилась. Нельзя бросить ее и уйти. Головорез может вернуться.

– Расскажите о приметах упыря этого.

– Я особо-то не разглядывала. Помню бороду лопатой. А еще черную рубаху. Сатиновую.

Да-с, не густо. Он приобнял молодую особу за плечи – не фамильярно, по-отечески, – другой рукой поддерживал локоть и чувствовал, как она вздрагивает: любое движение отдавалось болью в расшибленном теле. Шли не торопясь. Митя подстраивался под короткий, семенящий шаг до самого дома с колоннами. Катерина закусывала губы, чтобы не вскрикнуть. Это ему понравилось, да и не только это. Золотистые локоны щекотали волевой гусарский подбородок, а синие глаза фрейлины переливались волнами обожания и восторга. Такие взгляды обычно достаются героям или любовникам. И хотя Митю давно не записывали в первую категорию, он был не прочь оказаться во второй.

– Смотри, егоза, больше затемно одна не бегай! – напутствовал на прощанье у решетки ворот, срываясь на интимное «ты» и, может быть, чуть громче, чем требовали приличия. Зато привратник поднял голову, выныривая из легкой дремы, и будет таращиться вслед барышне, пока та не дойдет до крыльца. Ежели напасть какая – защитит.

Всю обратную дорогу почтмейстер улыбался. Прошел из конца в конец одну аллею, затем следующую. Куда исчез его товарищ? А вот, откуда-то сбоку, звучат приглушенные голоса. Один гугнивый, казалось от него разит гнилыми зубами и дешевой бражкой:

– Ты где это, лапсердак[11], учился по музыке[12] ходить?

– Подальше, чем ты, – а ответил уже Мармеладов.

Да, несомненно, его манеру ни с чьей иной не спутаешь, всегда излагает чуть насмешливо.

– В Бутырской академии[13] или в Каменщиках[14]?

– В сибирском остроге.

– Силен! – уважительно поцокал языком гундосый.

Митя вышел из-за кустов к тому самому мостику и увидел приятеля, сидящего на перилах. А подле него…

– Ах ты, супостат! – взревел почтмейстер и кинулся на бородача в черной косоворотке.

Не ожидавший подвоха разбойник шарахнулся назад и свалился в обмелевший ручей. Вскочил, отфыркиваясь, точно большой кудлатый пес. Митя лихо спрыгнул вниз, сгреб его в охапку.

– Попался, кровопийца. За все ответишь!

– За какой именно проступок, позволь уточнить? За то, что на людей кидается, пугает их да на землю швыряет? Тогда вы с ним по одной статье пойдете, – рассудительно заметил критик. – В убийствах Архипка не виноват. Это, друг мой, обыкновенный шарапник, из тех, кого в полицейских протоколах называют «напрыжником». Его задача выскочить из-за угла, напугать и, пока жертва не опомнилась, забрать что-то ценное.

– Он же… Полчаса не прошло… На фрейлину напал! – гнев понемногу выветривался, но дышал Митя тяжело, угрожающе.

Бандит замычал.

– Ты захват-то ослабь, – посоветовал Мармеладов. – У нас, веришь ли, увлеченность взаимная. Не убежит.

Освобожденный из тисков бородач упал на колени и долго откашливался. Умылся из ручья, туда же сплюнул, потом взял развязный тон:

– Складно звонишь, туточки и на храпок, много чего словишь. Камбалу или луковицу, а то, глядишь, обруч красного товару. Бывает персяк или уздечку, а у кого и пригоршню птичек. Набил трифона, после к барыге!

Митя тряс головой, так делают ребятишки, если вода попадает в ухо. Хотя ему было гораздо неприятнее: слова тюремного жаргона, старательно и намеренно позабытые, вспыхивали в мозгу. Напоминали о каторге. Само собой пришло понимание: напрыжник отбирал у прохожих золотые лорнеты, карманные часы и кольца, не брезговал сорвать с головы платок или шляпку, деньги отнять, а мешок с добычей тащил к скупщику краденого.

– Те дни на гопе[15] провел. Больно много золы[16] тут было, и неспроста. Я кой-чего знаю, – разбойник понизил голос. – Недалеко отсель Алексей Алексеевич нашел мамзельку, зорянкой чинявую[17].

– Что за Алексей Алексе…

Но Мармеладов не дал приятелю закончить вопрос, перебил:

– Про это мы знаем поболе твоего! Возле зарезанной девицы карту нашли, туза пикового. Может, кто из ваших таким образом сигнал или весточку передает?

– Чтобы вор из молитвенника[18] скинул господина Блинова[19]? Э, нет, шалишь. После такого фарта не жди. Да и нет никакого резона мамзелек резать. За горло придушишь для блезиру, – она все отдаст и ширман наизнанку вывернет.

– Что за ширман? – напрягся почтмейстер.

– Нешто не знаете? – удивился Архип. – Это же кармашек потаенный, на юбку нашитый, в складках. Снасильничать и того проще: ладонь барышне на лицо кладешь, та обмякнет, сознание долой. На мокрянку[20] никто с нашей хивры[21] без нужды не пойдет. Это нелюдь завелся, зверина бешеная!

Митя отказывался верить кудлатому псу, стоял, набычившись, сжимая и разжимая кулаки.

– За каким бесом ты на фрейлину напал?

– А приметил богатый вензель на груди приколотый. С жиразолью[22].

– У-у-у, стервятина, – не сдержался почтмейстер и отшвырнул чернорубашечника мощным пинком. – Поди прочь!

– Погоди-ка, торопыга. Мы еще не рассчитались, – Мармеладов достал из кармана сюртука золотую подвеску, украшенную прозрачно-голубыми опалами с радужным отливом. Тот самый вензелек. – Ты, Архипка, добычу оценил в трех «петухов»[23], так?

Бородач одобрительно гукнул и облизнулся.

– Но мы с тобой оба знаем, ни один барыга отсюда и до Марьиной рощи за эту жиразольку больше «карася»[24] не даст, так?

Бандит сник.

– Так.

– Не журись. Вот тебе двенадцать рублей, – Мармеладов отсчитал серебряные монеты, – и каждый не в накладе. По рукам?

Бандит растворился в сгустившихся сумерках, словно капля крови в бокале мадеры.

– А лорнет и впрямь похож на камбалу, не находишь? И в часах есть нечто неуловимо-луковичное, – произнес Мармеладов, глядя вслед убегающему разбойнику. – Не зря воровской язык называется «музыкой». Образный, и даже чересчур изящный для таких диких натур.

– Чтоб у этих натур потроха вспучило! – буркнул почтмейстер. – Ты тоже хорош. Заплатил за брошку, а мог попросту забрать у сквернавца. Краденая же!

– То есть, кто у вора украл, тот и не вор? – изогнул бровь Мармеладов. – Нет ни малейшего желания проверять на прочность сей спорный постулат. Пойдем к свету из этих зарослей, путем доскажу. Помнишь, ты в рыцарском порыве поспешил на крик девы, попавшей в беду? Я тоже сорвался было вслед, но приметил, как за деревьями крадется этот самый тип. Ухватил за бороду, тряхнул пару раз, ругнулся позабористее, и – представь себе, – он проникся ко мне доверием. Грязные ли штаны произвели уютное впечатление, или слова на воровском жаргоне, но уверился Архипка, что мы одного поля ягоды. Умолял выкупить украденную вещицу. «Ежели с ей поймают, сразу в буршлаты[25] и к дяде на дачу[26]. Выручай, лапсердак!» – он скопировал и голос, и ярославский говорок бандита. – Просил пятнадцать целковых, но я сторговал дешевле. Выгодная сделка! В любом ломбарде легко отслюнят двести: вензель-то императорский. А напрыжник того не разглядел.

– Ты наживаешься на этой истории? Ни в жизнь не поверю! – хмыкнул Митя. – Но я не понимаю этот карамболь, ей Богу не понимаю.

– Денег я ему дал за ценные сведения. А это, – Мармеладов подбросил украшение на ладони и отдал почтмейстеру, – верни фрейлине. Немедля! Прекрасный повод нанести поздний визит барышне, запавшей тебе в сердце.

– Приятная, спорить не стану. Но откуда ты вывел сердечный интерес?

– Иначе ты бы не бросался с кулаками на ее обидчика, не разобравшись, сгоряча.

Митя покраснел, радуясь, что в темном парке его смущение не слишком заметно и поспешно увел тему на другое.

– Кого упоминал этот гнус? Не помню имя и отчество, не вовремя ты, братец, перебил…

– А-а-а, это голытьба в Москве повадилась так слуг называть. Любой лакей – Алешка, дворецкий посолиднее, потому – Алексей Алексеевич.

Они вышли из парка и свистнули извозчика. Пока пролетка подъезжала, гремя ободами колес по мостовой, Мармеладов негромко подытожил:

– Сбежавший разбойник или его дружки никогда не устоят перед чисто человеческим желанием – поживиться. Эти непременно отобрали бы цацу, в семь тысяч оцененную, у погибшей Лизаветы Генриховны. Но тогда зачем руки кровью пачкать?! Нет, у злодея желания нечеловеческие. Он знал своих жертв и сводил с ними личный счет. Наслаждался их беспомощностью, мольбами… Чувствую ненависть, лютую и безжалостную. Но еще сильнее – одержимость! Пикового туза выставляет напоказ, вместо подписи: глядите, моих рук дело. А убивает ради идеи, которая для него лично дороже золота. И вот это, доложу я тебе, по-настоящему жутко.

V

Расставшись с приятелем, Мармеладов отправился домой. Но передумал. Велел извозчику проехать чуть дальше и остановить колымагу возле церкви.

– Поздно спохватился, барин, грехи замаливать, – прошамкал беззубый возница. – Свечи уж выгорели…

– Никогда не поздно, – назидательно сказал сыщик, опуская в трясущуюся руку пару монет, – замаливать старые грехи и совершать новые.

Повернулся спиной к храму и пошел в карточный притон по соседству. Владелец его, отставной штабс-капитан Еропкин, слыл человеком прижимистым. Вина ставил дрянные, да и водку тоже. Сукно на столах пестрело заплатами. Подсвечники из дешевых, не чета золоченым канделябрам Английского клуба. Приходил сюда народ небогатый: приказчики, артельные бригадиры, коллежские регистраторы и провинциальные секретари. Студенты прибегали, с горстью медяков на удачу. По пятницам наведывался околоточный надзиратель. Сводил брови и рычал: «Ужо я вас, пр-р-роходимцы!» Хозяин уводил его в отдельный кабинет, где полицейский начальник опрокидывал рюмку французского коньяку, а после получал в знак особого расположения банковский билет неизвестного достоинства – то есть, им обоим прекрасно известного, но гости как не старались, ни разу не сумели углядеть, какую бумажку прячет в кулаке служитель закона.

– Пришлю городового, пущай дежурит у дверей, – басил тот вполне дружелюбно, но спохватывался и раскатывал по залу с прежней строгостью, – чтобы эти печенеги чего не набезобр-р-разили!

И на прощанье, вполголоса:

– Ты, Кузьма Григорьич, того… Не позволяй моим охламонам проигрывать казенное обмундирование. Ставят, понимаешь, на кон то сапоги, то фуражку с номерной бляхой, чер-р-рти окаянные.

Штабс поддакивал, сверкая хитрыми глазами. Он не принимал в залог вещи или драгоценности. Любой портсигар или часы могут оказаться крадеными, с ними проблем не оберешься. А монеты или банкноты попробуй-ка, отследи. Докажи, что ворованные! Поэтому игра за столами шла исключительно на деньги.

На чем не экономил скупердяй Еропкин, так это на картах. Колоды новенькие, не стриженные, без заломов и отметин. Пергаментную обертку с хрустом рвали прямо перед игрой, чтобы пресечь любое плутовство. Шулеров в притоне не жаловали, коль скоро попадались – нещадно били, а лишь потом отдавали полиции. Однако ловкачи все равно пробирались под видом ротозеев из мелких чинов или тех же студентов. Охватив цепким взглядом дюжину столов, Мармеладов приметил минимум трех.

Толстый лапотник в ситцевой блузе прилагал огромные старания, чтобы казаться неуклюжим увальнем. Ронял карты, время от времени переспрашивал – по правилам ли будет сходить вот эдак? Игроки, уставшие от вина и сигаретного дыма, обсуждали: везет же недотепе. Горка монет перед ним неуклонно росла, от выигрышей жирдяй конфузился, покрывался испариной и невнятно лопотал. Но сыщик видел: пальцы-колбаски сдают карты с верха колоды, а для себя выдергивают из-под низа, куда заранее замешаны были короли и тузы.

Брюнет с мелкими усиками, похожий на итальянца, но назвавшийся Князем Тифлисским, выбрал иную тактику: травил сальные анекдоты. Противники начинали хохотать, в этот момент плут подсовывал одному из них колоду на резку. Те тыкали пальцем не глядя, задыхаясь, смаргивая набежавшие слезинки – истории у чернявого и впрямь смешные, до колик. А шустрец заранее делил стопку острым ногтем большого пальца и сносил карты как ему выгодно. Каждую третью игру сознательно пускал на ветер, чтобы отвести подозрения, но ставки делал минимальные и оставался в выигрыше.

Третий вышагивал от стола к столу, разодетый франтом. Ждал, пока какой-нибудь картежник уйдет с проклятиями, проигравшись в пух и прах. Тогда можно занять освободившееся место и обобрать победителя. То, что это тоже шулер, Мармеладов вывел после недолгого наблюдения. Во-первых, щеголь раскусил первых двух обманщиков и не стал подсаживаться к ним. Нет смысла грызться с волками, ведь еще за десятью столами сидят непуганые бараны, готовые к стрижке золотого руна. Во-вторых, в душном помещении все давно разделись до рубах, а этот не снимал ни сюртука с высокой талией, ни жилетки из серо-голубого казинета[27]. Наверное, в рукавах или потайных кармашках припрятаны нужные карты.

– Ну-с, извольте получить семьдесят рублей, – писарь из нотариальной конторы раздраженно бросил ассигнации поверх выложенных веером туза, десятки, короля, дамы и валета. Бубновой масти.

– Мажорная квинта, да еще и на козырях. Ух, везет басурманину! – зашептались немногочисленные зрители, а казинетовый поспешил плюхнуться в кресло.

– Сыграем на все? – предложил он.

В ответ соперник молча смахнул рукавом цифры, записанные в столбик прямо на лоснящемся, затертом до дыр сукне. Очертил мелом квадрат для подсчета очков. Кивнул, приглашая сдавать. Франт осклабился и сгреб колоду.

– Вишь-ты, головой трясет, аки китайский болванчик… По-нашенски ни бельмеса! – зеваки переключились с выигрышных стратегий на личность удачливого игрока.

Прошли те времена, когда француз в узком фраке или немец с моноклем вызывали удивление московской публики. Сейчас многие, не только из высшего света, но даже и среди мещан, стремятся подражать европейской моде. Нарядиться так, чтобы тебе вслед свистели удивленные прохожие, а мелкие сорванцы бежали вслед, до угла, желая подольше любоваться на заморское чудо – такое мало кому удается. Но этот человек привлекал взгляды в любом месте, где бы ни появился. Он выделялся из толпы уже одним лишь высоким ростом, но вдобавок носил шитый золотом халат. Лицо его цветом напоминало взболтанный яичный желток. Глаза – узкие щелочки, словно постоянно щурятся от яркого света. Длинные, как у девицы, волосы собраны в конский хвост, а на лбу и висках выбриты проплешины. Азиатец, редкий гость в белокаменной. За таким мальчишки по улицам следуют в почтительном молчании: не сразу сообразишь, как дразнить и про что зубоскалить – вон, сколько поводов, аж оторопь берет. Завсегдатаи еропкинского дома тоже быстро выдохлись и пришли к выводу: болванчик, сиречь, болван, а дуракам – счастье, оттого и везет нехристю.

– Кто бы мне объяснил… – пробормотал Мармеладов.

Бойкий старик из числа наблюдателей повернулся к сыщику.

– С превеликой охотой, сударик мой. За этим столом играют в безик. Кто первым наберет тысячу очков, тому весь банк и достанется. Хороший банк, солидный. Не убоюсь слова «банчище»! Семьдесят рублей нонешних, да с прежних выигрышей сто тридцать целковых, пожалуй, наберется. И с другой стороны Жилет аналогичную сумму ставит. Четыреста рублей за партию, видали вы такое?!

Скрипучий голос звучал достаточно громко, чтобы заманить всех присутствующих. Игроки вытягивали шеи от других столов, кто-то бросал свои карты с неудачным раскладом и подходил посмотреть. Многим такой кучи денег хватило бы на целый год, а выиграть ее одним махом никто и не мечтал.

– Смешивают две колоды, без шестерок, – продолжал доброхот. – За выигранные карты даются очки, но куда больше приносят комбинации: марьяжи[28], кварты[29] и квинты[30]. За них, сударик мой, самая битва и пойдет.

Шулер тем временем раскидал на две стороны по восемь карт. Остальные положил на стол и предъявил козырь: семерка червей.

– Обломал я вашу удачу, как сосульку с карниза, – ухмыльнулся он, записывая в свою пользу десять очков.

Зрители потирали ладони в предвкушении проигрыша заезжего счастливчика, при этом задавались вопросами: «а есть ли карнизы в домах у китайцев?» и «бывают у них суровые зимы, чтоб прямо со снегом, с сосульками?» Иными словами, дошел ли до щелеглаза смысл издевки. Тот пожал плечами и выложил козырного короля. Венценосец был нещадно бит тузом, и на счет Жилета добавилось еще пятнадцать очков.

– После первой взятки разрешается нахваливать свои марьяжи. По одному за ход.

– Правила я помню довольно сносно, – прервал Мармеладов разговорчивого старика. – Меня изумляет само появление в эдакой дыре столь сочного персонажа.

– Китайца?

– Заладили тоже, хотя ничего не смыслите. Китайцев я встречал в сибирских… городах, – сыщик проглотил упоминание о каторге. – У мандаринских жителей волосы заплетены в косицу, и одеваются они иначе. Нас же, насколько я могу судить, посетил японский дворянин, коих еще величают «самораями».

– Сами в рай попадают? В обход остальных что ли? – заржал неопрятный артельщик.

– Эти японцы отчаянные воины, очень гордые люди с особым кодексом чести, – произнес Мармеладов с нажимом. – Вряд ли такому понравится, что над ним смеются. Отрежет шутнику уши или еще чего.

Мастеровой нервно сглотнул и стал бочком пробираться к выходу.

– Прежде я видел таких на зарисовках в книжице у нашего путешественника… Запамятовал фамилию! Оттого и любопытно, с какой оказией заморский гость в Москве очутился?

– А про то знаю я, – хозяин не обиделся, что его картежный дом назвали «дырой». Бывало, и похуже обкладывали, но доход идет, а прочее не в счет. – Зашли сегодня, как стемнело. Этот и с ним двое.

– Тоже японцы? – люди озирались по сторонам, в надежде увидеть еще пару расписных халатов.

– Куда там, один – студент в картузе, другой – казак с рыжим чубом. Я пеструю компанию безотлагательно заприметил, среди тутошних серых рож редко попадается подобный колорит. Спрашиваю: откуда будете? Оказалось, едут из Санкт-Петербурга на южные границы империи. Деньги на путешествие им срочно потребны, отважились испытать судьбу в моем заведеньице, – он надулся от гордости. – У Еропкина самые честные шансы, и в заграницах про то знают!

– Но в столице тоже не на каждом шагу самораи встречаются, – сыщик подтолкнул мысль собеседника в нужном направлении. – Жил я там, многое повидал, а такого не припомню.

– Обождите! Я к этому и подвожу. Нетерпеливые все стали, единым духом вынь да положь. А любая история, подобно реке в русле, свое течение имеет. Нечего на ней запруды строить, господа любезные! – отставной вояка покраснел и стал взмахивать рукой, он закипал от гнева всякий раз, когда перебивали или понукали. – Выспросил у юнца в картузе доподлинные сведения. Японец сей и вправду знатного рода, приезжал в составе посольства от их императора к нашему. Морем плыли три месяца, от скуки даже русский язык учили. Подписали договор про обмен россыпи мелко-каменных островов на Сахалин, – я, право, не запомнил что именно отныне принадлежит России. Но мы с вами туда и не доберемся, чтоб поглазеть на эти… Курилы, кажется. Самодержец в даль несусветную тоже вряд ли поедет. А чего своими очами не лицезрел, перстами не щупал – за то и сердце не болит, правильно?!

Интерес к путанному рассказу штабс-капитана понемногу спадал. Отчасти, это было вызвано новой удачей «болванчика» – в очередной ход он выложил на стол четырех тузов и вырвался на сто очков вперед.

– Но самое забавное, – повысил тон Еропкин, стараясь вновь перетянуть внимание на себя, – в столице с этого чудака пытались снять одежду прямо на улице, да чуть не пришибли насмерть!

В толпе понимающе загудели: ходить в золоте по темным закоулкам себе дороже. Грабителей развелось…

– А тут казак проходил мимо. Выручил, разбойников прогнал. С тех пор японец в долгу – так у них принято, и, представьте, будет служить своему избавителю, пока не отплатит тем же. Едет теперь на Кавказ вслед за усатым. О как!

Развязку истории встретили одобрительным гулом, а многие захотели вспрыснуть вином, да и угостить отважного казачка, но не нашли его среди гостей, сколько ни оглядывались. Не увидели и студента. Может, выдумал штабс, чтобы потешить публику? Байка завтра разойдется по округе, послезавтра, обрастая выдумками и домыслами, по всей Москве. Народ повалит толпой, желая узнать из первых уст про удачливого басурмана.

А тому опять сказочно везло. Сыграл четырех дам и под конец колоды квинту на трефах. Раздали заново. Франт уже не насмешничал. Пришли в начале второй партии пиковая дама и бубновый валет – безик! – сократил отставание на сорок очков, но между ними пропасть и сарай к победе ближе. Или саморай? Тудыть-его-растудыть!

– Плох Жилет, не выдюжит. Это я вам, сударик мой, готов подтвердить опытом, который имею, – старик взял Мармеладова за локоть и доверительно шептал на ухо. – Правда, сам в карты не играю, позвольте задуматься, лет двадцать. Да-да, с тех пор, как в 1855 году преставился его императорское величество, Николай Павлович, упокой Господи его бессмертную душу…

– Странно, – пробормотал сыщик, не поворачивая головы, – с такими ловкими пальцами в шулеры бы податься. А вы выбрали опасную стезю карманного вора. Не вздрагивайте. Зачем допускать к нашему маленькому секрету окружающих? Они карманных воров не любят куда больше, чем тех, кто карты мухлюет. Отойдем на два слова.

Они незаметно переместились в темный угол у дальней стены.

– Как прикажете к вам обращаться[31]? Благородием? Высокородием? Хотя до статского советника, покамест, вряд ли дослужились, сударик мой.

– Я давно выпал из табели о рангах, да и прежде не занимал в ней особых чинов.

– Не служите? А с вашим взглядом ищейки стали бы отменным следователем. Верьте, старый Фарт видит людей насквозь. Возьмем для примера того молодого ловкача, который пытается надуть японца. Его погубит жадность. Мог, как я, щипать публику годами, срывая за вечер по два или три червонца. Жить припеваючи. Эти недотепы – вишневый сад, который приносит постоянный урожай. У одного возьму бумажку, у другого пару монет, у вас рубль серебряный выудил, а на остальное не покушаюсь. Придет человек домой, пересчитает деньги и не поймет, что его обобрали. Подумает: ну, выронил. Или в трактире лишку дал. Или извозчику. Девка стащила, а может и жена. Проиграл чуть больше. Выиграл чуть меньше. Сам себя успокоит, и я назавтра еще рублик у него вытяну. Хорошему обманщику, сударик мой, необходимо терпение. А ловкость рук и быстрота реакции – дело наживное. Но есть ли терпение у Жилета? Нет! Молодые алчут все и сразу, о будущем не думают, потому редко доживают до моих седин. Помяните мое слово, вскорости он наломает дров.

Как в воду глядел! Толпа вокруг стола зашумела, вспенилась «ахами» и «охами».

– Двойной безик! Пятьсот очков. Забирай банк, – франта поддерживали одобрительными выкриками.

Мармеладов глянул поверх склонившихся голов. Две дамы пик, два валета бубен. Обидно проигрывать, но вроде все по правилам. Чего же ярится саморай?

– Ты… Ты… – желтолицый пытался подобрать слова, но отказался от сложной затеи и выхватил из-за пояса кинжал.

Городовой заметил от двери блеск стали и метнулся вперед с возмущенным воплем. Заорал и шулер, но уже от страха. Отточенное лезвие вспороло левый рукав его сюртука, не поранив кожу. Спрятанные карты разлетелись стайкой ярких бабочек. Тузы, десятки, дамы разных мастей…

– Ты доставал отсюда, – хриплый голос срывался от ярости. – А ненужные карты прятал туда.

Острие скользнуло к животу неосторожного шулера. Трое типчиков с пропитыми лицами сунулись проверить обвинение. И действительно, в кармашке для часов лежали восьмерки и девятки, которые очков не приносят. Жухальнику заломили руки за спину.

– Ах ты, харя бесовская! – заверещал он. – Ребятушки, я фокус показывал.

– У нас за такие фокусы отрубают руку по локоть! – отрезал японец, пряча оружие обратно в складки халата.

– А я ведь упреждал, – ухмыльнулся старик, выходя из тени. – На востоке есть такая игра – ма-дзянь, кажется, – там надо запоминать комбинации из полутора сотен костей с разными значениями. Играют в нее с детства. Японцу наши двойные колоды – семечки. Даже я не забыл, что в этом раскладе безик уже сыгран. Значит, двойному взяться неоткуда. Дождался бы Жилет третьей партии, но терпения не хватило.

– Еще один игрок погорел на пиковой даме, – подытожил Мармеладов. – Ничего не меняется.

Шулер не собирался сдаваться. Одним поворотом широких плеч стряхнул мужичков, которые в него вцепились. Вторым движением выхватил из кармана маленький тупоносый пистолет. Прицелился, успел крикнуть: «Сдохни!» Но тут же выронил браунинг и схватился за запястье. Старый Фарт ударил оловянным подсвечником – очень вовремя и так быстро, что остальные не успели шевельнуться.

– Растяпы, – пожурил он. – Смотрели на левый рукав, где карты прятал. А надо было правый карман изучать. Он туда украдкой руку совал, проверял на месте ли… Пистоль, нож или кастет, какая, в сущности, разница? Не дать этим воспользоваться – вот вопрос жизни и смерти.

Зрители мигом сбросили оцепенение. Люди здесь, как на подбор, тертые и злые. Терпеть обиду не станут. Тумаков навешают от души, а душа у русского человека широкая.

– Заметьте, сударик мой, кто сильнее пинает пойманного с поличным. Другие шулера. Видали? – старик вернулся к Мармеладову. – Толстый лупит наотмашь, Князек каблуком на руку наступил. Полицейский убийства не допустит, отгонит чуть погодя, а со сломанными пальцами Жилет вряд ли уже когда-нибудь смухлюет. Постарались добры молодцы, хотя сами могут оказаться на его месте в любой миг. Но эти двое благоразумнее, глядишь, дольше продержатся.

– Вы по той же причине геройствовать начали? – уточнил сыщик. – Чтобы не выделяться?

– Нет, другой довод перевесил. За спасение репутации заведения, – а согласитесь, стрельба и драки отпугивают клиентов, – хозяин будет впредь брать с меня меньшую мзду.

– Неужели вы делитесь с…

– Именно, сударик мой. Из каких доходов, по-вашему, Еропкин платит квартальному и другим прилипалам?! Но вы не о том желали меня спросить.

– И то верно. Просветите меня, касательно игральных карт…

VI

На следующее утро казенный экипаж заехал на Сивцев Вражек. Митя проживал в мезонине, он увидел коляску заранее, спустился вниз в халате и домашних туфлях на босу ногу.

– Ты не готов? Ехать пора!

Мармеладова переполнял азарт. Куда подевалось прежнее задумчиво-сонное настроение. Сыщик-любитель походил на пса, учуявшего дичь. Перебирал лапами, жадно вдыхал воздух и рвался с места, в погоню, пока следы не простыли. Это отличало его от полицейских и судебных служак. Те, скорее, напоминали цепных кобелей, злых, но ленивых. Такие готовы загрызть всякого, кто подойдет близко, причем не из интереса или заботы о хозяйском добре-покое, а за миску костей и мясных обрезков.

– Я, веришь ли, не выспался, – посетовал Митя.

– А я не удивлен. Благодарная фрейлина до рассвета угощала тебя… Шампанским?

– Чай пили. Да и ушел я чуть за полночь. Приличия, все-таки, – он улыбнулся, точно сытый кот, тайком отведавший сметаны. – Но из-за этой истории, веришь ли, кошмары снятся, до утра ворочался. Может, без меня управишься?

– Не ожидал увидеть гусара, сдающего позиции, – включил, включил Мармеладов едкую свою иронию, за которую многих подмывало его поколотить, да не отваживались. – Забыл девиз, завещанный Денисом Давыдовым: «Чтобы стены от „Ура!“ и тряслись, и трепетали»?

– Ну, право, братец…

– Ты мне очень нужен. Ради внушительности. Приедем к Долгоруковым, а там – сплошь придворный люд. Кто для них я? Козявка потешная. Ты же, как ни крути, власть. У тебя мундир! Фуражка! Позумент! Тебе они захотят раскрыть душу, поделиться сокровенными мыслями.

– Так прямо и захотят…

– Все взгляды прилипнут к твоим золотым пуговицам! На меня никто не посмотрит, смогу незаметно наблюдать. Это полезно для дела. Не Хлопова же с собой брать! Собирайся, прокатимся с ветерком. Кони у судейских резвые!

И вправду, серые рысаки такую скорость взяли, что Митя вцепился в фуражку двумя руками, не улетела бы на повороте. Экипаж остановился у Провиантских складов.

– Прочь, алырницы[32], – кучер поднял кнут, чтобы отогнать набежавших цыганок, но Мармеладов успел его остановить.

Пожилая, скособоченная, но с пронзительно-ясным взглядом, гадалка схватила почтмейстера за руку – не вырвешься, – и затянула:

– Знаю про тебя правду. Вижу скорую печаль и беду, встречу нежданную с человеком из прошлого. Ай, счастье тоже вижу. Позолоти руку, сокол ясный, ничего не скрою.

Две другие, совсем девчонки, – внучки, а то и правнучки цыганки, – подошли к коляске с другой стороны.

– Ба-а-арин весе-е-елый, ба-а-арин приго-о-ожий, – затянули они нараспев. – Дай копе-е-ечку.

Вроде ничего необыкновенного, а рука сама потянулась к карману. Серебряный рубль, вертясь в воздухе, полетел к проказницам. Младшая поймала монету на лету, поцеловала и зажала в руке. Сестрица попыталась разжать ее кулачок, да ничего не вышло. Меньшая, предвидя немедленную драку, бросилась в сторону, а другая побежала вдогон.

– Стойте, стойте! Скажите-ка, резвуньи, что при гадании на будущее означает пиковый туз?

Цыганочки вернулись, своим видом и нарочито-громким перешептыванием давая понять: это знание они оценивают не меньше, чем в еще один рубль.

– Годится, – он достал серебряный кругляш, повертел в руках.

– Ежели лег острием вверх, считай, повезло. Казенный дом или неудачи в любви, – начала одна, другая мигом подхватила, – А вниз острием, плохо. Будут дурные вести или скорая смерть…

Мармеладов щелчком подбросил монету. Старшая не удержала, нагнулась, чтоб поднять, но сестрица, вьюрком нырнула к земле, зажала денежку во второй кулачок.

– Ах, джюкли!

Взметнулись яркими кострами их лоскутные юбки, и вот уже нет никого, только пыль, поднятая босыми пятками, оседает.

Между тем, старуха взяла Митю в крепкий оборот: нагадала ему скорейшую свадьбу с богатой наследницей да повышение в чине.

– С лица ты не слишком красив, соколик, но душа у тебя красивая. Ты добрый, в жизни мухи не обидел, а на сердце печаль великая. Помогу ее победить. Вот, возьми копеечку.

В руке непонятно откуда, – не иначе из воздуха достала, – появилась потертая медяшка. Крестит ею ладонь митину, приговаривает:

– Копеечка верченая, в трех церквах освещенная, прибери боль, подари любовь, укрой от беды, огня и воды. Носи на счастье! Нет, голыми руками не бери, заверни в ассигнацию или в билетик кредитный.

– Чего удумала, ехидна! – вяло отбивался «соколик». – Отстань ты со своими забобонами[33]!

А сам при этом нашаривал во внутреннем кармане бумажный червонец, который носил на черный день или для большой попойки. Протянул, не отнимая пальцев от края купюры. Гадалка охнула, запричитала, положила копейку на самый центр денежки, аккурат на портрет царя Михаила Федоровича. Стала скручивать и заворачивать, да так ловко, что Митя и не заметил, как отпустил червонец. Монетка, укутанная со всех сторон, скрылась в кулаке старухи.

– Ты, это… Не балуй!

Почтмейстер подался вперед, да поздно. Цыганка с лукавой улыбкой поднесла кулак к губам, дунула внутрь и разжала пустую ладонь.

– А деньги где же? – Митя осел в коляске, будто артиллерийской канонадой оглушенный.

– Не переживай, соколик! Радуйся. Беду от тебя отвела, лютую. А ты, – гадалка резко повернулась и обожгла взглядом Мармеладова, – про карты спрашивал. Негоже мужчинам про такое ведать. Это бабье ремесло.

Повернулась уходить, но изменила свое намерение.

– Вижу, не впустую любопытство тешишь. Ин ладно. Туз пик означает, помимо прочего, ночь и зиму. Ищи, узнавай, что случилось зимней ночью. Может статься, и покой, наконец, обретешь.

Кучер сплюнул ей вослед и забухтел сквозь зубы: «растяпы, а с виду ученые». Митя тоже бормотал нечто злобное по содержанию.

– А вдруг цыганки убили? – предположил он. – У них всегда с собой колода гадальная. Отсюда и туз. Наворожили фрейлине смерть скорую, да по горлу – фьюить!

– И чем они, по-твоему… Фьюить? – переспросил Мармеладов.

– Ножичком. Или иглой цыганской, – знаешь? – длинная, ею кибитки починяют. Такой не трудно попону проткнуть или ремень кожаный. Да, понимаю твое возражение: тут большая сила требуется. Но гадалка эта недюжинно руку заломила – не каждый буян в нашем полку меня сдержал бы, а она, эвон как.

– Фантазии, друг мой. Фантазии! Не цыганка тут виновата.

– Из чего это следует? – упрямился Митя. – Почему моя версия не хороша?

– Хороша. Чудесна! Тебе романы сочинять пристало, про русского Рокамболя – все лучше той писанины, которую мне в критику отдают. Но в жизни по-другому было, и я это выведу по трем причинам.

Насупленный почтмейстер глядел в сторону, не желая встречаться взглядом с Мармеладовым.

– Послушай же! Зря горячишься. На бандита давешнего тоже наскочил, не разобравшись. Привык, понимаешь, сабли наголо! А я с Архипкой успел перемолвиться. Узнал много подробностей. Разбойники с цыганами раньше шибко резались, а на Пасху выпили мировую. Уговор у них: лихие люди не проказят на бульварах, а гадалки носа не кажут в Нескучный сад. Осмелится зайти, тут ей и смерть – либо от бандитов, либо от своих. Это первая причина.

– Повезло, – ворчливо заметил Митя. – Не заметили, что уговор нарушила.

– Три раза кряду?

– Пусть и три раза повезло, бывает такое.

– Бывает. Но вот тебе вторая причина: помнишь, слуги у летнего домика успели увидеть убийцу? Описание дали, прямо сказать, неброское – серая тень мелькнула, дескать, и пропала. А цыганки в серый цвет никогда не одеваются, у них юбки красные, издалека приметные.

– Подумаешь! Она не дура, заранее оделась в темное, чтоб со стороны не признали, – почтмейстер приосанился, предчувствуя скорую победу в споре. – Это также может служить объяснением, по какой причине бандиты не заметили ее в саду. Черное платье, а?

– Во-о-от! И я также рассуждал, знаешь эту мою склонность к внутренним монологам… Но! Есть третья причина. Помнишь, из-за чего мы разом всех разбойных людей отмели? Убийца не покусился на алмазную брошь и прочие драгоценности фрейлин. А гадалка только что умыкнула твой червонец, неужто украшение оставила бы?!

Кучер еще раз сплюнул и обернулся, явив приятелям грубое, искаженное гримасой лицо.

– Ни в жизнь! Умыкнут и кичатся, мол, ежели рука чужой вещи не зычит[34], то натурально отсохнет. Цыгане воровство за грех не считают, – и прояснил в ответ на непонимающие взгляды седоков. – Я сыздавна при судебном следствии, навидался-наслушался. Если цыган на краже ловят, они одну легенду талдычат. В день, когда Христа распяли, – он переложил кнут в левую руку и осенился крестом, – кузнец сковал пять гвоздей: четыре – руки-ноги прибивать, и последний, самый длинный, чтобы сердце Спасителя нашего пронзить. А кучерявый таборник пятый гвоздок выкрал. За это, дескать, Бог их народу заповедь «не укради» отменил. Брешут, окаянные, но сами верят. И готовы умыкнуть все, до чего дотянутся. Особливо у тех, кто рты раззявили…

Кучер заметил хмурое лицо почтмейстера, понял, что сказанул лишнего и прикрыл неловкую фразу хриплым кашлем. Отвернулся, ковыряя кнутовище грязным ногтем. Митя собрался было отвесить подзатыльник за дерзость, но на самом замахе был остановлен словами Мармеладова.

– Доказал! С такого взгляда, третья причина еще убедительнее. К убийству фрейлин цыгане касательства не имеют.

– Но как же пиковый туз?

– А вот, – из кармана появилась стопка карт, – сплошь пиковые. Этот пасьянсного типа, этот – французский. Смотри, вот из «Дорожного набора». Четвертый – охотничий, но этого туза ни с чем не спутаешь, целая картина размалевана: зимний лес, люди в тулупах бырчатых[35], с ружьями. А этот из колоды царства польского. Одно название, что польские, масти взяты на немецкий манер и вместо пик – зеленые листья. Березовые? Скорее, липовые, – Мармеладов склонил голову, рассматривая яркие картинки. – Еще атласный вариант и первый сорт, которые рисовал художник Шарлемань[36]. Семь колод в свободной продаже. На любой изыск!

– А глазетные где?

– Нету. Вчера, после нашего приключения в Нескучном саду, отправился в картежный клуб, от знающих людей узнал, что глазетные – большая редкость по нынешним временам. Не поверил на слово, объехал с утра лавки и базары. Куда там! Торговцы в один голос убеждают: только для императорского двора такие карты печатают. А добыть целых три колоды, чтобы надергать из них тузов определенной масти, способны лишь придворные.

– Или их слуги, – предположил Митя.

– Сомневаюсь. Фрейлины – девушки высокородные, а значит, неизбежно, высокомерные. Представь на минуту, отправится ли подобная барышня среди ночи в темный парк ради встречи с лакеем, кухаркой или иной прислугой? Нет, нет и нет! А если ее ожидает приятный кавалер…

– Выходит, нужно искать придворного хлыща, который водил амуры со всеми тремя фрейлинами. Он и будет убийца, – теперь Митя с чистой совестью вломил кучеру затрещину. – Чего стоишь? Гони к особняку Долгоруковых, михрютка[37]!

VII

Княжна Екатерина Михайловна занимала трехэтажные хоромы в полутора верстах[38] от Нескучного сада. Дом построил дальний предок, боярин Юрий Алексеевич Долгоруков, который больше двух веков назад возглавлял московский сыскной приказ. Во время нашествия французов, ее прадед, князь Василий Васильевич Долгоруков, подпалил имение, чтобы не досталось неприятелю. С этого события и начался памятный пожар 1812 года, обративший в пепел триумф Наполеона и заставивший гордого императора спасаться бегством из Москвы. Впоследствии, – насмешка судьбы, – особняк перестраивал архитектор, выписанный из Парижа. Белые колонны и большие клумбы в точности повторили один из уголков версальского дворца.

Сейчас обстановка потускнела, богатейший прежде дворянский род скатывался к… нет, называть это бедностью, конечно, смешно, но прежней роскоши себе позволить уже не могли. Хотя родственники лелеяли надежду, что рано или поздно княжна начнет извлекать материальные блага из своего амурного положения, но та гордо отказывалась от щедрых подарков императора.

Фаворитка государя давно проживала в Петербурге, а в московском особняке поселилась ее двоюродная тетушка. Визит племянницы с детьми и большой свитой обрадовал престарелую княгиню, но вместе с тем добавил в ее скучную, размеренную жизнь немало суеты. Разместить всех в фамильном гнезде не представлялось возможным, и часть придворных, в том числе фрейлин, поселили в летних домиках Нескучного сада. Именно это привело к последующим трагическим событиям.

– Моя вина, – повторяла Татьяна Александровна и печально крошила печенье в блюдце. – Надо было освободить этаж и отъехать в деревню. Но соскучилась по малышам, налюбоваться не могла. Ах, моя вина. Моя вина!

Княгиня принимала их в Хрустальной гостиной. Чаю не предложила. Причем не из желания подчеркнуть пропасть между собственным высоким положением и сомнительным чином визитеров, а по рассеянности. Она и свою чашку, едва пригубленную, отставила в сторону и позабыла к ней прикасаться.

Яркие лучи проникали через огромные окна и, преломляясь в колоннах из горного хрусталя, раскрашивали зал золотыми крапинами. Но настроение у присутствующих было далеко не солнечное.

– Dire la vérité[39], куда сильнее жалею не убиенных, а Катерину. Скандал ей без надобности… Государь Александр Николаевич, даруй ему Господь крепкого здоровья и победы над неприятелями, – перекрестилась, потом распахнула веер, – повелел свиту Катерине собрать. Но при дворе, сами знаете, сплошь гадюки в парчовых платьях. Отрядили ей в свиту самых пропащих. Toutes sont devergondees la-bas, hormis une-deux filles convenentes[40].

Митя сочувственно кивал, в такт излияниям – по два быстрых, коротких поклона на протяжный стон, – а прервать не осмеливался. К концу монолога почтенной дамы, заработал головокружение и почувствовал себя дурно. Мармеладов пришел на выручку:

– Ваша светлость, а не соблаговолите ли припомнить: сколько больших приемов было в этом доме, после приезда Екатерины Михайловны?

– Какие приемы, сударь? N’avez-vous pas honte?[41] – взвилась старуха в огненном гневе, буквально обжигая интонациями. – Люди мы православные, траур держим по убиенным, до девятого дня никаких увеселений. А то многие стали забывать Бога, от этого беды, войны и прочий срам!

– Выходит, гостей зазывали лишь в день прибытия княжны из Петербурга, 18 числа, – не смутился такой отповеди сыщик. – В тот вечер, среди приглашенных, не оказалось ли случайных гостей?

– За кого! Вы! Нас! Принимаете!!! – в голосе княгини захрустел снег, и потянуло прямо-таки февральским морозцем, даже солнечные зайцы разбежались. – Les gens sont de bonne compagnie ici[42] и гости солидные. Разве что по таким оказиям, как нынешняя, случайные люди захаживают.

Она поджала губы, чтобы не осталось малейших сомнений, кому именно предназначалась колкость.

– Простите, ваша светлость, простите великодушно, – примирительно загудел Митя. – Прошу понять, мы действуем по поручению-с, из Петербурга. Охранное отделение крайне обеспокоено. Давеча некто поднял руку на девушек из свиты, а завтра, – страшно подумать! – осмелится угрожать членам вашего семейства или детям самого…

– Не знаю, сударь, не знаю, – старуха обмахивалась слегка потрепанным веером из разноцветно-пышных перьев. В движениях угадывалось раздражение. – Откуда это вы взяли, что к зверствам приложил руку кто-то из благородных господ? Я скорее поверю в виновность прислуги.

– Лакеев мы отмели, они непричастны, – заявление почтмейстера вызвало презрительное «пф-ф-фуй». – Придется поверить на слово, ибо подробностей не раскрою-с. Следственная тайна.

– Я ваше слово и в медный грошик не поставлю!

Возникла напряженная пауза. Княгиня дернула к себе чашку, и пила чай мелкими, злыми глотками, изредка звякая о фарфоровое блюдце.

– Чего же вам потребно?

– Позволите ли узнать список тех, кто посетил ваш особняк 18 июля? Мы зададим пару вопросов, стараясь не причинять особого беспокойства.

– Ис-ключе-но! – а эдаким тоном пристало монеты чеканить. Светские дамы умеют поразительно быстро переменять свое внутреннее состояние. Хотя кто разберет, где настоящие эмоции, а где маски. – Чтобы позволить судейским прихвостням выслеживать и допрашивать la noblesse et la seigneurie terrienne[43]?!

– Один из них, может статься, убийца, – настаивал Митя.

– Но остальные пятьдесят – невиновны, зачем их смущать? Многие не знают о смерти девушек. Мы не рассылали сообщений. Убийство – это такой стыд! Нет, сударь, и не просите.

Мармеладов присвистнул. Безусловно, проявление дурного тона, но сделал он это нарочно, чтобы княгиня захлебнулась от возмущения.

– Полсотни гостей?! Бесполезно, не успеем объехать и опросить до полуночи. А там уж поздно будет.

– Почему важно успеть именно до полуночи?

Вопрос раздался из-за портьеры, которая закрывала проход во внутренние покои. Оттуда вышагнула молодая женщина в строгом синем платье. Губы ее были крепко сжаты. Екатерина Михайловна практически разучилась улыбаться с тех пор, как поселилась во дворце, поближе к любимому человеку. Да, этот союз многие не одобряли, но кто осмелится перечить императору?! Все жалели его законную супругу, которая вынуждена изображать на публику, что ничего не происходит. Фаворитке тоже приходилось притворяться, что ее не расстраивают злые шепоты по углам, презрительные ухмылки придворных дам, враждебные взгляды наследного принца. Не думай о будущем, живи настоящим днем, – этот совет постоянно повторяет Александр. Она старалась, честно старалась, но поводов для улыбок было маловато. Особенно сейчас, когда ее фрейлин убивали одну за другой.

Появление княжны вызвало легкое замешательство. Почтмейстер вскочил со стула и поклонился. Мармеладов замер в своем углу, соображая – долго ли Долгорукова прислушивалась к беседе и сколь подробными должны быть пояснения.

– Закономерность есть, зловещая, – проговорил он. – Между убийствами фрейлин проходит ровно три дня. По моей теории, преступнику требуется время, чтобы растравить себя, довести до кипения эмоций. И в любой промежуток этого времени, можно распознать его одержимость. Вычислить, кто вынашивает губительную идею, и суметь остановить… Но мы попросту не успеем объехать полсотни адресов до сегодняшней ночи, а он нанесет новый удар.

– Он может покуситься на детей? Это правда?

Мармеладов пожал плечами.

– Настолько глубоко мы в чужую голову заглянуть навряд ли сумеем. Остается лишь гадать, кто станет новой жертвой.

– Георгий… Оленька! – Екатерина Михайловна побледнела и бессильно опустилась в кресло. – За детей я, признаться, особенно переживаю. Неужели в наш дом вхож безжалостный убийца?!

– Мы схватим его, непременно схватим! – с отроческой запальчивостью воскликнул Митя, а потом растерянно поник: но как?

– Рискну предложить оригинальный план, – пришел на выручку Мармеладов. – Нужно сегодня устроить прием и пригласить тех же гостей, которые были в первый день по приезду из Петербурга. Мы с приятелем побродим по залам и комнатам, так вычислить преступника будет проще.

– Ис-ключе… – начала было возражать старая княгиня, но племянница перебила ее:

– Я немедленно разошлю приглашения, отдам распоряжения лакеям и на кухню!

– Но… Траур, – Татьяна Александровна отбросила веер и сжала руки в молитвенном жесте.

– Ах, тетушка! Поверьте, я была привязана к милым девушкам, как никто другой. Но мы почтим их память, помогая изловить и наказать изверга, который такое сотворил.

– Ma bien aimee, je te demand tout de meme d’y reflechir encore un peu[44]! Что скажут в свете…

– Хуже, чем обо мне уже судачат, вряд ли придумают, – княжна пожала плечами и тяжело вздохнула, но после решительно встала с кресла. – Можете всецело полагаться на мою поддержку, господа.

Солнечные зайцы вновь забегали по стенам Хрустальной гостиной, отразившись от золотых пуговиц мундира – это Митя склонился в глубоком поклоне.

VIII

– «Готовое платье. Шляпы на любой фасон», – прочел вывеску почтмейстер. – Уверен, что это необходимо?

– И раздумывать нечего. В приличных домах на сей счет строгие правила. Ежели два раза в одном и том же явимся, на порог не впустят.

Мармеладов толкнул тяжелую дверь и отразился сразу в трех зеркалах, высоких и узких, поставленных под углом друг к другу. Тончайший расчет заставлял покупателя прямо с порога убедиться в негодности собственного костюма. Разлохмаченные швы и штопанные дыры выпячивались моментально, а сюртук или шинелька скукоживались от осознания своей неказистости рядом с бесподобными фраками и атласными платьями, нарочно повешенными по бокам от зеркал.

– Прекрасный образчик понимания человеческой психологии. Можешь убедиться насколько глуп твой наряд в светском обществе. Сегодня на приеме эта фрейлина… Катенька, так? Выйдет к гостям в прелестном платье. Да вот, хоть в этом, голубом, – сыщик взял манекен и подвинул впритык к приятелю. – Подойдет она к расхристанному кавалеру? Ох, сомневаюсь. Скорее сошлется на головную боль и запрется в спальне, чтобы избежать позора.

– Все, все! Убедил, – усмехнулся Митя в усы. – Куплю, пожалуй. А где портной?

Из ниши в стене выкатился продавец, только и ждавший, когда посетителей задавит их собственная никчемность. Не толстый, не худой. Среднего росточка. С волосами неопределенного цвета, заглаженными на пробор и смоченными вежеталем без всякого чувства меры. Такому с ходу дашь и тридцать, и пятьдесят лет – причем и та, и другая крайность будут заблуждением.

– Портного у нас нет, господа, – мягко поправил он. – Я торгую заморскими нарядами. Держать французского жилетника или пальтошника в Москве чересчур накладно: эти шаромыги пьют водку и набивают брюхо за троих, а работают из-под палки, с черепашьей скоростью. Выгоднее привезти готовое платье из Парижа. И вот, есть что предложить… Чудесный крой. А материал! Приложите к щеке – английская шерсть, тончайшая! Сказка. Песня!

Он держал фрак на вытянутых руках и пританцовывал с ним, развевая фалды, кружась в неторопливом вальсе вокруг Мити. А тот послушно утыкался носом в рукав, угукал одобрительно, поворачивался боком, – да-да, окажите любезность, – затем другим. Почтмейстер и сам не заметил, как сбросил мундир на стоявшее поодаль кресло. Очнулся от прикосновения щеточки, смахивающей несуществующие пылинки с чудесно сидящего…

– Но откуда ты, э-э-э…

– Меня зовут Мордехай, – вежливо поклонился продавец.

– …угадал размер?

– О, не удивляйтесь. Существуют лишь два размера – «ваш» и «не ваш». Этот ваш.

Митя сдвинул назад локти, на пробу. Затем сложил руки на груди.

– Странно топорщится. Это что? Неужто ватой подбили?

– Именно так-с.

– И плечи тоже? Но с какой целью?

– Такой подбой сглаживает… э-эм, плотность фигуры и придает… четкость силуэту.

– Чего?!

– Он намекает, что некий господин из почтового ведомства, при своей неспешной должности, отрастил объемистый пузень, – язвительно подметил сыщик. – Да?

Мордехай переступил с ноги на ногу, опасливо и нервно, будто внезапно оказавшись в трясине или в зыбучих песках.

– Нет, господа. Это просто мода! В этом году носят именно так-с.

– Странно, в молодости я надевал фрак без подбивки! – упрямился почтмейстер.

– Ишь, вспомнил. Ты еще детство босоногое вспомни. Тогда ведь у тебя мамона эдакого не было.

– Заладил в одну дуду! Это ты, братец, сухой, как хворостина. А я на ответственном посту, должен производить впечатление солидное, осанистое. Сам давеча рассуждал про всеобщее уважение к золоченым пуговицам! А на тощем голодранце они сразу тускнеют и смотрятся фальшиво.

– Выходит, твое сытое брюхо гораздо полезнее для государства, чем мои впалые щеки, – продолжал насмешничать Мармеладов. – Но эту выпирающую солидность скроет шелковый жилет. Есть такие?

– Шелковый сюда не подойдет, – заявил продавец, вновь чувствуя под ногами твердый гранит многолетнего опыта. – Пикейный! И чтоб непременно на трех пуговках. Есть у меня вариант, да боюсь, единственный…

На этот раз его танец напоминал тарантеллу – быстрые движения, коленца, прыжки на месте и вот уже клиент втиснут в белоснежную жилетку.

– О-о-ох. Никак не вдохнуть полной грудью. Надо расшить слегка, сзади, там не столь заметно, – экий конфуз, даже повернуться перед зеркалом невмоготу. – Возьмешься, Мордехай? Наверняка умеешь… О-о-ох. За отдельную плату.

– Я позор семьи, – притворно всхлипнул тот. – Отец шьет. Дядя шьет. Братья шьют. Кузены шьют. А я не умею…

– Что же делать?

– Забудьте про жилет. Подберу вам камербанд, столичные модники успешно сочетают его с фраком. Правда, в вашем возрасте это рискованно, но можно взять строгий цвет…

– Видишь, Митя, ты не только толстый, но и старый, – откомментировал Мармеладов.

Уши почтмейстера вспыхнули, в глазах промелькнуло затравленное, но вместе с тем возмущенное выражение. Гранит дал трещину. Через секунду покупатель гневно сорвет фрак, скомкает и забросит в дальний угол, а то и растопчет в припадке бешенства. Надо спасать ситуацию. И вещицу.

– Ухмыляетесь… А у самого сюртучок на локтях повытерся. Паршиво выглядит. Небось, много пишете?

– Не без того.

Продавец нырнул в левый ряд, повозился немного и представил два сюртука, черный и блекло-серый.

– Этот, последний, рекомендую. Идеальный выбор и совершенно вашей атмосферы. Примерьте. Сидит? Красота!

– И в какую цену красоту нынче ставят?

– Десять рублей.

– Курьез, – сыщик потер переносицу, вспоминая прежние времена. – Я в Петербурге на весь гардероб девять рублей с полтиной тратил. В лавке Федяева еще и гарантию обещали: ежели за год брюки сносишь, то новые выдадут даром. А теперь за один пиджачишко червонец отдай…

– Это зависит от широты торговых аппетитов. Сверните за угол, на Кузнецкий мост. Вы на десять рублей и пуговицу не купите! А у меня – цельный пиджак. Причем не абы какой. Сукно высшего сорта и по самой нонешней моде. Готов предложить к нему галстух изумительной красы. Бесплатно. А ваш сюртучок принять в счет.

– Согласен, – сыщик переложил в карманы новой одежды вчерашнюю газету, а также горсть серебра и меди. – Во сколько оценишь?

– По справедливости, в три рубля. Потертые рукава, пятна от чернил… Итого с вас причитается семь рублей. И за галстух – пятьдесят пять копеек.

– Ах, ирод! Клялся, что галстух за так отдашь.

– Ему цена – два целковых, а заплатите вы мелочишку. Практически за так!

Мармеладов засмеялся и начал отсчитывать монеты, выставляя их столбиком на конторке. Митя, опешивший от их стремительного торга, стоял с разинутым ртом.

– Выходит, твоя идея насчет «многого не надо, обойдусь и малым» – пустые слова?

– Отчего же? Мне и вправду не нужны новые вещи. Я меняю сюртук в целях маскировки.

– Будь по-твоему, братец, коли сам в это веришь. Мордехай, может, и манишка найдется у тебя? А бабочка?

– Все есть! Ежели мужчина любого возраста придет неглиже, то от меня он сможет отправиться в театр, на свадьбу, даже в дворянское собрание. Подберу костюм за пристойную цену.

– Дай-ка угадаю, десять рублей?

– Обижаете, господа. Обижаете. За фрак – двенадцать. А за камербанд и рубашку с модным воротником еще…

– Дракон! – вздохнул почтмейстер, хотя втайне весьма радовался, что без тесного жилета удается дышать. – Как есть дракон. Кровопийца!

IX

Мармеладов отвез Митю в почтовую контору, а сам отправился в редакцию «Московских ведомостей». Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, вслушиваясь в равномерный грохот сердца газеты – огромных печатных станков в подвале, затягивая носом сочный аромат типографской краски. Ему нравились здешняя суета и постоянное движение. Газетные репортеры напоминали торопливые буквы, округлые или угловатые. Утром они носились по городу, опрашивая свидетелей ночных происшествий, наблюдая за драками да пожарами, выуживая скупые слова из полицейских и иных чинов. К полудню рассаживались по окрестным трактирам, наспех обедали, – хотя многие еще только завтракали, – а заодно ловили самые значительные сплетни. Ровно в половине второго все собирались в необъятном кабинете редактора, г-на Каткова, где и хвастались «добычей». Те, чьи новости произвели впечатление и были одобрены к публикации, устремлялись отписывать статейки за маленькими столиками, тыча тупыми перьями в полупустые чернильницы. Остальные уходили топтать мостовые в поисках «побасенок, более годных для завлечения читателя». Редкие счастливчики, умеющие ублажать публику сатирическими фельетонами, подхватывали чужие темы и возвращались в трактиры, чтобы выпить для вдохновения чаю с баранками, а может вина или анисовки.

После четырех часов являлись уже не буковки, а буквицы. Заглавные, ленивые, изукрашенные резными листьями или серебряными узорами. Писатели, поэты, политические резонеры театральные критики, а то и разорившиеся дворянчики, разоблачающие скандалы из высшего общества. Эти подолгу засиживались у Каткова, сообщая «крайне ценные и сугубо приватные сведения», или попросту торгуясь, чтобы подороже продать дутую сенсацию.

Мармеладов обычно старался подгадать время так, чтобы попасть в промежуток между этими двумя наплывами. По заведенному обычаю прошел через общую комнату ни с кем не заговаривая, прямиком в закуток г-на Ганина, помощника редактора. Передать рукопись, обменяться дежурными фразами о здоровье и судьбе России – в сущности, минутное дело. Он постучал в дверь, шагнул в кабинетик и оказался в самом центре урагана.

– До каких пор современную женщину будет выталкивать по обочину дороги мужское самомнение? – бушевала молоденькая нигилистка, сидя на диване. – Сколько можно припечатывать, как будто кроме шитья, похлебки и детей мы в жизни ничего не умеем?

– Некоторые и похлебку не умеют, – поморщился Ганин, вспоминая вчерашнюю ботвинью, приготовленную супругой. – Но это, разумеется, не про вас речь, Лукерья Дмитриевна, – добавил он поспешно.

Барышня начала краснеть. Подобным образом раскаляется кочерга, оставленная в камине – от темно-вишневого цвета до ярко-алого, а по краю проступает изжелта-белая полоса. Трогать такую – себе дороже. Обожжешься. Да и сама Луша Меркульева напоминала стальной прутик: стройная, тонкая, с острым носиком, но при этом дерзкая и несгибаемая.

Сыщик знал историю этой непокорной девицы. Отец-тиран в далекой зауральской губернии выдавал ее за стареющего промышленника. Жених годами приближался к шестидесяти, и был ровным счетом в четыре раза старше невесты. Это не смущало батюшку. Он искренне надеялся, что зятек долго не проживет, и удастся прибрать к рукам пару мануфактур и приисков. Алчные родственники фабриканта, братья и племянники – народ склочный, все не отдадут, за копейку ор поднимут. Но жирный кусок перепадет молодой жене обязательно. Старикан же потирал руки в предвкушении: юная красавица из приличной семьи идет к нему, фактически, в услужение. А ее худенькие плечи и тонкие запястья вызывали последние проблески вожделения.

Свадьбу назначили на Красную горку. Лукерья позднее часто пересказывала этот эпизод своей биографии, – в назидание безутешным девицам, – и подчеркивала: больше всего возмутило отношение. У вас, дескать, товар, у нас купец. «Спорили о выгоде. Кто больше на венчание потратит, какое приданое… Меня не смущались. Сижу в комнате, а права возразить не имею – как бочка селедки засоленной или кусок мяса на прилавке. Я взбеленилась: не позволю этим вурдалакам ломать мою судьбу», – и добавляла с нескрываемым волнением, – «женщина в наш просвещенный век должна бороться за собственную свободу и независимость!»

Она сбежала из дома на Егория Вешнего. Долго не раздумывала. Прочла в газете, что в Петербурге и в Москве открылись новые курсы, где обучают учительниц и медсестер. Благотворительницы – отец называл их «чертовы бабы», и от этого они становились в представлении Луши еще большими героинями, – на свои деньги содержали «Общество взаимопомощи». Не бросят в беде. Нужно добраться туда. Через пол-империи. Без рубля в кармане и крепких башмаков. Путешествие отчаянное, практически безнадежное для пятнадцатилетней девочки. Но глаза ее пламенели столь яростно, что дикие звери, лесные разбойники, провинциальные сластолюбцы и прочие лиходеи не осмелились причинить вреда. А добрые люди… Их в России много, просто мы не замечаем, хорошие ведь все – на одно лицо, не то, что отрицательные персонажи, которых взгляд в любой толпе сразу выхватывает. Так вот, эти самые скучные бессребреники помогли добраться в столицу.

Приняли ее с распростертыми объятиями. Беглянка от ига семьи, сбросившая позорное ярмо, рвущаяся к свободе – шикарный пример, показательный и столь вовремя: начинается дворцовый сезон: балы, ассамблеи, пышные приемы. Будет о чем поболтать, да и средства собрать в пользу прекрасной мученицы не помешает.

Два года Лукерья училась, а заодно работала в издательской артели, печатала книги и брошюры. Запоминала яркие фразы разных авторов, оттачивала свои суждения и вскоре стала выступать перед собраниями. Высокий, но при этом чуть хрипловатый голос, придавал словам агрессивно-истерическое звучание. Она не уставала повторять сонным соратницам: «Несчастные девицы заблудились в дремучем лесу невежества, посаженном и взращенном эгоистичными мужланами, поэтому кричать „Ау!“ следует очень громко. Иначе не услышат. Не выйдут на зов, к свободе и равенству!»

Девушке исполнилось восемнадцать лет и покровительницы «Общества» отправили ее в европейские университеты. Набираться знаний, а заодно понаблюдать, как организованы кружки эмансипанток. Лейпциг оказался скучным и чопорным, к студенткам там относились без уважения. На одном из диспутов Меркульеву бесцеремонно лишили слова, в ответ она сдернула парик с профессора Хоффштайнера, обнажив убогую лысину. Заслужила тем самым признание целого курса, отчисленную грубиянку провожали аплодисментами до ворот. В Цюрихе иностранных девушек было много, она попросту затерялась в толпе. Эмансипацию здесь понимали по-разному: кому-то было достаточно закрепленной законом возможности разводиться по желанию жены, но некоторые требовали непременных избирательных прав. Были и такие, кто призывал создавать общества, изолированные от надоевших самцов, где женщины станут управлять и властвовать, любить друг друга нежно и страстно… Дальше Луша убегала, зажав розовеющие от стыда уши. Смышленая барышня быстро сообразила – всяк дудит в свою дудку и гармоничного оркестра не получится. Переехала в Париж, в знаменитую Сорбонну. Правда, от тутошних разговоров щеки пунцовились еще чаще. Особенно, когда обсуждали книги Великой Авроры[45] и подруги заявляли: плотские утехи под стать стакану воды, и если кто умирает от жажды, то нужно его тотчас напоить… Меркульева прогоняла от себя подобные мысли. Зато активно поддерживала идею, что современная, обновленная женщина, отринувшая пережитки прошлого, должна получить образование, найти достойную работу и собственным трудом зарабатывать на жизнь. Тогда «товар» сможет выкупить себя из отчего дома без «купцов», неравных браков и прочей дребедени…

Полгода назад она вернулась в Петербург, настроенная на борьбу, но великосветские благодетельницы к тому времени переключились на другие «прожекты»: содержали юных балерин или отправляли за границу оперных певичек, чтобы учились щебетать не хуже итальянок. Своей не в меру активной протеже «чертовы бабы», – прав был, выходит, суровый батюшка, – предложили работу в одной из одежных лавок Гостиного двора. Продавать корсеты и прочие модные штучки, а заодно обсуждать с дамами идеи французских les femmes[46]. Раздавленная столь вопиющим предательством высоких идеалов, Лукерья уехала в Москву. Устроилась работать в газету. Мечтала писать статьи о нелегкой женской доле, приближая светлое будущее каждым многозначительным многоточием. Но ее не допускали даже к заметкам о холере в Крыму, которые печатались без авторской подписи. Редактор считал, и не без основания, что в светлой головке, окруженной облаком светло-русых локонов, слишком много нигилизма, феминизма, и еще других, не менее вредных «измов». Вот дурь повытряхивается, тогда может быть… Пока же приходилось разбирать почту и собирать архив. За это полагалось семь рублей недельного оклада, но прижимистый г-н Катков регулярно удерживал полтину, а то и семьдесят копеек, на «моральные ущербы».

Без таких не обходилось. В прошлом месяце девушка плеснула горячий чай в морду разносчику газет, посмевшему назвать ее «профурсеткой». А пять дней тому назад в раздражении вырвала шило из рук метранпажа и проткнула глаз министру финансов Рейтерну. Правда, лишь на портрете, но перепугала многочисленных свидетелей дикой сцены. Потому г-н Ганин осторожничал в выражениях и выдумывал, как сподручнее кликнуть репортеров на помощь, не потеряв при этом лица. Хотя лучше десять раз потерять лицо, чем единожды окриветь! А вдруг эта безумная опять острием начнет тыкать… Он обрадовался визиту Мармеладова и постарался перевести все внимание на вошедшего.

– А-а-а, господин критик! Рассудите спор: если женщины требуют равных прав с мужчинами, то это должно касаться не только личной или общественной жизни, но и… Э-э-эм… Способов умерщвления. То есть казни. Без жалости, без снисхождения, которые иногда проявляет суд к девицам в кружевных чепчиках, проливающим крокодильи слезы в притворном раскаянии…

Схватился-таки за кочергу. Отдернул руку, да поздно. Сгорел, обратился в пепел и разлетелся под напором урагана.

– Знаете ли вы, самовлюбленный прыщ, – взъярилась Лукерья, – что по статистике семь из десяти женщин, представших перед судом, обвиняются в убийстве нелюбимого мужа?! Дайте им развод, и они не совершат преступления, а отправятся восвояси, строить новые отношения, растить в себе свободную личность.

– Блудить они отправятся! – повысил голос и Ганин.

Закричал не в гневе, а скорее от испуга – пришел момент привлечь побольше народу из коридора, пусть удержат тигрицу, если решит наброситься. Расчет строился на вековых наблюдениях: журналисты – народ любознательный, и вдвойне, если речь о чем-то пикантном. Найдут предлог заглянуть или под дверью подслушивать встанут.

Расчет оправдался. В кабинет шумно ввалились два публициста – Садкевич и Гусянский. Серьезные авторы, фамилии коих неизменно блистали на первой полосе. Их польза для газеты проистекала из знаков препинания. Обычные репортеры ставили запятые и точки, оттого заметки щелкались, словно каленые орешки. Эти же, по общему мнению редакции, брали читателя за душу и склоняли к размышлениям. Старик Садкевич обожал заправлять свои тексты вопросами – вкрадчивыми («куда смотрит..?») или оглушительными («доколе мы будем терпеть?») Его более молодой коллега клеймил и обличал. Министров, градоначальников, городовых, уездных предводителей дворянства и земских докторов – рано или поздно достанется всем! Они и встали у дверей в соответствии со своими предпочтениями. Один вытянулся восклицательным знаком, подпирая головой притолоку. Другой ссутулился, застыв в нелепом полупоклоне, и спросил негромко:

– Об чем галдеж, господа?

Лукерья резко вскочила на ноги, прожигая его раскаленным взглядом.

– Господа?! Гос-с-с-пода? Даже в этом обращении вы проявляете свой… мужланский снобизм. Среди вас дама! Неужели не заметили? Или заведомо отказываете мне в праве голоса?

Публицисты дрогнули и собрались сбежать, но поймав затравленный, умоляющий взгляд начальника, остались. А нигилистка уже обращалась к третейскому судье – Мармеладову.

– Что взять с убогих умишком. Но даже замечательные мыслители… Читали вы статью Пирогова[47] об идеальной женщине?

– Ту, которая не была опубликована, но по всей империи расходится в рукописных копиях? – уточнил он. – Читал.

– Впечатлились?

Она вновь села на диван, гневно дыша и раздувая ноздри. Не дожидаясь ответа, зачастила дальше:

– Прогрессивный ученый, а скатился к патриархальной дикости. Назвал трактат «Молись, люби, трудись». Каково? Предлагает современной девушке молиться! Стать хранилищем и рассадником одурманивающего опиума для народа.

– Помилуйте, но не в этом ли высший идеал равноправия? Перед Богом все равны.

– Ничего подобного! Вы заповеди читали? Не возлюби жену ближнего. Ж-е-н-у! То есть и этот текст, и вся религия сочинялись во имя мужчин. А нам отведена роль безмолвных существ, вроде овец. Куда пастух прикажет, туда и иди покорно – на пастбище или на заклание.

– Кощунница, – ахнул Ганин. – Не смейте…

Но та отмахнулась и продолжала:

– Или вот про любовь Пирогов выцедил две строчки. Одолжение сделал, признал, что и мы имеем право на это чувство. Но сразу спохватился, огородил морально-нравственной решеткой, – она задумалась на секунду и процитировала по памяти, – «люби чисто, нежно, глубоко и бескорыстно, такая идеальная любовь высока, свята и непоколебима». Святоши лукавые.

– А вам непременно подавай любовь, как в романах! – глумливо оборвал Гусянский. – Чтобы терять голову от нахлынувшей страсти! Балкон, серенада, томление сердца, влюбленные кабальеро. Бесстыдство и разврат!

– Разврат, блуд… Вы глядите на женщин сквозь призму собственных мыслей, оттого и говорите глупости, – вступился Мармеладов, не скрывая презрительной ухмылки. – Лично я не вижу ничего отвратительного в желании женщин выходить замуж по любви и взаимной симпатии. Их часто лишают такой возможности, утешая замшелой мудростью: «стерпится – слюбится». Но это вздор. Поверните ситуацию наизнанку. Вокруг матриархат и вас, Гусянский, заставляют жить со сварливой каргой преклонных лет. Стерпитесь? Сумеете полюбить? Хотя вы и так, сказывают, не прочь приударить за почтенными купчихами, из тех, что побогаче. Где вам понимать любовь. А я твердо верю: только искреннее чувство должно соединять людей. Остальное – произвол. И г-н Пирогова в своих теориях придерживается этого мнения.

Луша слушала восхищенно, кивала в такт его словам, но в конце сердито надула губы.

– Сомневаюсь. Этот ваш доктор, конечно, достойный человек и герой войны, но все знают, – вторую жену ему сосватали насильно. Именно для нее сочинялся этот пашквиль о пользе молитв и труда.

– Чем он вам не угодил? – выступил в своей извечно-вопросительной манере Садкевич. – Вы вечно агитируете, что женщина должна выбирать путь труда и сама себя обеспечивать, разве не так?

– Так, – согласилась Лукерья, но тут же перешла в контратаку. – Так, да не так. Я призываю барышень учиться, осваивать профессии, ремесла. А Пирогов явно передергивает. По его словам, главный женский труд – знай себе рожай и воспитывай детей, да за домашним хозяйством присматривай, дабы кухарка не воровала.

Мармеладов, предвидя новую бурю, примирительно вскинул руки.

– Не судите излишне строго г-на Пирогова. Он вполне солидарен с вами в вопросах образования. Всякая мать и домашняя хозяйка обязаны понимать: вращается Земля вокруг Солнца, и никак иначе. Уважительной тональности статьи тоже не стоит умалять. Помните этот пассаж? «В слове „женщина“ заключается не один индивид, не только настоящее и прошедшее. Женщина – это целое поколение, это будущее!»

Нигилистка смущенно потупилась.

– Я не дочитала до этого места, бросила на середине. Устала от мракобесия.

– Молитва, любовь и честная работа – это не самые плохие слагаемые идеала. Гораздо хуже было бы, предположим… «Ешь, люби, пляши». Торжество стрекоз над муравьями.

– Со стрекоз и начинался наш сегодняшний спор, – замахала руками Лукерья, снова вспыхивая рубином щек. – Знаете ли вы, какую сенсацию преподнесла я этой проклятой газете? Девушек режут в центре Москвы. Фрейлин императорского двора!

– Фрейлины? Да откуда вы взяли, что именно они? В «Известиях» про то не писали.

– Подумаешь, «Известия»! У меня есть собственные источники, чтобы кувшин доверху налить и отнести к читателям, ни капли не расплескав по дороге. Я хочу написать статью для первой полосы, а этот трусливый сморчок не дозволяет.

Ганин, морщинистый и оплывший, выглядывал из-за своей конторки. Он и в самом деле напоминал гриб, в другое время сыщик посмеялся бы над столь удачным сравнением. Но тяжелая мысль навалилась могильной плитой: откуда Меркульевой так много известно про убийства? Ведь следствие ведется в строжайшей тайне. Но с другой стороны, в Москве проживает шестьсот тысяч человек по последней переписи, – попробуй в эдакой толпе сохранить секрет. Цирюльник с друзьями-гуляками, выйдя из кутузки, поспешили в кабак. Куда же еще?! Шумно пили, трезвоня направо-налево, что легко отделались от обвинений в убийстве. В питейную отправился и ошалевший жених. Опять же, слуги из долгоруковского дома ходят на базар и в лавку, языки чешут. И через это уже весь город знает о зверствах в Нескучном саду.

Точнее, догадывается.

Любой сплетник передает новость по цепочке, искажая ее выдуманными подробностями. Корень всех историй общий – тела убитых фрейлин, но дальше произрастают развесистые баобабы из домыслов и фантазий. В итоге Замоскворечье трясется при мысли о жестокой банде, разрубающей прохожих гусарскими саблями на мелкие куски. А где-нибудь на Сретенке опасаются выходить вечерами на улицу, поскольку в округе шастает бешеный волк. Выдумывают и бредовые небылицы, про явление демонов из преисподней, которые еженощно рвут когтями гулящих девок, утаскивая их под землю – потому, дескать, у полиции и следов найти не выходит. Правды же не знает никто. Пока в газетах не напечатают – считай, и не было ничего, пустая болтовня.

Но если напечатают…

– Ни строчки не дам! – в раздражении «сморчок» еще больше сморщился и начал потешно пыхтеть. – Третьего дня заезжал следователь и запретил любое касательство к данной теме на страницах газеты. Приказ из Сам-Петербурга!

– Публике необходимо знать! – возмутилась Лукерья.

– Нельзя! Иначе мы лишимся казенных объявлений, за публикацию которых имеем солидные отчисления. Да и цензурное взыскание «Ведомостям» без надобности, – Ганин пожевал губы и добавил слегка извиняющимся тоном. – Я понимаю ваше желание призвать к ответу губителя женщин…

– Ха! Да разве это женщины? Кокетки безмозглые. Их в Смольном институте учат одному – угождать мужчинам. Эти добровольные узницы шелкового плена только и мечтают быть хорошими женами или любовницами богатых вельмож… Бесполезный мусор. Я сама готова таких резать, поверьте, рука не дрогнет, – она рубанула по воздуху. – А изловить убийцу надо не во имя отмщения этих раззолоченных куриц, а чтобы ненароком завтра честную и работящую девушку не пырнул ножом. Дайте мне написать об этом, ничтожный гнус!

Терпение имеет свои пределы, безграничны, как известно, лишь жадность да подлость людская. Чаша в душе г-на Ганина давно переполнилась, не хватало последней капли – этого самого оскорбления. Он побледнел, открыл рот, чтобы закричать, но вышло хриплое сипение. Прокашлялся, выдохнул и предпринял новую попытку.

– Па-а… Кхе-м! Па-а-ади… те отсюда пр-р-рочь!

Раскаленную кочергу сунули в ушат с ключевой водой. Луша откинула голову назад, словно от удара, зашипела, сквозь стиснутые зубы и выбежала из кабинета. По пути чуть не снесла обоих публицистов, но те вовремя отпрыгнули в стороны.

– Рыдать убёгла? – предположил Садкевич.

– И поделом! – впечатал Гусянский.

Заместитель редактора медленно и обстоятельно вытирал испарину с лысеющей головы широкой белой тряпицей, привезенной супругой из паломничества по святым местам. Говорят, помогает от сглаза да порчи.

– Д-до каких пор п-потакать безобразнице?! – выдавил он смущенно, оправдываясь за вспышку ярости. – В отцы ведь ей гожусь.

– Это скорее минус, а не плюс. Не любит она отца, – пробормотал Мармеладов. – И что-то мне подсказывает, окриками вашу бунтарку не успокоить.

– Ништо! До возвращения из Швейцарии г-на Каткова в газете ни одного сообщения не появится. Пускай он сам решает – не плюнуть ли на запрет. История, коль судить непредвзято, отменная выходит. Читателям понравится, тираж увеличим. А что вы принесли? Очередную критику? Надо признать, ловко вы поддеваете этих, возомнивших себя…

Сыщик щурился вслед сбежавшей нигилистке и взвешивал на внутренних весах: ужели и вправду могла бы она зарезать трех ни в чем неповинных девиц ради нескольких строчек в газете?!

X

В трех окрестных церквах звали к вечерне. Звонарь Святого Алексия старался пуще других. Сперва он раскачал тяжелый язык благовестника, и стопудовый гигант загудел волжским басом. Красные колокола подхватили ритм, сплетая замысловатые кружева мелодии, а зазвонная связка изредка тренькала дискантом. Динь-динь-доли-дон. Звуки цеплялись за облака и плыли с ними дальше – над Москвой-рекой, Нескучным садом и лысеющей головой титулярного советника Хлопова.

Судейский следователь прибыл заранее и суетился, чтобы успеть до съезда гостей. Он питал надежду, что те задержатся в храме, или, более вероятно, в лавке Тёпфера[48], примеряя фраки и шляпки. Хотя высокородные особы по нынешним временам редко выезжают в многолюдные места, брезгуя столкнуться с купцами, мещанками, а то и куда хуже, с бывшими крепостными. Стесняются своего же народа, вишь ты! Заказывают все с доставкой на дом – французские вина, модистку-бельгийку, цирюльника, труппу императорского театра. И Бога, в том числе. Строят часовни в своих имениях, но даже в них захаживают редко – выпросить избавление от антонова огня[49] или богатый урожай в Т-й губернии, от которого зависит семейный доход. А граф Алсуфьев, известный своими причудами, велел по воскресеньям служить вечерню сразу после заутрени – чтобы до обеда отмолиться, а после предаться чревоугодию. И от прочих грехов не отвлекаться…

Хлопов поглядывал на часы и силился незаметно расставить городовых вокруг особняка Долгоруковых.

– Парами становитесь. Парами! Это по двое, балда. Семен Трофимыч, чего ж они у тебя такие тупые?

– Эт еще смекалистые, вашбродь, – заворчал в ответ околоточный надзиратель. – Зато бегают быстро и способны любого в бараний рог завернуть. А сегодня, как я уразумел, такие и требуются.

Следователь с сомнением покачал головой и присел на скамейку, вырезанную из огромного куска мрамора. Неудобно как… Художник придал спинке вид снежного барса, припавшего к земле. Ухо каменной зверюги больно давило на позвоночник.

Дворянские выверты. Вечно они! Чтоб им пусто было! Спокойнее, спокойнее…

Дело в руки плывет отменное: убийца из благородных, приятно такого р-р-раз и к ногтю. Продвижение по службе обеспечено. А неудобства потерпим-с.

– Значит, как только раздается свисток, перекрываете улицы, особливо те, что к Нескучному саду ведут. Задерживать каждого прохожего-проезжего: графинь, генералов, мужиков, баб, детей… Нет, детей это я погорячился. Но до свистка не мелькать, а то спугнем висельника, – следователь насупил брови и разогнал служивых властным взмахом руки.

Митя наблюдал за этой сценой из окна угловой комнаты во втором этаже, отведенной для карточных игр. Здесь стояли четыре стола под зеленым сукном, на которые слуга раскладывал непочатые колоды.

– Скажи, братец, чего это наш общий знакомый одет в лакейскую ливрею? Он, вроде, по важнейшим делам.

– Так именно затем, чтобы не важничал. Ты днем от княжны поехал в почтовую контору, а я в редакцию «Ведомостей» и оттуда прямиком к судейскому крючку – коляску вернуть, мыслями поделиться. А тот раскраснелся, руками машет: «Сам должен руководить арестом убийцы, непременно сам». Алчет славы, боится, что лавры нам перепадут. Предложил переодеться слугой – вернейший шанс и присматривать за нами в залах, и прислушиваться к разговорам на кухне и в людской. Он поначалу артачился, но учитывая высочайшее поручение сделать все неприметно и без скандала, позволил себя убедить. Был Хлопов, а стал Холопов! Уморительно будет наблюдать, как он разносит закуски или свечи калетовские[50] меняет. Избегается за вечер.

Мармеладов ходил между столов, притрагиваясь к картам самыми кончиками пальцев. Нравилось ему быть сыщиком, отметил про себя Митя. Не скучным филером из жандармерии или дознавателем из околотка. Нет, скорее он походил на заморского гения мосье Дюпена, и замашками – абсолютно книжный персонаж. Схватил колоду. Разорвал обертку, карты прыснули в стороны. Через секунду успокоился, собрал в аккуратную стопку. Постучал по столу, выравнивая край. Раздвинул павлиньим хвостом. Вынул карту наобум. Девятка треф. Обнюхал и с лица, и с изнанки. Казалось, вот-вот лизнет, чтоб выведать вкус, но удержался.

– Глазетные, – показал он приятелю карточную рубашку с затейливым рисунком. – Такие в лавках не продаются.

Юноша в ливрейном камзоле закончил готовить столы к игре, и тут же был подвергнут допросу. Заикался, бледнел, отводил глаза, но признался: свита княжны Долгоруковой привезла из Петербурга целый ящик подобных карт, но распечатать успели лишь дюжину колод.

– А ты после приема их собрал и шулерам тишком продал, – предположил Мармеладов.

– Нешто ж можно-с! – паренек задрожал губами. – Гурий Прокопыч за такое шкуру спустят-с.

– Это который? Дворецкий? Видел его, суровый дядька. Поколачивает вашего брата?

Слуга оглянулся на дверь и затараторил:

– Чуть что не по-ихнему – ухи крутят-с. А рука у них зело тяжелая! Велено было заигранные карты сжечь в печке. Петембурхская челядь стала перечить, но и им нагорело по первое число.

– Эка жалость! А я хотел выкупить тузов из тех самых колод, – сыщик забренчал деньгами в кармане сюртука, – по рублю за лист.

Ливрейный ахнул и вжал голову в плечи. Побежал к двери, споткнулся и упал бы, но ухватился за угол стола.

– Вы токмо дождитесь, барин, – зашептал он нервически. – Мигом обернусь!

– Каков хват, – ухмыльнулся Митя. – Рыдал и плакался, а как серебром запахло… Обманет он тебя. Натаскает тузов из ящика с колодами, да и выдаст за сыгранные.

– Ты просто не встречал управляющего, – усмехнулся Мармеладов. – Колоритный! Брови насуплены, взгляд колючий – прямо Мефистофель. Внушительную связку ключей на поясе носит! Без сомнений, все припасы надежно заперты, в том числе и сундук с картами. Лакеи боятся этого Гурия до судорог.

– А чего ослушались и не сожгли заигранное?

– В человеке изначально больше азарта, чем страха. Уверен, тем вечером они карты со столов собрали и припрятали, чтобы поигрывать в Акулину или в Курицу.

– Детские забавы!

– Это господа деньги ставят, любят судьбу испытывать. А слуги за день наработаются, им карты для отдыха и веселья нужны. Или, к примеру, объедки на кухне разыграть, а заодно везение свое проверить.

Дверь скрипнула, пропуская давешнего лакея. Он воровато оглянулся, полез за пазуху и достал сверток.

– Вот, барин.

– С игральных столов?

– Навроде да. Могли-с еще из комнат стянуть, где придворные балуются этими… Па-си-ян-цами, – заморское слово выдавил порциями, по слогам.

Мармеладов развернул тряпицу. Тузы лежали вперемешку, потрепанные, со следами грязных пальцев. Разбросав их на четыре стороны, по мастям, сыщик принялся считать. Двенадцать червовых, по столько же бубен и треф. Затаив дыхание, взялся за пики. Восемь, девять, десять… Может, сбился? Наново перечесть. Опять десять. Не сходится. Если верно предположение, что карты, найденные подле убитых, были вынесены из особняка Долгоруких, то должно остаться лишь девять пиковых тузов.

– Промах! – воскликнул он и взялся пересчитывать.

Один, два, три… А эта странная какая-то. Из окон еще струился тусклый, уходящий свет, но в середине залы сумерки брали свое. По знаку Мармеладова слуга метнулся туда-сюда и принес свечу. Сыщик приблизил рисунок к самому огоньку, рискуя спалить, и с минуту вглядывался.

– Ловкачи! – довольно хмыкнул он. – Заметь, Митя, на близком расстоянии карта выглядит тузом. На самом же деле это – галантина[51]. Тройка пик, с которой соскребли лишние значки.

– А я говорил: обманет тебя этот плут за лишний рубль.

Незадачливый юнец съежился. Начал креститься кулаком, в котором сжимал свечу, и чуть вихры свои не подпалил. Мармеладов успел перехватить его руку.

– Довольно! Верю. Такую фальшивку за две минуты не соорудишь. Работа тонкая, ювелирная. Какой-то мошенник старался для собственной выгоды. Кто у вас по вечерам чаще прочих выигрывает вкусные мослы?

– Фе… Фе… Фе…

– Не боись ты, заячья душа! Заикаться начал. Феофан? Нет. Федул? Тоже нет. Федька? О, угадал. С Федьки этого глаз не спускай, он часто подобные обманки в рукавах прячет. Поймаете, станете мутузить, ты пни разок от меня. Уговор? Стало быть, получается девять пиковых тузов. Остальные у следователя Холопова, к делу приобщены как улики. Держи девять рублей, – отсчитал монеты в ладошку слуги. – Остальных тузов оставь себе. Впрочем, и пиковых забирай! Без них вам играть затруднительно. Чего ты мне деньги обратно суешь, бестолочь? Честно заработал.

– Пре-мно-о-ого благода-а-арны-я-я-я, – слуга правой рукой рассовывал по карманам карты вперемешку с монетами, не забывая низко кланяться и утыкаясь при этом лицом в погасшую свечу.

– Эх, затянул, – отмахнулся сыщик. – Ступай, ступай!

Митя, глядя на комичную картину, украдкой смеялся в усы, но стоило лакею покинуть залу, взял серьезный тон:

– Опять деньги по ветру пустил.

– Я проверил теорию, – пожал плечами Мармеладов. – На шаг приблизился к разгадке. За такое и втрое больше отдать не жалко.

– Ты на расследование свыше двадцати пяти рублей собственных денег извел. Убедился лишь в том, что и без того предполагал: зарезал фрейлин один из высокородных гостей княжны. А дальше? Вряд ли он появится на пороге с окровавленной бритвой в руке.

– Убийцы, друг мой, бывают двух типов: как ты и как я. Первые действуют спонтанно, в вихре эмоций. Порыв минутный, хватают первое попавшееся под руку – камень, кочергу, медный пестик от ступки, – и наносят удар. Такие убийцы не преступники, а жертвы своих страстей.

Митя с трудом сглотнул комок, подкативший к горлу, хотел что-то добавить, но смолчал.

– А вторые дают себе разрешение переступить через кровь. Вслушайся в само слово «преступник». Не закон он переступает – у нас в России этим никого не удивишь, много кто против закона идет. Мать ворует хлеб, чтоб голодных детей накормить. Шулер Федька, прельстился куском мяса. Цыганки и напрыжник Архипка отбирают деньги у ротозеев. Все нарушают закон, но предложи им убить, кровью запачкаться – убегут. Мы же идем по следу василиска. Я вчера с сарказмом к словечку отнесся, вроде сказочное оно, несерьезное. Но Порфирий в корень зрит. Взять хотя бы прежнюю мою идею – она долго вызревала, словно яйцо, и однажды проклюнулась. Но не сразу ведь разберешь, кто эту идею высиживает, и за твердой скорлупой не разглядишь, что внутри. Проклюнется орел – из человека полководец выйдет. Сам он, может быть, никого не убьет, а только будет отдавать приказы, чтоб люди гибли во имя его победы. Склюет их, как вшей, тьму малым счетом и великую тьму. Но это если идею высиживает орлица, в палатах дворянских или во дворцах императорских. Оттуда в Наполеоны-то легче…

Он ходил между карточными столами, широкими жестами рук показывая размах крыльев благородной птицы. Слуга, уже другой, незнакомый, принес в залу два горящих подсвечника, оттого по стенам запрыгали изломанные тени, повеяло мрачной жутью.

– Но ежели нищета вокруг? Голод. Болезни. Зависть. Будет высиживать твою идею премерзкая жаба, вся в бородавках и зловонной слизи. Вылупится чешуйчатая гадина, наберет силу и впоследствии дозволит убийство сотворить. Нашепчет искуситель, что это ради спасения или достатка, ради будущего – такого светлого, сверкающего ярче солнца. А глянешь со стороны: шутиха ярмарочная крутится, минута – и погаснет. Главное в этот момент суметь со стороны глянуть, но куда там…

Мармеладов подошел и сел на подоконник подле почтмейстера. Утопил глаза в сгустившейся за окнами тьме.

– Убийцы думают: «Отниму у человека жизнь и сильнее сделаюсь. Заповедь нарушу. С Богом поспорю!» А сами хлипче котят народившихся, и такие же слепые. Я в юности правильный принцип вывел, да не с того конца взялся. Доказывал себе, что не тварь дрожащая. Но для этого надо было не людей убивать по наущению василиска, а наоборот, выцарапать из скорлупы, свернуть гнусную шею. Кто знает… Я ведь на юридическом факультете обучался. Окончи тогда университет, может, был бы сейчас обер-полицмейстером.

Со двора донеслось ржание коней, зычное «тпррру, заррраза!» и смех прибывающих гостей.

– Увлекаюсь. Над Порфирием смеялся, а у самого не получается мысли кратко излагать. Ты как заметишь пространные рассуждения, кричи мне «тпррру!» – скрутил мысль Мармеладов. – В этом деле меня более всего занимает и лишает покоя загадка: как такое случилось, что в душе у нашего убийцы – человека благородных кровей – поселилось чудовище? Отчего вдруг орел из золотых, озаренных солнцем высей свалился на самое дно темного ущелья, во мрак и тину? При этом он явно не мучается угрызениями совести, а напротив, гордится содеянным. Мнит себя сверхчеловеком, который совершает подвиг, пусть и изуверский. Потому не в силах остановиться, наносит удары снова и снова. Тот, кого мы ловим, умен, хитер и безжалостен. Он не будет прятаться по углам. Узнает, что именно ты ведешь следствие и подойдет поближе.

– Узнает, что я… Что? – слегка ошалел Митя.

– Сам посуди. Гости приедут те же, которые были на прошлом приеме. Они давным-давно все знакомы. Круг общения фаворитки императора – величина постоянная. При дворе на них косятся с неодобрением, зато друг за друга эти люди держатся крепко. Вынуждены держаться. Значит, мигом вычислят людей не из своего круга, то есть нас с тобой. Но ты – солидный и ухоженный господин, во фраке и с усами, достойными тайного советника. А я – серая мышь в сюртуке, гожусь разве в подручные при столь важной особе. Нет, нелюдь подойдет именно к тебе.

– И сам заведет речь о фрейлинах?

– Без сомнения. Ты думаешь, с какой целью он карту подбрасывал? Это бахвальство. Послание тому, кто идет по следу. Тайна, которую никто не сможет разгадать, – так Пиковый Туз самоуверенно думает. Убийца захочет поиграть с тобой, покуражиться. Заодно выведать, что уже известно по этому делу. К следователю в кабинет не сунется, слишком подозрительно, но с тобой обязательно перемолвится. Отчего бы двум благородным господам не обсудить придворные сплетни?!

На первом этаже взыграла музыка, забегали слуги. А Хлопов, ряженый в парадную ливрею, поскользнулся на мраморной лестнице и разбил бутылку «Вдовы Клико».

– Ты чего вытворяешь, пустельга! – приговаривал дворецкий-Мефистофель, выкручивая ухо следователя сильными пальцами. – Шампанские вина по двенадцати рублев куплены!

XI

Полтора часа спустя на белоснежной скатерти остались лишь пятна от двойной ухи, астраханской икры, жареных дупелей, кабаньего паштета с клюквой и сыра-шешира, а также дорожки из винных и коньячных капель.

«Цвет дворянства, знатнейшие фамилии. Едят на серебре, пьют из хрусталя, а свинячат аки мужики в извозчичьем трактире. Те, пожалуй, даже меньше, народ победнее каждую крошку бережет. Пока тверезый», – думал Мармеладов.

К ужину собрались две трети гостей, в основном те, кто живет традицией не пропускать званых вечеров. Потому что хоть ты русский граф, хоть заморский маркиз, – всем мила дармовщинка. А стоит манкировать приглашения раз-другой и на третий уже не позовут.

«Они левкас[52], позолота здесь появится позже. Настоящие светские львы и la dame à la mode[53], кутят об эту пору в шикарных ресторанах, но вскоре нагрянут сюда. Яркие краски общества затмят и перекроют бледную грунтовку, тогда нарисуется картина поинтереснее!»

Сыщик подал знак Мите, но тот не заметил, поскольку кокетничал с фрейлиной в альмандиновом[54] муаре. О, наверное, та самая Катенька. Мармеладов подошел поближе и кашлянул. Никакого эффекта.

– …представьте себе, оригинальная закавыка: у нас принято, чтобы веер носили дамы. А у павлинов – шиворот-навыворот. Самец имеет во-о-от такое опахало, – Митя свел руки и растопырил пальцы, – а пава ходит бесхвостая.

– Есть и более занятные птицы, – вклинился Мармеладов. – Взять глухаря. Как приглянется ему самка, распушает перед ней перья, вытягивает шею. Щебечет свое «теке-теке» и ничего вокруг не слышит.

Катенька хихикнула и прикрыла губы веером. То ли пыталась скрыть конфуз, а может, посылала воздушный поцелуй. Фу-ты, ну-ты, придворные этикеты – попробуй, разбери.

Ответить Митя не успел. Среди собравшихся гостей начался предсказуемый и давно ожидаемый многими раскол. Дворяне постарше, сверкающие орденами и золотыми брегетами, остались в обеденной зале, вокруг княгини. Татьяна Александровна затеяла вспоминать прежние годы и прочее житье-бытье. Молодежь же, вслед за княжной Долгоруковой, перешла в картежную комнату. Фрейлины зашелестели юбками туда, где было больше света и вина, а кроме того играл механический орган, привезенный из Вены. Злые языки сплетничали, что это подарок императора. Добрые утверждали то же самое.

Почтмейстер с детства любил слушать байки о былых временах и собрался примкнуть к ностальгирующей публике, но Мармеладов буквально вытолкал его за порог.

– Здесь нет убийцы! – отрезал он. – Любая из жертв с легкостью справилась бы с дюжиной этих мумий, или попросту сбежала. Поэтому ступай-ка играть в карты с молодыми львами.

– А ты зачем остаешься?

– Через полчаса, – а может быть и раньше, – мумии начнут сплетничать. Перемывать косточки гостям вечера. Если повезет, узнаю подноготную убитых фрейлин и тех, кто желал им зла.

Закрыл дверь, отрезая любую возможность задержаться или возразить. Ничего себе, проводы! Зато в салоне Митю ждала нечаянная встреча. Как цыганка на ладони прочла? С человеком из прошлого. Не обманула, выходит, анчутка[55].

– Дмитрий Федорович, дражайший! Ты ли это? – полковник Ковнич явился с опозданием, прямо с порога налетел, сгреб в медвежьи объятия, звонко расцеловал в усы и взрычал:

– Господа, позвольте рекомендовать! Мой старинный друг, вместе воевали на Кавказе. Потомок дворянского рода Миусовых, по матушке, верно ли?

– Все так, все верно. Безмерно рад свидеться, Павлуша! Ах, простите великодушно… Павел Алексеевич. Вы в чинах выросли-с!

– Оставь, Митя! Оставь! Какие чины, давай немедленно выпьем, – Ковнич ухватил с подноса подвернувшегося слуги два бокала с испанским хересом. – Хотя, сказать по правде, нынешнее вино дрянь. Даже от Ротшильда или сотерн, – дрянь. Я скучаю по жженке, которую мы заваривали в измятом серебряном ведерке…

– Слава о нашем гусарском пунше гремела и сотрясала лучшие дома Петербурга. Помнишь, оперная певичка, итальянка, сидя у тебя на коленях, пригубила и брякнулась в обморок?

– А не ты ли, Митя, в том пиру обрил половину головы своей саблей на спор, в доказательство, что она самая вострая в эскадроне?

– Э, нет, то был наш вечный задира Вревский!

– Да, точно! Наутро после попойки кое-как собрались и в эскадрон. А там смотр и прибыл сам Великий князь. Кивера долой! Конфуз…

– Но Вревский не растерялся, схватил горн и встал боком к строю. Его высочество и генералы видели кудри, а мы дивились на бритое темя.

– А он, охаверник[56], еще и дудел вместо уставной музыки что-то фривольное.

– Да, да, из водевиля, – Митя с воодушевлением пропел. – В людях – ангел, не жена, дома с мужем – сатана, трата-ти-та-та!

Но осекся, увидев помертвевший взгляд Ковнича. Да и сам тоже вспомнил: через неделю гуляку Вревского сразила черкесская пуля. Кавказ встретил эскадрон жестоко, многие друзья погибли в первом же сражении.

Выпили молча, за вечную память и царство небесное.

– Смерть спала с нами в обнимку, – полковник уставился в потолок, не замечая ни мраморных ангелов, ни золоченых виньеток. Взгляд его уходил сквозь эту аляповатую роскошь в те суровые дни походной жизни. – А нам мало было этих враждебных гор. Мы сами стали горами и вулканами! Подпирали головами небо, клокотали, дымились. За высшую доблесть почитали пулям не кланяться. Чертовы гордецы! Дуэли затевали по мелочам. Ты, Митя, можешь ли ты припомнить, по какому поводу мы стрелялись?

– Все эти годы терзаю память, но без успеха. Помню невероятно-огромную луну над Бештау[57]. И что пили много, – почтмейстер затянул еще одну песенку, но уже негромко:

– Когда я пьян, а пьян всегда я,

Ничто меня не устрашит.

И никакая сила ада

Мое блаженство не смутит…

– И на дуэли пьяны мы были, до крайней степени. Не сумели даже попасть друг в друга, – Ковнич дотянулся до бутылки, налил по новой. – Это на шести шагах!

– За тот поединок меня и разжаловали.

– А меня нет. Отец вступился, отозвал в Петербург. Было неимоверно стыдно. Я не просил о снисхождении, а выглядело, будто от войны бегу, чтобы отсидеться в штабных коридорах.

Он осушил бокал, не поднимая глаз. Митя свой только пригубил.

– Наши пути разошлись, но я читал в газетах судебные хроники, так и узнал о твоем приговоре. Переживал, не сыграла ли та злосчастная дуэль роковую роль, – Ковнич не пытался скрыть смущение. – Писал десятки прошений в собственную Его Императорского Величества канцелярию, требовал пересмотра дела. Оправдания требовал!

– Выходит, тебя благодарить надо. Пересмотрели, часть срока каторги сняли: из двадцати лет отбыл меньше половины. Ныне служу по почтовому ведомству, – теперь и Митя выпил до дна. – Но моя история пресная. А ты, говорят, удачно женился, с богатым приданым. Обзавелся наследником? В ладу ли с супругой? Или по-прежнему слывешь завзятым любителем оперы?

Оба захохотали, преувеличенно громко, с задором и удалью молодых гусар.

Мармеладов же старался быть как можно незаметнее. В салоне княгини он отошел в темный угол и застыл там, сложив руки в карманы сюртука.

«Мумии» пили чай. Во главе стола высился самовар – серебряный колосс, в медалях и вензелях. Ведра на три, не меньше. Старая княгиня сама разливала из заварного чайника слегка подрагивающей рукой. Фарфоровые чашки украшали толстомясые ангелочки и мифические девы. Разноцветными морями плескались в вазах варенья семи сортов, от сладчайшего из сливы-венгерки до умеренно кислого из сливы-турчанки. Киевское сухое варенье, крыжовенное, – любимое лакомство хозяйки, – подали на отдельном подносе и поставили поближе к ней. Ровными, пока еще не разграбленными горками лежали на тарелках кубики белой пастилы, миндальные пирожные и крохотные бисквиты. А вот мед каштановый, а этот, – прозрачный, – липовый. В такие вкусно окунать свежие, еще горячие калачи, чтобы дух по улице плыл, вырываясь в распахнутые окна. И кто сказал, что господа не едят калачей? Ишь, набросились…

Как и предполагал Мармеладов, общий разговор на ностальгические темы довольно скоро иссяк. На мгновение повисла пауза, которую поспешил занять одутловатый господин, с бакенбардами и кроваво-красной лентой[58] через плечо.

– А что, ваша светлость, правду ли заявляют про кузину вашу?

– De laquelle?[59] – Татьяна Александровна взмахнула веером, на сей раз новым и белоснежным, охватывая широкой дугой фамильные портреты на стенах. – У меня, милостивый государь, много родственников.

– Про Елену Петровну Блаватскую. Будто бы провела семь лет в Тибете и открылся ей дар чтения мыслей и предугадывания будущих событий… Нет, благодарю, чаю больше не надо, – толстячок перевернул чашку, вульгарно-громко звякнув о блюдце. – Об эту пору ездит по Европе с лекциями и показывает индийского факира, который умеет летать!

– Я видела выступление madame Блаватской в Париже, – оживилась графиня Строганова. – Представьте, там и вправду выходил к публике голый индус, обмотанный лоскутком ткани и с бородой до пупа. Не летал он, это вымысел, но умел завязывать себя в узел. Ноги за головой перекрещивал!

Ее престарелый супруг, до того уютно дремавшей в кресле, счел своим долгом вставить реплику.

– Не подозревал о вашем родстве, княгиня. Она, выходит, тоже из Долгоруковых?

– Да, у нас общий прадед. Признаться, общаемся мы редко. Репутация у Элен скандальная. Знаете ли вы, что на следующий день после венчания она сбежала от мужа в Константинополь? Это в шестнадцать лет!

Про паршивых овец в семейном стаде дворянки отзываться любили. Хотя и сквозит в этом позор и унижение, но вместе с тем и радость: не тебе косточки перемывают, есть в фамилии личности поухабистее.

– Мне давеча пересказали одну занятную статейку из английских газет, – продолжал граф. – Кузина ваша утверждает, что все религии в корне своем имеют общее зерно, из коего и произрастают, будто розы с одного куста. Но это ересь! Неужто мы с турком в одного Бога веруем?!

– Элен с детства была страстной фантазеркой, – старуха раздраженно постукивала сложенным веером по ладони. – Письма писала, как роман или поэму. Deux des trois mots ne sont qu’une fiction[60].

– Негоже женщине о религии спорить, – проворчала Доротея фон Диц.

Баронесса из Курляндской губернии считалась одной из самых преданных подруг княгини и не пропускала ни единого приема.

– То влияние дядюшки, – поспешила разъяснить Долгорукова. – Двадцать лет тому, Дмитрий Иванович служил при посольстве в Тегеране и сильно сочувствовал персидским бабистам – или бабидам, не вспомню уж, – их то ли резали, то ли камнями били… Он хлопотал перед императором, чтобы общине разрешили переехать в Россию, но те, по счастью, выбрали Багдад. Тогда князь взял отряд кирасир и охранял всю дорогу их проповедника Багаулу, а тот охмурял его речами. Нам старик впоследствии уши прожужжал об их удивительном учении, пока не помер, упокой Господи душу его, – княгиня перекрестилась, многие из гостей последовали ее примеру. – А к чему это я? Ах, да! Эти самые бабисты впервые забухтели о том, что разные религии суть едины. Элен украла чужую выдумку и переделала на свой лад.

– Между тем, ее лекции имеют оглушительный успех, – встрял тот, с бакенбардами. – В Лондоне и в Америке сторонники теории Блаватской создают общества по изучению религий и выисканию в них того самого объединяющего компонента. Для раскрепощения разума.

– Раскрепощение! – заворчал Строганов. – Раскрепостили уже мужиков. Я со своих имений потерял чуть не полмиллиона золотом. Мало им! На разум, видишь ли, посягнули. Новую религию выдумывают. Того и гляди, заставят нас с немытыми махатмами или еще похуже – с туркой лобызаться!

Татьяна Александровна подалась вперед и взяла генерала за руку.

– Полно, не переживайте. Pourrait cela être une menace sérieuse?[61] Кто в здравом уме будет слушать подобные бредни? Элен в молодости год путешествовала с цирком, исполняя трюки наездницы. В Лондоне пыталась стать актрисой, но ее освистали. Годится ли такая в пророки?..

– Ну, дай-то Бог. Хотя я с каждым годом убеждаюсь: наших беглых мошенников и аферисток, – простите, княгиня, что эдак о вашей родне, пусть и дальней, – за границей готовы на руках носить, холить и лелеять, лишь бы они помогали козни творить России-матушке. Из Европы к нам единственно зло лезет!

– Из-з-звините, вот тут не соглашусь, – оторвался от поглощения сладостей дворянчик с козлиной бородкой. – А крокет? Видали вы эту новую игру?

– Ваша правда… – граф безуспешно попытался вспомнить имя-отчество или, по крайней мере, титул собеседника. Желая прикрыть неловкую паузу, достал из кармана табакерку, вдохнул понюшку и, через мгновенье, оглушительно чихнул. – Ваша правда. В Петербурге и Москве, да и в губерниях тоже, сию британскую игру встретили весьма сочувственно.

– Теперь только и споров: расставлять воротца орлом или на Андреевский крест, – графиня зарумянилась от горячего чая, но протянула чашку за добавкой. – Я и сама не прочь на досуге покатать шары.

– Допустимо ли благородным дамам связываться с крокетом? – баронесса неодобрительно покачала буклями. – Я слыхала, там сплошь разбойники, мышеловки…

– Нет-нет, это не более чем названия. Сама игра милая, ее и детям можно позволить, – успокоил козлобородый. – В моем имении уже луговину выкосили, теперь утаптывают кочки и ставят воротцы. Внукам на потеху. А, вот-с, ваша светлость, пожалуйте к нам на Ильин день. Англицкий гимнаст будет уроки крокета давать. Непременно приезжайте, да погостите до Спаса. И вы, господа, приезжайте. Окажите честь.

– Приеду, батюшка, приеду. Но избавьте меня от игрищ – заморских либо отечественных. В наших летах не пристало уж по лужайкам скакать, – протянула княгиня.

– А фрейлинам сия забава наверняка по душе придется, – Мармеладов устал ждать, пока беседа перетечет на нужную тему и подбросил дровишек в угасающий костер.

Вспыхнули они мгновенно.

– Да, что-то сегодня не видно неразлучной троицы, – загрохотал генерал от артиллерии. – Одного из моих офицеров так поразили барышни из свиты вашей драгоценной племянницы, что он сочинил эпиграмму. Желаете послушать?

Он постучал серебряной ложкой по блюдечку, задавая себе ритм, откинул голову и продекламировал:

– Три боевитые голубки

Мортиры спрятали под юбки.

В мужские целятся сердца,

Но ждут победного конца.

Вельможи засмеялись, дамы изобразили смущение, но тоже прыснули в веера. Одна старая княгиня спрятала лицо в кружевном платке.

– Vous ne savez sûrement pas ce que c’est qu’une douleur inconsolable[62]… Занедужили наши красавицы на прошлой неделе, слегли в горячке. А потом Бог прибрал.

Слова взорвались хлопушкой, отовсюду, подобно конфетти, посыпались возгласы.

– Ах, беда, беда…

– Такие молодые, пышные и на тебе…

– Что за хвороба, от которой угасают столь быстро?..

– Три грации, три ангелочка…

– В доме мор? Поветрие?

– Царствие небесное безвременно ушедшим…

Мармеладов выждал, пока уляжется первая волна и негромко произнес.

– А говорят, фрейлин жестоко зарезали.

Гости изумленно замолчали.

– Чушь! – взвизгнула княгиня. – Слуги выдумывают, а вы, сударь, эти глупые провокации повторяете. Сказано вам: от болезни!

– От дурной болезни, полагаю, – не удержалась Строганова. – Может быть в полку ими были очарованы, но это и понятно – наши доблестные военные, от корнета до полковника, ценят в женщинах вовсе не ум с добродетелью, а доступность, легкомыслие и золотые кудри. При дворе эту троицу не зря прозвали вертихвостками.

– Не верьте дворцовым сплетням, Анна Алексеевна! Злые языки без малейшего почтения язвят самых достойных и респектабельных дам, – голос Доротеи фон Диц выстилался мягким пухом, но под этой периной скрывался железный капкан. – Не удивлюсь, если своими лживыми домыслами они осмелятся однажды опорочить и вашу светлость.

Пружины щелкнули, капкан захлопнулся. Графиня замолчала, с ненавистью глядя на курляндку. Та проведала о двух ее любовных интрижках и при каждой оказии намекала на это.

– За остальных не поручусь, но Лизонька выросла на моих глазах, – продолжала баронесса. – Отвечу клеветникам и пустомелям, что у нее была безупречная, ничем не омраченная репутация. Чистейший бриллиант!

– Не спешили сей бриллиант в оправу взять, – едко ввернул один из гостей, потирая свое обручальное кольцо. – Известно, какая девица во фрейлинах засиделась и замуж не вышла, значит, дурнушка или порченная. А Лизавете Генриховне двадцать пять годков сравнялось, от кавалеров отбоя не было, но сватов никто не засылал.

Г-жа фон Диц зашипела разъяренной кошкой, выпустила когти и хотела вцепиться в брезгливо оттопыренную губу насмешника, но отповедь последовала с другого края стола:

– Прекратите немедленно! – повысил голос толстяк с бакенбардами. – О покойницах не злословьте. Они высшему судье ответят, коли числятся за ними грехи. А нам, людям благородным и милосердным, пристало соблюдать приличия.

XII

Мармеладов пришел в картежную комнату за час до полуночи, отозвал Митю к дальнему окну. Тот слегка покачивался, однако же, не теряя при этом осанки.

– Ну-с, много ли узнал?

– Не слишком. Дядя одной из фрейлин, Лизаветы фон Даних, – остзейский[63] барон, – месяц назад погиб во время пожара в своем имении. Неподалеку от Москвы, где-то в Чертово или Чертаново… Неприятное такое название. Иных наследников у барона не было и немалое состояние перешло к племяннице. Может, та самая алмазная брошь… Да ты меня не слушаешь!

– Прости, братец, отвлекся, – покаянно опустил голову почтмейстер. – Но это оттого, что я знаю, кто убийца!

– Кто же?

– Случилось, как ты предсказывал. Он подошел ко мне и разливался соловьем о пустяках. А спустя час доверительно так заявляет: «Вокруг фрейлин убитых оплакивают, а у меня ни слезинки. Такое омерзение к ним испытывал в последний год!» Девицы эти были крайне любезны с офицерами и наш пострел с каждой из них амуры крутил. Непродолжительные. Подцепил срамную хворь, а через это потерял мужскую силу, то есть бесповоротно. Мечтал о наследнике от молодой жены, да теперь не сложится… Не может гордый дворянин такое унижение простить, вот и убил их одну за другой. А пикового туза подбрасывал потому, что эта карта – помнишь, цыганки калякали? – означает любовные страдания.

– А чем же, по-твоему, он их убивал?

– Шпагой. Самым кончиком. В полку у нас часто затевались споры, кто и в чем остальных превзойти может. Сей дворянин ловчее всех с клинком управлялся – умел срезать бантики с подвязок французской куртизанки, не задев при этом ни ножку, ни кружевной чулок!

– Получается, он наносил удар с изрядного расстояния? – выразил сомнение Мармеладов. – Когда стоишь вплотную, неудобно резать кончиком шпаги… Но об этом пусть у Хлопова голова болит. Загадка разгадана, осталось узнать имя.

– Полковник Павел Ковнич.

Митя наполнялся гордостью за свою прозорливость, еще чуть-чуть и перельется через край. Но реакция приятеля остановила бурный поток: сыщик замер и стал прищелкивать пальцами.

– Ковнич… Ковнич… Откуда он мне знаком? Может быть… Воистину, именно там и видел! – с этими словами он достал из левого кармана сюртука сложенный вчетверо номер «Ведомостей» и стал лихорадочно листать. – Вчера в газете вышла моя статья с критикой философского романа… Снова вздор. Заодно я мельком прочел сообщение… Так… «В Ригу инкогнито прибыл Фридрих Карл, принц Прусский: завтракал у Гроте и проехал в Вольмарсгорф…» Откуда журналисты узнают такие новости? Инкогнито же! Но дальше, дальше… «На 171 версте Московско-Рязанской железной дороги сошли с рельсов десять вагонов товарного поезда» Опять не то! «Генерал Гудков по личному повелению Его императорского величества, проведя инспекцию казарм и конского лазарета, остался недоволен тем…» Вот! В заметке упоминается этот твой Ковнич, наряду с другими полковниками получивший взыскание. Он был 24 июля в Петербурге. Стало быть, совершить убийство Лизаветы Генриховны никак не мог. Разве что индийский мистик madame Блаватской перенес его на спине по воздуху, словно гоголевский черт кузнеца.

– Черт! – взревел Митя, вызвав тем самым нежелательный интерес присутствующих, в их сторону начали оборачиваться. – Черт! – повторил он уже тише. – Я был уверен… А получается, время потерял.

– Зато выяснил ценную деталь об убитых: они вовсе не были недотрогами. Нужно узнать, с кем еще в этом зале, помимо Ковнича, все три фрейлины заводили интрижки. Мумии о том сплетничать на стали – приличия ради. Но вон там, у карточного стола, твоя новая знакомица, Катенька. Отведи в сторонку и выведай деликатно, кто еще записал убитых в свой донжуанский список.

Почтмейстер послушно подошел к дамскому кружку, раскланялся и попал под залпы насмешливых замечаний, от которых его уши горели ярче рябины в морозном декабре. Юная фрейлина, в свою очередь, покраснела, но скорее от удовольствия – и поспешила пройти на пару слов тета-тет.

Мармеладов тем временем направился к группе придворных, обступивших флотского лейтенанта с бокалом в руке. Настоящее свое имя этот молодой человек с синими, как море глазами, тщательно скрывал. Назывался Андреем Андреевым, поскольку служил под Андреевским стягом. Был он воспитан в некой знатной, но обедневшей семье, сбежал на Балтику мальчишкой. Ходил юнгой и матросом на разных кораблях, дозрел до лейтенантских погон. Недавно вернулся из кругосветного плавания на корвете «Витязь», – четыре года вдали от родных берегов, – и получал приглашения в самые высокие собрания, где потчевал голодных до впечатлений дворян-домоседов солеными и острыми байками о морском путешествии.

– …и представьте, проплывает мимо ледяная глыба. Размером, пожалуй, с Кремль. А на ней сидят пингвины в черных фраках. Высокие, плотно сбитые, на графа Толстого похожие.

Гости смеялись и аплодировали. Андреев был любимцем публики, его дар рассказчика оживлял перед жадно внимавшими слушателями такие места, в которых никому из них не доведется побывать. Пользуясь шапочным знакомством, Мармеладов месяц назад советовал лейтенанту взяться за перо и написать книгу о дальних странствиях, на что тот ответил на удивление здраво: «Но тогда меня перестанут кормить и поить!»

– Сунулись в Магелланов пролив. Ночью. Левый берег – Огненная земля. И ее так не ради красного словца назвали, там постоянно бьют в небо гейзеры, воздух горячий, дышать тяжко, да постоянный вкус пепла на губах. Поплыли к правому – там индейцы жгут костры и кричат грозно. Погнались за нами на своих лодочках, – моряк продолжал околдовывать собравшихся занимательными историями. – Копьями машут, улюлюкают! Но у нашего корвета паровая машина, двенадцать узлов скорости. Мы легко оторвались и вышли на просторы Тихого океана…

– Для чего вы забрались в эту опасную глухомань? – не выдержала одна из слушательниц.

– Везли на острова географа Миклухо-Маклая. Удивительный господин, нервный такой, постоянно падал в обморок из-за недолеченной малярии. Все повторял: «Хочу объединить папуасов в один большой союз и стать у них королем». Но при этом боялся, что его съедят, как английского капитана Кука. Ведь с дикарями придется провести целый год!

Андреев и вправду имел большой талант: он управлял эмоциями слушателей. Добившись, чтоб все вздрогнули – из сострадания к ученому, от страха или отвращения по поводу гастрономических предпочтений туземцев, – лейтенант перевел историю в шутку.

– Наша команда слегка завидовала Миклухо-Маклаю. У тамошних жителей есть неожиданный обычай: гостям, в том числе и заморским, они предлагают провести ночь со своей женой. Год в таком раю, господа!

История пришлась по душе собравшимся. Комментарии последовали незамедлительно.

– Э-э-э, не спешите, юноша… Может статься, тамошние жены похожи на обезьянок, а отказаться нельзя – обидятся и сожрут!

– Надо тщательнее выбирать, кому наносить визиты, а чей дом обходить за версту.

– Я захаживал бы только к Талызину, уж больно хороша его молодая супружница…

– Вы и так, Пьер, захаживаете только к Талызину. И вся Москва об этом знает.

– Кроме самого Талызина!

Общий хохот заглушил неловкие оправдания сконфуженного Пьера. Рассказчик же, считая свою миссию благополучно оконченной, перешел к столу с закусками. Нацелился на сочную ножку пулярки, но его отвлек лакей, прошептавший на ухо: некая особа с нетерпением ждет моряка в будуаре на третьем этаже. Лейтенант, видимо привыкший к подобным приглашениям, на ходу пригладил волосы и облизал губы. Ножка пулярки никуда не денется, а сейчас его ждет нечто более аппетитное.

Мармеладов увидел, как переодетый слугой Хлопов уводит путешественника из залы. Направился следом, почуяв неладное. И точно: два полицейских заломили руки Андреева за спину и поволокли вниз по лестнице.

– Что задумали, ваше благородие?

– Арест произвел, причем без ваших консультаций, заметьте, – следователь не остановился, чтобы ответить Мармеладову и тому пришлось прибавить шагу.

– Но с чего вы взяли, что моряк виновен?

– А с того, мил’стивый гос’дарь. Обнаружил и изъял улику, сопоставил факты…

– Да какие же?

Мармеладов силком развернул к себе титулярного советника. Хлопов хотел было ударить его за дерзость, но тут же довольно улыбнулся, – ага, показал свое истинное лицо бывший каторжник, – и снисходительно разъяснил:

– Этот лейтенант, по возвращении из морей далеких, стал хлопотать за свою полюбовницу – Екатерину Закревскую. Пытался устроить фрейлиной, однако все места в свите княжны Долгоруковой были заняты. И знаете что? Андреев попросил принять ее на временное содержание, пообещав, что в скором времени появится вакансия. Произошло это ровно три недели назад. Выходит, убил, чтобы зазнобу ко двору определить.

Мармеладов пошатнулся, как от удара – сильный факт, трудно с таким поспорить, – но все-таки сделал еще одну попытку:

– Зачем же троих убивать? Довольно и одной.

– А это он на допросе поведает. Может, свидетельниц лишних изводил, не суть. Гораздо ценнее, что я нашел орудие душегубца!

Не скрывая торжества, жестом подозвал околоточного надзирателя и тот подал нечто, завернутое в салфетку.

– Признаюсь, мил’стивый гос’дарь, не сразу оценил вашу идею вырядить меня слугой, – примирительным тоном произнес Хлопов. – А ведь это позволило незаметно приблизиться к Андрееву, наливая шампанское, и рассмотреть это.

Он раскрыл сверток, медленно, будто в театре. Не хватало яркого звука литавр, чтобы подчеркнуть драматичность момента. На ладонь вывалилось кольцо с массивным украшением в виде розы ветров, которую рисуют на географических картах, в уголке.

– Северный шип вытянут в сравнении с остальными, – следователь надел перстень на средний палец и сжал кулак, один из лучей действительно выпирал на целый дюйм. – Этим острием убийца наносил смертельные удары. Удобно, не правда ли? Чиркнул – и готово! Хитрую штучку он явно привез из заморского порта – Мадраса или Нагасаки. Азияты, говорят, изобретательны по части скрытого оружия.

Завернув перстень обратно в салфетку, и строго наказав беречь, пуще мамы родной, он вновь повернулся к Мармеладову:

– Не расстраивайтесь! Может быть, вы лучше других разбираетесь в психологии преступников и имеете нюх на этих… На василисков. Но богатый опыт по следственной линии куда полезнее выдуманных теорий. А у вас этого опыта нет. Отпишу г-ну N, что мне удалось решить задачку собственными скромными усилиями.

Хлопов задержался у кареты, приказал снять оцепление и отправить полицейских на другие улицы, чтобы везде порядок был! Он предвкушал продвижение по службе, и, кто знает, может быть, дворянский титул, пожалованный Его Императорским Величеством.

– Жаль, нельзя допускать к делу газетных писак, – мысль крутилась в голове, следователь позволил ей выпорхнуть наружу. – Они бы сочинили яркий заголовок.

– «Судейский козырь против пикового туза», – предложил Мармеладов, стоявший на крыльце.

– А что, неплохо! – согласился Хлопов, но вмиг его гордость и удовлетворение оплыли, как восковая свеча. Он вспомнил про окровавленные карты, найденные около зарезанных фрейлин.

– Неужто и эту загадку раскрыли?

– Неймется вам! Подумаешь, тузы. Может быть, Андреев тем самым намекал, что он моряк – у них ведь тоже карты. А может быть, ненароком обронил. А может, не он… И вообще, это деталь несущественная. Я вас, мил’стивый гос’дарь, научу: какой камушек в фундамент обвинения не встраивается, тот и надо отбросить. В Петербург про тузов я ничего не докладывал, а значит и разгадок никаких от меня не ждут. Дело закрыто, поставлена точка. Прощайте! – он раздраженно стукнул дверцей кареты.

Из особняка с громким криком выбежала Катенька.

– Отпустите! Не виноват, он не виноват!

Мармеладов успел перехватить юную деву, пока та не попала под колеса. Экипаж умчался за ворота и скрылся во тьме.

– Не виноват! Не виноват, – повторяла она, размазывая по щекам слезы.

Митя, вышедший следом и не заставший сцены ареста, потребовал объяснений. Мармеладов повторил слова следователя и снабдил их таким комментарием:

– Ни минуты не верю, что это правда. Но Хлопов и ему подобные умеют слепить обвинение по единому предубеждению.

– Что делать? – шептала Закревская. – Что же мне делать?

– Извольте пояснить насчет вашей любви к Андрееву. Это правда? – с внезапной ревностью спросил Митя. В его голове буянил юный гусар, разбуженный воспоминаниями и хересом.

– Я люблю его.

Ответ произвел удручающий эффект, почтмейстер забормотал вполголоса «Ужасно, ужасно».

– Ужасно? – переспросил Мармеладов. – Что же тут ужасного? Андреев не ухажер ей, а брат.

– Брат? Родной брат?

Митя ликовал. У мужчин во хмелю эмоциональное состояние меняется быстрее, чем погода в марте.

– Но как вы угадали? – удивилась фрейлина.

– По глазам. Такой удивительный оттенок синего не часто встретишь. А чтобы у двух людей в одной комнате – так и вовсе редкость, – объяснил сыщик. – Почему он отказался от фамилии?

– Из-за трагедии в нашей семье. Десять лет назад наша мама умерла от тифа. Отец, не в силах это пережить, стал много пить, пристрастился к игре в карты и в малый срок спустил все состояние. А в конце проиграл имение. Андрею было двенадцать лет, а мне едва сравнялось семь. Брат сбежал в тот же вечер в Кронштадт. Сказавшись сиротой, упросил взять его юнгой в морской поход. Мы с папенькой три месяца прожили у родственников, а потом он выхлопотал для меня обучение в институте благородных девиц, за казенный счет. И застрелился…

Митя приговаривал: «бедная девочка, бедная» и гладил фрейлину по волосам, приминая локоны тяжелой ладонью.

– Андрей никогда не забывал меня, присылал письма из самых удивительных стран. В этом году я окончила Смольный институт, а брат вернулся из кругосветного плавания и стал устраивать мою судьбу.

– Это ключевое звено, – Мармеладов не смотрел на барышню, а обращался к непроглядной тьме вокруг. – Ответьте, без лукавства и лжи: он и вправду на днях заявлял, что в свите княжны Долгоруковой скоро освободится место фрейлины?

– Да, все так. Но брат не имел в виду ничего дурного. Фрейлинами служат лишь незамужние девицы. Если одна выходит замуж, место в свите освобождается. Андрей в морских путешествиях скопил немного средств и…

– Посватался к придворной красавице, – докончил за нее Мармеладов. – Та ответила согласием?

– Да, да, – просияла Катенька. – Брат с детских лет влюблен в соседку нашу по имению, Анастасию Проскурьину. Оказалось, все эти годы она тосковала и ждала его возвращения. Трем родовитым женихам отказала! Свадьбу назначили на Покров. Настенька уехала из дворца в имение, я получила место при дворе… А после начались эти убийства. Но брат в них не замешан, отвечаю как на присяге!

– Я это понял, по первым словам вашим. Сын человека, пустившего семью по миру через игру, не возьмет в руки карт. А в этом деле пиковый туз имеет ключевую роль.

– Надо бежать! Требовать! – грохотал Митя. – Пусть этот сучий потрох немедленно освободит юношу!

– За Хлоповым сейчас не угонимся. Кони у судейских резвые… Мы непременно к нему заедем и на ошибку укажем. Но позже, – сыщик продолжал вглядываться в ночь. – Пока же важнее всего убийцу не упустить.

XIII

В просторном холле особняка терялись даже большие, в рост человека, бронзовые часы. Длинная стрелка нагоняла короткую. Полночь близится. Мармеладов отрешенно рассматривал маятник. Тик-так, тик-так, тик-так…

В таком же неотвратимом ритме стучит кровь в голове убийцы. Скоро он нанесет новый удар, в этом сомнений не было. То, что совпало трижды подряд, наверняка произойдет снова. А уберечь жертву нет никакой возможности.

– Мы не знаем, кто за этим стоит. Не догадываемся, зачем он это делает, – сыщик-любитель подгонял свои мысли, словно резвых судейских коней, но впереди постоянно возникал обрыв и скакуны обреченно падали в бездну. – А самое скверное, не до конца понимаем, как убитые фрейлины связаны между собой. В окружении княжны четырнадцать девушек. С какой радости выбор пал именно на этих трех?

– Это я выяснил, да забыл сказать. Арест, крик, кутерьма, – развел руками Митя. – Катенька…

Он огляделся в поисках Закревской, но та убежала к себе в комнату, рыдать и молиться за брата.

– Катенька сообщила: эта троица была крайне близка с графом Ожаровским. Больше никаких общих кавалеров из сегодняшних гостей у них не наблюдалось.

– Ожаровский? Поляк?

– Да, приехал из Варшавы три года назад и с тех пор неразлучно близок с Варей, Машей и Лизаветой. Поправлюсь, был близок. Ну-как с ним произошла через это та же беда, что и с Ковничем?! Представь, молодой красавец, и вдруг стариковская немощь. Вот и повод для жестокой мести.

Они поспешили в картежную комнату. Арест Андреева, против ожидания, не вызвал ажитации. Гости не поняли произошедшего, сошлись во мнении, что заезжал кредитор и увез моряка, требуя оплаты векселей. В высшем свете на подобные мелочи давно внимания не обращают. А вот за большой игрой наблюдали с интересом, все обступили стол, за которым резались в штос[64]. Банк держал полковник Ковнич, понтировал юный князь Апраксин. Заветная карта ложилась поочередно, то слева, то справа, соответственно он выигрывал ровно столько, сколько проиграл. Это безмерно раздражало, поэтому его светлость раз за разом повышал ставку.

– Какую карту загадал? – поинтересовался Митя у ближнего зрителя.

– Туза, – коротко ответил тот.

– Пикового? – уточнил Мармеладов.

– Нет, князь играет червонного. Сердце выбрал, ставит на любовь!

– Зря, – прокомментировал другой зритель. – Кому везет в любви, не повезет в картах.

– В таком разе, учитывая амурные проблемы Ковнича, сегодня должен выиграть именно он! – спрятал шепот в усах почтмейстер.

Мармеладов, меж тем, добрался сквозь толпу гостей к польскому графу, прошептал пару слов на ухо. Тот удивился, но отошел с ним в уже известную нишу возле дальнего окна. Секундами позже туда подоспел и Митя.

– Убитые фрейлины? – переспросил Ожаровский.

Это был высокий красавец лет тридцати, со светлыми, вьющимися волосами и аккуратно подстриженной бородой. Бархатный фрак он носил зеленый, а галстук закалывал булавкой с изумрудом. Франтоватый жилет золотой парчи довершал классическое обличье гуляки и повесы.

– А кто вам сказал, что они убиты? – насторожился Мармеладов.

– Да вы же и сказали.

– Отнюдь! Я употребил другое слово: «почившие».

– Может быть, кто-то из гостей обмолвился.

– Не сообщали гостям.

– Или отголосок чужих бесед ветром принесло. Слухом, знаете ли, Москва полнится.

Он оставался спокойным, глаза подобны озеру в тихую погоду, никакая рябь не проскользнет. Лениво растягивал слова, но акцента не чувствовалось.

– Так хорошо ли вы были знакомы?

– Мы выезжали с Варварой на прогулки, с Лизаветой в театры, а с Марией посещали… Ах, да, были на выставке художника Верещагина. Видели вы эту пугающую гору черепов? Словом, много времени проводили вместе. Но это не возбраняется.

– Не о том, все не о том! Любили вы кого-то из них? Ненавидели? Может быть, ревновали? – Мармеладов бросал слова-камешки в озеро, а сам смотрел, не пойдут ли круги.

Поляк невозмутимо зевнул.

– Любовь, ненависть… Архаичные понятия, – ответил он скучным голосом. – Эти несуразицы давно вымерли, как тот громадный ящер, раскопанный в Оксфорде… Динозаврий, кажется. Ушедшая эпоха. Мы живем в более цивилизованном обществе и можем позволить себе отношения, основанные на приязни разумов, а не чувств. Согласитесь, господа, нет ничего переменчивей чувств, а разум – величина постоянная. Держите близких людей в голове, а не в сердце, мой вам совет. Когда союз двух людей логичен, в нем не случится досадных разочарований, не будет горечи и боли измен…

– Как вовремя вы заговорили о боли! – воскликнул сыщик. – Я примеривался, как удобнее спросить и тут вы сами – шмяк, прямо в яблочко. Что, граф, могли бы вы сделать своим подругам больно? Желали этого?

Гляди-ка, зацепил! На щеках Ожаровского зарделись румянцы, а зрачки расширились.

– Истинное наслаждение невозможно без того, чтобы причинить боль приятному тебе человеку, – процедил он. – Хотя если все происходит по обоюдному согласию, то не понимаю, зачем про это знать полицейским ищейкам?

– О, нет, я не из сыскной конторы. К делу об убийстве ваших подруг имею касательство только из любопытства, а по роду занятий литературный критик, – пояснил Мармеладов. – Оттого немного знаком с философскими взглядами одного французского маркиза… Также мне известна эмблема, которую его поклонники носят на виду, чтобы узнавать друг друга – две сплетенные розы, пронзающие друг друга шипами. У вас, граф, такая выбита на крышке карманных часов.

Поляк вздрогнул. От былой скуки в нем не осталось и следа, а голос стал мягким и вкрадчивым.

– Признаюсь, вы меня крайне удивили. Редко встретишь в этой замшелой стране столь просвещенного и проницательного господина. Многие из тех, кто посещает наши особые маскарады, поначалу впадают в крайнюю степень смущения, либо испытывают тошноту. Вы же, уверен, получите непередаваемое удовольствие!

– И что на маскарадах творили со столь приятными вам фрейлинами?

– Плети и розги, зажимы и тиски, связанные руки. Эта троица обожала эксперименты, а пуще всех Лизавета. Она испытывала нечеловеческий восторг, от капель обжигающего свечного воска, растекающихся по ее голой спине. Особенно если за этим действом наблюдали незнакомцы…

Митя не выдержал.

– Господа, наверное, я слишком пьян. Хотя на ногах стою крепко, но речи ваши не понимаю. Неужели может быть, чтобы барышне нравилось, когда ей делают больно?! Положим, в бане, веником березовым отхлестать, куда ни шло, но чтобы… Это ни в какие рамки…

– Вот! Рамки. Вам никогда не хотелось выйти за них? Недавно моряк рассказывал о добродетели папуасов. У них принято подкладывать жену в постель приезжего гостя. Это почетно и никого не покоробит. Разве только если бабища отвратная. А если красивая, то любой пуританин и моралист, вроде вас, тут же воспользуется. Оправдает себя – это не грех, это чтобы доброго хозяина не обидеть.

– Эк вы хватили… С дикарями нас равнять! – обиделся почтмейстер. – В российском обществе мораль куда выше, духовные скрепы прочнее, и свет чаще торжествует над мракобесием.

– Вас с детства обманывали про то, что у морали две стороны: свет и тьма. Правда куда забавнее. В любом противостоянии сталкиваются тьма и тьма, но, поди же ты, обе стороны объявляют светом именно себя.

– Назовитесь светом, заставьте окружающих поверить в чистоту своих намерений. Содержите репутацию в чистоте и блеске. Творите темные дела под маской святого и в белоснежных одеяниях. Но себя не обманете, – Мармеладов покачал головой. – Самому-то изнутри виднее. Пусть даже совесть не заест, мы уже достаточно взрослые люди, чтобы понимать – ее власть над нами слегка преувеличена, но разум возмутится: врешь, сукин сын! От разума злодеяния свои не укроешь.

– Разум – отшельник в пещере, – Ожаровский постучал себя по лбу кончиком пальца. – О происходящем снаружи ему докладывают чувства. Те еще обманщики. Вы видите, человек извивается от боли. А вдруг это от наслаждения, но ваш глаз несовершенен, чтобы разглядеть разницу? Вы слышите стон и полагаете страдания, между тем более чуткое ухо различит нотки восторга и удовольствия. Люди, не доверяющие чувствам…

– Как вы, граф?

– Именно! Те, чей разум способен выйти из своей пещеры и, попирая мораль, заставить всю империю жить по жестким правилам. Русские люди охотно страдают – замечали такое? – и в страданиях находят утешение. Мы воспользуемся этой склонностью. Народ-страдалец – отменная изнанка для владык, которые любят причинять боль.

– Вы неправильно поняли, граф. Русские люди сносят обиды и тычки вовсе не потому, что нравится страдать. У нас особое терпение, но это до поры. Если надавить слишком сильно, то любой народ сломается или по горло в землю уйдет, а наш разогнется, словно пружина, да и отбросит того, кто давить пытался. Спросите Мамая или Наполеона. Подтвердят.

Граф засмеялся, и тут пробили часы.

– Прошу меня извинить, вынужден откланяться. Но такой замечательный диалог непременно нужно продолжить. Вы, господин Мармеладов, заезжайте в любое время, обсудим литературные достоинства «Жюстины» или «Жюльетты». И друга своего, дремучего, непременно привозите!

Ожаровский шутливо ударил Митю по плечу белыми перчатками, которые сжимал в руке и направился к парадной лестнице. По пути свернул к столу, на котором княжна Долгорукова оставила несошедшийся пасьянс, и выбрал одну карту. Спрятал в манжете правого рукава, после чего не оглядываясь, вышел из комнаты.

– Спорю на любой заклад, что знаю, какая у него карта! – прошептал Митя, подбегая к столу раньше приятеля.

В самой середине пасьянса не хватало пикового туза.

XIV

Они следили за польским графом с некоторого расстояния. Ожаровский шел по улице не таясь, лишь сворачивая к Нескучному саду воровато обернулся, но погони не приметил.

Мармеладов придержал почтмейстера за локоть.

– Сразу не пойдем. Есть такая хитрость, которую часто в авантюрных романах описывают: герой останавливается в тени дерева и проверяет, не побежит ли кто за ним. А Ожаровский начитанный малый. Переждем малость.

– Уйдет! – забеспокоился Митя.

– Нет, запах его лавандовой воды за версту учуять можно. Поведу тебя по следу, как настоящая ищейка.

– Уколол он тебя этим сравнением, заметно уколол. Но изобличил ли ты в нем приметы убийцы?

– Нет. Граф может убить, но по чистой случайности – замучает приятного ему человека до смерти. В жестокий раж войдет, не сможет остановиться. А чтоб хладнокровно зарезать… Нет, Ожаровского слишком захватывает другая идея, которую ему навязал маркиз де Сад.

– Как? Де Сад? Может быть, оттого убийца и выбирает сад? Нескучный-то… Вздор! Ты лучше вот чего объясни: отец мой тот еще был сластолюбец, охочий до женщин. Болезненные страсти, роковые, но при этом он был просто жадный и ненасытный старик. А у этих даже желания… Не знаю… Извращенные, что ли?

– Сама идея у маркиза извращенная: лишь отринув мораль и наплевав на закон, дозволив себе запретные утехи, – немыслимые, тошнотворные, – можно достичь истинной и абсолютной свободы. Бред! – Мармеладов горько ухмыльнулся. – Эти самые утехи у людей вызывают зависимость, привыкают к ним, как к водке, табаку или морфию. Чуть захочешь отойти, тут и понимаешь, нет никакой свободы. С этой карусели уже не соскочишь.

– Свечи… Плетки… И чтоб незнакомые люди любовались… Не понимаю! – Митя утер лицо с брезгливостью, будто с разбегу влетел в липкую паутину. – А может он убил из ревности? Ведь фрейлины на этих извращенских приемах с другими зрителями… Engages dans la debauche![65]

– Ох, Митя, до чего ты наивный человек! Ожаровский способен взревновать только если фрейлина уведет у него кавалера. Неужели ты не понял? Он неспроста ходит в зеленом фраке, в Европе это новейшая мода среди любителей крепких мужских объятий и поцелуев. Об этом недавно была статья ирландского поэта, мистера Уайльда, я переводил ее для бульварного листка. Он предложил новую эстетическую концепцию…

Достойный почтмейстер, в который раз за вечер, помянул нечистого, и стал плеваться с такой яростью, словно паук с той самой липкой паутины угодил к нему прямо в рот.

– Позже докончу, – кивнул Мармеладов. – Продолжим охоту. В конце концов, граф хоть и не убийца, но может оказаться сообщником. Не зря же пикового туза уволок!

Крадучись проникли они в темный сад. Взошла луна, хоть и не самый яркий фонарь, а все же свет. Аромат лавандовой воды ощущался в воздухе довольно ясно и вел к заросшей плющом беседке. Оттуда доносились еле слышные голоса – слов не разобрать, но нетрудно догадаться: ссора в самом разгаре.

Неожиданно раздался тонкий визг. Митя обогнал приятеля и первым вбежал на порог беседки. Граф Ожаровский лежал на земляном полу, заливаясь кровью и безостановочно вопя. А где убийца? Серая тень качнулась слева, отставной гусар и развернуться толком не сумел, не то, что защититься. Острое лезвие вспороло фрак и манишку на груди. Предупреждала гадалка – беду вижу, ан не послушался…

Убийца умчался в ночь. Через мгновение проем беседки закрыла другая, задохнувшаяся от бега, фигура.

– Жив?

– Порядок, просто царапина, – соврал, чувствуя, как заморская ткань пропитывается кровью. – Пиковый Туз побежал туда, к реке. Не упусти!

Мармеладов сорвался с места, уже не ищейка, нет. Гончий пес в погоне за серым волком…

Митя ощупал рану. Нисколечко не царапина, конечно, но в бою доставалось куда серьезнее. Замечательно выдумал портной, – расцеловал бы в обе щеки, ей-богу! – фрак подбить ватой, чтоб грудь внушительнее смотрелась. Войлок да манишка, которую прачка накрахмалила от души. Эта «броня» спасла ему жизнь. А может и ворожба цыганки с этой ее копеечкой. Надо найти старуху завтра же, низко поклониться и подарить еще десять рублей. Или хватит с нее пяти?

Ожаровский скулил и стонал, но тоже не спешил помирать. Так-с, понятно. Успел поднять руку к горлу, жест нелепый в подобной ситуации, однако ему повезло. Лезвие рассекло большой палец до кости, отсюда и кровь. Само ранение – пустяк. А на второй удар убийце не хватило времени…

– Вставайте, граф! – почтмейстер и сам с трудом поднялся на ноги. – Давайте уж пожертвую вам камербанд на перевязку, и станем потихоньку выбираться к свету.

Тяжело прихрамывая на правую ногу, он практически тащил на себе рыдающего вельможу. Поляк растерял свой недавний апломб и трижды порывался лишиться чувств. Приходилось с ним разговаривать, хотя Мите это было в тягость.

– Знаете, Ожаровский, я в каторге десять лет верил, что нет в мире ничего чернее моего нутра, которое по наследству от отца-упыря досталось. Думал, будет оно давить из меня чернила, как из каракатицы, и я своими порочными страстями все вокруг отравлю и всем, до кого дотронусь, жизнь искалечу…

Он остановился передохнуть, прислонился спиной к дощатому забору. Дальше идти невмоготу. От потери крови возникла слабость – обманчивая, усыпляющая.

– А вот, представьте, сегодня открылось мне, с полной ясностью… Есть упыри куда гаже. Потому что вы не только клыков своих не скрываете, но сверх того придумываете эстетические концепции, прости Господи, чтобы объяснить: клыки – это хорошо. Чтобы многие пожелали подобные носить… Уезжайте в Париж, граф. Люди, подобные вам, России без надобности!

Митя вздохнул. На дворянчика надежды нет. Этот за помощью не побежит, вон, сполз на землю, всхлипывает. А чей зычный голос звучит? Мерещится? Нет, вот опять. Командует: «Носилки, живо. За доктором отправляйтесь, привезите лучшего! Не туда, дубина! Голицынская больница вниз по улице, за углом».

– Держись, гусар! Не смей умирать!

Ковнич.

Старый верный приятель.

Зря усомнился в нем.

Зря.

– Нельзя умирать сегодня, дружище, никак нельзя! Великий день, я у Апраксина выиграл андалузского скакуна. Вышел проветриться на радостях, а тут ты вдалеке хромаешь, в крови. Откуда? Что за зверь напал на вас с графом? Тот самый громила? Эй, охламоны, чего застыли? Несите скорее в дом. Бережно несите, сволочи криворукие!

Митя зажмурился – всего на минутку, как ему представлялось, а когда открыл, увидел русалок. Деревянные фигурки сплетались золочеными хвостами, а в руках держали свечи. Каждая по две. Итого получается… Шестнадцать? Сосчитать неимоверно трудно: люстра вращается. И комната тоже, да и вообще весь долгоруковский дом, в суете и тревоге, вертелся в эту минуту вокруг героя. Остановил кружение бесцветный голос доктора, а впрочем людей их профессии ничем не прошибешь:

– Рану я обработал, ничего серьезного через нее не грозит. Пациенту рекомендован покой, сон и хорошее питание, в идеале – горячий суп. Поверьте моему опыту, Екатерина Михайловна, этот человек быстро встанет на ноги.

Подушка под ним шевельнулась. Выходит, митин затылок покоится на коленях у… Постойте-ка… Екатерина Михайловна?! Ежели императору доложат, чья голова побывала на коленях фаворитки, можно эту самую голову потерять! Ах, это Закревская. Полная тезка. Не знал, не знал… Но почему она гладит его волосы, пытаясь распрямить своевольные кудри? Прониклась чувствами? Ох, достанется ему на орехи от приятеля, этот не упустит шанс насмеяться…

– Мармеладов! Вернулся ли? Ему помощь требуется, он ведь один на один с убийцей! Пустите, Катенька, пустите, – отбивался Митя, порываясь встать, но был так слаб, что хрупкая фрейлина удержала его без труда.

– Не переживайте так! Полковник Ковнич организовал поиски, при горячей поддержке молодых дворян. Слуг вооружил кочергами и метлами, они прочесывают сад и окрестности. Найдут, найдут, а вы отдохните пока.

– Не за арест убийцы я переживаю, дьявол его побери с гнилыми потрохами. Страшнее, если мой друг, чтобы одолеть злодея, выпустит на волю своего василиска!

XV

Мармеладов дважды сбивался со следа, но находил глазами зловещий силуэт и снова устремлялся вперед. Дыхания не хватало. Какой он, право, гончий пес. В каторге надорвал себе легкие, теперь их жгло огнем. Но и серый волк выдохся. Двух верст не пробежали, а еле-еле плетется. Стал чаще оглядываться на преследователя. Расстояние между ними заметно сокращалось. А впереди Никольский мост, на другом берегу застава, городовые дежурят. Крикнуть «Караул!» – мигом примчат. Тут и конец Пиковому Тузу.

У входа на мост горели фонари, старые, керосиновые. Не чета новомодным, газовым, на Страстном бульваре. Там и света побольше, и какой-то он радостный получается. От этих же исходили круги смутного, болезненно-желтого марева. В неверном их трепете Мармеладову почудилось, что тело преступника вытягивается вверх, вырастая в немыслимое пугало…

Что это с ним? А, забрался на ограждение и готовился прыгнуть в воду. Понимая, что вряд ли успеет, – вон, сколько еще бежать, а душегубу шаг шагнуть, – сыщик все-таки бросился вперед. Убийца наоборот чуть помедлил, вглядываясь в черную воду реки. Казалось, отступится, не рискнет. Нет, решился. Расставил в стороны руки, образовав из своей фигуры темный крест, и опрокинулся в бездну.

За секунду, за самый краткий миг до того, Мармеладов ухватил его за пояс, вцепился обеими руками и дернул назад. Успел! Оба покатились по мосту, слегка оглушенные падением. Капюшон из плотной ткани, нарочно скроенный так, чтобы закрывать лицо, сполз на спину. Вопреки ожиданиям, не зыркнули налитые кровью глаза, не пахнуло серой из оскаленной пасти…

Пиковый Туз оказался дамой.

Часть вторая. Коготь василиска

XVI

Пиковый Туз оказался дамой. А точнее – девицей. Зареванные глаза, светло-русые волосы, собранные заколками назад. Остальное скрывал серый барежевый[66] шарф.

Как такое возможно? Могло ли статься, что он перепутал в темноте и не за тем погнался? А барышня испугалась незнакомца, вот и убегала. Сброситься с моста пыталась, лишь бы более горькой участи избежать…

Здравый смысл подсказывал: перепутать никак нельзя. Откуда взяться двум одинаковым темным фигурам в пустынном месте на берегу реки у давно опустевшего сада? К тому же и время сильно за полночь, девушке в такую пору не пристало гулять одной.

Удивление сыщика было глубоким и искренним. Он застыл в оцепенении всего на секунду, но этого хватило – незнакомка нанесла жестокий удар в подвздох. Мармеладов скорчился от боли, успел перехватить ее руку, но попробуй удержи, если нечем дышать. Злодейка вывернулась и исчезла в ночи.

До рассвета он мерил шагами свою крохотную комнату. Стоило прилечь, забыться на мгновение, и перед мысленным взором проплыл айсберг. Та самая ледяная глыба, которую недавно живописал флотский лейтенант. Только была она не льдисто-белой, а насквозь черной. В склоны громадины вмерзли тела убитых фрейлин. Сыщик понимал теперь, это лишь видимое навершие, а самое лютое зло скрывается под водой. Нырять туда не хотелось, из глубин веяло жутким холодом. Подобного озноба не испытывал он с детства, когда в Р-й губернии окунулся на Крещение в прорубь. Но иначе нельзя, ради разгадки мрачной тайны придется погрузиться с головой.

– В жизни не поверю, что девка тебе рукав оторвала, – рассуждала наутро прислужница Серафима. – Это ж надо было довести, чтобы она шибко взбеленилась. А ты не горазд на такое. Ленивый ты, безбурный[67]. Кушай, чего застыл?!

Она принесла завтрак – кулебяку и чай, жиденький, но зато горячий, – приметила драный сюртук, сбегала за наперстком и иголкой. Села пришивать, а заодно и лясы точить.

– Небось за критику побили, а признаться стыдно. Вот и выдумываешь… Упреждала я, нельзя про людей гадости писать. Они стараются. Я и трех строчек не напишу, а эти – целый роман. Ежели чего не нравится тебе – не читай, другим оставь, кому-нибудь по душе придется. А ты на всю Москву клеймишь.

– Представь, Симуня, что пирог ты не сама испекла, а купила в лавке. Я попробовал – тесто сырое, начинка с гнильцой. Неужели не нужно предупредить соседей: знайте, люди добрые, у этого приказчика несвежие пироги?! Непременно нужно.

– То еда. Книгами разве ж отравишься?

– Бывают такие сочинения, которые отравляют людей на целые поколения вперед, – Мармеладов вспомнил давешнего польского графа и его литературно-философские пристрастия.

– Тебе виднее. Грамотный! А я даже заметку про убивца прочесть не могу. Скажи, верно ли торговки судачат, что аспид бабенок режет, а мужиков не трогает?

– Так об этом пишут в газетах.

– А газеты всегда правы, – она завязала узелок и откусила нитку. – Значит, надобно дома сидеть.

– Тебе чего взаперти прятаться? – пожал плечами Мармеладов. – Нелюдь преследует исключительно благородных барышень. Доказанный факт.

– Нешто по мне издалека заметно, благородная али нет? – обида проступила пунцовыми пятнами на щеках. – Я на прогулку одеваю самое дивное платье. Платок повязываю красный. Меня, чтоб ты знал, и господа замечают. Один давеча подарил кулек с цукатами. Вкуснючими. Две недели их по мелкому кусочку жевала, растягивала удовольствие… А ежели дворянки с перепугу в своих хоромах запрутся, на кого охотиться убивцу? За нас примется, – она встряхнула сюртук. – Что это у тебя там?

Похлопала по карманам и достала большой гвоздь.

– Острый! Не порежься, – предупредил сыщик.

Гвоздь этот он подобрал на мосту. Осмотрел при свете фонаря: железный штырь расплющен на конце и заточен, как бритва. Судя по бурым пятнам, девица в капюшоне резала фрейлин именно этим оружием. Вот улика, которая поможет освободить безвинно арестованного моряка. Мармеладов вспомнил, как пытался найти следователя посреди ночи, но не преуспел в этом. Еще он собирался справиться о здоровье Мити, однако в своей хмурой задумчивости, позабыл вернуться в долгоруковский дом. Столько срочных дел на утро оставил!

Он выхватил сюртук из рук служанки и запихнул в рот остатки кулебяки.

– Куда сорвался, шалый? – всполошилась Серафима. – Ну-тка я тебе добавки принесу, кипяточку свежего.

– Нет времени. Вдругорядь почаевничаем!

XVII

Хлопов выскочил из-за массивного дубового стола, за которым он казался еще более низкого роста, схватился за сердце и заметался по кабинету.

– Была в ваших руках. Убийца фрейлин? Девица с гвоздем? То, что вы поведали, в голове не укладывается. Может статься, эта история вам померещилась?

Мармеладов покачал головой и бросил заточку на стол, заваленный бумагами.

– Получите, ваше благородие. Вполне осязаемое доказательство. Допросите Ожаровского и сумеете выяснить имя и адрес убийцы. Они явно знакомы или состояли в переписке, раз место встречи назначили.

– Тоже выдумаете. Граф ранен, истекает кровью, а я полезу с вопросами и уточнениями. Да меня на порог не пустят. Поправится его светлость, тогда и попросим – вежливо, с надлежащим почтением, – пролить свет на некоторые аспекты…

– Будете сидеть, сложа руки, пока этот… благородный муж… не залижет раны?

Следователь пожевал губу, вспоминая распоряжение столичного начальства разыскать убийцу поскорее. Хм-м… Легко им приказывать. В таком запутанном деле и сам г-н N, пожалуй, потерпит фиаско.

– Жаль, вы лица извергини не разглядели! А имеются ли у вас, мил'стивый гос'дарь, версии – кто она?

– Я ночью размышлял и так, и эдак, – пожал плечами Мармеладов, – но никаких разгадок не обнаружил. Изложу фантастическое предположение. Накануне в редакции «Московских ведомостей» столкнулся с молодой нигилисткой, Лукерьей Меркульевой. Фигурой она весьма схожа с Пиковым Тузом и удивительно много знает о происшествиях в Нескучном саду. Более того, вчера выразила готовность убивать фрейлин и иных праздно живущих белоручек, мешающим остальным женщинам бороться за равные права с мужчинами. Это сорвалось с языка в запальчивости, однако…

– … однако дыма без огня не бывает, – докончил за него Хлопов. – И вы говорите, идейная? От идейных самых неприятностей и жди… А я вчера, прикрывшись ливреей, наблюдал не менее занимательный спор. В самый разгар бала приехал полковник Ковнич с супругой.

– Что-то не припомню его супруги среди гостей.

– В том и коллизия! Разругались на крыльце. Вдрызг! Жена требовала немедленно ехать домой. Он говорит: «Пойдем, дуреха, нехорошо убегать от самых дверей!» Она уперлась: «Нет! Расфуфыренные стервы будут вешаться тебе на шею. Мне этого безобразия больше не нужно. Хватило прошлого раза!» Смекаете? А в прошлый раз собирались аккурат в день первого убийства. Ковнич возражает: «Но те уж не подойдут, ты постаралась…» А супруга в ответ: «Ты меня знаешь, Павлуша. Размениваться на скандалы не стану, навек отважу потаскух в золоченых корсетах!» Муж голос насуровил: «Анна Леонтьевна! Вы свою вспыльчивость погасите, не доведет до добра!» Она развернулась на каблуках и убежала – то ли в гневе, то ли в слезах. Я сперва внимания не обратил, но ревность… Ревность – мотив чрезвычайно сильный, мил’стивый гос’дарь! Расспросил слуг про эту даму. Волос у нее светлый, а душа куда чернее. На прошлом балу оттащила Варвару от своего мужа на лестницу и влепила пару затрещин. Купеческая дочь, воспитание неглубокое. Шипела: «Попробуй, паскудница, подойди к нему ещежды… Со свету сживу!» В ту ночь фрейлину и зарезали.

– А остальных за что?

– Может и они с Ковничем флиртовали.

– Предположим. Но Ожаровский?

– Не знаю. Может, свидетеля лишнего изводила. Граф что-то знал… И знает. И поделится с нами. Со временем, – Хлопов черкнул на бумаге короткую ремарку, для памяти. – Но прежде я вытрясу правду из этой ревнивицы.

– Вы допросите ее, – предложил критик, – а я проверю Лушу… Лукерью Дмитриевну.

– Тут опытный дознаватель нужен. Как вы беседу поведете? Бездарно. Но ежели убийца все же она, а Ковничиха попросту глупая баба? Спугнете газетчицу, ищи-свищи по закоулкам империи! Нет, мил'стивый гос'дарь, здесь требуется опыт особого рода. Помогли следствию – спасибо, от чистого сердца. Дальше мы уж сами.

Мармеладов не обиделся или не показал виду, что его задели слова титулярного советника. Потянулся, взял со стола гвоздь.

– Тогда я проверю другую ниточку. Почему барышня в капюшоне выбрала такое странное оружие? Я нюхом чую, это коготь василиска и он приведет к Пиковому Тузу.

– Нюхом… Может, гвоздь на мосту три дня валялся. Попался под ноги, а вы уверовали, что его убийца обронила. Но видели вы подобное? Слышали звон? Какие будут ваши доказательства, кроме мифического чутья?

– Кровь на заточке.

– Ть-ху! Кровь… Может кучер проезжавший порезал палец. Или то вообще краска. Маляр ковырялся железкой, размешивал, да и выбросил за ненадобностью. Угодно вам время тратить впустую – пожалуйста. Никто не запретит.

Помолчали. Сыщик смотрел в окно, а Хлопов – на шкаф с картотекой.

– Ах да, – спохватился Мармеладов. – Ночная катавасия с покушением на поляка, погоней и бегством, доказывает, что моряк напрасно томится в арестантской.

– Определенно.

Заглянул письмоводитель, с бумагами. Одну из них, самую верхнюю, Мармеладов разглядел хорошо, хотя и не имел привычки читать чужую корреспонденцию. Это был приказ «об освобождении из-под стражи лейтенанта Андрея Закревского, именуемого также Андреевым».

– Интересно… Стало быть, еще задолго до моего прихода вы вознамерились отпустить подозреваемого?

Хлопов поставил последнюю закорючку, промокнул подпись и рыкнул на канцелярского клерка. Тот испарился в мгновение ока.

– Сегодня утром заезжал ко мне граф Проскурьин, будущий тесть бравого путешественника. Причем не сюда заезжал, а на домашний адрес, да-с. Любезно сообщил мне о досадном промахе. Представьте себе, перстень с той самой колючей розой ветров, которую я посчитал орудием убийства – это подарок его сиятельства. Собственноручно вручил лейтенанту вчера утром. Орет он, значит, на меня… Э-э-э, в смысле, общаемся мы, – смутился титулярный советник, – а я только с кровати встал. Сразу сюда, бумаги писать. Позавтракать не успел! Г-н Мармеладов, не составите ли мне компанию? Знаю прекрасный ресторан…

– Нет-нет, увольте. Спешу!

– Как зна-а-аете, – обиженно протянул Хлопов. – Как зна-а-аете…

XVIII

Ленивку не зря называют самой короткой из московских улиц. Домов чуточка: по левой стороне три, а справа и вовсе полтора – особняк с флигелем. Купец и мануфактур-советник Хлудов посулил подарить его дочери, которая первой замуж соберется. А у Герасима Иваныча их четверо, ежели за каждой домишко в приданое отдавать, недолго по миру пойти. Мармеладов проскочил улочку в двести шагов. Начал обгонять двух солидных мужчин, взошедших на Всехсвятский мост, но прислушался к их беседе и невольно замедлил шаг.

– …доктор Эрисман проехал по губернии, – излагал высокий господин в котелке и с тростью, – и выяснил, чем люди болеют…

– Эрисман? – переспросил его собеседник, толстяк в шляпе, напоминающей широкий блин, на который сверху положили стопку оладий. – Немец?

– Из Швейцарии приехал.

– Эти, вроде, науку разбирают. А немчуре доверия нету!

От столь категоричного выпада Котелок сбился, вздохнул и продолжил.

– Доктор составил подробный доклад. Утверждает, что все хвори происходят от малюсеньких бактерий. А любая зараза в первую голову поражает тех, кто живет в нищите, плохо питается, редко моется и не ходит в баню.

– Чепуха, – хмыкнул Блин. – Он точно не немец? Наши-то лекари знают: болезней только три – почечуй, лихоманка и нутряная грызь, – а происходят оне от миазмов, сиречь от вони. Надо чистить отхожие ямы в срок и гонять прислугу, чтоб чаще намывали полы в доме. Этот Эрисман того гляди, и нас заставит ежедневно мыться.

– Именно это он и предлагает.

– Придумают тоже.

Мармеладов миновал первый из трех пролетов моста. Задержался у ограждения, поскольку и парочка притормозила – высокий закуривал папироску, – а спор у них выходил довольно занятный. Забавно слышать, как прогрессивные идеи сталкиваются с привычно-дремучими заблуждениями. Чья возьмет на этот раз?!

С моста открывался чудесный вид на Кремль. Чуть заметный ветерок сдувал вниз по реке солнечную рябь, у берега колыхалось золотистое марево. Из этого блеска проступали щербатые красные стены с заостренными башнями по углам. Сахарными головами поднимались соборы, а над ними снова расплескалось золото: сияние куполов сливалось в одну широкую линию, если сощурить глаза. А как не сощурить? Пейзаж до того яркий, больно смотреть. Но сыщик отвернулся от этой прелести и устремил взор поперек течения. Туда, где за узким мысом Болотного острова угадывалась зловещая зелень Нескучного сада.

– Вы уверяете, эти бак-те-ри-и увидеть нельзя, – Блин молчал, пока собеседник закуривал, но стоило им тронуться с места, забрюзжал вновь. – Значит, брехня или фокус. А доктор – шарлатан!

– Можно увидеть, – Котелок выпустил дым через ноздри. – Микроскоп нужен.

– Во-о-от! А миазмы за версту чуешь. Оне порой так воняют… Понюхаешь пару минут и голова уже болит. Какие еще доказательства требуются? Без мелкоскопов понятно!

Высокий дважды затянулся и лишь потом выпустил дым:

– Хорошо, забудем про бактерии, пусть виноват смрад. Но вы же не станете отрицать, что в отдаленных кварталах нашего города миазмов больше, чем на центральных улицах.

– Само собой. Я многие подворотни пробегаю наспех. Рукавом зажимаю нос и рот, чтоб не вдохнуть. Но куда деваться? Москву заполонили приезжие. Из десяти прохожих, пожалуй, только один здесь народился. Остальные за работой подались. Вот и гадят по углам. Надеются, завтра прольется дождь и смоет в канаву. А коли нет дождя, то мрут от своих же нечистот. Оттого все беды, да от Эрисманов ваших, дюже грамотных.

На исходе второго пролета их обогнала телега, судя по белой пыли на плечах возницы, груженая мукой. Дюжий татарин, лежавший на рогоже поверх горы мешков, сплюнул под ноги прохожих и осклабился.

– Видали, а? – вскинулся толстяк. – Злонамеренно метил в меня. Ск-котина чумазая! Таких не жалко. Пусть повымрут в своих грязных подвалах и трущобах.

– Позвольте, нельзя так уж. Повымрут! Без этого битюга и ему подобных встанут фабрики, торговля загнется. Мы с вами не потащим на своем горбу тяжести, опять же, в шахту не полезем. А этот – запросто. Их надо отмыть от грязи, да и пусть трудятся на славу России. Что, собственно, и предлагает швейцарский доктор. Построить новый водопровод через Рублевку, чтобы москвичам хватило воды на ежедневную помывку.

– Ха! Водопровод уж три года обещают, только строить его никому не выгодно, – Блин махнул рукой, подчеркивая безнадежность затеи. – Чиновники на инженерные изыскания запрашивают кучу денег, но они по карманам расходятся. Уже не Рублевским впору называть, а Мильён-Рублевским! Золотая труба, рог изобилия… Пока на бумаге. Опять же, водовозы скандалят потихоньку. Оне доставляют чистую воду в дом и берут с хозяина за ведро, ну, положим, алтын[68]. А в жаркий день, может, и целый пятак. Но вот начнет работать эта махина, им копейки никто не даст. Тут бунта и жди!

– Бунты, любезный мой, самые верные спутники прогресса, – Котелок бросил окурок в реку. – В Англии ровно с этого начиналось – лорды воровали, а бедняки разбивали станки, из-за которых лишились работы. И чем кончилось? Сейчас англичане самый прогрессивный народ Европы! В Лондоне под землей ходят скоростные поезда, быстрее всякого экипажа. А их система канализации сумела избавить город от великого зловония, а также от холеры и других болезней. Уверен, и у нас такое сотворят.

– Тю, мечтатель! – слово прозвучало как забористое ругательство. – На этом самом острове, на Балчуге, построил дом некий мещанин Попцов, стал его обживать с полгода назад. Тихий, неприметный. Соседей не задирал. Но они всполошились, а из-за чего? К нормальным людям золотари приезжают раз в две недели, или чаще, как яма выгребная заполнится. Но этот тихоня за три месяца ни единожды обоз с бочками не позвал. Зимой не особо тревожно – на морозе-то вони не чувствуется. Весна пришла, снег стаял, начали принюхиваться. Не пахнет… этим самым. Выдумали, что Попцов-де нежить какая, вроде мертвяка ходячего, или призрак. Потому не испражняется. Но в доме обитают жена, дети, старуха-кухарка, два лакея. Оне что? Позвали околоточного. Тот велел городовым пошуровать в доме, опосля разрыли огород, и нашли трубу наклонную, по ней все в реку и сползало. Штраф выписали огромный, разорительный. Цена прогресса, хе-хе.

– От, держиморды! А может изобретение мещанчика на пользу городу приспособить. Эх, мундиры! Лучше бы своим делом занялись. Убийцу поймали!

– Ваша правда! Боязно по вечерам шаг на улицу сделать, пока кровопийца вокруг рыскает. А полицейские ковыряются по локоть в…

Мост кончился, спорщики повернули налево. Мармеладов же двинулся прямо, к рыночным рядам.

Торговать тут начали недавно. В сравнении с другими московскими базарами, которые за века уже обросли собственными легендами да поговорками, этот напоминал молодого коробейника, затесавшегося среди купцов первой гильдии. Сто лет назад здешние земли часто затапливала река. При императрице Екатерине Алексеевне прорыли отводной канал, прозванный в народе Канавой. Островок осушили, но не до конца. Топнешь ногой, а грязь под каблуком чавкает, кое-где и лужицу выдавить удается. Одно слово – Болото.

Розовощекий юнец не унывал. Спрятал шиш в кармане и давай хитрить. Первым делом заманил к себе продавцов муки, которые смекнули: при такой влажности их товар неминуемо отсыреет, а значит, получится продать девять фунтов по цене десяти, и без шельмовства с гирьками. Экая выгода! Большинство покупателей подвоха не замечали. А те редкие умники, кто понимал суть обмана, тоже шли сюда, – выбора особого нет, – но лихо спорили, сбивая цену и порой умудрялись купить дешевле.

Три года назад на остров свезли казенные павильоны, оставшихся после Политехнической выставки[69]. Ловкачи из числа дворян выкупили их за бешеные деньги, в надежде устроить крытые торговые ряды и сдавать арендаторам. Прогадали! Железные корпуса в зиму промерзали до крайней степени, а летом под их сводами царила вулканическая жара. Черно-сизые громады пытались приспособить под хранилище корабельных снастей или хлев, но тщетно. Так и пустуют до сих пор. Обойдя их широким полукругом, Мармеладов очутился на пестром и шумном торжище.

По случаю воскресного дня площадь тесно заставили подводами. Тропинки меж ними узкие, еле-еле двоим разойтись. Еще одна хитрость здешнего рынка: не нужно зазывать людей издалека, хвалить товар на разные лады. Цапай, кто под руку подвернется, да носом тычь. Сыщик вдыхал невесомый аромат спелых яблок, сваленных изжелта-красными грудами на возах. Поодаль из сена выглядывали расписные тарелки и пузатые кружки гончарной артели Литвиновых, легко узнаваемые по зеленому ободку. А вот, – пожалуйте, барин! – сукно и ситец. Ярославские скатерти. Серебряная канитель – мечта вышивальщиц. Иглы и наперстки. Резные ставни и наличники. Гробы из сосны и дуба – сколь неожиданные в этом жизнерадостном месте, столь и неизбежные, ведь все там будем. Амбарные замки и засовы. Цепи разной толщины: якорные, колодезные, а эта, мил-человек, собаку сажать. Топоры. Серпы. Молотки.

Гвозди…

Лысый скобарь, сидевший на корточках у телеги, перехватил заинтересованный взгляд. Почуял скорый прибыток – подскочил, затараторил:

– Извольте, ваша милость, взглянуть. Извольте-с! Тута у меня англицкие ноготки, для самых тонких работ, а тута штифтики сапожные, на подбой годные.

Он успевал схватить исколотыми пальцами жменьку каждого сорта из больших жестянок и приговаривал:

– Не упускайте из виду! Лубочные – ежели кому надобно карету снутри обить или мебеля мягкие. Чешуйные гвозди, в любую стену войдут. Картины вешать аль гобелены, впрочем, я про искуйство не особо разумею. А то, может вам серебряных гвоздиков нужно? И такие найдутся. Выбирайте, господин хороший!

– Покрупнее бы. Нет?

– Имеются. Тута, в коробке, вощанка. Половой гвоздь. Дверные наличники тоже держит. Самый ходовой размер! Шляпка, глядите, какая широкая. А ежели еще длиннее надобно, берите шиповку. На фунт веса выйдет сотни две таких. Берите с запасом. Цена приятная, не прогадаете!

Мармеладов дотянулся до шиповки, ухватил, примерил на ладонь – нет, мелковат, и по виду отличается.

– Может, еще крупнее найдется?

Мужичок хмыкнул и полез под телегу. Вытянул из-за дальнего колеса небольшой, но явственно тяжелый мешок. С натугой взгромоздил наверх, развязал веревку.

– Тута самый большой, глядите-ка. Не из проволоки, а кованый. Строишь избу – надежнее не сыскать, чем этот молодец. Но цена, сами понимаете, не копейки.

Определенное сходство было, хотя и этот гвоздь оказался короче. Сыщик покачал головой и достал из кармана свою находку.

– А такого масштаба не встречал?

– Уж извиняйте, шпильем не торгуем. Это разве в кузницах поспрошать.

Махнул влево, указывая путь. Другая рука приняла пару монет от любознательного барина, в благодарность за подсказку. Какая-никакая, а прибыль. Продавец вновь опустился на корточки и уперся спиной в рассохшееся колесо.

Мармеладов зашагал дальше, мимо широкого пустыря, где продавали пролетки, коляски, дрожки и прочие «гитары». Можно было пройти наискосок, выгадав пять лишних минут, но снующие взад-вперед колеса замесили грязь и без особой надобности в каретный ряд соваться не хотелось.

– Па-а-а-аберегись!

Пожилой извозчик, легко угадываемый по кнуту за поясом, и двое сыновей, – а может и подмастерьев, – толкали купленный калибер. Мальчонка лет семи от роду ждал их снаружи, придерживая за узду каурую, с проседью, лошадь. Запрячь ее могли сразу, но вытягивать возок из чавкающей жижи старушке тяжело. Пожалели скотинку, не ровен час, падет от натуги.

Над площадью раздавался «БУХ-БАМ» кузнечной балды и «цуп-цанг» маленьких, но сноровистых молоточков. Близость кузницы угадывалась и без этой разноголосицы, по особому запаху, от которого на языке возникает железный привкус, словно монету лизнул. На подходе к первой мастерской сыщика обдала волна нестерпимого жара, вырвавшаяся из распахнутых настежь дверей. Он снял сюртук, забросил на плечо, а свободной рукой расстегнул пару пуговиц на сорочке. Лишь после этого переступил порог.

Половину тесной кузницы занимал горн, сложенный из кирпича – окрашенного в черный цвет, а может насквозь прокопченного. К нему крепились кожаные меха, которые раздувал худенький подросток. Мальчонка раскачивался в такт «дыханию» и постоянно ударялся бедром об угол верстака с инструментами. Чуть поодаль стояли бочка с водой и двурогая наковальня. Большие, как и положено бочкам да наковальням. Но они казались мелкими и неказистыми, рядом с взъерошенным великаном. Кузнец был раздет по пояс, а тяжеленным молотом помахивал, словно франт на променаде – тросточкой.

– Афонька! – взревел он, выхватывая щипцами железяку из огня. – Мигом неси!

Помощник бросил меха, схватил два ведерка и побежал к колодцу. Споткнулся по дороге, поймав спиной сердитое «у, бестолочь», но совсем не расстроился. Лучше упасть пустым, чем грохнуться на обратном пути, разливая заветную добычу. Тогда не миновать затрещины, а рука у дядьки Кондрата тяжелая. Поднялся и вприпрыжку помчался дальше. Надо успеть обернуться с холодной водой, пока мастер терзает раскаленную заготовку.

Мармеладов застыл у входа, не решаясь задать вопрос в столь горячий момент. Засмотрелся, как бесформенный кусок железа постепенно вытягивается в длинный штырь о четырех гранях. Еще несколько точных ударов и на конце появилось острие, навроде ивового листа. Чуть сильнее расплющить – вот тебе и пиковый туз. Чур-чур! Везде мерещится зловещий символ. Кузнец выудил из темного угла доску с подпалинами и двумя неровными рядами гвоздей. Зацепил прут и стал закручивать противосолонь. Железо пошло волной, терпеливо замирая в нужном положении. Великан уже открыл рот, чтобы гаркнуть пару бранных слов о нерадивом подмастерье, но тот мухой влетел в кузницу и опрокинул в бочку оба ведра. Недовольство выразилось лишь в шипении остывающего металла.

– Прости, дядько, – шмыгнул носом пацаненок. – Я старался. Я эта… Со всех ног…

– Ладно, будя, – огромная ладонь пригладила непослушные вихры на маленькой голове. – Успел же, бесеняка. Ты сбегай-ка еще натаскай. А мы пока обсудим, – Кондрат кивнул сыщику. – Чего прикажете, барин? Ограду аль решетку на камин?

– А этот витой стержень, – Мармеладов указал на торчащий из воды ивовый листик, – для которой сотворен?

Кузнец горделиво приосанился, вытащил прут наполовину, обтер засаленным лоскутком, да и утопил обратно.

– Это на окна церкви Николая Угодника. Но я кую не только волнистые. Прикажете, крещатые сделаю, чтоб вор снаружи руку просунуть не смог. А можем и поуютнее, из колец сплести или чешуйками рыбными…

– И часто такие заказывают?

– Почитай, кажный день. Купцы, богатеи. Надысь три десятка окон в дворянской усадьбе закрывали. У графа… Вот-те на, а как звать его и не помню! Улыбаетесь моей забывчивости, барин?

– Нет, я в другом сатиру вижу. Редко кто в нашей империи сегодня честным трудом богатеет. Либо деньги казенные ворует, либо объегоривает простофиль, а то, бывает, и работяг на заводе голодом морит, чтоб копейку выгадать. В сибирские остроги их за такие проказы, но поди тронь – дадут откупного и взятки гладки. А ради сохранения своих капиталов, эти ловкачи вынуждены ставить заслонки на окна, и живут, словно в тюремной камере. Глядя на небо сквозь толстые железные прутья. А мне такого и даром не надо.

– Верно, барин, верно. Токмо ежели не за решеткой, зачем тогда пожаловали?

– У меня вопрос особый. Хочу разузнать про эту штучку.

В ручище дядьки Кондрата зловещий гвоздь не выглядел грозным оружием – так, чепушинка.

– Это троетес. Значится, пробивает три толстых доски зараз, отсель и название. Ковали его пять лет уж как, – он проверил заскорузлым ногтем остроту заточки. – Вострили недавно, об неровный камень.

– И что же, любой кузнец сумеет аккурат такой сковать?

– Не кажный возьмется. Возни много, закаливать придется дважды, а товар не ходовой. Я лучше за это время десяток ангельских крыльев на церковной решетке откую. Но кузниц на Болоте много, в них и гвоздильщики сыщутся. Можа чем пособят. А ты, малец, не стой бездельником! Натаскал воды, таперича на огонь дуй. Работа сама себя не выправит!

Кузнец умылся из бочки, в которой студил прутья и подбросил в горнило угля. В движениях его не было ничего демонстративного, не сквозил вызывающий намек, но Мармеладов понял: разговор окончен. Человеку надо работать, детей кормить, в том числе и нерадивого племянника Афанасия, а тары-бары на пустом месте разводить некогда.

XIX

С другими мастерами не везло. Сунулся к одному – черкесу со сросшимися бровями, – тот жестами показал: по-русски не понимаю. Может, прикинулся, чтобы не отвлекаться на досужего незнакомца. Второй – седой старик, – флегматично выбивал насечки на жиковине[70]. На вопросы посетителя головы не поднял, вероятно, давно уж оглох от постоянного железного звона. Третий – широкоплечий башкирец, – гнул дверные ручки из тонких медных полосок. Он удостоил гвоздь беглым взглядом и сплюнул на земляной пол.

– Спроси Тимофея-Подковщика, да? Он у нас зур осьта… Э-э-э, большой специялист, да?

Давно подмечено: если ищешь табакерку среди вещей в гардеробе, то она найдется в самом последнем кармане. Это удивительное по своей подлости явление никто объяснить не может. Мармеладов обошел ровным счетом двадцать три кузницы, – и лишь в самом конце ему указали на молодого крепыша в кожаном фартухе. Бороды юноша не носил, оттого смотрелся скорее шустрым подай-принеси, чем опытным ковалем.

– Слышь, парень, а старшой выйдет? – пожилой извозчик, тот самый, уже встреченный сыщиком, тоже забеспокоился.

– Дык я и есть старшой! – хохотнул Тимофей, широко открывая щербатый рот. – Не боись, я в кузне вырос. Отец повесил люльку поближе к мехам, чтобы огонь раздувать да меня, заодно, укачивать. С малолетства ремеслу учил. В прошлом годе преставился, семейное дело мне перешло.

Приговаривает, а сам уже лошадку к станку ведет.

– Хромает давно?

Старик пожевал губы, все еще недоверчиво.

– Почитай, недели две. Вишь, припадает на заднюю? Ковыляет, на рысь не идет. Я разумею, уж отбегалась. Пора на покой.

– На покой али на убой?

– Ах, басалай[71]! Да мы с ней… Без малого пятнадцать лет… В любую погоду! Купил новенький калибер, его тягать полегче, чем наши прежние дрожки. А ты, охальник, брешешь: на убой! – кучер задохнулся от возмущения и схватился за кнутовище. – Развязывай ремни! К другому кузнецу пойду!

Подковщика не смутила гневная отповедь.

– Тише, борода. Тише. Кобыленка от твоих воплей тревожится. Уж и ноздри раздула. Ништо, я словечко волшебное знаю, от которого смирно встают, – он шепнул в мохнатое ухо, каурка перестала взбрыкивать. – Итак, душа-человек, животина тебе дорога?

– Ну, дорога…

– Возок ей полегче купил?

– Ну, купил…

– Пошто тогда денег на подковы жалеешь?!

Седобородый опешил и выпучил глаза.

– Ч-че-е-егой?!

– Тогой! Сам погляди, – Тимофей присел, вывернул ногу лошади, нежно, та даже не фыркнула, и зажал между своих коленей. – Вишь, эта железка стоптанная, гнутая, не один раз уже слетала. Ухналь[72] кривой, он в копыте вбок и загнулся. Из-за этого внутрех гниль пошла. Отсель хромота. Пожадничал! А со свежей подковой забегает твоя каурка, как озорная двухлетка.

Извозчик помолчал секунду, соображая, и вдруг обрушился с матюгами на какого-то Микитку. Ругался долго и смачно. У московских возниц прежде считалось особым шиком проехать всю Тверскую от Благородного пансиона[73] до Триумфальной площади, выкрикивая бранные слова и ни разу не повторяясь. Хотя дворянский институт уже давно закрыли и арку перенесли на другое место, привычка витиевато материться осталась.

Вскоре из общего тумана стали выступать подробности.

– Месяц назад скрючило спину, ажно работать мочи нет. Тут подкова отваливаться начала. Я и попросил знакомца Микитку, свести до кузнеца. Денег дал. А этот, – чтоб его в аду на вертеле жарили! – пропил, поди.

Мастер одобрительно цокал языком от самых забористых словечек, а руки его непрестанно двигались. Ухватили из кармашка на фартухе дикого вида щипцы с рукоятками, изогнутыми в разные стороны. Сковырнули старую подкову. Выскребли копыто тонким ножом. Прошлись рашпилем, выравнивая поверхность. Приладили новую, блестящую. Дотянулись к молотку…

Старик отлаялся, а кобыла уже гарцевала: неудобства больше не чувствовалось, от этой радости Каурка и впрямь помолодела. Довольный клиент распустил кошель и набрал горсть монет. Добавил еще одну – заместо извинений, а то с первого взгляда непонимание случилось…

Кузнец ссыпал деньги в оттопыренный карман и повернулся к сыщику, который наблюдал в отдалении.

– А вы тот сумасшедший барин, повсюду рыскающий со странным гвоздем?

Мармеладов поклонился, не скрывая улыбки.

– Предупредили?

– Да уж три постреленка прибегали: «Тикай, Тимоха, ищут тебя!» – засверкала веселая щербинка меж передними зубами.

– Чего же не сбежал?

– Живу честно, бояться мне некого. Какой резон прятаться? Интересно стало.

Сыщик отметил, как ловко кузнец пересыпает свою речь словами, угодными собеседнику. Кучеру швырял «пошто» да «ништо», а образованному барину «резоны» выстелил. Ко всякому подход имеет и любознателен сверх меры – вцепился в гвоздь обеими руками, крутил-вертел, разглядывал, подставляя под солнечные лучи.

– Не нашенский. Наши кузнецы троетесы подгоняют под стандарт в два с половиной вершка[74], больше не требуется. Разве что в корабельную обшивку, но это уж скорее возьмут шпигорь[75] в треть аршина[76], – Тимофей раздвинул ладони, так обычно хвастают пойманной рыбой. – А этот явно длиннее стандарта, да и толщиной с мизинец. Опять же, под шляпкой насечки круговые, на кольца похожие. Означают тройную закалку. В России, прямо скажем, в таких нет нужды. У нас чаще мягкое дерево в работу идет. А в Германии и Голландии мастера предпочитают твердые породы, бук или граб, с красным деревом возятся. Им гиганты пригождаются.

– Для чего?

– Мало ли. Балки под крышей соединить. Сундук в подвале к полу приколотить, чтоб не умыкнули. Мост через реку построить. Этот явно был вбит куда-то, судя по скривленной шляпке.

– А можно ли купить такой у нас или в Петербурге?

– Кто повезет издалека? В России навалом гвоздей получше и подешевле. Купцы связываться не станут, они выгоду блюдут.

Но как-то же троетес здесь очутился…

Мармеладов представил домик в Вестфалии или Фландрии, с непременным садом и беленым заборчиком. Налетел ураган, сорвал крышу и полетел на восток, соря по пути щепой и дранкой. Глупая мысль. Скорее уж привезла барышня-убийца. Нигилистка Лукерья училась в немецких краях. Допустим, забирала сундук в Москву, вырвала «с мясом» и лишь по возвращении заметила торчащий гвоздь. А потом он попался под руку в нужный момент… Впрочем, Ковничиха тоже имела шанс заполучить это неожиданное оружие – ее батюшка нажил капитал, продавая заморские экипажи втридорога.

– Каретные мастера такие используют?

– Не-е-е, – покачал головой подковщик, возвращая Мармеладову улику. – Немцы, а с ними и австрияки заодно, каретные углы закрепляют скобами. Голландцы предпочитают железные полоски и заклепки. Англичане? Те, скорее, возьмут пять коротышей. Только в России справляют так, чтоб на одном гвозде все держалось! Но нашим мастерам, повторюсь, такой крепеж не нужен.

Версия разлетелась в мелкие дребезги, а с ней и надежды на поимку Пикового Туза. Сыщик спрятал заточку в карман и побрел прочь. На Болотах выяснять больше нечего.

– Ба-а-рин!

Убийца фрейлин по-прежнему на свободе и не нашлось новых зацепок, чтобы поймать ее… А Митя и не знает, что его порезала девица. То-то ухмыльнется! Надо навестить приятеля, а после уж к Хлопову заехать с отчетом о расследовании.

– Посто-ойте, ба-а-рин!

Или сначала к титулярному советнику? Он начнет глумиться, трижды подчеркнет: «Я предупреждал – гвоздь пустая надежда, не зацепитесь, мил’стивый гос’дарь». Горькая пилюля, но проглотить придется. Мармеладов пытался объяснить себе, почему ерничанье следователя стало восприниматься так болезненно. Наверное, правда в том, что это больше не головоломка, которую хочется разгадать от скуки. Им овладело навязчивое желание во что бы то ни стало изловить василиска.

– Постойте же! – тяжелая рука легла на плечо.

Сыщик обернулся и увидел запыхавшегося кузнеца.

– Широко шагаете, барин! А мне с этим скарбом бегать, – Тимофей забренчал железками в карманах фартуха, – не сахарок грызть. Насилу догнал.

Он отдувался. Мармеладов ждал, пытаясь угадать по глазам кузнеца, что именно тот желает сообщить.

– Я вспомнил! Вспомнил, кто собирает кареты на наш манер. Во-первых, поляки. Но они известные жмоты, гвозди покупать не будут, сами куют и препоганые. Этих я враз отбросил. Но, во-вторых! Курляндия. Их мастера работают на совесть. На века. А значит, берут самые надежные троетесы, чтоб даже кайвский дуб пробивали насквозь. Вот кому тройная закалка пригодится. Ежели через этот гвоздь вы разыскиваете некоего человека, то знайте: он ездит по городу в курляндской карете!

XX

Никто доподлинно не знает, сколько в Москве экипажей.

Казенные пересчитать – та еще задача. Сегодня тут стоит, через неделю в столицу укатит с особым поручением. Или чиновника на дачу увезет. А бывает, по бумагам числится, деньги на содержание выделяются, сама же коляска давно продана на сторону. Но по грубым прикидкам, тех, что на ходу наберется четыре тысячи. Извозчиков – номерных, с регистрацией, – раза в два больше. Добавим «ванек» из окрестных губерний, которые в большой город за заработком подались да хитрованов, вешающих на задки пролеток фальшивые бляхи. Уже непостижимо уму, как сия орава умещается на городских улочках. И это мы еще дворян вниманием обошли, которые зачастую по три выезда держат. Прогулочное ландо, дормез[77] для дальних путешествий и модную карету с гербами на дверцах. Плюс купеческие фаэтоны, эти ни в чем, – кроме гербов, – не уступят. Кого не учли? Ах да! Куда, прикажете, деваться от ломовых телег, скрипучих и раздражающе-медленных?!

Вот и выходит итог: если поставить бричку у фонтана на Лубянской площади, а за ней выстроить след в след упомянутые выше дрожки, кабриолеты да шарабаны, то хвост дотянется до Троице-Сергиевой лавры!

Мармеладов шел по Моховой улице, прикидывая, много ли среди этой прорвы окажется нужных ему карет. Дюжина-другая. Ведь что той Курляндии?! Чирей на усесте и тот крупнее, заметил давеча не по годам смышленый кузнец. Родовитых вельмож – горсточка, проверить их труда не составит.

Постой-ка, но зачем лишние проверки? В деле ведь замешан один из гостей званого вечера, как уже доказано. Факт этот слегка пошатнуло явление неизвестной барышни на мосту, но сыщик по-прежнему не исключал прочной – хотя пока и неясной, – связи убийцы с долгоруковским домом. Просто упустил эту деталь в рассуждениях. А деталь ключевая, без нее картинка целиком не сложится. Почему упустил? Голодное брюхо мысли путает. Хотя и после сытного обеда от головы тоже проку мало, так что придется ограничиться грешником[78] в Охотном ряду.

Торговцы суетились у прилавков, отгоняя заклятую напасть любого торжища – крупных сизых мух. Кто-то вооружился прутиком, иные – разлапистой еловой веткой, но восемь из десяти скручивали газету в трубку и лупили по зудящему облаку. Сбитых насекомых бросали в клетки с живой птицей – пусть клюют, пока не зарезали.

Румяный разносчик зябко ежился. Ситцевая рубашонка прилипла к спине – хозяин в лавке нарочно плеснул водой из ковша, чтобы лентяй не стоял на одном месте. Ветерок прохладный налетит, а ты ходи взад-вперед, для сугреву. Больше распродашь.

– Ковриги сладкие! Мясные пироги! Кулебяки! – покрикивал бедолага. – Рас-с-стегайчики с пылу!

Хотелось откусить сразу от всех сдобных и ароматных бочков, а после жевать с упоением, чувствуя приливную радость, когда перестанет сосать под ложечкой. Но сыщик купил именно то, что намеревался. Два куска гречневого пирога. Подумав, затребовал еще один. В силу особой рассыпчатости, нарезали их не традиционными уголками, а небольшими, но толстыми кубиками. Ходебщик стойко ждал, пока покупатель выстроит эти кирпичики на левой ладони. Затем принял деньги и унесся на другой край торжища, сдвинув лоток с провизией на правый бок.

Грешники, еще теплые и обильно масляные, таяли на языке. Мармеладов расправлялся с каждым из них в два укуса. Но не торопился, жевал медленно, приятно жмурился. И вдруг приметил знакомую фигуру.

Дворецкий старой княгини Долгоруковой шествовал мимо торговых будок с лицом архангела, по оплошности забредшего в бордель. Губы его пытались сложиться в возмущенное «О», но рот перекашивало от нескрываемой брезгливости. Гурий Прокопыч оделся по моде прошлого века в длинный дымчато-голубой кафтан с кружевной манишкой. В руках мрачный Мефистофель держал палку, на которую опирался при каждом третьем шаге, поэтому никто из прохожих не рискнул позубоскалить насчет костюма. Следом поспешал рыжий мужичок в ливрее. С корзиной, судя по виду, тяжелой. Издалека в ней угадывался блеск рыбьей чешуи и сочный, ярко-розовый срез свиного окорока. Ношу свою лакей волочил по пыльной мостовой, но стоило Гурию обернуться, плетенка взлетала вверх и покачивалась уже на уровне колена. Хватало этого на пару мгновений, а дальше она опять сползала до земли.

Дворецкий выбирал тетеревов. Косачи с ощипанными шеями живописно свернулись на прилавке, в гнездах из петрушки и мяты. Опытный взгляд старого слуги мигом забраковал птиц – у этих синяя кожа, а те слишком костлявые.

– Ничего стоящего, но… Куда деваться… Заверни этих трех, – ворчливый палец продирижировал над тушками.

– Пожал’те-с! – длинноносый продавец сложил тетеревов в угодливо подставленную корзину. – По сорок копеек за фунт это будет…

– Чего?! – возмутился Мефистофель. – Да я осетра брал по тридцати пяти! Осетра! Рыбу наиблагороднейшую. А ты мне, супостат, заморышей! По сорок копеек?!

– Но свежайшие-с, – упорствовал «супостат». – Утром еще крыльями хлопали. Таких зажарить в вине – райский вкус, удовлетворит самого взыскательного гастронома!

– Там дроби навалом. Не ровен час, кому из господ попадется. Зуб сломает… Неохота возиться с тетерями твоими… За такие деньжищи! Не, выкладывай-ка их обратно, головотяп, – последнее сквозь зубы, рыжему услужнику. – Выкладывай, чего стоишь?!

– Пожалуй, по пяти копеек уступлю, – в голосе торгаша появились новые, задумчиво-просительные нотки. – Из уважения-с.

– Уважения?! – зарычал Гурий, распугивая мух и прохожих. – Ты, гнилая кочерыжка, толкаешь мне дохлых птиц по цене царь-рыбы, и смеешь еще заикаться об уважении?!

– Дык…

– Спрячь свой дык за кадык! Мое последнее слово: беру по тридцати копеек за фунт.

– По тридцати?! – ахнул носач. – Это за мясо?

– Мясо? Сплошные кости и перья. Хорошую цену даю. Соглашайся, прохвост.

Тот еще недолго поспорил, но вяло, без былой страсти. Ударили по рукам. Мармеладов догадался: и при таком раскладе продавец в убытке не останется. Дворецкий же сиял, пока его помощник снова перекладывал птиц в корзину. Причину хорошего настроения слуга объяснил, как только отошли подальше от прилавка.

– Ловко вы его срезали, Гурий Прокопыч! Талант. Талантище! И осетра тоже за полцены взяли…

– Ш-ш-ш, лядащий! Не вздумай про то на кухне вякнуть. Запорю розгами! – грозно насупил брови, но помимо обещания кнута, возник и пряник. – Держи-ка гривенник и помни: молчок!

Ай да Мефистофель. Авантюру затеял. Старой княгине соврет, что по полтиннику заплатил. Она покачает головой, – ah, combien tout devient plus cher![79] – да проверять рыночные цены не пойдет. Majordome[80] за год скопит таким обманом кругленькую сумму. А там, глядишь, новый кафтан себе справит, по моде теперешнего века.

Как литературный критик Мармеладов часто пропесочивал писателей, которые излишне увлекались фразами, типа «само провидение свело их в этот миг…» или «встреча была уготована судьбой…» Но, придется признать, дворецкий появился очень вовремя.

Сыщик достал из кармана брюк обширный клетчатый платок, промокнул губы и вытер жирные пальцы.

– Гурий Прокопыч! – воскликнул он с любезностью, но и не без язвительной нотки. – С каких пор дворецкие самолично по базарам ходят? Кухарка на что?

– А-а-а, господин Мармеладов, – ответил тот в схожей манере. – За это низкий поклон вашему другу, Димитрию Феодоровичу.

– Не вижу связи.

– О, связь эта мигом обнажится. Нынче ночью раненного героя уложили отсыпаться в левом крыле нашего особняка, – старый слуга произнес «нашего» с таким особым нажимом, будто и впрямь ставил себя наравне с хозяйкой. – Часа в три напала горячка, возжелал он пить. И как был – в бреду и в исподнем, – пошел искать кухню. Ввалился туда, заревел медведем, стал грозиться: «Придет Пиковый Туз и зарежет одного за другим!» Оченно напугал челядинцев. Все, кто спал на полу и на лавках – шарахнулись по углам. Кухарка с печи свалилась, ногу зашибла, еле ковыляет. А после вчерашнего приема в ларях шаром покати, к ужину подать нечего. Пришлось мне выбираться.

– А я за этой суетой позабыл справиться о митином здоровье, – посерьезнел голос, рассеялся насмешливый туман, а из него проступили тревога и беспокойство. – Лихорадка? И что же, совсем плох?

– Дохтур был. Порошков прописал. Компрессы. Питание горячее, да чтоб пожирнее. Вот, стараемся, – он обернулся и влепил затрещину рыжему, который осмелился поставить корзину на пыльную брусчатку. – Ты чего себе позволяешь, бесово месиво? Держи провизию на весу, не замарай!

– Передайте Мите, я вечером зайду его проведать. Не затруднитесь?

– Об чем речь… Правда, от лекарских снадобий он спит, а без них бредит. При нем постоянно дежурит один из слуг, хотя такого бузотера и трое с трудом удержат. Вы завтра приходите, авось полегче ему станет.

– А Ожаровский? Тоже оставался в доме Долгоруковых ночевать да лечиться?

– Нет. У графа порез неглубокий оказался. Перевязали руку, и один из гостей увез его в своем экипаже.

– Кто? – Мармеладов дернул за эту ниточку, ощущая, как она подрагивает и тянется к большому клубку, пока невидимому. – Не заметили?

– Господа вчера такой кавардак устроили: гвалт, сумятица, шум до небес. К тому же у нас, – вот, опять это слово и с тем же, хозяйским, апломбом, – были заняты устройством Димитрия Феодоровича. Я лично присматривал, не нужно ли чего, а на крыльцо вышел, гости уж разъехались.

Нитка лопалась и ускользала. Сыщик вцепился в оборванный конец и попытался связать с версией, которую недавно обдумывал.

– А припомните, Гурий Прокопыч, много ли господ ездит к вам на курляндских экипажах?

Дворецкий услышал это самое «к вам», также произнесенное с ударением, и приосанился.

– Об сию пору никто в таких не визитирует. В прошлом годе баронесса фон Диц часто приезжала в своей роскошной карете – золоченые фонари, бархатные шторы, инхрустации на дверках. Четверка вороных коней. Но по весне, сказывают, поломалась. С тех пор на рыдване катается.

Сломанная карета! Да еще и курляндская. Выходит, за нитку удалось вытянуть не клубок, а живую и трепыхающуюся рыбину. Надо срочно ее потрошить.

– Где живет госпожа фон Диц?

– На Полянке, домище в самом начале улицы. Мимо не пройдете. По вечерам она редко бывает, а днем, глядишь, застанете.

– Больше никто не ездил?

– Нет… А впрочем, было. Было, ваша правда! Не держал в уме, но вспомнилось. Однажды Лизавету Генриховну, – царствие ей небесное! – привозил дальний родственник. Вроде, тоже барон. Сам в наш дом не особо вхож, княгиня не одобряла евонного нахальства. Но фрейлину опекал… Вот у него карета была, с сине-белыми занавесками.

– Это не тот ли барон, что недавно сгорел в своем имении?

Дворецкому вопрос не понравился. Он задумался: а не сболтнул ли лишнего? Лед застыл в глазах еще до того, как прозвучали слова.

– Я человек маленький, – отрезал Гурий, выпрямляясь во весь свой огромный рост. – Мне об таких новостях не докладывают!

Мармеладов не настаивал. Против воли из человека правду не вытащишь. Тот рассердится, затаит обиду, а в этой истории враждебности уже предостаточно.

– И на том спасибо. Передайте Мите, я непременно проведаю его завтра.

Вежливо поклонился. В ответ удостоен был сухим кивком и невнятным ворчанием. Мефистофель выкрутил ухо лакею, протащил за собой пару шагов, а после – выместив злобу, – направился к бирже извозчиков. Рыжий мужичонка перехватил корзину поудобнее и засеменил следом. А куда деваться? Служба-с.

Сыщик проводил их взглядом до угла церкви Параскевы Пятницы, а как скрылись они, загляделся на окно храма. Черный квадрат на белой стене. Идеальное сочетание цветов и совершенная форма. Художники такое вряд ли будут рисовать, им завитушки да орнаменты подавай, но для логического ума милее картины нет. Глядя на четкие линии, проще разобраться с ворохом мыслей в голове, расставить по углам подозрительные фигуры и проследить связи между ними.

Доротея фон Диц была близка с покойным бароном по возрасту и происхождению. Остзейскую голубую кровь оба ценили превыше прочих – судя по тому, что потрудились пригнать экипажи аж из Митавы[81], за тысячу верст! Это обошлось в солидную сумму, в Москве такими деньгами купишь три кареты. Но чтобы с особой надменностью подчеркнуть свое превосходство, золота не жалеют. Непонятно, часто ли общались эти двое, но их знакомство сомнению не подвергается – хотя бы через Лизавету, которую баронесса, по собственному признанию на вчерашнем приеме, знала с младых лет.

Фрейлина и ее дядя – еще одна сторона квадрата. Связаны родственными узами. В наши черствые дни это почти ничего не значит, но добрый кусок наследства старого барона отошел именно к племяннице. Согласитесь, налицо признак душевного расположения.

Линия логических умозаключений протянулась от зарезанной барышни к Пиковому Тузу. Никто не станет отрицать общего интереса, пусть он проявился не в любви и привязанности, а напротив, в жутком конфликте. Убийцу с жертвой всегда что-то связывает, и полицейские следователи именно в этой связи ищут обычно «мотив преступления». Гнусную, как правило, тайну, разгадка которой решает все дело. Почему незнакомка в капюшоне расправилась с тремя девицами и пыталась умертвить польского графа? Ответ на этот вопрос, может статься, знает г-жа фон Диц. Уверенности в этом не было, но Мармеладов замкнул квадрат: прочертил мысленный пунктир от спесивой дворянки к чудовищу на мосту. Пусть даже они никогда не встречались, но одно общее у них есть. Пресловутый гвоздь.

Коготь, оброненный василиском.

XXI

Усадьба эта умудрялась и в самом центре Москвы выглядеть диковато-заброшенной. За высокой оградой, встопорщенной копьями, как древнее воинство, буйно разрослась бирючина. Годами не стриженная живая изгородь превратилась в сплошную стену, усеянную блестящими гроздьями волчьих ягод. Только дойдя до ворот удастся заглянуть во двор, пробежать взглядом по дорожке, мощенной круглым булыжником, споткнуться о мраморные ступеньки крыльца и завязнуть в зарослях плюща, которым увит фасад двухэтажного особняка. Сквозь зеленую вуаль проступают замысловатая лепнина и узкие окошки. Беглый осмотр поможет обнаружить фонтан слева от входа, ныне заброшенный, и каменного медведя у цветочной клумбы. Зверь с позолоченным топором на плече – точная копия фамильного герба князей Прозоровских, прежних владельцев хором. Над парадной дверью каждый сможет прочесть надпись: Qui sine peccato est[82]… Хотя, вы правы, не каждый, а лишь человек культурный, не чуждый латыни. Но и ему не позволят долго глазеть через решетку: дюжий привратник отгоняет непрошеных гостей.

– Чего надобно? – грубиян выскочил из черно-белой будки и набросился на Мармеладова.

– Уж и позыркать нельзя? – дерзко усмехнулся тот.

– Пялиться будешь в галерее у Третьякова. Проваливай отсель, пока дубиной по бокам не отходил!

– Экий ты строгач. Но пугать выгоднее собаками, дескать, спущу с цепи и загрызут до смерти. Репетируй на досуге, морду пожутче криви. А пока доложи-ка хозяйке, я прибыл по полицейскому делу.

– По полицейскому? – страж ворот почесал затылок и сплюнул в кусты. – Не больно похож ты на полицейского. Скорее на слоняющегося бродягу – рукав у сюртука расползается, шляпы нет… А мы бродяг не жалуем!

Сыщик продолжал улыбаться, но в словах его зазвенела сталь.

– Не хочешь по-хорошему, через четверть часа вернусь с городовыми. Ты, я вижу, отбывал срок и не один. На шее шрам от адамова лыка[83], его в бороденке не спрячешь. Тебя за побег высекли. За эдаким пакостником, поди, тянется хвост, ярче, чем у кометы. Проверим…

– Стой, стой! Убедил. Такие вещи зрят токмо те, кто нашего брата в каторгу отправляет.

«Или те, кто сам провел в остроге не один год» – но вслух Мармеладов этого не произнес.

Здоровяк сунулся в будку, накинул на плечи лиловую тужурку с серебряными пуговицами и пошел к дому. Пролаял коротко:

– Жди.

Пять минут спустя вернулся в сопровождении тучного коротышки. Его шикарный фрак из тонкого сукна был того же оттенка, что и куртка привратника.

– Меня зовут Карл-Густав, я мажордом.

Кругляш задохнулся от быстрой ходьбы и украдкой вытер пот из-под напудренного парика. Он был полной (во всех смыслах) противоположностью своего коллеги из долгоруковского дома. Но с Гурием Прокопычем его роднило почти нескрываемое презрение к окружающим.

– Баронесса не имеет возможности принять вас, сударь, поскольку она уехала.

– Могу ли я осведомиться, как скоро г-жа фон Диц вернется?

– Можете.

Повисла долгая пауза, во время которой дворецкий пыжился взглянуть на посетителя свысока, что при существенной разнице в росте – не в пользу курляндца, – было довольно смешно. Сыщик не выказал раздражения или иных эмоций, он мысленно считал – один, два три… Когда дошел до семнадцати, Карл-Густав не выдержал.

– Она обедает в городе, а после собиралась посетить театр. Изволит вернуться за полночь. В это время приличные люди визитов уже не наносят.

– Театр? Разве они не разъехались по гастролям? В крымскую Ливадию или в Пятигорск, к минеральным водам.

– Вы, сударь, лишь под ноги смотрите? Москва пестрит афишами! Сегодня на сцене Большого театра бенефис столичной примы Екатерины Вазем. Неужто благородная публика может пропустить такое событие?!

Захотелось протянуть руку сквозь решетку и щелкнуть пухлого гнома по носу, но Мармеладов удержался.

– Смотреть под ноги – хорошая привычка, – бросил он уходя. – Убережет от опасности запнуться и упасть.

XXII

К театру сыщик добрался за четверть часа до начала представления – прежде пришлось заехать к Мордехаю. Можно было обойтись и меньшими тратами, отдать пыльные брюки квартирной прислужнице, почистит на совесть. Но ловкости ее иголки доверия больше не было: чиненный утром рукав разъезжался по шву, на плече собрался целый дикобраз из торчащих ниток.

– Работы на пару мгновений, – убеждал он продавца. – Я же слышал жужжание швейной машины за ширмами, еще в прошлый визит меня это насторожило.

– Вам почудилось. Забыли? Я позор семьи…

– Да-да, отец шьет, родня шьет, а ты не умеешь. Но может братья или кузены возьмутся?!

– Увы, они на Полтавщине живут. А коль скоро вам нужно, то… Купите черный сюртук, десять рублей. И еще цилиндр за семь. Но вместе отдам за четырнадцать.

Мармеладов согласился, хотя шляпы носить не любил. Не то, чтобы задело сравнение с бродягой, но в зрительном зале все рассматривают друг друга в лорнеты и монокли, словно мурашей через увеличительное стекло. Вряд ли баронесса снизойдет до разговора с неопрятным проходимцем. А цилиндр из шелкового плюша с полями, загнутыми на английский манер, станет пропуском в дворянские ложи, где встречают по одежке.

Билеты на бенефис столичной балерины распродали еще неделю назад. Но все знали секрет: у крайней колонны справа слонялись хитроглазые юноши, готовые за пару монет провести на галерку по отдельной лестнице. Построили ее, памятуя об ужасном пожаре[84], когда огонь бушевал двое суток. Поэтому в новом здании устроили отдельный выход, чтобы в случае беды спасти зрителей. А пока пожара нет, он служил входом для безбилетников. Дирекция императорских театров многократно пыталась устранить неприглядный момент, но ревизоры получали щедрые дары от хитроглазых и старательно не замечали источник проблем – темную дверцу за углом.

Мармеладов пробрался сквозь толпу стоящих зрителей к перилам балкона и осмотрел зал. Театры он не любил за вот эту самую излишнюю помпезность: каждый дюйм украшен золотом, расписан яркими картинами, обит красным бархатом. Ни единой досочки без инкрустаций или вычурной резьбы. Задумали создать изысканный интерьер, да не остановились вовремя. Получилась не то, чтобы фальшивка… Хуже. Представьте, некий кондитер выдолбит сахарную голову и станет фаршировать ее медом, шоколадом и прочими цукатами. С виду это, может, выглядит сказочно, но стоит откусить, и зубы заболят, а язык свернется в трубу от чрезмерной сладости.

Публика в партере – под стать. Офицеры в зеленых и синих мундирах. Их манерные спутницы, удачно прозванные «пташками» за пестрые перья на шляпках. Купцы в малиновых сюртуках с дочерями на выданье, которых разодели в наряды из парчи с единственной целью – подчеркнуть семейный достаток. Или вот, глядите, молодые повесы скинули фраки, чтобы хвастать вышитыми серебром жилетами, которые блестели в лучах хрустальной люстры на триста масляных светильников.

Свет в зале понемногу угасал. Не по волшебству, нет. Двое служителей высунулись по пояс из окошек в потолке и длинными палками с жестяными колпачками на концах сбивали пламя с фитилей. Уже прозвенел второй звонок из оркестровой ямы, вместо давешней какофонии плохо настроенных инструментов, сочился густой и приятный звук.

Сыщик не обращал внимания на возню с колоссальной люстрой. Он изучал ложи бенуара и бельэтажа, выискивая знакомые лица. Дворяне, в отличие от разношерстных обитателей партера, были одеты в черное. Дамы, видимо для контраста, в белое. Среди этой изысканной строгости мелькнет временами нежно-розовое или бледно-голубое пятнышко, но такую вольность позволяли себе лишь юные девочки, еще нескладные и наивные.

Три раза прозвенел колокольчик. Зал встретил аплодисментами дирижера – тот вышел, поклонился, но начинать не спешил.

– Глянь-ка, застыл, – пробасили в толпе на галерке. – Чего ждет?

– Не чего, а кого! – заявил мужчина средних лет с унылыми волосами и в мышастом пиджачке. – Великого князя Михаила Николаевича[85].

Сказано это было тоном, не терпящим возражений.

– Он же, вроде, наместник на Кавказе, – раздался голос, захлестнутый сомнениями. – С чего бы ему приезжать.

– Прежде он никогда не пропускал открытия сезона в Большом театре! – настаивал осведомленный. – И в этом году приедет.

Знатока подняли на смех и стали зашикивать, однако серый оказался прав: через три минуты Его Высочество появился под руку со своей супругой Ольгой Федоровной, урожденной принцессой Баденской. Следом, обмахиваясь веером, семенила их старшая дочь, Анастасия. Как только все расселись, в императорской ложе вздрогнула занавеска и по этому знаку грянула музыка.

Баронессы не видно. Обманул мажордом-коротышка?! Или, что весьма вероятно, она прибудет позднее. Многих благородных дам происходящее на сцене не привлекает, им важнее сверкнуть драгоценностями и обменяться сплетнями. Придется ждать антракта.

Сыщик облокотился на перила. Увертюра закончилась, из кулис выпорхнула балерина. Именно выпорхнула – за спиной трепетали крылья из прозрачного маркизета. Она перелетала с цветка на цветок, кружась и изгибаясь, подобно мотыльку или бабочке. Замирала на мгновение у края сцены, и снова ввинчивалась в музыкальный ритм, услаждая публику затейливыми арабесками и тур-шене.

– Эта Вазем… Холодна, аж до озноба! – пробурчал над ухом тот самый мышастый господин. Заслужив авторитет галерки, он уже без малейшего стеснения заговаривал с незнакомцами. – Танцует виртуозно, но поглядите на ее лицо. Где страсть? Где чувства? Она равнодушнее статуи. Вот, взгляните поближе, убедитесь, что я прав!

Мармеладов отказался, но другие зрители по соседству, с радостью откликнулись. С минуту-другую наблюдали, передавая друг другу потрепанный театральный бинокль.

– Жаль, Муравьева и Лебедева рано оставили сцену, – вздохнул тщедушный человечек с затейливо повязанным бантом на шее. – С их уходом в балете поубавилось истинной красоты.

– Несомненно! – подхватил старик в форменном кителе инспектора гимназии. – Они танцевали, будто перламутры на солнце переливались. А эта…

– Разница как между женой и полюбовницей, – подытожил авторитет, отбирая назад бинокль. – Несмотря на эту холодность, ей рукоплещут Париж и Нью-Йорк! Три бенефиса в год, видали вы такое?! В Петербурге ледышке-Ваземихе платят по шести тысяч рублей в год. Московская прима Собещанская имеет едва ли десятую часть от такого раздолья. А уж она танцует не в пример душевнее!

– Столица наших постоянно задвигает, – громко возмутились в дальнем ряду.

Вокруг закивали, выражая одновременно и понимание, и неодобрение. Прежде подобные разговоры сыщик слышал на ипподроме перед скачками, когда обсуждают стати лошадей. Оказывается, тамошняя публика ничем не отличается от завсегдатаев храма муз.

Балерина вскинула руки над головой и закружилась на одной ножке, высоко выбрасывая другую. Зал вспенился шумными аплодисментами, балкон отмолчался.

– Скоро ситуация изменится. Молодой Чайковский пишет балет по заказу нашего театра, – продолжал удивлять своей компетенцией мышастый. – Это будет нечто волшебное. Про царевну-лебедь вроде бы. Деву в перьях. Умоем Петербург!

– Ай, бросьте! – перебил коллежский регистратор, прежде не выказывавший желания к беседе. – Этот ваш Чайковский никогда прежде балетов не сочинял, да и с операми у него, не было оглушительного успеха.

Устав выслушивать эту чепуху, Мармеладов отошел в дальний угол балкона. Что предпринять, если г-жа фон Диц не появится в театре? Идти к Хлопову за поддержкой? Следователь изначально опасался беспокоить дворян лишними расспросами, а после выволочки, полученной нынче утром от графа Проскурьина, окончательно заробеет. Обратиться к княжне Долгоруковой? Это уже надежнее, но не ехать же к ней на ночь глядя. Придется отложить до утра. Собирался Митю проведать, так заодно и выяснить…

Нежная музыка поднималась волной из оркестровой ямы, затопляя партер с амфитеатром, наполняя ложи на всех ярусах, словно чаши. Перелилась через ограждения балкона, размывая споры, наветы, брюзжания. Мелодия убаюкала сыщика, – суматошная ночь не прошла даром, – он привалился к стене и уснул.

XXIII

В каторге у него выработалась особая чуткость – стоило кому-то протянуть руку, и Мармеладов успевал раскрыть глаза до того, как этот кто-то прикоснется. Это не раз спасало ему жизнь, а сегодня уберегло кошелек. Щуплый мужичок с бантом явно намеревался обшарить карманы задремавшего зрителя. Смутился, начал было оправдываться, и убежал на полуслове. А ведь только недавно сей ценитель истинной красоты горько переживал о будущем русского балета. Эх, почтеннейшая публика… Мелкие душонки, гнилое нутро.

Тягучий шум антракта разбудил его окончательно. Сыщик вернулся к наблюдательному пункту у перил, и увидел Доротею фон Диц. Она сидела в бенуаре неподвижная, будто сфинкс. Презрительное безразличие плохо сочеталось с легкомысленно-желтым платьем. Обычно женщины, одетые столь вызывающе, и ведут себя соответственно – щебечут с кавалерами, громко смеются, разбрасывают воздушные поцелуи и машут рукой малознакомым людям. А эта нарочито избегала общения с окружающими. Не замечала устремленных к ней взглядов, игнорировала приветствия из партера, и никто не осмеливался подойти поближе, чтобы пошушукаться о светских пустяках.

Никто, кроме Мармеладова. Он уже бежал вприпрыжку по галерее, задевая фланирующие парочки и не успевая извиниться. У входа в зрительный зал отдышался, перешел на размеренный шаг. Капельдинер заступил дорогу, но оценив блеск цилиндра, поклонился и проводил к третьей ложе.

– Entrez[86]! – прозвучало в ответ на вежливый стук.

В бархатном контральто не было и капли радушия, таким тоном обычно произносят «Allez au diable[87]!» Но сыщик толкнул дверь без смущения.

Баронесса не повернула головы к визитеру, а тот разглядывал ее профиль с искренним любопытством. Вчера в чайном салоне княгини, среди морщинистых старух, Доротея казалась столетней каргой. Теперь же открылось, что ей лишь чуточку за сорок. Высокая прическа подчеркивала тонкую шею. Ожерелье – сапфировый водопад, – струилось, заполняя глубокое декольте, но оставляло на виду вполне достаточно, чтобы распалять мужские фантазии.

За креслом стоял навытяжку молодой князь Апраксин, не замеченный прежде в полутьме ложи, и держал в руках бонбоньерку. Он спросил:

– С чем пожаловали?

Четко отмеренная интонация не оставляла сомнений – это угроза. Немедленно убирайтесь или пеняйте на себя. Мармеладов, пропустив вопрос мимо ушей, обратился к г-же фон Диц:

– Ваша светлость, мне требуется уточнить ряд фактов по делу об убийстве фрейлин в Нескучном саду.

– Ты на что намекаешь, мер-р-рзавец?! – вспылил юноша, отбрасывая конфеты и остатки вежливости. – Смеешь задевать благородных людей?! Поди прочь, не то велю вытолкать взашей!

Шагнул вперед, сжимая кулаки, но его остудил спокойный голос баронессы:

– Владимир, оставьте. Я хочу знать, что надобно этому… – запнулась, не желая одаривать простолюдина эпитетом «господин».

Она повернулась и царапнула незваного гостя колючим взглядом.

– Вчера в доме Долгоруковых вас отрекомендовали полицейским или расследователем, но это не представляет значения, зударь, – слова она произносила без акцента, но именно это смешно коверкала. – Спрашивайте и уходите!

– Ваша светлость, постарайтесь припомнить, давно ли сломалась та курляндская карета…

– При чем здесь карета? Вы ведь объявили, что ищете убийцу Лизоньки… О, прелестное дитя, она любила балет! Кабы не эта трагедия, наслаждалась magnifique spectacle[88] в этой самой ложе, – блеснули слезы, и тут же баронесса сменила тему. – Вам нравится сегодняшний бенефис?

Сыщик повторил обрывки фраз, подслушанных на галерке, и добавил:

– Жаль, Лебедева и Муравьева (знать бы еще, кто это!) рано покинули сцену.

– Вы разбираетесь в балете, хотя и мыслите по-обывательски. С тех пор, как на фасаде Большого театра Аполлону вместо тройки запрягли квадригу, эти подмостки не знали балерины талантливее Вазем!

Резко раскрылся веер, разделяя возмущение своей хозяйки. Через мгновение сложился и укоризненно уперся в грудь Мармеладов.

– Вы язвите: шесть тысяч в год. Французы готовы были платить вдвое, втрое больше, но балерина осталась в России. Деньги – пыль! Поклонники дарят ей бриллианты и изумруды, намного дороже, чем эти мизерные шесть тысяч. А уж про холодность… Еще упрекните, что она не поет каватины или не жонглирует горящими обручами. Балет – это высочайшее искусство, и Вазем достигла la perfection suprême[89]. Жаждете гримас и ужимок – перейдите через площадь, в драматическом театре вам любые эмоции изобразят, будете довольны.

– Простите, ваша светлость, но мы начали обсуждать другое.

– Придется подождать, зударь! Начинается второй акт, – она снова превратилась в сфинкса.

Сцена не интересовала сыщика. Чего он там не видел? Отточенные движения и бесстрастное лицо танцовщицы, мускулистые арлекины в черно-белых костюмах, картонный вулкан на заднем плане… Мармеладов наблюдал за баронессой, которую действие захватило с первой минуты. Она поднимала руку к сердцу, вздыхала и кусала губы. А когда визг скрипок припечатали медной пятой литавры и музыка на миг оборвалась, Доротея зажмурилась, чтобы удержать слезы. Чувственная особа, хотя успешно это скрывает.

Апраксин так и стоял безропотной каланчей за креслом, не отводя глаз от ее затылка. Изредка отвлекался, чтобы прожечь сыщика гневным или ревнивым взглядом. Вот он качнулся вперед, явно желая дотронуться до плеча баронессы. Отдернул дрожащие пальцы. Любой догадается, что молодой князь влюблен тайно и безнадежно, но вряд ли наберется смелости объясниться.

Составив мнение о странной парочке, Мармеладов стал разглядывать зрительный зал. Дамы и девицы восхищенно прильнули к золоченым лорнетам и перламутровым биноклям. Мужчины же давно и откровенно скучали. Позевывали, спорили вполголоса о пустяках, а в одной из аванлож играли в карты.

Бенефис закончился в полночь. Балерину трижды вызывали на поклон, сцена напоминала цветочную клумбу. Зал восторгался стоя, партер и галерка в едином порыве кричали «Бис!» Екатерина Вазем немного оттаяла, даже улыбнулась, и исполнила свою коронную партию из балета «Дочь фараона». Сыщик не опознал бы этого фрагмента, но в соседних ложах рассыпались в восторгах довольно громко.

Музыка окончательно стихла и зрители стали уходить. Баронесса повернулась в кресле.

– Итак, зударь, вы спрашивали про карету.

– Да, ваша светлость. Ту самую, с четверкой вороных, которая сломалась по весне.

– Что за околесица! Сломалась…

– Но вы перестали выезжать в ней.

– Глупцы брешут, а вы повторяете. Не зазорно? Карета сломалась у моего старого друга, барона фон Даниха. Ее отправили в Митаву, там мастера – не чета московским, умеют сотворить настоящее чудо. В наших экипажах, знаете ли, совсем не трясет на ваших ужасных дорогах.

Мармеладов отметил про себя это противопоставление «наших» и «ваших», высказанное с особым нажимом.

– На время ремонта я уступила барону свой экипаж. У меня мало друзей, знаете ли, но каждый из них мне очень дорог, – г-жа фон Диц встала и взяла юного князя за руку, тот сильно покраснел, – а они весьма добры со мной. В свою очередь Владимир любезно предоставил небольшое ландо в неограниченное пользование. Часто сопровождает в поездках и прогулках. Сейчас нас ждет ужин. Мы закончили сей смехотворный фарс?

– Ни в коей мере. Мне непонятна дальнейшая судьба кареты.

Апраксин надвинулся на сыщика, продолжая багроветь, но уже от едва сдерживаемого гнева.

– Немедленно прекратите! Ты собрался дворянам допрос учинять?! – орал он, путаясь в обращениях. – Да кем вы себя возомнили, чтобы мы терпели подобное издевательство? Поди прочь, ракалья!

Задержавшиеся на галерке зрители громко засвистели, приветствуя новое развлечение. Баронесса поспешно задернула занавеску.

– Оставьте, князь. Скандал нам ни к чему. Карета сгорела вместе с имением барона чуть больше месяца назад. Пожар начался посреди ночи, коней спасли, и на том спасибо. А мой старый друг, Леопольд фон Даних, погиб.

Она расплакалась. Искренне. Это легко отличить. Если женщины притворяются, то, даже выжимая капли из глаз, стараются выглядеть привлекательно и не искажают лицо. Курляндка же сморщилась, как яблоко в печи, и размазывала слезы по щекам. Потом уткнулась в плечо своего спутника и запричитала о бароне и его несчастной племяннице, которых злой рок уморил в один год. Владимир осмелел настолько, что обнял ее за плечи.

– Довольны? – рявкнул он. – Растравили душу. Довели до расстройства такую женщину! Вы со всеми полицейскими чинами вместе взятые, не стоите одной ее слезинки. Грязи под каблуком госпожи не стоите! Далась вам эта проклятая карета! Что в ней такого?

– Не могу утверждать, – покачал головой Мармеладов, – пока не проверю некоторые подозрения.

– А не можете, так и ступайте к черту на рога!

– Туда и отправлюсь, князь. В сгоревшее имение барона. Чертково, верно?

– Чертаново, – поправила баронесса, всхлипывая. – Но вам не стоит ездить на пепелище.

– Наоборот, мне крайне хочется там побывать, – настаивал сыщик. – После этого я предоставлю отчет…

– Нет, не вздумайте! Развалины особняка непрочные, в любую минуту, – не приведи Господь, – рухнет камень на голову, или провалитесь в яму, зударь, сгинете под обломками. Кроме всего, в округе повадились шастать разбойники.

– Послушайте доброго совета, сидите дома! – Апраксин покрепче обнял баронессу. – Эта поездка может стоить вам жизни.

XXIV

У Театральной площади дежурили лихачи. Они представляли особый класс, элиту частного извоза. Высший класс. Лаковые пролетки с откидным верхом. Дутые шины на колесах. Резвые кони с лентами в гривах.

Одевались щеголями, никаких тебе гороховых рубах и душегреек, ни, Боже упаси, стоптанных лаптей. Летом носили короткие сюртуки и фуражки, заломленные на левый бок, в холода надевали бекешу с меховой оторочкой. Подушку под армяк, подобно остальным, не привязывали, не было в том нужды – в лихаческих колясках и вознице полагалось мягкое место, а не голая лавка. Но главное отличие – эти молодчики брили бороды, оставляя завитые усы, как у Петра Великого на старых гравюрах. Спали, обычно, до полудня, после еще час прихорашивались. Рано не выезжали, да и какой в том смысл? Основные клиенты появлялись ввечеру, кататься приходилось всю ночь.

Слыли эти кучера балагурами, были в курсе городских сплетен и имели множество историй, чтобы скоротать дорогу. Но понимали, когда прикусить язык. Ловеласы целовались с чужими женами за закрытым пологом, не опасаясь огласки или, что их завезут не туда. Богатые пьяницы, выходя из ресторанов, падали в экипажи, словно перезрелые сливы и спокойно похрапывали. Знали, что усатый возница не полезет в карманы уснувшего гуляки, в отличие от иных извозчиков-потрошителей, ведь для лихача честное имя превыше всего.

За эту репутацию и цены назначали ломовые.

– Чертаново? – присвистнул долговяз в темно-бордовом рединготе. – Это, золотой мой, полсотни верст выйдет. Пять рублей и поехали.

– В одну сторону?

– А тебе, барин, и вертаться надобно? – встрял другой, перепоясанный алым кушаком. – Ежели с оборотом, десять целковых набегут.

– Многовато берете.

– В тех краях дороги дрянь, – сплюнул длинный. – Копыта лошадкам покалечишь, себе убыток выйдет.

Сыщик позвенел монетами в кармане, определяя текущий бюджет, но подошел третий кучер, в темно-синем сюртуке особого фасона «венский шик».

– У-у-у, воронье! – замахнулся он в притворном гневе. – Налетели. Закаркали. А ты не журись, добрый человек. Чичас свезу за семь рублей, туда и обратно. Садись в мою колымагу.

Поскромничал. Коляска добротная. Сиденья обиты черно-золотым жаккардом, как и диван на квартире Мармеладова. Хотя, – поерзал он, – диван пожестче будет. Лихач причмокнул губами и две пятнистые кобылы пошли спорым шагом, понемногу ускоряясь, переходя на бодрую рысцу.

– Зовут меня Ефимом, – обернулся он. – Фамилии не ведаю, подкидыш я. Но придумал подходящую – Быстряков. Чтобы никто не сумлевался, довезу с ветерком!

– Лучше помедленнее. Мимо ресторации проезжать будем, останови на минутку. Заморим червячка.

– Ближе к Гурину[90] заглянуть, вон уж окна на углу светятся. Но чичас все театралы к нему двинулись, столов свободных не сыскать. Да и за минуту поесть разве успеешь?

Лошади остановились у аляпистого подъезда. Швейцар в галунах распахнул дверь, из которой потянулись вкуснейшие запахи и разухабистая песня.

– Зря к парадному сунулся? – засмеялся сыщик. – Двигай на задки.

Лихач растерялся: зачем это приличному господину с черного входа в ресторан заходить?! Но объехал здание, как велено, встал у подслеповатых окошек. Мармеладов стукнул в одно из них и подбросил на ладони монетку. Грязно-белый колпак поваренка исчез в облаке пара. Вернулся малец с глиняной плошкой, опрокинул ее содержимое на ломоть ржаного хлеба и протянул в обмен на денежку.

– Бульонка! – ахнул кучер.

– Точно, она самая, – подтвердил сыщик, возвращаясь к коляске и откусывая на ходу. – Хочешь?

– Не-не-не! Знал бы ты, барин, из чего ее делают.

– Известно из чего. Собирают за день мясные объедки с тарелок, нарезают меленько, сдабривают перцем, лаврушкой, и после запекают в печи. Часа через два ресторация закроется, к этому окошку потянутся нищие да проходимцы уличные, но бульонка уж простынет к тому времени, Жевать ее холодную удовольствие небольшое. А так, – с пылу, с жару – объедение!

– Чудной ты, право, пассажир!

– Иные нос воротят, но ведь вкусно, сытно и стоит копейку. А чичас, – передразнил он лихача, – экономить надо, пока ты меня грабишь.

Быстряков заметно сконфузился и, чтобы прикрыть это, скорчил обиженную мину.

– Прям уж, грабишь.

– Целое представление с дружками разыграл. Они цену бесстыдно набивают, а тут ты выходишь… Благодетель! Не надо, не надо изображать оскорбленное достоинство. Вы тишком перемигивались, я заметил. Небось, по очереди клиентов ощипываете, жулики. Двое цену загибают, а третий везет. Сегодня ты, завтра – кушак или редингот.

– Лады, разумник, скину три рубля. Выйдет тебе честная цена за ночной извоз.

– Брось, уговор есть уговор. Только ты учти: доверия между нами нету, а я все каверзы наперед вижу, и ежели затеешь чего – берегись!

До Пречистенского бульвара ехали молча. Дома по обе стороны укладывались спать, зевая подворотнями и плотно зажмуривая ставни. В начале века здесь проживали дворяне – Нарышкины и Муравьевы. В двух особняках собирались декабристы, строили планы переустройства империи; в остальных устраивали балы и банкеты. А теперь вокруг сплошь доходные дома, где селится неблагонадежный сброд. Оттого и настроение этой местности сильно изменилось. Прохожие улюлюкали вслед экипажу, а буйный пьяница, – по виду из мещан, – запустил каменюкой, промахнулся и взвыл от досады. Кучер пробурчал забористое ругательство.

– Хорош дуться, ворчун, – ухмыльнулся сыщик, стряхивая хлебные крошки с одежды. – Расскажи-ка… Ты ведь семь рублей не от балды назвал, а педантично рассчитал. По какому признаку определяешь, сколько клиент готов заплатить?

– По шляпе, в основном.

Свернули на набережную. Вот, кстати, еще одно отличие: обычные извозчики перед поворотом чуток притормаживают, лихач же нахлестывает, чтоб коляску слегка занесло, а у седока перехватило дух. Ефим еще и свистнул, для веселья, потом растолковал:

– Ежели ты на цилиндр семи рублей не пожалел, то и на важную поездку не зажмешься. А она важная, коли на ночь глядя сорвался. С невестой тишком обвенчаться или купить чего выгодно, пока другие не спохватились. Горячее дельце! Вот мы выгоду и почуяли.

– А может я из театра возвращался в собственное имение?

– Ну, нет. Тамошние-то в курсе, что до Чертаново не полсотни верст, а только сорок. Ежели по Старой польской дороге ехать. Это мы первым вопросом прощупали.

– Ушлый вы народ. На эдакого обдувалу[91] и сердиться грех.

От реки потянуло сыростью. Мармеладов закутался в плед – у лихачей всегда найдется такой в ящике под сиденьем.

– Хорошо, раз ты такой хват, угадай: я еду жениться или сделку выгодную провернуть?

– При таком выборе все мимо. Ежели человека влюбленного взять, у него взгляд затуманенный, да и мысли тоже, отвечает невпопад. А у дельцов зенки жадные и пустые, они вечно в голове выгоду подсчитывают.

– А у меня?

– У тебя чичас, барин, взгляд тревожный. Ищешь, ищешь, а найти не получается. В Чертаново ты рвешься – проверять, осматривать да расспрашивать. Не особо надеясь на успех. Угадал?

– Угадал. Ищу ответ на интересную загадку. Но почему решил, что надежды нет и предприятие мое безнадежно?

– Иначе кричал бы: «Погоняй, Ефимка! Жги кнутом ленивых бестий, пущай шевелятся!» А мы плетемся шагом. На кой лихача нанимал? Под такую прыть и старая кляча на крестьянской телеге сгодилась бы.

Сыщик удивился, как емко выразил ситуацию этот наблюдательный хитрован.

– Не то, чтобы у тех, кто задорно лошадей подгоняет, обязательно все выгорит, – продолжал философствовать Быстряков. – Это уж Бог решает, кому удача сладится. Но, проповедуют, что он там, на облаках сидит и все видит. А наблюдать за резвой скачкой, поди, завлекательнее, чем глядеть на тягомотных улит, вроде нас.

– Убедил, ерохвост[92]! Разгоняй своих саврасок, чтоб аж искры от подков.

Мармеладов свистнул, залихватски, как соловей-разбойник! Лошади дернули ушами и сбились с шага, а обрадованный кучер вскочил на козлах, прищелкивая кнутом.

– Полетим, барин! Ох, полетим! Ветер не угонится!!!

Галопом неслись по Серпуховской дороге. Дома, прохожие, городовые, а после того, как проехали заставу, и верстовые столбы, – все это опрокидывалось назад, утопая в облаке поднятой пыли. Возле дач, давно и крепко спящих, пролетку облаяли цепные кобели. Свора бродячих псов увязалась следом, но за поворотом отстала.

Потянулись поля – бескрайние, до горизонта. Правда, разглядеть эту ширь не удавалось. Свет от фонаря на углу коляски отвоевывал у ночной мглы лишь небольшую полоску вдоль дороги. Но подчас видимая деталь может подсказать остальное, скрытое от глаз. По спелому колосу ржи на обочине угадывается нескошенное поле, а по капле соленой воды – близость моря. Или по гвоздю особой закалки отыскивается курляндская карета. А по игральной карте можно предположить, что за Пиковым Тузом стоит целая колода других, не менее влиятельных королей и дам, баронов и князей.

Беда в том, что метод этот не слишком точен и может увести по ложному следу. Водица, на поверку, окажется каплей пота на губах в засушливой пустыне, а два колоска выросли у подножья холма, покрытого лебедой. Нет никакого поля, и моря тоже нет.

Сыщик взвешивал так и эдак, продолжая выискивать связи между людьми, втянутыми в запутанную историю. Девушка на мосту казалась напуганной. Вдруг она убивала фрейлин не по своей воле, а по наущению? Джокер, улыбчивый шут в красном колпаке, на которого никто не подумает, заставил нанести удар. Обманом, угрозами или шантажом. При таком раскладе, незнакомка – орудие в чужих руках. Или благородные недоросли сколотили банду, разыграли в карты кому какая жертва достанется. Трое зарезали по очереди, а барышня не сумела – рука дрогнула. Или заговорщики такими окольными путями подбираются к августейшему семейству: внедрят вместо фрейлин своих фурий и в назначенный час нанесут удар. Гибкий ум Мармеладова живо нарисовал еще несколько картин, одну бредовее другой… Всплески фантазии лишний раз доказывают: без полного и однозначного понимания мотива жестоких убийств, эти версии – бесполезный вымысел.

Ефим по-своему оценил задумчивость седока.

– Тоска напала? Это ничего. Чичас поправим.

Затянул песню, довольно-таки похабную: про трех девиц, – дворянскую, купеческую и поповскую дочерей, – к которым сватался дьявол. После тридцати куплетов первые две многократно покрыли себя позором, но последняя вознамерилась заездить рогатого. Причем не под седлом и без уздечки.

– Ненасытная девица

Тянет беса в срамоту,

Тут рогатый и взмолился:

«Мне ужо невмоготу!»

Лес надвинулся неожиданно и обнял дорогу темно-зелеными лапищами. Стало жутко. Лихач бросил песню на полуслове и натянул поводья, притормаживая.

– А что, барин, ждут тебя в Чертаново?

– Нет, не ждут.

– Но будут рады внезапному приезду?

– Может и не обрадуются. А может, там и нет никого.

– Не поворотить ли назад, пока не поздно?..

Час перед рассветом – самый темный. Надо же было именно в такое время очутиться в чащобе. Среди этого мрака угаснет любая вера в успех.

Найдется ли в поместье усопшего барона ключевая улика или новая зацепка? Оценивая шансы со скепсисом завзятого реалиста, Мармеладов рассчитывал на один из ста. Но надежда разгоралась на задворках здравого смысла. Похоже, в пещере под левым виском, где прежде обитал василиск, нашептывающий кровожадные мысли, и вправду поселилась бойкая собака-ищейка. Тормошит, ведет по следу, которого толком и не разглядишь, а только чутье подскажет: сюда, скорее! Ищи, борись. Не сдавайся! Баронесса и князь настойчиво отговаривали от поездки, будто опасались чего-то. Надо присмотреться к пепелищу, не упуская малейших деталей.

– Неужто забыл, любезный? – он сильнее закутался в шерстяное покрывало, чтобы унять нервную дрожь. – Мы едем искать отгадку или, хотя бы, подсказку.

– А стоит, барин, все это семи рублей, которые на дорогу потратишь?

– Тут ставки гораздо выше. Один вельможа недавно предрек: на этом расследовании я головы лишусь.

– И не жалко? – шмыгнул носом кучер.

– Головы?

– Не-е, целковых. Башку можно в любой день сложить, то не от нас зависит, под Богом ходим. А деньгами человек сам распоряжается, выбирает, на что потратить. По мне, ты неправильно выбрал.

– Вот и приятель мой, Митя, тоже брюзжит, если я на загадки извожу личный капитал.

– Много?

– Сбился с точного счета. Но рублей сорок, пожалуй. Не меньше.

Быстряков резко натянул вожжи, остановил лошадей и развернулся к сыщику. Глаза его сделались огромными, как у филина, и засветились в сумрачном лесу.

– Етить… Ужель по уму деньги на шелуху спускать?! Я за полста коляску новую приобрел, простенькую, сам на нее красоту наводил. А ты на загадки тратишься. Это ж как пачку ассигнаций в печку бросить, пусть горят огнем! Хоть бы пропил, всяко больше толку.

– Заладил! Деньги, деньги. Будто ничего важнее в жизни нет.

– Так ведь и нет! Я десять лет на извозе, но никак не заработаю. Без рубля лишнего в кармане. Ни дом построить, ни кобылу взять помоложе. Жениться и то не выходит: на какие барыши семью содержать?

– Была у меня жена. Тоже планы строили: заработаем денег, купим домишко, детки народятся… Умерла у меня на руках, и даже сто тысяч рублей не вернут ее. Понимаешь? Не то мы ценим, Ефим, не то богатством считаем. А разгадаем головоломку в Чертаново и сумеем спасти невинных людей. За пригоршню жизней не высока цена в семь рублей?

Кучер отвернулся, поцокал языком, а когда повозка тронулась, ответил:

– Это каждый сам решает. Но люди, даже трижды невинные, не отличаются особой благодарностью. Спроси: готовы они чичас за твою, барин, жизнь пожертвовать хоть копеечку? Сомневаюсь. А всех спасти и Господь не в силах.

Предчувствие близкого солнца разбудило лесных птах. Темнота зачирикала, запела, зашуршала крыльями. Дятел стукнул клювом пару раз, примериваясь. Перелетел на другое дерево, попробовал его на прочность. Опять не понравилось. Зато с третьей попытки окрестности взорвались радостным стуком. Тр-р-р-ра-та-там! Тр-р-р-рых! По этому сигналу меж ветвей вспыхнули яркие лучи, разгоняя тоску и обрезая ночные сомнения под корень.

Лихач засвистел на притомившихся лошадок. Лаковая коляска понеслась по центру дороги. На выезде из дубравы от колеса шарахнулся заяц – скакнул серой тенью и скрылся меж колючих кустов.

– Должно, охота в этих краях знатная, – бросил через плечо Быстряков. – А мы приехали.

XXV

Два крутых холма сползали к речушке, с видимым желанием окунуться, но в десяти аршинах от берега лениво замерли. Дорога вилась между ними и утыкалась в мост. Хотя в сравнении с городскими это разве мост? Одно название. Лет сто назад, – а может и больше, кто уже вспомнит, – повалила гроза три молодых дуба. Мужики увидели в этом благой знак. Срубили ветки, обтесали стволы и уже к вечеру наладили переправу. Подогнали друг к другу бревна, связали веревками. А чтобы лапти за сучки не цеплялись, замазали щели глиной и насыпали сверху земли. Утоптали за годы хождений, любо-дорого. Потом приехал помещик на бричке, а мосток слишком узок. Осерчал, ногами топал, запороть грозился. Пришлось расширять. Нашли три дерева подходящего размера, приспособили. Землицы опять же, выровняли. Мало! Тиран потребовал досок сверху настелить, поперечных, и перила сколотить. Вдруг в пьяном виде придется возвращаться из гостей, меньше риска в воду свалиться. Случалось такое, понятно, не вдруг, а регулярно. И однажды он натурально утонул. Не в реке, перила на совесть делали, да и приловчился со временем проскакивать по доскам, не сбавляя хода, на чистой силе привычки. Но вот шел ночью от конюшни к парадному крыльцу, да и упади мордой… Точнее, лицом, – барин все-таки, – в глубокую лужу. А руки-ноги от водки стали ватными, не подняться самому. Пока слуги сбежались, уже и захлебнулся. Не спасли.

Новый владелец имения, господин фон-барон, ага, ага, ездить предпочитал другим путем, по старому тракту, вот и сумел избежать судьбы предшественника. Случилось с ним все наоборот, не вода погубила, а огонь.

Крестьянка из покосившейся избушки проснулась спозаранку доить корову. Шарахнулась, когда приезжий господин спрыгнул из лаковой коляски и встал рядом с ней, – не от страха, от удивления. Прежде-то к ней обращались свысока, а этот с улыбкой благожелательной. Еще больше удивилась вопросам про Леопольда фон Даниха.

– Лево-как?.. Имечко его ни разу не слыхала. Да и видала его токмо издалече. Надутый, чисто индюк! Редко объезжал вотчину. А в дом нас, сиволапых, не пущали, а то грязи нанесем. Потому близко и не довелось…

Больше ничего не добавила. Баба готова была трещать без умолку токмо про мост, который прадед строил, да про пожар – ярчайшее впечатление в жизни.

– Ох и бушевала огневица! На Милующуюся богородицу[93] к полуночи занялось. Тушили до обеда, почитай, – вздохнула, соскребая по сусекам затаенную грусть, поскольку понимала, что дальше ничего столь увлекательного с ней уже не произойдет. – От усадьбы мало чего осталось. Сами поглядите, коль желаете.

Махнула рукой в нужную сторону и поспешила к мычащей корове.

– Я, Ефимка, пройдусь до места. Ноги размять, а то засиделся. Найдешь пока, чем заняться?

– Посплю чичас. В извозе это первое правило: есть минутка свободная – отдохни. Под деревья спрячусь. Скоро солнце поднимется, а там тень. Ежели нужда какая – свисти, я запомнил твой перелив. Мигом примчу!

Сыщик перешел лужок, местами вытоптанный и изжеванный скотиной. Впрочем, травы оставалось достаточно, чтобы намочить брюки до колен. Утреннюю росу часто воспевают поэты, но лишь те, кто издали любуется сверкающими на листочках бусинками. А шагнешь в эту рифмованную красоту – и все, дальше сплошная проза. На пепелище к влажным штанинам налипла буро-серая грязь, будь она неладна, и моднецкая ткань приняла вид замызганной дерюги.

Мармеладов не замечал этих досадных мелочей. Вцепился взглядом в башню, торчащую посреди обугленного чертополоха как сломанный клык гигантского хищника. Из окрестного пейзажа она, казалось, высасывает жизненную силу. Нежно-голубое небо разливалось до горизонта, но ближе к руинам сгущало цвет и клубилось в истерике. Закопченные стены поднимались высоко, на пять косых саженей[94]. Точнее сказать нельзя – не было окон или бойниц, отмеряющих этажи. Вероятно, пожарная каланча для наблюдения за окрестностями – откуда дым поднимается. Летом, в засуху, леса горят часто. С высоты легче заметить далекое пламя и не подпустить к усадьбе. Но в ту зловещую ночь загорелось у самого подножия, в господском доме. Спохватились, да уж поздно…

Пожар разбегался по крышам, укутанным в солому, прыгучие искры вздувались за считанные мгновения красно-рыжими языками. Сунулись в башню, вылизали грубо-отесанный камень до черной копоти, и тут же отхлынули, потрескивая от ярости. Зато на деревянном особняке уж отыгрались: обглодали балки и стропила, пережевали в мелкую труху стены. А после принялись за флигель, людскую избу и каретный сарай. Дальним амбарам повезло, на них уже не хватило ни злости, ни аппетита.

Раньше попасть в темную башню удавалось лишь изнутри, через боковой коридор и незаметную дверцу. Но никакого «изнутри» попросту не осталось. Прежде, чем шагнуть в каменную арку, сыщик достал из кармана коробок с десятком шведских спичек. Запалил одну, осмотрелся. Пол каменный, под ногой не провалится. Над головой кладка тоже, вроде бы, крепкая. А винтовая лестница, ведущая наверх, хлипкая, засыпанная золой и пылью, с полустертыми следами. Ходили здесь после пожара, и не единожды.

Спичка погасла. Зажигать следкющкю Мармеладов не торопился, лучше поберечь, а то потом, в критической ситуации, может не хватить. Поднялся в темноте, держась за стену. Ступени застонали, но выдержали. На втором этаже чиркнул фосфорной палочкой о жестянку. Ничего себе! Массивная дверь разбита на части и выворочена из стены вместе с петлями. Явно не плечом вышибли. Топором? Нет, от топора много мелкой щепы летит, а железо вонзается сверху вниз – так рубить удобнее. Здесь удар нанесен изнутри, на уровне колена, будто мифический циклоп пинками прокладывал путь к свободе.

Подув на обожженные пальцы, сыщик взял третью «шведку». Света хватило, чтобы убедиться в правильности вывода: задвижки и петли разнесло с нечеловеческой силой. Нечто подобное он видел в сибирских каменоломнях, где при помощи бочки с порохом откалывали базальтовые глыбы. Вот и доказательство – желто-серые пятна, проступившие у порога. Получается, самый настырный огонек отыскал-таки во время пожара сквозную щель и протиснутся в оружейную. Ба-бах! Взрыв раскурочил дверь, но и стенам, наверняка, прилично досталось. Мармеладов потратил две спички, чтобы отыскать поврежденные камни. Первый, треснувший наискосок, расшатывал четверть часа в кромешной тьме. Наконец, удалось выскрести по частям. Соседние легко сдвинулись и выпали наружу, подминая и без того искалеченный бурьян. Возникла брешь, в нее ворвались бесцеремонные лучи солнца. Слишком куцые, чтобы разогнать сумрак в углах, но это лишь авангард, кавалерийская атака. Сыщик поднял с пола гнутую железку, прежде не замеченную, и принялся расширять проем. Вспотел дважды, но прорубил окошко. Яркий свет вошел в каморку неспешно и неумолимо, как солдаты победившей армии. Шагом-арш!

Та-а-ак. Судя по всему, арсенал фон Даниха растащили лихие люди. Или нет, сначала крестьяне забрали винтовки и пистолеты, а тогда уж стали разбойниками. Оставили лишь изломанную берданку без приклада да помятые рыцарские латы. Шлем с бычьими рогами распался на две половины, а кирасу от взрыва сплющило, завязало в узел. Она и подвернулась вовремя, чтобы проделать дыру в стене. Мармеладов попытался угадать, что изображено на нагруднике: разглядывал старинную чеканку, водил пальцем по насечкам, истертым задолго до гибели барона. Жаль, нельзя развернуть стальной панцирь, как скомканный фрак. Хотя… Он уселся в грязном углу, поджав под себя ноги. Эх, прощайте, брюки! Достал из кармана газету, вырвал первую страницу и, немного повозившись, скрутил загогулину, похожую на исковерканный доспех. Уголек нашелся прямо под рукой, – на любом пожарище этого добра навалом, – с его помощью срисовал на бумагу видимые завитки. Картина не стала понятнее, но удалось определить, что в верхней ее части собрались виньетки и дуги, а от центра сползали по диагонали непонятные зубцы. Странный орнамент. Может на шлеме найдется подсказка? Увы, увы. Гладкий аскетизм, рога и заклепки. Саксонцы ковали. Им чужды финтифлюшки. Им прочность важнее. А кираса с фигурным воротом и коронами на плечах, вероятно, французская. Тамошние рыцари ценили вычурность, будто в красивых латах умирать не так страшно и противно. Или убивать…

Сыщик спрятал рисунок в карман. Вернулся к лестнице. Пошел на третий этаж, нащупывая путь в темноте. Ступеньки закапризничали – одна скрипнула, прогибаясь, следующая треснула под ногой, а третья и вовсе сломалась. Чуть не расшибся. Повезло, нашарил факельное кольцо на уровне плеча, за него и уцепился. Но есть ли смысл испытывать удачу и дальше?

Спустился, держась за стену. На последнем повороте шершавая поверхность под рукой исчезла, пальцы утонули в темноте, судорожно хватаясь за воздух. Та-а-ак… Край проема ровный, четкий, явно не случайный обвал. За ним пустота. Ниша для статуи? Вздор, никто не разглядит. Каморка охранника? Нет, логичнее стеречь вход в башню из дома. Тайник? Пошарил внутри и обнаружил новые ступени, каменные. Надежные. Ведут вниз. Он шумно втянул запахи, свойственные любому подземелью: сырости и гнильцы. Что внизу? Фамильный склеп или винный погреб? Сыщик встряхнул коробок: спичек осталось мало, не надежнее ли вернуться и взять у извозчика фонарь? Но азарт ищейки подталкивал в спину, нашептывал: незачем мешкать, вперед! Вперед! Обычно нервное возбуждение – дурной советчик, туманит мысли и заставляет совершать ошибки. Однако иногда, в особые моменты, будоражит разум и тот выдает неожиданные озарения. Мармеладов достал из кармана давешнюю газету. На сей раз не стал отрывать страницу, скрутил ее в плотный рулон. Факел готов. На три минуты хватит, а там поглядим…

Семь ступеней. Короткий и узкий коридор. Решетка. Прикрытая, но, по счастью, не запертая. Небольшая каморка. Кольцо вбито между валунами. Это уже не под факел, вон какая толстая цепь приделана. Медведя держали, для увеселения барина? Сомнительно… Лежанка из соломы в углу – не сгорела, огонь сюда не добрался. Пустая миска, видимо, у изголовья, в ногах – грязное ведро. Это напоминает не звериную клетку, а острожный карцер.

Тут запирали людей.

Строптивых слуг? Беглых крепостных? Индюки напыщенные больно щиплются, если их разозлить, и курляндец тоже не церемонился. На другом конце цепи болтался широкий ошейник из черной кожи. С хитрым замком в районе затылка, такой не расстегнешь без ключа. Сбежать не удастся. Сиди. Молчи. Сходи с ума от безысходности. Вот и куковали бедолаги в темноте, на привязи. Неделю? Месяц? Вряд ли кто протянул бы в подвале дольше. Мармеладов сглотнул горький комок и вышел, бросив на земляной пол остатки прогоревшей газеты.

На солнцепеке долго жмурился, подставляя лицо ветерку. Пусть уносит воспоминания, нахлынувшие в этой проклятой темнице. Отложим меланхолию на завтра или, хотя бы, до вечера. Пока же нужны свежесть и легкость мысли, иначе ускользнет что-то важное.

К примеру, – он открыл глаза, – это пепелище. Большущий дом выгорел и рассыпался. Крыша провалилась внутрь, сокрушая мебель и фортепьян. Перины тлели, воняя жженым пером и пухом. В каждой комнате что-нибудь обязательно разбилось или сломалось. Почему осколки сметены в аккуратные горки? Предположим, искали тело барона, чтобы похоронить. Или мародеры из окрестных деревень приходили поскрести по сгоревшим сусекам, добыть серебряные ложки или подсвечники из бронзы, очистить от сажи и копоти, а после выгодно продать. Или… Вдруг здесь искали улики? Но не полиция. Тот, кто стремился их уничтожить…

Убийца!

Смерть к Леопольду фон Даниху нагрянула внезапно. Ничто ее не предвещало, оттого баронесса называет эту историю «трагедией» и до сих пор рыдает о добром друге. Будь тот болен или дряхлел годами, благородная дама смирилась с утратой заранее. Почему бы не предположить, что курляндца придушили или зарезали, а после уже подожгли комнату, желая скрыть следы? Получается, цепь зловещих преступлений гораздо длиннее, чем думает следователь Хлопов. Цепь…

Шальная мысль мелькнула и спряталась в лабиринте извилин. Сыщик добрел до каретного сарая, от которого остались две полуразрушенные стены. В углу притулилось колесо с выбитыми спицами. Больше ничего. Разграбили подчистую. Сюда прислуга и ломанулась, пока пожар не разгулялся. Никто не станет подвергать жизнь опасности, вытаскивая стул или супницу из полыхающего дома. А в сарае инструменты, упряжь, экипаж – они денег стоят. И угрозы, практически, никакой. Так, потрескивает на крыше, но управимся, да? Мабуть, сдюжим…

Карету тащили волоком, толчками, оставляя неровную колею. Сыщик прошел по следу, наклонился, чтобы разглядеть поближе и в этот миг над головой свистнуло. Не громко, но жутковато, словно безносая старуха замахнулась острой косой. Ощущение близкой смерти возникает не в голове – вряд ли успеешь подумать, – и даже не в бешено колотящемся сердце. Это чувствуется кожей, в которую разом впились тысячи иголок, от пяток до макушки. Далекий раскат грома. Снова свист. Вой. Нарастает. Летит! Пуля сбила цилиндр и только тогда самая длинная игла пронзила висок озарением: ох ты, стреляют!

Мармеладов побледнел, но не двинулся с места. Те, кто мечется в панике, обычно, имеют мало шансов выжить. Он понял это во время бунта в уральской пересыльной тюрьме, где охрана перебила три четверти заключенных. И матерых, кидающихся со звериным рыком прямо на штыки, и трусоватых – эти ползли на коленях, поскуливая, жались к решетке. Осужденный номер 251276, – к тому времени он уже забыл прежнюю фамилию, а новой еще не обзавелся, – мерил свою жизнь не слишком высокой ценой. В острожном мире могли зарезать средь бела дня за ломоть хлеба или придушить ночью, чтобы забрать крепкие еще сапоги. Погибнуть тут или после – какая, в сущности, разница? Но остатки былой гордости заставили взять разум под контроль. Он отошел к дальней стене, встал там, сложив на груди руки. Спокойный, недвижимый, погруженный в себя. Немногие каторжники последовали его примеру и тем спаслись, а тех, кто суетился, солдаты добили прикладами.

Вот и теперь остудил вскипевшую кровь усилием воли. Огляделся. Шляпу отбросило вправо. Стало быть, стреляли слева. Из башни. Проковырял бойницу на свою беду! Но есть и плюс: солнце светит в лицо убийце, мешая прицелиться.

Услышав новый выстрел, сыщик отпрыгнул в сторону и поспешил укрыться за руинам каретного сарая. Вновь грянул гром. Между лопаткой и позвоночником чесалось, зудело, тело заранее угадало, куда именно попадет визгливый свинец. Не добежав до спасительного угла считанные дюймы, Мармеладов рухнул, широко разбросав руки.

И затих.

XXVI

Разумеется, он притворился.

Лежал, будто мертвый, неудобно скрутив голову для достоверности, а сам сквозь ресницы наблюдал за входом в башню. Стрелок непременно должен появиться оттуда и подойти к жертве. Если это разбойник, не рискнувший грабить «внапрыг», – поди, угадай барина, можа у него пистоль в запазухе! – то самое время обшарить карманы. Если же, как предполагал Мармеладов, злодей послан по его душу, то захочет убедиться, что заказ выполнен. Сперва понаблюдает, не шевельнется ли подстреленный. Перезарядит винтовку, но палить не станет. Смысл выцеливать издали? Проще упереть ствол в грудь и спустить курок.

Три минуты. Тишина. Еще минута. Ни малейшего движения. Шея затекла, но сыщик ждал. Две минуты. Невнятное похрустывание.

Показалось…

Нет, из арки вышла фигура в черном плаще с капюшоном. Неужели Пиковый Туз?! Вряд ли, этот намного выше девицы с моста. Слезы, выступившие из-за долгого лежания в неудобной позе, мешали разглядеть силуэт четко. А сморгнуть нельзя, может заметить движение.

Убийца шел не спеша, забросив ружье на плечо. Поверил, выходит. Не ждет подвоха. Эта беспечность дорого аукнется, когда мнимый покойник вскочит перед ним и закричит, нагоняя страху. Скрутит оторопевшего, да выспросит: по чьему приказу стрелял, супостат?

– А ну, сто-о-ой! – раздался зычный вопль.

Незнакомец обернулся на голос. Взял ружье наизготовку, прицелился, но не выстрелил. Огромными скачками понесся к рощице. Плащ раздулся за спиной, напоминая крылья зловещей птицы. Стервятника.

– Сто-о-ой, гнида! У-у-ух я тебя чичас!!!

Лаковая коляска мчалась по лугу, устрашающая и грозная, как боевая колесница. Лошади ржали, скаля зубы, взбрыкивали копытами. Кучер поднялся во весь рост и крутил над головой кнут. Стращал. Ругался.

– Все одно догоню! – рявкнул Быстряков, выезжая на пепелище. – Из-под земли достану!

Погрозил кулаком вслед стрелку, но тот не оглянулся. Проскочил между деревьев и был таков.

– Гонять по лесу человека с ружьем – плохая идея, если у тебя самого берданки нет, – ухмыльнулся Мармеладов, приподнимаясь на локте.

– С-святые угодники! – лихач наскоро расчертил живот крестным знамением. – Живой? Живой!

Слез с облучка, помог сыщику подняться и отряхнуть сюртук, приговаривая:

– А я проснулся от выстрелов. Сначала не понял ничего. Потянулся, огляделся… Мать честная! Вижу, падаешь ты носом в землю. Ну, думаю, помер. Подхлестнул лошадок, спешу к тебе. Тут этот тип выходит. Я и заорал, чтобы шугануть аспида.

– Да уж, напугал. И сам, небось, струхнул – чуть не словил пулю в лоб.

– Я? Ни за что! Меня ведун отшептал. В Коломне дед-шишкоед живет. Отваром из еловых шишек гостей потчует, в угоду здоровью, за то и прозвище дали. Не слыхал? Ну, как же, знаменитый целитель. Ворожит маленько, не без этого. Прочел заклятие, чтобы меня не сгубили ружье, нож и дубина. Тебе, барин, тоже не помешает съездить к нему. Хочешь, чичас свезу? Нет? Эй, эй! А лампион тебе на кой?

Мармеладов снял фонарь с крючка на задке коляски, проверил уровень масла и поджег фитилек.

– В башне темно, – пояснил он.

Извозчик робко пошел следом, отставая на пару шагов. Мало ли кто из темной арки может выскочить.

Догадка подтвердилась на первой же ступеньке: поверх следов сыщика красовалась отметина чужого сапога. Сапожища! На каблуке уместились аж девять гвоздиков, набитых крестом.

– Пока я осматривал подвал, стрелок проскользнул наверх. Пару минут раньше или позже – встретились бы на этом самом месте. А так разминулись.

– Оно и к лучшему, – Ефим поставил свою ногу в отпечаток гигантской подошвы, сравнил и вздрогнул. – А с чего этот черный человек в тебя пулял? Неужто ты отыскал нечто ценное?

– Глаза разбегаются, не могу выбрать, что ценнее, – Мармеладов обвел рукой оружейную каморку, в которую они поднялись, – разбитое ружье или помятая…

Он осекся.

Кирасы нигде не было. Сыщик обошел по периметру, освещая углы. Высунулся из пролома по пояс, сбежал по лестнице вниз, нырнул в пожухлые заросли – не туда ли выбросили загадочный доспех? – но ничего не нашел.

– Унес! Забрал из-под носа. Я глупец, Ефимка. Мое расследование напоминает тот мост, – он указал рукой в сторону холмов. – Есть улики, я их как бревна связал мысленно и засыпал сверху догадками. В основание вбил гвоздь. Вроде крепко держится, можно перейти реку сомнений. Но открываются дополнительные факты, течение приносит новые бревна, а я их не замечаю. Ищу доказательства того, что старая конструкция идеальна…

– Не надо больше про мост, – поморщился извозчик. – Меня еще та, утрешняя баба притомила – мост, мост. Нет у тебя никаких бревен. По соломинке ходишь тонюсенькой. Прежде следствием занимался из досужего интереса, головоломки разгадывал. А чичас на кону твоя жизнь. Проиграть нельзя…

Многозначительную паузу вспороли выстрелы. Первый хрустнул, словно орех в дверном косяке, коротко и хрипло. Через пару секунд раздался второй – помощнее, с долгим сердитым эхом.

– Это за рощей. Туда убийца побежал! – Мармеладов запрыгнул в коляску. – Поехали!

Быстряков насупился.

– Сам разорялся, что глупо гоняться за вооруженным бандитом с голой…

– Не вовремя ты струхнул, заговоренный.

– Я-то да, а про тебя не уверен. Вот что, барин. Пойми меня правильно и давай-ка наперед рассчитаемся, а то не ровен час…

Он постучал по кнутовищу, трижды сплюнул за плечо, но деньги забрал с заметным облегчением. Причмокнул губами и скомандовал: «Но-о-о, мертвы-ы-ыя!»

Обогнули рощу – частый осинник, в котором нет-нет, мелькнет притягательная белизна березки, – и выехали на широкий луг. Зеленый простор будто плыл. Молодой и игривый ветер гнал волны по некошеным травам, но вскоре утыкался в отвесную стену леса. Качнувшись от огорчения, устремлялся в другую сторону, и уже на противоположном краю застывал у реки. А над этой чудной картиной покачивались облака – легкие, ажурные, пропитанные лазоревой громадой неба. Ветер-дедушка чинно и медленно, как мажордом на подносе, уносил их к западу, слегка покачивая верхушками дубов на озорство внука.

Из леса вышел старик. Борода окладистая, белая. Одет в незамысловатый кафтан, но по осанке, по властному взгляд вмиг установишь: хозяин здешних мест. С охоты возвращается. Три бекаса привязаны к патронташу, а на плече сумка, плотно набитая дупелями. У ног нервно мечется собака с крапчатыми боками, английский сеттер. А в руках у помещика двустволка.

– Не ваш ли сотоварищ меня убить пытался? – грозно спросил он.

– Убить? – переспросил сыщик.

– Здоровенный бугай навстречу выскочил – глаза бешеные, ружьем размахивает. Вопрошаю: «Ты откуда такой взялся?» А он молча палит в меня. С десяти шагов! Промазал, не иначе Господь уберег. У меня последние два патрона с дробью заряжены были, выстрелил дуплетом…

Бородач сообразил, что сболтнул лишнего, опустил бесполезное ружье и потянулся к рукоятке ножа, заткнутого за пояс. Извозчик углядел движение и поспешил успокоить.

– Полноте, добрый человек! Он чичас и в барина моего стрелял, – Быстряков достал из-под сиденья цилиндр и высунул палец в дырку. – Чуть не угробил!

Мармеладов подивился – успел ведь пострел шляпу с земли подобрать. Охотник заметно расслабился.

– Значит, мы оба сегодня были на волосок от смерти, но уцелели. Сдается мне, это прекрасный повод… Постойте-ка, если этот олух дважды промазал, то кто же он? Я полагал, из браконьеров. У нас в округе такие водятся. Да только среди них негодных стрелков не бывает.

– А позвольте и нам взглянуть на тело? – сыщик нарочито зевнул, стараясь скрыть заинтересованность. – Может, заметим какую деталь, по ней личность и установим.

– Пойдемте!

Помещик свернул на незаметную тропинку. Собака рванулась вперед, вглубь леса, азартно лая. Мармеладов готов был бежать за ней, но приходилось подстраиваться к шагу провожатого.

– Хочу вас заранее предупредить: зрелище не для слабых желудков. Два заряда дроби лицо покойника разворотили в кровавую кашу. Я накрыл… Да вот, собственно…

Из-под черного плаща торчали сапоги с крестами на каблуках. Сомнений нет, тот самый убийца. Но как понять – кто он, откуда взялся и по чьему наущению действовал? Сыщик сделал глубокий вдох и приподнял тяжелую, пропитавшуюся кровью, ткань. Это как пытаться опознать Йорика по голому черепу. Без подсказок могильщика не узнаешь. В карманах тоже пусто. Горсть патронов и пара монет не в счет: в них нет ни капли индивидуальности. Опознанию эти вещи не помогут. Единственная зацепка – обувь. Модная, явно пошита на заказ. Не удивительно, с такой огромной лапой готовых башмаков не достать. Но, поди угадай, он шил сапоги в Москве или в Петербурге? А может, в Твери, Бердянске, Кракове…

– Присмотрелся и вижу: не из наших мест этот буруган, – белобрысый присел на корточки возле трупа. – Руки слишком нежные. У деревенских мужиков таких сызмальства не бывает. Городской хлыщ, потому и стреляет плохо. У нас любой птицу на лету…

Мармеладов изучил брюки покойника, пощупал его колени и ответил:

– Согласен. Убийца приехал сюда издалека.

– Приехал?

– На коне. Снаружи сапоги и штаны заляпаны грязью, а внутренняя часть чистая – так бывает, если скачешь верхом. Убийца выехал позже нас из Москвы и торопился догнать.

– Откуда знаешь, что торопился? – встрял лихач.

– Когда едешь медленно, грязь попадает на плащ, а этот забрызгался чуть не до пояса. Спешил, нахлестывал, плащ от быстрой скачки высоко развевался.

– Но где же конь? – спросил помещик.

– Недалеко. Этот тип к нему и спешил, когда вы повстречались на узкой тропинке.

– Чичас найдем, – хитро подмигнул Быстряков. – Надо к коляске вернуться.

Идею поддержали с воодушевлением: всем хотелось уйти подальше от мертвеца. Свою мрачную тайну он уже не откроет, а на солнечном лугу и дышится, и думается легче.

Кучер подошел к своим лошадкам и внезапно укусил одну из них за ухо. Она вскинула голову и громко, возмущенно, запричитала. Через секунду из-за дальних кустов донеслось тихое ржание.

– Вот и конь. Мигом приведу!

Скрылся в зарослях и вскоре вернулся, ведя в поводу невысокого гнедого жеребца. Тот упирался, тряс горбоносой башкой и норовил скакнуть в сторону. Ефим умело пресекал попытки к бегству. Нашептывал ласковым голосом: «ну-ну-ну, тише, дурашка» и прочие извозчичьи заклинания.

– Вот и конь, – повторил он восхищенно. – Резвый, наверное, зар-р-раза.

– Забирай себе в упряжку.

– Окстись, барин! Он норовистый, в пару ни с кем не пойдет. Да и жалко красавца на извозе укатывать. Это как графа в кружевном наряде заставить снопы вязать, наравне с мужиками.

Скакун и вправду выглядел настоящим аристократом: изящно-выгнутая шея, стройные ноги, длинный хвост. Пока кучер привязывал его поводья к задку пролетки, помещик подошел поближе и гладил пышную гриву.

– Нельзя ему тащить карету или борону. Такой красавец должен под седлом ходить!

– Вишь, зыркает алчно, – шепнул Быстряков, отводя сыщика в сторонку. – Оставим коня этому дядьке, а то он и нас, не ровен час, угробит, да браконьерами объявит. Знаю я их, дворянчиков из глубинки. На любую пакость способны, ироды.

И недоверчиво покосился на охотника. Тот тоже разглядывал, но больше Мармеладова, а точнее его испоганенную одежду.

– Приезжали на пепелище, – догадался он. – Да, знатный пожар бушевал. Насилу потушили, чуть три деревни не выгорели. С той стороны, за холмами – Красное село. Дурасовым принадлежит, родне вице-губернатора. А за этим лесом – река Городня петлю делает. Я прямо на берегу проживаю. Усадьба наша с давних лет в честь реки именуется. Отсюда и фамилия – Городницкий, а зовут меня Михаил Андреевич. Будем знакомы, господа!

Отрекомендовался и сыщик, представив заодно своего спутника. Потом спохватился:

– Чуть не забыл! Может, помните – у того типа была с собой железка смятая? Доспех старинный?

Помещик задумался.

– Вроде не было… Да, несомненно! Он ружье держал двумя руками. Видно, раньше успел спрятать в лесу или в реку бросил.

– Разыскать надо.

– Бесполезно, только время потеряете. Лучше поедем ко мне в имение, – оживился Городницкий. – Обещаю обед, каких вы и в моднейших ресторациях Москвы не найдете. Угощу знатно. Моя кухарка дупелей готовит отменно! Головы птицам не отрубает, спрячет под крыло, обернет листьями смородины, да и жарит на свином сальце. Едемте! Сами убедитесь, какие умопомрачительные вкусы раскроются в обыкновенной болотной птице.

Голодное урчание в животе и набежавшая слюна окончательно убедили Мармеладова.

– А тело оставим в лесу? – спросил извозчик.

– Что ему станется. Пожрут муравьи или дикий зверь обглодает чуток. Все одно в общей яме хоронить, с другими безымянными лиходеями. Пошлю егерей, живо управятся.

Сели в коляску. Пес улегся в ногах, положив морду на хозяйский сапог.

– Набегался, – помещик почесал сеттера и тот довольно засопел. – Мы уж с ним сегодня засветло вышли. Бекас – птица трепетная, вспархивает внезапно. Я их на взлете бью, а Яго приносит и прямо в руки отдает.

– Яго? – удивился сыщик.

– Собака англицкая, вот ихним именем и величаю. Из пьесы Шекспира.

– Персонаж этот, скорее, из гишпанцев. На наш манер – Яшка. Но меня поразило, что вы назвали доброго пса именем подлеца.

– Подлеца? – теперь изумился Городницкий. – Да как же? Яго был вернейшим другом своему полководцу.

– А-а-а, вы, наверное, не дочитали книгу даже до середины…

– В самую точку! Завяз после пятой страницы. Не люблю я эти интриги, весьма надуманные. Уважаю книги, писанные на трех языках – греческом, латинском и нашенском. А мысли французиков, британишек и прочей мошкары мне, извините, прямо выражусь, до calvus culum[95]!

– Чем же они вам не угодили?

– Воевал против них под Севастополем, с тех пор… Ты поезжай пока прямо, любезный, я скажу куда свернуть.

XXVII

Проехали пять верст, а может и семь, не угадаешь. Дорога извивается, словно змея в падучей. Но вот она, распрямив последний завиток, привела в имение. Белый дом в два этажа. Портик греческого стиля, на четырех колоннах. Аккуратные флигели по бокам. У входа большая клумба с красными цветами. Деревья в саду растут ровными рядами, вдоль широких аллей. Хозяйственные постройки также выстроились по линеечке – овин[96], ледник, конюшня, псарня. Очевидно, хозяин обожает четкие линии, а за малейший беспорядок устраивает разнос прислуге. Оттого и ходят они в светлых сарафанах и льняных рубахах, чтобы легче было заметить малейшее пятнышко или другую несуразность.

«Его, должно быть, раздражает мой грязный сюртук!» – ухмыльнулся про себя Мармеладов. Вслух ничего не сказал, но с радостью переоделся в халат с барского плеча – бархатный, темно-бордовый, – а свою одежду отдал служанке в чистку.

Городницкий, приплясывая от нетерпения, поджидал его на первом этаже.

– Ах, друг мой… Разрешите вас так называть? Обед будет готов через час, а я пока устрою вам экскурс – поверьте, есть на что полюбоваться.

– Без сомнения! Уже по внешнему виду этого особняка я сделал вывод о тонкости вашего вкуса, – гость не лукавил, ему и вправду нравилась простая и элегантная архитектура. – Но прежде хотел перемолвиться со своим…

– Кучером? О, не волнуйтесь. Я отправил его на кухню. Со слугами будет повеселее, да и накормят от пуза. А мы культурно побеседуем. Не откажите в любезности! Да к тому же, обсудим последние новости из Белокаменной. Намедни письмо получил, от доверенного человека. Сообщает, дескать, юных дев хватают в Нескучном саду за волосы, тащат волоком к реке, вырезают сердце и бросают в воду. Убитых больше сотни, город в смятении, в панике. Знаете вы про такое?

– Нет, не слыхал, – сыщик и бровью не повел.

– А я вам объясню, отчего ужасти подобные происходят. Даже у нас, в глуши, на десять мужиков непременно один дурак, трое буянов, да пятеро пьют до беспамятства. А в Москве народу немерено. Значит и дураков, и буянов, и пьяниц намного больше. От них беды-то, от них кошмары.

Мармеладов не стал спорить. Хозяин легко переменяет настроения, может осерчать на ровном месте. Оставит без обеда. Поэтому соглашался, а попутно и картины хвалил. Помещик развесил их повсюду. Тяжелые рамы создавали занимательную иллюзию: будто смотришь не на холст с красками, а в распахнутое окно природой любуешься.

– Зимой особенно хорошо, – мечтательно протянул Городницкий. – Окна не открываем, чтобы дом не выстудить. А на стекле – изморозь, ничего не видно. Зато зайдешь в музыкальную гостиную – там весна, в банкетную залу – там золотая осень. Но особливо мне нравится эта комната. Лето…

Разнообразные настроения выплескивались с холстов на зрителя. Печальные ивы оплакивают затянутый ряской, умирающий пруд. А тут два дуба на опушке сплелись корнями и яростно бодаются – кто кого повалит, не понимая, что если рухнет один, то обоим смерть. Или огромное, в полстены, ржаное поле, колоски разметались вокруг тропинки, как волосы зачесанные на пробор.

– Вы не любите людей? – спросил Мармеладов. – Мы прошли уже пять комнат и везде сплошь пейзажи.

– Люди, ежели на них долго смотришь, утомляют. А природа – нет. К тому же, я «Русалкок» в спальне повесил, – помещик скабрезно захихикал. – И здесь, во ржи, видите? Ближе к горизонту. Разве не люди?

Черные мушки терялись на огромном полотне. Художник взял тончайшую кисть и самым кончиком, практически одним волоском, прописал силуэты жнецов. Этот сюжет кое-что напомнил сыщику.

– Михаил Андреевич, не объясните ли мне, городскому недотепе… Почему ваши луга скошены, поля убраны, а на землях барона – трава по пояс?

– Некому косить. Мужики разбежались. Часть ко мне прибилась, иные в Красном теперь живут. Но большинство в Москву ушли, искать быстрый заработок. А у горстки, по-прежнему обитающей в нетронутых пожаром хижинах, силенок на эти луга не хватает.

– Не хотите взять себе на покос?

– Мне чужого не надобно. Своего в избытке. Построил маслобойню, мельница есть, винокурня… Допустим, велю я луг баронов скосить. Курляндским родственникам да нашим земским чиновникам навру с три короба. Но что потом апостолу Петру скажу? В Писании четко сказано: не укради.

– Там также сказано: не убий, – пожал плечами Мармеладов. – По этой статье святой привратник спросит за сегодняшнего…

– Мерзавец стрелял первым, значит грех на нем, – голос помещика не дрогнул. – Прицелься он удачнее, и погубил бы не одного меня, а дюжину жизней. Я ведь много пользы для общества делаю. Содержу молодых талантов – музыкантов, актеров, одного юного живописца. Самородок! Но семья его бедствует, а в художественном училище строгие правила – нечем платить, ступайте за порог. Так бы и выгнали мальчишку, загубили чистейший талант. Благо, у меня есть связи… Узнал эту историю. Оплатил весь курс, стипендию выделил. Пусть кормит больного отца и братьев. Если я застрелю сорок головорезов, а одного гения спасу… Сдается мне, на небесах поймут правильно.

Схватив гостя за руку, Городницкий потащил его по лестнице на второй этаж.

– Сами оцените! – приговаривал он на ходу. – Сюда, в гостевую спальню, пожалуйте. Входите, входите же!

Мольберт стоял в затемненном углу, нарочно, для пущего эффекта. На холсте жила роща, пока еще не ограниченная никакими рамками. Деревья сползали за края, теснились, надвигая тень на соседей, толкались ветками. А в центре картины меж двух стволов пробивался одинокий солнечный луч. В нем смешалась дюжина разных красок, было непонятно, как он умудряется выглядеть таким ослепительно-белым.

– А? Каково? – ликовал помещик. – В пятнадцать лет он такое умеет! Я не пустым меценатством занимаюсь. Вложенное в юношу, скоро вернется звонким золотом. Нынче о Левитане мало кто наслышан, но уже завтра его картины впятеро будут стоить!

Сыщик пригляделся внимательнее.

– Это осинник, мимо которого мы ехали, у сгоревшей башни фон Даниха.

– А вы наблюдательны! Юноша гостит у меня, набирается впечатлений, – Городницкий глянул в окно. – Да вот он!

Нескладный паренек в желтой рубахе, тонконогий и взъерошенный, сидел на колоде для колки дров. Скрючился, привалившись спиной к воткнутому наискось топору. Не очень неудобно, но, видимо, под таким углом сад открывался во всей красе. Художник делал наброски на листе бумаги, широкими, размашистыми штрихами, намечая контуры беседки, притаившейся за деревьями. Послюнявил грифель и нарисовал дощатую крышу. Вывел округлый бок яблока и кургузую ветку. Перевернул лист и начал сызнова, свернув голову влево. Острый кадык нервически дергался на худой шее.

– В работу погружен по самую маковку. А свет передает… Он одержим солнцем! Идемте!

Хозяин поманил в собственную спальню, обставленную убогой и ветхой мебелью. Может, оговорился и это комната прислуги? Нет, смотри-ка, уже помянутые русалки-купальщицы над узкой и с виду жесткой, кроватью… Выходит, к себе барин относится не менее строго, чем к окружающим.

– Поглядите на эту картину! Задворки усадьбы. Обычный амбар и грядка, заросшая крапивой. Но свет играет! А? А?! Не просто красоту, саму энергию солнца умудряется запечатлеть. Я тепло от картины чувствую. Просыпаюсь и тянусь к ней.

– Вы и вправду видите одну лишь красоту? – спросил Мармеладов.

– А что же? – опешил помещик. – Что увидели вы?

– Страдания. Мальчик недавно потерял близкого человека – мать умерла от чахотки…

– Но от-ткуда вы знаете?

– Вы упомянули его семью – отца и братьев. Ни слова о матери. Стало быть, ее уже нет. Отец, вероятно, страдает от той же хвори, но поскольку мужчины покрепче, пока держится. Художник старательно выписывает солнечные лучи, заряжает особой силой, чтобы они не погасли. Это реакция на смерть его любимой женщины, угасавшей долго и безнадежно. Наличие жены или невесты в столь юном возрасте сомнительно. Остается мама.

– Про чахотку как догадались?

– Это единственная болезнь, которую лечат солнцем. Но у семьи нет денег уехать на юг Италии из нашего губительного климата. В нужде живут, вы сами подчеркнули.

– Вы, друг мой, не только наблюдательны, но и весьма чувствительны, – восхитился Городницкий. – Пойдемте, я покажу еще одну коллекцию.

Обеденная зала раскрыла истинное пристрастие хозяина дома. Охотничьи трофеи выставили напоказ, чтобы пирующие могли в полной мере оценить вкус блюд и кулинарные изыски, а заодно провозгласить тост за меткий глаз и верную руку. И по сотому кругу послушать байки.

– Медведя с черным ухом удалось подстрелить, когда он полез в дупло, к диким пчелам. Представьте, топтыгин достался мне фаршированный медом!

Шутка эта явно повторялась здесь часто.

– А этого травили собаками, – помещик щелкнул кабанью морду по острым клыкам. – Загнали в узкий овраг, но… Как подойти?! Зверь матерый, загривок в седине. Вспорет брюхо одним ударом – и псу, и человеку. Послали мужика с попоной, чтобы на ровное место его выманил. Там подстрелить удобнее. Ждем за деревьями, целимся. Мужик возвращается: «Все, барин, сдох!» С чего бы? Повар позже заметил, что сердце у кабана было порвано напополам – он потешался над ужимками нашего горе-тореадора и помер от смеха!

Волк с оскаленной пастью. Лиса с зайчишкой в зубах. Фазан с золотисто-черными перьями и белым ожерельем на шее, взлетающий над спинкой кресла-качалки в углу. Чучельник постарался на славу, сохраняя добычу на долгие годы. Уже и байки забудутся, а лосиная голова над дверью по-прежнему будет потрясать исполинскими рогами.

Возле экспонатов на расписных подставках стояли ружья.

– Содержу в отменном качестве, хоть сейчас на плечо и в лес! – Городницкий погладил приклад ближайшей двустволки горделиво и вместе с тем бережно. – Охотничьи новинки из Европы и Америки выписываю. В полгода раз. Выйдет свежая модель и тут уж никаких денег не жалко.

– Неужто прежние ружья успевают устареть за столь короткий срок? – спросил сыщик. – Ломаются, может быть? Осечки дают?

– Бог с вами! Вот эта старушка стреляет безотказно. Дед мой с ней за дичью хаживал, а я первого селезня добыл. Но господа Зауэр, Бердан и Браунинг постоянно улучшают дальность стрельбы, а вес оружия облегчают. Или ремень соорудили, который не натирает плечо и шею. Фильдеперсы всякие. Дерут, правда, по сто рублей, но это с доставкой из дальних стран.

– На зверя ходить теперь приятнее?

– Какое там. Пристреляешься, палец привыкнет к курку, а щека – к ложе… Бац! И заново привыкай, с нуля. Охотники при встрече не шкурами хвастают, а стволами меряются. Навязали нам эту моду, как барышням – шляпки. Не важно, завалишь ли ты косолапого с одного выстрела. Важно, чтоб берданка была фанфаронистей, чем у соседей.

Он немного поворчал, но Мармеладов не слушал. При упоминании соседей в голове его стали вспыхивать гирлянды обжигающе-ярких мыслей о погибшем бароне, темной башне и украденном доспехе.

– А с чего тот пожар начался? Узнали в итоге?

Оборвал помещика на полуслове, довольно бестактно. Тот не рассердился, а посмотрел на гостя с неуемным почтением.

– Вы по особому делу прибыли, угадал? С праздным любопытством в здешнюю дебрь никто не сунется. Вы, однозначно, следователь. Не качайте головой, понимаю – секрет, но иначе быть не может. Эта достойная восхищения догадливость ваша. Цилиндр. Такие статские советники носят. А касаемо того пожара… Начался он в кабинете у фон Даниха, это надежно установили. Вроде и тело там нашли. Но странно: быть при сем, видеть огонь или дым, а тревогу не прокричать. Обсуждаем мы с соседями, меж собой, что барон к тому времени, поди, уже умер. Удар хватил. А может некто в черном плаще прискакал и того…

– Второе более вероятно, – произнес сыщик. – Убийца и вернулся, чтобы следы замести. Кирасу забрал. Эта улика прояснила бы…

– Но что? Что?

– Рассудим логически. Сам по себе кусок железа вряд ли важен. Искореженный до крайней степени, даже чеканку не разобрать.

Он замолчал, вибрируя и сверкая, как левитановский луч солнца.

– Чеканка! В ней вся соль. Рисунок – это подсказка. Герб или геральдическая фигура, которая укажет на виновника.

– Жаль потерять столь вескую улику.

– Жальче, чем вы можете представить. Есть у меня знакомый кузнец, он бы вмиг доспех выпрямил. Контуры я успел зарисовать, правда, коряво, но тут уж…

Сунулся в карман за газетным листом и застыл на месте. Ничего нет. В другом тоже пусто. Испуг скрутил каждый сустав, но оторопь быстро прошла.

– Фу-у-ух, да ведь это ваш халат, Михаил Андреевич! А я чуть было… У меня в сюртуке осталась важная бумага. Как ее найти не подскажете?

– Кликнем прислугу, она принесет.

Городницкий позвонил в колокольчик, стоявший на серебряном подносе в самом центре обеденного стола. Дворецкий вошел, распахнув двери без единого скрипа.

– Осип, пора уж к обеду накрывать. И поторопи Марфу, пусть одежду г-на Мармеладова сюда предоставит!

Величественный слуга бесшумно удалился. А через минуту прибежала суетливая баба с крысиным лицом и запричитала:

– Ой, не успела, ба-а-атюшка-а! Щетиной прошлась, скребла и терла. А отпарить-отутюжить не успе-е-ела-а! Уж прости, не серчай на дуру грешна-а-аю! К обеду кончу, истинный крест…

– Погоди, визгопряха[97]! Не части, – фыркнул барин. – Ответь-ка: ты газету из карманов сюртука вынула? Прежде чем чистоту наводить?

Баба мелко закивала, теребя зеленый платок, наброшенный на плечи.

– Вынула, вынула! По кучкам разложила: направо денюжки, налево бумажки, а посередке гвоздь. Вертать буду в те самые карманы, не извольте беспокоиться.

На слово «гвоздь» помещик никакой реакции не выказал. Чему удивляться? Проживая в сельской местности, люди привыкают таскать с собой полезные мелочи.

– Ты не отвлекайся! Про газету сказывай, куда дела?

– На сундук положила. Поверх одеялы.

Мармеладов догадался, что барин заставляет прислугу проводить весь день на крышках огромных ларей со скарбом – использовать их как стол или скамейку, а ввечеру и спать поверх ложиться, чтобы вор не залез тишком внутрь.

– И где теперь этот лист? – допытывался хозяин.

– Я не трогала, – выпалила Марфа с чрезвычайным упором на «я».

– Но кто-то трогал? – уточнил сыщик.

– Богдан трогал. Истопник наш. Цапнул и лыбится: «Надоть под дровишки сунуть, чтоб разогрелись поскорей».

– Это какие дровишки? – пришпорил Городницкий.

– Знаемо какие. На которых обед готовят.

– А давно готовят? – рухнувшим голосом спросил Мармеладов.

– Да полчаса уж.

Оборвалась и эта ниточка. Сгорела в печи, потрескивая дешевой типографской краской. Не улика, скорее, намек. Но без него поймать Пикового Туза будет намного сложнее.

– Почто ж ты, шленда[98], не перечила? Чужую собственность позволила сжечь, – рассердился барин. – Поступок этот хуже воровства. И себе выгоды не сделала, и гостю нашему сплошной убыток…

– Перечила! – потупилась служанка. – Но вы же знаете, Богдан как водки напьется – неподатливый. Упрется рогом, яко индрик-зверь[99]. Шатается, буровит: «Нужна господам така газета! Оборвана косо, еще и сажей испачкана. Добром отдай, а не то отберу!»

– Глупая ты баба! Надо было подмогу звать.

– Я и кликнула! Приезжий кучер… Черноглазый, – зарделась, видать понравился Ефимка: казистый, щеголь, к тому же обходительный. – Отнял газету и сел мальцов наших грамоте обучать. Сожжешь, дескать, опосля того, как буквы вызубрят.

– Значит, цела страница?

– Цела, батюшка! Цела, родимый! Что с ей станется, ежели в печи не жечь?

– Э-э-э, гусыня! От твоих завиральных бредней, того и гляди, удар хватит… Беги на кухню и неси сюда ту самую газету.

И вдогонку взметнувшейся юбке, прокричал:

– Да с костюмом поспешай, макитра[100] дырявая! Обед скоро.

XXVIII

Трех минут не прошло, а Мармеладов уже бережно расправил потертый лист на столе.

– Поверху, два фрагмента с волнистыми линиями и загибами. Снизу зубцы острые, – провел пальцем поверх угольных линий, разбирая свои зарисовки. – Это лев. С кудрявой гривой.

Городницкий с воодушевлением разглядывал каракули, но на предположение сыщика поморщился.

– Бросьте. Барон из Курляндии, а не из Лондона какого. Это там львы на гербах. У нас такие зверушки не водятся. Тут, скорее, орел.

– Это как ему крылья надо вывернуть, чтобы в углы вписались? За спиной сложить, а голову сильно вниз опустить…

– Ну-у-у… Может он змею долбит.

– А у змеи острые шипы на брюхе?

– Когти орлиные! Вот эдакие.

Скрючил правую руку и вцепился в левое запястье.

– Великоваты когти, – усомнился Мармеладов. – Или крылья, напротив, слишком скромные.

Помещик метался глазами по своим охотничьим трофеям, мысленно примеряя оскаленные морды на рисунок. Потом схватил газетный лист и, в привычной уже манере, потащил гостя из комнаты.

– Знаю! – восклицал он. – Знаю! Я зимой от тоски и безделья изучал «Общий гербовник Всероссийской империи». Гербы, блазоны ныне известных и давно позабытых дворянских родов. Там видел…

В кабинете схватил гусиное перо, открыл чернильницу и, не присаживаясь к столу, нарисовал чуду-юду. Линии цвета индиго сложились в орла с львиными лапами и конским хвостом.

– Что за бессмыслица?

– Гиппогриф[101]! Про него писали Лукиан и Ариосто.

– Припоминаю. У нас тоже сочиняли. Одоевский? Нет, Вельтман, его мистические фантазии. Но вряд ли гиппогриф, многовато в нем деталей.

– Да? А ежели обычный грифон[102]?

Помещик пододвинул плетеный стул сыщику, сам примостился на выдвинутых ящиках.

– Может, дракон? – предположил Мармеладов.

– Отнюдь! Он фигура не геральдическая…

Спорили долго. Дважды от двери раздавалось вежливое покашливание Осипа, на третий раз в кабинет ворвался юный Левитан.

– Будет вам! – воскликнул он. – Заперлись на час. Давно обед стынет.

– Час? Какое там. Минут двадцать, не более.

– Сами взгляните.

Городницкий достал из кармана хронометр.

– Ох ты, Господи! Точно, час. Но, видишь ли, Исаак, мы с моим давним другом – статским советником Мармеладовым, следователем особой важности! – должны распознать знак, намеченный углем.

– И немедля сядем за стол? Я вам сейчас изображу. Загадка простая.

Художник достал белоснежный лист из папки для набросков, скопировал детали картинки, дополнил короткими росчерками. На бумаге проступили две розы, которые переплелись стеблями и пронзали друг друга шипами.

– Ловко! – похвалил помещик. – Волшебно! А мы-то, мы-то… Орел, лев… Хе-хе. А здесь цветы!

– Судя по контурам, иной вариант вряд ли отыщется. Пойдемте уже обедать, там такая красота!

Восхищение юного живописца стало понятно, едва сыщик увидел накрытый стол. Достойная картина, сочные краски лета. Зелень малосольных огурчиков, – а они такие хрусткие, с тонкой кожурой и все одного размера, будто по линейке выбирали, – с налипшими перьями укропа. Желтые, нет, прямо-таки золотые дольки картофеля, обжаренные в масле и посыпанные мелко рубленными перьями лука. Глубокая плошка с белоснежной сметаной, настолько густой, что можно резать ножом и ломтями на хлеб складывать. Рядышком свежий ржаной каравай. Ароматный бок распорот надвое, обнажая нежный мякиш, который непременно хочется выщипнуть пальцами и тут же отправить в рот. Еще лучше макнуть по пути в соус из толченых ягод, кисловатый, ядрено-красный, идеально подчеркивающий вкус дикой птицы. А в центре стола – огромное блюдо, ради которого затевалась эта кулинарная вакханалия: бекасы и дупеля уложены кругом, выставляют свои оттопыренные гузки наружу, так и напрашиваются – наколи-ка, барин, на вилку. Да поскорее!

– Ordinaria villa gaudium[103], – улыбнулся помещик, подвигая к себе графин с фиолетовой наливкой. – Не желаете, господа? Смородиновая…

Мармеладов, успевший переодеться в чистый костюм, ответил отказом – в голове и без того туман, нет нужды усугублять. Юноша тоже не стал пить. Радушный хозяин не обиделся, велел подать гостям воды, а сам с удовольствием выкушал рюмочку и пустился в рассуждения.

– Деревня перед городом сплошные преимущества имеет. До вечера буду перечислять, и то не сосчитаю. Вы, горожане, живете как закорючки в амбарной книге. За все платить вынуждены: жилье нанимать, еду покупать. Дворнику – пятак, извозчику – гривенник, цирюльнику вообще полтину! Каждодневно – деньги, деньги, деньги. А взамен что получаете? Иллюзию цивилизованной жизни. Миражи вы скупаете, вот как! Вечно куда-то бежите, толкаетесь локтями, деретесь за кусок пожирнее. Шум, смрад, долговые расписки… А в деревне тишина и покой, воздух – не надышишься! Опять же, рыбка ловится. Зайцы скачут непуганые. Яблоко с ветки сорвал и уже счастлив. Мне возражают: зато фонари на улицах Москвы целую ночь горят. Светло! Зачем? Ночью должно быть темно, чтобы спалось крепче. Но куда там! Вам нужны заменители солнца, потому что от заката до рассвета продолжаете бегать, толкаться и суетиться. Города омерзительны именно по этой причине: они лишают людей тишины и покоя…

Городницкому не требовались собеседники. Он с радостью обрушил на гостей водопад своих мыслей, надуманных одинокими вечерами. Прислушиваясь к размеренному монологу, художник расправлялся уже с третьей птичкой, а сам с вожделением поглядывал на зажаристый бок четвертой. Мармеладов ел без аппетита, механически, хотя и сильно проголодался. Перед внутренним взором пульсировал знак двойной розы, словно выложенный из затухающих угольков. Дунет ветер – картинка вспыхнет красным. И тут же гаснет, до следующего порыва.

Покойный барон был связан с Ожаровским. Оба расширяли разум путем телесной невоздержанности. Прежде сыщик предполагал, что к этому причастна лишь высокородная молодежь: пресытились традиционным развратом и переключились на необычные формы, вычитанные в книгах де Сада. Но каким образом в эту компанию затесался пожилой затворник, не особо в высшем свете привечаемый?! Племянница-фрейлина затянула в водоворот? Сомнительно. На старости лет идеи французского извращенца вряд ли кому придутся по душе. Они увлекают неокрепшие умы, способны будоражить юных чацких, но уж никак не закостенелых фамусовых.

А вдруг наоборот: дядюшка привил Лизавете вкус к странным играм и порочным развлечениям? Предположение дикое, но не беспочвенное. Садистские пытки не пугали прекрасную деву, она испытывала удовольствие от ударов плеткой. Сыщика передернуло: лет пять назад каторжный надзиратель огрел его треххвосткой по спине – руки чесались показать свою власть над заключенными. Туго сплетенные ремешки, с узлами на концах, впились в тело и боль свернула небо до размеров горошины. Как такое может понравиться?! Разве что с малых лет приучать. Дети переносят розги куда терпеливее, чем взрослые. И к последующим угрозам – «Ужо я тебя высеку!» – относятся с беспечностью. Именно поэтому регулярные наказания поркой не способны изменить озорника в примерного мальчика. Но могут превратить примерную девочку в озорницу.

Допустим, фон Даних долгие годы устраивал с Лизой порочные эксперименты. С ее помощью собрал при дворе нескромных дам и кавалеров, после чего стал обучать непотребствам уже целую группу. Предводителем заделался. Вот! Отсюда и кираса со сплетенными розами. Это символ власти, которую получил барон над молодыми дворянами. Князья да герцоги воротили нос и не желали общаться со старым интриганом, тогда он соблазнил их детей и внуков. Вчерашний изгой строил планы на будущее и ждал, когда его «птенцы» оперятся и займут ключевые посты в империи – вот тогда на него снизойдут почет, богатство и особые привилегии.

Не дожил. А его последователи желают сохранить тайну, заметают следы. Вероятно, Ожаровский или кто-то из его единомышленников послал наемного убийцу с двумя целями – спрятать подальше компрометирующий доспех, а заодно устранить человека, сунувшего нос в это запутанное дело.

Постойте-ка! Это совсем не объясняет, что за таинственная барышня ополчилась на садистов. Сыщик чувствовал – разгадка близка, но последний фрагмент головоломки пока ускользал. Не складывается история, пока непонятен мотив жестоких убийств. Придется расспросить польского дворянчика более детально, пусть выкладывает карты на стол.

Пикового Туза в первую очередь!

XXIX

После обеда Левитан спешно откланялся, не желая упустить идеальное освещение. Солнце только-только начало сползать к горизонту, удлиняя тени и заливая окрестности расплавленным янтарем. Домики, деревья и люди тонули в послеполуденном мареве. На закате тягучая живица застынет, погружая все поместье в крепкий, как драгоценный камень, сон. Городницкого разморило уже теперь и, чтобы взбодриться, он велел сварить кофе.

– Подавай в бельведер, Осип! Мы поднимемся… Подышать…

На крыше была устроена беседка с двумя резными скамейками. Панорама открывалась чудесная, стократно подтверждая недавние рассуждения о тишине и покое. Лишь сгоревшая башня вдалеке омрачала пастораль.

– Чертаново, – протянул сыщик. – Подходящее название для козней нечистого.

– Думаете, от черта лысого происходит? – усмехнулся Михаил Андреевич. – Ан нет. Давным-давно в наших местах проходила граница Московского княжества и чтобы соседи на окраины не зарились, делали засечную черту – валили сосны. Сквозь этот бурелом врагу не пройти, а особливо на коне не проехать. У черты и выстроилось имение, оттого Чертановское. Но вы правы, бесовщины в наших местах хватает.

Он отпил из фарфоровой чашки, поморщился и добавил сахару.

– У барона… Упокой, Господи, его отвратительную душу… Странные были причуды. Надевал этот свой рогатый шлем в полнолуние. Ездил в город в таком престранном виде, на машкерад. Возвращался среди ночи, поднимался на вершину проклятой башни и стоял в лунном свете – вылитый черт. Пугающее зрелище…

Маскарад! Знакомое словечко, так польский граф называл их потаенные встречи. Вот еще одно подтверждение: фон Даних участвовал в грязных оргиях. Но это не повод для убийств. Шалости весьма противные, однако, дворян никто не заставляет, силком не тащит. Отчего же незнакомка с гвоздем взъелась на фрейлин? Может, прав Хлопов: ревность – сильнейший мотив. Влюбилась в красавца, а придворные вертихвостки его увели. Или Ожаровский – зеленый фрак, – пытался сманить кавалера. Выходит, убийца тоже из общества двойной розы и сознание ее уже расширилось достаточно сильно, чтобы втиснуть и оправдание пыток ближнего, и презрение к шестой заповеди. Но по какой причине ревнивица подбрасывала тузов из глазетной колоды?

– Или эти его пленницы, – помещик ожил после первой чашки и сразу налил вторую. – Вам добавить молока? Сахару, может быть? Нет? А я, пожалуй, кусочек…

– Пленницы? – Мармеладов решил, что ослышался.

– Барон посулами и обманом заманивал в имение молодых девушек – деревенских, городских, без разницы, – а обращался с ними жесточайшим образом. В подвале держал, за решеткой. Уморил не меньше дюжины. Не верите? Я и сам отмахивался, мол, сплетни. Но возвращался зимой из Красного, у них там доктор – настоящий кудесник, зуб больной вырвал, а я и не почувствовал… Гляжу, курляндская карета в снегу застряла. Кучер со слугой откапывают передние колеса, причитают: сломалась ось, отъездили. Сунулся я внутрь экипажа – объяснить по-соседски, в наших чащобах сподручней запрягать возок или сани. А там этот бурдюк, развалился на мягких подушках, и у ног его – вы подумайте! – барышня. Красивая. Видели всадницу на картине Брюллова? Одно лицо. Бледная, еле дышит. Платье роскошное, прическа заверчена высокая, но лежит на полу. Как собака. Ошейник кожаный поперек горла. Цепочка на кулак барона намотана… Заметил меня, вопит: «Чего надо?! Куда лезешь? Пшел прочь!» Ох и чесались руки выбить его гнилые зубы! Заявил в полицию: нездоровые безобразия, дескать, творятся. Но… Фон Даних был гласным в земском собрании, предводитель уездного дворянства ему покровительствовал. Сами понимаете, никакого расследования не проводилось. Меня же перестали звать на заседания и ассамблеи. Я-то и раньше не ходил, чтоб на глупости не отвлекаться. Прежде, хоть и называли за спиной «бирюком», а приглашения присылали. С тех пор – шиш с отрубями.

Мармеладов задумался.

Получается, не только по доброй воле являлись на проклятые маскарады. Иных принуждали. Отсюда и новый мотив: рабыня, страдающая в заточении, могла убить барона, чтобы вырваться и сбежать. Но зачем, при таком раскладе, резать остальных? Непонятно.

– Вы наблюдали пленницу в карете недолго, но вспомните… У нее светлые волосы?

– Светлые. Откуда вы узнали? Кудри такого редкого оттенка, с золотистым отливом. А кожа бледная, матовая… Статуя мраморная.

– Она! – сыщик вскочил и зашагал по беседке, не в силах сдерживать нервное возбуждение. – Это она! Та самая, которую я ищу.

– Верно ли? Узница барона сгорела во время пожара.

– Нет, позавчера я встретил ее в Москве.

– Значит, выбралась красна девица из темницы. Спаслась! Набрехала мне, выходит, Ермолаевна. Выжила из ума, на старости лет. Ах, вы не в курсе… После того происшествия, – Городницкий бросил взгляд в сторону чернеющих руин, – приютил я кухарку из Чертаново. Обгорела сильно, понятно было, что долго не протянет, ну да в поле не бросишь. Не по-божески… Неделю мычала в забытьи, а воскресным вечером, сижу подле нее, читаю вслух Псалтирь для успокоения души. Очнулась, вылупилась на меня, не узнавая, и закричала: «Огонь! Огонь! Погибель!!! Башня загорелась, а девка в подвале сидит, несчастная. И никто про то не ведает!» Дальше речь стала бессвязной, но обрывки разобрать удалось. Кухарка тайком носила в темницу еду, кормила сиротку, жалела. Порывалась устроить ей побег, но убоялась гнева своего хозяина, который за такой проступок кожу мог живьем содрать. Причем с обеих. Ермолаевна повторяла: «Бедная, бедная Анна!» С тем и отошла, ничего сверх того не добавила.

– Анна? Отличная зацепка! По имени мы обязательно вычислим таинственную пленницу.

В этот момент Мармеладов напомнил помещику собственного пятнистого пса, когда тот чует добычу и вытягивается в охотничью стойку – от кончика носа до вздрагивающего хвоста, неподвижный, но до краев наполненный азартом. Сыщик заметил внизу извозчика, греющегося на солнцепеке у конюшни, закричал на весь двор:

– Запрягай, Ефимка, едем немедля! Простите великодушно, – это уже вполголоса, обернувшись к хозяину, – что срываюсь без объяснений…

– Понимаю, друг мой, – вздохнул Городницкий. – Следственные дела отлагательства не терпят. Одну просьбу позвольте. Опосля того, как вы отыщете разгадку, изловите убийцу… Приезжайте в гости и расскажите все в подробностях. А я, по такому поводу, велю кабанчика на вертеле зажарить или щуку на угольях…

ХХХ

Обратно ехали по Старой Польской дороге[104]. Без лихого свиста, без искры от подков, но обгоняли редкие подводы и тарантасы. Ефимка не оглядывался, хотя задумчивость седока ощущал даже спиной. Долго молчал. Верст десять, не меньше. Но извозчичье нутро взяло свое:

– А я чичас неспроста на конюшню сбежал, – напевно протянул он. – В кухне житья не стало. Марфуша эта сперва меня глазами ела. Потом начала поближе присаживаться. Хочешь, грит, водки выпить? А у меня принцип: уже десять лет на извозе и за это время – ни рюмки. Беда ежели пьянь полезет экипажами управлять! Да и понятно, к чему навязчивая баба клонит. Сбежал от нее, спрятался в уголке – с ребятишками азбуку учить. Нет, приперлась. Отдай, грит, газету! Барин твой требует. А сама титьками своими об меня так и трется… Я и ушел к лошадям, мол, надо овса задать. Цельный час проболтал с конюхом. Хороший паренек, но глупый. Расспрашивал, как за скакуном ухаживать. Вот, грит, ему хвост и гриву подкорочу чуток – не будет вреда. Пришлось поучить уму-разуму. Это же андалузский конь, такого нельзя стричь. Резвость мигом пропадает. А кому нужен медленный жеребец? Ни доехать вовремя, ни в пути покрасоваться…

Мармеладов схватил кучера за плечо и силком развернул назад.

– Что ты сказал? Повтори!

– Э-э-э… М-медленный… Никому не сдался…

– Нет, другое. Андалузский конь. Это достоверно?

– А-а-а, в этом вопросе я разбираюсь, – хвастливо подбоченился Быстряков. – Барышников на шельмовстве ловлю, цены сбиваю. По статям да породам среди нашего брата первейший знаток. Андалузец это, чистокровный. Пожалуй, рублей пятьсот стоит.

Всю прежнюю жизнь сыщик ни разу не встречал таких коней, полслова о них не слышал. А тут за три дня – второй раз. Кто-то на приеме у Долгоруковых ставил испанского скакуна в штос… Кто? Вспоминай, дырявая голова… Апраксин! Он же предупреждал, или, выходит, угрожал: сунешься в Чертаново – прощайся с жизнью. Неужели юный князь нанял убийцу и выдал росинанта из личных конюшен? Какой в этом прок? Разве что тоже любил по маскарадам шастать. А баронесса? Близкая подруга старого извращенца и спутница молодого хлыща. Она тоже в курсе странных дел, творящихся под знаком двойной розы? Да ну их к лешему. Пусть Хлопов с важными особами разбирается, на то он и следователь по особо важным. Митю надо навестить. Тем более, что обещал, и приятель ждет уж, поди, с самого завтрака.

– Цилиндр твой теперича худой. А, барин? – прервал его размышления извозчик.

– Худой.

– Не одна дырка, а две. Сюда пуля вошла, – грязный палец нырнул в отверстие с рваными краями. – А здеся вышла наружу, – второй палец высунулся из шелковой тульи. – Носить такой убор солидному господину – срамота! Так?

– Так.

Помолчали. Мимо скользнул черно-белый придорожный столб, за ним второй, третий.

– Отдай шляпу мне, – предложил Ефим.

– Сам же сказал – срамота?! – удивился Мармеладов.

– Зато и польза. Заскучает пассажир, а я его историей побалую. Возил-де знаменитого сыщика смертоубийство расследовать. Приехали в лес и нарвались на банду разбойников. Те – трах-бах! – палят из ружей. Насилу ушли. Благодаря моей выдержке, храбрости и умению управлять одной рукой и при этом отстреливаться на ходу.

– То есть опять соврешь?

– Иначе на чай не дадут. А увидят шляпу – щедро отсыплют!

– Забирай, хитрюга. Но учти, поведаешь байку именно так, завалят каверзными вопросами. Пуля пробила шляпу, так чего ж ее не снесло на десять шагов? Или ты под огнем за эдакой ерундовиной возвращался, жизнью зря рисковал? А доложи-ка, из чего ты, милок, отстреливался?!

Кучер сдвинул шляпу к носу и почесал в затылке.

– Лады. Сочиню, чтоб без изъянов. Но не все седоки столь дотошные, как ты, барин. Большинство поохает, да и примет за истину. А врун не виноват, что дурак доверчив…

К Хлопову заехали в седьмом часу, но следователя в кабинете не оказалось. Письмоводитель долго отнекивался, твердил: «Без малейшего понятия…» Впрочем, безупречно-чистый сюртук Мармеладова и серебряный рубль, вынырнувший из его кармана, внушили доверие.

– Их благородие отправился побеседовать с супругой г-на Ковнича. С тех пор уже дважды присылал оттуда гонцов – сперва за ордером на арест, а после за подкреплением. Не знаю, чего у них там, на Знаменке, происходит, но явно не шутки шутят!

– А который дом на Знаменке?

– Велено прислать городовых к дому из желтого камня. Авось не ошибетесь…

Не соврал бумагомаратель! Двухэтажный особняк заметен издалека. Небольшой, изящный. На парадном фасаде лепные вензеля с фигуристыми нимфами, а в остальном – никакой излишней помпезности, свойственной центру Москвы.

Ворота распахнуты настежь, городовые оцепили усадьбу, а со двора доносится пронзительный крик:

– У меня ордер, мил'стивый гос'дарь! Ор-р-рдер-р! Бумага с печатями! Посему извольте немедленно открыть!

Мармеладов подошел ближе и увидел следователя, вцепившегося в бронзовую ручку в виде распустившейся розы. Он двигал взад-вперед, но толстенная дверь не шелохнулась. Зато из окна второго этажа вылетел смачный плевок, а следом раскатился презрительный бас.

– С печатями? Это не слишком удачно. Больно будет подтираться! – допил вино и выбросил пустую бутылку.

Полицейские шарахнулись от осколков, матерясь вполголоса.

– Ломайте дверь! – Хлопов перешел на визг. – Вытащите этого горлопана!

– Не советую! Шутки шутками, а произвола не потерплю, – полковник высунулся из окна по пояс, сверкая золотыми эполетами. – Я человек военный, в доме много оружия. Предупреждаю: с десяток успею застрелить, остальных саблей порубаю. А на суде поклянусь честью дворянина, что принял вас за грабителей.

– Ордер! – потрясал бумагой титулярный советник. – Арест по закону! С целью выяснения!

Громкий хлопок вызвал у него панику – присел на корточки и принялся ощупывать грудь: не течет ли кровь из раны. Обошлось. Это хозяин дома откупорил новую бутылку.

– Не верю! – Ковнич сплюнул и припал к горлышку. – Рожа у тебя сомнительная. Этим архаровцам тоже не верю! Пока не привезешь приказ за подписью министра внутренних дел Тимашева, супружницу не выдам!

Выпил еще и, обернувшись в глубину комнаты, добавил:

– Не нужно рыдать, душа моя. Александр Егорыч в обиду не даст! Я его давно знаю. Чудо-человек! А какие статуи из глины лепит. Кони, будто живые, и непременно на дыбы встают…

Сыщик помахал рукой Хлопову. Тот сморщил лицо, будто сосал дольку лимона, но велел пропустить за оцепление.

– С чем явились? Опять глупости, вроде давешнего гвоздя?

– Именно через заточенный гвоздь я вышел на след убийцы фрейлин.

Пересказ событий занял около десяти минут. Следователь недоверчиво поджимал губы, иногда фыркал, а под конец не удержался от ехидного замечания.

– Пиковый Туз – пленница общества развратников, возглавляемого бароном фон Данихом? Авантюрный роман вы сочиняете? Уверен, если сами такое в книжке прочтете, то как литературный критик разнесете автора в пух и прах. Сюжет дешевенький, доказательства шиты белыми нитками. Выразить одним словом – бред. И вы предлагаете мне учинить допрос князю из влиятельного дворянского рода на основании слов полоумной кухарки? Которая, к тому же, померла.

– Но знак двойной розы, – возразил Мармеладов, – нельзя сбрасывать со счетов.

– Дались вам эти розы! У Ковнича на двери тоже роза. Видите? И жену Анной зовут. Она появлялась на том самом приеме и сумела потом полячека ножичком чикнуть. Выходит, ваши новые улики лишь подтверждают, что я на правильном пути.

– Но мотив убийства…

– А это, мил'стивый гос'дарь, я вытрясу на допросе. Вы в наших сферах человек эпизодический. С нигилисткой этой, Лукерьей, ошиблись ведь. Зря только время на нее потратил! Догадки ваши, умозаключения… Ерунда. Но поверьте опытному дознавателю: кто сопротивление при аресте оказывает, тот уж подлинно виновен! – отрезал Хлопов и подозвал унтер-офицера. – До тех пор, пока не прибудет ордер из Петербурга, стойте кругом дома, чтоб и мышь не прошмыгнула!

Городовой козырнул, но уточнил:

– Целую ночь стоять?

– Странный вопрос. Выполнять приказание! Надо будет, три ночи в карауле проведете.

– Так точно, ваше благородие! Я к тому, что может эта… Штурмом возьмем?

– Шту-у-урмом, – протянул сыщик. – Вам виднее. Но я мельком осмотрел дом и заметил на окнах первого этажа крепкие решетки, вбиты они глубоко в стены. Такие махом не вырвешь, а палить из пистолетов они Ковничу не помешают, пока будете ломать – всех вас положит. Дверь с одного удара выбить нереально, тут и пяти, пожалуй, не хватит. Подставите себя под выстрелы сверху.

– Понять не могу, на чьей вы стороне в этой истории, – проворчал следователь.

– На стороне здравого смысла. Штурмовать в лоб – верная погибель.

Унтер-офицер замялся.

– Так-то оно так, никто под пули не пойдет. Но мы дождемся полуночи, домочадцы уснут, а г-н Ковнич выпьет еще пару бутылок вина. Расслабит хватку. А мы приставим пяток лестниц и вломимся в верхний этаж единовременно, с разных сторон. Оне заробеют, тут мы и скрутим.

– А ну-как не заробеют? Готовы вы рискнуть?

Хлопов опять скривил лимонную гримасу.

– Я готов поджечь дом, чтобы выкурить эту сволочь. Одно останавливает… Вдруг он и вправду с министром на короткой ноге? Подождем чуток. Телеграмму в столицу отбил. Ответ доставят, меня кликни, – он оглянулся по сторонам. – Там, в третьем доме, вроде чайная? Пойду выпью горяченького, с баранками. А ты пока публику разгони. Здесь по соседству, в мебелирашках, писатели проживают. Затешется такой в толпе… Насочиняет потом небылиц. Или правду напишет, это еще хуже… Ах да! Господина бывшего каторжника за оцепление выведи. В услугах его следствие более нужды не имеет.

Нарочно выбрал самый обидный тон. От подобных фраз, противных и, кажется, вымазанных чем-то липким, внутри закипает досадливое раздражение. Жжет. Язвит. Прошлые грехи выступают горечью на губах, и хочется кусать их до крови, чтобы смыть противный вкус. Ведь стараешься, жилы рвешь, суешь голову под пули. А тебя – взашей. Или под локоть хватают и волокут, на потеху толпе. Голытьба хохочет, тыча пальцами: «Глянь-ка, жулика споймали! Вроде чистюля на вид, да клейма ставить негде. Из плута скроен, из мошенника пошит. Знавали таких!»

Вслед за этим накатывает апатия. Сердце, которое минуту назад колотилось, оскорбленное и униженное, замирает в равнодушном молчании. Усталость последних дней и груз давних ошибок двумя равновеликими гирями повисают на шее, пригибая голову, скручивая тело – не выпрямишься. Уже не хочется загадок с головоломками. При подобном отношении пусть сами распутывают клубок и ловят убийцу.

Сдюжат ли?

Хлопов человечишко мелкий, забубенный. Где ему разглядеть истинный масштаб этого дела. Сейчас нагрубил, сорвал злость за то, что Ковнич приложил на виду у зевак и подчиненных. А дальше от бессилия и обиды будет с тройным усердием добиваться ареста жены полковника. Остальное – побоку, лишь бы удовлетворить мстительную свою натуру. Воистину, если у добра такие бездарные защитники, то не удивительно, что зло процветает!

Пиковый Туз от следователя ускользнет, да и молодые дворяне продолжат отвратительные шалости.

Мармеладов пригладил волосы, которые растрепал налетевший ветер.

А ему-то, лично, какая в том печаль? Немало убийц разгуливает на свободе, веруя в собственную неуязвимость. Не мучаясь угрызениями совести. Эту круговерть не остановить, всех не переловишь. Почитай, половина преступлений остаются без наказания.

Другое дело, что с маскарадами двойной розы можно покончить раз и навсегда. Раздавить скользких жаб в белоснежных манишках, а заодно и василиска поймать, их стараниями порожденного. Не ради того, чтобы помочь Хлопову или г-ну N, со всей полицейской сворой. У него теперь своя охота. Внутренняя ищейка принюхивается и торопит. Беги по следу, пока не остыл!

Часть третья. Шипы двойной розы

XXXI

К баронессе или к Апраксину? Князья живут богато, у них не меньше пяти домов в разных концах Москвы, а у госпожи фон Диц один особняк – здесь, поблизости. Лучше отправиться к ней.

Мармеладов огляделся в поисках наемного экипажа и приметил знакомый цилиндр.

– А ты чего не уехал, Ефимка? Давно же попрощались.

– Шутишь, барин? Вон, какой театр наблюдаю!

– Свезешь на Полянку?

Лихач поерзал на облучке.

– Не серчай, но я туточки задержусь. Интересно же. Того и гляди коротышка пнет кого, или по шее зарядит. А то и приступ у него начнется… поп-лек-си-чес-с-ский. Попы, небось, вывели это слово? Корявое, сложное… Ты скажи незатейливо: кондрашка хватит. Нет, намудрили.

Сыщик не стал подзывать другого извозчика, можно и пешком добраться. Заодно будет время разложить мысли по полочками и подготовиться к сложному разговору. Он шел, не замечая, как солнечные иглы вонзаются под кожу реки, вызывая мурашки на водной глади. Впрыскивают снотворное, чтобы до заката синяя змея успокоилась и затихла. Пересек Балчуг, держась левее от неспешно-пустеющего рынка, двинулся к скрипучему и шаткому мосту, названному в честь святых-целителей Козьмы и Дамиана. Обычно на ходу легче думалось, размеренный шаг помогал сконцентрироваться на решении проблемы. Но теперь Мармеладов так и не сообразил, с чего начать беседу. Зайти издалека, с ничего не значащих сожалений о сгоревшей усадьбе, постепенно приближаясь к главному? Или с порога огорошить двуличную дворянку заявлением: мне все известно, отпираться бессмысленно! Пусть ее щеки побледнеют или зардеются от смущения. Баронесса поднесет ладонь к губам, пытаясь задержать удивленный возглас. В обморок упадет от избытка переживаний, натура чувственная – это еще в театре подмечено… Хотя сначала придется одолеть цербера-привратника и мелкого беса у парадного крыльца. Соврать им про письмо от старой княгини Долгоруковой, которое велено передать лично в собственные руки хозяйки? На слуг такие доводы обычно действуют безотказно.

Но прибегать к обману не пришлось. Здоровяк в ливрее отворил решетку, едва заметив приближающуюся фигуру.

– Явился, не запылился. Заждались тебя ужо!

Дворецкий Карл-Густав тотчас потащил гостя к лестнице на второй этаж.

– Госпожа велела немедленно проводить вас наверх. Да что же вы? Сами вчера хвалились: под ноги смотреть умеете. Ан нет, спотыкаетесь на ровном месте. Сюда! В эту дверь, пожал-л-лте.

Большая комната, узорчатые обои – насыпные, ворсистые, редкой лавандовой расцветки. На российских мануфактурах таких чудес не выделывают. Заграничный товар. Дорогой. Крикливый. Мебель с гнутыми ножками. Орех и красное дерево. Нескромная роскошь, под стать хозяйке дома. Доротея фон Диц надела еще более откровенное платье, чем прошлым вечером. Распущенные волосы, перехваченные тонким золотым обручем, спадали на обнаженные плечи. Увидев вошедшего, баронесса немедленно встала из глубокого кресла, чтобы их глаза оказались наравне.

– Вы живы.

– Удивлены?

– Нет, я поняла, это еще два часа назад, – бесцветный голос, таким обсуждают погоду или другой пустяк, – когда не вернулся слуга, посланный за доспехом.

– И за моей головой.

– Он должен был стрелять лишь в том случае, если вы найдете кирасу. Во время похорон барона мы, надо признать, довольно беспечно оставили ее в башне. Но вчера, после театра, я навещала Ожаровского. Граф предупреждал, что вы опасный человек: излишне догадливый, не в меру наблюдательный и символ двойной розы вам знаком. Легко распознали?

– С большим трудом. Но благодаря этому я многое знаю о вас.

Г-жа фон Диц провела рукой по бедру, приглаживая фиолетовый шелк. Приблизилась и зашептала на ухо сыщику:

– Уверяю, и на сотую долю не представляете. Но сегодня я открою вам историю доспехов маркиза де Сада. Идемте!

– Не спросите о судьбе гонца? Почему не вернулся вовремя?

– Бросьте, зударь. Он не более чем букашка. Раздавили и забудьте.

Она поправила прическу перед большим зеркалом. Стекло, втиснутое в тяжелую бронзовую раму, потускнело от времени. Отражения в нем получались размытые, словно в туман заглядываешь. Эта дымка превратила женщину в фантастическую птицу – она потянулась, вставая на цыпочки, пышные рукава платья затрепетали, как распахнутые крылья. Такие объятия берегут для самых близких людей, но тут угадывалась другая цель. И верно: тонкие пальцы нащупали скрытые пружины слева и справа. Раздался щелчок. Зеркало отскочило от стены и мягко повернулось на шарнире, открывая потайную дверь.

– Возьмите подсвечник, и ступайте за мной! – приказала баронесса. – Вы же не убоитесь чудовищ, которые водятся в Зазеркалье?

– Мне по собственному опыту известно: нет никого страшнее человека.

Мармеладов подхватил канделябр с пятью свечами. Огоньки всполошились. Замигали, отбивая поклоны. Выпрямились, но у них не достало силенок, чтобы осветить весь зал. Гулкое эхо шагов разбегалось по углам и замирало в сгустках темноты, где притаились зловещие силуэты.

– Сюда! – баронесса позвала к дальней стене. – Посветите, зударь. Это вас заинтересует.

Между двух окон, задернутых бордовыми портьерами, висел портрет. Господин средних лет. Не красивый, но заметный. Нос с горбинкой выдавал дальнее родство с вечно-вздорными Габсбургами, а пышные бакенбарды добавляли аристократическому образу каплю безудержной дикости. Но это было замечено мимоходом, внимание привлек тщательно выписанный художником доспех с чеканкой в виде двойной розы.

– Кто он? – сыщик захрипел, горло от волнения высохло и потрескалось. – Кто этот человек?

– Мой дед, граф Фердинанд фон дер Борх-Любешюц. С него все и началось. Присаживайтесь, зударь, – курляндка подтолкнула его к деревянной скамье. – История длинная.

Фердинанд родился в 1795 году. В тот памятный день, когда великое герцогство лишилось независимости и стало одной из приграничных губерний Российской империи. Мать умерла рано, а отец постоянно пребывал во власти излюбленных пороков: пьянства, распутства и немецкой философии. Мальчик рос без присмотра, как сорняк на грядке (хотя подобное сравнение не приходило ему в голову, поскольку ни один девятилетний дворянин не способен отличить сорняк от грядки). Часто убегал на неделю, побродить по лесам – называл такие прогулки «wanderschaft[105]». Он подружился с отпрысками соседей-баронов. Вильгельм фон Даних и Николаус фон Диц тоже маялись от скуки и искали приключений. Проказы этой троицы заставили взвыть даже волколаков, по легенде обитающих за скалистым кряжем на севере. Простые люди так и вовсе страдали каждый день – то озорники сломают мельничное колесо на реке, то поспорят, кто зарубит мечом чужую корову с трех ударов…

Вскоре маленькие разбойники подросли и вышли на охоту за юбками и корсажами. Благородных девиц срочно услали в польские монастыри, а самых красивых – для надежности, – в Санкт-Петербург. Крестьяне прятали дочерей в погребах и на чердаках, а то и в стогу сена на задворках. Но треклятые охальники умудрялись отыскать, кем поживиться. В родовые замки потянулись ручейки жалобщиков, ставшие вскоре полноводными реками. Отцы бедокуров приговорили – раз у наследников избыток жизненных сил, пускай послужат на благо нового Отечества. Тут война подоспела, Буонапарте на горизонте.

– Наполеона прогнали. Наша доблестная армия вошла в Париж, Фердинанд и его друзья полгода упивались французским вином. А еще шлялись по публичным домам и великосветским салонам. Затрудняюсь оценить, где встречается больше разврата, – Доротея говорила с той же равнодушной бесцветностью. – Вернувшись домой, привезли с собой два модных увлечения. Мистицизм в духе девицы Ленорман и либертарьяж г-на де Сада.

– А также кирасу, надо полагать. Ту, в которой ваш предок запечатлен на портрете.

Баронесса опустилась на лавку рядом с сыщиком и кивнула. Пламя свечей задергалось.

– Маркиз сражался в этом панцире на полях Семилетней войны. Он сам рассказал деду, когда тот приехал с визитом в замок. Точнее, в психиатрическую лечебницу. Величайшего гения держали взаперти по навету завистников. Встречу устроили французские знакомцы. Может, они и облапошили графа: показали сумасшедшего старика и продали железо по цене золота. Но Фердинанд и вправду гордился трофеем, поэтому на первых собраниях щеголял в нем.

– Эти ваши игрища… Начинались в Курляндии?

– По возвращении из Франции три друга созвали окрестную знать на прием, чтобы разделить страсть к необычным утехам. Идеи маркиза не сразу пришлись по душе. Многие дворяне, шокированные и возмущенные, грозились положить конец игрищам – вы, зударь, подобрали славное определение, мне нравится, – но их вызывал на дуэль Вильгельм фон Даних, записной бретер, и дальше уже не возникало скандала. Недовольных хоронили. Довольные оставались.

– Много их было?

– Поначалу нет. Но через год в Зеленый замок близ Гольдингена[106], на игрища, – повторюсь, я в восторге от этого слова, – стали съезжаться до сотни гостей. Мы все хотим творить зло. Имеем стойкую потребность угнетать людей. Причинять боль, насильничать и калечить. А скрываем свои желания потому, что наше общество слабое и двуличное. Несколько лет назад барин-самодур имел законное право затащить крестьянскую девку на сеновал для непотребства или запороть ее кнутом под выдуманным предлогом. И это ему прощалось нашей потасканной моралью. Но проделай он это с княжной или графиней – о, тут бы взвились. Как посмел! Суд! Тюрьма! Эшафот!

Она улыбнулась, открывая белоснежные зубки и слегка прикусывая кончик языка. Мармеладов отметил про себя разительную перемену: баронесса вспомнила о кнутах и ее щеки зарумянились.

– А представьте, многим женщинам это нравится, – в глазах баронессы запрыгали искорки. – Иные согласны страдать и с превеликой радостью, если это доставляет удовольствие мужчине.

– Не слишком логично.

– Наоборот, только сей вариант и логичен. Страдать и мучиться просто так – вот что глупо.

Сыщик вскочил и заходил взад-вперед, нервно меряя шагами свое возмущение.

– Вы все извращаете. Все! Здравый смысл выворачиваете наизнанку. Люди стараются не причинять боли другим совсем не потому, что мораль успевает перехватить их занесенную руку. Останавливает инстинкт самосохранения: ведь на зуботычину ответят тем же, а, глядишь, и посильнее ударят. Этого никто не желает. Всякая власть, любое государство на этом ощущении стоит – пока народ боится боли, не будет ни бунтов, ни революций. Человеку боль дарована как защитный механизм, чтобы уберечь от ошибок на этапе познания мира. В детстве один раз обжегся, другой, а в третий – дуешь на горячую ложку. Хворь в теле завелась или зуб гнить начал… Кто вовремя просигналит: доктора звать пора?! Опять же, боль. А ваши речи отдают безумием.

– Людей, наделенных особым вкусом к жизни, многие сочтут безумцами. Но и про апостолов поначалу так думали, ведь они подставляли другую щеку в ответ на удар. Мы тоже, своего рода, апостолы. Мы начали строить новый мир. Увидите, через сто лет останутся лишь господа и рабы, которые точно знают, чего они хотят: одни – страдать, другие – упиваться страданиями.

– Хорошо, что мы не доживем до этого времени.

– Это время уже на пороге и громко колотит в дверь!

Она схватила канделябр и устремилась в дальний угол, высвечивая пыточные машины. Дыба с колесом – таким поднимают ведра из колодца, а тут с легкостью вздергивают людей, стягивая им локти истертыми кожаными ремнями. В другом углу – испанский осел. Поистине дьявольская выдумка! Грубая деревянная лошадка с острым гребнем вдоль спины. Сядешь – зарыдаешь. Но инквизиторам этого мало, они добавили кусачую пасть – тиски на двух винтах, чтобы зажимать пальцы «наездника», – а вместо стремян подвесили железные сапоги с жаровнями в подошвах. Подбросишь горсть угольков, раздуешь и ведьма «скачет», извиваясь от мучительной боли. Мармеладов живо представил, как горбоносый граф с портрета входит в эту залу, освещенную сотней свечей. Тащит за собой на поводке прекрасную девушку с волосами цвета спелой пшеницы, разодетую в парчовое платье. Привязывает к дыбе или, может статься, запирает в той клетке с волнистыми прутьями. А вокруг толпятся благородные господа, во фраках и манишках, но без штанов. Хрипя от нетерпения, они рвут вызолоченную парчу на лоскутки и набрасываются на беззащитную пленницу…

Сыщик вздрогнул от отвращения и тяжело опустился на лавку, но Доротея истолковала это по-своему:

– Да, зударь, вид пыточных машин невероятно возбуждает! Они настоящие. Это «адское кресло», – баронесса указала на узкий стул с высокой спинкой, – палачи города Фегенсбурга до 1846 года использовали по прямому назначению. Представляете? На нем слабые духом признавались в злодействах, которых не совершали, или оговаривали невинных – друзей, братьев, возлюбленных, – лишь бы шипы на сиденье и в подлокотниках, перестали впиваться в тело. Лишь бы прекратить собственные страдания. Таких вы считаете нормальными?

Мармеладов не пожелал углубляться в обсуждение и свернул со скользкой дорожки на другую тему.

– Вы упомянули, что в Париже друзья-распутники увлеклись мистикой. Поэтому собрания назначали именно в полнолуние?

– А вы и впрямь проницательны, зударь. Умеете чутко слушать.

Она вернулась к скамье и села, поставив подсвечник между собой и сыщиком. Старалась держать прежний, равнодушный тон, но не могла совладать с дыханием, пышная грудь норовила выпрыгнуть из декольте.

– Но я ни разу не упоминала о полной луне! – баронесса недоверчиво нахмурилась. – Ах, да, вы наверняка узнали об этом от Ожаровского. Такая балаболка! Вчера обмолвился, что приглашал вас посетить маскарад, а я сразу не сопоставила. Магические свойства ночного светила моему деду расписал лично г-н де Сад. La vie éternelle[107] луна не гарантирует, но продлить молодость позволяет. Маркиз дожил до семидесяти четырех лет, не растеряв мужской силы. Вы понимаете, о чем я? Мог жить долго и счастливо, да только уморили его проклятые тюремщики…

– На подобных пыточных станках, надо полагать? – Мармеладов обвел рукой силуэты, вновь невидимые. Желтый круг от догорающих свечей становился все меньше, укутывая зал в темноту. – У вас коллекция на зависть Великому инквизитору. Но как садисты оказались в Москве? Не сиделось в Зеленом замке, среди единомышленников?

– О, нет, курляндские розы давно увяли… В 1832 году чума забрала Фердинанда – в самом расцвете сил. Его верные друзья окружили заботой вдову и юную дочь. Они так старались, что через год родилась я. Не знаю, кто именно мой отец, на игрищах с графской наследницей забавлялись многочисленные гости. Когда мне исполнилось десять, семейные дела шли из рук вон плохо. Бароны разорились и, чего скрывать, постарели. Не было прежнего размаха. Развратничали в узком кругу, втягивая в оргии своих бастардов. С большими надеждами уехали в Петербург, но и там не заладилось. Оба старика умерли в первый год, мои мать и бабка пережили их ненадолго. Сыновья подались в Москву, чтобы начать сызнова. Я отправилась с ними, а что еще оставалось? С детства меня прочили в жены одному из подрастающих ублюдков, хотя я понимала: так или иначе буду принадлежать всем. Но Рудольф фон Диц – мой супруг, – замыслил по-другому и прогнал фон Данихов. Старший, Леопольд, осел в Чертаново, а младший, Генрих, вернулся на родину.

– Ваш муж не поддерживал идею либертарьяжа?

– Просто пожадничал и не собирался делиться. А вкусы ему привили вполне садистские. Эта лавка отполирована сотнями тел. Услышав свист плетки, люди цеплялись пальцами здесь или, смотрите, вот здесь – видите эти щербинки? Затем витые хвосты впивались в спину и жертвы палачей, переживая неистовую боль, скребли деревянный брус. Сдирали стружку, ломая при этом ногти. Кричали, срываясь на визг… Мне было пятнадцать лет. Внутри просыпалась чувственность, расцветали фантазии. В нашу первую брачную ночь супруг выпорол меня на этой самой лавке. Я тоже стонала. Не от боли, а от наслаждения. Правда, руки мне связали шелковым поясом от пеньюара, а не грубой бечевой.

Она разнежилась от воспоминаний и потянулась, чтобы прикоснуться к ладони Мармеладова. Тот отдернул руку, словно от ползущей змеи.

– Мужчине, который желает истинного наслаждения, нет надобности трепетно ухаживать и очаровывать женщину. Вы должны покорить избранницу, как военачальник – враждебную страну. Растерзать, превратить в покорную рабыню, которая готова будет принять любые страдания и боль, чтобы доставить вам удовольствие. Поверьте, эта власть пьянит крепче самой злой водки.

Баронесса выгнула спину будто кошка, которую только что погладили.

– А что, зударь? Осмелитесь поднять на меня руку? Придушить? Высечь розгами? О, по глазам вижу, вы из тех, кто осмелится и не на такое. Я чувствую в вас скрытую силу. Вы хотели бы присоединиться к нашему обществу?

– Прежде доскажите, как розы де Сада проросли на московской клумбе.

– Это грустная история. Семь лет назад Рудольф свалился с лошади. Расшибся насмерть, так мне сообщили. Доктор, осмотревший тело, намекал, что шею мужа сломали, но расследование не проводилось. А я и не настаивала, мертвеца это не воскресит. Вскоре явился Леопольд фон Даних и предложил выкупить адские машины, а заодно и дом, чтобы устраивать в нем собрания. Он намеревался возродить былые традиции. Но гости должны были приходить в масках, поскольку московская публика излишне щепетильна и помешана на репутации. Я сначала сомневалась, но… Супруг оставил после себя многотысячные долги. Да и привычных удовольствий мне, признаться, очень не хватало.

Ее отвлекло внезапное потрескивание: один из свечных огарков растаял, фитиль шипел и плевался. Доротея раздавила пламя пальцами, не заметив обжигающей боли.

– Леопольд смеялся над идеями де Сада. Пыльные книги или ржавый доспех, найденный в кладовой, – пережитки далекого прошлого. А он был человеком современным, предприимчивым, хотя и сладострастным. Поэтому поставил себе целью совместить приятное с большой выгодой и в порочный круг заманивал наследников влиятельных фамилий…

– Чтобы в будущем стать желанным гостем в высшем обществе и иметь влияние при дворе?

– Именно так. Но человеку из наших краев трудно сойтись накоротке с вашей знатью. Знаете русскую поговорку: лучше довериться турку, чем остзейцу? На первый маскарад никто не явился. Фон Даних смекнул, что ему нужны сообщницы при дворе. Фрейлинам легче подобраться к молодым дворянам – прощупать, окрутить, задурить голову… Он устроил во дворец племянницу, которую давно пристрастил к семейным развлечениям. Лизонька помогала ему. Увозила подруг в загородное поместье, а барон их обучал. Две фрейлины после оригинальных наставлений прониклись духом сплетенных роз и с тех пор не пропускали ни одного полнолуния.

– Варвара и Мария.

– Да.

Баронесса погасила вторую свечу.

– Еще четверо присоединялись к нам вобредь[108]. Но некоторые кричали: я скорее умру, чем…

– Эти, стало быть, и умирали. Много их было?

– Да помилуйте, зударь, кто ж считал? Пять. Может семь, не вспомню… Нам повезло, в последние годы появилась новая свита – для княжны Долгоруковой и ее деток. Императрица с тех пор старается почаще выезжать, куда угодно, не желая встречаться с соперницей. Катерина тоже не сидит в Петербурге. То в Крым отправится, то в Италию… Сплошная путаница. Удивит ли в такой круговерти исчезновение пары придворных девиц?!

Два огонька постигла та же участь – мимолетное прикосновение и оба исчезли. Осталась гореть последняя свеча, в самом центре канделябра. Круг света вокруг скамьи сузился, на расстоянии вытянутой руки ничего не видно.

– Анна тоже из фрейлин? – спросил Мармеладов.

– Вы и до нее докопались?! Эта красавица не сдавалась дольше прочих, несмотря на старания Леопольда. Но в том была особая пикантность. Наши гости любили ее… обуздывать. Поодиночке и гурьбой. Жаль, бедняжка сгорела вместе с поместьем.

– Это не так, – теперь уже сыщик сжал запястье курляндки, чтобы ощутить неконтролируемую дрожь. – Анна жива. Спаслась чудом и теперь убивает своих прежних мучителей.

– Жива-а-а? Так это… она?! – впервые за вечер г-жа фон Диц не удержала эмоции в узде, голос завибрировал в предвкушении скорой истерики. – Не может быть!

– Но это так и есть. И самое неприятное, что я должен изловить ее – не вас, изуверов и маньяков, а вашу жертву. Ума не приложу, где искать. Пожалуй, есть верный способ: подожду на вашем крыльце. Она доберется сюда.

– Не может быть! Это выдумка!

Мармеладов встал со скамьи, все еще держа баронессу за руку – трясущуюся, лишенную сил.

– Не волнуйтесь, столь утонченной и прекрасной даме я не дам погибнуть. Вас арестуют еще до полуночи. Эти откровения – ваш приговор.

– Нет, зударь, ваш!

Она вырвалась и сбросила подсвечник на пол. Темнота обрушилась внезапно, как нож гильотины. Слева послышались торопливые шаги. Или справа? Сыщик не ориентировался в этом зале, а эхо дразнило отголосками, усложняя задачу. Он побежал наугад и споткнулся о скамью. Лязгнула потайная дверь.

Мышеловка захлопнулась.

XXXII

Тьма ела глаза и забивалась в ноздри, липла к мгновенно вспотевшему затылку.

Упреждал старый Фарт в картежном притоне: «Вы, молодые, не за тем смотрите. Слишком горячитесь, хочется поскорее фокусы разгадать, раскрыть жульство – куда ловкач карты прячет. Но следить надо не за прорезью в жилете, а за карманом, в котором пистоль. Ведь ежели вы шулера выведете на чистую воду, то у него выбора не останется: только вас порешить!»

Точно про нынешнюю ситуацию.

Мармеладов был приговорен в тот миг, когда вошел в театральную ложу. Курляндка заявила сегодня об этом прямо с порога, но он не придал значения. Рановато возомнил себя победителем. Как же! Попытка убийства не удалась, союз извращенцев раскрыт, бежать г-же фон Диц некуда. Покается в грехах, сама протянет руки: «вяжите меня, зударь!»

Хитрая лиса водила самонадеянную ищейку за нос. Подлила маслица: «ах, какой вы проницательный, как мудро рассуждаете»… Он и поскользнулся. Плутовка исчезла, лишь хвост меж деревьев мелькает. Баронесса не собиралась всерьез зазывать безродного пса в порочную круговерть. Она тянула время. Наверняка, заранее предупредила слуг: ежели явится надоедливый тип, немедленно посылайте за князем и другими любителями роз. Скоро приедут садисты благородных кровей и раздавят букашку. Запытают до смерти, такой набор орудий под рукой. Мечта палача.

Откровенность Доротеи не оставляла сыщику шанса. Так много компрометирующих подробностей о себе открывают те, кто уверен: собеседник уже никому их не передаст. Выходит, ловушка крепкая и выбраться из нее – безнадежное дело.

Он нашарил брошенный канделябр. Полез в карман за спичками. Помнится, их оставалось две. Сосчитал, перекатывая пальцем в коробке, – три. Приятный сюрприз.

С первой возникла неудача. Чиркнул слишком сильно и тонкая палочка сломалась пополам. В руке осталась бесполезная щепка. Та-а-ак. Спокойнее… Вторую зажигал с осторожностью, но головка оказалась хлипкой и улетела по широкой дуге, прожигая яркий след – точь-точь падающая звезда. Хоть желание загадывай.

Последняя спичка скользнула по наждаку со странным звуком, будто кто-то издевательски хихикает, прикрывая рот подушкой. Да что ж такое?! Сыщик ощупал полустертый шарик – есть еще комочек фосфора. Он прижал палочку боком к шершавой поверхности, надавил сверху ногтем для надежности. И перестал дышать.

Тщ-щ-щи-и-их-х-х!

Красный фосфор фыркнул, воспламеняя бертолетову соль, смешанную с серой. Огонь вздулся с одной стороны, будто флюс на щеке. Мармеладов покрутил спичку, опуская головку вниз. На фитиле свечи заплясал миниатюрный скоморох, дразнясь и меняя цвет. За первой искрой поспешили другие, сливаясь воедино. Настоящее чудо света. Ни в чем не уступит Ростральным колоннам или Александрийскому маяку!

Люди редко радуются простым вещам, тем, что сопровождают с древних времен – хлебу, воде, огню… Мы не замечаем их в погоне за сотнями тысяч разнообразных богатств и сокровищ, с жадностью нагребая сундуки, чтоб аж крышка не закрывалась. Но стоит жизни повиснуть на тончайшем волоске, на паутинке крошечной, – в пустыне, заснеженной тайге или в таком вот каземате, – в этот миг начинаешь понимать: полные карманы ассигнаций не спасут. Их нельзя есть или пить, они не согреют и не осветят дорогу. Стоит ли разменивать жизнь на золотой дым? Довольствуйся малым.

«Кому мало малого, тому мало всего. А кто умеет жить на хлебе и воде, тот в наслаждении поспорит с самим Зевсом!» Удивительное свойство памяти: Эпикур вспомнился вроде не к месту, – чем поможет философ, покрытый мхом двух тысяч лет? – но его бессмертные мысли оказались весьма кстати. «Настоящее наслаждение – это отсутствие боли. Представь: после долгого мучения боль отпускает тебя и бывает мгновение несказанного блаженства! Его не сравнить ни с наслаждением вином, ни с наслаждением женщиной, ни с каким-либо иным».

Устремись к покою, – нашептывал призрак древнего грека; или то был внутренний голос? – к тому самому, серенькому и невзрачному, что был у тебя неделю назад. Брось это следствие, поезжай в деревню, возделывай сад или пиши критики, сидя на красивом холме. Вздор. Мармеладов знал: пока извращенцы и убийцы разгуливают на свободе, покоя не будет. Сердце истечет кровью, душа обратится в пепел, если отступить и убежать, как скулящая шавка…

Но это еще надо исхитриться убежать. Сыщик мысленно спорил с Эпикуром, а сам осматривал стены. Гладкие, крепкие… Не почудилось же ему отъезжающее зеркало, четко очерченный квадрат на фоне лавандовых обоев. Но изнутри деревянные панели плотно подогнаны друг к другу, ни малейшей щели не видно. Сколько ни налегал плечом, стены не поддавались.

Окна? Второй этаж, высоко, но попробовать сползти, цепляясь за лепнину и плющ. Бордовая портьера легко отъехала в сторону, открывая вид на заброшенный фонтан. Через двойную решетку, вмурованную в стену. Такую и за час не сковырнешь. А часа у него нет, в любую минуту заявятся…

Сколько их будет? Чем вооружены? Гвоздь в кармане бессилен против винтовок и сабель.

Об этом думать не следует. Обреченность – плохой помощник, когда надо выжить любой ценой. Мармеладов проверил остальные окна (увы, надежно запертые), заглянул за портрет, поискал люки в полу и уставился на потолок. Беленый известью, монотонно-светлый, люстра в виде розы, а вот и вторая. Символично, должно завораживать тех, кто впервые на маскараде. А вон там, над адскими машинами. Серое пятно. Неужели? Люк. Надо взобраться и проверить. Проклятье! На дыбу в одиночку не залезешь. Он поставил подсвечник на пол, а сам поволок скамью в дальний угол, с изрядным злорадством царапая паркет. Приставил наискосок, ножками к себе. Не слишком удобная лесенка, но…

За стеной раздались приглушенные голоса. Сыщик полез наверх, запрещая себе думать о том, что мог обознаться. Но непослушные мысли родились в голове, вздыбливая волосы от страха. Может, это не выход на крышу – просто весенние дожди протекли, а пятно закрасили неудачно. Или дверцу намертво заколотили много лет назад. В эту секунду он чувствовал себя игроком, поставившим все состояние на одну карту, которого терзают два противоречивых желания: поскорее перевернуть, убедиться – пан или пропал, – и вместе с тем, оттянуть момент истины.

Голоса зазвучали громче. Нельзя медлить! Мармеладов балансировал на перекладине, через которую перекинуты пыточные ремни, и держался за потолок. Пальцы его коснулись края деревянной заплатки, секундой позже наткнулись на ручку. Дернул, повис всей тяжестью, и дверца поползла вниз, дико скрипя ржавыми петлями.

– Что это? – явственно всполошились за стеной. – Открывайте скорее! Скорее!!!

Щелкнули пружины. Лязгнули затворы берданок. Сыщик не стал дожидаться продолжения, подтянулся на руках и вынырнул из лаза.

– Где он? По углам ищи.

– Убег, ваша светлость, как есть убег!

– С-сукин с-сын! – злость князя Апраксина рвалась из люка в ночное небо. – Вылез, поганец. Лестницу неси, коротышка! Да во двор людей пошли, пускай стерегут.

Мармеладов огляделся по сторонам. Неторопливо. В его движениях и мыслях не было паники. Положение, конечно, отвратительное, но пару минут назад было еще хуже – сидел взаперти, в каменном колодце. А теперь перед ним дюжина путей, надо лишь спуститься вниз. Плоскую крышу этого крыла очерчивал широкий парапет, сложенный из кирпича. Сыщик лег на него животом и свесился за край. Так, посмотрим…

У подъезда стояла карета с красно-желтым гербом. Кучер, изнывая от скуки, сбивал кнутом листья с липы, обнимающей фонарь у крыльца. Но тут из дома выпрыгнул Карл-Густав и, размахивая руками, закричал:

– Смотри наверх! Заметишь подлюгу – свисти. Понял?

Невнятное ворчание в ответ. Мажордом грозно повторил: «Свисти!» и хлопнул тяжелой дверью. Жаль, деревья с этой стороны высокие, удобно тянутся ветвями к крыше. Но перелезть не удастся – соглядатай начеку и мигом поднимет тревогу.

А на заднем дворе…

Бирючина ползет к окнам. Рискнуть и спрыгнуть? Кустарник вымахал на три аршина, но дальше пустырь упирается в высоченный забор. Пока добежишь, застрелят.

Думай, голова, соображай! Пока ты еще на плечах.

Думай.

– Несите скорее лестницу, ротозеи! – молодой князь кипел от гнева. – О, сподобились.

Счет пошел на секунды. Сыщик намеренно показался кучеру на освещенной стороне, чтобы тот выпучил бельма от изумления и дунул в свисток.

– Слышите? Со двора зовут. Курвец, видать, по стене лезет! – грянула разноголосица из люка. – Чего ты застыл, тюха? Бросай лестницу и бегом туда. А ты жди, вдруг это чучело обратно сунется.

Топот сапог и понукания князя стихли вдали, приглушенные коридорами. Мармеладов вскарабкался на окаем, размашисто перекрестился и прыгнул вниз. Успел согнуть ноги, закрыл лицо руками и с хрустом вломился в зеленые заросли. Кусты смягчили падение, он не пострадал, но большие лоскуты от сюртука и штанов остались в плену острых сучков бирючины. Да и шут с ними! Похромал к забору. Каменная кладка кое-где расшаталась, поэтому удалось вскарабкаться наверх. И в этот миг лучи заметались по саду.

– Вон он!

Интонации не могут убивать, иначе беглец рухнул бы замертво – столько ненависти звучало в воплях преследователей. Но дальше слаженный хор распался.

– Стреляйте! – прокаркала баронесса. – Почему вы не стреляете?!

– Не-е-ет! Живьем брать, – возразил Апраксин. – Живьем, дубина!

Мармеладов сполз по наружной стене, обдирая оставшиеся пуговицы. Что за места такие? Старомонетный переулок. Налево – набережная, но там слишком светло. Заметят издалека. Надо бежать направо. В смысле, ковылять, бегун из него сейчас аховый. Карета быстро нагонит. Лучше отыскать уголок и спрятаться.

Короткими перебежками он двигался из тени в тень. По счастью, фонарей тут не было, а света из окон не хватало даже на то, чтобы выжелтить верхушки заборов. За усадьбой купца Масягина свернул в подслеповатую улочку, мощеную битым булыжником, ходить по такому – подошвы рвать. Но выбирать не приходится. Из витой чугунной ограды высунулась серая собачья морда и залаяла на чужака с нескрываемой неприязнью. Минуту спустя псина опять зашлась в хриплом бешенстве. Сыщик не оглянулся, и без того понятно: погоня близко.

Живьем брать! Гневный окрик еще звенел в ушах. Зачем это? Порешили бы и вся недолга. В темных закоулках еженощно кого-нибудь режут, одним трупом больше… Но князь жаждет перемолвиться, выспросить что-то, важное лично ему, и это нарушает планы г-жи фон Диц. Не договорились меж собой развратники.

Ордынка дружелюбно подмигнула светящейся витриной казенной лавки. Приказчик отваживался торговать снедью и выпивкой заполночь. Грабители вряд ли сунутся к нему, в двух шагах от участка. А городовые заходят поболтать и тишком откушать водочки. Служба-с!

Вот и спасение.

Наперерез беглецу загрохотала карета. Та самая, с красно-желтыми гербами. И за спиной пыхтят, минимум двое. Нагнали, ироды!

Мармеладов не раздумывая нырнул в узкий просвет между заборами. Кони сюда не втиснутся, тут и двое пеших не разойдутся – локтями зацепятся. Бежать. Из последних сил. Будто нет за спиной злого свиста и проклятий. Бежать к Ордынке. Проулок сворачивал в нужную сторону, еще чуть-чуть и…

XXXIII

Он уперся в бревенчатую стену. Слева фасад странного дома без дверей и почти без окон, лишь в чердачном полукруге с разбитым стеклом мельтешат чуть заметные отблески. Справа высокая загородка – перелезть не получится, только ногти обломаешь. Тупик. Вероятно, где-то есть калитка, через которую местные жители шастают туда-сюда. Но искать ее уже некогда. На этой небольшой площадке, в три сажени шириной, все и решится. Видишь, Эпикур, покой нам пока даже не снится.

Сыщик поднял увесистый камень с острым, будто надорванным, краем. Спрятал в левом кулаке. Вовремя.

– Добегался? – рыкнул косматый привратник. – Вяжи его, робяты.

Два крепыша в фиолетовых ливреях сопели и похрюкивали от недавней гонки. Тот, что темнее волосом, косил глазами и сжимал короткую дубинку. Второй, блондин, поставил на землю фонарь и начал разматывать веревку. Мармеладов подпустил их поближе, а потом, неожиданно, запричитал:

– За что вы, люди добрые, задумали меня пытать да калечить? Неужто я вам, касатики, зло какое содеял? Отпустите меня на волю вольную, век за вас моли…

Ударил он на середине слова. Прием этот зовется «шарманкой», его часто используют в сибирских острогах, если приходится драться одному против многих. Прикинься трусом, скули плаксиво. Соперники чуть расслабятся, начнут глумливо кивать головой в такт жалобной «песне», теряя бдительность. В этот момент «шарманщик» и бьет – без замаха, не докончив фразы.

Острый камень с хрустом смял правую ключицу косого. Рука повисла плетью. Слуга завопил и выронил палку, стал заваливаться на бок. Очень удачно! Сыщик швырнул его под ноги белобрысому, тот споткнулся и упал. Надо поскорее добавить коленом по бритому затылку… Вот так! Бугай потерял сознание, задавив компаньона своей тушей и мешая тому подняться.

– Ах, сволота! Ловко ты их врасплох поймал, – хмыкнул привратник. – Сиделец, значит. Пошто же тогда с каплюжниками[109] связался? Паскудно это. Ну, поглядим, смогу ли я тебе шкуру попортить.

Сплюнул презрительно и вытянул из-за голенища нож с изогнутым лезвием. В медвежьей лапе он казался игрушкой, годной лишь перья очинять да кожуру с яблок чистить, но иным для смертоубийства и гвоздя довольно.

Мысли скакали, как блохи, перепрыгивая друг друга, в суматошной чехарде мелькали обрывки смысла. Гвоздь? Гвоздь! Доставай из кармана. Стой, стой! Нельзя резаться в ближнем бою. У противника руки длиннее, да и весу поболее на два пуда[110]. Заграбастает в объятия, не вырвешься. Мармеладов наклонился, чтобы взять дубину, но в последний миг передумал. Палка годится толпу разгонять – вдаришь по скоплению людей и все едино кого-нибудь заденешь. Но в драке один на один, скорее веревка выручит. Поднял. Пропустил между пальцами. Грубая, пеньковая. Локтя[111] три длиной. Нужно узел посредине завязать. На память, да-да.

Вечная память…

Здоровяк приближался не торопясь, бочком обходил копошащихся на земле подельников. Опытный боец не кинется в схватку, очертя голову. Пусть сопливые мальчишки сшибаются лбами, катаются в пыли и тузят друг дружку в пол силы. Или заскучавшие мужички выходят на Масленицу – стенка против стенки, – да и машут кулаками, куда попало. Такие драки шумны, неистовы, но не опасны. Пустят кровавую юшку, может, пришибут слегка. Не до смерти же, право слово. А серьезному поединщику хватит двух-трех ударов. Холодных. Расчетливых. И этот примерялся, выписывал клинком по воздуху размашистые ижицы. Но внезапно пнул ногой, метясь в колено, уже и без того ушибленное во время падения с крыши. Сыщик не устоял, рухнул на четвереньки.

– Выкуси! – косматый добавил сапогом по ребрам. – Я подлых приемчиков знаю поболе твоего, баляба!

Мармеладов жадно разевал рот, но вдохнуть не удавалось. Боль выжгла почти всех блох в голове, остались самые назойливые мысли. Первая: лишь идиот захочет переживать подобное снова и снова, пусть это в итоге и приведет к неземному наслаждению. И вторая, куда более важная, отозвавшаяся зудом в ободранных о скрученную веревку пальцах: прежде чем ответить, выжди момент. Считай до трех.

Мускулистая ручища дернула за волосы, вытягивая поверженного, словно репу или моркву из грядки. Мармеладов поднялся, и встал во весь рост. Один!

Острие ножа уперлось в правую скулу, протыкая кожу. Кровь побежала – капля за каплей, – стекаясь в узкую речушку, а после и в водопад с запрокинутого подбородка. Два!

– Нет, шалишь! Шкура у тебя ценная, – смрадное дыхание не сумели перебить ни чеснок, ни водка, явно употребленные за ужином. – Его светлость обещал червонец за поимку живым. И токмо рубль за дохлого. Смекаешь, какая выгода? Хотя по мне и целковый – хорошие деньги.

Лезвие отодвинулось, чтобы через мгновение скользнуть к горлу. Но этого мгновения хватило. Три!

Сыщик боднул головой назад, разбивая привратнику нос и губы. Вывернулся из захвата. Раскрутил веревку и хлестнул снизу вверх, выцеливая узлом по мошонке. Попал! Соперник взревел, инстинктивно потянулся туда – закрыть ладонями, убаюкивая дикую боль. И пропустил новый удар, наотмашь, по лицу. Пеньковая змея ужалила левый глаз, из которого тут же брызнули слезы, а вокруг разлилась иссиня-черная туча.

– Умри, тварь! – заорал бугай, всаживая нож в грудь Мармеладова.

Но тот юркнул под занесенную руку и ловко набросил веревку на давно немытую шею. Закрутил, лишая дыхания. Медведь упал на колени, царапал удавку и хрипел, с каждой секундой становясь слабее. Обмяк, сполз на землю рыхлой квашней. Затянуть чуть потуже и уже не очухается.

– Отпустите!

Апраксин подкрался со спины. Голос его срывался, не хватало уверенной властности. Однако был у князя железный аргумент – шпага. Сыщик почувствовал укол между лопатками и разжал руки.

– Признавайтесь, много ли вы успели разнюхать? Нет! Не оборачивайтесь. Стойте так!

Нервные нотки. Боится? Мармеладов увидел тени на заборе. Фонарь светил с земли, оттого головы их нелепо удлинялись, но и по этим гротескным силуэтам было заметно, что дворянчик дрожит. Не удивительно. Заробеешь перед тем, кто трех здоровяков повалил.

– Много ли вы узнали о маскарадах?

– Смотря откуда считать, – сыщик пожал плечами и услышал, как трещит вспоротая ткань сюртука. – Если взять за сто процентов полный список участников, то, безусловно, мало. Но я узнал достаточно, чтобы навсегда остановить эти безумные свидания.

– Жилы не лопнут? – князь прикрыл свой страх разухабистой ухмылочкой. – Ищейка вы может и знатная, но по статусу не выше моськи. А в наш круг вхожи слоны! Влиятельные персоны, не осмелитесь тягаться.

– Слоны – твари неповоротливые. Моськи же умеют не только лаять, но и кусаться. Сегодня я представил отчет следователю. Он направит депешу в Петербург, – сыщик решился на блеф. – Охранка найдет способ прекратить ваши игрища.

– Игрища? Какое абсурдное слово!

– А г-же фон Диц понравилось. Странно. Я полагал, вы разделяете вкусы во всем, – это он завернул с особой язвительностью. – Она млеет в объятиях жестоких мужчин и вы тоже.

Теперь ощутимо задрожала и шпага.

– Как… Откуда…

– После театра вы поехали к Ожаровскому. Но баронесса не скрывает, что терпеть не может графа. Уверен, чувство взаимное. Однако ваш визит поляку настолько приятен, что он вытерпел присутствие этой грымзы, а затем и слугу послал по мою душу. Не удивляйтесь, я видел подметки убийцы и позднее вспомнил: крест на каблуке набивают закопанцы[112] – верят, герб родного города принесет удачу. В этот раз, правда, примета не сработала… Но я отвлекся. Ускакал стрелок на жеребце из вашей конюшни. Предположу, это тот самый андалузец, которого выиграл полковник Ковнич. Надеялись, что посланец к обеду обернется? А вдруг бы конь споткнулся, ногу сломал, чем проигрыш покрывать? Карточный долг – долг чести. Но вы рискнули, не задумываясь. Стало быть, вашей чести угрожало нечто более серьезное… Разоблачение постыдной любовной связи. Этого боялись? Вы ведь нарочно волочились за пожилыми дворянками, дабы не стать мишенью для кривотолков.

Тень князя схватилась за сердце, а трехгранное острие съехало на пару вершков ниже, распарывая сюртук и оставляя кровоточащую царапину вдоль позвоночника.

– Вы не сможете ничего доказать!

– Уже доказал. Мы не в суде, здесь нет прокурора и присяжных. Убеждайте других сколько угодно, морочьте олухов и продолжайте появляться на светских раутах под ручку со стареющими дамами. Но я знаю, что граф после ранения, – пустячного, надо заметить, – отлеживается в вашем доме. Поэтому его верный слуга, готовый убивать без лишних вопросов и угрызений совести, оказался поблизости в нужную минуту. Вы не метались по городу, собирая коня, ружье и прочую амуницию, иначе убийца не поспел бы за мной в Чертаново. К тому же Ожаровский не скрывал своего участия в маскарадах, зеленый фрак и двойную розу носил напоказ. Ему ли бояться расследования? Но нет, все равно послал своего человека, не задумываясь согласился стать соучастником убийства. Зачем? Защищал доброе имя своего… Как вы называете друг друга?

Привратник медленно приходил в себя. Лежал навзничь, пока еще ничего толком не соображая, глядел в звездное небо и растирал шею. Двое слуг тоже подавали признаки жизни: расползались из кучи малы, кряхтя и постанывая. Скоро оклемаются окончательно и набросятся скопом. Тогда точно – погибель.

Надо выбираться из тупика.

– Мы – новые люди, не скованные предрассудками и от того способные на великие подвиги. Однажды мы изменим эту страну, – тень вызывающе выпрямилась и переложила шпагу в левую руку. – А вы всерьез полагаете, что вас кто-то боится? Нам не страшен никакой суд, ни московский, ни столичный.

«Раз такие пироги, почему ты меня не убил? К чему размусоливания?» – подумал Мармеладов, но сказал другое:

– Есть и высший суд.

– Ха! Мой бог – паровой двигатель, на него молюсь и уповаю. Отец недавно учредил Московское паровозное общество. Слыхали? Это я его убедил. Затерзал идеями. И знаете что? Мой старик уже не хочет жить по-другому. Железную дорогу проложил до собственного завода в Очаково. Из усадьбы в Говорово, почитай, десять верст! Выписал шотландский паровоз, «Двойной Ферли», самый мощный в мире! Утром отец едет к заводу. Завтракает в вагоне, газеты читает. Вечером обратно, с ужином и книгами. Точно по часам: в девять утра туда, в шесть вечера назад. А на заводе паровозы делают, рельсы, шпалы, костыли. Семья наша совсем скоро станет самой богатой в империи, а наследник единственный. Я!

– Прогресс неумолим, спорить не стану. Но в вопросах моральных ваш батюшка человек старой закалки. Поди, и невесту вам подыскал, из достойной фамилии? А узнает про ваши забавы с Ожаровским, пожалуй, наследства лишит.

– Вы насмехаетесь надо мной как этот проклятый фон Даних, гореть черной душе в аду! Что вам известно о его письмах?

Так вот почему князь требовал оставить сыщика в живых. Ради ответа на этот вопрос. Стало быть, барон хранил записки или вел подробный дневник. Апраксин осведомлен, что компрометирующие бумаги не сгорели во время пожара в загородном имении. Но кто сейчас владеет этим сокровищем – не знает, и страстно желает выяснить.

– Я догадываюсь, кто может их прятать… Убийца фрейлин. Пиковый Туз. Не мешайте мне изловить гадину и я верну вам письма. Но с условием: больше никаких маскарадов!

– Ус-с-словие? Ты, смердящий пес, осмеливаешься выдвигать условия? – тень подпрыгнула от негодования. – Шантаж? Не позволю! С одним вымогателем расправился и тебя, crapule[113], не пощажу!

Князь распалял себя, подзуживал, но никак не решался нанести смертельный удар. В уголках его красиво очерченных губ собралась пена, словно у загнанного скакуна. Кончиком шпаги подтолкнул Мармеладова к забору, их тени слились в многорукое чудовище. Кривое и уродливое, как очертания былых грехов. Обидно, что в предсмертный миг вместо воспоминаний о материнской заботе, нежности сестры или всепрощающей любви той, единственной, в голову лезут демоны прошлого.

В пятно света шагнули три тени. Привратник сотоварищи? Нет, вроде с другой стороны вынырнули. А, понятно: в доме без окон обнаружилась-таки неприметная дверца. Распахнулась тихо, не скрипнула, хотя на вид рассохшаяся и держится на честном слове.

– Талан да рахман[114], лапсердак! – осклабился бородач в черной рубахе. – Что за добычу ты нам привел?

Свистнул в кулак, чтобы соседей не всполошить. Из притона вышли, сыто-пьяно покачиваясь, еще шесть или семь разбойников. Часть из них умело скрутила прислужников, вдавливая мордами в бревенчатую стену. Зашарили по карманам.

– Кореша, не губите! – сипло затянул привратник. – Я свой.

– Наши кореша – люди вольные, а ты, трясогузка ливрейная, завали фонтан!

Остальные рассыпались веером и окружили Апраксина. Тот отмахнулся, вычерчивая сверкающий полукруг.

– Ни шагу дальше!

Бандиты захохотали. Один, с носом, похожим на груздь, стал угрожающе закатывать рукава. Оружие нацелилось на него. Другой, в красных сапогах, рванул на груди рубаху. Острие качнулось в ту сторону. Третий грабитель щелкнул пальцами. Дворянчик в панике закусил губу и обернулся на звук. Из-за спин выпрыгнул лохматый юнец, ловко кувыркнулся под суетливым клинком и шмякнул кистенем по запястью. Шпага покатилась по камням с бессильным звоном. Князь взвыл. Лиходеи мигом его заграбастали и вывернули руки за спину.

– Прочь, свиньи! – Апраксин яростно задрал подбородок. – Я князь!

Архипка ответил короткой, но ошеломительной затрещиной, а тот самый мальчишка ехидно произнес:

– Это ты в имении своем аль во дворце – светлость. А здеся, в темном углу, никакой светлости нету. Есть лишь жирный петушок, которого мы ощиплем.

– Верняк! Сымай обруча[115], братва. Зырь, а бока скуржавые[116]. Зато с паутиной[117]!

Про Мармеладова все забыли. Он похромал к выходу из тупика, поминутно ожидая гневного окрика или, напротив, приветного «эй, лапсердак, а буснуть с хиврой[118]?» Но за спиной продолжался веселый галдеж – у князя нашлось, чем поживится.

Кареты в переулке не оказалось. Кучер уехал, чтобы не привлекать ненужного внимания. Даст круг и вернется. Успеет ли спасти хозяина? Городовых на помощь позвать? Напрыжник сотоварищи вряд ли пойдут на убийство, но отпинают знатно, ногами в висок, чтобы жертве память отшибло. Впрочем, сыщик не испытывал жалости к человеку, пославшему по его следу наемных убийц. Дважды!

Что дальше? Садисты не успокоятся. Баронесса, Ожаровский и прочие «слоны» употребят свое влияние, чтобы остановить наглую «моську», пока та не залаяла на всю округу об их постыдных секретах. А способов у них множество. Пристрелят из-за угла. Посадят на цепь в отдаленном поместье. Обвинят в насилии над г-жой фон Диц, арестуют и после удавят в камере. Или засудят – никакого снисхождения бывшему каторжнику! Кто прислушается к его разоблачениям? Решат: выгораживает себя, жулья харя. Еще и за клевету на достойных вельмож прибавят к сроку годок-другой. Порфирий, может, и поверит. Как с ним связаться? Письмо в Петербург не дойдет, перехватят по дороге. Разве что через Митю – да, да, он же почтмейстер! Но сейчас к нему, в долгоруковский дом, дорога заказана. Курляндка в прекрасных отношениях со старой княгиней, уже наврала, поди, разных небылиц. Скрутят на пороге и в подвал с ледником, околоточного дожидаться. Так что и в полицию лучше пока не соваться.

Дежурный у полицейского участка на Ордынке проводил Мармеладова недоверчивым взглядом. Солидный господин, вроде не пьяный, а при том сюртук рваный, кровь на щеке и ногу приволакивает… Собрался уже окликнуть, расспросить, но вдруг из переулка грянул вопль: «На помощь! Убивают!» Городовой дунул в свисток, скликая подмогу, и убежал, придерживая шапку из коломянки[119].

Сыщик зашагал к реке. На квартиру возвращаться нельзя. Ну-как засаду устроили? Или нагрянут под утро и возьмут в оборот. Отсидеться надо где-нибудь… Где точно не станут искать… В редакция «Ведомостей»! Это тут, буквально за углом. Сторож пустит переночевать, он Мармеладова хорошо знает. А к рассвету, глядишь, и мудрости прибавится.

XXXIV

Во втором этаже горел свет. Сторож? Нет, этот свечи жечь не станет, неграмотный и огарком обойдется. А тут иллюминация – не иначе заработался кто-то в общей комнате: читает, а скорее всего, пишет…

Мармеладов постучал в дверь, негромко, но решительно. Уже по раздавшимся шагам понял, что визиту его вряд ли обрадуются. Добро бы ступеньки застонали под грузной поступью одного из откормленных фельетонистов или скрипнули, прогибаясь от топота шустрого репортера. Но нет, лестница едва вздохнула, когда на нее ступила легкая ножка той, с кем встречаться не хотелось.

– Вы? – удивление и обида смешались в чудном контральто, а праведный гнев взболтал их, превращая в шипящую пену. – Вы смеете приходить ко мне, после того…

Девушка приоткрыла окошко на двери, через него по утрам выдавали пачки газет уличным разносчикам. Захлопнула в бешенстве, обрывая собственную фразу, сыщик едва успел удержать рукой.

– Лукерья Дмитриевна! Позовите сторожа.

– Кого? Эту пьянь? Он засиделся в кабаке и явился час назад в совершенно скотском состоянии. Я послала его проспаться в помойной яме. И вы убирайтесь туда же.

– Луша, мне грозит смертельная опасность. Пожалуйста, отворите!

Засов лязгнул и отполз в сторону. Нигилистка стояла в дверном проеме, сжимая в левой руке свечу, а в правой – то самое, остро заточенное шило, которым метранпаж выковыривает из железной страницы разбитые и стертые буковки. Испытующим взглядом она ощупала и даже слегка выпотрошила нежданного гостя.

– Входите, негодный человек.

Повернулась на каблуках. Пошла наверх, освещая дорогу. Молчание давило на плечи мельничным жерновом, но чувствовалось – эта подчеркнутая отстраненность и холодность вот-вот перетрутся в муку. И впрямь, обернувшись на площадке второго этажа, она спросила почти дружелюбно:

– Хотите чаю?

Фарфоровые блюдца из разных наборов, чашки с отколотыми краями и чуть заметными трещинками, многие с обломками вместо ручки. Сервиз в комнате репортеров напоминал потрепанный пехотный полк, вернувшийся из баталии. Лукерья выбрала из пестрой компании самые целые, налила теплой водицы – давеча был кипяток, но самовар давно простыл. Да и завар жиденький, «трижды просватанный», как называют его в трактирах. Откуда тут взяться хорошему? Газетчики все делают наспех, постоянно суетятся, куда-то опаздывают, и не замечают, какую бурду им подают. Мармеладов пил, стараясь не кривить лица. Хозяйка наблюдает, не ровен час – психанет.

– Я сегодня побывала в переделке, – голос успокоился, словно море после бури, но всем известно, у моря характер переменчивый. – Сперва чуть не померла со скуки, пока этот… Крошка Цахес в вицмундире задавал свои вопросы… «Где вы изволили быть такого-то числа, поздним вечером? А сякого-то?» Отвечаю: «Дома, спала!» Есть у нормальных людей по ночам такая привычка. А этот… Ухмыльнулся паскудно, будто рожу салом вымазал, и спрашивает: «Кто подтвердит ваши показания?» Намеки себе позволяет. Я не дрянь какая, а порядочная девушка! Еще и добавил: «Вы из французской стороны недавно прибыли, там обычаи фривольнее наших…» Вскоре я утомилась от сей комедии и дала отповедь плюгавому мозгляку.

Сыщик живо представил картину допроса в кабинете Хлопова и фыркнул в недопитый чай.

– Ничего смешного! – море взволновалось. – Дальше этот напыщенный каплун обвинил меня в убийствах. Меня! В убийствах!!! Расцарапала бы его хамскую морду, но гаденыш позвал городовых и два здоровущих мужика облапили меня, прижимая к неудобному стулу. Синяков наставили!

Меркульева одернула рукав платья, показывая отметины от грубых пальцев. Потом импульсивно взъерошила волосы и выругалась, совсем не по-женски. Равноправие…

– Держат, сатрапы проклятущие, и без стеснения обсуждают, прямо над головой моей: связать козу бодливую, или сама уймется. Козу!!! Вы представляете такое?..

Мармеладов не вступал с репликами, резонно рассудив, что юной правдоискательнице нужно выговориться. Та отпила пару глотков, отставила чай с крайне брезгливой миной. Но не из-за сомнительного вкуса желтоватого напитка, нет, ее передергивало от воспоминаний.

– Паршивец объявил: «Вам подозрительно многое известно о жестоких преступлениях. Такую подробную осведомленность в деталях имеет сам убийца или его сообщники. А вы, душечка, похвалялись перед четырьмя свидетелями, о готовности зарезать бессчетную толпу женщин, ради успешной карьеры в „Ведомостях“». Душечка… Чтоб у него язык отсох! Да и у вас заодно. Ну, положим, наши редакционные сплетники, готовы оболгать честную девушку. Но вы… Неужто и впрямь хоть на секунду поверили, будто я – кровавый душегуб?!

Голодная пантера в джунглях и та не сверкает глазами столь яростно, но Мармеладов выдержал этот взгляд.

– Не поверил, но задумался. Причем не на секунду, а гораздо серьезнее, когда убедился, что убийца – женщина. Ваша вспыльчивость и эти угрозы… Каюсь, именно я передал их следователю, создав тем самым множество неудобств для вас. Простите великодушно… Но с учетом новых улик, пришел к выводу: вы невиновны.

– Уверены? А моя вспыльчивость?!

– Она вас и обеляет! Вот орудие убийства, – протянул гвоздь, Луша осмотрела его с огромным пристрастием. – Неизвестная девушка месяцами точила эту острую кромку на грубом камне. Планируя преступление. Продумывая детали, вплоть до малейшей мелочи. Способны вы на такое?

– Все планы редакции на полгода вперед составляю именно я. Или вы считаете женщин неспособными…

– Что и требовалось доказать. Терпения в вас меньше, чем после табачной понюшки! Вдохнешь и уже свербит. Спланировать убийства вам ума хватит, бесспорно. Но вы, скорее, используете готовое оружие – нож, бритву или шило, к которому так прикипели… В наш прогрессивный век не сложно отыскать, чем зарезать себе подобных. Хлопов, видимо, тоже осознал этот факт, и отпустил вас из-под ареста.

– Пф-ф-ф! – Луша состроила презрительную гримасу. – Этот тупица не утруждает себя размышлениями. Много ли удастся надумать, ежели мозг размером с орех?! Три часа орал на меня. Велел доставить свидетелей – Ганина и этих борзописцев, Садкевича с Гусянским, – которые поочередно кивали: «Да, она. Да, именно эти слова». Размахивал протоколом, запугивал: «Сошлют тебя на Сахалин и отрядят в жены к первому попавшемуся каторжнику!» Тоже мне, угроза. Тысячи русских девушек выдают замуж против воли и без любви. Надоел. Перестала с ним спорить. Сижу, молчу. Разозлился гном пуще прежнего. «Заживо сгниешь в подвале, блудница!» У, крапивное семя!

Она резко схватила свою чашку и ушла к самовару, скрывая блеснувшие на ресницах слезы. Пока вода журчала тонюсенькой струйкой, успела промокнуть лицо платком.

– Некоторые следователи не ищут настоящего преступника, им проще запугать, выбить признание из невинного. Поскорее доложиться начальству и получить награду, а после молиться тайком, что ежели убийства продолжатся, то разбираться с ними поручат другим дознавателям. Но вы на свободе. Стало быть, не поддались на угрозы и Хлопов отступился?

– Куда там! – на щеках заплясала озорные ямочки. – Ворвался в кабинет мой ухажер и, понося плешивого хорька последними словами, отпустил на четыре стороны. Вел меня под локоток, поминутно извинялся…

Более всего в этой истории удивило слово «ухажер», выпорхнувшее из уст юной феминистки. Луша и сама это поняла. Смутилась. Покраснела.

– Не то, чтобы жених, просто… С Вербного воскресения в редакцию стал наезжать тайный советник Чарушин. Прохор Степанович. Чиновник по особым поручениям из канцелярии обер-полицмейстера Москвы.

– Чарушин? Не слышал. Ну, на то он и тайный…

– По мне так уж чересчур явный! Леденцами угощает, и другие знаки приязни выказывает. Постоянно смотрит, как голодный кот на миску с потрошками. Нашептывает стихи, записки присылает. Несомненно, без малейшей взаимности с моей стороны, но это лишь распаляет его страсть. Именно от Чарушина я и узнала подробности про убитых фрейлин. Сам рассказал. Предлагал напечатать в газете поскорее, потому что верит в равенство женщин с мужчинами и стремится помочь раскрыться моему журналистскому таланту. Врет стервец. Корысть имеет. Я обещала ответить на его предложение руки и сердца лишь после того, как мою статью опубликуют на первой полосе «Ведомостей». Но это звучало: «пока рак на горе не свистнет»…

Она поставила чашку на блюдце, но пить не спешила. Болезненно-желтый цвет напитка не вызывал желания его пригубить, а плавающая на поверхности соломинка навевала беспросветную тоску. Нигилистка выругалась еще крепче и подтащила стул к дальнему шкапу, взобралась не снимая башмачков. Зашарила в щели под потолком. Из темноты появилась запыленная бутылка. Сжимая добычу обеими руками, Меркульева вернулась к столу.

– А этот… Жених-информатор… Умудрился подобрать самый драматичный эпизод и столь вовремя появился во всем блеске своего мундира! Как он узнал, что вы в беде? – спросил Мармеладов.

– Ганин подсуетился. После очной ставки старый гриб отправился в канцелярию обер-полицмейстера. Понял, что без поддержки серьезного покровителя мне не вырваться. А оказать услугу господину высокого ранга выгодно, чтобы назавтра стребовать ответную любезность. Так в мужском обществе принято: ты – мне, я – тебе?!

Пробка сопротивлялась долго, но покинула свой пост с обиженным чпоканьем. Из горлышка сладко запахло солнцем, разлегшимся на ветвях старого дуба. Луша плеснула темно-золотой ром в свой бледный чай и следом утопила кусочек сахара. Настроение ее заметно улучшилось после первого же глотка. Протянула бутылку сыщику, но тот покачал головой.

– Мне нужна ясность в мыслях. Это дело становится запутаннее и сложнее.

– Ах да! Вам грозит смертельная опасность, – побледнела девушка, – а я со своими глупостями. Ой, у вас пиджак в крови! Немедленно снимайте. И сорочку тоже. Давайте, давайте, без стеснения. Промоем рану.

Несмотря на бравый тон, она слегка покраснела от смущения. Притрагивалась к его коже самыми кончиками пальцев, пробегая вдоль свежих ссадин и старых шрамов. Глубокая царапина у позвоночника запеклась, но еще поблескивала рубиновыми каплями.

– Будет немного щипать, зато воспаления избежите.

Она плеснула ром на голую спину. Мармеладов шумно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

– Терпите! А чтобы отвлечься от боли, выкладывайте свою историю.

Сыщик поведал о событиях последних дней довольно схематично, опуская мелочи, но на ключевых деталях расследования задерживался. Изображал беседы, вплоть до жестов и интонаций. Делился умозаключениями, озарениями и открытиями. Лукерья слушала, не перебивая. При упоминании маскарадов морщилась куда сильнее, чем прежде от дрянного чая. О смерти старого барона отозвалась: «Поделом ему, подлецу!» и впечатала горячую ладонь в столешницу, точно норовистого жеребца клеймила. Судьбу таинственной пленницы оплакивала уже без стеснения, уронив лицо в ладони и смешно, по-детски, хлюпая носом.

– В жутком подвале, без лучика света… Одна-одинешенька! – причитала она. – А гнилой старикашка издевался над бедной девочкой.

– Это оружие, – он вновь покрутил в руках гвоздь, – могла сотворить лишь та, у которой не было иного выбора. Узница в подземелье! Точила о камни по ночам, на ощупь. Вкладывала всю свою обиду и ненависть. А потом убила барона, фрейлин, на Ожаровского покушалась…

– Правильно, я считаю! – журналистка еще размазывала слезы по щекам, но ноздри трепетали от гнева. – Банда жестоких мужчин и развратных женщин не заслуживает жалости или снисхождения! Не смейте преследовать несчастную девицу. Бесчестно травить того, кто уже вытерпел лютую обиду и унижения.

Мармеладов вскочил, прошелся из угла в угол нервно-пружинистой походкой.

– Над этой девушкой занесен карающий меч. Садистов из общества двойной розы – люди солидные, имеющие влияние при дворе. У них хватит денег, чтобы нанять сотню убийц и пустить по следу Пикового Туза. Даже если я отыщу ее раньше и сдам властям, эти мерзавцы подкупят полицейских и те застрелят арестованную, якобы при неудавшемся побеге. Им нельзя допустить суда, ведь иначе она выдаст всех и имена извращенцев попадут в газеты…

– Что теперь? – шептала Луша. – Как ей помочь?!

– Не знаю, – честно признался он, продолжая вышагивать по комнате и не замечая, как ударяется об углы тесно сдвинутых столов. – Но я обязан отыскать беглянку прежде остальных, а известно мне всего два факта: ее зовут Анна и она была в свите княжны Долгоруковой…

Феминистка притихла, накручивая локоны на палец. Тишина натянулась ниткой жемчуга, зазвенела от напряжения, и вдруг лопнула, раскатилась бусинами по углам.

– Есть способ! – закричала Луша возбужденно и звонко. – Пойдемте скорее в архив, я знаю где искать!

Сыщик удивился силе, с которой эта хрупкая на вид барышня схватила его за руку, увлекая по коридору. Они оказались в темной каморке без окон.

– Найдется у вас спичка?

– Нет, мои кончились.

– Ничего, сбегаю в репортерскую.

От пола до потолка поднимались широкие полки. В самом низу скопились кипы разных газет и журналов, сортированные по годам. Над ними, примерно на уровне жилетного кармашка, лежали папки с вырезками о заметных событиях – корешки были надписаны печатными буквами: «Крымская война», «Семья императора», «Наши в заграницах» и еще не менее сотни ярлыков. И за час не изучишь, и за день – ежели тесемки развязывать да открывать, заглядывать внутрь… Еще выше, на уровне глаз, стояли издания в дорогих переплетах. Лукерья подвинула подсвечник ближе.

– Здесь у нас памятные книжки… А это откуда? «Каталог птиц, зверей и гадов Среднего Урала». Кто оставил? Надо будет порядок навести. О! Имперские адрес-календари. То, что нужно! – она начала вытаскивать их по одному, передавая сыщику. – Держите на этот год, вот еще прошлый и позапрошлый. Возьмем также за 1872-й и 1871-й, Или уже излишек?

Пять увесистых томов оттягивали руки. А пыль, особая бумажная пыль, ароматная и уютная, забилась в нос. Мармеладов громко чихнул и свечи погасли.

– Экий вы неловкий!

Возмущенный голос и сам по себе мог зажечь костер, но пришлось-таки использовать спичку.

– Кладите книги сюда!

Слева от двери стояла конторка. Ее ширина позволяла смотреть по два календаря разом, хотя и без особого удобства. Мармеладов постоянно чувствовал, как острый локоток впивается ему под ребра. Идея у журналистки и впрямь замечательная: в справочниках печатался поголовный штат министерств – гражданских и военных, списки губернских дворян и чинов, купцов и домовладельцев, епископов со своими консисториями, а также благотворительные, кредитные и страховые общества. Перечислялась и «шелковая» иерархия императорского Двора, включая гофмейстерин, статс-дам, камер-девиц и, конечно, фрейлин.

– Cherchez la femme[120]! Ту, которая упоминалась в одном календаре, а на будущий год исчезла, – уточнила Луша. – Мы ведь не знаем доподлинно, сколько времени страдалица провела в заточении…

Сыщик пролистал две книги, а более привычная к таким спискам журналистка – три. При упоминании очередной Анны, нигилистка обмакивала перо в чернильницу, притаившуюся в особом углублении на конторке, и записывала фамилию в столбик.

– Итак, сообща мы выловили семерых.

– Дайте-ка перечту, – он принялся загибать пальцы, – Лопухина, Устинова, Крапоткина, Шаховская, Скавронская, Гартинг и Репнина-Багреева. Верно, семь.

– Упоминались в адрес-календаре, а на следующий год в списках не значились. Которая же убийца?

Тишина снова вытянулась струной, загудела, вздрогнула. Мармеладов задумчиво щурился на огоньки. Он еще не разжал пальцы и держал кулаки перед лицом, ни дать, ни взять – боксер в английской стойке. Заметив эту нелепость, сыщик вышел из транса и улыбнулся.

– Есть две объективные причины, вследствие которых уходят из свиты. Первая весьма милая. После замужества – об этом твердили все, кому не лень, да только я не придавал значения, – девушки оставляют службу при дворе. Другая причина куда менее приятна. Смерть. Три недавно убиенные фрейлины также не попадут в календарь на следующий год. Узнать бы про каждую из этой семерки…

– Вы гений, право, гений! – Луша восхищенно захлопала в ладоши. – Свадьбы и похороны в империи берутся на учет. Эту информацию легко проверить.

– С нашей вечной чиновничьей волокитой? Боюсь, запрос будут рассматривать месяц. Одна надежда на Хлопова. Он гадкий тип, но полиция сможет ускорить процесс и получить сведения недели через три…

– Сами узнаем! Через три минуты! – журналистка забрала подсвечник с конторки и копошилась у тех самых архивных полок, на уровне жилетного кармашка. – Вот! И вот!

Перед сыщиком оказались две картонные папки с засаленными от частого использования тесемками. На левой красивым округлым почерком было написано: «Свадьбы», а ниже шла россыпь сердечек и ангелочков. На правой выведен надгробный крест.

– Вы забываете, кто хозяйка редакционного архива. Не смущайтесь, господин сыщик, не вы один. Наши начальники в грош не ставят мои старания, считают, глупостями занимаюсь. Но репортеры готовы на руках носить и беспрестанно прибегают что-либо уточнить. Тут объявления о вступлении в брак, а также некрологи за последние десять лет. Я аккуратно вырезала статьи из всех доступных газет и журналов – не только столичных и московских, но также губернских листков, – а потом раскладывала по месяцам и нумеровала.

– Разве такое печатают?

– Ежедневно! Более того, эти разделы самые читаемые. Люди так устроены – вечно завидуют чужому счастью и злорадствуют по поводу чужого горя. Столетия пройдут, а тенденция вряд ли изменится. Начнем! Про три минуты я, признаться, пошутила. Но к утру мы будем знать, а повезет – так и раньше. Возьмете на себя некрологи? А то я боюсь мертвецов…

Полчаса спустя она издала громкий крик, можно подумать, и впрямь встретила привидение. Сверилась со списком и поставила галочку перед одной из фамилий.

– 10 апреля 1873 года в храме Успения Пресвятой Девы Марии… Князь… К дьяволу его имя и отчество! Венчался с фрейлиной Ее Императорского Величества Анной Скавронской. В Петербурге свадьбу сыграли…

– Вычеркиваем!

Теперь газетные вырезки просматривали с еще большим воодушевлением. К тесному неудобству чуть попривыкли – Луша уже не отпихивала сыщика, а тот перебирал бумаги левой рукой, чтобы не задевать союзницу по расследованию. Вскоре нашлась еще одна заметка: дочь тамбовского губернатора Гартинга сочеталась браком с полковником интендантских войск. Следующая фрейлина встретилась в скорбной папке – в феврале 1874 года Анна Устинова уехала путешествовать по Австрии и умерла во время эпидемии черной оспы.

– У меня больше ничего нет, – Меркульева отложила папку и прикрыла зевоту пожелтевшей вырезкой.

Мармеладов, и сам клевавший носом, взглянул на стенные часы и присвистнул.

– Десять минут пятого! Засиделись.

– Может, желаете еще чаю?

– Нет, покорнейше благодарю, – он передернулся, вспоминая желтоватую бурду, но тут же смягчил, чтобы не обидеть, – Все одно слуги поблизости нет, чтобы самовар раскочегарить.

Лукерья откинула со лба прилипшие завитки и привычным жестом уперла руки в бока.

– Думаете, современная женщина не сумеет без прислуги чай приготовить? Я вам докажу, что честный труд ставит нас выше этих паразиток в парче и муслине!

Она полыхала дальше, словно и не устала от изнурительного чтения сотен газетных статеек разной степени изношенности. Но сыщик не прислушивался к словам – вновь открыл адрес-календарь на 1875 год и листал страницы с таким пылом, что чуть не вырвал из переплета.

– Вы правы. Выше. Выше! – бормотал он. – Есть третья причина, по которой одна из наших Аннушек покинула список. Она получила повышение!

Подтолкнув книгу к журналистке, Мармеладов отметил нужную строчку ногтем.

– Взгляните, Луша! Анна Лопухина стала камер-фрейлиной. Поднялась до уровня придворной статс-дамы, оставаясь при этом в девичестве. Знатный дядя, а может и тетя… Одним словом, поспособствовали. Оттого девица переехала в другой список, на страницу раньше.

– А мы-то обыскались этой кикиморы, – зевнула феминистка, уже не таясь. – Вычеркивайте. Много осталось?

– Трое! Это куда проще проверить. Но придется прибегнуть к помощи следователя. Пусть поищет про них в архивах полиции и жандармерии.

– Чуть позднее. Вам необходимо выспаться. Ложитесь на кушетке в общей комнате, а я уйду в кабинет г-на Ганина. Там мягкий диван и дверь запирается изнутри. Все-таки, не к лицу незамужней барышне… С незапертой дверью…

Она вынула один огарок из подсвечника и протянула сыщику.

– Прощайте!

XXXV

Мармеладов ворочался на узком диване. К утру вызрело решение: нельзя ехать к Хлопову. Следователь сумеет раздобыть любые сведения по трем Аннам, но вряд ли ими поделится – уж больно одержим собственным успехом. Но без помощи полиции дальше не продвинуться. Необходимо отыскать нового союзника в этом ведомстве, а заводить знакомства лучше в исправном сюртуке.

– Вы издеваетесь? – всплеснул руками Мордехай. – Два французских наряда за три дня загубили.

– Будь они и впрямь французскими, я бы поостерегся. Но у тебя отец шьет. Дядя шьет. Братья шьют. Кузены шьют. А ты продаешь под видом заграничной одежды.

Торговец фальшиво закашлялся и сгреб лицо в ладони, чтобы прикрыть смущение.

– Ой, мне и без этого твоего кокетства хватает забот. Нужен приличный костюм для визита к крупному чиновнику. Раздобудешь?

– Есть отменное предложение: ваш прежний сюртук. Чуть потертый, правда, но зато удобный, не надо привыкать – каждый шов настроен лично под вас. Возьмете?

– Возьму. Хоть и стараюсь не прикипать к вещам, но по этому пиджаку скучаю.

– Пять рублей.

Сыщик начал привычно выкладывать столбик на конторке, а потом удивленно выпрямился:

– Погоди-ка, я его сдавал всего за три целковых.

– Ваша правда. Но в ту пору у любого клиента был выбор из многих сюртуков. А этот последний. Отчего же мне на нем не заработать?

– Мордехай. Сдается мне, ты не позор семьи. Ты золото.

– Сам об этом твержу с утра до вечера, но меня, как и прежде, считают шлимазлом и велят жениться на вдовице Циле. Все-все, уходите и привыкайте жить с оглядкой на сохранение костюма. Заодно себя побережете.

XXXVI

– Его превосходительство вряд ли соблаговолит принять вас сегодня. Без предварительной записи не положено…

Секретарь в канцелярии обер-полицмейстера своей вежливой свирепостью мог соперничать с демонами, охранявшими замок волшебника в персидских сказках. Ифриты, так их, вроде бы, звали. Великан в парадном мундире перекрывал подступы к кабинету и, казалось, в любую минуту готов исторгнуть пламя из ноздрей, чтобы сжечь дотла назойливого посетителя. Но тот, нисколько не робея, продолжал настаивать на своем: вопрос жизни и смерти!

– Передайте г-ну Чарушину, что я по поручению Лукерьи Дмитриевны Меркульевой, – добавил сыщик.

Пожав плечами, помощник приоткрыл тяжелую дубовую дверь и всунувшись внутрь, что-то забормотал. Ответ удивил его донельзя. Пожалуй, ифрит поразился бы меньше, увидев печать Соломона.

– П-проходите! – поклонился он.

На этом сказка кончилась. Внутри не оказалось сокровищ или золотых статуй, только портрет императора над рабочим столом. Впрочем, хозяин кабинета умел творить чудеса без всякой магии и заклинаний, а в силу своего уникального положения – он умудрялся быть на короткой ноге и с высшим светом дворянства, и с королями преступного мира.

– Меня заинтриговала ваша настойчивость. Но вместе с тем, я слишком ценю свое время. Постарайтесь изложить суть дела в десять минут.

– А дело это вам известно, Прохор Степанович. Сообщу то, что удалось выяснить минувшим днем и теперешней ночью.

Доклад затянулся на четверть часа. Двадцать минут. Двадцать пять. Чарушин не перебивал, его зеленые глаза смотрели на собеседника почти не мигая.

– Отсюда и просьба имеется, ваше превосходительство, – подытожил сыщик. – Сможете проверить оставшихся фрейлин быстро и без лишней огласки? Список я принес.

На стол, обитый дорогим английским сукном, легла давешняя записка. Четыре фамилии вычеркнуты, три – обведены кругом. Тайный советник не шелохнулся, не протянул руки и даже не скосил взгляд.

– Не понимаю, какая радость помогать вам? – произнес он после недолгого молчания. – Да, я в курсе. Из Петербурга прислали настоятельную рекомендацию: привлечь бывшего каторжника к расследованию. С тех пор вы стали настоящей головной болью г-на Хлопова. Он постоянно жалуется – от Мармеладова лишь помехи и суета. Какой резон мне с вами связываться?

Откинулся в кресле и закрутил кончики усов вверх, как вздыбленные копья. От этого и улыбка напоминала оскал налима или иной хищной рыбины. Он явно был доволен, что получил информацию, которой прежде не владел, практически за бесценок и уже втянул воздух сквозь сжатые зубы, приноравливался на выдохе изгнать назойливого просителя. Но не успел.

– Предложу такой резон: первая полоса «Московских ведомостей» со статьей Лукерьи Дмитриевны.

Воздух вырвался с уважительным присвистом.

– Заманчиво… Но нет, увольте. У помянутой вами особы и без того достаточно фактов. Завтра вернется г-н Катков, а редактор не станет мариновать громкую тему. Он истинный газетчик, значит пойдет на риск, почуяв большой тираж и сиюминутный доход. Так что… Всего наилучшего!

Сыщик не шелохнулся.

– У меня не остается выбора, придется выложить козырь. Предлагаю обменять помощь полиции на тайну.

– Чью же?

В зеленых глазах мелькнула искорка. Мармеладов нарочно затянул паузу, дождался пока Чарушин, заметно раздражаясь, повторит вопрос. И тихо сказал:

– Вашу, Берендей!

К чести советника нужно отметить, что он не вскрикнул, не схватился за сердце. Но дважды моргнул, это и выразило крайнюю степень удивления.

– Берендей?

– А вы пробовали складывать головоломки? Рисунки, разрезанные на мелкие фрагменты. Вот лежат они ворохом и надо выуживать по одному, подгоняя, пока картинка не соберется. Также и с фактами вокруг загадочного сочинителя из «Современных известий». Я догадывался, что человек этот служит по полицейскому ведомству, занимает высокую должность. О дерзких и кровавых преступлениях узнает раньше остальных газетчиков, а глупых городовых и ленивых следователей в своих публикациях поносит ради конспирации. Поэтому редактор не боится печатать его нападки на полицию и судейских – ежели прижмут, то сам автор и защитит.

– Но это общая характеристика, подходит любому из нашей канцелярии.

– Терпение, ваше превосходительство, сейчас перейду на личности. Вы не спешили выдавать полный набор фактов об убийстве фрейлин в газетной статье. И не только из осторожности, дабы себя не выдать. Корысть имеется. В «Известиях» хорошие деньги платят, – я сам у них изредка печатаюсь, – потому и выгодно тянуть тему неделю, подбрасывая изо дня в день по новенькому куску. Вчера появилась вторая статья, сегодня еще не читал, но, уверен, вышла третья… Заработаете немало. А при этом Лукерье Дмитриевне вы сообщили полный расклад. Чтобы «Ведомости» ухватились. Чтобы они согласились на неслыханное: женщину признать достойной писать на первую полосу. Выигрыш очевиден: молодую жену получите, да еще и такую, которой будут хорошо платить за те же темы, что вы под видом Берендея освещаете. Два урожая с одной грядки собирать – отменный аппетит!

Чарушин крутил усы, опуская кончики вниз. Они безжизненно повисли, подобно флагам в безветренную погоду, но голос по-прежнему звучал твердо:

– Вы неплохо разбираетесь в людях… Умеете сопоставлять факты и, пожалуй, картинку из головоломки сумели угадать. Но в нашем ведомстве мало знать правду, нужно еще суметь доказать… А у вас лишь слова, слова, слова. Кто им поверит?

– Поверят, Прохор Степанович. Те, кого вы больше года в газете припечатываете обидными эпитетами, поверят и всерьез заинтересуются. Впрочем, и доказательства тоже имеются. Узнаете почерк?

Мармеладов в два быстрых шага вернулся к столу и достал из кармана сюртука другой документ. На этот раз чиновник проявил внимание, да что там – натурально впился в строчки жадным взглядом, после чего слегка побледнел.

– Откуда у вас это письмо?

– Признаюсь честно, я незаметно забрал его из архива нашей общей знакомой. Она старательная журналистка и хранит ваши послания в отдельной папке. Судя по розовым лентам, которыми та обвязана, Лукерья Дмитриевна не чужда романтике и испытывает самые нежные чувства… Простите, увлекся. Это, знаете ли, мой извечный недостаток. Так вот, в постскриптуме к этой записке… Не желаете сами прочесть? Нет? «В сердцах людей заметил я остуду, горячности любовной не вижу я давно!» Вы цитируете «Снегурочку». Тонко намекнули на холодность барышни, тонко. А эти слова произносит царь…

– Берендей, – вздохнул тайный советник.

– Такое имя выбрал себе обличитель московской полиции. Совпадение? Нет, не думаю.

Чарушин протянул руку к бумагам на столе. Судя по подрагивающим кончикам пальцев, ему хотелось скомкать или разорвать компрометирующее письмо. Но взял, вопреки ожиданию, список фрейлин и принялся его изучать.

– Шаховская… Крапоткина… Репнина-Багреева… Я соберу сведения о судьбе этих девиц. К полудню. У вас достанет времени съездить в редакцию «Ведомостей» и незаметно положить письмо в папку с розовыми лентами. А после забыть о нем. Безвозвратно. Поможем друг другу, все-таки служим общему идеалу – установлению истины.

XXXVII

Сыщик вернулся в контору обер-полицмейстера на Волхонке раньше назначенного срока. Но секретарь педантично дождался, когда часы отзвенят двенадцатый раз, и только после этого распахнул дверь. Посторонился, впуская Мармеладова.

Хозяин кабинета стоял у зеркала, расчесывая усы жесткой щеткой.

– Надеюсь, вы успешно избавились от письма? – спросил Чарушин.

– Не понимаю о чем речь, ваше превосходительство, – невозмутимо ответил сыщик. – Разве было письмо?

Тайный советник закрутил кончики усов вверх, возвращая им триумфальный вид.

– Вы бесценный человек! Такой гибкий ум, но при этом прямая спина… Право слово, напоминаете кнут. А Хлопов перед лицом начальственным изображает медовый пряник. Липкий, рыхлый. Улыбочка приторная, аж слюна набегает. Плюнуть хочется… Заезжал полчаса назад. Умолял не давать хода жалобам на незаконные аресты от флотского лейтенанта Андреева и известной вам журналистки. На колени падал. Христом богом заклинал… Обещал к вечеру добыть хоть из-под земли истинную убийцу фрейлин. Да-с!

Он подошел к столу и, игнорируя кресло с мягкими подлокотниками, уселся на край, будто студент или гимназист.

– От бестолкового рвения меньше пользы, чем от неспешных умозаключений, – откликнулся сыщик.

– У меня тоже нехорошее предчувствие по этому поводу. Заварит Хлопов кашу, а нам расхлебывать… Но вернемся к барышням.

Чарушин достал из футляра пенсне в роговой оправе, ловко закрепил на переносице и потянул к себе давешний лист с пропавшими Аннами. Возле фамилий вились мелкие закорючки. Он сверился с пометками и начал:

– Шаховская Анна, родилась 5 мая 1853 года… Да вы присаживайтесь, сударь, неудобно стоять на пороге… В Костромской губернии родилась. Обучалась в Смольном институте. В возрасте восемнадцати лет поступила на дворцовую службу, была приставлена к великой княжне Марии Александровне, дочери императора. Год спустя спуталась с неким итальянским дворянчиком, бежала с ним в Венецию, где они обвенчались вопреки воле родных. Отец не пожалел денег, скандал удалось замять. Огласки сия история не получила. Впоследствии беглянке выправляли документы и сведения об этом хранятся в нашем ведомстве. Сейчас Шаховская, она же графиня Контарини, проживает в небольшом поместье на Сицилии. Родила двоих сыновей. В Россию возвращаться не собирается. Думаю, ее нужно убрать из списка.

Мармеладов почувствовал, что полицейский чин упивается собственным представлением, тем, как лихо он плетет интригу, выстраивает настоящую драму и замолкает время от времени в предвкушении аплодисментов. Поэтому не перебивал.

– Репнина-Багреева, наша следующая Анна. Огорошу вас: такой фрейлины никогда не существовало, – дальше последовала пауза, хорошо просчитанная и выверенная. – Зато при дворе есть девица с этой же, довольно редкой фамилией, но зовут ее Аглая. Упоминается в адрес-календарях на 1872-й, 1873-й и 1875-й. А в прошлом году закралась досадная опечатка и наборщик приставил чужое имя. В настоящее время эта самая Аглая сопровождает императрицу в поездке на воды. Оную барышню из числа потенциальных убийц вычеркиваем. Остается…

Пауза буквально сочилась самолюбованием. Сыщик подыграл:

– Крапоткина.

– Именно! Но дальше разочарую: сведениями о ней полиция почти не располагает. Домашнее образование. В свиту попала в ноябре 1872-го, благодаря протекции троюродного деда, царедворца. Ныне покойного. Действительно упоминается в календаре на 1873-й, но исчезла из дворца еще до нового года, в Рождество. Ушла поздним вечером и не вернулась.

– Зима… Ночь… Это и означает пиковый туз, – прошептал Мармеладов.

– Что вы бормочете? Я, признаться, не расслышал.

– Вспомнилось предсказание цыганки.

– Вы верите в подобную чушь? Надо же. Столь рациональный человек… Без гадалки ясно: Анна Крапоткина и есть убийца фрейлин.

Тайный советник снял пенсне и растер двумя пальцами нос, измученный неудобным зажимом. Прошелся по кабинету. На минуту задержался у окна, глядя на работяг, золотящих купола недостроенного храма Христа Спасителя. Вернулся к столу, уселся на край – он часто прибегал к подобному приему: так удобнее смотреть грозно и свысока на посетителя. Тот, молчавший все это время, ответил на его взгляд улыбкой.

– Вы, Прохор Степанович, тоже сию минуту размышляете, как отыскать иголку в стоге сена?

– В нашем ведомстве сена не жалеют, поэтому дозволяется поджечь стог, а после золу разворошить и забрать иголку. Чуть закопченную, но вполне целую.

– Не уверен, что понимаю.

Чарушин повертел круглую коробку с леденцами, которую достал из кармана. Побарабанил по крышке, да и спрятал обратно.

– Сообщим в газетах: так и так, полиция готова выдать награду любому, кто укажет местонахождение убийцы, – предложил он. – Сперва «Ведомости» напишут. Дальше, уверен, и «Современные известия» подхватят, и прочие. Посулим рублей пятьдесят, и весь город загорится!

– Это верно, полыхнет ярче, чем в 12-м году… Загвоздка в другом. Найдется не одна, а целый гросс[121] иголок! Не замечали прежде, что ради денег наши сограждане врут? С большой охотой врут. К порогу вашей канцелярии приволокут сотни ни в чем не повинных девиц. Каждый будет требовать вознаграждение, доказывать: именно его пленница – кровавая убивица, та самая, из объявления, которую ищут. На проверку задержанных уйдет месяц. Много золы выйдет из вашей затеи. Устанете ворошить! А настоящая злодейка в это время затаится…

– Или, наоборот, сбежит под прикрытием всеобщей шумихи из Москвы. Не слишком перспективный путь… Вы сами что намерены предпринять?

– Прогулку, ваше превосходительство.

Теперь уже сыщик глубокомысленно умолкал, распаляя интерес собеседника.

– Прогулку? – нервно переспросил тайный советник.

– Да. Поброжу в окрестностях Нескучного сада.

– Что надеетесь разыскать?

– Гостиницу. Самую дрянную и неприметную. Уверен, там нет приличной вывески и вход со двора. Но именно в такой подселилась г-жа Крапоткина.

– С чего вы взяли?!

Раздражение в голосе полицейского намекало, что драматизма уже хватит. Мармеладов пустился в объяснения:

– Я попытался представить себя на ее месте. Это нетрудно, если знаешь о чем думает каждый убийца. А у них две навязчивые мысли – как совершить криминальное предприятие и как наказания избежать. Почему она выбрала местом преступлений парк в центре Москвы? Секрет мы пока еще не разгадали, но Анна наверняка ходила в Нескучный сад много раз. Истоптала все дорожки, наметила удобные места, выбрала лазейки в зарослях для незаметного отступления. Жила этой идеей долгое время. А когда человек готовится убить кого-то, он становится болезненно недоверчивым. Кажется, что любой прохожий читает на твоем лице желание пролить кровь, а сосед приглядится и непременно кликнет полицию. Всюду мерещатся соглядатаи и шпики. Руки дрожат, в горле сохнет, тело под платьем зудит и чешется. Хочется уединиться, чтобы не быть на виду. А в доходных домах и богатых отелях вечная свистопляска. Привратники, горничные, швейцары – первейшие доносчики и осведомители… Любой из них может заметить что-то: лихорадочный блеск во взгляде, одежду испачканную или кровь на умывальнике. То, что вызовет лишние вопросы и подозрения. То, что впоследствии погубит убийцу. Надежнее снять угол в клоповнике или притоне, где никому нет дела куда и в котором часу постояльцы уходят, во сколько возвращаются… По той же причине отпадают извозчики – запомнят пассажирку и сообщат городовому… Нет, Крапоткина отправлялась в сад пешком. А много ли верст сумеет пройти барышня?

Встал и подошел к плану Москвы на стене. Обвел пальцем местность вокруг Нескучного сада, захватывая близкие улочки и набережные.

– В этом районе чуть больше дюжины подходящих гостиниц. К вечеру я обойду их и выясню, в каком нумере остановилась…

– Могу выделить взвод городовых на подмогу. Быстрее получится.

– Нет, они у вас слишком шумные, как утверждает Берендей на страницах «Известий», умеют лишь врываться и за грудки трясти. Анна услышит гам и треск, сбежит тайком по черной лестнице. Или, глядишь, из окна выбросится. Девушка с моста прыгнуть хотела, склонность к самоубийству налицо. А надобно ее взять живьем.

– Воля ваша… Но у меня личная просьба. Поймаете эту дрянь, – не сомневаюсь, вам сия задача по плечу, – приводите ее ко мне, а не к Хлопову. Для всех так будет выгоднее…

– Кроме судейского следователя, – уточнил Мармеладов.

– Кого заботит судьба этого прыща? Он не в состоянии возместить ваши расходы, потраченные на расследование. А у меня состояние имеется, выплачу награду, до последнего рубля. Понимаете?

Зеленые болота глаз при этом ничего не выражали. Сыщик покачал головой.

– Вы давеча назвали меня «бесценным человеком». А поскольку цены нет, то и купить нельзя… Тем более, за такую мелочь!

И вышел, не поклонившись.

XXXVIII

Гостиница оказалась с виду точно такой, как он представлял. Но реальность еще и воняла. Прокисшими щами, раздавленным клопом и безнадежностью. После трех часов хождения от одной паршивой дыры к другой, отыскал-таки нужную в Оболенском переулке. Мозглявый мужичонка признал по описанию Пикового Туза.

– Анна. Высока-я. Бела-я. А хвамили-ю не спрашива-м. Живи, кто хошь.

– Где она?

– Ну… – конторщик сморкнулся в рукав и забросил скучающий взгляд на потолок.

Мармеладов привычно забренчал монетами в кармане.

– Вспоминай, я в долгу не останусь.

– Ну-у-у…

Рубль завертелся на стойке блестящим волчком, подпрыгнул на отколотой щепке, накренился, покатился по дуге и замер, являя миру двуглавого орла.

– Серебряная… За таки-я деньги не вспомина-м.

– Мало? – добродушно удивился сыщик.

– Ну-у, другой господин за сведения дал золоту-ю[122].

– Другой?

– И втору-ю заплатил такую же, чтобы никому больше не сказыва-м…

– Другой?!

Хлопов не мог его опередить, поскольку куковал под окнами Ковнича. Да и не станет платить титулярный советник, у него метод иной: швырнуть об стену и потом только вопросы задавать. Берендей не пожалеет шести рублей за важные сведения, но вряд ли сам побежит по пыльным закоулкам среди бела дня. Скорее пошлет отборных полицейских шпиков с казенными деньгами. Но те монеты оставили бы себе, а эту мелкотравчатую крысу, опять же, за грудки и об стену… «Другой» – из общества двойной розы.

– Как он выглядел?

– Ну-у-у…

Добродушием разлетелось клочками в завертевшемся урагане. Мармеладов выбил ногой дощатую загородку и вцепился в тощую грязную шею. Правой рукой медленно, с подчеркнутой небрежностью, вытянул гвоздь из кармана. Острой кромкой провел по небритой щеке мерзавца, снизу вверх, остановился у нижнего века.

– Говори. А то лупетки выколю!

Шепот получился столь зловещим, что конторщик не выдержал и напрудил в штаны.

– П-п-полчаса н-назад. Высоки-я. Моложавы-я. О! Лента вокруг шеи, атласна-я и ладонь перевязана, вот так держа-м, – он скрючил левую руку перед грудью. – Б-больше ничего…

Бесполезная примета. Указывает и на Ожаровского, порезанного в беседке, и на Апраксина – вчера его приложили кистенем как раз по левой руке. Оба могли искать Анну с разными намерениями, но итог ей уготован один. Граф лелеет надежду отомстить. Князь одержим письмами фон Даниха и захочет расспросить пленницу барона о судьбе его архива. А получив ответ, наверняка избавится от лишней свидетельницы.

– Где постоялица? Где?

– Как утро ранни-я, платок на голову повяза-м и в монастырь. Она туда трети-я день ходит, до поздне-я ночи.

– Откуда знаешь?

– Дорогу спрашива-м, я и указа-м. А чего…

Сыщик выбежал, скрипнув дверью. Через мгновение снова ворвался, напугав мужичонку до икоты.

– Монастырь какой?

– Ик-звестно какой. Новодев-ик-чий. У нас поблизост-ик других нету.

Мозглявый подождал с минуту, убедился, что странный посетитель ушел окончательно и смахнул в карман забытый на стойке рубль. Плевать на испуг, на унижение – портки высохнут, зато при деньгах.

XXXIX

Белые стены обители навидались всякого. Ополченцы Минина и Пожарского прибили здесь польских гетманов в 1612 году. А двести лет спустя, во время последней большой войны, Наполеон самолично привязал дюжину церковных свечей к обломку иконы, зажег и бросил на соломенную крышу – мечтал, заносчивый коротышка, уничтожить душу Москвы. Единственного города, который он сжал в кулаке, но не сумел удержать. Были еще стрелецкие казни, замурованные в кельях царевны и десятки «зазорных младенцев» – нагульных дочерей князей да бояр, которых с детства определяли на постриг и уже не выпускали в мир. Многое пережили эти стены. Выстояли. На монастырь снизошла благословенная тишина.

И тут появился Мармеладов.

– Анна! Не прячьтесь! – кричал он. – Вам грозит опасность! Г-жа Крапоткина, отзовитесь!

Юные послушницы бросились врассыпную, словно по монастырскому двору раскатилась пригоршня черных фасолинок. Три монахини в летах вросли в землю: взялись за руки, заступили путь живым частоколом – не пущать супостата в святая святых.

– Оглашенный! Чего шумишь? Креста на тебе нет. Прочь, охальник!

Сыщик прорвался через сплетение не по-женски крепких, жилистых рук. Побежал к двухэтажному зданию, продолжая выкликать Анну. У порога едва успел затормозить, чтобы не сбить с ног настоятельницу – матушка Евпраксия услышала шум и спустилась навести порядок. Лицо ее под высоким клобуком и в обрамлении покрывала, напоминало фарфоровое блюдце – изнуренно-бледное, в трещинках морщин. Но рыжие глаза полыхали затаенным огнем, словно падпараджа[123] на солнце. Столь гневный взгляд способен мигом усмирить любого смутьяна, а также стаю волков, летящую картечь или извержение вулкана.

– Прошу вас немедленно удалиться!

– Вы не понимаете, я сыщик и…

– Нет, это вы не понимаете! В божью вотчину никто не имеет права врываться, как в придорожный кабак! – мудрая игуменья разглядела или почувствовала нечто такое, отчего ее тон смягчился. – Перестаньте пороть горячку и я обещаю вас выслушать.

Отошла к стене, в сводчатую арку. Мармеладов поплелся за ней, на ходу успокаиваясь.

– Я разыскиваю Анну Крапоткину. Она приходила сюда?

– Да. Третьего дня простояла от рассвета до заката на коленях в той часовне, – матушка указала на маленькую постройку, еле заметную за деревьями. – А вчера и сегодня мы много беседовали.

– О чем?

– Не могу передать, это была исповедь… В каком-то смысле.

– Давайте я поведаю о фактах, которые мне уже известны. Девушка каялась вам в убийстве трех фрейлин императорского двора, а также просила прощения за желание отомстить другим гнусным развратникам. Что, разжалобила вас? Отпустили ей грехи?

– Вы осведомлены о событиях в жизни Анны, далеких и недавних. Но при этом ее не понимаете. Ни на крупицу! Не судите, коли не знаете, ибо какой мерой мерите, такой и вам отмерят.

Игуменья погладила крест на груди, словно желая почувствовать поддержку, зачерпнуть побольше сил.

– Жестокую расправу со своими мучителями, Анна за грех не считала. Аз воздам! Эти слова повторяла она в миг кровопролития. Покаяться пришла в единственном преступлении – убийстве непричастного человека, который кинулся защищать польского графа.

– Убийстве Мити? Да он же… – сыщик покраснел от невыносимого стыда, ведь в кутерьме последних дней так и не проведал приятеля.

– Она ударила ножом в панике, не отдавая себе отчета, – продолжала настоятельница, не замечая этого возгласа. – А потом возненавидела себя из-за пролитой крови невинного. Попыталась покончить с жизнью, в Москве-реке утопиться, но ей помешали.

– Знаю, знаю! Я и помешал.

– А утром пришла помолиться о загубленной душе невольной жертвы. Спросила меня: какой грех тяжелее – зарезать ближнего или собственное горло пронзить?

Из пыльных углов памяти вышагнули мысли. Уродливые, будто экспонаты кунсткамеры. После давнего убийства его постоянно тянуло мыть руки, вытирать их самой жесткой дерюгой, чтобы избавиться от липкого ощущения чужой крови на пальцах. Тогда и ему казалось, что это – выход. Оборвать нить и не мучиться более. Слабость? Возможно. Но попробуй, стряхни – держится крепко.

– Два дня я убеждала ее не делать этого. Звала стать послушницей, постриг принять. Ежедневный труд в монастыре может искупить и самые тяжкие прегрешения. Господь дарует покой, пусть и в конце пути.

– А в монахи идти обязательно? – переспросил Мармеладов.

– Вижу, эта тема и вам неравнодушна. Убийца забирает у своих жертв не только плоть и кровь, а вообще все – стук сердца, чувства, мысли, надежды. Грех самый тяжкий и искупать его придется до самой смерти. Свою оставшуюся жизнь отдать взамен отнятой. Без остатка. Служить людям, отрекаясь от зла, попирая его и разрушая дьявольские козни. А в монастыре или в миру… Мы пред божьим оком везде как на ладони. Он души наши разглядывает, а не те лживые маски сострадания и сожаления, что многие на лица лепят.

Она поджала сухие губы и отвернулась.

– Г-жа Крапоткина согласилась на ваше предложение?

– Нет. После этого я посоветовала ей вступить в корпус сестер милосердия. Выносить раненых с поля битвы, под вражескими пулями – достойный подвиг. Но Анна опять отказалась. Приговорила себя, бедняжка, строже, чем в самом безжалостном суде. Повторяла: «Хочу умереть. Хочу умереть!»

Сыщик оглядел пустеющий двор. Монахини построились парами и неторопливо брели в трапезную.

– Не понимаю, – признался он. – Собственных мыслей не понимаю. Позавчера единственным моим намерением было найти и арестовать эту барышню, чтобы она ответила перед судом за содеянное. А сегодня уже пытаюсь уберечь ее от более коварных мучителей.

– Не стремитесь понять божий промысел. Думайте об одном: спасая Анну, вы спасете и себя.

– Дайте мне объясниться с ней. Уверен, что сумею убедить…

– Она покинула монастырь.

– Как? Когда? – Мармеладов возвысил голос от нахлынувших эмоций.

– И часа не прошло. Приехал молодой человек… Князь.

– Апраксин!

– Да, он представился именно так. Вежливый дворянин. В манерах – пример для подражания, многим бы поучиться, – матушка вновь поджала губы. – Но речи у него странные. Мы беседовали у открытой двери. Он вошел в мою келью на словах Анны: «Больше нет сил жить, хочу умереть прямо сейчас». Князь поклонился, назвал себя и сказал: «Пойдемте со мной, и это желание исполнится. Сегодня Бог приберет вашу душу». Я возразила: «Нельзя узнать, до какой минуты милостивый Господь срок отмерит…» А он заявил: «Это у вашего дряхлого божества пути неисповедимы, а мой действует строго по расписанию!» И увел барышню.

– Ах, вот чего он задумал…

– Вы разгадали в его фразах сокрытый смысл? – удивилась игуменья. – Мне они показались…

– «Двойной Ферли»! – взревел сыщик, и монахини за ужином выронили ложки.

– Прекратите кричать! – одернула его настоятельница.

Но тут же зашептала молитву и трижды перекрестила убегающую фигуру.

XL

Сыщик выскочил из ворот монастыря с прытью беса, обжегшегося о кадильницу. Пешком гербовую карету не догнать. Нужен экипаж. Обшарил глазами набережную. Впереди мелькнул знакомый цилиндр. Быстряков. Нежданная удача!

В три прыжка оказался рядом, запрыгнул на подножку и рванул опущенный полог. Разнеженная парочка. Приехали любоваться рекой, но большей частью целуются, оттого и заметный беспорядок в одежде.

– Полицейский надзор! – рявкнул Мармеладов. – Всех прелюбодеев велено доставить в околоток!

Парочку как ветром сдуло. Причем убегали они в разные стороны, не покосившись друг на друга.

– Пошто седоков расшугал, барин? – нахохлился кучер.

– Помнишь, ты давеча заливал, что у тебя самые быстрые рысаки и шины, коим сносу нет?

– Чистая правда.

– Тогда гони! Нахлестывай! Дело чрезвычайное. Мы должны перехватить злоумышленника.

– Убийцу барышень? – оживился Ефим. – Про которого чичас в газетах пишут?

– Нет, убийцу мы должны спасти!

– Ничего не понимаю.

– По дороге объясню. Гони!

– Куда гнать-то?

– В Очаково, к паровозному заводу. Знаешь?

– Кто ж не знает!? Н-но мертвы-ы-я!

Лошадки расстарались. Через минуту коляска летела, едва касаясь мостовой дутыми колесами. Сыщик стоял, широко расставив ноги, держался за плечи лихача и кричал в самое его ухо. Ветер свистел от быстрой скачки, резал щеки и уносил половину слов. Но и оставшихся хватило, чтобы сплести суровую нитку истории. Извозчик кивал, отрубая понятные отрезки и качал головой, если сюжет запутывался. Сыщик отматывал клубочек чуть назад и повторял, повторял…

Объехали Воробьевы горы, дышащие зеленой прохладой. Свернули у Мамоновой дачи и помчались на юг. Впереди берег реки Навекши, а немного погодя и домишки очаковские потянутся.

– Стой! Сто-о-ой! Осади коней!

– Тпру-у-у! – натянул поводья Быстряков. – Что стряслось?

– Не туда едем…

Мармеладов раздумчиво смотрел на удлиняющиеся к вечеру тени, ползущие вдоль дороги. Апраксин дерзкий самодур, но не отважится губить Анну на виду у толпы. В Очаково не повезет, заводские пленницу отобьют. Не сунется он и в имение – там крестьяне сердобольные. Шум поднимут. Да и старый князь вряд ли одобрит расправу над девушкой.

– Он на середине дороги место выберет. Неприметное со стороны, но с удобным подъездом, чтобы барышню – буде заартачится, – от кареты далеко не тащить.

– Известно мне такое. Широкий луг за холмом, а от проезжей дороги его закрывает густой ельник.

– Далеко это?

– Версты три с гаком.

Невидимый паровоз свистнул, оповещая всю округу о скором отправлении. В этом звуке слились протяжная тоска и хвастливый вызов.

– Эх, чугунный котел! Обгоним?

– Легко! Железяка неповоротливая, где ей тягаться с моими ласточками. Но! Но-о-о!

Через поле вилась утоптанная тропинка. Лошади пошли с трудом, но взяли разгон, и пролетка поехала быстрее, подскакивая на кочках и бухаясь в ямки. Позади не слышался, а скорее, чувствовался отдаленный рокот. Шотландское чудо техники набирало ход, забросив за плечо три вагона: дровяной, пассажирский и багажно-хозяйственный. Именно в таком порядке, поскольку его сиятельство пребывал в уверенности, что в середине меньше трясет. Могли обойтись и без дровяного, ведь паровоз системы Ферли оборудован встроенными угольными ящиками. Но один из богатейших людей империи во всем искал экономию – потому, собственно, и оставался в числе богатейших, – а леса вокруг дармовые, руби да в поленницу складывай. Эстетическая сторона вопроса тоже решается в пользу дерева. Черный, угрюмо-вонючий дым из трубы или белый да ароматный, как от баньки натопленной – вы какой выберете? То-то! К тому же и кочегар с машинистом не такие чумазые. А тяги вполне хватает – и на угле, и на березе. Разгоняться шибко не требуется, этого Апраксин-старший не одобрял. Лишь на пологом склоне, но в этом месте по-другому нельзя. Притормозишь резко, и вагоны повалятся на бок…

Поезд казался сыщику черной гусеницей на горизонте, но неуклонно увеличивался в размерах. «Двойной Ферли» нагонял.

– Скорее! Поторапливай, Ефимка!

– Ужо, барин. Чичас из-за холма выскочим.

Накатанная колея завивалась налево, а вправо уходила тропинка, точнее, слабый след от колесного обода. Через ельник недавно проезжали. Апраксин? Хорошо бы. Если сыщик неправильно угадал место, девушка обречена.

– Следок один, – свесился с облучка извозчик, разглядывая примятую траву. – Карета обратно не проезжала.

– У молодого князя болит рука, боец он паршивый. Кучер широк в плечах, но глуповат, судя по роже. Могли взять с собой двоих, на запятки. Справимся?

Лихач снял венский сюртук и повесил на столбец для подвязки откидной крыши. Достал из-под сиденья шипастый кастет, просунул пальцы. Сжал устрашающий кулак.

– Справимся, барин. Не сумлевайся.

Возникшая перед ними долина, заросшая лабазником и клевером, напоминала неудачную рукопись – ее перечеркивали две тонкие линии. Железная дорога без насыпи, да и зачем она на ровной луговине? Шпалы заросли травой. А в самом центре, на путях, черной кляксой распласталась барышня. Ноги, скрученные веревкой, притянуты к рельсу. Затылок прижат к другому рельсу, бездушная железка проходит ровно под шеей, напоминая ложе гильотины – только вместо косого ножа горло несчастной перережет громадное колесо. А чтобы удержать Анну в нужном положении, руки задраны над головой и привязаны к одинокой осине, растущей поблизости. Растянутая фигура напоминала…

– Пиковый туз, – прошептал сыщик.

В погоне за адептами двойной розы и во время бегства от них же, – сколь часто менялись роли! – он так и не разгадал смысл этого знака. Зачем убийца подбрасывала карту из глазетной колоды. А через пять минут тайну эту перемелют колеса бездушной махины.

Вместе с Крапоткиной.

– Ставь пролетку поперек.

– Чего?!

– Поперек железной дороги, балда!

Из-за пригорка доносилось негромкое пыхтение.

– В своем ли ты уме, барин?!

– Там, – Мармеладов спрыгнул на землю и замахал рукой. – Прямо у подножия!

– Он экипаж в щепки разнесет, а за него, между прочим, деньги уплочены. Немалые!

– Не переживай. Поднимется паровоз на холм, машинист заметит преграду. Затормозит.

Лихач почесал затылок под цилиндром и порысил в указанном направлении.

– Саврасок распряги, Ефим! Может, он и не остановится.

– А-а-а, нечистая сила!

Но сыщик уже думать забыл про коляску, поезд, Хлопова, Апраксина, баронессу, Митю и убитых фрейлин. Ломая ногти о жесткую бечеву, он пытался развязать узлы на запястьях пленницы. Не выходит! Слишком крепко затянуты, кисти девушки побелели без притока крови. Нет времени возиться. Мармеладов нащупал гвоздь в кармане. Веревка не сдавалась, но кое-как перепилил.

– Г-жа Крапоткина, очнитесь!

Он кричал, тормошил, дважды ударил по щеке – никакой реакции. Глаза открыты, а сознания нет. Приподнял, усадил, но Анна повалилась назад, как тряпичная кукла. Ничего, надо разрезать путы на ногах и убираться отсюда. Сыщик подцепил витой шнурок, явно из тех, что обычно держат занавески на окнах кареты. Затупившееся лезвие елозило по веревке. Так шамкающий старик или беззубый младенец вгрызаются в яблоко – мусолят, а прокусить не могут.

В рельсах, между тем, появился визгливый зуд, словно облако мошкары запустили в водосточную трубу. Мармеладов приложил руку и почувствовал вибрацию, с каждым мгновением нарастающую. Близко, уже близко! Он снова начал пилить. Гвоздь норовил выскочить из вспотевших ладоней. Шнур расползался на тонкие нитки, они рвались под нажимом и завивались в кудряшки. Еще чуть-чуть. Секунда!

– Оставьте!

Те же слова. Тот же голос. Французы называют это déjà vu. Князь подошел со спины, в его руке поблескивал револьвер Шамело-Делевинь, серебристый, с восьмигранным стволом. Любимое оружие карабинеров принца Монако. Стреляет без осечек, а промахнуться с двух шагов невозможно.

– Она должна умереть. Нынче же! И если вы спасете ее от паровоза… Тогда я сам… Застрелю!

Владимир захлебывался, скручивал пружину, спрятанную глубоко внутри. Убеждал себя набраться мужества и спустить курок. Быстряков не поможет – он не глядит в их сторону. Распутывает ремень в упряжи, чтобы отвести лошадей подальше, на безопасное расстояние. Да и что он сделает? Пробежит двадцать шагов быстрее пули? Это вряд ли. Князь пристрелит его от испуга, повернувшись на звук шагов. Останется пять патронов, а убивать будет легче – второй раз, в кровавом тумане, голова еще подумать не успеет, а вот уже и третий, четвертый… Нет, надо отвлечь парой молодого дворянина. Все они, как правило, тщеславны, эту карту и разыграем!

– Удивительно! Вы сумели отыскать Анну раньше полиции. Раньше меня, – добавь-ка больше смирения в голос, пусть соперник растает. – Вы обошли всех.

Попался! Заалели щеки. Грудь надулась, как зоб у индюка. Но лучше похвальба, чем пальба.

– Элементарно, сударь. Элементарно! Эта стерва написала Ожаровскому про свидание в беседке. Хотела зарезать, да не вышло! Здзислав мне записку передал, а я смотрю: бумага-то фирменная! Тиснение по краю, должно полагать, буквы иголкой набиты – «Ноблесс». Это довольно хорошая гостиница на Арбате. Поехал к ним, справился: нет никакой Анны в нумерах. Пришлось тряхнуть кошельком. За пару монет портье признался, что бумагу иногда ворует и продает за гроши брату, который в клоповнике работает. А тот подкладывает ее своим постояльцам, вдруг у кого нужда возникнет сочинить корреспонденцию. Мне оставалось записать адрес этой трущобы…

Дуло револьвера опустилось вниз. Тяжелый, замаешься долго держать в вытянутой руке. Апраксин расслабился, но не сводил с сыщика пристального взгляда. А рельсы дрожали сильнее. На холме появилась тупоносая махина и, перевалив за край, понеслась по широкой дуге. Прямо на них. Князь этого не замечал и, чтобы не дать ему обернуться, Мармеладов раскидал целый ворох вопросов:

– Вы ради графа готовы жизнью рисковать, а Здзислав… Это имя Ожаровского? Не знал… Почему же он не стоит подле вас? Не помогает устранить угрозу вашему будущему?

Выдержал паузу и добавил жестким тоном:

– Может, он вас не любит?

В следующее мгновение произошли сразу несколько событий. Бывают такие секунды – тягучие, вязкие. Переломные моменты.

На пригорке машиниста ослепило солнце, плавно стекающее к горизонту. Когда проморгался, заметил на рельсах лакированную коляску, без лошадей и пассажиров. Глупая шутка? Или грабители вздумали остановить поезд? В любом случае, тормозить на съезде себе дороже. А деревянная повозка не преграда, от удара железного кулака в хлам развалится. Надо свистнуть, для острастки ащеулов[124].

Услыхав громкий звук, Апраксин обернулся – как раз вовремя, чтобы уклониться от разлетающихся во все стороны обломки. Смерть несется на полных парах, нужно поскорее убраться с ее пути. Ничего, этому дьяволу ехать еще больше двадцати шагов. А человеку только ноги согнуть и прыгнуть. Ну же! Ну! Двадцать шагов – приличная дистанция, мужчина проходит ее за три удара сердца. Или за два, если торопится. Но паровоз… Скользнет так быстро, ретивое и стукнуть не успеет. Замрет навек.

Князь оцепенел, не в силах двинуться с места.

А Мармеладов схватил девушку в охапку и потащил в сторону от железной дороги, натягивая подпиленный шнурок в надежде, что тот не выдержит и лопнет. Повезло. Поезд пронесся, взметая волосы и обжигая горячим паром. Сыщик разглядел щербатое колесо с двумя выбитыми спицами. Успел подумать: «именно оно через миг меня бы отутюжило», и упал в душистые травы, крепко прижимая к себе Анну.

Машинист успел заметить людей и, перемежая матюги с молитвой, дернул тормозной рычаг. Во чреве паровоза взвизгнули буксы, заскрипел кривошип. Колеса резко встали, выворачивая сцепные дышла, будто заламывая руки от горя. Но огромную махину потянуло дальше. Прежде чем окончательно остановиться, «двойной Ферли» издал тоскливый свист, извиняясь за то, что подмял под себя напуганного дворянчика.

Быстряков подбежал к сыщику.

– Ох, барин, дела! – возбужденно тараторил он. – Кошмарное зрелище, а вместе с тем завораживает.

От вагонов бежали ливрейный слуга и кочегар, из ельника вынырнул кучер.

– Вот где они, выходит, карету спрятали! Ежели мы их экипаж заберем, на время… А моих лошадок позади привяжем… Не верхом же нам в Москву ехать?!

Мармеладов смотрел не на карету, а в другую сторону. Из вагона вышел седой господин в древнем камзоле. Лакей помог ему спуститься по ступенькам, а дальше старик опирался на трость. Князь Апраксин тешил свое любопытство, не имея точного представления, кого раздавил поезд. Через минуту он упадет на колени и заголосит, по-бабьи всплескивая руками, над телом родного сына, единственного наследника паровозной империи.

– Надо убираться отсюда, пока эта компашка на нас не набросилась, – шепнул Ефим.

– Верно. Отнеси барышню, осторожнее, как хрустальную. А я догоню.

XLI

В карете Мармеладов, наконец, рассмотрел лицо Анны. Прежде и впрямь достойное кисти Брюллова, теперь же безнадежно-высохшее. В пепельных глазах еще можно было заметить или, скорее, предположить отблески недавнего огня, но губы сжались в тонкую щелочку и стали серыми. Девичья припухлость щек растаяла, как снежные сугробы, а от левого виска к подбородку тянулся уродливый шрам.

– Зачем вы спасли меня? – спросила она тихонько. Голос приятный, хотя и сильно хриплый. – Не дали умереть, вопреки моему желанию. Что плохого я вам сделала?

Сыщик понял, а вернее тонко почувствовал, что любой неправильный ответ или резкое слово отпугнут барышню. Поэтому промолчал.

Крапоткина тоже затихла, откинувшись на подушки. Она неотрывно следила за своим vis-à-vis, но тот не шевелился и почти не дышал, обратившись в истукана. Жалости от такого не дождешься.

– Послушайте… Отпустите меня. Дайте распорядиться жизнью по собственному усмотрению. Вам-то безразлично… А я заплачу тысячу рублей! Или, коль вам угодно, – юбка скользнула вверх, обнажая стройные ноги, – берите меня. Поверьте, я умею угождать мужчинам. Такое наслаждение подарю… Вы ни с кем доселе подобного не испытывали. Хотите?

Мармеладов скользнул взглядом по ее напряженному телу. Лицо Анны свела судорога – то ли от боли, то ли от брезгливости, но скорее, от горьких воспоминаний, в которых перемешались печаль, отвращение, стыд, а сверху давит осознание вопиющей несправедливости: почему, почему все случилось именно так?! Она через силу улыбнулась и повторила:

– Хотите?

– Честно говоря, я хочу спать. Три ночи в полубреду, а днем – погони, драки, стрельба… Это безумно утомляет. Поэтому, с вашего позволения…

Зажмурился. Уютно примостился в углу, чувствуя кожей удивление и легкую досаду девушки. Та помолчала, а после спросила с вызовом:

– Неужто сможете заснуть? Под боком – убийца, зверства которого напугали целый город. Вам не жутко?

– Нет. Я ведь тоже убийца. Девять лет назад… А, впрочем, вздор! Будете готовы поведать свою историю – разбудите меня.

– Не бывать этому!

В отчаянии Крапоткина дернула дверцу кареты, но та не поддалась. По просьбе Мармеладова извозчик перед отправлением задвинул навесной засов и превратил экипаж в темницу на колесах.

Полчаса или чуть более того девушка всхлипывала. Потом раздумывала, уставившись в одну точку. Когда же под колесами застучали булыжники московских улиц, а окна кареты облизнули первые сумерки, Анна пересела ближе к сыщику.

– Однажды я поклялась не доверяться ни одному человеку. Никому больше. Но сейчас волею судьбы, я в вашей власти, сударь. Выслушайте, а после – осталась в вас хоть капля сострадания?! – дайте умереть. Зовут меня Анной, но вы это и так знаете…

Жизнь юной дворянки изобиловала трагедиями, маленькими и огромными. Отец ее, князь Лев Крапоткин, прошел без единого ранения Крымскую войну, но в самом конце, при штурме турецкой крепости Карс, погиб от шальной пули. Было это 17 сентября 1855 года. А на следующий день Анна родилась на свет. Первое время княгиня умудрялась обеспечивать достойное образование дочери, нанимая опытных воспитательниц и гувернера-француза. Последний оказался редкостным подлецом – воспользовался доверчивостью вдовы, проник не только в сердце и опочивальню Ее сиятельства, но также был допущен к семейной казне. Большую часть которой выкрал однажды ночью и был таков. Затем император подписал вольную крестьянам и доходы от имения упали втрое. Madame Крапоткина, между тем, не собиралась отказываться от великосветских удовольствий – давала балы, выезжала в Ниццу и Бад-Дюрхайм. В день семнадцатилетия дочери продала последнее колье работы итальянских ювелиров. Денег хватило на пару месяцев, а там уж стала подступать нищета.

Мать решила немедленно выдать Анну замуж, желательно за богатого дворянина, но сгодился бы и купчина-толстосум, пожелавший таким путем приобрести титул. Женихи оказались старыми либо одышливыми и противными. Напуганная невеста побежала к дальнему родственнику, служащему при дворе, и на коленях умоляла пристроить ее фрейлиной, чтобы отложить ненавистный брак. Тот не отказал, тем более во дворце поселилась г-жа Долгорукова, – на правах непонятных и неприличных, – что потребовало увеличения числа придворных дам. Узнав об этом предательстве дочери, княгиня слегла с нервной болезнью и неделю спустя преставилась. Анна же прекрасно чувствовала себя в придворных покоях, завела подруг – более всего ей были милы Лиза, Варя и Машенька. Вместе они проводили свободное время, более опытные фрейлины наставляли новенькую по части придворных интриг.

Новый 1873 год княжна Долгорукова встречала вдали от Зимнего дворца. Она носила ребенка от Александра Второго, и срок был большой, скрывать положение уже не получалось. Поэтому Екатерина Михайловна загодя уехала в Москву. На Рождество устроили гулянья в Нескучном саду и потехи, а после начались святки, и первой затеей фрейлин было сыграть в карты. Истосковались за время поста без этого развлечения, устроили большой турнир. Анне и Лизе достались за стол барон фон Даних и граф Ожаровский.

– Они сговорились против меня. Подстроили каверзу. Барон сам впоследствии хвастал, как ловко карты передергивал.

– А играли вы в мушку[125], – догадался Мармеладов. – Я прежде не сообразил, ведь игру эту уже позабыли в картежных клубах, она чрезмерно долгая. Но при дворе осталась – благородным вельможам торопиться некуда. Отсюда и пиковый туз, он главная карта и бьет даже старший козырь.

– Барон этим тузом постоянно меня срезал. Посмеивался при этом, приговаривал: «Куда мушка полетит, там и денежка лежит!»

Фрейлина проиграла свое жалованье, а сверх этого осталась должна огромную сумму. Курляндец потребовал вексель. Граф вступился и предложил оплатить долг в обмен на обещание Анны Львовны посетить костюмированный бал в доме на Полянке. В ближайшую пятницу. Пребывая в растерянности, она согласилась. На маскарад поехала с подругами, полагая, что в их присутствии ничего страшного или постыдного не произойдет. Но обманчивое впечатление рассеялось в мгновение ока.

В полутемной зале собрались около тридцати гостей. Все, как и положено на святочных гуляниях, в масках – фавны, клювастые птицы и карточные шуты. Но при этом голые. Они плясали, извиваясь под музыку двух скрипок и флейты, то был немыслимый, заморский танец с вычурными коленцами. Фрейлины сорвали с Анны платье из серебристого громуараи втолкнули в круг танцующих.

– Я тогда так кричала… Навсегда порвала связки. Раньше петь любила, теперь не могу. И забыть не могу. Какие бы гнусности со мной не вытворяли, а тот самый первый вечер не стирается из памяти. После бала меня увезли в Чертаново, посадили на цепь и продержали в подвале больше двух лет. Каждый месяц вывозили на маскарады. Временами барон требовал к себе на ночь и меня привязывали к кровати крепкими веревками, чтобы не сбежала.

Она все-таки улизнула. Подгадала минуту, когда слуги потеряли бдительность, и скрылась в лесу за усадьбой. Но фон Даних со сворой собак мигом догнал и приволок обратно. У него гостили три фрейлины, которые взялись наказать беглянку: пороли ее на конюшне кнутом, жгли лучинами. А Лизавета взяла кривой нож – таким лошадиные копыта чистят, – и рассекла левую щеку. Нарочно оставила шрам, на память, пусть впредь неповадно будет.

В ту ночь Анна ворочалась на соломе в темнице и впервые мечтала не о том, чтобы поскорее умереть, как это бывало прежде. Нет, она хотела выжить любой ценой, чтобы отомстить.

– Но почему вас не хватились при дворе? – недоумевал Мармеладов.

– Княжна заметила мое отсутствие, но эти змеи в три голоса зашипели: сбежала с кавалергардом. Им поверили, как-никак считалось, что мы подруги. Подобным образом они неоднократно врали про разных пропавших девушек. Я была не единственной жертвой для их утех, просто дольше других протянула.

Родственник-царедворец попытался разыскать «беглянку», но его гораздо сильнее беспокоила подагра, а вскоре и он забыл про исчезнувшую фрейлину. Маскарады продолжались. Анна надеялась, что безобразный шрам отпугнет садистов, но те наоборот, проявляли еще большую страсть. Ставки делали, золотом, долго ли смогут ее мучать, пока не помрет.

Однажды барон вернулся в поместье и оставил пленницу в каретном сарае без присмотра на пару минут. Судьбоносный миг! Она заметила гвоздь, сплющенный кузнечным молотом и отброшенный за ненадобностью. Быстро подняла его и спрятала в волосах, стянутых узлом на затылке. Точила о камень в застенке, вкладывала всю свою ненависть в сверкающее лезвие и получился…

– Вот такой кинжал, – сыщик достал из кармана «коготь василиска».

– Он самый. Оставалось дождаться удобного случая, и он вскоре подвернулся.

XLII

Июньским вечером фон Даних хандрил. Выпил две бутылки крепкого вина и в довольно расхристанном состоянии спустился в подземелье к узнице. Щелкнул замком. Тут его догнал слуга: «Ваша милость, к вам приехал…» Барон чертыхнулся на незваного гостя и поспешил в дом, а решетку запереть забыл. Анна свой шанс не упустила: разрезала кожаный ошейник и сбежала из башни. Шаг за шагом, на цыпочках, прокралась в хозяйскую спальню. Схоронилась под кроватью. Задумала дождаться, пока мучитель уснет покрепче, а после перерезать ему горло.

– Из соседней комнаты доносилась ругань. Барон с кем-то ссорился. Грозил: «Всем расскажу! От стыда помрешь, мальчишка!» Я подползла, заглянула сквозь щелку в приоткрытой двери и увидела…

– Владимира Апраксина, – перебил Мармеладов.

Бывшая фрейлина от изумления сжала его руку, больно царапая ногтями.

– Как? Как вы угадали?

– Составил цепь из фактов. В монастыре вы кричали, что желаете поскорее умереть, а после отправились вслед за князем по доброй воле. Стало быть, твердо знали, что он – убийца. Но откуда? Бесспорно, вы уже сталкивались с проявлением жестокости этого человека прежде, когда он прикончил барона.

– Вы и про это знаете?! – ахнула Крапоткина.

– Князь в запальчивости крикнул мне: «С одним вымогателем расправился…» Я тогда еще понял, что Леопольд фон Даних не гнушался шантажировать участников своих маскарадов. Чего он требовал?

– Денег. Князь приехал с векселем, просить отсрочки. Он стоял навытяжку, а барон сидел в кресле и орал: «Золото! Дай мне золото!» Разорвал вексель в клочья и швырнул в лицо Апраксину. Тот вспыхнул, но сдержался. Начал объяснять: в карты не везет, а отец не выделяет больше ни рубля. Шантажист оттопырил губу и процедил: «Можно и придушить батюшку, это решит проблемы. Но где тебе набраться смелости, щенок…»

Юноша залился краской и вдруг завыл, вцепился в шею фон Даниха обеими руками. Старый греховодник от неожиданности не стал сопротивляться. Трепыхался с пеной на губах, но вскоре затих.

Князь смотрел на свои дрожащие пальцы. Сжал кулаки, понемногу успокоился. Поспешил к бюро. Заперто! Пошарил в карманах мертвеца в поисках ключей. Нет… Чем взломать дубовую доску? Заметался по кабинету, но вспомнил про шпагу. Рванул рукав баронского халата, обмотал ладонь и ухватил клинок поудобнее. Втиснул под язычок замка. Надавил. Вырвал с хрустом и щепками. Пролистал бумаги. Не найдя нужных, психанул. Бросил на пол. Затравленно рванул портьеру с окна. Плотная ткань с треском поползла, но на середине застопорилась. Апраксин выругался громко и грязно. Содрал занавесь. Потащил к креслу, накрывая тело барона.

– А после подсвечник заграбастал и поджег бумаги. Подержал свечи у разлохмаченного края портьеры, ждал, чтоб пламя разгорелось. Вышел и дверь снаружи заклинил, тем же канделябром. Я едва успела обратно под кровать спрятаться.

Анна догадалась: он искал письма. Курляндец накануне маскарадов просил юных дворян описать, что понравилось на прошлых оргиях и каких изысков они желают отведать в ближайшее полнолуние. А где неосторожные признания, там шантажисту – раздолье. Барон хвастался: «Держу в одной шкатулке все пороки императорского двора!» Много раз, – бахвальства ради, – показывал своей пленнице секретную нишу над изголовьем. А чего скрывать?! Девка привязана за кроватные столбики, не рыпнется.

Но в этот раз руки Анны были свободны. Она повернула головы фавнов, вырезанные на дубовой панели. Широкая доска съехала по стене, открывая тайник. Пора уходить, а то из-под двери кабинета повалил черный дым. Вот-вот сбегутся слуги…

– Ночь я провела в лесу, наблюдая зарево до неба. С рассветом пошла в дальнюю деревню, в Красное. Купила чистую одежду у крестьянки, а ее муж за нехитрую плату подвез на телеге в Москву. Поселилась в скверной гостинице и стала ждать…

Анна не поехала в Петербург, хотя денег было достаточно: в шкатулке нашлось без малого пять тысяч рублей золотом и ассигнациями. Но для мести ей был необходим Нескучный сад.

– Растолкуйте, сударыня, как удавалось выманивать фрейлин и графа в темный парк поодиночке? Они не позвали стражников, и никто не пытался взять на встречу оружие. Не понимаю…

– Надеялись уговорить меня или подкупить. В письмах содержался приговор всей шайке. Они обсуждали, кого похищать, сколько девушек уже довели до смерти. Потому и хотели заполучить шкатулку назад.

– Отчего вы не отправились в суд с этими бумагами? – спросил он, заранее угадав ответ.

– Они могли откупиться и ускользнуть. А мне даже мысль об этом была невыносима, – Крапоткина прижалась плечом к нему еще крепче. – Я часто вспоминала сказку о Русалочке. Бедняжка лишилась голоса, каждый шаг причинял боль, но она терпела это ради любви. Поэтому в конце отказалась зарезать принца и вернуться в море. А у меня отняли настоящее и будущее счастье без какой-либо на то причины, просто так захотелось капризным, избалованным людям. Любому из них я бы с радостью перерезала горло! Каждый раз, когда они задирали мою юбку или связывали руки за спиной, каждый миг, когда я лежала без сна на гнилой соломе, и даже во сне, – я строила планы убийства. Оттачивала их, словно клинок, выверяла до мельчайших деталей. И вот пришло время воплотить их в жизнь. Точнее, в смерть.

Анна подкупила мальчика-слугу из дома Долгоруковых. Тот сообщал сплетни, носил записки фрейлинам. Варвара приехала прежде остальных и в первый день получила сообщение с цитатой из ее письма к барону фон Даниху – о том, как засекла розгами до смерти внебрачную дочь влиятельного министра.

– Я не называла своего имени. Предлагала встретиться и обсудить вознаграждение за то, чтобы не предавать письмо огласке. А в качестве опознавательного знака велела ей держать в руке пикового туза. Запала мне эта карта в голову, на вытрясешь. Варя не догадалась, кто ее вызвал – меня считали сгоревшей вместе с усадьбой. Фрейлина остолбенела от удивления и было несложно привести мой замысел в исполнение.

Вторая жертва – Мария, приехала на два дня позже остальной свиты, поэтому и встречу назначили на третью ночь. По той же схеме: записка, компрометирующая цитата об удушении двух юных пленниц, пиковый туз. Девушка что-то заподозрила в последний момент и попыталась позвать на помощь, но это ее не спасло…

Лизавета фон Даних уже знала о смерти подруг, поэтому на записки не отвечала два дня. Не помогло и упоминание письма, в котором она отчитывалась дяде о продаже юных дев в лифляндский бордель и в частную собственность похотливого аристократа из Антверпена. Лишь угроза передать эти записи княжне Долгоруковой сработала. Особа, приближенная к императору могла превратить ее жизнь в ад, поэтому Лиза пришла, но попыталась откупиться.

– Она умоляла простить, обещалась уйти в монастырь. Но я не слышала. Мне вспомнился собственный крик в ту святочную ночь. И я сделала то, о чем мечтала – чисто механически, без злорадства. Про Ожаровского вы и сами знаете. Я зарезала его последним, довершив свою месть. А тот человек, ворвавшийся в беседку, – пепел в ее глазах потемнел от набежавших слез. – Ваш друг… Я ударила его с перепугу, не желая убивать… Простите, ради Христа!

Мармеладов помедлил с ответом.

– Вы заблуждаетесь! Митя жив. Я не навещал его три дня – свинство невероятное, но доктор уверил, что рана не смертельная, а лихорадка скоро пройдет. Почтмейстер крепок и духом, и телом, его нелегко свалить с ног.

– Господи, спасибо тебе! – и зашептала благодарственную молитву, от которой слезы постепенно высохли.

– Ошибаетесь и на счет Ожаровского. Трусливый заяц жив. О, вижу, вы раздумали прощаться с этим миром?! Рад сему обстоятельству. Полагаю, через мгновение попросите вернуть вам заточенный гвоздь. Согласен, в обмен на письма.

– Откуда вы знаете, что письма при мне?

– Гостиницу вы выбрали дрянную, прислуге нельзя доверять, а хозяину тем более. Деньгами рискнули бы, они не играют значительной роли, но письма куда ценнее. Вы бы их не оставили без присмотра.

Крапоткина округлила губы от удивления, но достала связку бумаг из неприметного кармана в складках юбки.

– Я и думать про них забыла в последние дни. Давеча во дворе монастыря Апраксин спросил: известно ли мне, где эти проклятые письма. Ответила: нет. А ведь он мог обыскать меня или проверить после смерти. Князь хотел шантажировать дворян так же, как и барон его самого шантажировал. Нельзя, чтобы это оказалось в руках алчных людей, – она протянула письма сыщику. – Возьмите и дайте слово, что сможете прекратить эти маскарады, господин полицейский!

– Клянусь! Хотя вы опять не правы. И в честь чего меня все принимают за полицейского чина?

– Это взгляд… Будто вы видите меня насквозь, всю черноту и грязь.

– Я сам прошел через подобное отчаяние, на кровавую дорогу свернул. Поэтому могу различить не только грязь и мрак, но также боль и страдания ваши.

Анна прижала руку ко рту, стараясь подавить крик, который рвался наружу. Немного помолчав, спросила робким голосом, каким школяр обычно спрашивает учителя об оценке, или мать больного ребенка просит доктора раскрыть ей диагноз.

– Но если вы прошли через подобное… Скажите, эта тоска, ощущение безнадежного одиночества… Уйдет ли? Удастся ли душу свою успокоить?

Мармеладов покачал головой.

– Можно затеять любое перерождение. Отбыть каторгу, пойти в церковь или увлечься новомодным учением madame Блаватской и научиться летать. Но это ничего не изменит. Когда переступаешь закон, ты начинаешь иначе дышать, иначе видеть. Сердце бьется в другом ритме… Знаете, какой у меня самый навязчивый кошмар? Не жертвы мои, безвинно загубленные, нет. Снится, как подхожу к зеркалу и вижу себя, но того, на десять лет моложе. Голодного, оборванного, со щеками впалыми и небритыми, с лихорадкой в зрачках… Замышляющего убийство. Хочется крикнуть: «Все твои думы, идеи, теории – ложь! Не делай этого!» А голоса нет. Хочется разбить зеркало, но руку поднять не получается.

– И часто посещает вас этот кошмар? – переставая дышать, спросила она.

– Каждую ночь.

XLIII

Обстановка в кабинете следователя Хлопова по-прежнему была нарочито неуютной. Дежурный унтер-офицер привез Мармеладова в казенном экипаже и вел от входа, чуть ли не под конвоем. Ждать приказал таким тоном, от которого у большинства людей трясутся поджилки. Но сыщика это не смутило. Он шагнул к огромному шкафу с картотекой. Стал выдвигать ящички и убедился: большинство содержит лишь одну или две анкеты преступников, а четверть и вовсе пустые.

– Их следственное ремесло, – прошептал язвительно, в привычной манере, – сплошное надувательство.

– Не могу согласиться, Родион Романович. Не предполагали, что узнаю ваше имя? Удивляться нечему: сведения о вашем прошлом в полицейской картотеке сохранились. Я их изучил, – тайный советник Чарушин слишком ценил свое время и потому безотложно перешел к сути. – И добавил целую главу о неоценимой помощи полиции Москвы и охранному отделению Петербурга. Хотите занять этот кабинет, вместе с должностью? Замолвлю словечко. Прозорливые сыщики нам пригодятся.

– Благодарю, но я уж лучше частным образом. Где же следователь? Пригласил меня и довольно настойчиво, а сам исчез.

– Это я позвал, от имени Хлопова. Кстати, отныне его дразнят Прохлоповым – упустил убийцу фрейлин, прохлопал ушами! Отстранили лопуха от следствия и повелели немедленно прибыть в Петербург для решения дальнейшей судьбы. Сошлют в Сибирь, в ледяную и снежную губернию. Работать дознавателем в каторжном краю… Ирония судьбы меня, признаться, забавляет.

Он поискал глазами зеркало, открыл дверцы шкапа – может внутри? Нет ничего. Странно, неужели прежний обитатель наплевательски относился к своему внешнему виду?! Из кармана выплыл miroir grossissant[126] в черепаховой оправе. Подкрутив усы, Прохор Степанович уселся в любимую позу, на краешке захламленного стола.

– Жаль, не удастся допросить г-жу Крапоткину под официальный протокол. Но довольно и ваших объяснений, представленных вчера в участке на Зубовском бульваре, – он достал из другого кармана документ, вчитался и хмыкнул. – Этот пассаж особенно впечатляет: «После чистосердечного признания и искреннего раскаяния, преступница, против всякого чаяния, вырвалась из кареты, которая проезжала по мосту, перевалилась через огородку и упала в реку. С минуту плыла спиной кверху, но вскоре намокшая юбка утянула ее ко дну…» А в ваших руках остался лишь серый шарф, слетевший с головы утопленницы?

Мармеладов подтвердил.

– С другой стороны, может и к лучшему повернулось. Вдруг эта ваша Анна…

– Моя?

– Уж точно не моя, – от ухмылки его усы по-тараканьи зашевелились. – Вдруг она стала бы запираться, отнекиваться. Поди еще до суда доведи… А присяжные могли сжалиться над поруганной девицей и, не дай Бог, выпустить убийцу на свободу. Нам это некстати, правда?

Сыщик молчал, не мешая ему красоваться.

– Дело Пикового Туза стало достоянием публики. Старый князь Апраксин потребовал отыскать виновных в гибели его сына. Причем не в той, что произошла на рельсах железной дороги. В духовной гибели. Его сиятельство прознал об извращенных маскарадах и поклялся выжечь их с корнем. Учитывая его богатство, связи при дворе, родство с тремя судьями и двумя прокурорами… Выжжет, будьте уверены. Награду назначил немалую. Следователей из Петербурга прислали дюжину – сплошь тайные советники, – но арестовать некого. Ожаровский уехал в Европу. Баронесса повесилась на дыбе – да, представьте, удавилась насмерть нынче утром. Столько всего произошло, пока вы отсыпались до полудня!

– В таком случае позвольте предложить вам, – Мармеладов выложил стопку писем, перехваченную широкой лентой, – путеводную звезду. Секретный архив фон Даниха, в том числе и список общества двойной розы, за который старик Апраксин заплатит сполна.

Чарушин вцепился в бумаги, не веря до конца, что это происходит наяву. Вырвал из пачки один лист, прочел наискосок, другой, третий…

– Вы поистине бесценный человек!

– Да. И хотя цена мне не назначена, но все же вам придется распахнуть кошелек. Купите извозчику Ефиму Быстрякову новую лаковую коляску, и, пожалуй, выдайте позолоченную бляху. Он любит хорохориться.

– А лично вам?

– Мне достаточно заметки в «Ведомостях» про то, как вы утерли нос дюжине высоких чинов из Петербурга. Только пусть ее напечатают за подписью г-жи Меркульевой и на день раньше, чем в «Известиях».

– Даю слово от имени Берендея, моего давнего знакомца!

На прощанье радушно пожали друг другу руки. Когда сыщик был уже на пороге, Чарушин окликнул его:

– Минувшим вечером князь Апраксин увидел сына, раздавленного колесами паровоза… Залитого кровью, без единой целой косточки… Какой дерзостью или жестокостью, – а может статься, и безумием, – нужно обладать, чтобы подойти к безутешному старику и сказать: «Не плачьте о нем, юному развратнику и безбожнику воздалось по заслугам!» Верно ли мне передали слова ваши?

Мармеладов кивнул и вышел.

XLIV

– Отпустил, значит, – недовольно прогудел Митя. – Она мне чуть сердце не вынула, а ты ее на свободу…

Почтмейстер сидел в отдельных покоях особняка Долгоруковых за совсем другим столом. Вместо бумаг и пресс-папье перед ним были: студень, солонина, жареный тетерев, мясной пирог и пирожки с капустной начинкой, каша с грибами, марципаны – коль скоро хватит аппетита на десерт. А, и суп, конечно, как прописал доктор, слуга уже наливал дымящуюся уху из огромной супницы с вензелями.

– Представь себе, отпустил, – примирительно улыбнулся Мармеладов. – Но тебе грех жаловаться. Во-первых, приключение было знатное, в почтовой конторе за год ничего более яркого не происходило. А во-вторых, благодаря этой царапине, ты имеешь возможность задержаться у Долгоруковых подольше.

– Царапине? – Митя насупился сильнее.

– Я встретил лекаря на лестнице, он разрешил забрать тебя домой сейчас же.

– Это он ревнует или завидует, глядя на кулинарные изобилия, которые здесь подают. Ты голоден, братец? Еды хватит на эскадрон, присоединяйся без стеснения…

– Спасибо, но я поспешу. Обещал одному дворянину из далекой деревни поведать подробности об этом следствии, о судьбе Анны, смерти Апраксина и бегстве Ожаровского…

Митя скривился, словно ему пришлось грызть орешки больным зубом.

– Не напоминай про графа.

– Обидно, что эдакую гадину защищал?

– Хуже. Получается: и убийца, и мучитель-садист, – оба избегнут кары? Это уже не просто обидно, а страшно. Вся наша империя, вся мировая цивилизация держится на одном понимании: за любое преступление обязательно последует наказание!

– Юная фрейлина Крапоткина много выстрадала за эти два года, ей и пожизненная каторга покажется медовой коврижкой. Считай, заранее отбыла свой срок.

– Оттого заимела право кровь пролить? – почтмейстер с сомнением рассмотрел тетерева, отодвинул и принялся за мясной пирог. – Ты же сам говорил, оправдаться можно любой идеей и себя обмануть, но меньшим злом при этом не станешь.

– Говорил, говорил, и от слов своих не отказываюсь, – Мармеладов, сцепив руки за спиной, уставился в пол. – Но я ошибся в некоторых рассуждениях. Так бывает, когда заглядываешь в бинокль и все видится огромного масштаба, а перевернешь, заглянешь с другой стороны… Не было в этой девушке никакого василиска. Знаешь, как она убивалась, что тебя – невинного человека! – пришлось заточкой пырнуть? Из-за этого и топиться хотела, и на рельсы легла по доброй воле. За тебя переживала, прощения просила…

– Но в убийстве фрейлин и барона не видела никакого зла.

– В те мгновения ее рукой двигала Немезида. Жертва насилия несла отмщение и воздаяние за грехи. Анна не была чудовищем, она истребляла чудовищ! Три фрейлины открыли перед ней свои адские сущности – показали клыки да змеиные шеи. Крапоткина была не единственной, кого похитили ради беззаконных утех. За эти преступления им наказание-то и вышло… Вообрази, если бы этих мерзавок не остановили, пусть и кровавой ценой, то грядущей зимой они до милой тебе Катеньки добрались бы… Что, переменил мнение? По глазам вижу, переменил. Готов дать право на кровь? Простить убийцу?

Митя вяло жевал пирог, не чувствуя вкуса.

– Ладно, Бог целому народу цыганскому за один гвоздь простил грехи. Значит, и ты, сотворенный по Его образу и подобию, можешь прощать. И тоже за гвоздь, хе-хе. Считаешь, что убийца фрейлин нам с тобой и прочему обществу угрозы не представляет, так тому и быть, – сказал, наконец, он. – Ты все письма в полицию отдал?

– Одно сохранил. Угадаешь от кого?

– Как тут гадать… Десятки дворянских фамилий, плюс заморские герцоги с маркизами, коих при дворе легион. Не цесаревич же его написал!

– В самую точку.

– Гос-с-споди! Наследник престола? Вот это новость. Неужели тоже приезжал на эти позорные маскарады?

– Из текста сей факт вывести нельзя. Вернее всего, фон Даних только заманивал его в развратные сети. Барон почти добился цели и едва не вознесся в самые высшие сферы. Жадность сгубила.

– Как ты собираешься поступить с этим письмом?

– Планировал отдать княжне Долгоруковой. Она может аккуратно показать листок государю, а Его величество сам придумает способ приструнить наследника. Но вдруг отношения у Екатерины Михайловны и цесаревича еще больше испортятся? Или августейший отец обозлится на нее за наветы на сына. Нет, пусть венценосная семья сама разбирается с тайными грехами. А это письмо…

Он зажег уголок от свечи и, подержав немного, бросил в холодный камин. Бумага скукожилась в огне. Ошарашенный почтмейстер уставился на вазочку с засахаренными фруктами и марципаном. Губы его двигались, но слова не шли. Закашлялся, промокнул шею салфеткой.

– Удивил! Ох, братец… Я в твоей порядочности не сомневался, но чтобы с улыбкой пустить на ветер пожизненную индульгенцию! Документик стоил дороже здешнего особняка. Он принес бы тебе золото, титул…

– А с ними тысячу проблем. Нет, Митя, я давно понял, самое завидное состояние – это не деньги и не власть. А состояние покоя в душе. Я больше не боюсь того, что давешний василиск вернется и займет пещеру в моем мозгу. Пусть сползаются мрачные мысли и блуждают вокруг. Но там поселилась ищейка, которая не пустит внутрь отвратительных тварей. Что еще нужно для спокойной жизни? Верный друг, удобный сюртук и иногда сладость, чтобы настроение улучшилось.

Мармеладов подошел к самому столу и схватил марципан в виде миниатюрной графской короны.

– А насчет Ожаровского… Он никогда не появится в России. Затеет создать за границей общество «новых людей» и если на тамошних клумбах приживутся двойные розы – пусть Европа сама это и расхлебывает.

– Но, получается, это я подсказал ему выход. Уехать куда-нибудь подальше. В Лейпциг или на остров Капри, может быть даже в Париж.

– Но ведь и я настоятельно рекомендовал бывшей фрейлине Крапоткиной, для исцеления душевных ран и обретения гармонии, отправиться в заграничное путешествие. В Лейпциг или на остров Капри, может быть даже в Париж.

Он сжал пальцы и раздавил сладкую корону решительным жестом.

– Не исключено, что в скором времени мы, Митя, прочтем в газетах статью о скоропостижной кончине Ожаровского… И я не удивлюсь, если рядом с телом графа, – совершенно случайно! – обнаружат пиковый туз.

Сноски

1

Дорогая ткань с крупным рельефным рисунком.

2

Иван Тестов, московский купец и ресторатор.

3

Шерстяная ткань с коротким ворсом.

4

Разновидность дешевого сукна.

5

Большой Патриекеевский трактир – фешенебельный ресторан, располагался на Театральной площади в Москве.

6

Бараний желудок, набитый кашей и потрохами, запеченный до золотистой корочки.

7

Кисло-сладкое блюдо из муки и солода.

8

В 1875 году в Москве издавались две газеты с похожим названием – «Русские ведомости» и «Московские ведомости».

9

Колода карт с «рубашкой», по легенде, срисованной с парчового платья императрицы Елизаветы Петровны.

10

Балбес (устар.)

11

Пиджак (жарг.)

12

Воровской язык, а в более широком смысле – воровская жизнь (жарг.)

13

Бутырская тюрьма (жарг.)

14

Таганская тюрьма (жарг.)

15

Воровской притон (жарг.)

16

Полиция (жарг.)

17

Ножом зарезанную (жарг.)

18

Колода карт (жарг.)

19

Пиковый туз (жарг.)

20

Убийство (жарг.)

21

Банды (жарг.)

22

Драгоценный камень.

23

Купюра, достоинством в 5 рублей (жарг.)

24

Купюра, достоинством в 10 рублей (жарг.)

25

Наручники (жарг.)

26

Пересыльная тюрьма (жарг.)

27

Недорогая полушерстяная ткань.

28

Король и дама одной масти.

29

Четыре карты одного достоинства.

30

Пять карт одной масти, идущие подряд.

31

Разным классам Табели о рангах соответствовало разное обращение. Титулярный советник и низшие чины – «ваше благородие». Коллежский советник, надворный советник, коллежский асессор – «ваше высокоблагородие». Статский советник – «ваше высокородие».

32

Воровки (устар.)

33

Выдумками, глупостями (устар.)

34

Желает (устар.)

35

Овечий тулуп (устар.)

36

Адольф Шарлемань – русский живописец, автор оригинальных рисунков для атласной колоды карт.

37

Неуклюжий, нерасторопный человек (устар.)

38

Старинная мера длины, равная 1066 м.

39

Честно говоря (франц.)

40

Все девушки там негодницы, кроме, пожалуй, одной-двух достойных (франц.)

41

И не стыдно вам? (франц.)

42

Здесь благородное общество (франц.)

43

Благородных вельмож и помещиков (франц.)

44

Душа моя, умоляю, не будь столь легкомысленна (франц.)

45

Аврора Дюпен, баронесса Дюдеван – французская писательница, издававшая книги под псевдонимом Жорж Санд и выступавшая за эмансипацию женщин.

46

Женщин (франц.)

47

Николай Пирогов – русский хирург, естествоиспытатель и педагог.

48

Дом модной одежды, располагался на Моховой улице.

49

Гангрена (устар.)

50

Стеариновые свечи в те годы выпускались только фабрикой Калета, оттого это название стало нарицательным.

51

Фальшивая карта (жарг.)

52

Грунт для икон, изготовлялся из мелового клея, рыбьего жира и льняного масла.

53

Модные дамы (франц.)

54

Красно-фиолетовый цвет (устар.)

55

Маленький злой дух в славянской мифологии.

56

Озорник, хулиган (устар.)

57

Гора в окрестностях Пятигорска.

58

Лента ордена Святого Александра Невского – награда Российской империи. Орден вручался как за боевые заслуги, так и гражданским чиновникам первых трех классов табели о рангах.

59

Это про которую? (франц.)

60

Из трех слов два – выдумка (франц.)

61

Да может ли это быть серьезной угрозой? (франц.)

62

Вы, верно, не знаете про неутешное горе (франц.)

63

Остзейский край – Прибалтика. В его состав входили три губернии Российской империи: Кулрляндская, Лифляндская, Эстляндская. Происходит от немецкого названия Балтийского моря – Ostsee (Восточное море).

64

Популярная карточная игра. Игроки загадывают карты и чья выпадет первой, тот победил.

65

Предавались распутству (франц.)

66

Бареж – тонкая шелковая ткань, которую ткали во Франции.

67

Безобидный (устар.)

68

Монета в 3 копейки.

69

Выставка промышленных, сельскохозяйственных, научно-технических и культурных достижений Российской империи, проходившая в Москве в 1872 году, в честь двухсотлетия со дня рождения Петра Первого.

70

Фигурная дверная петля.

71

Грубиян, наглец (устар.)

72

Гвоздь для подковы.

73

На этом месте позднее было построено здание Центрального телеграфа.

74

Старинная мера длины, равная 4,4 см.

75

Длинный гвоздь для корабельной оснастки.

76

Старинная мера длины, равная 71 см.

77

Большая дорожная карета, в которой можно было спать лежа.

78

Пирог из гречневой каши, запеченной с луком и (иногда) грибами или сыром.

79

Ах, как сильно все подорожало! (франц.)

80

Дворецкий (франц.)

81

Ныне город Елгава в Латвии.

82

Кто без греха… (лат.) Отсыл к евангельскому изречению «кто без греха, пусть первым бросит камень!»

83

Плетка, которой надзиратели в острогах наказывали заключенных (жарг.)

84

Здание Большого театра полностью сгорело в 1853 году.

85

Младший брат императора Александра Второго.

86

Войдите! (франц.)

87

Ступайте к черту! (франц.)

88

Прелестным спектаклем (франц.)

89

Высшего совершенства (франц.)

90

Трактир Гурина располагался в самом начале Тверской улицы, на месте нынешней гостиницы «Москва».

91

Жулик, обманщик (устар.)

92

Спорщик, задира (устар.)

93

Праздник в честь иконы Божией Матери «Достойно есть», именуемой также «Милующаяся», отмечается 11 июня.

94

Старинная мера длины, равная 248 см.

95

Собачьей задницы (лат.)

96

Сарай для сушки снопов.

97

Истеричка (устар.)

98

Бездельница (устар.)

99

Единорог (устар.)

100

Так в старину называли и горшок/крынку, и голову.

101

Мифическое существо – наполовину конь, наполовину грифон.

102

Мифическое существо – Крылатый лев с головой орла.

103

Простые деревенские радости (лат.)

104

Ныне Варшавское шоссе.

105

Странствия (немец.)

106

Ныне город Кулдига в Латвии.

107

Вечная жизнь (франц.)

108

Время от времени (устар.)

109

Полицейские (жарг.)

110

Старинная мера веса, равная 16 кг.

111

Старинная мера длины, в разные годы колебалась от 47 до 54 см.

112

Жители польского города Закопане.

113

Негодяй (франц.)

114

Удачи и добычи (жарг.)

115

Кольца, перстни (жарг.)

116

Часы серебряные (жарг.)

117

С цепочкой (жарг.)

118

Выпить с воровской компанией (жарг.)

119

Плотная льняная ткань с добавлением пеньки.

120

Ищите женщину! (франц.)

121

Старинная мера счета предметов, равная 144 (двенадцать дюжин).

122

Из золота в те годы чеканили монеты, начиная с 3 рублей.

123

Сапфир розовато-оранжевого цвета.

124

Злых насмешников (устар.)

125

Старинная карточная игра. Пиковый туз («мушка») является старшей картой и может перебить даже козырного туза.

126

Карманное зеркало (франц.)

Content

Стасс Бабицкий
Пиковый туз

Часть первая. Душегуб из Нескучного сада

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть вторая. Коготь василиска

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

Часть третья. Шипы двойной розы

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

Сноски