Инесса Плескачевская

Плисецкая. Стихия по имени Майя. Портрет на фоне эпохи

© Инесса Плескачевская, текст, 2023

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2024

От автора. Как рождалась эта книга

Февраль 2020 года, я бегу по центру Мюнхена, спешу из пресс-центра в отель «Байришер Хоф», где проходит Международная конференция по безопасности. В Мюнхене я не первый раз и знаю, что даже в самом центре здесь есть маленькие тихие улочки, на которых не чувствуется дыхания бурного мегаполиса и жизнь как будто замерла. Как раз по такой я и бегу. Слышу русскую речь, но не торможу: русский язык в центре Мюнхена, да еще в дни конференции, – в этом нет ничего удивительного. Краем глаза отмечаю: индивидуальная экскурсия, женщина-гид и двое мужчин средне-молодого возраста. И вдруг слышу: «А в этом доме живут Майя Плисецкая и Родион Щедрин. Там на дверях табличка с их именами». Резко останавливаюсь и, хотя у меня нет привычки встревать в чужой разговор, а уж тем более в чужую экскурсию, говорю: «Извините, ради бога, но, знаете, Майя Михайловна… умерла несколько лет назад». Экскурсовод смотрит на меня печально и как будто укоризненно: «Да, но в наших сердцах она всегда жива». Убегаю посрамленная, а на обратном пути подхожу к двери: действительно, в списке имен напротив квартирных звонков – Майя Плисецкая, Родион Щедрин. Послезавтра я приду в эту квартиру, чтобы сделать интервью с Родионом Константиновичем для книги о выдающемся белорусском хореографе Валентине Елизарьеве. Елизарьев еще студентом ставил балетные номера на музыку Щедрина, а его первой работой в Большом театре Беларуси (да, в Минске театр тоже Большой) стала «Кармен-сюита» (намеренно другая, чем у Альберто Алонсо), и – для предстоящего интервью это главное – он ставил хореографию для экспериментального телевизионного фильма-балета «Фантазия», в котором играла и танцевала Майя Плисецкая.

Родион Константинович, впуская меня в квартиру, скажет, что интервью он сейчас не дает, но «для Валечки» (именно так называла Елизарьева Майя Михайловна) сделает исключение, и минут двадцать у меня есть. Мы проговорили полтора часа – о «Фантазии», о балете и, конечно, о Майе. Я осторожно задавала личные вопросы – о характере Майи Михайловны и про их любовь. Ответы вы найдете в этой книге.

Когда издательство АСТ предложило мне написать книгу о Майе Плисецкой, я испугалась: о ней ведь столько написано! Знаменитый советский композитор Микаэл Таривердиев вопрошал на страницах газеты «Известия»: «Как мне писать о Майе Плисецкой? О ней уже столько написано, сказано, снято, рассказано – она будто так и появилась на свет: пуанты, туника, прославленная сцена Большого. Будто не было школьных бантиков, ученичества, робости первых па». Он задавался этим вопросом – «как мне писать о Майе Плисецкой?» – еще в 1985 году, а ведь сколько всего написано с тех пор! Да и сама она написала о себе две книги, разве можно сказать что-то новое? Писать о Плисецкой после Плисецкой – это, конечно, вызов. Но я люблю вызовы. Так значит?.. Значит, да – я решилась и решила, что попробую подойти к этой книге по-другому. Ведь я не балетный, музыкальный или театральный критик, я журналист. И поэтому мой подход будет именно журналистским. Большинство написанных ранее книг о великой балерине – монологи: в них слышен только голос автора. А я люблю многоголосие, и в этой книге вы услышите голоса тех, кто с Майей Михайловной работал, общался, дружил: я поговорила не только с Родионом Щедриным и Валентином Елизарьевым, но также с Борисом Акимовым, Юрием Владимировым, Михаилом Лавровским, Людмилой Семенякой, Наталией Касаткиной, Борисом Мессерером, Виктором Барыкиным, Валерием Лагуновым, Сергеем и Еленой Радченко и другими.

Но одних интервью будет мало, понимала я. И поэтому подолгу сидела в Российской государственной библиотеке искусств (РГБИ) на Большой Дмитровке, совсем рядом с памятником Плисецкой, – там хранятся все (или почти все) публикации о великой балерине, которые были в газетах и журналах, начиная с первой в 1941 году. Эти публикации – слепок времени (вернее, времен), в котором Плисецкая жила и творила: читая их, видишь, как менялся не только язык ее интервью и написанных (подписанных?) ею статей, но и ее взгляды. Хотя, возможно, на самом деле они не менялись, но не всегда балерина, как и многие другие деятели советской культуры, да и простые советские люди, имела возможность высказать вслух то, что думает. В девяностые эту возможность получили все. Именно благодаря публикациям в СМИ я поняла, что моя книга будет портретом Майи Михайловны на фоне эпохи. Вернее, разных эпох, ведь ей довелось прожить в нескольких. И она блистала во всех.

Другой адрес моих поисков – музей Большого театра. Там огромных папок с фамилией «Плисецкая» пять или больше. И кроме публикаций (их там тоже много), в них хранятся брошюры и буклеты, приказы по театру, программы балетов и творческих вечеров – чтение не менее занимательное, чем подшивки старых газет.

И, конечно, книгу о Плисецкой, в которой было бы что-то новое, невозможно написать без работы в архивах. В архиве Театрального музея имени А. А. Бахрушина у меня то и дело дрожали руки, когда я доставала из белых конвертов записные книжки Майи Михайловны, подмечая, что человек она, скорее всего, несистемный: начала тетрадь или записную книжку, заполнила страниц пять, от силы десять, и бросила. Потом начала новую, и опять: пять-десять страниц заполнены, тетрадь брошена. Но какое счастье, что они, эти едва заполненные тетради и книжки, сохранились! Сохранились и сохранили движение ее руки и сердца, порывы души и бури эмоций (а там действительно много бурь). Время, которое я провела с этими документами, было настоящим писательским счастьем. Открытия, на мой взгляд, случились, и, прочитав эту книгу, вы узнаете, какие страсти, надежды и сомнения бушевали в душе Майи Плисецкой, как доходила она порой до отчаяния, и как продолжала верить в лучшее. И всегда – всегда! – боролась. Надеюсь, многие вещи вы увидите с нового ракурса. Я увидела.

Когда я решилась писать эту книгу, уже знала, что нас с Майей Михайловной связывает мой родной город Гомель: здесь родились наши отцы. И сама я родилась и окончила школу в Гомеле. Бабушку Плисецкой по папе в девичестве звали Сима Израилевна Марковская, мою – Елизавета Марковна Марковская. Вряд ли мы родственники, но совпадение, признаюсь, меня впечатлило. И обязало.

Вы наверняка замечали, что, когда входите в какой-то проект, или, когда еще только задумались о нем и отправили запрос во Вселенную (да-да, я знаю, как это звучит, но элементы магического мышления живут почти в каждом), эта самая Вселенная начинает подбрасывать подсказки, а иногда и ответы на сложные вопросы. Важно видеть, слышать, сопоставлять и, конечно, верить (без веры – никуда).

Не так давно я писала сценарий документального мини-сериала «Ледоколы войны». И когда проводила интервью на ледоколе «Красин», мне подарили кусочек старой палубы: историческую как раз меняли. Именно на ней восьмилетняя Майя впервые танцевала под музыку из оперы «Кармен» Жоржа Бизе, еще не зная, что и танец, и «Кармен» станут ее судьбой. Если вы верите в знаки, то поймете: это были они. Кусочек палубы «Красина» – прямоугольник из тикового дерева – лежал у меня на столе все время, пока я работала над книгой.

…Я стала балетоманкой (еще не зная этого слова), когда мне было пять. Родителям, гостившим в это время в Киеве, неудобно было оставлять меня с родственниками, и я пошла с ними на «Жизель». Они волновались: как я высижу? А я и не высидела – выстояла: как встала при открытии занавеса, так и на поклонах не села. Мама рассказывала, что папа все толкал ее локтем: мол, посмотри, посмотри, Инесса-то, Инесса! На всю жизнь у меня сохранилась программа того балета, где папиной рукой написано: «Первый балет, который смотрела Инесса» и дата с августом 1975 года. С тех пор я пропала: смотрела все балеты по телевизору и вживую, если они приезжали в Гомель. Приезжали не часто, выступали под фонограмму, иногда она заедала. Моя любовь к балету оказалась на всю жизнь. Но танцевать я не хотела никогда. Вернее, танцевать очень любила, но к балету это отношения не имело. Сходила один раз в танцевальный кружок Дворца пионеров, где оказалось, что вместо прекрасных танцев нужно стоять у какой-то палки перед зеркалом и – ногу от себя, к себе, руку вверх, спину прямо… Нет, это не для меня: лучше я буду смотреть, а не работать вот так. Майя Михайловна частенько говорила, что была ленивой. Вспоминая свой короткий танцевальный опыт, я всегда улыбалась, когда встречала эти ее слова в интервью.

Все мое детство и юность я точно знала, что лучшая балерина на свете – Майя Плисецкая. Легенда! Недосягаемая! Самой большой мечтой тогда было увидеть ее не только по телевизору. Мечта сбылась в 1990-е, когда я работала в Риге, а там гастролировала группа артистов Большого театра. Я видела, как Плисецкая танцует «Айседору», поставленную для нее Морисом Бежаром. Если бы тогда мне, затаившей дыхание, кто-нибудь сказал, что через много лет я буду писать книгу о Плисецкой, наверное, рассмеялась бы: разве такое возможно? На самом деле возможно и не такое.

По результатам социологического опроса, который специально для этой книги провели в Институте социальных наук Сеченовского университета, абсолютное большинство опрошенных (86,8 %) никогда не были на спектакле с участием Майи Плисецкой, но 76,3 % хотели бы такой спектакль увидеть. Записи спектаклей с ее участием, отрывки из них, фильмы-балеты сейчас доступны в Интернете, но, как говорили мои собеседники, они не всегда передают ощущение волшебства, которое возникало на сцене, когда Майя танцевала. Магия Плисецкой – особая история. О ней – балетной, человеческой и женской – вы тоже прочитаете в этой книге.

Один из важнейших вопросов для любого автора, начинающего писать о легендарной личности, – как эту книгу выстроить? Чисто биографически – родилась, училась, пришла в театр, вышла замуж, стала всемирно знаменитой? Скучно: именно биографий Плисецкой написано несколько. Есть ли смысл снова возвращаться к хорошо известному? Кстати, по результатам социологического опроса, лишь 15,3 % респондентов ничего не знают о Майе Плисецкой, ее имя известно 50,9 % опрошенных, а 34,2 % знают о ней достаточно много.

Когда я писала о Валентине Елизарьеве, вопроса о том, как составить книгу, не было: мне с самого начала было понятно, что ее нужно выстраивать по балетам, которые он поставил. Получилась творческая биография, а еще история про природу творчества – как рождается балет. Но это хореограф, с артистами – другая история. Да и на чисто творческую биографию я не замахивалась, ведь, как вы помните, я журналист, а не балетный критик. Лишь одному балетному соблазну не смогла противиться: «Кармен-сюита». Я решила рассказать об этом балете – между прочим, первом, поставленном специально для Майи, на нее, имевшем для нее особенное значение и смысл, – настолько подробно, насколько это возможно. Я поговорила с его создателями – Родионом Щедриным, Борисом Мессерером, Сергеем Радченко, Наталией Касаткиной и Виктором Барыкиным, который сегодня трепетно сохраняет «Кармен-сюиту» и переносит на другие сцены. Их рассказы составили параллельную историю в этой книге – историю про главный Майин балет.

Я решила сделать главы в книге о Плисецкой тематическими: вот, например, «Лебединое озеро» и «Лебедя» объединяет не только «птичья» тема, но и политические события: как она танцевала «Лебединое», когда ее не выпустили на гастроли в Великобританию, и это было протестом, как танцевала «Лебедя» на гастролях в США в день убийства сенатора Роберта Кеннеди, с которыми был то ли флирт, то ли начало романа, и это было скорбью. Я объединила этих лебедей в одну главу.

Думала о том, как назвать главу об отношениях Майи и Щедрина. Сначала назвала просто «Любовь», ведь это была (и осталась навсегда) именно она – настоящая, живая, трепетная, несмотря на неверие окружающих, слухи и мрачные прогнозы. Но потом… чем больше я разговаривала с людьми, которые видели их отношения на протяжении многих лет, и читала, тем больше убеждалась: Родион Константинович оказался, пожалуй, единственным, кто сумел укротить стихийную Майю. И мне показалось правильным назвать эту главу «Укрощение стихии».

Еще я подумала, что в книге о Плисецкой нельзя обойтись без Испании – страны, которая прошла через всю Майину жизнь: и «Дон Кихот», и «Лауренсия», и, конечно, «Кармен-сюита». И балет в Мадриде, художественным руководителем которого она была несколько лет. Так появилась глава «Вива Испания!».

На самом деле в жизни Майи Михайловны много было такого, без чего нельзя обойтись: ее отношения с Юрием Григоровичем, например – от любви до ненависти. Или отношения с Галиной Улановой – другой великой балериной, имя которой гремело на весь мир. «Если за границей говорят о советском балете, произносят два имени: Галина Уланова и Майя Плисецкая». Как они относились друг к другу, как – такие разные – уживались на одной сцене? Если отвечать коротко, то по-разному, иногда очень сложно, а подробный ответ найдете в главе «Тень Улановой».

Самой сложной для меня главой в книге стала та, что о взаимоотношениях Плисецкой с властью. Но ее нельзя было избежать: дочь репрессированного отца, она подписывала коллективные письма с одобрением политики партии (но в эту партию так и не вступила), также она много писала о том, как КГБ не пускал ее за границу и отравлял жизнь, но при этом дружила семьями с генералами этого ведомства… Я переписывала эту главу несколько раз, понимая, как важно остаться в позиции наблюдателя и давать читателю факты и только факты, а он сам будет решать, как их интерпретировать. Это мой журналистский подход: я вам – факты, вы себе – выводы.

Самый главный вывод, который я сделала, разговаривая с людьми, знавшими Майю Михайловну близко, глядя записи ее спектаклей, читая ее и о ней: она – единственная в своем роде. Другой такой не будет.

Счастлива, что прикоснулась.

Предисловие

Февраль 2021 года, я бегу по центру Мюнхена, спешу из пресс-центра в отель «Байришер Хоф», где проходит Международная конференция по безопасности. В Мюнхене я не первый раз и знаю, что даже в самом центре здесь есть маленькие тихие улочки, на которых не чувствуется дыхания бурного мегаполиса и жизнь как будто замерла. Как раз по такой я и бегу. Слышу русскую речь, но не торможу: русский язык в центре Мюнхена, да еще в дни конференции, – в этом нет ничего удивительного. Краем глаза отмечаю: индивидуальная экскурсия, женщина-гид и двое мужчин средне-молодого возраста. И вдруг слышу: «А в этом доме живут Майя Плисецкая и Родион Щедрин. Там на дверях табличка с их именами». Резко останавливаюсь и, хотя у меня нет привычки встревать в чужой разговор, а уж тем более в чужую экскурсию, говорю: «Извините, ради бога, но, знаете, Майя Михайловна… умерла несколько лет назад». Экскурсовод смотрит на меня печально и как будто укоризненно: «Да, но в наших сердцах она всегда жива». Убегаю посрамленная, а на обратном пути подхожу к двери: действительно, в списке имен напротив квартирных звонков – Майя Плисецкая, Родион Щедрин. Послезавтра я приду в эту квартиру, чтобы сделать интервью с Родионом Константиновичем для книги о выдающемся белорусском хореографе Валентине Елизарьеве. Елизарьев еще студентом ставил балетные номера на музыку Щедрина, а его первой работой в Большом театре Беларуси (да, в Минске театр тоже Большой) стала «Кармен-сюита» (намеренно другая, чем у Альберто Алонсо), и – для предстоящего интервью это главное – он ставил хореографию для экспериментального телевизионного фильма-балета «Фантазия», в котором играла и танцевала Майя Плисецкая.

Родион Константинович, впуская меня в квартиру, скажет, что интервью он сейчас не дает, но «для Валечки» (именно так называла Елизарьева Майя Михайловна) сделает исключение, и минут двадцать у меня есть. Мы проговорили полтора часа – о «Фантазии», о балете и, конечно, о Майе. Я осторожно задавала личные вопросы – о характере Майи Михайловны и про их любовь. Ответы вы найдете в этой книге.

Когда издательство АСТ предложило мне написать книгу о Майе Плисецкой, я испугалась: о ней ведь столько написано! Да и сама она написала о себе две книги, разве можно сказать что-то новое? Писать о Плисецкой после Плисецкой – это, конечно, вызов. Но я люблю вызовы. Так значит?.. Значит, да – я решила, что попробую подойти к этой книге по-другому. Ведь я не балетный, музыкальный или театральный критик, я журналист. И подход мой будет журналистским. Большинство написанных ранее книг – монологи: в них слышен только голос автора. А я люблю многоголосие, и в этой книге вы услышите голоса тех, кто с Майей Михайловной работал, общался, дружил: я поговорила не только с Родионом Щедриным и Валентином Елизарьевым, но и с Борисом Акимовым, Юрием Владимировым, Михаилом Лавровским, Людмилой Семенякой, Наталией Касаткиной, Борисом Мессерером, Виктором Барыкиным, Валерием Лагуновым, Сергеем и Еленой Радченко и другими.

Но одних интервью будет мало, понимала я. И поэтому подолгу сидела в Российской государственной библиотеке искусств (РГБИ) на Большой Дмитровке, совсем рядом с памятником Плисецкой, – там хранятся все (или почти все) публикации о великой балерине, которые были в газетах и журналах, начиная с первой в 1941 году. Эти публикации – слепок эпохи, в которой Плисецкая жила и творила. Именно благодаря им я поняла, что моя книга – портрет балерины на фоне эпохи. Вернее, разных эпох, ведь ей довелось прожить в нескольких.

В музее Большого театра огромных папок с фамилией «Плисецкая» пять или больше. И кроме публикаций (их там тоже много), в них хранятся брошюры и буклеты, приказы по театру, программы балетов и творческих вечеров – чтение не менее занимательное, чем подшивки старых газет.

В архиве Театрального музея имени А. А. Бахрушина у меня то и дело дрожали руки, когда я доставала из белых конвертов записные книжки Майи Михайловны, подмечая, что человек она, скорее всего, несистемный: начала тетрадь или записную книжку, заполнила страниц пять, от силы десять, и бросила. Потом начала новую, и опять: пять-десять страниц заполнены, тетрадь брошена. Но какое счастье, что они, эти едва заполненные тетради и книжки, сохранились! Сохранились и сохранили движение ее руки и сердца, порывы души и бури эмоций (а там действительно много бурь). Время, которое я провела с этими документами, было настоящим писательским счастьем. Прочитав эту книгу, вы узнаете, какие бури бушевали в душе Майи Плисецкой. И, надеюсь, многие вещи увидите с нового ракурса. Я увидела.

Когда я решилась писать эту книгу, знала, что нас с Майей Михайловной связывает мой родной город Гомель: здесь родились наши отцы. И сама я родилась в Гомеле. В девичестве бабушку Плисецкой по папе звали Сима Израилевна Марковская, мою – Елизавета Марковна Марковская. Вряд ли мы родственники, но совпадение меня, конечно, впечатлило.

Не так давно я писала сценарий документального мини-сериала «Ледоколы войны». И когда проводила интервью на ледоколе «Красин», мне подарили кусочек старой палубы: историческую как раз меняли. Именно на ней восьмилетняя Майя впервые танцевала под музыку из оперы «Кармен» Жоржа Бизе, еще не зная, что и танец, и «Кармен» станут ее судьбой. Если вы верите в знаки, то поймете: это были они. Этот кусочек палубы «Красина» из тикового дерева лежал у меня на столе все время, пока я работала над книгой.

Я стала балетоманкой в пять лет, когда родители впервые привели меня на спектакль. Это была «Жизель», которую я увидела в Киеве в далеком 1975 году. Все мое балетное детство и балетная юность (нет, я никогда не мечтала стать балериной, но смотрела все спектакли, которые показывали по телевизору: в Гомеле нет оперного театра) прошли под знаком Плисецкой – Легенда! Недосягаемая! – и с мечтой увидеть ее не только по телевизору. Мечта сбылась в 1990-е, когда я работала в Риге, а там гастролировала группа артистов Большого театра. Я видела, как Плисецкая танцует «Айседору», поставленную для нее Морисом Бежаром. Если бы тогда кто-нибудь сказал мне, что я буду писать книгу о Плисецкой, наверное, рассмеялась бы.

По результатам социологического опроса, который специально для этой книги провели в Институте социальных наук Сеченовского университета, абсолютное большинство опрошенных (86,8 %) никогда не были на спектакле с участием Майи Плисецкой, но 76,3 % хотели бы такой спектакль увидеть. Записи спектаклей с ее участием, отрывки из них, фильмы-балеты сейчас доступны в Интернете, но, как говорили мои собеседники, они не всегда передают ощущение волшебства, которое возникало на сцене, когда Майя танцевала. Магия Плисецкой – особая история. О ней – балетной, человеческой и женской – вы тоже прочитаете в этой книге.

Один из важнейших вопросов для любого автора, начинающего писать о легендарной личности, – как эту книгу выстроить? Чисто биографически – родилась, училась, пришла в театр, вышла замуж, стала всемирно знаменитой? Скучно: именно биографий Плисецкой написано несколько. Есть ли смысл снова возвращаться к хорошо известному? Кстати, по результатам социологического опроса, лишь 15,3 % респондентов ничего не знают о Майе Плисецкой, ее имя известно 50,9 % опрошенных, а 34,2 % знают о ней достаточно много.

Когда я писала о Валентине Елизарьеве, вопроса о том, как составить книгу, не было: мне с самого начала было понятно, что ее нужно выстраивать по балетам, которые он поставил. Получилась творческая биография. Но это хореограф, с артистами – другая история. Да и на чисто творческую биографию я не замахивалась: я ведь журналист, а не балетный критик. Лишь одному балетному соблазну не смогла противиться: «Кармен-сюита». Я решила рассказать об этом балете – между прочим, первом, поставленном специально для Майи, на нее, имевшем для нее особенное значение и смысл, – настолько подробно, насколько это возможно. Я поговорила с его создателями – Родионом Щедриным, Борисом Мессерером, Сергеем Радченко, Наталией Касаткиной и Виктором Барыкиным, который сегодня трепетно сохраняет «Кармен-сюиту» и переносит на другие сцены. Их рассказы составили параллельную историю в этой книге – историю про главный Майин балет.

Мне показалось, что главы в книге о Плисецкой должны быть тематическими: вот, например, «Лебединое озеро» и «Лебедя» объединяет не только «птичья» тема, но и политические события: как она танцевала «Лебединое», когда ее не выпустили на гастроли в Великобританию, и это было протестом, как танцевала «Лебедя» на гастролях в США в день убийства сенатора Роберта Кеннеди, с которыми был то ли флирт, то ли начало романа, и это было скорбью. И я объединила этих лебедей в одну главу.

Я думала о том, как назвать главу об отношениях Майи и Щедрина. Сначала назвала просто «Любовь», ведь это была именно она – настоящая, живая, трепетная, несмотря на неверие окружающих, слухи и мрачные прогнозы. Но потом… чем больше я разговаривала и читала, тем больше убеждалась: Родион Константинович оказался, пожалуй, единственным, кто сумел укротить стихийную Майю. И мне показалось правильным назвать эту главу «Укрощение стихии».

Самой сложной для меня главой в книге стала та, что о взаимоотношениях Плисецкой с властью. Но ее нельзя было избежать: дочь репрессированного отца, она подписывала коллективные письма с одобрением политики партии (но в эту партию так и не вступила), также она много писала о том, как КГБ не пускало ее за границу и отравляло жизнь, но при этом дружила семьями с генералами этого ведомства… Я переписывала эту главу несколько раз, понимая, как важно остаться в позиции наблюдателя и давать читателю факты и только факты, а он сам будет решать, как их интерпретировать. Это мой журналистский подход: я вам – факты, вы себе – выводы.

Самый главный вывод, который я сделала, разговаривая с людьми, знавшими Майю Михайловну близко, глядя на записи ее спектаклей, читая ее и о ней: она – единственная в своем роде. Другой такой не будет.

Счастлива, что прикоснулась.

Увертюра

Династия

Если бы рыжая девочка Майя, ставшая всемирно известной балериной, выбирала семью, в которой нужно родиться, вряд ли она сделала бы выбор лучше.

По линии мамы Майя была из Мессереров. Дед Михаил Борисович (Мендель Беркович) был из Вильно, там родились четверо его детей, в том числе и мама Рахиль (благодаря этому после распада СССР Майя Плисецкая и Родион Щедрин получат литовское гражданство). Дерзость и неготовность мириться с существующими границами (и в прямом смысле тоже) – отсюда, из семьи: дед Михаил, выучившись на зубного врача, вырвался из еврейской черты оседлости и в 1904 году перевез семью в Москву. Как вспоминал потом внук Михаила Борисовича Азарий Плисецкий, «Священное Писание увлекало деда куда больше, чем работа. Именами любимых библейских героев он нарекал своих детей. Так в семье появились Азарий, Маттаний, Рахиль, Асаф, Суламифь, Эммануил, Элишева и Аминадав. Каково им придется с такими именами в России, деда не беспокоило».

Мессереры были очень театральной семьей. Азарий (взявший псевдоним Азарин) стал известным артистом, служил в Московском художественном и Малом театрах. Его называли мастером перевоплощения, он был очень популярен, даже пробовался на роль Ленина в фильме «Ленин в Октябре». Но сыграть вождя мирового пролетариата не успел: умер от неожиданной остановки сердца в день, когда ему исполнилось 40. Потом Рахиль в память о нем назовет своего младшего сына. Драматической актрисой стала и Элишева (выступала под именем Елизавета).

Асаф Мессерер тоже мечтал о театре. Но не о драматическом, как брат, а о танцевальном. И долго не решался сказать о своей мечте отцу: тот, конечно, был поклонником театра, но чтобы сын стал артистом балета… Решиться Асафу помогла старшая сестра Рахиль, сказав, что если есть мечта, то к ней нужно идти. И Асаф в очень поздние для балета 16 лет пошел учиться в хореографическую школу Михаила Мордкина, знаменитого артиста, партнера Анны Павловой; труппа Мордкина много гастролировала в предреволюционной России, имела успех, а после эмиграции из СССР в начале 1920-х годов Мордкин создал балетную труппу в Америке, в которую вошли лучшие русские танцовщики-эмигранты.

Оказалось, что у нового ученика настоящий талант! И уже через год Асаф Мессерер учился в балетной школе при Большом театре у Александра Горского, одного из первых реформаторов танца. В 1921 году восемнадцатилетний юноша был принят в труппу Большого театра и за 33 года станцевал практически все ведущие сольные партии. Покинув сцену, Мессерер стал педагогом, и на этом поприще добился успехов не меньших: в 1976 году он получил звание народного артиста СССР за вклад в развитие балета. В его классе занимались все ведущие танцовщики Большого театра, включая племянницу Майю, утверждавшую, что «класс Асафа лечит ноги» (подробнее об этом – в следующей главе). А любимым учеником Мессерера был Владимир Васильев.

Мессерер много работал за границей, и однажды за восемь месяцев работы в труппе Мориса Бежара поставил 28 номеров! С труппой Бежара будут тесно связаны и судьбы его племянников – Майи и Азария Плисецких. Майя называла Бежара своим любимым хореографом, он для нее поставил пять балетов, а Азарий несколько десятилетий работал в его труппе репетитором.

Суламифь тоже стала примой Большого театра, народной артисткой РСФСР. Поговаривают, что Суламифь и Асаф Мессерер были любимой балетной парой Иосифа Сталина. Орден, которым вождь наградит Суламифь, поможет ей вырвать из лагеря, а потом из ссылки сестру Рахиль с крохой Азарием. Тогда еще Мессереры стояли друг за друга горой.

Брат и сестра активно гастролировали и были свидетелями судьбоносных для Европы и мира событий. Когда они танцевали в Берлине в феврале 1933 года, горел Рейхстаг, и в своих воспоминаниях Суламифь пишет о своих ощущениях – еврейки в стране, где антисемитизм превращался в государственную политику и идеологию. О сгущавшейся тьме рассказывала в своей книге «Я, Майя Плисецкая» и ее племянница, побывавшая в Берлине с родителями в 1934 году, когда они ехали к новому месту работы отца – на остров Шпицберген.

Рахиль, старшая сестра Асафа и Суламифи, стала актрисой немого кино под именем Ра Мессерер. Благодаря внешности – темные волосы, большие глаза, смуглая кожа – режиссеры видели в ней «восточную» женщину и активно снимали в фильмах об «освобожденных женщинах Востока». Во время учебы во ВГИКе Рахиль познакомилась с высоким спортивным красавцем Владимиром Плисецким, а тот познакомил ее с братом Михаилом, который влюбился в большеглазую красавицу с первого взгляда. Михаил с Рахилью поженились, и в 1925 году родился их первый ребенок – дочь Майя.

Пятеро из восьми детей Симы и Михаила Мессерер связали свою жизнь с театром. Слава династии была столь велика, что 15 января 1936 года Совет клуба мастеров искусств организовал в здании МХАТа Второго творческий вечер семьи Мессерер, в котором принимали участие они все: Азарий и Елизавета играли сцены из драматических спектаклей, Суламифь и Асаф танцевали па-де-де из «Дон Кихота», также демонстрировали отрывки фильмов с Ра. Концерт начался в полночь, после окончания спектаклей в Большом и Малом театрах. Несмотря на столь поздний час, люди буквально осаждали театр, их с трудом сдерживал наряд конной милиции. В конце вечера зрители устроили овацию Михаилу Мессереру, который очень гордился – и совершенно справедливо – успехами своих детей.

«Отец был уроженцем тихого, яблоневого, пропыленного города Гомеля. Плисецкие берут истоки из тех щемящих душу негромкой красотой краев белорусских криниц», – писала Майя Плисецкая в своей автобиографической книге. Я сама родом из Гомеля, и в мое время город уже был крупным промышленным центром, вторым по численности населения городом Республики Беларусь. Михаил Плисецкий, родившийся в 1899 (или 1901) году, сын Менделя Мееровича и Симы Израилевны (урожденной Марковской), видел его бурное развитие. Если в 1863 году в Гомеле жили 12,6 тысячи человек, то в 1913-м его население выросло до 100 тысяч. В 1897 году евреи составляли 55 % населения города и играли ведущую роль в его экономике.

Город-то тихий, но 29 августа – 1 сентября 1903 года в Гомеле произошел погром, во время которого были убиты десять евреев. Впервые в истории Российской империи сопротивление погромщикам оказала еврейская самооборона. Затем на всю страну прогремел Гомельский судебный процесс (первый его этап длился с октября 1904 года по январь 1905 года, второй состоялся в ноябре 1906 года). Судили не только погромщиков, но и 36 участников самообороны (всего 13 из них были оправданы). Это было сложное, нервное время для еврейской общины Гомеля. Именно тогда, в 1906 году, Мендель Меерович решил эмигрировать с семьей в Америку – от погромов подальше. Но не смог: американцы боялись эпидемий, которые, по их мнению, могла принести бесконтрольная миграция, а потому всех кандидатов в американцы до отъезда осматривали врачи. Врач (очень широкой специализации, две минуты на пациента), увидев покрасневший глаз отца большого семейства (это было раздражение от растущей внутрь ресницы), отказал в отъезде всем Плисецким. Так не слишком квалифицированный эскулап сыграл, возможно, главную роль в своей жизни: благодаря его решению Майя Плисецкая родилась не в США, а в Советском Союзе.

Через шесть лет, в 1912 году, старший брат Михаила Плисецкого Израиль все-таки уехал в США и, сменив имя, стал Лестером Плезентом. В 1934 году, вспоминала Майя в своей книге, Плезент приезжал в Москву, встречался с братом и удивлялся, что тот не по-родственному суховат. Лестер просто не понимал, как сильно подставляет Михаила этой встречей: в СССР набирал обороты Большой террор, хотя до его разгара, который поглотит Михаила и исковеркает судьбу всей семьи, оставалось еще несколько лет. Да и Майе потом эта родственная связь долго вредила. С Плезентами она все-таки встретилась и смогла пообщаться, но гораздо позже – во времена «оттепели».

Михаил Плисецкий горячо приветствовал Октябрьскую революцию, с 1918 года участвовал в Гражданской войне на стороне красных, а в 1919-м вступил в партию большевиков. Он верил в идею революции и преданно служил ей везде, куда направляла партия. К примеру, на студиях «Бухкино» и «Звезда Востока» занимался созданием первых советских кинофильмов, в которых блистала его жена Ра Мессерер, вспоминавшая потом, что в то время в Узбекистане женщине нельзя было выйти на улицу с открытым лицом: оскорбляли и могли избить. Выпускник экономического института, Плисецкий работал во ВЦИК, в комиссариатах иностранных дел и внешней торговли. В 1932 году его назначили руководителем советской угольной концессии на острове Шпицберген («Арктикуголь»), одновременно он выполнял функции Генерального консула СССР на острове.

Майя Плисецкая в своей книге много писала о Шпицбергене, который она (как и поездку туда через пол-Европы) хорошо запомнила. Годы спустя она вспоминала: «Но я там была одна. Детство без сверстников не детство. Родители заняты своими взрослыми делами. Я уходила с лыжами, карабкалась на вершины, такие же одинокие и потерянные, где все вместе: горы и небо – и либо ты паришь по снегу, либо тонешь в нем. Странный остров. Чуть переменится ветер, и ты из хозяйки снегов становишься пленницей. Сидишь и ждешь, пока тебя отыщут с собаками. Говорят: утро вечера мудренее, но в полярный день нет ни утра, ни вечера, у меня в детстве все спуталось. Память сохранила образ чего-то огромного, белого, бесформенного. Детство – это значит, что можно мечтать ни о чем не задумываясь. Детство бесстрашно. Я поздно начала чувствовать страх. Просто его не понимала. Я росла непокорной, все время поступала не так, как нужно. Сделать то, что не разрешают, чье-то мнение сломить? Да я только это и делаю, всю жизнь этим и занимаюсь».

Суровый край сыграл важную роль в ее жизни: именно здесь, в местном доме культуры, в котором активно работала Рахиль, имевшая натуру не только творческую, но и деятельную, девочка впервые вышла на сцену. И пропала: пела и танцевала все дни напролет. Дарование – редкостное, яркое; через много лет ведущие газеты мира будут соревноваться в пышных эпитетах, рассказывая о ее таланте, – проявилось сразу. Наверное, театральные гены Мессереров сказались. Во время отпуска родителей в Москве Майя легко поступила в хореографическое училище, покорив приемную комиссию поклонами (как же ей потом пригодится этот талант кланяться широко и благодарно!). Годы спустя она говорила, что подъем у нее – важное качество для балерины – был совсем небольшим, и если б комиссия оценивала по этому качеству, в училище ее вряд ли приняли бы. У памятника Плисецкой на Большой Дмитровке – ноги челябинской балерины Татьяны Предеиной, с высоким, как обычно и бывает у хороших балерин, подъемом.

В училище Майю отвела тетя Суламифь. Она же убедила комиссию, что у девочки природный дар и ее обязательно нужно принять именно сейчас, несмотря на то что ей не исполнилось еще положенных восьми лет: «Такая рыжая-рыжая, точно затухающее пламя. И подвижная на зависть однолеткам – в девять месяцев уже ходила. А вскоре и бегала. Не ножками перебирала в загончике, а бежала, словно настоящий спринтер: выбрасывала вперед коленки, работала ручками, прижимая локотки к тельцу. “Быть ей балериной, как пить дать быть!..”– думала я, но боялась сказать вслух, чтоб не сглазить», – вспоминала потом Суламифь.

Она видела Майю танцующей задолго до «премьеры» на Шпицбергене: трехлетняя девочка в большой комнате семьи Мессерер устраивала «целые представления»: «Придут, бывало, гости, а она вылетит на середину комнаты – и в пляс. Необычный, даже странный для такой малютки танец исполняла. Мы заводили на граммофоне вальс – Майя обожала вальсы, – и она кружилась, вертелась, вставала на пальчики в чем есть, то бишь в простых башмачках. Грациозно принимала балетные позы, очевидно подсмотренные на моих фотографиях, висевших в комнате деда. Гости, обычно артисты балета или завсегдатаи лож Большого, забывали о еде, о питье – не могли надивиться на рыженькое чудо. Меня же особенно поражало, что у танцующей девочки взгляд соответствовал позе. Когда она опускалась на колено, головка то склонялась долу, то закидывалась вверх. И все очень естественно… Этому учат и порой так и не могут научить в балетных школах. А ребенок делал это сам, чисто интуитивно», – писала в своей книге Суламифь.

Малютка Майя особенно любила танцевать под музыку вальса из балета «Коппелия», в котором, став балериной, никогда не танцевала: инженю – не ее амплуа. А когда была крохой, танцуя, вставала на носочки в своих маленьких коричневых ботиночках. Это кажется невероятным, но они, со стоптанными носками, сохранились. Маме Рахиль (о, наши мамы, свято верящие в талантливость и избранность своих детей!) удалось сохранить их, несмотря на трагические перипетии собственной судьбы. Сегодня эти ботиночки – свидетели большого таланта и удивительной судьбы носившей их девочки – выставлены в Музее-квартире Майи Плисецкой на улице Тверской в Москве. Там же – еще один чудом уцелевший осколок прошлого счастья: кукольный фарфоровый сервиз, который Майе – уже тогда очаровательной – подарила продавщица в норвежском магазине, куда мама с дочкой зашли, готовясь к отплытию на Шпицберген. Денег было в обрез: только справить Майечке гардероб, подходящий для суровых условий севера, но девочка как увидела этот сервизик, так не могла отвести глаз. И продавщица его подарила! Эта история подробно описана в книге «Я, Майя Плисецкая». Есть что-то очень волнующее в том, как вещи сохраняют тепло своих владельцев, переживают их и становятся зримым символом истории.

Сохранение ботиночек и сервиза кажется тем более невероятным, когда знаешь, что случилось со счастливой семьей Плисецких потом. Именно на Шпицбергене Михаил Плисецкий совершил поступок, за который потом заплатил жизнью. Я долго думала, как это правильно описать – может быть, «сделал ошибку»? Но решила, что все-таки правильнее сказать – совершил поступок. Потому что это не было ошибкой, это было осознанным выбором. Хотя вряд ли отец Майи осознавал, что он будет стоить ему жизни.

Михаил Плисецкий был честным, открытым и искренним человеком. Его с первого взгляда полюбила не только Рахиль, но и все Мессереры. Он умел дружить и всегда помогал друзьям, если у него была такая возможность. На работу на Шпицберген директором учебного комбината он взял своего товарища Ричарда Пикеля с весьма разнообразной – от председателя Минского губревкома до ответственного редактора Союза драматургов и яростного критика Михаила Булгакова – биографией. К 1934 году Пикель, заведовавший в 1924–1926 годах Секретариатом председателя Коминтерна Григория Зиновьева, был в опале. В 1925-м его исключили из партии как члена оппозиции, но в 1929-м восстановили, после того как от оппозиции он отрекся. Плисецкий такого шлейфа не испугался и взял Пикеля на работу. В 1936 году во время суда над Зиновьевым и Каменевым (вошедшим в историю как Первый московский процесс) Пикель, как и другие обвиняемые, дал признательные показания. Сейчас все знают, как они выбивались, а тогда этого не знали, но знали, что Пикель признался ни много ни мало в подготовке покушения на жизнь Сталина. Все 16 подсудимых были признаны виновными и 24 августа 1936 года приговорены к высшей мере наказания. Их расстреляли на следующий день. А потом НКВД начал арестовывать тех, кто был связан с приговоренными.

Сначала Михаила Плисецкого, который к тому времени уже возглавлял «Арктикуголь» в Москве, сняли с должности и исключили из партии. Его арестовали 30 апреля 1937 года – как водится, ночью (может быть, из-за этого Майя Михайловна всю жизнь страдала бессонницей?). Рахиль была на восьмом месяце беременности их третьим ребенком. Азарий Плисецкий, никогда не видевший отца, вспоминал: «Когда отца арестовали, мама успела передать родным некоторые принадлежащие ему вещи. Остальное было конфисковано и появлялось потом чуть ли не в комиссионных магазинах. Но кое-что мама все-таки успела спасти. У меня на память об отце хранилась модель шахтерской лампы, которую ему подарили на Шпицбергене. На ней было написано: “За большевистское руководство Михаилу Эммануиловичу Плисецкому от работников рудника”. Когда папе сказали собираться, он, конечно, был растерян. Беременная мама складывала ему с собой какие-то вещи в чемоданчик и, держа галстук в дрожащей руке, спрашивала: “А галстук нужен?” Эта деталь из ее рассказов почему-то особенно врезалась мне в память…» Но все это Азарий, как и Майя с Александром, узнали гораздо позже, когда во время перестройки получили доступ к делу № 13060, состоящему из двенадцати томов, в архивах КГБ СССР. Восьмого января 1938 года Михаила Плисецкого расстреляли, но никто из родных долгие годы этого не знал. А Рахиль ждала его, кажется, всю жизнь. Даже когда знала, что он не вернется, все равно ждала. Не было другого такого. И Майя Плисецкая, помнившая отца красивым и веселым, говорила то же: не было на земле другого такого человека. Детям о том, что отец арестован, не говорили. Сказали, что его срочно вызвали на Шпицберген. Они поверили.

Рахиль вместе с восьмимесячным Азарием арестовали в марте 1938 года. Она успела отправить старших детей – Майю и Александра – с букетом цветов в Большой театр, где танцевала в тот вечер ее родная сестра Суламифь.

Вот как Суламифь Мессерер вспоминала тот день:

«Осунувшееся личико Майи смотрит на меня сквозь ветки мимозы.

– Майечка, где мама? – спрашиваю осторожно, вроде бы невзначай.

– Сказала, ее срочно вызывают на Шпицберген к отцу… Велела нам идти к тебе в театр.

Щадили мы ее. Девочка не знала, что отец арестован».

После спектакля Суламифь отвела детей к себе домой – она с мужем жила в коммунальной квартире буквально за театром, в доме в Щепкинском проезде (потом в этом же доме, став артисткой театра, будет жить и Майя). На следующий день детей Плисецких разделили: Майя осталась жить с тетей Суламифью, Александр ушел жить к дяде Асафу. Двоюродный брат Александра Боря (будущий знаменитый театральный художник Борис Мессерер, создавший сценографию и костюмы к самому знаменитому балету сестры – «Кармен-сюите») был всего на год младше, решили, что вдвоем мальчишкам будет интересно.

Но просто приютить детей – мало. Ведь Майя и Александр были детьми «врага народа», а таким прямая дорога – в детдом. Через несколько дней к Суламифи пришли двое и показали извещение: «Я прочитала, что сдать в сиротский дом Плисецкую Майю Михайловну, двенадцати лет, еврейку по национальности, следует незамедлительно. Мы за ней, собственно, и пришли, объявили мне посетители», – годы спустя вспоминала Суламифь.

Но не тот у нее был характер, чтобы она отдала племянницу государству!

«Я встала в дверях, раскинула руки, загородив им дорогу:

– Только через мой труп!

Они опешили:

– Ну, коли вы так… Придется вам самой идти в наркомат народного просвещения, объясняться. Такие дела теперь решают там. Ведь девочка без родителей. Вот если бы кто ее удочерил».

Так, вольно или невольно (скорее всего, вольно – в этой истории будет еще немало людей, которые даже в самые мрачные годы сталинских репрессий оставались людьми и помогали как и чем могли), непрошеные визитеры подсказали выход: удочерить! Она и удочерила ее официально, но у Суламифи было много козырей для борьбы со сталинской бюрократией: она на тот момент была известной артисткой с хорошей зарплатой, орденоносцем. Этот орден – «Знак Почета» – ей еще не раз поможет, когда она будет вызволять из ГУЛАга и ссылки сестру Рахиль с малышом Азарием.

Характер у всех женщин в семье Мессерер – Плисецких – хруСТАЛЬ: красивые, каждая с собственной, мгновенно покоряющей харизмой, оставившие след в искусстве, они выглядят слабыми и беззащитными, но это не так. Рахиль, Суламифь, Майя – тверды, как кремень, и прочны, как сталь, у них такой крепкий внутренний стержень, который никаким жизненным невзгодам не удавалось сломить. Азарий Плисецкий писал о своей маме Рахили: «Характер у мамы был мягкий и твердый, добрый и упрямый. Когда в 1938 году ее арестовали и требовали подписать, что муж шпион, изменник, диверсант, преступник, участник заговора против Сталина и пр., и пр., – она наотрез отказалась. Случай по тем временам героический. Ей дали 8 лет тюрьмы».

Детей от плохих вестей старательно оберегали: и Майя, и Александр были уверены, что папа с мамой на Шпицбергене. Суламифь даже отправляла Майе телеграммы от имени мамы. «Когда Майя жила у меня уже много месяцев, она как-то прибежала из школы с жуткой новостью: “У моей подружки Аточки Ивановой арестовали родителей, и, представляешь, Мита, какой ужас, она живет у тетки!” Майе было невдомек, что с ней стряслась та же самая беда. Я и раньше старалась ее оградить от всех страхов и передряг, поджидавших дитя за каждым углом голодной Москвы. Мы с ней с пеленок носились! Дочь сестры – это всегда чуть-чуть и твоя дочь».

А дальше произошло маленькое чудо – иначе и не назовешь. Когда Рахиль с малышом Азарием везли в теплушке в АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников Родины), ей удалось выбросить из окошка маленькую записку, а в ней слова – «Везут в Акмолинск». Женщина-обходчица эту записку подняла и отправила по московскому адресу. И она дошла! Тут Суламифь развернулась во всю мощь своего деятельного, пробивного характера. С орденом Почета на груди она ходила по инстанциям – убеждала, требовала, объясняла и снова требовала. Она добралась до лагеря в Акмолинске, смогла организовать перевод Рахили с Азарием на поселение в Чимкент, а потом и их досрочное возвращение в Москву. Весной 1941 года семья воссоединилась. Надежда, что Михаил Плисецкий однажды вернется домой, все еще была сильна. Потому что человек не может жить без надежды. В мрачные времена особенно.

Много-много лет спустя, когда Рахиль, Майя, Александр и Азарий уже будут знать о судьбе Михаила Плисецкого, Майя получит письмо от главного инженера рудника «Пирамида» на Шпицбергене Вильяма Сологуба. Он написал, что из телевизионного фильма узнал, что Михаил Эммануилович Плисецкий, память о котором все эти годы сохранялась на Шпицбергене, – отец знаменитой балерины. В 1988 году на острове тиражом 7000 экземпляров была издана книга об истории местных угольных шахт, сообщил Сологуб, и Михаил Плисецкий в этой книге упоминается: «Неоценим его вклад в развитие добычи угля здесь, на архипелаге, которая при нем увеличилась в 3,6 раза и достигла 475 тыс. тонн в год. Ему посвящены теплые строки и фотография в книге “Угольные шахты на Шпицбергене” Николая Гнилорыбова». Найдя это письмо в личном архиве Майи Михайловны, я невольно улыбнулась: она коллекционировала смешные фамилии, у нее было несколько блокнотов с такими.

Но вернемся в 1941 год.

«Суламифь – колоссально деятельный человек, – говорит солист Большого театра Валерий Лагунов, впервые увидевший Плисецкую именно в доме ее тетки, – и невероятные вещи сделала для Майи Михайловны. Суламифь вообще очень хороший человек».

Когда началась война, Рахиль с детьми уехала в эвакуацию в Свердловск, считая, что вскоре туда будет эвакуирован и Большой театр, и училище, где училась Майя. Но театр, да и то не полностью, эвакуировали в Куйбышев. Через год стало понятно: если Майя не продолжит заниматься балетом, может потерять форму навсегда.

В феврале 1942 года ее дед Михаил Мессерер писал Рахили: «Сегодня получил письмо от Миточки. Она побывала на фронте, выступала там с большим успехом… я счастлив за нее… Рахиленька, не знаю, как ты обойдешься без Майи, однако Миточка считает, что она обязательно должна поехать к ней, в Москву. Ведь Майяночка теперь новая звезда, яркая и многообещающая…» И Майя, не имея пропуска, который нужен был всем въезжающим в Москву, добралась до столицы и вернулась в училище. Вот он – ставший впоследствии знаменитым характер!

Первого апреля 1943 года после окончания Московского хореографического училища Майю Плисецкую приняли в балетную труппу Большого театра.

Однажды народный артист СССР, художественный руководитель Большого театра Беларуси Валентин Елизарьев, поставивший хореографические сцены в фильме-балете «Фантазия» для Майи Плисецкой, с которой они приятельствовали долгие годы, сказал мне: «Плисецкая прожила очень сложную жизнь».

– Наверное, – соглашается народная артистка РСФСР, балерина и хореограф Наталия Касаткина. – Во-первых, еврейка, семья. Мама, которая сидела. Папа, которого расстреляли. Суламифь, с которой очень непростые были отношения. Я, кстати, ученица Суламифи. Она мне очень много дала.

Закончив карьеру танцовщицы, Суламифь стала востребованным по всему миру педагогом-репетитором.

Когда в 1958 году Майя Плисецкая и Родион Щедрин поженились, познакомившая их Лиля Брик предостерегла молодого мужа: у Майи «много родственников». Азарий Плисецкий вспоминал: «Несмотря на то что к нашей маме Щедрин относился с большим уважением, любил при этом цитировать Лилю Брик, сказавшую однажды: “У Майи есть один существенный недостаток – у нее слишком много родни”. Придерживаясь того же мнения, Родион не только сам сторонился наших многочисленных родственников, но и постепенно отгораживал Майю от людей, окружавших ее всю жизнь».

Спрашиваю Бориса Мессерера:

– Тяжело быть родственником Плисецкой?

– Почему? Наоборот, легко. Легко билеты доставала, на спектакли водила, дружила, общалась, говорила. Что ж тут тяжелого?

– А насколько вы были близки?

– Были моменты большой близости, периодами, как все в жизни. Был период – до Щедрина, когда она была одинока и не имела поддержки такой от супруга, в большом смысле слова единомышленника. Она мне звонила очень часто, и мы гуляли много, ходили в переулках около Большого театра – Георгиевский, Щепкина проезд, Кузнецкий мост, в этом районе. Ходили, много разговаривали, потому что все боялись дома говорить, потому что подслушивали. Боялись прослушки.

И правильно делали. Плисецкая писала в своей книге, что «жучки» стояли даже в их с Щедриным спальне. Но узнали они об этом, конечно, гораздо позже. Да, Майе Михайловне досталась непростая судьба. А вот с многочисленными родственниками, о которых предупреждала Лиля Брик, она не слишком «роднилась»: «У меня есть родственники, которые говорят, что я стала известная и потому с ними не общаюсь. Они не говорят главного – они со мной не общались, когда моего отца посадили. А потом, когда я стала знаменитой, они решили быть моими родственниками. Но это дальние родственники. А ближние… Одни претензии. Мне трудно с людьми, у которых претензии. Потому что я ни у кого ничего не одалживала. Я никому ничего не должна. И тогда что отдавать, и почему, и за какие заслуги? Я всегда была обязана и танцевать, и играть, и давать деньги, будто бы мои родственники – инвалиды на колясках. Если человек может сам заработать – то почему я должна на них работать? У меня есть двоюродная сестра, я ее обожаю. Она чудесный человек. И ко мне ноль претензий. Это дочка папиной сестры. Матери, которая не работала, я отдавала все свое жалованье. Это было совсем другое дело».

В другом интервью ее спросили:

– Майя Михайловна, однажды на вопрос «Чего вы больше всего боитесь?» вы вдруг ответили: «Родственников».

– Продолжаю бояться! Понимаете, это очень серьезная тема в моей жизни. Мои родственники претенциозны и обидчивы. Есть даже такая поговорка – родственникам не обязательно, чтобы ты был лучше. Моя тетка требовала, чтобы я у нее занималась. А мне не подходил ее класс. Требовала, чтобы я танцевала с ее сыном, внушив ему, что он лучше Нижинского. Я этого не сделала.

Это она о Суламифи, с которой рассорилась сильно, почти смертельно. Вот что рассказывает об этом Валерий Лагунов:

«Суламифь очень много для нее сделала. Там была такая проблема. У нее был очень поздний сын Миша. Он выпускался в нашем училище, намного моложе меня. Его не приняли сначала в театр. Потом Майя Михайловна все сделала, поговорила. Его взяли. Он начал танцевать в кордебалете, какие-то небольшие соло».

Наталия Касаткина вспоминает, как танцевала с Михаилом Мессерером:

– У Суламифи была падчерица, дочка ее мужа, мы учились в одном классе. И я приходила к ним в дом. Это дом Большого театра на Тверской. В это время родился Мишка. Я прихожу, она его держит на руках. И давала мне подержать его. Очень интересно произошло дальше. Я его держала на руках, и он гугукал. Прошло двадцать лет. Я уже заканчивала свою карьеру в Большом театре. Что-то танцую – какую-то четверку в вальсе «Лебединого озера» Григоровича, уже никакие не соло. И меня поставили с Мишей. Я ему говорю: «Миша, я тебя на руках держала, теперь ты меня держи».

И смеется: как любопытно иногда жизнь складывается.

– Суламифь Михайловна просила, чтобы Майя с ним делала дебют «Лебединого озера», – говорит Валерий Лагунов и держит паузу, выразительно на меня глядя: – Понимаете? С Плисецкой! Невыполнимая совершенно просьба. Майя даже сказала: «Ты что, с ума сошла? Что это за просьба вообще?» Мита очень расстроилась. И потом написала ей разрывающее все отношения письмо. Трудная очень история.

– Наверное, у них характеры были в чем-то схожи – такие страстные, очень эмоциональные.

– Темпераментные, действенные очень, да. Жалко. Мита для меня сделала очень много. Она первой начала меня поднимать. Помогала, кормила. У меня к ней самые добрые отношения. А они потом не воспринимали друг друга, просто враги номер один. Жалко. Но вот так жизнь складывается, что делать.

В 1980 году Суламифь вместе с Михаилом, находясь в Японии, попросили политического убежища и переехали жить сначала в США, а потом в Великобританию. В 2000 году она стала офицером Ордена Британской империи – за вклад в развитие британского балета.

Когда в 1999 году внезапно объявилась «незаконнорожденная дочь» Майи Плисецкой, за этой историей стояла в том числе и неугомонная Суламифь.

– Во многом повела себя неправильно, когда объявил «Московский комсомолец», что у нее есть дочь, – вспоминает ту эпопею Валерий Лагунов. – Суламифь Михайловна подтвердила: да, это ее дочь. Вот такие отношения уже стали.

История с «дочерью» закончилась так, как и должна была: суд постановил, что это клевета, никакой дочери у Плисецкой нет, и обязал газету извиниться. Что и было сделано.

Анна Плисецкая, дочь младшего брата Майи Михайловны Александра (он был солистом Большого в 1949–1971 годах), также ставшая балериной, говорила: «В нашей большой семье каждый добивался всего самостоятельно. Такое у нас правило. Я жила отдельно от успеха моей тети. Она – человек импульсивный, жесткий, но вообще очень справедливый…Она могла обидеть, но подлянку сделать – нет, никогда. Она была прямым человеком и открыто выражала свое недовольство… Ни Плисецкие, ни Мессереры вместе не собирались ни разу. Так чтоб все. “У нас каждый одинок по-своему”». И еще про Майю: «Она ниспослана выполнить свою миссию. Она – четко – ради этого живет. Сконцентрирована только на этом. У нее потрясающая энергия. Она может ночь не спать и танцевать. Это кровь».

А еще талант и характер.

Акт первый. Из солисток – в примы

Школа и класс

Майя была непослушным и своевольным ребенком: вот спустила в ручей парадные белые сандалики – интересно, как далеко они уплывут? Оказалось – так далеко, что даже папа, который может, казалось, все, не поймал. Пришлось на вступительном просмотре в хореографическом училище выступать перед комиссией в белом купальнике, белом трико, с белым бантом на голове и… в коричневых сандаликах. Жили-то Плисецкие, как и большинство советских семей в то время, небогато.

«Меня отдали в балет, когда мне было 8 лет, даже немножко меньше, – годы спустя рассказывала Майя Михайловна. – Отдали, потому что я была довольно хулиганистая, и меня хотели скорее отдать хоть куда-нибудь. Ну и отдали в балет». На самом деле, признавалась наследница традиций большой театральной династии, ей больше нравилась драма. Тетя Елизавета Мессерер часто брала девочку с собой в театр, и ей там «безумно нравилось»: «Всегда хотелось играть именно в драме. Я думаю, что к сцене вообще у меня было призвание, потому что всегда, с детства, мне было интересно сделать роль. Я думаю, артистичность – это то, что бывает от природы. Можно выработать шаг, можно выработать технику… Артистичность выработать нельзя».

Данные для балетной школы у Плисецкой были не идеальные: все пропорции удлиненные, руки и ноги слишком «вытянутые», подростковая угловатость… Ничто, кажется, не предвещало грацию будущей балерины. Да и учиться Майе хотелось не слишком. Тетя Суламифь вспоминала, что педагоги на племянницу не раз жаловались, девочку нередко выгоняли из класса. «Обожала, когда меня выгоняли, – признавалась Майя. – Никогда не была дисциплинированной. Потому что дисциплина значит – что-то надо заучить, это то, против чего я всегда внутренне протестовала».

Репутация недисциплинированной за Майей закрепится надолго.

Суламифь Мессерер вспоминала, как в 1941 году, когда о надвигающейся войне в хореографическом училище, да и в театре, никто не думал, Елизавета Павловна Гердт – артистка старой, еще царской школы, педагог Плисецкой и многих других балерин, имена которых золотом вписаны в историю советского балета, – устроила показ по итогам школьного полугодия в клубе НКВД. «Примой была Майя, – рассказывала Суламифь. – Танцевала изумительно сильно, впервые выставив свой дар на всеобщее обозрение. Начальство Большого, да и присутствовавшие в тот вечер в зале критики были покорены». И восхищения своего не скрывали. В газете «Советское искусство» вышла небольшая заметка «Показ хореографической школы» (наверное, это первая публикация в СМИ с именем Майи Плисецкой): «В концерте, данном силами питомцев школы, особое впечатление произвела ученица 7 класса М. Плисецкая, выступившая в большом классическом танце из балета “Пахита”. Линии танца и поз у Плисецкой исключительно чисты и красивы, девочка обладает подлинным даром актерского перевоплощения. Будущая танцовщица ярко выраженного лирического плана воспитывается под руководством одного из лучших педагогов танца Е. П. Гердт». Сама Майя Михайловна говорила: «В тринадцать лет, исполняя вариацию из старинного классического балета “Пахита”, я много работала над прыжком: высоким, со “шпагатом” в воздухе. Потом он повторился у Китри – героини “Дон Кихота”, роли, полной света, юмора, радости жизни». Про Китри мы еще поговорим, но вот это замечание про прыжок нужно запомнить: Плисецкая первой сделала в «Дон Кихоте» прыжок, который сейчас исполняют практически все балерины.

Во втором отделении того школьного концерта Майя танцевала в поставленном Леонидом Якобсоном номере «Экспромт» (первое название – «Нимфа и сатиры»). Это была ее первая встреча с хореографом, к которому она всю жизнь относилась с большим и подчеркнутым уважением, с которым консультировалась, когда сама начала ставить балеты. Впоследствии Плисецкая говорила, что благодаря «Экспромту» она «шагнула из робкого балетного детства в самостоятельную, взрослую, рисковую, но прекрасную профессиональную балетную жизнь». Она исполняла этот номер и в выпускном концерте училища на сцене филиала Большого театра. Газета «Советское искусство» написала: «Майя Плисецкая – одна из самых одаренных учениц школы. Здесь подрастает отличная смена – прекрасное будущее советского хореографического искусства».

Елизавете Павловне Гердт с такой ученицей – талантливой, но недисциплинированной и своевольной – было непросто. «Елизавета Павловна разрывалась между восхищением своей ученицей и возмущением, которое та у нее вызывала», – говорила Суламифь Мессерер. «Я ни-ког-да не была дисциплинированной. Я всегда против этого протестовала. В школе всегда была невнимательна. Я смотрела, как одет учитель или как краснеют у него уши. Если у меня что-нибудь не получается, я танцую другое. Я никогда не старалась, не знала технических приемов, все делала стихийно», – признавалась через много лет Плисецкая.

Всех выпускников курса, на котором училась Майя, приняли в труппу Большого театра. Ее первый рабочий день – 1 апреля 1943 года. Но еще будучи ученицей, Майя выступала на концертах в действующей армии: сохранилось ее командировочное удостоверение с 5 мая по 1 июля 1942 года. «Именно в те горькие часы войны я с особой силой поняла, что искусство должно непременно приносить людям радость, – писала она в 1977 году в статье “Труд – привилегия каждого”. – Стараюсь оставаться верной этому принципу, следовать ему неизменно. Не поддаваться похвалам, цветам и овациям, а просто делать свое дело. С полной отдачей».

За первый год работы в Большом театре вчерашняя выпускница подготовила двадцать партий в балетах и оперных дивертисментах. Газета «Советское искусство» продолжала внимательно следить за молодым дарованием: «Майя Плисецкая обладает прекрасными природными данными, которые развивает культурой, упорным трудом. У нее гибкие руки, очень большой шаг, высокий и широкий прыжок, красивое адажио. Самой привлекательной стороной ее дарования является своеобразие, отсутствие штампа. Плисецкая – танцовщица больших возможностей. Правда, она пока больше думает о чисто технических достижениях, о внешнем абрисе своих ролей, чем об их содержании. Этого достаточно для танцовщицы, но мало для балерины. Если к дарованию танцовщицы присоединится зрелое актерское мастерство, Плисецкая сможет не только оправдать связанные с ней ожидания, но и далеко их превзойти». Если бы автор этой заметки – русский (начинал еще в царские времена) и советский балетовед и театральный критик Виктор Ивинг не умер в 1952 году, он бы увидел, что Плисецкая и драматической актрисой стала (и в прямом смысле тоже, но прежде всего в балете), и связанные с ней ожидания сумела превзойти. Но все это – бесспорный талант и великолепные физические возможности, без которых великие балерины случаются, но крайне редко, – в Майе было очевидно с самого начала. Кстати, выдающаяся «физика» была одной из причин ее знаменитой лени.

– Она ленива безумно, – подтверждает Наталия Касаткина.

– Как может балерина быть ленивой? – удивляюсь.

– А когда тебе нечего делать, потому что все само получается.

– Настолько щедро одарила природа?

– Да.

Борис Акимов соглашается:

– Для балетного актера физиология, «физика», большое значение имеет. А если еще и в сочетании с таким внутренним даром, когда внутри есть еще и эмоции очень хорошие, сильные, то это дает, конечно, потрясающие результаты и воздействие на зрителя. – Немного задумавшись, он добавляет: – Балерин много хороших, но вот уровня Майи Плисецкой – единицы.

– Майя Михайловна говорила о себе, что была «с ленцой», заниматься и репетировать не любила, это правда?

– Она любила это говорить. Я слышал это, дескать, «я не люблю вообще репетировать, я люблю сцену, танцевать». Знаете, все-таки она была, несмотря на такие высказывания, труженица настоящая. Потому что то, что мы видели на сцене, конечно, без репетиций, без зала, без труда невозможно. Она, может быть, с какой-то легкостью это все делала. Некоторые балерины… там сплошной пот и кровь в зале, они по много раз повторяют. Она по многу раз действительно не повторяла, потому что безумно талантлива была. – И еще раз: – Безумно талантлива.

Знала ли о своем «безумном», по выражению Бориса Акимова, таланте сама Плисецкая? Несомненно. Понимала ли, что для многих балерин она в некотором смысле – эталон, образец для подражания (не сразу, конечно, не с первых лет, но очень быстро)? Без сомнений. А были ли у нее самой такие эталоны и образцы в балетном мире? Балерины, которые восхищали и заставляли работать над собой – над техникой и образом? Да. Первым своим кумиром Плисецкая называла Марину Семенову: «Это была богиня для нас, потому что лучше Семеновой никто не танцевал. Особенно тогда, когда балет был совсем не интересный. Мы сейчас смотрим пленки – это на смех курам. А Семенова в 1930 году перевернула всё. Какие-то балерины были вынуждены просто уйти со сцены. Никто столько не сделал в истории балета, как Семенова. Она смела старый балет. Семенова репетировала со мной “Спящую красавицу”, и очень многое я восприняла. Она мне как-то сказала: “Я не ожидала такого подчинения”. Потому что я никому не подчиняюсь. Значит – не верю. Если я подчинялась, вот так, как ей, значит – авторитет». И называла еще два имени – Галина Уланова и Алла Шелест. И обязательно добавляла: «Все они ученицы Вагановой».

Агриппина Яковлевна Ваганова – отдельная и очень важная, хотя и очень короткая, страница в биографии Майи Плисецкой. «У Вагановой вообще мало было способных учениц. Ваганова делала балерин почти из ничего. Даже с никудышными данными они знали, как надо делать. Многие, кто тогда были наверху положения, сегодня танцевали бы в кордебалете». Плисецкая отмечала еще одну интересную особенность Вагановой-педагога: она не давала ученицам «сколки» со своей манеры, оставляя и поощряя в каждой своей воспитаннице индивидуальность, и поэтому все ее артистки были разными.

Ваганова занималась со всеми, но любила, как, впрочем, и любой другой преподаватель, талантливых учениц, с богатой «физикой» – как раз таких, как Плисецкая. А вот Галину Уланову, утверждает Валерий Лагунов, Ваганова не любила:

– Потому что не было данных. Уланова умная, конечно, балерина, замечательная. Карьера от ума – режиссер своей жизни. Она ни разу не назвала фамилию Вагановой за свою жизнь. Ни разу. Потому что та к ней плохо относилась.

– Майя Михайловна тоже говорила, что учителей у нее не было.

– На себе училась, это точно.

– А вот Азарий Плисецкий в своей книге пишет, что руки Майе Михайловне поставила Гердт.

(К слову, известный балетовед Наталья Рославлева также писала: «Елизавета Павловна Гердт, у которой Плисецкая занималась шесть лет, передала своей ученице знаменитую “гердтовскую” певучую пластичность рук».)

– Не только руки. И профессионализм. Майя Михайловна, конечно, несколько тенденциозно о каких-то вещах говорила. Понимаете, для Плисецкой нужен жесткий характер руководителя. Вот как Ваганова. А Гердт: «Ну, сделай, вот так лучше будет». Это не для Майи. Ваганова работала в Москве три месяца. И Ваганова ей сказала: «Если ты приедешь ко мне учиться, мы с тобой перевернем весь мир». Она не приехала и потом жалела всю жизнь. Однако Гердт – это же Петербург старый. «Почему вы не уехали из страны?» – у нее спрашивали. «Потому что я опоздала на пролетку». Старый Петербург – хорошая школа. Если говорить о Гердт, основу Майе Михайловне она дала. И Плисецкая, и Стручкова, и Максимова – ученицы Гердт. Налицо, понимаете, школа, профессионализм и уровень. Гердт хороший педагог, но мягкий. Майе Михайловне, конечно, нужно было жестче. Она не поддавалась дисциплине, невнимательна была. Ведь когда человеку дано от Бога очень много, он небрежен к замечаниям.

«Думаю, все мы, ученики Гердт, благодарны ей. Только не каждый умеет это высказать», – вступила в спор с племянницей Суламифь Мессерер. И рассказала о том, насколько разным был стиль Гердт и Вагановой как педагогов, не упустив, конечно, возможности уколоть Майю (к моменту выхода книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний» тетя и племянница были в долгой и жестокой ссоре; впрочем, Суламифь Михайловна ни разу не назвала племянницу по имени): «Ваганова могла сорваться до резких выражений, а Гердт всегда оставалась сама учтивость. Гердт предлагала то, что Ваганова заставляла. Правда, эта учтивость, думаю, подходила не всем, ибо порой становилась уютным лоном для лености. Да, Гердт никогда ничего не “выбивала”. Возможно, ленивая ученица и упускала многое, не почерпывала полностью из кладезя таланта Елизаветы Павловны. В классе Гердт нужно было хотеть. У нее надо было брать».

Но Майе Плисецкой мягкий стиль преподавания Елизаветы Павловны Гердт действительно не подходил, и она сама признавалась, что в классе «ничего не вбирала»: «Многие говорят – “попробуй так или так”… И все мимо!» А вот с Вагановой – совсем другое дело: «Знаете, для меня она Микеланджело в балете. Никто не понимает ее гения. А кроме того, она сохранила балет для России, когда после 1917 года все балетные уехали. Ведь Ленин вообще хотел балет закрыть, это только Луначарский еле уговорил его. Если бы Ваганова тоже уехала, не было бы русского балета, знаменитейшего русского балета. Никто не говорит, что это она сохранила, тем не менее – это она. Я с ней занималась недолго, к сожалению, но поняла больше, чем за все предыдущее время. До сих пор жалею, что я не поехала к ней в Ленинград. Вообще, я должна вам сказать, что для меня Ваганова – это незаживающая рана. Лучше не говорить об этом, а то я заплачу». И признавалась, что Ваганова была одной из очень немногих – «три-пять человек за всю жизнь», – которым Плисецкая подчинялась безоговорочно. Почему? «Если я не подчиняюсь, значит, не верю. Если подчиняюсь – значит, авторитет». Кто эти пять авторитетов для Плисецкой? Агриппина Ваганова, Марина Семенова, Леонид Якобсон, Морис Бежар. И, конечно, Родион Щедрин, композитор и муж.

Но вернемся к авторитету Вагановой. На прошедшей в 2023 году в Санкт-Петербурге прекрасной выставке «Первая позиция. Русский балет» среди многочисленных пачек, колетов и пуантов великих экспонировалось и письмо, написанное 8 апреля 1950 года набиравшей силу и славу Майей Плисецкой Агриппине Вагановой (пунктуация и орфография оригинала сохранены):

«Дорогая моя любимая Агриппина Яковлевна!

Я узнала о том, что Вы больны и очень забеспокоилась о Вас.

Я все время помню и думаю о Вас и не оставляю мечты приехать к Вам. Меня категорически не пускали все время в Ленинград, но сейчас дали слово, что с начала сезона меня отпустят (на сентябрь-октябрь). Как Вы сейчас себя чувствуете?

Я недавно станцевала Дон Кихот, кот. приготовила с Ильющенко.

Сегодня была генеральная репетиция оп. Хованщина, в кот. я танцевала персидку (постановщик Корень). Занимаюсь я все время у Асафа, очень стараюсь помнить все Ваши замечания.

То время, когда я занималась с Вами, дало мне так много, что я до сих пор это чувствую. Если у меня что-нибудь не выходит, я мысленно вспоминаю: А как бы Агриппина Яковлевна сказала бы сделать? И у меня выходит.

Желаю Вам большого здоровья и скорейшего выздоровления. Крепко, крепко Вас целую люблю благодарная Майя.

P.S. Большой привет Вам от мамы»

Но поработать вместе им уже не довелось: Ваганова умерла в ноябре 1951 года. Потом у Плисецкой, когда она уже стала той Плисецкой, которой рукоплескал весь мир, не раз спрашивали, а что было бы, прими она тогда предложение Вагановой уехать учиться на год? И Майя Михайловна, практически не задумываясь, отвечала: «Я бы танцевала значительно лучше. Правильнее. Эмоционально – нет. Эмоции, они при мне, этому никто не научит. От правильности можно делать и трюки. Кривой человек не сделает трюк. Упадет. Она давала такие движения, что если неправильно сделаешь, то упадешь. Обязан был правильно делать. Ваганова учила грамоте, и человек как будто начинал грамотно писать. Она не кричала “держи спину”, как кто-то. Ваганова давала такие движения, что если не будешь спину держать, то упадешь… Человек вынужден был думать и делать правильно. Она так объясняла, что все потом получалось. Это дар гения, больше таких педагогов нет». И признавалась, что именно благодаря Вагановой полюбила труд: «До встречи с Агриппиной Яковлевной я любила только танцевать. Теперь я поняла, какой увлекательной, интересной, творческой может стать работа, упорный ежедневный труд балерины, как тесно связан он именно с танцем. Ведь система Вагановой давала мне возможность танцевать свободно, без усилий, так, чтобы труд был незаметен и танец казался непринужденным». Но годы спустя все же признавалась: «Счастливая, кратковременная встреча с Вагановой оставила у меня чувство какой-то “раздвоенности”. Умом я понимала, что работать нужно ежедневно, но… Темперамент, желание сделать быстрее как бы превалировали над разумом. Я не всегда была хорошо готова к премьере, окончательно “дозревала” где-то к десятому спектаклю. Я не любила выслушивать после первой премьеры оценки своего выступления». Хотя, как рассказывала Наталья Крымова, известный театровед и жена режиссера Анатолия Эфроса, звонила знакомым после спектакля, спрашивала, что они думают е ее выступлении.

И хотя сама Плисецкая о педагогах своих практически не говорила (кроме вот этого сожаления, что мало поработала с Вагановой), они ведь были, и речь идет не только о Гердт. В апреле 1956 года, сразу после присвоения Майе Михайловне звания народной артистки РСФСР, другая знаменитая балерина – Ольга Лепешинская в статье «Самобытный талант», опубликованной в газете «Советский артист», писала: «Педагогами Майи Плисецкой были Елизавета Павловна Гердт и Мария Михайловна Леонтьева. Впоследствии она занималась с А. Вагановой, затем в классах А. Мессерера и С. Мессерер. Окончив Московское хореографическое училище в 1943 году, Майя Плисецкая пришла в Большой театр, где работала с балетмейстерами и педагогами Р. Захаровым, Л. Лавровским, Е. Ильющенко, А. Радунским, Л. Якобсоном, В. Чабукиани, М. Семеновой, Е. Гердт. Каждый из мастеров, с которыми ей доводилось встречаться на протяжении ее творческой жизни (я уверена в этом), принес ей большую пользу». Наверняка.

Спрашиваю у Бориса Акимова: в чем разница между педагогом в училище и репетитором в театре?

– В театре есть педагоги, которые уроки дают, и репетиторы. Вот Асаф (Мессерер. – И. П.) давал уроки, он не репетировал, – терпеливо объясняет балетную «кухню» Акимов. – Есть педагоги, которые только репетируют. А вот школьный педагог и театральный педагог – это разные вещи. Это рядом, связано с движением, комбинациями. Но разное, потому что цели и задачи чуть-чуть разные. И способности. Не каждый школьный педагог может дать театральный класс. Потому что другие задачи. Театральный педагог не может в третьем, четвертом, а уже тем более в первом классе учить. Потому что тут специфика необыкновенная. Первый класс – когда только начинаешь учить движения, расклад музыкальный, все очень медленно – это совсем другое. Нужно знать очень хорошо теорию. Раньше, когда не было ГИТИСа и высших учебных заведений, где учили всем эти раскладам, были педагоги от Бога, они шли работать в младших классах – и все прекрасно. Какие-то шли преподавать в старших классах, в основном это были мастера, великие танцовщики наши, которые приходили, просто передавали свое мастерство.

Значит ли это, что хореографическая судьба будущего артиста если не во всем, то очень во многом зависит от личности его педагога?

– Это почти на девяносто процентов зависит от педагога, от репетитора, – уверен народный артист СССР Юрий Владимиров, среди самых знаменитых учеников которого Иван Васильев (я видела Иваном Грозным и Владимирова, и Васильева – то, что Васильева готовил первый исполнитель этой роли, заметно сразу). – Нам повезло, у нас был Ермолаев. Человек и его авторитет очень большое значение имеют. И Мессерер, и Ермолаев – это авторитет. Педагог разогревает, дает настроение, дает рабочий настрой, тебе хочется делать лучше и лучше.

Майя Плисецкая признавалась, что преодолевать трудности не стремилась, и приводила в пример знаменитые 32 фуэте в третьем акте «Лебединого озера»: свои она называла «нестабильными» и заменяла их на круг (мы еще поговорим об этом в главе, посвященной «Лебединому озеру»). «Что получалось – давай сразу. Мне Якобсон говорил: “Ты хочешь, чтобы сразу получилось?”. Да. “Но так не бывает”. Это вот с Якобсоном был такой диалог. Мне нужно было выйти на сцену и танцевать. А драить где-то не приучена и сама не хотела», – смеясь, признавалась она в документальном фильме «Стихия по имени Майя» в 2005 году. О том же говорила и тридцатью годами ранее, в июне 1976-го, в интервью «Литературной газете»: «Я не люблю репетировать и заниматься. Но на спектаклях зал полон, я чувствую, что меня словно просвечивают рентгеном. Мне стыдно плохо выступать. Хочу, не хочу – так вопрос для меня не стоит. Я должна выступать хорошо, а для этого надо ежедневно посещать класс. В балете каждый день нужно доказывать, кто есть кто. Каждый раз снова». К тому же очень скоро после прихода в Большой Майя поняла, что невнимательность и недисциплинированность, которые она (и, пожалуй, педагог) позволяли ей в училище, в театре могут сыграть злую шутку. Благодаря физической одаренности ей действительно очень многое давалось легко. Но в театре нагрузки были куда серьезнее, чем в училище. Первым это почувствовало тело.

– У нее заболело одно колено, второе колено, связки, – рассказывает Борис Акимов. – Она долгий период мучилась – с одной ногой, второй. А потом поняла почему. Потому что она форсировала, не занималась, ей легко все давалось. Она не каждый день появлялась, может быть, через урок придет. И потом поняла, что класс – это как хлеб и вода для человека: без этого невозможно существовать в нашей профессии. И с тех пор она ходила к своему дяде Асафу Михайловичу Мессереру, стояла в центре всю жизнь, мы вокруг нее – птенцы были. И она занималась от начала и до конца. – Стучит рукой об стол.

И не просто занималась сама, но и других учила: утренний класс для артиста балета – святое! Валерий Лагунов вспоминал, что иногда ему хотелось уйти из класса пораньше (он тоже занимался у Асафа). И всякий раз Плисецкая его останавливала: «Валерик, запомни: наша профессия – это терпение. Осталось потерпеть пятнадцать минут. Не научишься терпеть, не будешь танцевать хорошо». И в конце концов Валерик выработал эту привычку – делать утренний класс от начала и до конца. Без исключений.

– Вы ведь тоже в класс к Мессереру ходили? – спрашиваю Бориса Акимова.

– Конечно!

– Майя Михайловна писала, что «у Асафа класс лечит ноги».

– У него был очень простой и логичный класс. Это как для певца взять воздух, когда он поет арии, как композитором написано. И здесь то же самое. Есть вдох-выдох, вдох-выдох. Нельзя все время работать на вдохе, понимаете, амортизируешься. Вот Асаф Михайлович так и выстраивал класс, у него самая сильная сторона – это простота, логика всех комбинаций и танцевальность. Он танцевальностью своих комбинаций увлекал. Это была какая-то игра, что ли. И вот Майя во всем этом варилась, и мы все вместе с ней были. И она все время занималась, все время. До конца, когда ей было уже и за пятьдесят далеко. Она ведь довольно долго танцевала и «Лебединое озеро». И танцевала прекрасно, потому что – физиология, данная Богом, плюс занималась каждый день. Асафа она боготворила и очень ценила.

В репетиционном зале, где проходил класс Асафа Мессерера, над зеркалом висел плакат «Без труда не устоишь и у пруда (лебединого)». В классе у Асафа занимались все звезды – и те, что блистали до прихода Плисецкой в театр, и те, что зажглись после. Майя говорила: «Я всю жизнь занималась у него. Данные мои были хорошими, прыжок приближался к мужскому. Когда я пришла в театр, Уланова и Лепешинская просили меня на станке не поднимать ноги выше 90 градусов. Видимо, потому, что сами не могли держать ноги высоко. Уланова не могла ходить в класс к Марине Тимофеевне Семеновой, потому что та считалась лучшей и любимой ученицей Вагановой».

Асаф никогда не делал замечаний. Об этом говорили все артисты, с которыми я разговаривала и которые ходили к нему в класс. Елена Радченко говорила, что иногда, проходя мимо нее, Асаф громким шепотом произносил: «Больше плие! Плие больше!» И все. «Он не был педагогом, который подскажет, как сделать правильно, технически точно. Но в балете он разбирался прекрасно», – утверждала Плисецкая.

Юрий Владимиров, вспоминая класс Асафа, рассказывает:

– Он был последовательный, очень внимательный к движениям. Он тихонечко начинал разогревать. Он сам был танцовщик, он знал, что надо потихонечку разогреть – начинать с маленького тондю, плие, потом все глубже, глубже, глубже, и доходил до середины, где уже люди начинали работать, прыгать, вращаться. Его талант – направить человека в нужное русло, чтобы постепенно разогреться.

Сергей Радченко говорит о том же: класс у Асафа был простой, но «успевал здорово разогреть ноги».

– Он давал классические движения, которые действительно развивали. И всегда знал сегодняшний вечерний спектакль и кто там танцует. Поэтому давал движения, похожие на те, что должны быть вечером. Варьировал, менял, но в основном это один и тот же класс. Причем этот класс сейчас копирует весь мир. Понимаете, он еще с тридцатых годов искал, варьировал, находил. Потом, конечно, все у него воровали – все его принципы, хореографические находки. Потрясающие классы!

В классе у Асафа Мессерера занималась и народная артистка СССР Людмила Семеняка.

– Самое главное – центр всего этого класса, звезда, балетная планета – это Майя Михайловна. Я сразу почувствовала, что вся атмосфера класса так выстроена, все внимание чаще всего на нее обращено. И это абсолютно закономерно, потому что она, по сути, такая, что если будет просто стоять у станка и ждать следующую комбинацию, когда мы делились на группы, то все будут все равно смотреть на Майю Михайловну. Катя Максимова в этом классе всегда занималась с Володей. Это гениальные балерины обе, но разные очень. Майя Михайловна – центр; где бы она ни появилась, к ней прикованы взгляды, не надо объяснять, кто это. Кстати, балетных часто не знают, потому что лицо на сцене такое, а в жизни бывает, что очень скромные, нечасто появляются. Но Майя Михайловна такой внешностью обладала, у нее такой тип красоты, который соединяет в себе очень много. Я никогда не подражала ей, но жадно, жадно воспринимала то, что она дарила. Вот она придет в класс утром – она уже дарит себя. Но она сосредоточена, всегда очень аккуратно занималась. Невероятно красиво это все. Всегда до конца класс. И если она какое-то замечание скажет, ты как будто подарок получила.

– Она давала какие-то советы?

– Мы же в классе все общались, особенно когда уже в конце были комбинации. Она очень следила за молодежью.

– Говорят, она любила молодежь.

– Да, очень приветствовала. Она часто со мной беседовала, просто на какие-то жизненные темы. Мы все рядом – она со Стручковой в артистической были, я здесь напротив, там Наташа Бессмертнова. Все рядом.

Но класс, каким бы хорошим он ни был, это все же не репетиция. Это техника, и хотя для артиста балета это ой как важно, одна техника образ не создаст. К тому же во времена, когда блистала Плисецкая, «спортивность» в балете только набирала популярность и считалась совсем не главным. Это сейчас мы ждем от танцовщиков чудес почти акробатических и трюков на грани цирковых. Что не слишком правильно: балет в первую очередь – искусство, умение поведать историю телом. По этому поводу сама Плисецкая рассказывала, как на одном из первых балетных конкурсов она оказалась в жюри рядом с Галиной Улановой. И одна из конкурсанток подняла ногу практически в прямой шпагат, за ухо. «Уланова наклоняется ко мне и говорит: “Девочка ошиблась адресом”. И танцовщица не прошла в третий тур. Спустя четыре года так же делала Надя Павлова – и получила Гран-при. А ведь нам что говорили? Будешь драть ноги – потеряешь прыжок».

С одним из безусловных для себя авторитетов – Мариной Семеновой – Плисецкая репетировала балеты «Раймонда» и «Спящая красавица», и сделала потом признание: «Я думаю, она ко мне немного ревновала. Она много знала, но всех секретов не раскрывала. Уланова – наоборот. Я с ней репетировала “Лебединое озеро” – новую редакцию Григоровича. На репетиции она была очень честна, но знала меньше и многого дать не могла, наоборот – подсушила».

То ли по причине внутренней неудовлетворенности звездными репетиторами, а может, по причине своего стихийного характера, Майя Михайловна репетировать не любила. Помните ее фразу, что «дозревала» где-то к десятому спектаклю? А вот еще одна: «Никогда себя не надрывала, никогда не делала десять раз, если можно было сделать один раз. Я один и делала». Копила, говорит, энергию на спектакль. Но как же так? Мнение о том, что труд артиста балета – тяжкий, почти каторжный, прочно закрепился в нашем сознании. Что трудиться нужно до седьмого пота, часы и дни проводить в репетиционном зале, оттачивать каждое движение, каждый поворот головы… А тут вдруг – «не люблю репетировать»! Честно говоря, я засомневалась: уж не кокетничает ли Плисецкая?

Юрий Владимиров сразу заявляет: неправда это, что допускала себе поблажки.

– Она не была ленивой, она была очень творческим человеком. Много работала над собой. Много работала над образом. Поэтому она стала Плисецкой. Стать Плисецкой – это дарование и тяжелая работа. Не только над собой, над всем: над партией, над своим телом. Она обожала работать. Обожала. Любила не только себя, но и людей вокруг, которые работают и трудятся. Обожала талантливых людей. Она всегда работала, всегда.

И Сергей Радченко говорит, что репетировала Майя много:

– Но она любила поговорить. Вот она пройдет пару раз, и потом разговоры пошли. Она говорит, говорит…

– О балете, об этой партии или?…

– О чем угодно. И о балете могла говорить, и о чем угодно. Но и когда «о чем угодно», это все равно касалось балета.

– Балета, который репетировался?

– Не обязательно. Она давала всегда очень ценные указания. Что нужно танцевать не только в музыку абсолютно точно, – это понятно, что она так говорила, она была очень музыкальна, – но обязательно нужно ставить на каждое движение акцент. Она имела в виду – движение проводить от начала и до конца, не смазывать. Фиксировать.

Тут в разговор вступает жена Сергея Елена. Становится в балетную позу и объясняет:

– «И» – сказать про себя. Потому что мы мажем все: трам-пам – и пошли. А она: раз – и, – и пошла.

– Чтобы точка была?

– Точка обязательно, – подчеркивает Сергей, – она так и говорила. Не все это, конечно, понимали, но я до этого дошел. Старался понимать. Делал. Для нее это было очень важно в любом балете, который она танцевала и который она ставила.

Плисецкая не раз говорила, что вот эта ее лень, вечная нелюбовь к репетициям, работа «в полноги» помогли ей сохранить творческое долголетие. А иногда «лень» помогала создавать удивительно запоминающиеся образы: «Однажды я здорово упростила себе жизнь, отказавшись от перемены поз Кармен, сидящей на стуле. Альберто Алонсо поставил штук девять или десять [поз]. Но мне было лень их запоминать, и я сидела в одной. Потом мне говорили, что это была одна из самых эффектных сцен в балете – даром что для меня “неподвижная”. Зато взгляд у меня получился куда более выразительным, чем если бы я все время вертелась на стуле».

О, эта ее знаменитая поза на стуле, этот ее взгляд, которому «не научишь», – они стали символами «Кармен-сюиты». А ее творческое долголетие, в основе которого, как убеждала всех Плисецкая, – лень, было удивительным. Знаете ли вы другую балерину, которая танцевала бы в 70? Или на своем 80-летии? Виктор Барыкин говорит, что одна из причин этого долголетия – как раз регулярные занятия в классе, в нелюбви к которому часто признавалась балерина.

– С возрастом она регулярно ходила в класс. Несмотря ни на что. Даже в день спектакля заказывала себе концертмейстера и делала класс. Где-то часа в четыре она приходила в театр, делала класс с концертмейстером. С возрастом отношение к профессии становилось, конечно, более ответственным, что ли…

– Или к телу, потому что нужно его поддержать…

– И к телу. После класса обязательно репетиция. Если нет репетиции, она шла на массаж. Это тоже поддерживало.

Виталий Бреусенко не раз ездил с Майей Михайловной на гастроли, когда ей было уже около семидесяти. Часто они бывали в Японии, где у Плисецкой статус почти божественный.

– Мы занимаемся, на сцене у нас урок идет. И вот я слышу – за кулисой, задником какое-то движение. Потихонечку заглядываю, а там Майя Михайловна переодетая стоит, на ее уровне – станочек, тянется, пыхтит, вся в себе. Это тоже характер. Режим жесточайший. Надо – всё, железно. Никакой профессиональной распущенности. Что касается дисциплины, там было даже не жестко, а жестоко. Хотя она сама говорила, что лентяйка. Никогда до конца не выжмет, потому что нужно немножечко себя оставить на спектакль.

– Она ленилась только на репетициях, в классе?

– Больше в классе. Что касается лентяйства, она сама смеялась, что, может быть, это и помогло не слишком себя сломать в профессиональные годы. Плюс русская школа. Русская школа – это вообще гениально. Иностранцы в 35, ну в 40 лет уже действительно пенсионеры. Видно, что они выжатые абсолютно. А у нас такая школа, что дает долголетие, если ты правильно занимаешься, как учили наши педагоги. Майя взяла в этом плане очень много. Я думаю, это ей помогло. Дисциплина плюс очень ответственное отношение к себе. Ничего лишнего, ничего постороннего, все направлено только на профессию. Но иногда позволяла себе отдохнуть где-то. Она брала другим. Иногда, знаете, на сцене просто не нужно какие-то вещи делать. То, что она делала чисто технически, даже сейчас мало кто сделает. Все эти прыжки в кольцо, невероятная динамика вращения. Ну, и, конечно, ее подача… Она просто становилась – и все. И глаза. Взгляду не научишь.

Сама Плисецкая учить и не пыталась. Какие-то советы – да, но чтобы учить, стать педагогом – никогда не стремилась: «Давать класс, каждый день выворачивать пятки, это мне очень скучно. Я могу показать любой балет, любую роль, что я, собственно, и делаю». Ее многолетний надежный партнер Николай Фадеечев объясняет это просто: «Ее сфера – театральные подмостки, ее амплуа – солистка».

Разговариваем с Борисом Акимовым о том, что далеко не каждый танцовщик, пусть даже очень способный, может стать педагогом.

Про Майю он говорит:

– Бывало, Асаф Михайлович не придет, приболеет, и Майя Михайловна дает класс. У нее был класс Асафа здесь, в голове, и она всегда его давала.

– Но у нее не было желания этим заниматься?

– И не было терпения. Ведь что такое педагог? Это каждодневный труд. Монотонный. Хотя педагог бывает эмоциональный, но, в принципе, это каждый день – ты идешь и даешь, идешь и даешь. Педагог такая работа… не каждому.

– А вам нравится?

– Мне нравится. Я без этого не могу просто жить.

– А вот что это? Как происходит? Вы шлифуете, подсказываете эмоции, движения?

– Конечно, показываю очень много, и я вынимаю образ из нутра. Я не хочу, чтобы они меня копировали. Но все равно текстуру я даю точную, говорю, о чем это, в чем смысл каждого монолога, каждого движения, каждой позы. И вместе с учениками постепенно вытягиваю, вытягиваю. И текст даю, и вытягиваю. И вот так рисуешь, как скульптор.

Нет, на такую работу у Майи Михайловны терпения точно бы не хватило. Когда ее спрашивали, почему она не преподает, отвечала: «Я даю мастер-классы. По ним сняты несколько больших фильмов. Но это все же мастер-классы, а не то что я даю им азы и выворачиваю ноги, – это мне совсем не интересно. Знаете, последователи-то, они есть. Те, кто просто мне подражает. Яркий пример – история с “Умирающим лебедем” Сен-Санса. Фокин этот номер придумал гениально – три с половиной минуты танец на па-де-буре. Но сейчас никто же не помнит, как ставил это Фокин, зато помнят, как танцевала я. Так и танцуют все, повторяя всё – вплоть до поворота головы. Вот вам, пожалуйста, и ученики».

– Понимаете, какая штука, – говорит Валерий Лагунов. – Плисецкая такая яркая индивидуальность, что, например, «Лебединое озеро» потом все стали танцевать, как она: широкие кисти, открытая шея, лебединые движения, все усилено. Природа очень благодарная у нее… Красивейшая форма головы, глаза, и как на ней все это сидит. Руки, ноги – всё просто чудесное. Потрясающая балерина.

– А насколько вообще артист балета должен быть индивидуален?

– Индивидуальность яркая дается редко. Способности даются чаще, можно увидеть, что человек способный – у него шаг, прыжок и так далее. Однако если нет яркой индивидуальности… Талант – это что? Это внутреннее состояние. Это то, чему нельзя научить. Талант – это чувства. Если бездарный человек, смотришь – пустое место, это сразу видно. Или он эмоционален внутри – тоже сразу видно. Иногда соединяется и то и другое вместе. Вот, например, в Большом театре были две самые яркие индивидуальности – Плисецкая и Бессмертнова. Вот смотришь – вы сразу узнаете и Плисецкую, и Бессмертнову. У Бессмертновой романтический облик внешне сразу читается – сломанные руки, положение. Она, кстати, плохо чувствовала. Вот насчет таланта: у нее таланта не было там, – показывает на сердце, – понимаете? А у Плисецкой было всё. Это сразу гипноз, сразу признание. Люди сразу попадают под ее колоссальное сценическое обаяние, это зрелище уникальное совершенно. Этому ведь нельзя научить. Чувствовать научить нельзя. Способности способностями, но чувствовать…

Кармен. От мечты до памятника. До мечты

1934 год. На палубе огромного ледокола «Красин», идущего сквозь льды к острову Шпицберген, танцует девятилетняя рыжеволосая девочка. Своевольная непоседа, сбежавшая однажды из детского сада, а тут две недели – столько длится поездка – ей можно бегать только по палубе да в коридорах, куда выходят каюты. За эти дни она излазила, кажется, весь корабль. Только в машинное и кочегарное отделения не пустили. У суровых мужиков теплели глаза и рот растягивался в улыбке, когда они ее видели, – озорную, веселую, рыженькую, как солнце, которое нечасто появляется в этих широтах, – но в свое царство – нет, не пустим, не девчачье это дело. Иди вон лучше потанцуй, а мы на тебя посмотрим.

У капитана ледокола Николая Максимовича Штуккенберга, художника-мариниста, был патефон – сокровище! Он отдал его генеральному консулу СССР Михаилу Плисецкому, который вместе с семьей плыл к новому месту работы, папе озорной девчонки: пусть слушают музыку. Да вот беда: только одна пластинка была у капитана – с записью оперы Жоржа Бизе «Кармен». Заслушали ее, кажется, до дыр. Именно здесь, на ледоколе «Красин», маленькая рыжеволосая девочка Майя впервые услышала музыку, которая станет ее судьбой.

Когда рыжеватому мальчику Робику, росшему в старинном Алексине и с детства интересовавшемуся музыкой, было 9 лет, его талант заметила гастролировавшая в городе знаменитая актриса Вера Пашенная и за свой счет отправила учиться в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории. Там он побывал на опере «Кармен» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. «Хотите верьте, хотите нет, а первое в моей жизни детское художественное впечатление составила как раз “Кармен”. Хорошо помню, как Цунигу сажали в бочку: придя домой, я рисовал эту бочку. С этого началась жизнь», – через много лет вспоминал Родион Щедрин. Скажи ему кто тогда, что годы спустя его имя будет стоять в афишах «Кармен» рядом с именем великого француза, вряд ли поверил бы.

На Шпицбергене – в холодном, суровом краю, где полгода не бывает солнца, – решилась судьба Майи Плисецкой. Там, в местном клубе, она вышла на сцену в крошечной роли в опере Даргомыжского «Русалка», которую поставила ее мама Рахиль, еще недавно актриса немого кино, – вышла и пропала с головой: все дни напролет теперь только и делала, что кружилась в танце. Родители решили по возвращении в Москву отдать Майю в хореографическое училище.

Через много лет этих рыжих – Майю и Родиона – соединит музыка. И любовь.

И «Кармен», конечно.

Рождение балерины

Балет – искусство, подчиненное строгим канонам и правилам, где артист – средство выражения для хореографа, который вместе с композитором рождает мысль, главную идею любого спектакля. Задача артиста – донести эту идею и мысль до зрителя, ведь сами хореографы крайне редко танцуют (хотя, конечно, случается: Ролан Пети в своих спектаклях танцевал). У каждого (ну, хорошо – почти у каждого) балетного движения есть свое название, будущих артистов с детства учат, как правильно (это важно – чтобы именно правильно, академично) эти движения исполнять. И если, например, в писательском деле стереотип, шаблон – грех большой, то в танце следовать правилам – норма. И все же есть одно «но». В театрах достаточно балерин, которые делают все правильно, технично и красиво, но они не становятся великими, их имена не произносят с придыханием поклонники по всему миру. Почему? Потому что нет индивидуальности, собственного, ни на кого не похожего, лица. На самом деле это не просто – привнести неповторимую себя в каждую роль, исполнять партию технично, правильно и красиво, и в то же время оставаться собой, никому не подражать и никого не повторять. Майя Плисецкая была именно такой – индивидуальностью – с самого начала, с первых шагов на большой сцене.

Плисецкую приняли в труппу Большого театра в военном 1943 году. Первого апреля. С годами эта дата, поначалу воспринимавшаяся как некий курьез, стала производить на нее мистическое впечатление – чем дальше, тем сильнее. «Есть в этом что-то дьявольское – быть зачисленной в труппу в день, когда нельзя никому верить», – сказала она накануне празднования 50-летия творческой деятельности. В первый же год работы в театре она исполнила партию Маши в «Щелкунчике», станцевала Фею Сирени и Фею Виолант в «Спящей красавице», па-де-труа в «Лебедином озере», фрески в «Коньке-Горбунке» (на музыку Цезаря Пуни), мазурку в «Шопениане» и много чего еще – в общей сложности подготовила двадцать ролей.

Тогда же, во время войны, ей удалось несколько месяцев поработать с Агриппиной Вагановой, о чем я рассказывала в предыдущей главе. С Вагановой Майя подготовила свою первую сольную партию – мазурку в «Шопениане», в которой впервые ярко проявился ее динамичный, стремительный прыжок. Очень скоро он сделает балерину знаменитой. Впрочем, известность ей принесет не только прыжок. Тогда же, в свой первый год в театре, она начала рассеивать создавшееся в школьные годы мнение, что из Плисецкой вырастет балерина лирического плана. Сейчас то школьное пророчество звучит немного странно, правда? На самом деле она универсальная балерина, а это случается в балетном мире не так часто.

Первую – и очень неожиданную – славу Майе принесла партия Маши в балете «Щелкунчик». О дебюте, который состоялся 6 апреля 1944 года, написала газета «Комсомольская правда», и… юную балерину завалили письмами с фронта бойцы и офицеры. Конечно, они не видели ее на сцене, но такова была сила печатного слова (и вера в него), а еще больше – тоска по мирной жизни, в которой существуют театры и юные прекрасные балерины. Суровые мужчины писали с передовой – поздравляли, желали успехов, радовались, что в советском балете растет такая прекрасная балерина, говорили, что надеются увидеть ее на сцене. Некоторые звали замуж – как без этого? Отвечать на каждое письмо возможности никакой не было, а потому юная (и, наверное, немного смущенная) Майя обратилась сразу ко всем своим адресатам по радио. Была тогда специальная программа для этого – «Письма на фронт». Это была слава, пришедшая практически сразу, с первой большой сольной партии. И эта слава не покинет ее уже никогда.

С самых первых выступлений было очевидно: на сцене Большого появилась танцовщица больших технических возможностей и яркой индивидуальности. «Природа необычайно щедро одарила Плисецкую, – писали авторы брошюры “Майя Михайловна Плисецкая”, изданной в 1953 году, когда балерине присвоили звание заслуженной артистки РСФСР. – Стройная фигура, гибкие и выразительные руки, врожденные пластичность и музыкальность, высокий и легкий прыжок словно создали ее для танца. Годы обучения в балетной школе сформировали Плисецкую как артистку балета, для танца которой характерны красота и благородство линий, сочетание лирического дара и яркого темперамента, сильная и точная техника исполнения. Однако в первый год работы в Большом театре у Плисецкой все же преобладает стремление к техническим достижениям, к технической виртуозности за счет актерской выразительности исполнения».

Правда, скептиков, видевших в Майе виртуозную «техничку», поуменьшилось после ее дебюта в 1945 году в партии Раймонды в одноименном балете Александра Глазунова. А доброжелатели назвали эту роль «рождением балерины». Своей Раймондой Майя доказала: танцевальная техника для нее – лишь средство для создания образа. «В ее исполнении появилась глубокая осмысленность, сердечность, выразительная актерская игра».

Накануне премьеры Плисецкая говорила в интервью «Комсомольской правде»: «Я очень счастлива и очень волнуюсь перед выступлением. В течение месяца я много работала над чистым, нежным образом Раймонды. Мне хотелось передать пленительные черты девушки, проносящей через все испытания свою любовь к рыцарю де Бриену. Партия Раймонды технически сложна и требует большого физического и нервного напряжения от исполнительницы. Достаточно сказать, что первый акт идет более часа, в течение которого нужно много танцевать. Или вот деталь – за время балета мне придется пять раз менять костюм».

Через много лет солист балета Юрий Жданов скажет, что Плисецкой подвластны практически все сферы в танце – даже бессюжетные балеты со слабой драматургией. При одном, конечно, условии: в них есть талантливая хореография. Вот как в «Раймонде». Сами артисты про такие спектакли говорят, что в них нужно танцевать музыку – не «под музыку», а именно музыку. Плисецкая, отличавшая необычайной музыкальностью, всегда танцевала именно музыку. Вспоминая «Раймонду», Юрий Жданов говорил: «Спектакль может стать скукой, наказанием в одном случае и праздником – в другом. Все зависит от балерины. Плисецкая действительно обращается к музыке, которую понимает в совершенстве, но еще лучше она чувствует и понимает хореографию. Артистка исполняет великолепную балетную симфонию. Не побоюсь утверждения: танец Плисецкой в “Раймонде” равен музыке, а, может быть, и выше ее».

«Я старалась, чтобы героини и “Раймонды” Глазунова, и “Спящей красавицы” Чайковского были лучезарны, царственны и достоверны в самой фантастике сказочных сновидений», – скажет Плисецкая через тридцать лет после премьеры. Они именно такими и были – лучезарными, царственными и достоверными. Тогда, в свои самые первые годы, Майя начала вырабатывать то, что со временем назовут «плисецкий стиль», о котором известный балетовед Вадим Гаевский напишет в 1979 году: «Плисецкая опередила развитие танца на поколение, лет на двадцать. В середине 1940-х она показывала нынешний классический танец. И все ее творчество, особенно творчество ранней поры, было подчинено одновластной мечте – приблизить уже приснившееся время, обратить этот сон в явь, а наступающий день – в наступивший. Она была нетерпеливой танцовщицей, она не желала ждать долго. В сущности, ее знаменитый прыжок был прыжком через время. Взлетая в своем шпагатном жете, она устремлялась в туманную даль еще не пришедшей эпохи. Жете Плисецкой – живой летательный аппарат».

Майин темперамент – потом его иначе как «бешеным» и называть-то не будут – проявился сразу, в первые годы на сцене. Вот, например, небольшая партия Феи Осени в «Золушке». Что такое осень? Да, с одной стороны – «унылая пора, очей очарованье». Можно так ее и танцевать – немного печально и тихо, это же предзимье – еще чуть-чуть, и природа замерзнет. Ну, это если танцевать позднюю осень. А если раннюю? Или бабье лет? О, такая осень – уже совсем другая история. Это буйство красок – яркое, но пронзительное, потому что скоро цвета исчезнут. А раз так, то почему бы напоследок не почувствовать лихорадочное упоение, почему бы не насладиться жизнью, солнцем, не поймать ускользающие радость и счастье? Вот такой была Фея Осени у Плисецкой. А если продолжать ассоциации с временами года, то упоенность жизнью, восторг от нее, какой бывает в разгар весны, Плисецкая покажет в Вакханке из «Вальпургиевой ночи» в опере Шарля Гуно «Фауст». Сколько же в ней игривости и сколько бесстрашия, когда она бросается на руки своего партнера, кажется, даже не раздумывая, успеет, сможет ли он ее поймать. Ее Вакханке, несомненно, принадлежит весь мир, а поклонение и восторг козлоногих сатиров забавляют – разве может кто-то перед ней устоять? Никто и не мог. На оперу ходили, чтобы увидеть Плисецкую.

В первые годы в театре Майя активно осваивалась в опере. Танцевала много и охотно – Морскую иглу в «Садко» Римского-Корсакова, добиваясь впечатления невероятной «вытянутости» – игла как-никак, танцевала уже упомянутую Вакханку в «Фаусте», Персидку в «Хованщине» и Деву в «Руслане и Людмиле» Михаила Глинки. Кстати, именно Девой впервые увидела Плисецкую в декабре 1948 года одна из легендарных женщин ХХ века Лиля Брик. Увидела – и «безошибочно угадала в ней великую балерину», писал в книге «Прикосновение к идолам» последний муж Лили Василий Катанян. «Какое талантливое тело, какое сочетание классики и современности! Поразительное чувство позы и необыкновенная красота линий. И этот эротический подтекст в адажио». Да, в «эротических подтекстах» толк знали и Лиля Брик, и Майя Плисецкая. Вскоре они познакомятся и подружатся на многие годы. Именно Лиля познакомит Плисецкую и Щедрина. А потом две легендарные женщины разругаются в пух и прах. Так бывает.

Персидка в «Хованщине» Модеста Мусоргского стала, пожалуй, самой знаменитой «оперной» ролью Майи Плисецкой. К тому времени она уже утвердила себя в ранге балерины – зачем же ей понадобилась характерная партия, которую обычно исполняет солистка? Юрий Жданов объясняет: «Большой художник всегда ощущает свой дар, всегда стремится его проявить. Плисецкую томил талант, и, ломая рамки иерархий и амплуа, она стала репетировать Персидку с С. Г. Коренем. А толчком к этому послужил красивый сценический костюм Персидки, который нравился Майе. Выступление в “Хованщине” стало триумфальным. Артисты и любители балета совершали паломничества на второй акт». Вот так: и костюм может стать источником вдохновения! А если к нему еще и творчески подойти… Известный балетовед и музыкальный критик Александр Фирер, много лет приятельствовавший с Плисецкой, говорит: «Майя Михайловна в Персидке пуп красила помадой. А вообще Лиля Брик всегда хотела, чтобы она голая танцевала». Было такое, действительно. Когда в программе «Нескучная классика» Сати Спивакова спросила Плисецкую – а правда ли, что Лиля Брик хотела… Та ответила, что да, было такое, и пожала плечами: «Но это же Лиля». Кажется, они друг друга стоили. «Я вам хочу сказать, – продолжает Александр Фирер, – что Майя Михайловна была очень современна, и на нее совершенно не давили никакие установившиеся шаблоны, традиции. Она прочитывала все очень современно, и это всегда была совершенно новая интерпретация». Да, так было всю жизнь, а началось с самых первых лет в искусстве.

В июне 1948 года в Концертном зале имени Чайковского Майя Плисецкая танцевала на творческом вечере хореографа Касьяна Голейзовского. Пресса была разгромной, но громили не балерину: «Концерт справедливо вызвал глубокое разочарование, и это в первую очередь относится к работе постановщика, отмеченной печатью эстетства, проникнутой нездоровыми настроениями, чуждыми советскому зрителю. С недоумением наблюдали мы за рваными, конвульсивными движениями танцевального этюда “Песнь любви”, в котором чувственная истома переходила в откровенный эротический экстаз. Как далеко это от целомудренно-строгого искусства русского балета, в котором танец всегда согрет душевным волнением, озарен глубоким поэтическим чувством! Яркое, реалистическое дарование молодой танцовщицы оказалось принесенным в жертву бессодержательному, условному творчеству постановщика, не умеющего или не желающего следовать традициям лучшего в мире хореографического русского искусства. Вот почему неудачей своего выступления в концерте артистка прежде всего “обязана” балетмейстеру К. Голейзовскому, пребывающему в плену эстетских, салонных представлений об искусстве танца». Мы не знаем, насколько сильно эти слова в газете «Советский артист» (артисты ее, безусловно, читали) задели Плисецкую. Но точно знаем, что с Касьяном Голейзовским сотрудничать она не перестала. И точно знаем, что в том же самом – «удаленности от целомудрия» и «откровенной эротике» – Майю Плисецкую и хореографа Валентина Елизарьева будут упрекать многочисленные советские телезрители, когда в 1976 году на экраны выйдет экспериментальный телефильм «Фантазия». Майя вся была «откровенная эротика», и мы об этом будем говорить еще не раз, но сейчас вернемся к Голейзовскому.

Четырнадцатого января 1961 года Лиля Брик написала в письме в Париж своей сестре Эльзе Триоле: «На днях мы были на балетном вечере (в зале Чайковского), поставленном Голейзовским. Очень было здорово. Майя танцевала “Испанский” под Робикову (Родиона Щедрина. – И. П.) музыку и под его аккомпанемент. Успех был неслыханный! Пришлось бисировать. Очень неожиданная постановка и музыка, и Майя в характерном (не классическом) танце, на каблуках».

Плисецкая здесь верна себе: она сама выбирает, в чьих постановках танцевать и к чьему мнению прислушиваться. Да и время, время изменилось: это уже не конец 1940-х, но начало 1960-х – «оттепель»! Эротика на сцене, конечно, по-прежнему не приветствуется, но имя Плисецкой уже знак качества. И если она танцует современную хореографию, значит, ее поставил особенный хореограф. «Есть балетмейстеры, которые берут старое и делают новое, – говорила она. – А есть те, кто делают новое, и у него берут. К последним относятся и Бежар, и Баланчин, и Голейзовский. Кстати, знаменитый танец “герлс” в 1916 году был придуман Голейзовским, а не американцами, как принято считать». Сам Касьян Ярославович тоже был неравнодушен к таланту Майи (а кто был?): «Яркое искусство этой балерины разнолико. Можно сравнить ее одновременно с яркой короной закатного солнца и мерцанием вечерней звезды. Контрастность ее дарования стихийна».

Другим бесспорным успехом первых лет Плисецкой на сцене Большого стала прыжковая вариация из балета «Дон Кихот». Вариация крохотная – всего сорок секунд. Но Плисецкая исполняла ее так, что даже самый неискушенный зритель (а в театр таких немало приходят) понимал: у этой балерины великое будущее. «Зал неистовствовал, – вспоминал Юрий Жданов, – а Юрий Федорович Файер (дирижер Большого театра. – И. П.) вынужден был на несколько минут останавливать спектакль».

Спрашиваю у Бориса Акимова:

– Почему Плисецкая стала такой особенной, что выделило ее из ряда других? Индивидуальность, характер? Что?

– Во-первых, очень точное попадание в свою профессию. Действительно, данные у нее физические были выдающиеся. Вот знаете, как у нас – вращение, прыжок, те танцевальные средства, которыми мы пользуемся. Так вот у нее был совершенно феноменальный прыжок. У мужчин таких не было. Есть даже отснятые кадры, где она по диагонали делает так называемый перекидной прыжок. Она прыгает всю диагональ, и ты поражаешься той высоте, той необыкновенной силе, с какой она это делает.

Успех этой прыжковой вариации был таким безоговорочным, что ее включили в программу праздничного концерта к 70-летию Иосифа Сталина. Майя Плисецкая танцевала перед убийцей своего отца, ничего еще не зная – ни о том, что отца давно нет, ни о том, что именно Сталин инициировал Большой террор. Все это она узнает гораздо позже, а тогда было важно, что в статьях о концерте упоминали ее имя – это повышало статус в театре.

Очень важной ролью стала роль Царь-девицы в балете «Конек-Горбунок». Но не в том, что поставлен на музыку Пуни, а в новом, музыку к которому написал Родион Щедрин. Истории их любви в этой книге посвящена отдельная глава, а познакомились они как раз в то время, когда Щедрин по заказу Большого театра работал над этой музыкой.

В Царь-девице много от самой Майи: неторопливая, плавная повадка, лукавая уверенность в себе. Когда она насмешничает над незадачливым царем, когда проявляет нежность к Иванушке, она не теряет спокойной горделивости царевны, привыкшей, что все вращается вокруг нее, – ей все служат, угождают и забавляют ее. Да, как в жизни.

Борис Акимов вспоминает, что однажды к нему, молодому еще танцовщику, всего два года в театре («Я был еще курчавый блондин такой, копна волос»), после класса Асафа Мессерера подошла Плисецкая и сделала предложение, от которого ни один блондин – курчавый или нет – не мог отказаться:

– Подошла ко мне и говорит: «Боря, мне нужен в “Коньке-Горбунке” высокий Иван. Ты знаешь, я уже поговорила с руководством, все – добро, с Ермолаевым, педагогом твоим, поговорила, всё, начинаем репетировать». У меня просто все отпало: сама Плисецкая предлагает! Я – к Ермолаеву: «Да, она со мной говорила. Начнем на днях, я уже Александра Ивановича Радунского, балетмейстера этого спектакля (а они друзья были) предупредил. Он придет, все покажет, мы переделаем кое-что». А Ермолаев передельщик такой – он все переделывал, все вариации. «Мы сделаем все по-другому». И вот первая репетиция с Майей Михайловной. Я так волновался! Вхожу в зал, и входит Плисецкая: «О, Боря!» Прямо через две минуты у меня все это напряжение снято, потому что она начала говорить… Она человек эмоциональный, азартный, репетиции – это ее жизнь. Она могла сутками сидеть в балетном зале, вся отдавалась этому, была очень талантлива в работе. Потрясающе умела снимать напряжение – физическое, психологическое. В паузах, когда нужно отдохнуть, Майя всегда что-то рассказывала, с ней было интересно, я бы даже сказал – очень весело. Шуткой, посторонним разговором переключала – а это как воды попить в жаркий день: сразу прилив сил.

– И вы с ней станцевали?

– Да, это для меня было событие: я с Плисецкой станцевал «Конька-Горбунка»! Мы репетировали все адажио, все светлицы, темницы… Все, все было. Вообще так здорово с ней и очень легко. Не было никаких проблем. Сто раз не надо было повторять, она: «Все нормально, у нас время есть, мы все сделаем, здесь хорошо, здесь ты молодец». Вот как-то так, в хорошей спокойной атмосфере я и станцевал. «Конек» – спектакль непростой, в нем много актерства, смены настроений в адажио. Партнером я был неопытным, но с Майей всегда было легко – она так мастерски показывала эти обводочки, поддержки, и все так хорошо, спокойно шло. Партнершей была прекрасной – всегда на своих ногах стояла. Она была очень сильной балериной с точки зрения техники и апломба. Многому меня научила. На спектаклях играла под настроение, часто импровизировала, я подключался к ней – импульс, который она посылала, был естественный и понятный. Я очень любил с ней танцевать, у нас был хороший контакт. С тех пор у меня с ней всю жизнь были замечательные человеческие и творческие отношения. Когда меня назначили в 2000 году художественным руководителем балета Большого театра, она была здесь проездом. И пришла в Бетховенский зал, меня обнимала, целовала, – говоря об этом, Борис Борисович оживляется, улыбается, – «Я так рада, Боречка, за тебя!»

Партнерство, о котором говорит Акимов и о котором я разговаривала со многими артистами, – очень важная в балете вещь. В этой книге партнеры Плисецкой скажут об этом еще не раз. А вот когда у самой Майи спрашивали, кто был для нее самым удобным партнером, она, практически не раздумывая, отвечала: «Пожалуй, Николай Фадеечев. Он меня устраивал еще и тем, что не был карьеристом и никогда не затевал никаких интриг. Думал Коля только о себе. Если он был чуть-чуть болен, ни за что танцевать не станет, даже если здорово подводил партнершу. Я однажды станцевала с ним “Лауренсию” только для того, чтобы дать публике понять, что он и такое может. А у меня так болело колено! Он холодный никогда на сцену не выходил, грелся каждый антракт – у него и травм-то никогда не было. Эгоист – да. Но зла никому не делал». Иногда в театре (да и не только в нем) это самое важное: не делать никому зла. Сам же Николай Фадеечев о своей знаменитой партнерше говорил: «Танцевать с Плисецкой было на редкость легко, хотя балерина она “не маленькая”. Но смелость, огромный внутренний посыл делали ее как балерину удивительно невесомой. Мы не знали разногласий на сцене и были в дружеских отношениях в жизни. Природа одарила Плисецкую блестящими данными, и прежде всего выносливостью, так необходимой в балете».

«Но не только эти качества составляют феномен искусства Плисецкой, – говорил другой ее партнер Юрий Жданов. – Ее таланту присущи две движущие силы: творческое дерзание и ум большого художника».

Сама Плисецкая, описывая свою творческую манеру, признавалась, что эмоции для нее всегда были важнее рациональности: «Я никогда не делала роли, когда я не чувствовала, что могу их сделать искренне. Например, “Коппелия”, “Тщетная предосторожность” … Чудные, изумительные роли. Но они мне не подходили. И не надо браться за то, что не подходит. Единственное, чего не случилось, но что мне очень хотелось, – это комедийные роли. А получалось всегда со смертями». Но как прекрасно она умирала! Сравниться в этом с ней могла только другая главная балерина Советского Союза – Галина Уланова. Или все-таки Плисецкая – с ней?

Тень Улановой

Если на Западе вы заговорите о советском балете, то вам назовут два имени, с которыми он ассоциируется: Галина Уланова и Майя Плисецкая. Почему именно они? Ведь в Советском Союзе было много прекрасных балерин. Сама Плисецкая среди своих кумиров называла Марину Семенову и Аллу Шелест, но на Западе их фактически не знают. Почему? Потому что не видели. А Уланову и Плисецкую, а потом и Максимову с Васильевым, и много кого еще – видели. Могли сравнить со своими звездами, оценить ту самую русскую балетную школу, которая создала, например, американский балет. Где бы он был, если бы не петербуржец Георгий Баланчивадзе, известный миру как Джордж Баланчин? Гастроли Большого театра сделали сначала Уланову, а вслед за ней и Плисецкую мировыми звездами. Эта последовательность – первой Уланова, а потом Плисецкая – имеет значение.

Сначала, конечно, была Уланова. Многое в их творческой судьбе определила разница в возрасте: Галина Сергеевна была старше Майи Михайловны на 16 лет. Она была ученицей Вагановой, но ни Ваганова, ни Уланова это никогда не подчеркивали. Почему? Да потому, говорят знающие люди, что особых технических способностей у Улановой не было, и потому Ваганова не числила ее среди своих лучших учениц. Несмотря на это, Уланова – великолепный пример того, как желание, терпение и труд (изнурительный, да) могут человека средних балетных способностей превратить в легенду и мировую суперзвезду. «Уланова создала свой стиль, приучила к нему, – говорила Плисецкая. – Она – эпоха. Она – время. Она – победа. Она – обладательница своего почерка. Она сказала свое слово, отразила свой век, подобно Моцарту, Бетховену, Прокофьеву». А Галина Сергеевна говорила о Майе Михайловне: «Танец Плисецкой отличается чистотой и мягкостью, свободой и легкостью. У нее большой, широкий, как полет, прыжок, сила и стремительность».

– Какие отношения были у них? – спрашиваю Бориса Акимова.

– Общения не было. Они разные абсолютно.

То, что несколько лет в театре одновременно работали Уланова – признанная звезда, и Плисецкая – очевидная звезда будущего, конечно, играло немалую роль в репертуарной политике. Вот как рассказывает об этом Валерий Лагунов:

– Раньше считалось, что есть амплуа. Сейчас можно все, а раньше больше придерживались амплуа. Однако с Плисецкой другая история, потому что она уникального таланта. Такого таланта не было и не будет. Ей надо было все пробовать.

– И она могла бы?

– Конечно! Она же сделала Джульетту – и здорово сделала. Тень Улановой еще сильна была, понимаете, в то время. Я видел одну репетицию с Майей. Только одну, к сожалению, – она с Леонидом Михайловичем (Лавровским, постановщиком балета «Ромео и Джульетта». – И. П.) репетировала. Но дальше не пошло. Конечно, жалко. Галина Сергеевна – человек жесткий, я думаю, это ее влияние было.

– Чтобы Плисецкая не танцевала? Но ведь у Улановой репутация мягкой, молчаливой…

– Это все внешне.

Галина Уланова стала символом внешне скромной, но психологически насыщенной женственности. Причем изначально это не было ее природой: она была озорным сорванцом, бегала с мальчишками, лазила по заборам – ну, почти бесшабашная Майя. Однако потом жизнь сложилась так (или, вернее, сама Уланова свою жизнь так сложила), что она, кардинально изменив образ, превратилась в фарфоровую статуэтку – трогательную и хрупкую. Это произошло задолго до того, как в театр пришла Плисецкая. Внутренне они были если и не совсем противоположностями (все-таки сорванцами в детстве были обе), то в большом контрасте друг к другу.

– У нас рабочий буфет был, – рассказывает о впечатлившем его эпизоде Валерий Лагунов. – Мы с Майей вместе зашли, она меня с детства поддерживала. Она что-то взяла и села с рабочими. Те онемели. А для нее это совершенно нормально. Абсолютно не было у нее…

– …того, что называется фанаберистость.

– Да. А вот Галина Сергеевна в буфет-то не ходила. Она на подставке все время была, понимаете…

Уланова и Плисецкая танцевали вместе в «Бахчисарайском фонтане»: Уланова была Марией – тихой, печальной, нежной и трепетной, а Плисецкая Заремой – гордой, своенравной, влюбленной до неистовства, способной ради своей любви и убить, и умереть.

Интересно, что до того, как Зарему стала танцевать Плисецкая, эту роль, и тоже вместе с Улановой, танцевала Суламифь Мессерер, такая же неистовая: «В партии Заремы можно показать себя. Зарема и страдает, и ревнует. И какая же должна быть ее ревность, чтобы решиться убить соперницу! И какая любовь, чтобы броситься перед Гиреем на колени, подставив себя под его нож! Эта полная драматизма роль необычайно трудна не только технически, но и по внутреннему напряжению. Я всегда шла на нее, как на казнь». Галина Уланова танцевала тогда еще в Кировском театре в Ленинграде, в Большой она перейдет после успеха «Ромео и Джульетты в 1944 году. «Может показаться парадоксальным, – говорила Суламифь, – но сила Улановой проявлялась именно в какой-то подкупающей неуверенности ее Марии и других ее сценических образов. В некой размытости, нечеткости движений, обнажавших смятение, уязвимость ее героинь».

Мы помним, что в хореографическим училище в Плисецкой видели лирическую героиню – скорее, Марию, как Уланова, чем Зарему, как Мессерер. «Да, я танцевала “Элегию” Рахманинова, его “Мелодию”, – много лет спустя вспоминала Майя Михайловна. – Я даже смотрела больше на Марию, чем на Зарему в “Бахчисарайском фонтане”. И когда мне дали Зарему, я не была уверена, что это мое. Причем я в нее вошла уже после того, как ее сняли в кино. Я ее стала лучше танцевать, увидев себя со стороны, и очень многое потом переменила». А о партнерстве с Улановой она так рассказывала Валерию Лагунову: «Когда я бежала к ней в сцене в спальне с кинжалом, я видела перед собой только Марию – это убеждало!»

Но Зарему в числе своих любимых работ она не называла: «Не люблю я ее по очень многим причинам. Начать хотя бы с такой немаловажной, как костюм: все эти шальвары, вся эта прямолинейная стилизация “под Восток” сегодня уже выглядят безнадежно устарелыми. Да и по хореографии мне эта партия представляется невыразительной, бедной по средствам. У Пушкина Зарема, по-моему, совсем другая, чем в балете. Ведь Зарема пушкинская – натура не только страстная, но и сложная, и психологически глубокая, и многокрасочная; одним словом, это интереснейший человеческий характер. А балетная Зарема, “замкнутая” в своей страсти и ревности, мне чужда. Ее любовь, ее страдания – все это не для меня. И даже репетировать ее я не любила. Я ее смогла изобразить, но не пережить. Я не “взаправду” чувствовала свою Зарему – я играла. Я никогда не могла заставить себя полюбить Гирея, в лучшем случае удавалось сыграть оскорбленное самолюбие. Правда, потом, когда спектакль экранизировали, съемками я очень увлеклась и, пожалуй, после завершения работы над фильмом я стала танцевать Зарему лучше».

Знаете, почему Плисецкая не отказалась от роли, которая была ей сначала не интересна? Ведь потом она так и будет делать – отказываться. Нет, не потому, что была начинающей балериной и по этой причине не могла отказаться, а потому, что очень хотела поработать с Галиной Сергеевной! «Я всегда с охотой и радостью соглашалась танцевать в спектаклях, где она была занята, – в “Жизели”, в первом варианте “Каменного цветка”, в “Бахчисарайском фонтане”. Она – исключительный, неповторимый партнер. Сколько бы я ни встречалась с ней на сцене или в съемочном павильоне, я не переставала удивляться этому ее свойству. Иногда я импровизировала в спектакле, то есть делала не так, как было задумано раньше, не так, как было заучено, и она немедленно отвечала на мои неожиданные “реплики” тоже импровизацией. Она все принимала и воспринимала мгновенно, необычайно чутко. Порой, не скрою, я даже из озорства импровизировала, что-то меняла, а она отвечала тотчас, и поразительно точно и серьезно». О, эти ее импровизации! Плисецкая, кажется, по-настоящему любила только тех партнеров, которые могли на них откликаться.

Майя Михайловна вспоминала, как на съемках фильма-балета сцену убийства Марии пришлось снимать… пятнадцать раз! «От удара моей руки у Галины Сергеевны уже был синяк, ссадина, но она все терпела и продолжала съемки. И так же, как всегда, передо мной была живая Мария. И хотя это абсолютно противоречило моим актерским, исполнительским задачам, мне всегда – и на сцене, и во время съемок бесчисленных дублей – было невероятно жаль убивать эту Марию: так верилось в подлинность улановской героини».

Плисецкая танцевала Зарему в ярком и по тем временам потрясающе откровенном стиле – да-да, что за Плисецкая без эротического подтекста? Она пренебрегала понятиями о сдержанности и скрытом темпераменте, который, как это было принято до нее, должен был лишь угадываться, не становиться очевидным. Она обнажила чувства, желания, намерения своей героини, ее нетерпение, ее изголодавшуюся страсть. Она обнажила живот Заремы – балерины, танцевавшие до нее эту роль, такого себе не позволяли. Ее дикий танец перед Гиреем напоминал танец живота – в те времена это было почти бунтарством.

– Знаете, есть балерины драматические, есть лирические, есть лирико-драматические, есть инженю, вот Катя Максимова ближе к этому была. А Плисецкая – балерина драматическая, – говорит Борис Акимов. – Поэтому особенно сильные роли ее – роли страстных женщин: сильных, с очень сильными внутренними эмоциями, состоянием нутра очень крепкого, сильного. Начинала она с Заремы. У Захарова (Ростислав Захаров – постановщик балета «Бахчисарайский фонтан». – И. П.) танцевальные куски и вариации, монологи были построены на прыжках. И это было попадание точно в Майю Михайловну. А рядом была уникальная лирическая балерина Уланова – Мария, и на контрасте мы поражаемся этим двум балеринам. Эти две разности – плюс и минус.

– Мне сложно представить Плисецкую в роли Марии.

– Конечно! Поэтому она не брала. И Жизель она не брала. Единственное, что она взяла, – Джульетту Лавровского. И у нее своя Джульетта была. У нее Джульетта была сильная. Не та лирическая, у которой любовь такая юная, нежная. Она была очень сильная Джульетта, своеобразная. Она все делала, как могла делать только Плисецкая. Любую роль, какую она ни брала, это роль только Плисецкой. Она все чувствовала по-своему. И она все воспроизводила, исходя из внутреннего ощущения. Она придумывала внутри свою героиню, я бы так сказал.

– Осложняло ли это ее работу, например с хореографом? Потому что хореограф ведь ставит одно, а у нее очень яркая индивидуальность.

– Я думаю, что хореографы, которые ее брали, все были счастливы и рады, потому что то, что она предлагала, – это всегда было попадание. У нее было природное чутье на своих героинь. Она их воспроизводила так, как она их чувствовала. А чувствовала она по-особому, как могла только Плисецкая. Поэтому она и Плисецкая, понимаете? Поэтому нам интересно было на нее ходить и смотреть.

– Даже самим балетным?

– Да!

Плисецкая признавалась: Джульетта ей была интересна с детства. Конечно, это понятно: она интересна всем девочкам-подросткам: великая любовь, короткое счастье и умереть в один день… Но первой Джульетту станцевала Уланова, и эта роль оказалась, пожалуй, ее самой звездной: нежная, трепетная, трогательная. Важно – очень! – что роль Джульетты Леонид Лавровский ставил именно на Уланову, учитывая ее индивидуальность и технические возможности. Спектакль, поставленный в 1940 году в Ленинградском театре оперы и балета имени Кирова, имел успех столь ошеломительный, что в 1946 году его перенесли в Большой театр, а сама Уланова переехала в Москву.

Танцевать Джульетту после Улановой, которая была эталоном (многие считали, что превзойти ее нельзя), было задачей крайне непростой: сравнения неизбежны. А что, если сделать Джульетту другой? Плисецкая решила: Джульетта – итальянка, не англичанка, как написавший ее автор: «Внутреннее состояние у меня было свое, движения те же. А движения никто не разрешит менять, это исключено. У меня к себе осталась одна претензия: я недостаточно иначе сделала. Еще больше надо было. Единственное, что может меня оправдать: это если бы я много сделала по-своему, мне бы не дали. Лавровский и так сопротивлялся. Он сказал: “Ты делаешь все не как я поставил”. Поэтому что-то я сделала, как я чувствовала, а что-то я подчинилась ему».

– Почему Плисецкая сделала совершенно другую Джульетту, если сравнивать с Улановой? – спрашиваю Валерия Лагунова.

– Она не могла повторить Уланову, потому что она по индивидуальности другая. Характеры, индивидуальности разные. Она делала свое – яркую, очень стильную, по Ренессансу, – то, что у Улановой вообще не было внешне. И очень страстную в порыве. Совсем другая была роль, и здорово. Здорово. Я все ее спектакли смотрел.

Борис Мессерер подтверждает: Плисецкая всегда все хотела делать по-своему:

– Джульетта – всегда был традиционный образ Улановой. Уже застолбился в нашем сознании – такой романтический, легкий, воздушный, неземной. А Майя вносила в трактовку образа Джульетты жизнеутверждающую ноту, Джульетту, всю созданную из плоти и человеческих чувств. Помню, какое сопротивление она вызывала у людей, привыкших к образу Улановой Галины Сергеевны, который был замечательным, но она предложила свою трактовку.

– А ведь если вы почитаете Шекспира, – говорит Сергей Радченко, – Джульетта была веселая и очень живая. Совершенно другой образ был, чем у Галины Сергеевны. Мне, честно говоря, понравилось. Это была итальянка, понимаете. Итальянка – быстрая, влюбчивая, сексуальная. В нее нельзя было не влюбиться.

Плисецкая не просто мечтала об этой роли с детства. Этот образ она создавала долго – почти два года (да, в те времена артисты и театры могли себе это позволить – многолетние репетиции). И Джульетта у Плисецкой получилась не милой, внезапно влюбившейся девочкой. Она начинала репетировать с Юрием Ждановым, который к этому моменту уже почти пятнадцать лет танцевал Ромео с Галиной Улановой. «Будущая партия Плисецкой, как всегда, вызывала в театре огромный интерес, – вспоминал он. – Раздавались голоса: роль, созданная в расчете на индивидуальность одной большой артистки, не может быть исполнена другой. На репетициях мы все делали в полную силу, но я не припомню, чтобы в работе с новой партнершей что-то поразило меня. Но вот мы вышли на спектакль. Совершенно новый абрис фигуры! Индивидуальность Плисецкой преобразила знакомые движения Джульетты, придав им иное звучание. Она сумела показать нам скрытые до той поры стороны образа. Джульетта борющаяся, волевая. В третьем акте, “В спальне Джульетты”, я вдруг увидел ее в луче света – с синими, сапфировыми, как мне тогда показалось, глазами, с рыжим локоном около шеи. Меня поразила неповторимая лепка лица, шеи, плеч. Это было как удар, потрясение».

Мы говорим об этой роли с Михаилом Лавровским – сыном хореографа-постановщика, который и сам стал знаменитым танцовщиком, народным артистом СССР.

– Насколько Плисецкая соответствовала образу, который…

– Мама (балерина Елена Чикваидзе. – И. П.) готовила партию Джульетты с Майей. Ее Джульетта была сильная.

– Все говорят, что разная с Улановой.

– Конечно, они разные. Уланова – гениальная балерина. В чем гениальность? Есть чувство, пластика, понимание смысла исполняемого. Технически сильна, но она слабее танцевала. А Майя Михайловна была Джульетта сильная. Это уход Средневековья, Тибальда, и приход Ренессанса в лице Джульетты и Меркуцио. Конечно, она должна быть сильной, чтобы несмотря ни на что… это не только, так сказать, сексуальное влечение – подсознательно это протест против прекрасного, но уходящего в Ренессанс Средневековья. Она была очень сильной, но это была Джульетта.

Диссонансом в хоре восторженных голосов звучит голос Лили Брик, написавшей в письме Эльзе Триоле в феврале 1964 года: «Вчера смотрела Майю по телевидению. Она и Фадеечев хороши в “Дон Кихоте”, в “Спящей красавице” она ослепительная, [но] в “Ромео и Джульетте” они оба ужасны!! Это пантомима времен немого кино, Майе сто лет… Боюсь, как бы эта ошибка не навредила ей… Уму непостижимо, как это можно!»

Майе это, конечно, не навредило, но Джульетту она станцевала всего несколько раз: уж слишком непривычным был созданный ею образ. Знаете, что говорил Игорь Стравинский, великий новатор и реформатор музыки, особенно балетной? Что люди любят узнавать, а не познавать.

– Она совсем мало танцевала Джульетту, – говорю Михаилу Лавровскому.

– Мало, – соглашается он.

– Не прижился сделанный ею образ? Слишком неожиданный?

– У людей существует косное мнение о том или ином образе. Мне Майя Михайловна нравилась в Джульетте. Она может быть нежная, может быть слабая, она может быть сильная, но это должна быть Джульетта. Это не может быть другой образ. Можно взять любую черту, которую у хореографа балерина и репетитор считают важной. Майя Михайловна сделала Джульетту очень сильной. Почему нет?

– Но, возможно, такова была сила восприятия Улановой… какая-то тень Улановой была над этой ролью…

– Понимаете, тень… Уланова – да, она создала этот шедевр, но многие балерины просто играли «под Уланову». А «под кого-то» играть нельзя, надо быть личностью. Вот Майя Михайловна была личность.

– И вносила себя в каждую роль.

– Да, да. А иначе нельзя.

Из всех классических балетов Майя Плисецкая не станцевала, кажется, лишь одну большую роль – Жизель. Повелительницу виллис Мирту сделала в свой второй театральный сезон – в 1944 году, а вот Жизель – никогда. Почему? Валерий Лагунов объясняет:

– Шлейф славы Улановой еще сохранялся, так же как и в «Ромео», когда она танцевала. Трудно было преодолеть.

Наталия Касаткина уверена: зря Майя не взялась за эту роль:

– Она со мной на эту тему говорила. И я считаю, что она зря не станцевала.

А вот Борис Мессерер уверен: Жизель не соответствовала Майиному характеру.

– Жизель – не она, – соглашается Сергей Радченко. – Наивная девочка – это Уланова, Катя Максимова. Это все знали, и Майя в том числе.

– Ум какой надо иметь, чтобы не лезть туда, где тебе не очень, – говорит Елена Радченко

– Так она очень умная была, – подтверждает Сергей.

Известный балетный критик Александр Фирер задавал этот вопрос Майе Михайловне напрямую: почему вы не станцевали Жизель? И она ответила: значит, не очень хотела.

– Должен сказать, что Майя Михайловна вообще не очень любила инфантильность. Тем не менее она начала репетировать. Она репетировала Жизель с женой Леонида Лавровского, который поставил этот спектакль, Еленой Георгиевной Чикваидзе. И она мне рассказывала, что Майя Михайловна была совершенно гениальная в первом акте на репетициях, особенно в сцене сумасшествия. В ней Майя Михайловна подходила к каждому и смотрела в глаза. И у всех стоял ком в горле от того, как она это делала. Поэтому Елена Георгиевна сожалела, что Майя Михайловна не станцевала. А лично я думаю, что и во втором акте она была бы по линиям невероятная. Потому что мы знаем, например, как она прелюд Баха танцует, с ее линиями.

– То есть она все-таки репетировала, но…

– В конце концов не станцевала, да. Не знаю, сколько этих репетиций было.

Уланова была невероятной Жизелью, и об этом сама Плисецкая пишет в своей книге, отмечая, что совершенно непостижимым образом ей удавалось стать невесомой тенью во втором акте – казалось, что она не касается пола. Она была невероятной Джульеттой и невероятной Марией, но ее всемирной славы не случилось бы, если б не первые гастроли Большого театра в Лондоне в 1956 году. Улановой было уже 46 лет, и это был ее единственный – первый и последний – шанс.

– Она своим мастерством покоряла… а мастерство у нее было высочайшее, все роли были отточены, – говорит Борис Акимов. – Уланова танцевала мало ролей, но все на высоком уровне, актерски все сделано было потрясающе. Она каждый пальчик в зале продумывала, у нее все было четко. Недаром все мужья у нее были режиссеры драматические. Но если бы в пятьдесят шестом выехала молодая Плисецкая, то, может быть… Здесь были нюансы. И никто не знает, почему ее – блестящую, молодую, только что пришедшую, тогда не взяли. И Майя Михайловна всегда об этом размышляла. К сожалению, здесь много очень подводных течений.

Но Валерий Лагунов утверждает, что точно знает, почему 28-летняя (самый расцвет!) Плисецкая не поехала в Лондон:

– Она-то все правильно сделала для себя, Галина Сергеевна. В Большом театре часто менялось руководство, Лавровского назначали несколько раз и снимали, Петра Гусева, Захарова, Вайнонена. Всех балетмейстеров назначали – снимали, назначали – снимали. А в пятьдесят шестом году балетом руководил Гусев. К нему подошла Галина Сергеевна и говорит: «Петр Андреевич, вы знаете, я бы хотела, чтобы Майя Плисецкая не ездила в эту поездку». Гусев был человек высочайшей культуры и нравственности. Он открыл глаза и говорит: «Я вас не понимаю, Галина Сергеевна». Уланова на него посмотрела холодно и сказала: «Зато я все поняла». Повернулась и ушла. На следующий день Гусев был снят с этого поста. Вы понимаете, какая штука… Она была главной примой и ее поддерживало все Политбюро: Косыгин, все эти вечера, я сам танцевал на этих вечерах. И там все очень круто было завязано. И газеты об этом писали, и все это раздувалось – ну, как это делается. Другим было трудно. И вот эта поездка – пятьдесят шестой год. Уланова выступила триумфально, конечно. Она балерина великая, несомненно. Чем она великая? Она первая в искусстве показала на сцене живого человека – простого, нормального, с нормальными страстями и переживаниями. В «Жизели» в первую очередь, в первом акте. Она там даже косолапо стоит иногда. Уланова хорошая актриса и умная очень. Большого таланта, очень большой драмы актриса. И потом Джульетта. Тоже имеет значение: балет на нее был поставлен, когда она уже танцевать не могла. А у нее данных-то нет, у нее же быстро ушли классические балеты, а драмбалет вошел в моду. Ей очень повезло. Она Марию станцевала в Ленинграде – не первая исполнительница, первой была Вера Петровна Васильева, жена Голейзовского. Красавица. И рисунок, и подъем, и все. Но о ней никто не говорит, потому что потом была Уланова, а ее начали, конечно, раздувать.

Борис Мессерер рассказывает другую версию того, почему Плисецкая не поехала в 1956 году в Лондон. А ведь в буклетах, изданных в Великобритании к тем гастролям, были ее фотографии!

– Ее не пустили в последний момент. Там произошла какая-то дурацкая история, что вычеркнули, по каким-то тоже гэбэшным соображением, вычеркнули Александра из списка (соображения такие действительно были: родственников не выпускали за границу одновременно, боялись, что сбегут. – И. П.). И она разгневанная пошла, уставшая безумно после многочисленных репетиций, класса, где-то в середине дня пошла в дирекцию выяснять почему, что случилось. Тогда Чулаки был директор, но она его не застала. И, безумно измученная днем, не могла его долго ждать, потому что хотела отдыхать, вечером у нее какой-то спектакль был. И она не могла там сидеть в кресле и ждать, хотела лечь отдохнуть. И написала какую-то такую записку Чулаки такого содержания: если Александр вам не нужен, то, может быть, и я вам не нужна? Примерно такой, нейтрального совершенно смысла, но – документ, написанный рукой! А это тогда безумно преследовалось. Это всегда преследуется, но… И вот на этом основании, из-за этого поступка… И вот она переживала, мне звонила часто. Я всегда был с ней довольно близок.

Но вернемся к версии Валерия Лагунова. Мы сидим с ним в атриуме Большого театра – просторном, открытом со всех сторон помещении, где дают интервью журналистам, пьют кофе и болтают о чем угодно артисты, музыканты и репетиторы. Я перевариваю то, что сейчас услышала. Кажется, об этом еще никто не говорил, но то, что некоторая напряженность между Галиной Сергеевной и Майей Михайловной всегда (ну, если не всегда, то очень долго) существовала, ни для кого не секрет. В 1974 году Плисецкая дала интервью «Литературной газете», быстро ставшее скандально знаменитым из-за этих строк: «Недавно я смотрела еще один фильм о балете, снятый лет двадцать назад, там в одном из номеров диктор говорит: “Смотрите, как потрясающе”. А мы видим корявые движения балерины, просто пародию на балет, и это ничего кроме смеха, причем громкого, не вызывает. А в другом эпизоде мы смотрим трепетную такую-то в такой-то партии, а я вижу бледный недопеченный блин». И все (кроме, пожалуй, редактора «Литгазеты», выпустившего эти слова без правки) поняли, о ком идет речь: о, так это ведь про Уланову!

Майя Михайловна была человеком стихийного – а значит, взрывного темперамента. Как говорил Юрий Темирканов, она видела мир и людей в белых или черных красках, не признавая полутонов. За два года до этого «недопеченого блина» Плисецкая как хореограф и исполнительница главной роли готовила балет «Анна Каренина» на музыку Родиона Щедрина. Министром культуры СССР тогда была Екатерина Алексеевна Фурцева, устроившая обсуждение нового балета. Уланова там тоже была и молчала – она чаще всего молчала и свою точку зрения при большом скоплении людей не высказывала. Но, похоже, Фурцевой наедине все уже сказала. И Фурцева – женщина тоже темпераментная и прямая – обратилась к Улановой: «Вот вы, Галя, скажите, что вы думаете об “Анне Карениной”?» Уланова замялась. «Нет-нет, – не отставала Фурцева, – вы скажите то, что вы мне говорили». И тогда Уланова быстро-быстро заговорила, что это такой драмбалет, мы в свое время делали такие, но сейчас это направление не очень перспективное, и здесь не очень получилось. В общем, высказалась против, и Плисецкую это возмутило. И в итоге появился «недопеченый блин», который запомнили все, позабыв все то хорошее, что Майя Михайловна говорила о Галине Сергеевне до этого.

Валерий Лагунов про это интервью у Плисецкой, конечно, спрашивал: чем были вызваны ее выпады против Улановой и Григоровича («одни и те же движения, деградировал»). Другу она ответила откровенно: «Григорович – понятно, он всегда мешал мне работать. Уланова – впервые выступила против меня на обсуждении “Анны Карениной”. Как ты знаешь, моему спектаклю устроили еще один просмотр, на котором Улановой не было. Спектакль просуществовал довольно долго. Почему она так поступила – я не знаю. Может быть, ее задело, что моя фамилия стояла в балетмейстерах. Однако после моего интервью Григорович сам занялся ее юбилеем. И она получила первого “Героя”. Выходит, я ей помогла его получить. Но высказывания Улановой обо мне стали очень осмотрительными и, я бы сказала, позже – положительными».

В прямое соревнование между собой две великие балерины вступили лишь в одном балете – конечно, в «Лебедином озере». Галина Уланова дебютировала в нем 19-летней в феврале 1929 года в Ленинграде. Перед московской публикой она впервые появилась в этой партии во время гастрольного выступления в Большом театре в 1935-м. Дирижировавший спектаклем Юрий Файер был сражен: «Какое чутье! Какая музыкальность!» В театр тогда пришел, кажется, весь московский бомонд. В антракте писатель Алексей Толстой отправил Улановой записку, сообщая, что повезет ее на ужин к Максиму Горькому. Это был триумф!

Майя Плисецкая впервые станцевала Одетту-Одиллию, когда ей был 21 год. И тоже с бешеным успехом. Среди именитых зрителей в тот вечер в театре был кинорежиссер Сергей Эйзенштейн, передавший балерине через общую знакомую, что она была «блистательна».

Интересно, что, став примой Большого театра, Уланова станцевала в «Лебедином» всего два раза, последний – в декабре 1948 года. Когда ей задавали вопрос, почему она больше не танцует, отвечала, что ей стало тяжеловато справляться с техническими трудностями этого балета. Однако за кулисами поговаривали, что дело не только в этом. А скорее в том, что Галина Сергеевна – умная, как говорили все мои собеседники, женщина, «режиссер собственной жизни» – не хотела сравнений с дебютировавшей в 1947 году в «Лебедином озере» Плисецкой. Которая потом вспоминала последнее явление Улановой в роли Одетты-Одиллии: мол, готовилась она к нему долго, провела с трудом и, еле живая, сказала: «Эту партию есть теперь кому танцевать… Во мне нужды больше нет…» Открыто это, конечно, не обсуждали.

Уланова танцевала в «Лебедином озере» почти двадцать лет, Плисецкая – тридцать. Он стал ее главным балетом.

Кармен. От мечты до памятника. Вначале была Майя

«Все началось с Майи Михайловны – вначале была Майя. У нее давным-давно была идея, idee fixe, танцевать Кармен: ее характер и судьба запрограммированы на Кармен», – говорил в 1989 году в интервью журналу «Советский балет» Родион Щедрин.

«Танцевать Кармен мне хотелось всегда. Мысль о своей Кармен жила во мне постоянно – то тлела где-то в глубине, то повелительно рвалась наружу, – подтверждает Майя Плисецкая. – Да и музыка Бизе мне казалась насквозь танцевальной, она будила во мне пластические аналогии. Я “видела” ее. И потом – я всю жизнь люблю испанские танцы, восхищаюсь ими. Из всех народных танцев они самые выразительные – своей сопряженностью резких контрастов, чувственностью и хрупкой духовностью, сложностью и фольклорной простотой. Я могу, например, смотреть фламенко бессчетное число раз. Какая бесконечная школа человеческих чувств в этом танце, как он красноречив – каждое движение, жест в нем – словно высказанная вслух мысль».

Майе всегда казалось, что новелла Проспера Мериме создана для балетной сцены. В ней абсолютно все можно станцевать. В ней всё – движение, в каждом движении – страсть, а в страсти – гибель. Совсем как в жизни. Разве коррида – не танец? Прекрасный и смертельно опасный? Разве это – красота, не боящаяся смерти, – не история Кармен?

Двоюродный брат Плисецкой, еще один яркий представитель династии Мессереров – Плисецких (впрочем, не яркие там – исключение), знаменитый театральный художник Борис Мессерер рассказывал: «Майя – это шедевр Господа Бога: шея, невероятно изящная посадка головы… А ее великий характер более всего подходит характеру Кармен. Однажды мы с Майей были в Испании. Я уговорил ее поехать на бой быков. Поединок вел рехоньеро (в отличие от тореадора он сражается с быком, сидя на лошади). Рехоньеро блестяще провел бой. Он шел по арене и бросал на трибуны уши быка (уши и хвост – главные трофеи тореро, победитель имеет право отрезать их и дарить публике), Майя выбежала на арену, прямо на песок, и стала говорить ему по-русски слова восхищения. Именно в этот момент Майя предвиделась мне как Кармен». Но тогда, поймав это видение, Борис Мессерер еще не знал, что Майя действительно будет Кармен, а он создаст для нее костюм с вызывающе красной розой в волосах и поставит в центр арены для боя быков.

В конце 1966 года в Москве гастролировала труппа «Национальный балет Кубы». Потом в своей книге Плисецкая признавалась, что идти на спектакль ей не слишком хотелось, но мама настаивала. И она пошла, и это решило судьбу будущего спектакля. Она увидела хореографию, и ее словно «ужалила змея»: это был танцевальный язык Кармен – именно так она его себе представляла! «Когда я увидела спектакль, поставленный Альберто Алонсо, мне показалось, что моя мечта не так уж неосуществима». Ринулась за кулисы, нашла хореографа. «Уже тогда мы знали о таланте Майи Плисецкой, – вспоминал позже Алонсо. – На нее произвел впечатление балет “Эль Соляр”, который я тогда привез. Она очень заинтересовалась выразительностью и методом воспроизведения этой формы танца». Плисецкая спросила, не хочет ли он поставить что-нибудь специально для нее. Для Алонсо такой натиск был в диковинку: «Меня несколько пугала ее известность, и мне трудно было представить, какого рода балет я мог бы для нее сделать. Тогда Плисецкая предложила сделать балет “Кармен”. Этим предложением она меня несколько озадачила, поскольку балет “Кармен” создавался другими хореографами мира и достаточно успешно. Таким образом, это меня обязывало бросить им хореографический вызов. Я стал над этим думать, и чем больше задумывался, тем больше это меня увлекало».

Первую попытку рассказать историю Кармен балетным языком сделал еще Мариус Петипа в 1846 году, через год после написания новеллы и за 29 лет до того, как Жорж Бизе создал музыку, которая сейчас всем нам кажется неотделимой от образа дерзкой цыганки, любящей свободу больше жизни. В Мадридском театре Петипа поставил одноактный балет «Кармен и Тореадор». А первый балет на оперную музыку Бизе поставил французский хореограф Ролан Пети. Алонсо говорил: «Пети поставил очень успешный балет, и мне нужно было придумать совсем непохожий. Так что это Пети подтолкнул меня к тому, чтобы я сделал ту “Кармен”, которую сделал». У Пети Хозе видится фигурой куда более трагической, чем сама Кармен, идущая по жизни легко, весело, с вызывающей улыбкой – «попробуй поймай!» Но Плисецкой, вспоминает первый и в течение двадцати лет единственный Тореро в «Кармен-сюите» Сергей Радченко, нужна была другая Кармен: она «хотела настоящую Кармен, как ей казалось, какая она должна быть». Значит, Алонсо должен был создать для нее совсем другую цыганку – страстную, своевольную, свободную, трагическую в своей своевольности, жаждущую любви и дарящую любовь. Через три месяца после встречи за кулисами они начали работу над спектаклем.

Через двадцать лет после премьеры Алонсо признается Плисецкой: «Я очень боялся тебя, боялся не достичь твоего уровня, и много раз мне хотелось сбежать. Единственное, что меня удерживало, было твое доверие ко мне, которого я не мог обмануть, и моя вера в то, что создавалось».

К 1967 году, когда началась работа над «Кармен-сюитой», Майя Плисецкая была главной примой не только Большого театра, но и всего Советского Союза. Ее имя гремело на весь мир, а вот время в театре, по общепринятым и тогда, и сейчас балетным понятиям – пенсия через 20 лет после начала карьеры – истекало. Вернее, истекло: Плисецкая трудилась в Большом уже 24 сезона. Удивительная вещь, но «Кармен-сюита» – первый балет, поставленный специально для нее. А ведь о принципиально новом хореографическом языке и новом репертуаре – чтобы никого не повторять, не перекраивать «под себя» созданные другими образы – она мечтала всегда: «Самое главное – все время делать что-то новое. Хорошо, что есть традиции, – они нужны как фундамент, как школа, как азбука. Но делать спектакли, каких раньше никто не делал, просто необходимо!» – говорила Майя Урмасу Отту в 1989 году. Выстраданно говорила. Сергей Радченко подтверждает: «Ей надоело уже танцевать в тысячный раз “Лебединое озеро”, и она хотела что-то новенькое». И композитор Андрей Петров писал о том же: «Партии классического репертуара, исполненные балериной, принадлежат к вершинам театрального искусства, но в то же время балерине тесно в них. И Плисецкая не была бы Плисецкой, если бы не вызвала к жизни балетов, придуманных, написанных, поставленных специально для нее. Для нее нужно создавать большую музыку, большую хореографию, большую живопись, создавать большое искусство, под стать ее несравненному таланту».

Что же это за чувство такое, когда ты – первый исполнитель новой роли в новом балете и делаешь то, что до тебя никто еще не делал? Вот как об этом рассказывает народный артист СССР Борис Акимов.

– Происходит какая-то взаимосвязь балетмейстера и артиста. Артист ведет за собой балетмейстера…

– Вы что-то предлагаете в процессе?

– Обязательно. И все хореографы идут за артистом. Вот Касьян Ярославович (Голейзовский. – И. П.) никогда заранее не ставил. Он брал таких актеров, которые ему были интересны с точки зрения «физики». Потому что он блестяще рисовал, он из дерева вырезал фигуры, и у него все это вот здесь, – показывает на голову, – было. И он это все лепил, он скульптор. И вот так поставил, перевернет – «а ну-ка ты ногой захвати вот сюда», туда, сюда. И он все это прямо лепил по ходу. Григорович всегда очень точно находил. У него первые два состава были попадание в десятку. Он всегда работал только с двумя первыми составами. И у меня великое счастье, что я тогда молодым попал в его когорту, и на меня он делал многие роли. Он видел нутро человека. Здесь взаимосвязь – ты предлагаешь, потом он. И Григорович часто говорил: «Расходимся до завтра до двенадцати часов. Знаешь, вот монолог у нас – проблема, надо подумать, что сделать. Значит, думаем, да? До завтра. И ты, и я».

– И у вас на подсознании пошла работа…

– Подсознание того, что он великий. Он тебе доверяет, он дает возможность домыслить, возможность искать. Это еще придает тебе внутреннее состояние. Я помню, «всё, расходимся», и ты идешь в зал один, и когда метро в час ночи закрывается, а ты до полпервого еще здесь. И ты ищешь в зале для того, чтобы завтра удивить его. Он приходит: ну что, у тебя что-нибудь есть? А я говорю: ну, может быть, вот такой прорыв. А! Цепляет на крючок и развивает дальше. Это какие-то вещи необъяснимые природой – создание спектакля. И вот эта вся кухня, в которой ты участвуешь как первый исполнитель, – самое ценное, что есть в балете. Я всегда говорю: ну, можно станцевать и Зигфрида, и Альберта, и все такое. А вот когда на тебя делается роль, ты первоисточник, ты первый исполнитель – это самое ценное.

Именно этого – оказаться источником вдохновения для хореографа – так не хватало Майе Плисецкой. «Когда до тебя уже что-то сделано – это не так интересно, как делать новое, – признавалась она. – Поэтому я так люблю Кармен. Никогда в жизни я не стремилась копировать. Конечно, это трудней, потому что, как сказал Стравинский: люди любят узнавать, а не познавать. У меня же все всегда было непривычно, и у людей это вызывало просто шок! Так было и с Кармен. Да, спектакль удался. Поэтому Альберто Алонсо для меня вне конкуренции!»

Через двадцать лет после премьеры Алонсо напишет Плисецкой из Флориды, куда перебрался в начале 1990-х: «Для меня сказать Кармен – это сказать Майя. Ты – фигура интернационального ранга, абсолютная прима-балерина. Женственность, страсть, драматизм. И все это соединилось в одном лице».

«Лебединое озеро» как оружие

«Если хочешь создать успешный балет, назови его “Лебединым озером”», – любил говорить основатель американского балета Джордж Баланчин. Но так было не всегда. Этот балет – один из самых ярких примеров того, что начинается провалом, а продолжается победным шествием, – такие истории всегда были популярны и вдохновляли: собраться с силами, подняться и идти дальше.

Премьера «Лебединого озера» в 1877-м в московском Большом театре провалилась. Чайковский всю жизнь считал музыку для этого балета не слишком удачной (кстати, многие хореографы с ним почти согласятся и скажут, что лучше всего композитору удалась музыка к «Щелкунчику», потом к «Спящей красавице», а «Лебединое озеро» поставят на третье место). На концерте, посвященном памяти Петра Ильича в 1894 году, впервые показали второй – «белый», лебединый, с танцем маленьких лебедей – акт, поставленный Львом Ивановым. И после премьеры в Мариинском театре в 1895 году балет гениального русского композитора Чайковского на сюжет малоизвестной немецкой сказки в хореографии француза Петипа и русского Иванова стал символом сначала русского, а потом и мирового балета. По стройности рядов балерин в белых пачках мы судим о классности театра, всякий раз замирая, когда видим изломанные руки-крылья Одетты – «Пусть Зигфрид ее спасет!»; и всякий раз почти плачем, когда видим, как резко хохочет черная Одиллия: «Неужели победила?» Чайковский задумал финал трагическим – у него погибают и нарушивший клятву принц Зигфрид, и поверившая ему Одетта. Но современные спектакли – почти все, за немногими исключениями, – завершаются счастливо: и Одетта, и Принц-изменник живы, а Ротбарт повержен. Когда Юрий Григорович попытался отойти от этой традиции, люди, руководившие советской культурой, его не поняли.

Дебют Майи Плисецкой в «Лебедином озере» состоялся 27 апреля 1947 года, когда ей был 21 год. В своем дневнике юная балерина писала: «Очень бы хотелось танцевать “Лебединое озеро”, но Лавровский говорит, что коварная обольстительница Одиллия у меня не получится…» Вы же помните, что в училище ей пророчили амплуа лирической героини? И действительно, все партии, которые она танцевала до этого на сцене Большого, были, скорее, лирическими. В том, что у нее получится Одетта, никто не сомневался. Но Одиллия? Бессердечная соблазнительница, потешающаяся над обманутым Принцем, радующаяся, кажется, неизбежной гибели девушки-лебедя? Накануне премьеры в интервью газете «Советский артист» Майя призналась, что станцевать в «Лебедином озере» было ее заветной мечтой еще в хореографическом училище, что партия Одетты-Одиллии «вся целиком» снится ей по ночам, а дома перед зеркалом она танцует Одетту. «Мне никогда не приходилось видеть артиста более одержимого своей вдохновенной и яркой мечтой, чем Майя Плисецкая! – восклицает корреспондент Я. Чернов. – Порой она грустила: “Лебединое озеро” – это только моя мечта…»

Сейчас мы точно знаем: если бы «Лебединое озеро» осталось для Майи лишь мечтой, балетный мир обеднел бы.

Дебют состоялся в дневном спектакле: маститые балерины не слишком любили выступать в «утренниках», а Майя «не верила сама себе, что танцую, что исполнилась мечта. Все участвовавшие в спектакле аплодировали мне после каждого акта на сцене… Финал акта – уход Одетты – я просто сымпровизировала». Эту роль Майя готовила со своим педагогом по училищу Елизаветой Павловной Гердт, и та ей сказала: «Так и оставь. Ты взаправду будто уплываешь».

Кто-то из коллег заметил еще на репетиции, что «с этого ухода» Плисецкая соберет аплодисменты. Она собрала. И какие! И продолжала собирать их тридцать лет. Более того, эти ее руки – передававшие сразу и зыбь воды, и взмах крыла – стали частью ее фирменного танцевального стиля. Теперь такие руки вы увидите практически у всех балерин в «Лебедином». Но первой была именно Плисецкая. «О руках Майи Плисецкой много говорят, но рассказать и написать о них невозможно – любые образные сравнения отступают перед силой непосредственного впечатления. От плеча до кончиков пальцев необычайно пластичны и выразительны эти руки, движения их мягки, певучи, они живут, разговаривают, и язык их понятен, он волнует. Плисецкая очень технична, трудностей для нее как бы не существует, она преодолевает их легко и с блеском», – писал тот же Я. Чернов (похоже, пораженный), что разговаривал с балериной накануне премьеры.

А как же опасения Леонида Лавровского, что не совладает – в первую очередь актерски, в технических талантах к тому времени никто уже не сомневался, – юная Майя с ролью Одиллии? «Третий акт Плисецкая проводит прекрасно, – писал Я. Чернов, – и все же ее Одиллии не хватает вызывающего блеска, гордой осанки, властной манеры, всего того “великолепия”, которое характеризует дочь Злого Гения. Все это придет со временем». И оно, конечно, пришло. «Танцуя черного лебедя, – злую Одиллию, Плисецкая передает мрачное вдохновение и торжество искусительницы-волшебницы. Ее глаза гипнотизируют Принца, а каждый повелительный взмах гибких рук напоминает таинственный обряд какого-то колдовства. Запоминается ее мрачное лицо, надменно сжатые губы, сжигающий быстрый взгляд, порывистые стремительные движения», – написал в 1961 году Борис Львов-Анохин. Между этими двумя высказываниями – четырнадцать лет и много-много «Лебединых озер»: «От меня ждали хорошего адажио – я стала отрабатывать темпы аллегро, мне показали фуэте – я в конце концов сменила их на пике. Нет, это не от каприза или упрямства. Создавая своего лебедя, я в зоопарк ходила. Не от балерины, а от настоящего лебедя взяла. Нужно овладеть классикой, стать хозяйкой “Лебединого озера”, потом начинать работать по-своему. Я считала, что даже если придется зачеркнуть все сделанное, мне не жалко. Рано или поздно мастер должен в конце концов стать собой, а не отражением изученных в классе поз и героев».

И она, конечно, стала этим мастером.

«В искусстве многое непредсказуемо, – говорила Плисецкая в 1987-м, – я и другие думали, что буду танцевать Марию, а станцевала Зарему. А ведь вот как получилось со спектаклем “Лебединое озеро”, балетом, который надолго вошел в мою творческую жизнь. Дали мне роль в нем лишь через шесть лет работы в театре (на самом деле через четыре. – И. П.), а станцевала более пятисот раз». Она танцевала эту роль, сделавшую ее одной из самых (если не самой) знаменитых балерин мира, тридцать лет – с 1947 по 1977 год. «Лебединое озеро» с Плисецкой в главной партии – последний спектакль, который видел в своей жизни самый знаменитый театрал того времени Иосиф Сталин. Это было 27 февраля 1953 года.

Когда в 1961 году Плисецкая танцевала «Лебединое» в Париже, газеты захлебывались от восторга: «И двадцать лет спустя еще будут говорить о ее руках… Будь то волнение Белого лебедя или страсть Черного, они заполняют собой все пространство, всю сцену. Ничего, кроме рук Плисецкой, не видишь», – писала «Пари-экспресс». «Руки у нее – каких не было ни у кого, – признавал Морис Бежар, который скоро станет ее любимым хореографом. – Когда смотришь на ее руки в “Лебедином озере”, видишь не Лебедя, а само озеро. Такое ощущение, что ты плывешь, качаясь на волнах». В статье «Майя великолепная», опубликованной в 1967 году в газете «Тайм», писатель Джон Траскотт Элсон писал: «В сцене у лесного озера – акт второй, большинство балерин изображают девушку, имитирующую лебедя. В захватывающем дыхание акте театральной магии Плисецкая каким-то образом становится очеловеченным лебедем, имитирующим застенчивую девушку. Невозможно забыть грациозный изгиб ее бесконечной линии спины и, конечно, ее несравненные руки. Нет более таких рук во всем мировом балете». Это правда: таких рук не было ни у кого. И нет.

Леонид Лавровский, видевший (поначалу, как и многие другие) Плисецкую лирической героиней (а значит, прямой конкуренткой Галины Улановой), но опасавшийся, что демоническая Одиллия Майе не под силу, мыслил существовавшими амплуа. Но Плисецкой заданные рамки были тесны уже тогда: «Я за то, чтобы пробовать себя в разных ролях, непохожих друг на друга. Подчас очень любят артистам приклеивать “творческие ярлыки”, часто совершенно несостоятельные. Уверена, нельзя зажать себя определенными рамками амплуа. Да существует ли сегодня оно, это амплуа, в балете? Мне кажется, лишь талант определяет на сцене сущность актера и его возможности. Творить очень трудно, беспокойно, но иначе неинтересно жить. Люблю контрасты. Человек и его образ на сцене интересны мне своей противоречивостью».

Где лучше можно показать контрасты человеческой души, если не в «Лебедином озере»? Однако контраст этих двух персонажей – Одетты и Одиллии – у Плисецкой не был столь разителен хотя бы потому, что обе ее героини были сильными личностями. Ее Одетта – не слабое, трепещущее создание, нет. Она мягкая, певучая – руки-крылья, печальные ивы над водой, но при всей ее мягкости и плавности в ней чувствовалась воля, благородная и возвышенная душа, готовая защищать любовь. Свою Одиллию Плисецкая сделала как будто двойником Одетты, наделила не только стремительностью танца, но и неиссякаемой женственностью, которая (мы об этом поговорим в другой главе) была присуща самой балерине. А может, она вообще танцевала одну женщину? В которой есть белое и черное, добро и зло, выплескивающееся, бывает, за границы и рамки? Красота ее Одетты – нежная, трогательная, обещающая ласку и заботу, красота ее Одиллии – демоническая, карающая, красота, которую обманывали, и которая сама научилась лгать, обрела внутреннее убежище в презрении к героям: «Я люблю контрасты и стремлюсь передать со сцены все, что связано с внутренним противоречивым миром человека. Поэтому, даже когда я исполняю такую роль, как Одетта-Одиллия, я хочу, чтобы и игра, и танец воспринимались как повествование о противоречивом характере».

Михаил Лавровский, сын знаменитого хореографа, признавался, что, когда первый раз увидел Плисецкую в «Лебедином озере», «это было что-то фантастическое». Мы сидим с ним в атриуме Большого театра, куда он пришел, опираясь на трость, – сказываются старые балетные травмы, – и я допытываюсь: так что все-таки было особенного в том, как Плисецкая танцевала «Лебединое»?

– Я не хочу быть необъективным, но мне кажется, что в тот период времени, когда я пришел в театр, были большие и мощные личности. Майя Михайловна – огромная личность. У нее была потрясающая техника, потрясающие пропорции. Очень много я знал балерин и танцовщиков, очень талантливых, но внешний вид оставлял желать лучшего. А в нашем искусстве внешний вид имеет значение. Плисецкая Майя Михайловна обладает (я обращаю внимание на это «обладает»: Лавровский говорит о ней в настоящем времени. – И. П.) мощными идеальными пропорциями, техникой и, конечно, колоссальным талантом нутра. Это личность, и ее всегда было интересно смотреть. Знаете, раньше все смотрели спектакли друг друга. Сила театра – в сиюминутности воздействия. Когда такая гипнотизирующая личность, как Плисецкая, на сцене – она, естественно, убеждает. И это настоящее искусство.

– Так что же вас поразило, когда вы увидели ее в первый раз в «Лебедином»?

– Два разных лебедя – черный и белый, Одетта и Одиллия. Но она везде была сильная. Жалкого, несчастного лебедя не было. Это был сильный белый лебедь, это был свет. Борьба света и тьмы идет все время. А когда черный лебедь появлялся – он тоже сильный. Ведь когда человек талантлив, как Плисецкая, он убеждает. Даже отрицательные эмоции нравятся публике, когда это личность. У нее был интересный черный лебедь, это не вызывало неприязнь: отрицательный персонаж, она вот так смотрит на жизнь. А Одетта смотрит по-другому. На сцене был образ. Интересный спектакль, а не просто высоко поднимают ноги и гнутся – это тоже хорошо, но нельзя терять значимости и смысла исполняемого.

А ведь при этом Плисецкая отошла от канонического исполнения роли! И не только в том смысле, что сделала образы Одетты и Одиллии иначе, чем делали балерины до нее. Это как раз хорошо: сделать что-то по-своему – то, к чему стремится каждая артистка. Но Плисецкая изменила и хореографический рисунок роли. Во время дебютного спектакля в па-де-де третьего акта она станцевала как было поставлено: ее Одиллия вертела стремительные фуэте. А потом… Потом от фуэте отошла. Объясняла так: «У меня фуэте было не стабильно. Иногда делала, иногда нет – уезжала куда-то. Это не годится. А круг всегда мне давался легко. И эффектно и легче. Вообще-то, если честно, я никогда не стремилась преодолеть трудности. Что получалась – давай сразу. Мне нужно было выйти на сцену и танцевать». Она заменила фуэте на тур пике.

– Но круг она делала блистательно, – говорит Борис Акимов.

– А с точки зрения балетной это грех?

– Есть традиционные какие-то вещи… «Лебединое», любое па-де-де – «Корсар», «Дон Кихот» – обязательно фуэте. Но она всегда как-то от фуэте уходила.

– Они у нее действительно…

– Я не могу объяснить, почему она уходила. Я не видел ни разу, чтобы она фуэте делала. Зато круги… Она блистательно делала круг – динамика была бешеная. И динамика этого круга совпадала с образностью Одиллии. Было здорово, ничего не скажешь.

Валерий Лагунов соглашается: на роль Одиллии отсутствие фуэте не влияло:

– Она же вертела в «Дон Кихоте» тридцать два фуэте постоянно. Ну, вертела и вертела. Нет, она русская балерина смысла. Она не любила бессмысленные вещи. И это русский балет. Смысл – это важно.

Я слышала это от самых разных людей, с которыми делала интервью для книги: артист должен понимать, для чего он находится на сцене, он должен танцевать смысл. Сама Плисецкая говорила неоднократно: «Надо знать, что и зачем ты делаешь на сцене. Просто руки “без костей”, которые сейчас отчаянно демонстрируют иные балерины, меня не интересовали. Все-таки занимал смысл происходящего». И если, с ее точки зрения, к смыслу подходили иные движения, не обязательно те, что поставил хореограф, она их меняла. Движения менялись – смысл сохранялся. Ставили ли ей когда-нибудь в упрек то, что она танцует по-своему, отходя от замысла хореографа?

– Ее бы никто не рискнул упрекнуть, потому что она была идеальной балериной, – говорит Сергей Радченко. – И она оправдывала тур пике. Я еще добавлю очень важную вещь, которую мало кто знает. Когда танцевала Майя Михайловна, никто никогда не видел, что она делает ногами.

– Потому что все смотрели на руки и лицо?

– Да. Ноги делали свое дело. Она гениально все делала. Это не вызывало никаких вопросов. Сейчас, конечно, мы смотрим: форма стала намного лучше у балерин. Когда смотрим, как Плисецкая делала… Небрежна была в пассе, но зато так динамично вертела, что на это никто не обращал внимания. И комплекс движений, который она делала, создавая образ своего танца, был настолько выше того, что делают сейчас балерины в этих же балетах, что невольно сравниваешь. И нам, людям, которые все это видели, кажется, что все не то, все не так. Близко даже нет.

Виталий Бреусенко был одним из победителей первого Международного конкурса артистов балета «Майя», а сейчас работает педагогом-репетитором в Большом театре. После конкурса лауреаты много выступали в концертах вместе с Плисецкой.

– Может быть, девяносто пятый год, не помню точно, был концерт, и она танцевала «Умирающего лебедя». Я видел вживую. Это был один из последних выходов. Она уже была в возрасте.

– В девяносто пятом ей было семьдесят.

– И было видно, что какие-то технические моменты уже… а я ниже пачки не смотрел. Достаточно было рук, поворота головы – всё. Конечно, ее руки – это шедевр.

Я ждала – конечно, ждала, – когда кто-то из моих собеседников упомянет «Лебедя», которого часто называют «Умирающим», хотя правильнее просто «Лебедь». Этот номер, ассоциирующийся с Майей Плисецкой не меньше, чем с Анной Павловой, для которой и был поставлен гениальным Фокиным, стал для Плисецкой такой же визитной карточкой, как «Лебединое озеро», а потом «Кармен-сюита». Это был ее первый лебедь, и именно в нем проявились ее руки – шедевр, волшебство, называйте как хотите, и все будет правильно, и ничто не будет преувеличением.

Тетя Майи, народная артистка СССР, прима Большого театра Суламифь Мессерер в своей книге вспоминает, что решила поставить этот номер для племянницы, когда той было четырнадцать лет: «Подвигли меня на это два соображения. Во-первых, удивительная красота Майиных рук, особая пластичность ее танцевальных данных подсказывали мне: когда-нибудь она засверкает в “Лебедином озере”. “Скорее бы!” – думала я. И надеялась, что начальство наведут на эту же мысль выступления племянницы с “Умирающим лебедем”. Вроде этюда к партии Одетты-Одиллии. Во-вторых, в те годы артистке балета без портативного, что называется, номера было просто не прожить. Нам приходилось выступать с концертами в сельских клубах с корявыми полами. Или в Кремле, где полы – высший сорт, но негде, да и некогда разогреться. А позже и на фронте, на сдвинутых впритык грузовиках. Майе нужен свой номер-шлягер. Компактный, без технической зауми, но драматичный. И потом, сказала я ей, сегодня ты, Майя, – бутон нераспустившийся, а ведь придет время, и увянут лепестки. Быть может, тогда такой технически немудреный, но эффектный номер тоже понадобится, продлит сценическую жизнь лет на двадцать». И ведь как в воду глядела Суламифь! Этот номер продлил танцевальную жизнь Плисецкой на многие десятилетия. Последний раз она танцевала его на Тайване в 1996 году, в возрасте – представьте только! – 71 года.

Когда Фокин в 1907 году ставил этот номер для Анны Павловой, он учитывал физические особенности балерины. У Павловой были ноги очень красивой формы, большой (Суламифь говорит «громадный») подъем – отсюда акцент на мелких па-де-бурре: Павлова не спускалась с пуантов практически весь танец. Но каждая балерина – уникальна, «единственная», как любит говорить Наталия Касаткина. У Майи «стоп Павловой не было, она не хотела вырабатывать подъем в классе, ибо любила развивать только то, что ей легко давалось», – говорила Суламифь. Но уже тогда было очевидно: у Майи фантастически выразительные руки и «гибкая, как каучук, спина – в некоторой мере результат того, что я требовала от нее почаще делать мостики, не то позвоночник юной девушки, волновалась я, “засохнет” годам к двадцати пяти». И Суламифь поставила Майе «Лебедя» не так, как Фокин для Павловой: Майя выходила спиной – это отвлекало от «невыигрышных» стоп и сосредоточивало внимание на руках и шее (когда через много лет Беллу Ахмадулину будут спрашивать, за что она любит Плисецкую, та ответит: «Понимаете, у нее… шея»). От Фокина в этой хореографии осталось не много. И с каждым разом оставалось все меньше. «Как поставил Фокин “Лебедя”, мы не знаем, – говорила Майя Плисецкая в программе “Сати. Нескучная классика” в 2010 году. – Есть какие-то маленькие кадры, кусочки Павловой. Но ничего общего. Совсем. Я сама себе все это придумала. Теперь все так танцуют, будто бы это так и было. Этот “Лебедь” у меня остался как импровизация. Всегда не так. А уж когда “бис”, это не интересно – два раза одинаково».

Вы заметили, что Майя авторство хореографии своего «Лебедя» за Суламифью не признает? В рукописном архиве Театрального музея имени Бахрушина среди дневниковых записей Плисецкой есть и та, в которой она подробно пишет про рождение «Лебедя» и роль Суламифи (в семье ее звали Митой): «“Лебедь” никогда не был точно поставлен, и никогда не репетировали. Ни разу. Поэтому я всегда импровизирую. Когда я вернулась из эвакуации в 1942 году из Свердловска, в Москве организовывали концерты для фронтовиков, и один из инициаторов таких “мероприятий”, друг Лидии Михайловны Леонтьевой, моего последнего педагога по классике в балетной школе, предложил мне участие в одном из дневных представлений, при этом сказал станцевать “Лебедя”. Я заволновалась. Вспомнила Дудинскую, танцевавшую “Лебедя” в 1940 году на декаде Ленинградского балета. Она выплывала спиной, и я запомнила это навсегда. Ирина Тихомирнова тоже танцевала “Лебедя”, она знала, что надо делать, чтобы произвести впечатление, но сама не оставляла его. Мне запомнились два-три момента. Но этого мало для целого номера. И я обратилась к Мите. Со своей нетерпеливостью, с нежеланием подумать, она сразу сказала: сделай что-то из первого выхода Одетты. Я встала на аттитюд и, пропустив ногу в четвертую позицию, “почистила перышки носом”. Теперь было начало, немного середины и конец. Переходы же – сплошная импровизация. В одном из московских клубов состоялась моя премьера. Зрители были исключительно красноармейцы, отправляющиеся на фронт. Глядя на них из-за кулис, я думала, что, наверное, первый и последний раз в своей короткой жизни они смотрят концерт. Мита всю жизнь цепляется за этот момент. Именно цепляется и именно за момент. Она говорит всему миру всегда и везде, что поставила мне “Лебедя”. Неправда. Я уж не говорю о том, что нет такой балерины, которая не танцевала бы “Лебедя” (и без помощи Миты). И каждая по-своему, так как Фокина не помнят. Она не может смириться с фактом, что я не занималась у нее ни одного дня. В Японии, в провинциальном городе, подошла женщина с моей фотографией в руках. Там было написано: “Я, С. Мессерер, расписываюсь за Майю Плисецкую, так как имею на это право. Я поставила ей “Умирающего лебедя”. И это в 1989 году! А в 90-м в Мадриде она заявила: возьми Мишку педагогом в театр Сарсуэла за то, что я поставила тебе “Лебедя”. Идея-фикс».

Вот такие две практически взаимоисключающие истории. Чью сторону принять – Суламифи или Майи – в этом споре, пусть каждый решит сам.

Балетмейстер Ростислав Захаров, в «Бахчисарайском фонтане» которого Майя блистала Заремой, вспоминал, как в 1947 году в Праге после балетного концерта, в котором Плисецкая танцевала «Лебедя», к нему подошел американский продюсер: «Он был уже немолод. “Я очень люблю искусство балета, – обратился он ко мне. – Я большой поклонник Анны Павловой и следил за ее выступлениями всю жизнь. Такого исполнения “Умирающего лебедя” Фокина – Сен-Санса я после Павловой никогда и нигде не видел… Плисецкая будет выдающейся балериной…”».

Понимала ли тогда юная Майя, что ее будут сравнивать с Павловой? Радовалась ли такому сравнению? Гордилась ли им? Или уже тогда – своенравная, стихийная, осознающая свой талант – стремилась к тому, чтобы быть той самой единственной, с которой никого не сравнивают, потому что критериев для сравнения нет? Стремилась, и вполне сознательно. Известный балетовед Александр Фирер вспоминает: «Никто никогда так Одетту не танцевал, с такими руками, не было вообще брошенных назад рук, запрокинутой головы. Майя Михайловна мне сказала, почему она начала так танцевать. Потому что Анна Павлова, наоборот, все вперед танцевала. И Майя Михайловна сделала назад. Она установила новые оси координат, в которых балет живет до сих пор. “Лебединое озеро” фактически сейчас все танцуют в ее стиле: подражают ее рукам, шее, откинутой голове». Плисецкая соглашалась: «Подражателей много. Пускай подражают. Все равно они делают это через себя. Смотрю на это небезнадежно. Мне нравится то, что сейчас происходит. О современной технике нечего даже говорить. Раньше такой не было. Да и на драматической сцене говорили по-другому, иначе ставили голоса. Время меняется, как и идеалы – они были другие. Но артистичность остается. <…> Очень хорошо, что я сделала что-то, что теперь стало классикой. Эти все откинутые позы. А я все это слышала у Чайковского. И огромную разницу между Одеттой и Одиллией. Одетта – королева лебедей, заколдованная девушка. Она действительно не лебедь, она заколдована. Поэтому у нее человеческая душа, человеческие отношения, а внешне – облик птицы. <…> За все мои новшества меня сильно ругали. Теперь делают многое именно так, как раньше я. В том же “Лебедином озере” я любила делать все больше положенной нормы. Широкие движения рук, корпуса, шеи; ноги стала поднимать высоко». И это сработало!

После первых парижских гастролей в 1961 году Университет танца и Институт хореографии в Париже присудили Майе Плисецкой премию имени Анны Павловой за исполнение партии Одетты-Одиллии в «Лебедином озере». «Первая советская балерина является лучшей в мире исполнительницей роли Одетты-Одиллии», – написала тогда французская газета «Экспресс».

За премией имени Павловой стоял Серж Лифарь – солист «Русских сезонов» Сергея Дягилева, сделавший имя не только как дягилевский танцовщик, но и как самобытный французский хореограф. В 1984 году Плисецкая станцует Федру в его одноименной постановке. Но покорила она Лифаря именно тогда, в 1961 году: «Майя – прекрасная дочь Терпсихоры. Я зачарован ее искусством, ее незабываемым исполнением “Умирающего лебедя”. Только одна Анна Павлова достигала такого художественного воплощения, граничащего с волшебством, когда Жизнь и Смерть, Тело и Дух – в неразрывном сплетении – воспевали единство и излучали Тайну нашего Искусства в поисках Идеала и Красоты!» – не скупясь на заглавные буквы, восхищался Лифарь.

«Лебедь» был для Плисецкой своего рода вызовом: случалось, она бисировала этот номер по три раза за вечер. И всякий раз делала это иначе: «Я не люблю танцевать одинаково. Это скучно. К тому же никогда не помню, как танцевала в прошлый раз. Могу сказать, что “Лебедь” твердо у меня не поставлен. Безусловно, есть определенная хореографическая канва номера, но нет раз и навсегда зафиксированных поз и положений. <…> Я ведь выходила и спиной к зрителям, и лицом, и из правой кулисы, и из левой. А вот волнообразные руки в нем родились случайно. Мне сказали: красиво. И я – давай стараться. Ведь была совсем девчонкой и на такие похвалы откликалась с усердием. Зато после этих рук в “Лебеде” в “Лебедином” они уже были продуманы. Эффекта колышущейся воды, то есть создания образа не только лебедя, но и самого озера, я добивалась вполне сознательно. “Уплывая” со сцены, сначала изображала крылья, потом зыбь воды, которая успокаивалась, стихала по мере моего приближения к кулисе». А еще, отыскивая новые краски для образа, который танцуешь тысячный раз и, кажется, ничего нового найти уже невозможно, Плисецкая внимательно вслушивалась в музыку: «Мне было всегда очень важно, какой инструмент играет. Как можно не обратить внимание на то, что играет скрипка, или виолончель, или флейточка. Понимаете, у каждого инструмента свой характер. Тогда совсем другая птица будет, и по-другому танцевать надо. Если не обращать внимания на это, можно и “под сухую”. На открытых грузовиках танцевала “Лебедя” для воинов, для армии. С двух или трех грузовиков снимали борты – это была сцена. А в Будапеште на Втором молодежном фестивале сцена была на траве. В те годы можно было танцевать на чем хочешь, и там я станцевала “Лебедя”. В конце туфли были зеленые, ну, потому что об траву покрасились. Но, вы знаете, в этом что-то было, мне это было интересно. Мне многое было интересно, особенно все новое». Запомните эти слова про новое: для Плисецкой это «все новое» – как путеводная звезда, очень многое объясняет в ее творческой биографии: никогда не останавливаться, делать то, что другие еще не делали, а если даже повторять что-то поставленное не для тебя, сделать это так, чтобы затмить первую исполнительницу (как это случилось, например, с «Болеро» Бежара).

Борис Акимов вспоминает:

– Я был свидетелем того, как за границей она танцевала «Умирающего лебедя» и бисировала очень часто, ее не отпускали. У нее был свой лебедь. Он был какой-то и нежный, и трепетный, и гордый. У нее там столько было нюансов. И она еще что была? Она стихийная была эмоционально. Могла вдруг… вот она репетировала, а на спектакле что-то другое, шла в такой импровиз… Но импровиз в правильном направлении, шедший изнутри в данный момент: у нее возникали эмоции изнутри, и она их воспроизводила. И эти моменты всегда были интересны. И поэтому ее было интересно смотреть на каждом спектакле. Потому что это было чуть-чуть по-другому, в зависимости от ее эмоционального состояния.

Удивительно, что «Лебедь» – номер короткий, драматичный, камерный, в котором так важны нюансы, – собирал стадионы во многих странах мира. Такова была слава Плисецкой, что люди приходили увидеть ее.

– Майя – изумительная. Изумительная. Я помню спектакль – то ли на Филиппинах, или это было в Париже, точно не могу сказать, – вспоминает Валерий Лагунов. – Она танцует «Умирающего», и дождь пошел. И она продолжает. Зрелище было фантастическое. Вот если заснять – она в луже, дождь капает – кап-кап-кап, сильнее, сильнее. А зрители начали открывать зонтики и шуметь – тук, тук, тук, тук. Она продолжает. И они видят, что она танцует, и стали закрывать зонты. Все промокли до нитки и орать ей стали. Ну, у кого такое признание? Ни у кого. Слава богу, что мы ее видели.

Это воспоминание – сродни библейскому апокрифу: мне рассказывали про этот случай (стадион, «Лебедь», дождь, открывающая и закрывающая зонтики публика) разные артисты, и каждый утверждал, что был там, и видел это лично, называя разные страны и города. И это наверняка было, хотя бы однажды. Например, в 1971 году на театральном фестивале в Авиньоне. Говорят, среди зрителей, открывавших и закрывавших зонтики, был и Пьер Карден – с этого фестиваля началась их многолетняя с Майей дружба, ставшая, как и «Лебедь» под дождем, легендой. Как и многое другое, связанное с Плисецкой.

«Умирающий лебедь, которого танцую с предвыпускного класса, гибнет. Но он борется со смертью до последней секунды, и этот поединок учит стойкости и воспевает ее. Оптимизм не в том, чтобы человек знал, “как весело смеяться”, а в том, чтобы он знал о жизни и смерти все, и делал все для утверждения жизни на Земле, для утверждения взаимопонимания людей, гармонии красоты. В этом моя собственная задача в искусстве, которую я стремлюсь решить», – говорила Плисецкая в 1985 году в интервью журналу «Музыкальная жизнь». Когда в 2002 году у нее спросили о любимом сценическом образе, она ответила: «Умирающий лебедь». А на вопрос, за что она любит танец столь грустный, ответила: «За то, что в нем я всегда себя чувствую абсолютно свободной и каждый раз танцую его так, как мне подсказывают мои чувства. Я всегда в этом танце импровизирую. Я вообще всю жизнь импровизирую. Но в классике ведь вы можете передать только настроение. Я всегда в спектаклях делала то, что было поставлено хореографом. А в “Умирающем лебеде” я всегда ищу новые краски, новые движения. В этом номере у меня есть для этого масса возможностей».

Плисецкая признавалась, что ни один концертный номер она не танцевала так много, как этот. Жалела, что не записывала дат, но полагала, что за пятьдесят лет, которые она исполняла «Лебедя», сделала это около семи тысяч раз: «Почти нет такой страны, где бы я гастролировала без “Лебедя”. Возможно только в Белграде, где шло “Лебединое озеро”, и жена посла Пузакова упрекнула меня, что в IV акте я не станцевала “Умирающего лебедя”. – “Публика так ждала”, разочарованно произнесла Пузакова. На мое робкое “это другой композитор”, она воскликнула: “Но ведь все помнят!”».

Когда я делала интервью для этой книги, мне довелось поговорить с тремя артистами, танцевавшими Злого Гения в «Лебедином озере» вместе с Плисецкой, – Валерием Лагуновым, Борисом Акимовым и Юрием Папко.

Лагунова Плисецкая в этот спектакль «вводила».

– Понимаете, какая штука, – говорит он. – У меня красивые очень формы. И некоторые балерины не хотели со мной танцевать, потому что красота ног и формы сравнивалась. Это не нравится балеринам. А Плисецкой нравилось. Она меня первая ввела в Злого Гения Григоровича, который меня… со мной проблема тоже была. Он на меня начал ставить, потом из-за Бессмертновой снял.

– Почему из-за Бессмертновой?

– Ну, она не захотела со мной танцевать.

– Тоже из-за красоты?

– Да, конечно. Корявость у нее, проблемы были с профессионализмом серьезные. Не хотела танцевать. Нервничала. А другие с удовольствием. Майя Плисецкая, например, не нервничала, хотя у нее ноги… Она говорила: «Валерик, мне бы твою ступню». «Ой, Майя Михайловна, дорогая, – говорю, – тогда бы у вас была другая фамилия. Все у вас нормально, ничего не надо менять».

Юрий Папко вспоминал, что перетанцевал Злого Гения «практически со всеми балеринами, а вот с Майей все как-то не получалось».

– И вот однажды мы с ней танцевали. И успех был невероятный! Невероятный! Я знал, что такое успех, но чтобы такой… И я прямо на сцене, во время поклонов, так и сказал: «Какой успех!» И Майя Михайловна таким царственным, знаете, как она умела, абсолютно царственным жестом показала на себя, на зал и сказала: «Ты разве не знаешь, с кем танцуешь…»

Борис Акимов, конечно, с кем он танцует, знал точно, и успеху, когда на сцене была Плисецкая, не удивлялся. Хотя один раз – один-единственный за все тридцать лет, что Плисецкая танцевала в «Лебедином», – успеха не было.

– Я с Плисецкой танцевал в спектакле, когда Григорович сделал свою знаменитую редакцию «Лебединого озера», которую запретили. Я как раз был первым исполнителем Злого Гения, а Злой Гений – это Черный принц, там и вариации были, и адажио с Одиллией. Это был потрясающий вариант. И его закрыли.

– Почему?

– Потому, что торжествовали черные силы.

– Слишком вразрез с социалистическим оптимизмом.

– Да. Мы должны были в Англию везти этот спектакль на гастроли. Мы вышли, открылся занавес, а там старое «Лебединое», зрительный зал – уууу… Фадеечев танцевал Принца, Плисецкая – Одетта-Одиллия, я – Злой Гений.

Спектакль в хореографии Григоровича, от которого осталась только легенда (сколько их в истории нашей героини!), показали, по сути, только один раз – для «художественной общественности» Москвы: Союза писателей, Союза художников, Министерства культуры. Злой Гений в этом спектакле был Черным принцем, как бы двойником Зигфрида. И костюм художник Симон Вирсаладзе придумал соответствующий: черный парик, черный колет, черное трико.

– Должен сказать, что у этого даже не Злого Гения, а Черного принца был такой интересный монолог во втором акте, перед «белым» актом: он как бы завораживал Принца и через танец их двойного монолога приводил его на озеро, и там уже начиналась вся «белая» картина, – вспоминает Борис Акимов – Черный принц. – Очень интересным был третий акт, когда появлялась Одетта-Одиллия. Я танцевал с Майей Михайловной Плисецкой, которая была первой исполнительницей партии Одетты-Одиллии (в этой версии спектакля. – И. П.). Но наиболее активным по танцу у Черного принца был последний, четвертый акт. Там было очень много танцевальных кусочков, Ротбарт очень много прыгал, и потом уже шло его столкновение с Принцем. У них было множество пролетов по диагонали, различные жете, потом уже подключалась к ним и Одетта. Это был очень трудный по насыщенности, и технической, и физической, четвертый акт, в конце которого погибали все.

Министерству культуры эта версия Григоровича про то, что в каждой душе, кроме белого, есть и черное, а добро не обязательно побеждает, не понравилась.

– Были пожелания как-то все доработать, изменить не устраивающие их моменты и, конечно, сделать конец оптимистичным. Светлые силы, по их мнению, должны были торжествовать безусловно, – рассказывает Борис Акимов. – Они наложили вето. А в театре сами артисты очень жалели, потому что это была очень необычная концепция. Ведь «Лебединое» – это был такой сверхтрадиционный спектакль, и вдруг в версии Григоровича между героями появилась динамика, затанцевал Злой Гений. По сравнению с тем пантомимным, ходячим, сверхреалистичным персонажем, который был в старой версии и у которого в конце отрывали крылья, – это был необыкновенный подход.

Когда время изменилось, и, казалось, можно было вернуться к черно-белой версии Принца, выяснилось, что и сам Юрий Григорович, и артисты хореографию… забыли:

– Ведь не отсняли мы в тот момент ничего, никто же не мог предугадать, что такое случится. Мы старались вспомнить, но, к сожалению, так и не смогли, – печалится Борис Акимов.

Кстати, у Джона Ноймайера в «Лебедином озере» есть свой Черный человек.

А еще «Лебединое озеро», даром что сказка, – балет политический, хотя ни Чайковский, ни Петипа с Ивановым его таким не задумывали. Но так сложилось (в СССР, в других странах подобного нет), что именно «Лебединым» (и чаще всего именно с Плисецкой) «угощали» лидеров зарубежных стран во время их визитов в Советский Союз. В 1950 году на таком спектакле был «Великий кормчий» – Председатель КНР Мао Цзэдун. В «новом Китае» (так китайцы называют государство, образованное коммунистами 1 октября 1949 года) классический балет создавали специалисты из СССР, одним из которых был Павел Гусев. Во время визита Мао должны были давать балет «Красный мак», но не учли, что после «опиумных войн» у китайцев (тем более революционных) мак, даже красный, ассоциируется с наркотиками, а наркотики – с фактической утратой суверенитета над частью страны. Поэтому 13 февраля 1950 года вместо «Красного мака» на сцене Большого шло «Лебединое озеро». Мао прислал на сцену корзину белых гвоздик.

Во время оттепели лидеры зарубежных стран зачастили и в Москву, и в Большой. С гостями в ложе почти всегда был Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев, который, в отличие от Сталина, любившего оперу и балет вполне искренне, от искусства был далек. Как-то на приеме в сердцах пожаловался Плисецкой: «Как подумаю, что вечером опять “Лебединое” смотреть, аж тошнота к горлу подкатывает. Балет замечательный, но сколько же можно. Ночью потом белые пачки вперемешку с танками снятся…» Танки были важнее.

В 1982 году, когда было объявлено о смерти Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, вместо трансляции хоккейного матча «Спартак» – «Динамо» (Рига) по телевизору показывали «Лебединое озеро». В августе 1991 года, в день, когда ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению) попытался сместить Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева и взять власть в свои руки, целый день показывали «Лебединое».

А какой спектакль больше всего запомнился самой Плисецкой? Оказывается, тот, что прошел в 1959 году в Пекине. Тогда с размахом праздновали 10-летие образования КНР, Никита Сергеевич еще не рассорился с товарищем Мао, и в Поднебесную отправился внушительный культурный десант: «Собрались все народные артисты СССР – и из Большого, и из Кировского, все было очень представительно, – вспоминала Плисецкая. – И мне надо было танцевать “Лебединое” с ленинградцем Константином Сергеевым. Кстати, он меня завалил на поддержках несколько раз – ну что, ничего не поделаешь. Но главное – дирижирует Евгений Светланов. Репетиций не было никаких, а он же дирижер не балетный. Мне-то темпы не важны, я любой все равно поймаю – быстро ли, медленно, слух у меня, кажется, есть. Даже если меня специально захотят “поймать”, я все равно в такт попаду. Но то, что предложил Светланов, превзошло все. Оркестр у него звучал не медленно или быстро, как это бывает в балете, – он звучал удивительно мощно, насыщенно. Светланов играл так, как он чувствовал Чайковского. Рассказать это невозможно, это был их диалог с Чайковским. Особенно я была потрясена в третьем акте, который начинается трубами – выход Одиллии. Пауза. И вдруг – целый взрыв звуков в невероятном темпе. А я успела. Это было страшно эффектно. Дальше, уже в финале, идут туры по кругу, и он задал такой темп! Я начала круг и подумала: “Или насмерть, или выжить!” Вышло! И какой был успех. Я была в восторге. Это было воистину творчество. Дальше ничего такого в моей жизни не было – Светланов же балетами не дирижировал». А в дневнике потом записала, что китайские зрители Одетте хлопали, а Одиллии – нет. И пояснила: «Она отрицательный персонаж (коммунистическое воспитание)».

И еще несколько спектаклей назвала Майя Михайловна среди самых запомнившихся и впечатливших – ее саму, публику и… компетентные органы. Это были «Лебединые», которые давали в Большом, когда основная труппа уехала на гастроли в Лондон, а Плисецкая осталась в Москве. Она потом признавалась, что никогда уже так не танцевала, как в те несколько вечеров. Накануне министр культуры Екатерина Фурцева просила, чтобы успех был не слишком громким, но кто может усмирить Майю, когда ею завладела стихия? Зал ревел и неистовствовал, многочисленные агенты КГБ в штатском мешали зрителям аплодировать (это были не просто аплодисменты, а долгие нескончаемые овации), а на следующий день многих вызывали на Лубянку на «профилактические собеседования». Но никто не сдался – ни Плисецкая, продолжавшая выступать на пике своих возможностей, ни публика, продолжавшая неистовствовать и забрасывать свою любимицу цветами, ни спецслужбы, рьяно исполнявшие свой долг, как его тогда понимали.

В 1959 году, когда Плисецкую наконец-то выпустят за рубеж и гастроли в США сделают ее, пожалуй, самой знаменитой балериной мира, Джон Чармэн в газете «Дэйли ньюз» напишет: «Один из самых потрясающих вечеров в моей театральной жизни я пережил вчера в Метрополитен-опера, когда Большой театр показал полную (без сокращений) постановку “Лебединого озера”. Я не могу представить, как можно вложить больше мастерства, вкуса и красоты в балетную постановку. У меня есть дьявольское подозрение, что Юрок, импресарио, который привез Большой театр и представил его в лихорадочном дебюте на прошлой неделе, просто контрабандист. Вчера он, должно быть, контрабандой привел в оперный театр совершенно новую группу русских, которые не имеют ничего общего с теми тружениками, которые в поте лица своего с кровью отработали премьеру “Ромео и Джульетты”. Девушкой-лебедем была Майя Плисецкая, одна из самых великолепных балерин, которую я мог бы сравнить только с Павловой. “Лебединое озеро” Большого театра представляет собой удивительный контраст с тяжелоруким, тяжелоногим, излишне загроможденным декорациями “Ромео и Джульеттой”». Этот отрывок из статьи, кем-то заботливо переведенный на русский язык для Майи Михайловны (которая, как известно, языками не владела), я нашла в ее личном архиве. Она хранила его всю жизнь – может быть, как напоминание о том, когда именно она вышла из тени гениальной Джульетты Галины Улановой?

А вот ее постоянный партнер в «Лебедином» Николай Фадеечев больше всего запомнил совсем другой спектакль – не «политический», а рядовой, во время которого что-то пошло не так: «С поддержками у нас никогда не было проблем. За исключением одного странного “Лебединого озера”. Перед лирическим адажио я склонился над Одеттой-Плисецкой. Она посмотрела на меня снизу, и вдруг нас разобрал безудержный смех. Откуда он взялся, ума не приложу: на сцене мы одни, все в полумраке, на нас направлен луч прожектора. Майя никогда не была из тех артисток, кто смешит партнеров во время исполнения. Тем не менее мы “раскололись”: кусали губы, скрипели зубами. Боялись, как бы публика не догадалась, что между Одеттой и Зигфридом происходит что-то не то. Но, к счастью, никто ничего не заметил. И мы как-то вырулили адажио до конца».

И еще одного Лебедя – совершенно неожиданного – станцевала Плисецкая у Мориса Бежара. После успеха «Болеро» и «Айседоры», где она танцевала соло, у хореографа появилась мечта – поставить балет, в котором был бы дуэт двух его любимых танцовщиков – Майи и Хорхе Донна. Так родился балет «Леда» (другой вариант названия – «Лебедь и Леда»). Бежар, обожавший встраивать в свои балеты этнические мотивы народов мира, использовал в нем японскую музыку и соединил греческий миф о Леде и Лебеде с японской легендой о рыбаке, влюбившемся в Лебедя. «Самое интересное в балете “Леда” заключается в том, что Лебедь – мужского рода, – рассказывал Бежар. – И Майя, которая каждый день в образе лебедя умирала на сцене, чтобы на следующий день возродиться в нем снова, в этом балете обрела другую ипостась и другое видение роли. Донн срывал с нее пачку, и эта пачка тут же превращалась в его крылья. Он был богом Юпитером, который сам в этот момент превращался в лебедя. Меня всегда очень удивляло, почему лебедь стал символом балерины. Ведь лебедь – птица очень мужественная и очень грубая. Во всяком случае он – андрогинное существо. В этом балете в образе лебедя мы видим воплощение двух полов сразу: Майя, которая всегда была символом этой птицы, являла собой ее женственность, а Донн с его брутальностью и эротизмом воплощал мужское начало».

Партия Одетты-Одиллии оказалась главной ролью Майи Плисецкой в Большом театре, она станцевала ее около 800 раз. «Я танцевала его тридцать лет: 1947–1977. Это как годы рождения и смерти на гробовом обелиске. <…> Наверное, я танцевала “Лебединое озеро” несовершенно. Были спектакли удавшиеся, были с огрехами. Но моя манера, принципы, кое-какие театральные новшества привились, утвердились. “Плисецкий стиль”, могу сказать, пошел по миру. Со сцены, с экрана телевизора нет-нет да и увижу свое преломленное отражение – поникшие кисти, лебединые локти, вскинутая голова, брошенный назад корпус, оптимальность фиксированных поз. Я радуюсь этому. Я грущу».

Но роль Одетты-Одиллии – не единственная, в которой весь мир подражает Плисецкой.

Вива Испания!

Другой визитной карточкой Майи Плисецкой стала испанка Китри из балета Людвига Минкуса «Дон Кихот», которую она впервые станцевала 10 марта 1950 года. Но это была не первая ее роль в веселом, праздничном, немного даже карнавальном «Дон Кихоте»: почти за год до этого, 16 февраля 1949 года, Майя дебютировала в этом спектакле в роли Уличной танцовщицы.

Борис Акимов рассказывал, как в первые его годы работы в театре пенсионеры и ветераны (а мы помним, что на пенсию в балете уходят чаще всего до сорока лет – в самом расцвете, если не по балетным меркам) делились впечатлениями от танца Плисецкой:

– Все – ух, такая появилась молодая балерина! Мне рассказывали ветераны, как она выходила в «Дон Кихоте». Там сольная вариация прыжковая в последнем акте – и она как раз на ее прыжок. Леонид Михайлович (Лавровский. – И. П.) ей дал. И она вышла, станцевала, и она бисировала. Впервые бисировала! – Голос поднимается. – В спектаклях Большого театра такого не случалось.

– Ее не отпускали?

– Да. Такого не бывало – бисировала вариацию прыжковую, как мне рассказали. И я верю пенсионерам. И они говорят: она прыгала, прыгала. У нее такая «физика» была сильная, это все ей давалось легко.

Это было настолько впечатляюще – прыжки, прогибы, прыжки, – что 21 декабря 1949 года с «прыжковой» – коротенькой, всего минута, – но очень впечатляющей вариацией Майя участвовала в концерте на официальном праздновании 70-летия вождя всех народов Иосифа Сталина в Георгиевском зале Кремля.

Вот как много лет спустя она описывала этот эпизод:

«В первом ряду спиной к сцене за длинным праздничным столом вполоборота ко мне размытое моим страхом и ярким светом усатое лицо императора. Встаю в препарасьон, звучит рояль. Ну, Господи пронеси!» Далее – аплодисменты… «Кланяюсь, натужно улыбаюсь и, как приказали, не задерживаясь, ныряю в бело-золотую дверь. Ловлю себя на мысли, что опустила при реверансе глаза в пол. Признаюсь через годы – встретиться взглядом со Сталиным мне было просто страшно. Интуитивно».

Тогда Майя, ее мама Рахиль и двое младших братьев, Александр и Азарий, все еще продолжали ждать Михаила Плисецкого из лагерей. Знала ли Майя, опуская глаза в пол, о том, что ее отца расстреляли в 1938-м, а всему виной – «усатый император», перед которым она прыгала? Нет. Чувствовать могла, но знать – не знала. В тот момент она скорее думала о том, как участие в этом важнейшем правительственном концерте отразится на ее судьбе. И ведь отразилось!

Утром газеты опубликовали коммюнике ТАСС о концерте. Несмотря на краткость, фамилия Плисецкой там была. Эта публикация, как и «молва о вощеной сцене Георгиевского зала Кремля», которая «докатилась до балетных ушей труппы», повысили статус молодой балерины внутри театра. И, весьма вероятно, помогли получить другую (после Одетты-Одиллии в «Лебедином озере») заветную роль – Китри в «Дон Кихоте».

«Откуда у меня такая страсть к Испании? – напишет она спустя много лет в книге “Я, Майя Плисецкая”. – Всему испанскому – фламенко, корриде, гребням, цветку в волосах, мантильям, монистам? Ничего определенного сказать не могу. Но какая-то тайная связь между нами есть». Несомненно. Все началось с «Дон Кихота», продолжилось «Лауренсией», достигло кульминации в «Кармен-сюите» и привело ее в Испанию, где донна Майя возглавляла балетную труппу Национального театра, развивая искусство классического танца, которое до нее в Испании популярностью… мягко говоря, не пользовалось. Может быть, Плисецкая в прошлой жизни была испанкой? И оттуда ее темперамент, страстная необузданность натуры? Если верить в «переселение душ», это многое объясняет.

Дебют в столь желанной партии Китри прошел у Плисецкой… скажем так, не слишком гладко. Свои ошибки она запомнила на всю жизнь и не побоялась о них рассказать. В первом акте, заканчивая в вариации туры по диагонали, потеряла равновесие и в финальной точке оказалась на полу. Но случилось это идеально в музыку, и никто (по крайней мере, в зрительном зале) промашку не заметил. В сцене «Сон» на восемь тактов опоздала с выходом, в финальном па-де-де двадцать восемь фуэте прокрутила идеально, а на последних четырех повело в сторону: «Финальная поза пришлась не на центр». Помните, она отказалась от фуэте в «Лебедином озере», потому что они были «нестабильны»? На самом деле не эта «стабильность» главное для балерины. Ее Китри оценила – да еще как! – сама Галина Уланова! Заглянула в гримерку после спектакля и подарила книгу о Марии Тальони, подписав: «Майе Плисецкой желаю большой жизни в искусстве». Напророчила. В июне 1952 года в интервью газете «Известия» Галина Уланова говорила: «Я очень люблю ее в роли Китри в балете “Дон Кихот”. Здесь по-настоящему проявляются ее сценический темперамент, отличная техника, порыв, сверкающий красками молодости всепобеждающий оптимизм».

Роль Китри для любой балерины – одна из самых желанных. Майя Михайловна объясняла эту любовь тем, что этот балет «танцевально труден и блистателен», а «гениально поставленная Горским партия Китри эффектна, зажигательна, и балерина может показать в ней все свои возможности». Конечно, когда эти возможности есть. А тут у Плисецкой и темперамент с героиней во многом совпадал, и технические возможности зашкаливали.

Морис Бежар, увидевший Плисецкую в роли Китри намного позже, признавался: «Я никогда не видел, чтобы кто-то так танцевал первую вариацию в “Дон Кихоте”, как это делала Майя. Какую бы роль она ни танцевала, я ощущаю в ней огромную жизненную силу, чувственность и главное – современность. Балеты традиционного русского репертуара она исполняла на удивление современно».

Танцовщик Юрий Жданов, постоянный партнер Галины Улановой, танцевавший со всеми звездами того времени, в том числе и с Плисецкой, видевший, как растут ее мастерство и слава, говорил о том, что именно делает роль Китри в исполнении Майи современной: «Она не усердствует, дабы рассмешить в “игровых моментах”. Легкая улыбка, легкое движение плеч – и все понятно: подсмеивается над Базилем, а заодно и над стареньким балетным либретто. Вот это и называется современным прочтением образа». Но был и другой аспект «современности»: Плисецкая в роли Китри (как и в «Лебедином озере» до этого) делала то, что никто никогда до нее не делал. Вот что говорит об этом Александр Фирер:

– В «Дон Кихоте» никто такие прыжки не прыгал, чтобы нога к затылку. Даже как-то Наталия Бессмертнова сказала Майе Михайловне: «А вот Лепешинская почему-то так не прыгала». Просто так не прыгали, а первой прыгнула Майя Михайловна. Так не было поставлено. Она установила новые оси координат, в которых балет живет до сих пор.

– Но, получается, она нарушила язык хореографа.

– Вы знаете, она нарушала так, что это всем очень нравилось, все думали, что так и поставлено, и все ей подражали. И всем хотелось именно так это уже делать. И «Лебединое озеро» фактически сейчас все танцуют в ее стиле: подражают ее рукам, шее, откинутой голове. И «Дон Кихот» с ее прыжком. Потому что у нее был не прыжок, а прыжина, не шаг, а шажина. И Майя Михайловна несла красоту. Вот в этом гений ее был совершенно.

Сама Плисецкая много лет спустя признавала: «В “Дон Кихоте” было много чего придумано. Но главная находка – прыжок с “раздиром” вместо глиссада в вариации с кастаньетами – была случайной. Увлеклась на репетиции и прыгнула. До меня его никто не делал, я сама его придумала. Всем понравилось. <…> За все мои новшества меня сильно ругали. Теперь делают многое именно так, как раньше я». Борис Львов-Анохин подтверждает: «Знаменитый выход Плисецкой в “Дон Кихоте” был найден ею заново, это были ее движения, ею изобретенные позы, она изменила прежний рисунок танца. Теперь найденное ею повторяют многие, даже, может быть, не подозревая, что впервые все это было воплощено Плисецкой».

Разговаривая с Михаилом Лавровским, хочу выяснить: как своеволие Майи Михайловны, когда она изменяла рисунок танца – к лучшему, как мы теперь понимаем, но изменяла волю хореографа, – отражалось на ее партнерах?

– Вот в «Дон Кихоте» она танцевала с Марисом Лиепой, – вспоминает Лавровский. – Очевидно, никто никому не уступил, так он в одном углу играл на гитаре, а она в другом углу обмахивалась веером. Никто не пошел навстречу друг другу, – усмехается. – Ну, это бывает у великих актеров. Значит, не договорились на репетициях. Но когда талант, он окупает все. Майя Михайловна – это такая мощная глыба и внешне, и по эмоциям, и по темпераменту, и по силе внутренней, что она всегда убеждает. Она интуитивно делает так, что роль убеждает, – и осекается, поправляет себя: – Делала.

– Она сама и другие говорили, что она много импровизировала. Мне, обычному зрителю, сложно понять этот момент: насколько возможна импровизация в балетном спектакле? Там же есть строгий хореографический язык, и ему нужно следовать.

– Я тоже люблю импровизацию. Но когда у меня соло. Если я с партнершей, импровизации быть не может, потому что я не знаю, как она решит. И это ведь связано с техникой поддержки, и всё – пируэты, и партер, анлер, я не знаю, как это будет, понимаете, и в этом я, конечно, не мог импровизировать. По чувствам – да. Я мог сегодня любить Фригию пылко, а завтра – очень нежно. Но движения я не мог поменять, это неправильно. Так поставил хореограф, и так мы танцуем, в частности, с Бессмертновой. Я по-разному исполнял адажио Спартака и с ней, и с Максимовой, и с Павловой, и с Людочкой Семенякой. С каждой по-разному – как идет эмоция. Это влияет на пластику исполнения. А структуру постановки менять нельзя.

Сергей Радченко говорит о том же: танцуя с партнером, Майя Михайловна придерживалась заданного хореографом рисунка танца.

– Она меняла его только в своих балетах. В «Лебедином» она ничего не меняла никогда, я тысячу раз с ней танцевал вместе. Ничего она не меняла абсолютно.

Известный балетный критик и историк балета Наталья Рославлева, написавшая, кажется, первую биографию Майи Плисецкой, говорила в 1968 году: «Прыжки Плисецкой в “Дон Кихоте” и некоторые другие особенности ее образной пластики стали входить в арсенал выразительных средств нашего балета. До Плисецкой в женском танце не было таких больших прыжков с прогибом корпуса в воздухе и длительной задержкой позы в полете. После ее “Дон Кихота” им стали подражать, и теперь они уже довольно широко распространены. Так же стали подражать и волнообразным движениям рук Плисецкой в партии Одетты. Конечно, в точности эти индивидуальные, характерные движения балерины повторить невозможно. Но то, что она обогатила лексику советского балета, несомненно».

И коллеги по театру, и балетные критики отмечали удивительное чувство позы, присущее Плисецкой: хотя бы на мгновение, но она ее всегда «фиксировала». Сознательно ли хотела заострить, показать себя с выигрышной стороны? Если так, это желание объяснимо: каждый артист хочет сосредоточить внимание на себе, тем более выступая в заглавной партии. «Иногда может показаться, что в ее танце есть, если можно так выразиться, некоторые пластические “преувеличения”, но их воспринимаешь как проявление особой, редкой щедрости таланта. Удивительно умение Плисецкой находить особую эстетическую закономерность в искусстве пластических крайностей и преувеличений. То, что у других выглядело бы утрированным, у нее кажется естественным и прекрасным», – писал в 1964 году Борис Львов-Анохин.

Эсфандияр Кашани, танцовщик Большого театра, с которым у Майи Михайловны был молодой роман, вспоминал, что особый талант его возлюбленной был в том, что «где бы она ни находилась, сразу становилось ясно: она – первая, она – звезда. Когда она танцевала в “Дон Кихоте”, с первого ее выхода и до конца первого акта стоял беспрерывный гром аплодисментов. Только она появлялась на лесенке с веером – зал начинал реветь». Сама же Плисецкая признавалась своему другу солисту Большого театра Валерию Лагунову, что очень уставала после этого выхода: «Она говорила, что я тут же уставала, столько было отдачи! Вот это вдохновение! Вдохновению ведь научить нельзя. Это тоже талант. Потому что это от чувств идет, от сердца, от состояния».

Балетоманы рассказывали, что, кажется, в 1963 году, когда Плисецкая после некоторого перерыва, связанного с травмой, вышла в «Дон Кихоте», сначала у касс, а потом на самом спектакле творилось нечто невероятное! Аплодисменты – шквал, цунами – раздались в тот самый момент, когда Майя появилась с веером наверху той самой лестницы. И весь первый акт, а это, между прочим, 45 минут, аплодисменты не стихали. Дирижер Юрий Файер потом признавался, что не слышал, как играет его оркестр: «Стоял стон, публика орала». Их любимица вернулась!

«Во всем этом калейдоскопе праздничных, красочных, эффектных танцевальных аттракционов, монтаж которых и составляет балет “Дон Кихот”, центральным событием оказывался не карнавальный первый акт и не виртуозное классическое гран-па последнего акта, а краткая, как три последовательных выстрела, диагональ Плисецкой в сцене сна – три взлета души, в которую вселился демон прыжка, – писал Борис Львов-Анохин в журнале “Советская музыка”. – Тогда эту диагональ танцевали вдвоем, цугом, синхронно: балерина – Дульцинея-Китри и первая танцовщица – повелительница дриад. Но прыжков балерины не было заметно. А в те годы в “Дон Кихот” ставили лишь отличных, заразительных и очень заметных балерин. Прыжки Плисецкой затмевали все в сцене сна, затмевали вообще все аттракционы балета. Прыжковая диагональ Плисецкой вносила высшее напряжение духа туда, где царила праздничная игра и некоторая эротическая беззаботность. Не забудем эту диагональ». Да разве можно ее забыть?

В июле 1963 года во время гастролей в Великобритании газета «Таймс» писала о ее Китри: «Мы увидели упоение своим танцем, заразительное веселье и радость… Ее открытая улыбка говорила не столько о чувственности кокетки, сколько о свежести раскрывшегося навстречу солнцу цветка. Ее бравурность била через край, но в ней артистка передавала столько теплоты, столько простодушной радости, что мы сразу поняли – ее сердце такое же большое, как сердце Китри». Сама Плисецкая называла роль Китри «полной света, юмора, радости жизни».

«Майя – она напоминала об Испании, и о Сервантесе, конечно, но еще и о Лорке, обо всех тех, кто боролся за свободу. Она сделала свою Китри незабываемой. Красивая (конечно же!), яркая, волнующая, ее Китри предвосхищает ее Кармен… она не завлекает… она околдовывает, она умело руководит своим милым цирюльником, и этот юный сладострастный возлюбленный помогает ей одурачить и ее отца, и богача Гамаша, которого ей прочат в мужья. Дон Кихот будет ее защитником, влюбленным, конечно, но всегда умиляющимся этой ее несокрушимой волей и желанием. И еще – в партии Китри совершенная техника Майи помогает ей избежать жеманного кривлянья, свойственного этой роли; ее невероятная элевация потрясает; и в первый раз (а возможно, и единственный) виртуозность добавляет достоверности героине. После нее все последующие Китри будут пытаться “разжеманить” эту роль…» – писал Андре-Филипп Эрсен в журнале «Сезон де ла данс». Жеманство – точно не для Плисецкой, а вот «борьба за свободу», которую увидел в ее Китри французский журналист, куда сильнее проявилась в ее другой испанской героине – Лауренсии. До Кармен оставалось одиннадцать лет.

Лауренсия в одноименном балете, поставленном Вахтангом Чабукиани в Большом театре в 1956 году (первую постановку он осуществил в Ленинградском театре оперы и балета имени Кирова в 1939-м, а потом возобновил в 1946-м после возвращения театра из эвакуации), стала как бы продолжением Китри. Если бы той пришлось бороться не только за свое личное счастье с Базилем, но и за счастье своих земляков, например. В то время главным направлением в искусстве был социалистический реализм, который требовал от художников «правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии». Что было делать балету – одному из самых, пожалуй, далеких от реальности видов искусства? Искать и не сдаваться. После того как Большому театру с трудом удалось выжить в пылу революционной борьбы, нужно было доказать, что балет – это не только про красивые женские ноги, но и про революционную борьбу (хотя ноги все равно оставались на первом плане).

У классика испанской драматургии Лопе де Вега нашли не слишком известную пьесу, которую в свое время запретили в самой Испании и за ее пределами не ставили. Зато в 1876 году «Овечий источник» («Фуэнте Овехуна») поставили в московском Малом театре, но цензура скоро (и вполне ожидаемо) спектакль запретила. В 1919 году, уже в новых, революционных, условиях пьесу поставил в Киеве советский и грузинский режиссер Константин Марджанов (Котэ Марджанишвили). И таков был успех этой постановки, что ее перенесли на свои сцены многие театры страны. А потом случилась Гражданская война в Испании, в которой участвовали многочисленные «добровольцы» из СССР, – соответственно, интерес и к стране, и к теме вырос еще больше. В СССР эту пьесу интерпретировали как историю о борьбе испанских крестьян против феодалов.

В красавицу Лауренсию влюблен Фрондосо. Она – веселая и озорная, действительно похожая характером на Китри, – любит его подразнить. Из военного похода в деревню возвращается местный феодал (Командор), ему сразу приглянулась Лауренсия, которой поначалу удается убежать от его домогательств. Со своей свитой он является непрошеным гостем на свадьбу Лауренсии и Фрондосо, жениха заточает в тюрьму, а невесту приказывает привести к себе в замок. Народ ропщет. Когда мужчины деревни собираются ночью в лесу обсудить, как бороться с тираном, появляется истерзанная, в рваной одежде Лауренсия и призывает нерешительных в своем страхе мужчин к восстанию. Ну, просто красный комиссар с наганом в кожанке. Ее призыв поддерживают женщины Фуэнте Овехуны (так называется деревня). Народ штурмует замок, освобождает Фрондосо, который убивает Командора и поднимает плащ убитого тирана как знамя победы. Справедливость и социалистический реализм торжествуют. «Лауренсия, предводительница народа, взбунтовавшегося против тирана, истовая поборница свободы и справедливости», – описывала свою героиню Майя Плисецкая.

«Героини Плисецкой, – писал Борис Львов-Анохин, – все делают отважно и отчаянно, всегда и во всем идут до конца, до края – в страсти, в протесте, в горе, в озорстве и веселье. Каждый их сценический поступок кажется абсолютно категоричным, бесповоротным, безоговорочным. Они действуют без всякой опаски, без оглядки, бесстрашно и одержимо. Но при всей стихийной непосредственности, даже безудержной размашистости натуры, героини Плисецкой по-настоящему значительны, никогда не теряют достоинства и величия».

Майя, которой прочили амплуа лирической героини, предпочитала другие партии – в которых был волевой, жизнеутверждающий характер. И они у нее действительно получались незабываемыми. Прыжки ее героинь были большими и высокими, вращения – стремительными (все это есть и у Китри, и у Лауренсии). Элевацию Плисецкой (этот балетный термин означает способность высоко подниматься в прыжке) критик «Нью-Йорк Таймс» ставил в пример танцовщикам мужчинам.

Китри, Лауренсия, а потом и Кармен не просто соединили Майю со страной, которую она беззаветно любила, сама не понимая почему, но и привели ее туда – в Испанию. И еще бесстрашие (да, почти как у ее героинь): «Волков бояться – в лес не ходить», – любила повторять Плисецкая, объясняя, почему согласилась возглавить балет Национального лирического театра в Мадриде. Подробнее об этом я расскажу в главе «“Майя”. Годы странствий».

Испания и испанки Плисецкой – ее молодость и ее мятеж. Она, кажется, никогда не была девочкой – амплуа инженю точно не для нее. «Ее героини не знали, что такое платоническая любовь. Ими владела страсть, а любили они не мальчиков, но героев», – писал балетный критик Вадим Гаевский. Ее испанки сами решали, кого возвести в герои, а кого сбросить с пьедестала. Посмотрите на ее Кармен, презирающую мужчину, потерявшего голову от страсти. Мужчина должен быть сильнее. Посмотрите на ее Кармен, пристально вглядывающуюся в мужчину, каждую корриду рискующего жизнью. Рискующего с улыбкой, как будто это игра. Для них обоих, Кармен и Тореро, смерть – всего лишь игра. Но есть ли такие – бесстрашные и чтобы сильнее, чем эта Кармен, – мужчины в жизни? Оказалось – да.

Кармен. От мечты до памятника. Алонсо

Майя Плисецкая сделала то, что до нее никто еще в Советском Союзе не делал: привезла иностранного хореографа для постановки балета в главном театре страны – Большом. «Мне очень многое запрещали, – рассказывала она много лет спустя. – “Кармен-сюиту” разрешили только потому, что Альберто Алонсо кубинец. С Фиделем Кастро отношения портить было нельзя».

Есть знаменитая фотография бородатого Фиделя, любимца женщин и советских партийных вождей, в окружении балерин Большого театра. Он – в своем военном френче, они – в пачках. Сила и хрупкость.

Несмотря на дружбу с Кубой на всех фронтах, включая культурный, пробить Алонсо как постановщика было трудно, вспоминает Борис Мессерер. «Это тогда стоило больших усилий. Несмотря на то что Алонсо – балетмейстер из дружественной нам Кубы, все равно была масса вопросов – как его пригласить, на сколько, когда? Но Майя все это пробила. Я не очень в курсе всех организационных сложностей, но знаю, что это была целая эпопея». Причем «эпопея» длилась практически все время, пока хореограф был в Москве: «Надо было обивать пороги “по инстанциям”, чтобы Алонсо продлили визу, театральный пропуск, – вспоминал впоследствии Родион Щедрин. – Кстати, была и проблема с гостиницей – в течение месяца мы ее сами оплачивали. Словом, все, как и положено быть в нашей родной отчизне».

«СССР был уникальной страной, – вспоминал Алонсо. – Это очень холодная страна, особенно для кубинцев. Когда я приехал, сугробы были по пояс. Очень интересная страна, очень сильный народ. Поэтому немцы не смогли войти в Москву. Очень гостеприимный народ, много курят». Про «много курят» Борис Мессерер ничего не говорит, а вот про гостеприимство – да, было такое: «Мы очень быстро подружились с Альберто, стали проводить много времени вместе. Он же был такой неприкаянный в нашей стране, здесь трудно ассимилироваться после Кубы. Мы проводили время вместе, на этой почве очень сблизились, и потом Альберто начал делать большие успехи в русском языке, потому что он все время вращался в русском обществе, с нашим балетом. Он стал быстро прогрессировать, тем более что в этой среде много профессиональных терминов, которые он все время употреблял и в разговоре с балетными, и со мной. Он вообще был как член семьи, к нему все очень тепло относились. Его во всякие компании затаскивали, которые возникали стихийно».

Сидя в знаменитой мастерской Бориса Мессерера под крышей дома на улице Поварской, я хорошо представляю себе и это время, и эти «стихийные компании». Вот небольшая комната перед собственно мастерской – с массивным столом, массивными стульями с высокими спинками, которые непременно напомнят вам стулья из оформления «Кармен-сюиты», рядом небольшая кухонька. Идеальное место для «стихийных компаний». Особенно когда все молоды и полны творческими идеями. Но главным для Алонсо (как для Плисецкой и остальных героев этой эпопеи) был балет. В предисловии к фильму-балету «Кармен-сюита», записанному в 1978 году, хореограф говорит: «Мы приступили к работе, идя прямо к теме, которая была интересна своей гуманностью с точки зрения человеческих проблем, отдельных личностей, взаимоотношений мужчины и женщины. Меня привлекла мысль Майи Плисецкой хореографическим языком рассказать историю цыганки Кармен. Не переложить на танец гениальную оперу и новеллу Проспера Мериме, нет! А создать балет на эту страстную, темпераментную музыку, весь решить его сквозь образ Кармен».

Хореографу нужен был символ, который одновременно был бы близок Кармен, был современным и резко обнажал противоречия жизни. Возникла идея противопоставить враждебные друг другу начала: механичное, бесчувственное, безличное – толпу, у которой вместо лиц маски, и человека, решившегося на свободу мыслей и чувств – Кармен. Как это сделать? Не знаю, рассказывал ли ему Борис Мессерер историю про то, как выбежала Майя на арену, чтобы выразить свой восторг выигравшему бой рехоньеро, или Алонсо это увидел в ней сразу. Жизнь Кармен, как и жизнь Майи, – на арене. Арене для корриды, где идет игра жизни и смерти. Кармен/Майя борется со всеми, кто пытается ее сломить, переделать, подчинить. Не покоряется, протестует, утверждает свое «я». «Судьба Кармен – как судьба тореро и быка, всегда на грани жизни и смерти, – объясняет Алонсо. – Стремление Кармен к свободе чувства, мысли, поступка приводит ее к конфликту, к трагедии. Нельзя жить правдой чувства среди людей, которые не следуют логике чувства». Но если жизнь Кармен – арена, где играют со смертью, эту женщину никто не увидит жертвой. Она будет драться за свою свободу. Хотя жертва в этом спектакле есть – Хозе.

«Кармен – цыганка, свободная женщина, воровка. Она всегда делает только то, что ей хочется в данную минуту, – поясняет Алонсо. – Хозе – воин. Он жил в иной системе координат, где понятие “долг” превыше всего. Он должен слушаться приказа, но нарушает все устои, потеряв голову от страсти, идет против законов солдата, лишается службы, становится изгоем, а потом теряет любовь – единственный оставшийся смысл жизни, любовь, ради которой он пожертвовал социальным статусом. У Хозе не остается ничего, кроме бешенства отчаяния. Он не солдат и не любовник. Он никто». Победить отчаяние такой силы можно только ножом, направленным в сердце той, что вызвала страсть, заставила забыть о долге. И о своем мужском – человеческом – достоинстве тоже.

«Испанцы все доводят до крайности, – говорила Плисецкая/Кармен. – И каждый момент жизни для истинного испанца – это восхождение к идеалу. Будь это любовь или свобода. Такова Кармен. Балет дышит чувственной страстью. Но это духовная чувственность. В сцене смерти Алонсо ставит танцевальный дуэт Кармен и Хозе на фоне боя быков. Тореро сражается с черным быком. Это и сюжетная подробность, и многозначительный символ, который “расширяет” границы содержания. Черный бык – традиционный в Испании символ, это и ярость, и страсть, и смерть. В нашем спектакле он символизирует еще и Рок, трагическую судьбу Кармен».

Но балет этот был, по признанию хореографа, не только историей страсти. Много лет спустя, в 2005 году, когда дышать стало легче и привольнее, он признался, что делал еще и… политический балет. Ведь он противопоставил Кармен, живущую по собственным внутренним законам, толпе – обществу, государству. Алонсо воспел не страсть (вернее, не только страсть) – он воспел подвиг духа, величие протеста одной личности – пусть и безрассудного, пусть заранее обреченного на провал – против власти грубой силы, против привычных устоев. Алонсо увидел драму любви по-новому: человек и общество, столкновение общественных и личных интересов. Но Плисецкая сказала об этом гораздо раньше: «Угнетение нравственное, моральное, посягательство на свободу личности, сопротивление, ненависть к любому насилию – эти понятия в “Кармен-сюите” наполнены большим трагизмом, нежели у Мериме и Бизе. Что ж, это и понятно: мы, создававшие балет, обладали историческим опытом нашего века».

Свой первый состав Алонсо считал идеальным, потому что «артисты понимали сердце “Кармен”, они жили в том времени». Наталия Касаткина, в первом составе танцевавшая Рок, рассказывала мне: «Мы все были в главных ролях. Каждая – Кармен. Я – Кармен. Я-то – естественно, я ее суть. Хозе – Кармен. Все были Кармен. Вот тогда и Майя была Кармен. Кармен складывалась из нас всех. Потому что Алонсо каждому объяснял, что ты вот здесь играешь главную роль. Это очень важно».

Сразу после премьеры в Большом театре 20 апреля 1967 года спектакль хотели запретить (не нужно недооценивать советских партийных чиновников: они если не увидели четко, то почувствовали политический подтекст). Но он выжил и пережил своих создателей. На Кубе, где Альберто Алонсо сделал второй вариант «Кармен-сюиты», исходя из индивидуальности и технических возможностей звезды кубинского балета Алисии Алонсо, ситуация была такой же. Беспартийного Алонсо уволили с должности директора Кубинского балета. «Ведь этот балет не только о свободе женщин. Кармен не проститутка, она цыганка, ее не волнует то, что происходит вокруг, она идет к своей свободе. Думаю, Майя это тоже чувствовала, поэтому у нас было такое стремление друг к другу».

Укрощение стихии

Первой любовью Майи был артист балета Вячеслав Голубин, тоже из знаменитой балетной династии. Его отец Владимир Голубин был солистом Большого театра и танцевал в том числе и с Суламифью Мессерер. Слава Голубин оказался, пожалуй, единственным ровесником Майи из всех мужчин, с которыми ее связывали близкие отношения. Плисецкая всегда тянулась к молодым – и в искусстве, и в жизни. В интервью по поводу вечера, посвященного 50-летию ее творческой деятельности (он прошел в Большом театре 10 октября 1993 года), она, смеясь, говорила: «Меня больше устраивает партнер, которому двадцать лет, а не сорок. Замечательный испанец Хоакин Кортес, который танцевал фламенко, – вот бы мне партнера такого…» Борис Акимов подтверждает: «Очень любила молодежь – посидеть там, поговорить… Очень любила».

Роман с Голубиным был недолгим: на репетиции «Лебединого озера» в Праге в 1947 году Майя случайно сломала ему локтем нос. Слава срочно улетел в Москву, больше они вместе не танцевали, а вскоре и отношения разладились. Как рассказывал в книге «Жизнь в балете. Семейные хроники Плисецких и Мессереров» Азарий Плисецкий, все мужчины в семье Голубиных, к сожалению, пили. Вячеслав покончил с собой, когда ему было 30 лет.

Известно и о молодом романе Майи с артистом балета красавцем Эсфандияром Кашани, наполовину персом: его отец родом из Ирана. В 1956 году из-за полуиностранного происхождения его не пустили на гастроли: вдруг сбежит? Майя тогда тоже осталась в Москве. Говорят, именно Кашани, стоя у театра с группой «неблагонадежных» артистов, провожавших коллег в Лондон, вдруг предложил: «Они все в Гайд-парк, а мы айда в зоопарк!» – и Плисецкая с оставшимися без гастролей коллегами станцевали несколько раз на сцене Большого «Лебединое озеро» так, что задыхавшуюся от восхищения публику вызывали на собеседования в КГБ: а не политический ли это демарш? Я рассказывала об этом в главе «“Лебединое озеро” как оружие».

Кашани был на пять лет моложе Майи и жил в коммуналке на Шаболовке. Отношения казались вполне серьезными: Майя познакомила Эсфандияра с мамой, его хорошо приняли в семье Плисецких. Но роман внезапно оборвался, и о причинах разрыва ни она, ни он никогда публично не говорили. В 1969 году Кашани вышел на пенсию (балетную, конечно), ушел из Большого театра и начал работать с тренером по фигурному катанию Татьяной Тарасовой. Он ставил хореографию для танцев на льду, в том числе знаменитой паре Ирина Моисеева – Андрей Миненков, дважды чемпионам мира (1975, 1977), серебряным призерам Олимпиады-1976 в Инсбруке и бронзовым призерам Олимпиады-1980 в Лейк-Плэсиде.

Во время фестиваля латвийского искусства в Большом театре Майя познакомилась с Марисом Лиепой, который был на одиннадцать лет младше. «Не увлечься Марисом было невозможно, – писал в своей книге Азарий Плисецкий. – Высокий статный красавец, очень самоуверенный, породистый, по-европейски холеный…» Роман (если это был роман) оказался ярким и стремительным. Лиля Брик, в доме которой Майя часто бывала, написала в письме в Париж своей сестре Эльзе Триоле 5 февраля 1956 года: «Майя вышла замуж за прелестного мальчика – великолепного танцовщика, и сегодня улетает с ним в Будапешт танцевать “Лебединое озеро” и “Бахчисарайский фонтан”».

Брак с «прелестным мальчиком» официально продлился всего три месяца. Многие, размышляя на тему «что это было», говорят, что брак изначально был не настоящим, а фиктивным, заключенным ради этих самых гастролей в Будапеште, куда неженатого Лиепу не хотели брать. Стал мужем Плисецкой – поехал. Но Азарий Плисецкий все же вспоминает об этом браке как о самом настоящем, пусть и очень коротком: «Майя с Марисом не ссорились, не колотили тарелки, просто очень скоро осознали, что не подходят друг другу. Официально их брак просуществовал около трех месяцев, но совместная жизнь продолжалась не больше пары недель».

В личном архиве Плисецкой, который сейчас хранится в Театральном музее имени Бахрушина, сохранилась телеграмма, которую 30 марта 1956 года Марис из Риги отправил Майе в Москву:

«Москва Большой театр Союза ССР Плисецкой Майе

Сердечно поздравляем присвоением звания Народной артистки Лиепа».

Действительно, суховато для любящего мужа.

Они еще долго танцевали вместе, но не всегда ладили в жизни и на сцене. Помните, как Михаил Лавровский рассказывал о том, как они сидели в разных углах сцены в балете «Дон Кихот»? Но все же, как говорят коллеги, Марис всегда восхищался Майей – для него лучше балерины на свете не было. Часто повторял, что от ее глаз могут загореться декорации, такой у нее темперамент.

В 1989 году популярный в Советском Союзе эстонский журналист Урмас Отт спросил Плисецкую:

– Извините, с Щедриным у вас первый брак?

– Да, – ответила она без тени сомнения.

Так, значит, брак с Лиепой был фиктивным? И поэтому не был для Майи настоящим? Однажды в программе «Судьба человека» с Борисом Корчевниковым у дочери артиста Илзе Лиепы спросили об этом. Илзе отрезала: «Они договорились о джентльменском соглашении никогда об этом не говорить. Я думаю, что мы будем соблюдать эту договоренность». Наверное, и нам гадать смысла нет. Да и не важно это уже сейчас: партнерство на сцене, даже если иногда и омрачалось разногласиями, важнее.

С главным мужчиной ее жизни Майю свела Лиля Брик – легендарная женщина, муза поэта Владимира Маяковского, в светском салоне которой (если понятие «светский салон» в принципе применимо к советской жизни) бывали самые интересные и разнообразные люди – от сотрудников спецслужб до легендарного французского актера Жерара Филиппа. Хотя, конечно, не будь балета, и Лиля Брик не помогла бы «Маюшке» (так ласково называл Плисецкую Щедрин) и «Робику» (так называли Щедрина близкие, знавшие, что при рождении ему дали имя Роберт, а потом поменяли на более русское Родион, все-таки он внук священника, и семья всегда была крепка православными традициями) встретить друг друга.

Сначала Щедрин Майю услышал: было у Лили Брик и Василия Катаняна увлечение – записывать на магнитофон голоса друзей. Плисецкая спела им балет «Золушка» Сергея Прокофьева. Щедрин, которому Брик – Катанян дали эту запись прослушать, был потрясен: балерина в этом своем «хореографическом» пении изображала и барабаны, и «звенящие флейты, и пленительные, терпкие прокофьевские мелодии». Потом он будет говорить, что у Майи абсолютный слух. Личная встреча произошла у Бриков в 1955 году. Искра как будто вспыхнула, но быстро затухла – романа не случилось. Тогда.

Но в 1958 году Родион Щедрин увидел Плисецкую в роли Эгины в балете «Спартак» в постановке Игоря Моисеева и не устоял – позвонил после спектакля и рассыпался в комплиментах. В то время по заказу Большого театра он работал над партитурой балета «Конек-Горбунок» и напросился к Майе на репетиции – посмотреть вблизи, что такое балет, чтобы «лучше понять жанр». Говорил, что это поможет писать музыку. Но Майя прекрасно понимала: дело не только в музыке. И достойно подготовилась к встрече с молодым (Родион на семь лет моложе) композитором: «Занималась я в черном обтягивающем трико – была одной из первых, кто репетировал в купальнике-эластик. Он к моей фигуре здорово подошел, выгодно выделив ее достоинства. То соблазнительные па Эгины, теперь часовая разминка в облегающем торс одеянии! На Щедрина обрушился ураган фрейдистских мотивов». А он и не отрицает: действительно обрушился. Разве может кто-то устоять перед Майей? Он и не пытался: «Я, как теперь модно говорить, “запал” окончательно. Я был очень настойчивым – когда мужчине нравится женщина, его мало что может удержать. И Майя ответила мне взаимностью. Меня считают большим любителем балета. Но это не так. До сих пор балетоманом я себя назвать не могу. Я – майяман».

В семье Плисецких Щедрина встретили с распростертыми объятиями: «Мы с Аликом обрадовались появлению в нашем доме Щедрина, – пишет в своей книге Азарий. – Приняли его как третьего брата. Подкупали не только природное обаяние, легкость и талант, но и сходство увлечений. Так же как мы с Аликом, Щедрин любил лодки, автомобили, водные лыжи, занимался спортом, поэтому общий язык с новым ухажером сестры был найден моментально. К тому же ему удалось невозможное – укротить стихию по имени Майя, за что к нему сразу очень прониклась и мама. Она непрестанно переживала за дочь, буйный и взрывной характер которой часто толкал ее на необдуманные поступки. Когда она “взбрыкивала”, мама обреченно констатировала: “Ну вот, Майечке опять вожжа под хвост попала”. Щедрин с самого начала уверенной рукой взялся за эти вожжи и всю их с Майей совместную жизнь мастерски справлялся с ее неконтролируемым и спонтанным характером».

Но если Плисецкие Щедрину обрадовались, вторая главная женщина его жизни – мама Конкордия Ивановна Щедрина – соперницу не жаловала. «Она очень ревновала Родиона к Майе и поначалу всячески противилась их связи, – утверждает Азарий Плисецкий. – Как и каждая мать, она была абсолютно уверена, что находиться рядом с ее сыном – большая честь, которой достойна не каждая женщина». Мне рассказывали люди, знакомые с ситуацией, что скандалы Конкордия Ивановна, прибегавшая в квартиру к жившим буквально за Большим театром Плисецким (сама она работала старшим экономистом в бухгалтерии Большого), случалось, закатывала знатные. Но ни Родиона, ни Майю это не остановило.

Плисецкая и Щедрин поженились 2 октября 1958 года. Невеста потом признавалась: это была ее инициатива. Родиона штамп в паспорте не слишком интересовал, а вот Майе этот брак был нужен: ей и министр культуры СССР Екатерина Фурцева прямо говорила, что «к замужним доверия больше», и этак по-женски, по-дружески (но на самом деле начальственно-настоятельно) рекомендовала выйти замуж, чтобы получить возможность выезжать на гастроли за рубеж. У Щедрина ситуация была прямо противоположная: как вспоминал позднее сам композитор, на репетиции какого-то концерта к нему подошел заведующий сектором музыки ЦК КПСС Б. М. Ярустовский и заявил без обиняков: «Нам сообщили, что у вас роман с Майей Плисецкой. Надеюсь, вы не собираетесь на ней жениться. Вы испортите себе репутацию». Но любовь победила. «Благодаря Родиону с Майи сняли ярлык шпионки», – заявит потом Азарий. И на гастроли она действительно поехала, и в немалой степени именно благодаря Щедрину, но об этом я расскажу в соответствующей главе. «Он находился на лучшем счету у советской власти, чем Майя, – признавала Суламифь Мессерер, – и даже сам факт их брака Майе сильно помог, как и светлая голова Робика».

Но тогда, в октябре 1958 года, никто вокруг (а возможно, и они сами) и предположить не мог, что они проживут вместе 57 лет. Щедрин вспоминал: «Мы пошли в ЗАГС Киевского района города Москвы, и нам поставили печати в паспорта, тогда это делалось сразу. Потом в гастрономе “Украина” купили бутылку водки, сыр, докторскую колбасу, хлеб и пошли к Лиле Брик, которая жила с Василием Катаняном в нашем же доме. И провели у них запомнившийся день, ушли глубоко за полночь. Вот такая непритязательная у нас была свадьба». Эльза Триоле, узнав о ней, радостно написала сестре Лиле в Москву: «Очень мне нравится, что Майя с Щедриным поженились!»

Но нравилось не всем. Азарий Плисецкий вспоминал, что когда «вопреки желанию Конкордии Ивановны Родион и Майя все-таки расписались, она стала завидовать успехам Майи, получавшей все свои звания раньше Щедрина». Народной артисткой СССР Майя стала в 1959 году, Родион – в 1981-м, лауреатом Ленинской премии Майя стала в 1964-м, Родион – в 1984 году. В 1985 году Плисецкая стала Героем Социалистического Труда, Щедрин этого звания удостоен не был, зато у него есть Государственная премия СССР (1972) и две Государственные премии России (1992, 2018). Сами они вряд ли мерялись званиями, но стали едва ли не единственной семьей в СССР (а потом и в России), в которой и муж, и жена – народные артисты СССР, и оба – полные кавалеры ордена «За заслуги перед Отечеством». Зря все-таки волновалась Конкордия Ивановна.

Если сегодня вы придете в Музей-квартиру Майи Плисецкой и Родиона Щедрина на Тверской улице в Москве, то увидите, что на прикроватной тумбочке в их спальне стоит фотография Конкордии Ивановны. Как бы ни складывались отношения свекрови и невестки, две главные женщины Щедрина всегда были рядом с ним. Да, и обе в спальне. Кстати, один из самых популярных вопросов от посетителей музея – кто с какой стороны кровати спал. По-моему, очевидно: вряд ли бы Майя стала держать портрет свекрови на своей тумбочке.

Восемнадцатого сентября 1960 года в Большом театре прошла премьера балета «Конек-Горбунок» – того самого, ради которого Щедрин напросился на репетицию к Плисецкой, ставшую судьбоносной. Понятно, что партию Царь-девицы Плисецкая и танцевала. «Музыка к балету “Конек-Горбунок” моя ранняя, очень ранняя работа, – говорил Щедрин через 25 лет после постановки. – Но работа этапная, важная для моего творческого самоутверждения, многое в жизни моей определившая. Работа, на которой “поймал” я в свои музыкантские руки неземную Жар-птицу – Майю Плисецкую. Ей эта партитура и посвящена…» Это была первая партитура, посвященная Майе. На ней написано просто – «Майе Плисецкой». Потом пошло по нарастающей: на партитуре балета «Анна Каренина» – «Майе Плисецкой, неизменно», на партитуре «Чайки» – «Майе Плисецкой, всегда», на партитуре «Дамы с собачкой» – «Майе Плисецкой, вечно». «Вечно» – ко многому обязывающее слово. Щедрин прекрасно понимал, что оно означает. Плисецкая тоже знала: «Мне кажется, что до него я творила в некоем вакууме, просто плыла по течению творческой жизни и, честно говоря, не очень задумывалась о том, что будет в будущем. И вот он смог организовать меня и как человека, и как актрису. Многим может показаться, что все довольно просто: Щедрин пишет музыку к балетам, а Плисецкая их исполняет. Далеко не так. Все сложнее, значительнее и выходит за рамки “автор – исполнитель”. Наше духовное родство возникло благодаря тому, что Щедрин полностью понял мои творческие устремления, желание делать что-то совершенно новое, непохожее на то, что я делала раньше. Все то, о чем думала, мечтала, может быть, и не всегда осознанно, он сумел понять и реально воплотить в жизнь. Уж не говорю о том, что, написав музыку к “Кармен-сюите”, “Анне Карениной”, “Чайке”, он продлил мою творческую жизнь, причем жизнь, наполненную глубоким содержанием».

В самом начале отношений с Щедриным Плисецкая забеременела. Но сделала аборт, и историю эту не скрывала: обо всем написала в своей книге. Как и о том, что это было ее решение, которому Щедрин был не слишком рад, но – принял. Много лет спустя он говорил: «В прошлое не всегда хочется заглядывать, потому что ничего не можешь скорректировать. Только себя растравлять. Балет предусматривает помимо всего прочего замечательное телосложение и отличную физическую форму. После родов с любой женщиной происходят изменения. Многие балерины потеряли свою профессию. Хочешь не хочешь, и Майя Михайловна пишет об этом в своей книге, надо было делать выбор». И она сделала. Но тогда еще, надеялся Щедрин, тема не была закрыта окончательно: «Несколько раз мы обсуждали этот вопрос. И каждый раз Майя обещала: вот станцую это, вот отрепетирую то». Но – не сложилось: Плисецкая не хотела рисковать. И не только карьерой: «Мы бы заботились только о нем, думали только о нем, жили бы только ради него. А я тогда к такой жертвенности не была готова. Рождение ребенка – это минимум один пропущенный год карьеры. Я была не уверена в том, что, испортив фигуру и пропустив год, смогла бы вернуться на сцену. Риск был огромен. И я не рискнула». Сегодня балерины легко рожают, быстро возвращаются и в форму, и в театр. Например, у народной артистки Республики Беларусь, примы-балерины Большого Ирины Еромкиной трое детей и выдающаяся балетная карьера. У артистки Мариинского театра Олеси Сарафановой четверо детей. Мир – и балетный в том числе – сильно изменился с тех пор, как Плисецкая была в нем главной звездой. Жалела ли Майя Михайловна о том, что у них с Щедриным нет детей? Этого мы никогда не узнаем. Елена Радченко, балерина и жена первого Тореро, вспоминает, как однажды они оказались вместе в лифте, когда Елена была беременна:

– Вот казалось бы – Плисецкая, такая глыба! Вы знаете, что она сделала? Я стою с животом: «Ой, такая лапочка, какая прелесть!» – и показывает, как Майя Михайловна тянулась губами к ее животу. – Представляете? Это Плисецкая!

– Вообще она детей не любила, – вмешивается Сергей Радченко.

– Она очень трогательная была.

Любила или нет, но, например, игрушки детям белорусского хореографа Валентина Елизарьева после их совместной работы в фильме «Фантазия» возила даже из Японии. Много игрушек, целые чемоданы – они долго потом хранились в семье.

Тема детей Плисецкой самым неожиданным образом вновь всплыла в 1999 году, когда одна дама (не буду называть ее имя, дабы не делать рекламы) объявила, что в 1976 году Майя Михайловна тайно родила ее от внебрачной связи с художником Большого театра Валерием Левенталем. Вся эта история – выдумка от начала до конца: Плисецкой было уже за 50, и во время «родов» она была на гастролях в Австралии. Майя подала в суд, прошла экспертизы, установившие: она никогда не рожала. А вот анализ ДНК сдавать отказалась: «На всех моей крови не хватит!» Левенталь отмолчался. Впрочем, самозванку он и не интересовал.

Уж сколько раз Плисецкую со Щедриным «разводили», уж сколько судачили об их браке! Говорили, что «Щедрин въехал в Большой театр на Плисецкой», что на самом деле неправда: заказ на балет «Конек-Горбунок» Родион Константинович получил еще до знакомства с Майей Михайловной. Да и был к тому времени не только знаменитым, но и состоятельным композитором: катал возлюбленную на машине, которую купил на авторские отчисления от песни «Не кочегары мы, не плотники», которую пела вся страна. С годами Майя Плисецкая говорила: «Я живу ради него, так же как он – ради меня. Это необыкновенный человек с необыкновенным отношением ко мне». Щедрин признавался: «Наши отношения мне кажутся идеальными. Мы во всем помогаем друг другу. Однажды меня спросили, не мешает ли мне, что иногда меня воспринимают лишь в качестве мужа Майи Плисецкой. Я ответил, что не ощущал такой ситуации. Впрочем, был такой случай. Один очумелый балетоман все требовал, чтобы Майя Михайловна подписала ему фотографию, а ее не было в Москве, и я так рассердился, что расписался на ней: “Муж Майи Плисецкой”. Он был шокирован, но потом, видно, решил, что, может, для коллекционера в этом есть своя прелесть».

И Плисецкая, и Щедрин, как утверждают хорошие знакомые звездной пары (но не все из них готовы подтвердить свои слова под включенный диктофон; случалось, после дозы откровений они говорили мне: «Но если вы сошлетесь на меня, я буду все отрицать»), были людьми… скажем так, увлекающимися. И уж если не романы, то флирт случался у каждого, и не однажды. Ревновал ли Родион Майю?

«Конечно, во мне всегда присутствует все то, что заложил в мужчине Господь Бог. Но у нас отношения превосходнейшие.

– Как удается сохранить их?

– Мы ничего не пытаемся делать специально. Все идет само по себе. Я смотрю на многих моих знакомых и вижу, как часто их друг в друге все раздражает: как кто держит вилку, сидит, говорит. Меня, наоборот, все умиляет в Майе. Как она говорит, как она встает со стула, как звонит по телефону, как открывает дверь, как она себя ведет, когда утром просыпается. Смех ее мне нравится. Мой у нее тоже не вызывает отрицательных эмоций. Я думаю, что это естество. Намерено искать какие-то рецепты, чтобы сохранить свои отношения, – мне кажется, их на свете нет».

В своей биографической книге Щедрин признавался: «Ходить надутой, затаившей злобу, с перекошенной “ведьминой” физиономией ей совсем несвойственно. Тут уж позавидуйте мне, господа мужчины, сполна! Это редкое для женской половины человечества достоинство так облегчает совместную супружескую жизнь. Должна быть Любовь. И все! Только обязательно с большой буквы. Без всяких “но” и “если бы”. Когда за любимую горой. Когда можешь стерпеть даже упреки – “карьеру сделал благодаря жене”, и обидное прозвище, пущенное по кулуарам коллегой: Салтыков-Плисецкий».

Сама Майя признавала: «Бывает, творческие люди, даже близкие, как-то завидуют друг другу. С ним этого не может быть. Он болеет за меня как никто». А на вопрос «чем гордитесь?» отвечала: «Мужем – я им постоянно восхищаюсь».

Идиллия? Похоже. Но лично я в идиллические отношения (любые) не очень верю: есть то, что видят окружающие, и есть то, о чем знают только двое. Или трое.

О флиртах друг друга они, как правило, знали. Окружающие тоже. Многие ждали скандалов и развода, но ни того ни другого не было. Как вспоминает народная артистка СССР Маргарита Дроздова: «Родион Щедрин на эти разговоры с улыбкой кивал: “У меня потрясающий вкус, я могу понять мужчин, которые, когда Майю видят, сходят с ума. Я сам в свое время сошел с ума!” Майе Михайловне просто требовалось для творчества поклонение сильного пола».

У звезды должны быть поклонники – конечно. Народная артистка РСФСР Наталия Касаткина, первая исполнительница партии Рока в балете «Кармен-сюита», говорила мне:

– Я могу сказать только, что это одно целое. Мы жили вместе в Снегирях. Он спускался вниз ловить рыбу. И они приходили к нам. Оба рыжие, конопатые, такие смешные. Это один организм – Родион и Майя. Я знаю, что там… Мне много вопросов задавали, и я на них никогда не отвечаю.

О романе Щедрина с швейцарской актрисой австрийского происхождения Марией Шелл знали все. И Майя, конечно, тоже. Ей это очевидно не нравилось, но поделать она ничего не могла – только ждать. Почему «очевидно»? Когда в феврале 2020 года я была дома у Родиона Щедрина в Мюнхене, мы, конечно, говорили о Майе Михайловне. Чтобы понять, какой она была на самом деле, Щедрин посоветовал посмотреть документальный фильм 1987 года «Майя Плисецкая – знакомая и незнакомая». Сказал, что в этом фильме она больше всего похожа на себя настоящую. Я, конечно, посмотрела. В самом начале фильма есть кадры, снятые в Литве, гражданство которой Плисецкая и Щедрин получили почти сразу после распада Советского Союза. У них была усадьба в Тракае, куда они любили приезжать летом. Кадры сняты в микроавтобусе – автобус едет, а две женщины в кадре слушают популярную тогда итальянскую эстраду и пританцовывают. Вернее, танцует одна – ворожит руками, которые весь мир называет волшебными. Напротив Майи сидит и широко улыбается Мария Шелл. Она, конечно, не танцует: кто осмелится конкурировать с несравненной? Есть в этой сцене какая-то неловкость, нарочитость – и в извивающихся руках Плисецкой, и в улыбке Шелл. Две женщины, любящие одного мужчину, находятся в замкнутом пространстве и делают вид, что все хорошо, – цивилизованно, по-европейски, без скандалов.

В книге «Я, Майя Плисецкая» балерина упоминает Марию Шелл несколько раз. Например, рассказывая об эпизоде, когда накануне премьеры балета «Дама с собачкой» ее партнер Борис Ефимов неожиданно простудился и это могло сорвать спектакль. Она позвонила Щедрину, и ее муж тут же приехал с Шелл, которая дала Борису таблетку, после которой он смог танцевать. Еще она пишет, что у них с Щедриным дома была такса Бати, которую подарила Мария Шелл.

Это была не первая такса, которую Шелл дарила возлюбленному. В 1960 году на съемках фильма «Симаррон» у нее случился бурный роман с Гленном Фордом – роковым мужчиной Голливуда, у которого были романы почти со всеми партнершами по съемкам. В 1981 году, когда от краткосрочного романа остались лишь воспоминания (но, судя по всему, хорошие), Мария подарила Гленну таксу по кличке Бисмарк. Он настолько полюбил пса, что после того, как тот умер, завещал его кремировать, а прах сохранить, чтобы потом, когда и сам умрет (что случилось в 2006 году), объединить прах и похоронить вместе.

Но, конечно, ничего подобного с подарком Марии Шелл Щедрину – таксой Бати – и быть не могло, ведь у Щедрина была Плисецкая, которой пришлось терпеть соперницу (и я не Бати имею в виду). Мария Шелл любила Родиона Щедрина истово и безоглядно и надеялась на то, что с женой он разведется. Почему я так в этом уверена? Потому что читала ее письма, адресованные Щедрину, которые он среди прочих документов передал в архив Государственного центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина.

«Любовь моя, сейчас почти 8 часов вечера, и ты все еще прекрасно и мирно спишь без боли. Я так благодарна за этот день. Это был прекрасный день. Длинный и хороший – с тобой. Я немного поработала и слушала твое дыхание. Может быть, ты поспишь до завтрашнего утра. Я приду рано, чтобы увидеть твои глаза. Сейчас я подожду, пока стемнеет, чтобы быть уверенной, что ты проспишь до утра. Если тебе будет что-то нужно, нажми на красную кнопку, а если ты проснешься ночью, пожалуйста, позвони мне в любое время, когда захочешь. Я дома, а телефон стоит рядом с моим спящим ухом, которое ждет услышать твой голос».

По-видимому, это трогательное и заботливое, но не датированное, письмо написано, когда Родион Константинович лежал в больнице: Шелл упоминает медсестру и прошедшую операцию. В одном из интервью об этой операции и роли Шелл в ней говорит и Майя Плисецкая: «Она просто спасла жизнь Щедрину, когда нужна была срочная операция в Германии. Вместе с профессором Эглертом нашла в этот же день самого лучшего врача. На нее молиться надо».

«Мой Родион, моя любовь, спасибо за невероятные дни, спасибо за твою любовь», – читаю в записке, написанной на визитке Марии Шелл. Короткие записки она писала на своих визитках, зачеркивая фамилию и оставляя только имя, а под ним рисовала сердечко. Вот еще одна: «Последнее слово любви. Пусть все будет хорошо, будь счастлив. Пусть я буду жить в твоем сердце… Однажды я буду в твоих руках… Благословляю тебя каждое мгновение моей жизни». Звучит как расставание? Может быть. Выбирая между двумя женщинами – Майей Плисецкой и Марией Шелл, – Щедрин выбрал Майю.

В 1991 году Шелл попыталась покончить с собой. Было ли тому причиной разбитое сердце? В одном интервью Щедрин говорил: «Когда с Марией случился душевный кризис, меня уже три месяца не было в Германии. Обо всем я узнал в Англии из газет. Так что в этом смысле у меня есть алиби». Значит, он понимал, что алиби ему нужно. А Плисецкая говорила в интервью: «Мария Шелл очень больной человек. Она не раз пыталась наложить на себя руки. Ее любимый племянник покончил с собой. Это есть в семье. Это большая трагедия. Марию можно только пожалеть, потому что она очень добрый человек».

Накануне золотой свадьбы Майя Плисецкая говорила в интервью газете «Комсомольская правда»: «Он меня любит так же, как и любил. Отношение такое, что лучше быть не может. И это естественно. Потому что всю жизнь делать вид невозможно. Когда-нибудь это проявится. В чем-нибудь. Просто мы любим друг друга, вот и все. Это очень трудно, но и просто». Признавалась, что характер у нее трудный, а на вопрос «кто в семье лидер?» отвечала, не задумываясь: «Я думаю, что он лидер. Потому что больше я его слушаю». Этот ответ у людей, не вхожих в семью, вызывал как минимум удивление: как же так – пассионарная, резкая в словах и поступках Майя признает лидерство за внешне спокойным и как будто на первый план не стремящимся Щедриным? Именно так: «Я готова молиться на него. Родион Константинович – вся моя жизнь. Не было бы его, не было бы и меня».

«Майя с Робиком обожают друг друга – смотреть приятно, и им есть о чем поговорить», – писала Лиля Брик своей сестре Эльзе Триоле в Париж еще в самом начале официальных отношений Майи и Родиона, в марте 1960 года. На вопрос о том, хорошо ли жила звездная пара, племянница балерины Анна Плисецкая говорила: «Примерно как Любовь Орлова и Григорий Александров. Должна быть красивая пара. Кто будет спрашивать, какие там взаимоотношения? Он порой жестко с ней разговаривал, и она его слушалась».

Дмитрий Брянцев, артист балета, ставший известным хореографом (кстати, один из двоих, кого в беседе со мной Щедрин назвал по-настоящему музыкальными, другой – Валентин Елизарьев), вспоминает, как, уверенный, что весь щедринский мир вращается вокруг Майи, был удивлен, почти потрясен, обнаружив, что на самом деле все ровно наоборот. «Когда я сам начал ставить балеты, мне передали весьма лестное предложение Плисецкой сделать что-нибудь вместе (Брянцев поставил балет Родиона Щедрина «Конек-Горбунок» в Риме, когда там балетной труппой руководила Майя Плисецкая. – И. П.). И вот мы мило беседуем с Майей Михайловной, она оказалась очень обязательной. Есть у нее что-то такое змеиное – в пластике, во взгляде, в поведении… Конечно, я сразу попал под этот магнит. Мы ждали “Робика”, чтобы послушать кое-какую музыку. Майя Плисецкая – суперженщина, суперактриса. Мир создан вокруг нее, и, видимо, “Робик” возвращается домой тоже единственно ради нее. Для меня это было очевидно. Поначалу так оно и казалось: мы перешли в квартиру-кабинет Родиона Константиновича, послушали “Всенощную” Рахманинова… Музыка звучала, время шло, настроение Щедрина менялось. На очередную просьбу поставить что-то еще он выключил технику и сказал: “Майя! Если тебе безразлично твое время, то у меня его не так много. И о приходе Димы меня надо было предупредить заранее. А теперь оба – в ногу!” И мы отправились из кабинета: Майя, на цыпочках, впереди, я – следом».

Щедрин признает: у него характер тоже не самый простой: «Сколь я друг, столь и враг хороший. И я с углами, не овальный. Это и про меня строки Павла Когана: “Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал”. Бываю также излишне упрям и недипломатичен. Майя Михайловна в таких случаях любила говорить, что я “кручу ручку” – на своем настаиваю. Но как раз ей-то я почти всегда уступал и почти всегда делал это с удовольствием».

Правда, другие мужчины, дружившие с Майей Михайловной (именно дружившие – да, я верю в возможность дружбы между мужчиной и женщиной, потому что и сама дружу со многими), рассказывали мне истории, подобные той, что поведал Дмитрий Брянцев. Если мужчины долго засиживались в гостях в квартире на Тверской (а такое бывало не раз), Родион Константинович мог запросто войти в гостиную и сказать: «Аудиенция окончена». И она действительно тут же заканчивалась.

Валерий Лагунов рассказывал, что Майя Михайловна после переезда в Мюнхен скучала: в отличие от Щедрина, говорящего на английском и немецком (причем оба эти языка он выучил сам), имеющего обширные личные и деловые связи, ее круг общения был ограничен. Бывало, созванивалась с московскими друзьями, а потом резко прерывала разговор: «Он пришел».

И все же Лагунов Щедрину благодарен:

– Он жестко сечет все, очень жестко. Он меня не воспринимал. На своей основе стоит очень плотно, не пробьешь. Я безумно рад, что он вот так ее поддерживал. Это очень важно было, понимаете, ее бы сожрали. Слишком большой талант. Молодец, что поставил памятник. Спасибо ему, низкий поклон. Я преклоняюсь перед ним, что он так ее продержал до конца дней. Хороший муж. И вообще последние сорок лет они просто насмерть стояли друг за друга. Мне это очень нравилось. Без него она бы ничего не имела. Все спектакли закрывали, а он приходил к Фурцевой с блокнотом и говорил: «Екатерина Алексеевна, вот “Кармен”, вот вы закрыли этот спектакль, а я пришел, чтобы записать, что вам не нравится. Мы вам покажем второй раз». Так же с «Анной Карениной» было. Уланова сидела с Фурцевой, говорила, что это плохо и так далее. Почему она это сделала? Ревность! Пятнадцать лет существовал спектакль. И аншлаги, и другие танцевали балерины, Кондратьева танцевала замечательно. Ревность какая-то, понимаете. Потому что Майя тут выступила еще и балетмейстером.

Родион Константинович был для Майи Михайловны несомненным авторитетом, и именно этим (хотя и любовью, конечно, тоже) объясняется ее безоговорочное ему подчинение. Помните, в главе «Школа и класс» я цитировала слова Плисецкой о том, что если она – своевольная и своенравная – кому-то подчиняется, то по одной причине: если этот человек для нее – авторитет. И называла Щедрина одним из пяти людей, которых сама себе назначила в авторитеты: «Щедрин говорил мне такие замечания, как ни один балетный педагог. И все по существу. Когда я не обращала внимания, потом жалела. У него интуиция».

Я познакомилась с Родионом Константиновичем в феврале 2020 года, когда пришла брать интервью для книги о Валентине Елизарьеве. Мы говорили о фильме «Фантазия» (вы прочитаете это интервью в главе «Драма в кино»), и все мои попытки уйти в сторону от этой «генеральной линии» Щедрин пресекал на корню: «Я не буду перед вами исповедоваться». Но о Майе говорил нежно, с любовью и много.

– Я видела несколько ваших телевизионных интервью вместе, и видно, что вы очень нежно друг к другу относитесь.

– Но это правда. Это было, без сомнения, было. По существу, знаете, кроме отца и матери меня никто в жизни так не любил, как она, я могу это сказать, положа руку на сердце.

В интервью после открытия памятника Плисецкой на улице Большая Дмитровка в Москве Щедрин сказал: «Я бесконечно рад тому, что моя жизнь – жизнь счастливого человека. У меня была великая жена, с которой у меня были исключительные отношения. Мы понимали друг друга с полуслова. Я отношу это главным образом к ее характеру, к ее терпимости. Я был счастлив с ней безмерно, бесконечно. Мне с ней было всегда интересно. Каждая минута была наполнена тем или иным событием. И конечно, на творчестве это не могло не сказаться. Мы друг друга обогащали и человечески, и, наверное, каждый в своей профессии. Так сложилась жизнь. Но я думаю, что в моей музыке есть и то, о чем каждый человек всегда думает, – то, что все не вечно. Как в моей опере “Боярыня Морозова” по “Житию протопопа Аввакума” говорится: “Яко это человек, если он не видел смерть”. Ну что делать. Это, конечно, бесконечно неисправимо больно. Это жизнь».

В их мюнхенской квартире Майя по-прежнему живет. Одна стена в гостиной – та, возле которой стоит рояль, – похожа на иконостас: вся в фотографиях любимой жены. А под ними, на рояле – живые цветы. «Можно мы сфотографируем?» – спросила я. Родион Константинович подумал немного: «Нет, наверное, не стоит. Очень личное».

Акт второй. Первая балерина

Характер

О этот знаменитый плисецкий характер! Легендарный, кажется, не меньше, чем ее танец. И такой же своевольный. Как не боялась она танцевать, отходя от хореографического текста, поставленного балетмейстером, и изменяла таким образом спектакль – часто навсегда, – так, не боясь, шла и по жизни. Хотя причин для страха на самом деле было много. Просто, похоже, в детстве ей никто не объяснил, чего – и особенно кого – нужно бояться. Или родители объясняли, но она эти объяснения проигнорировала – характер! И так выбрала себе судьбу.

О том, что у Майи Михайловны характер… как бы это помягче выразиться… сложный, наслышаны, кажется, все. Да и сама она секрета из этого не делала – это, кстати, тоже часть характера: говорить напрямую. Отвечала на вопрос об основной черте своего знаменитого (иногда печально знаменитого) характера: «Спонтанность». Не зря ее называли стихией. Легко загоралась, легко взрывалась, могла смести все на своем пути.

Тетя Суламифь Мессерер, с которой, как мы помним, отношения категорически разладились (и по причине характера тоже), вспоминала: «Знаю: как любого публичного человека, ее критикуют. Что, мол, конфликтная в отношениях с людьми, нетерпеливая, ждать не умела никогда, резкая, часто без причины. Что-де может очень обидеть, просто так, бездумно, несправедливо. Возражу: во-первых, она потом иногда страшно раскаивалась. Во-вторых – легко критиковать, однако не мешает взглянуть и на себя в зеркало… Но главное, будь она иной – как знать? – мир, возможно, не обрел бы великой артистки».

Эльза Триоле, в доме которой Майя Плисецкая жила во время парижских гастролей 1961 года, писала Лиле Брик: «Конечно, как всякая истая звезда, она абсолютно эгоцентрична. – И тут же добавляла со знанием дела: – А то бы она своего искусства не одолела». Зато сама Плисецкая своей парижской жизнью у Арагона – Триоле была очень довольна: «Заходила ко мне прехорошенькая Маичка, – писала Лиля Брик сестре. – От тебя в восторге и счастлива, что жила у вас». Так, может, такой характер и нужен талантливому человеку, чтобы пробиться на самую вершину, чтобы пробить все препятствия? И не будь у нее (а еще у тетки ее Суламифи) такого характера, судьба сложилась бы иначе? «Она прожила очень тяжелую жизнь», – врезались мне в память слова народного артиста СССР и Беларуси, знаменитого хореографа, художественного руководителя Большого театра Беларуси Валентина Елизарьева. И ведь это действительно так. Дочь врагов народа: отец расстрелян, мать в лагере, а она еще совсем ребенок. Такое кого угодно могло сломить, но не Суламифь и Майю. Мессереры и Плисецкие из очень крутого теста сделаны. «Боже мой, какая сила была в этом ребенке! Ее красота все равно всех накрыла. Ее талант все равно всех накрыл», – говорит народная артистка СССР Людмила Семеняка. Что стало бы с Майей, если бы не этот – бойцовский – характер?

Морис Бежар, один из самых любимых ее хореографов, говорил: «Плисецкая – бунтарка. Этим она меня всегда привлекала. Но в работе она невероятно организованный человек. Как-то Майя сказала: “В балете гораздо важнее голова, чем ноги и шея”. Я согласен. Плисецкая фантастически образованна, у нее энциклопедические знания о музыке, литературе, живописи». Хотя сама она призналась однажды, что «духовно развилась поздно».

«Дорога у меня и в жизни, и в творчестве никогда не была гладкой, как думают многие, – признавалась Майя. – Виноват во многом мой импульсивный характер. Я всегда говорила открыто о том, что мне нравится, а что – нет. Не питаюсь слухами, имею свое мнение, даже если оно кажется некоторым неверным. Я по натуре максималистка. Говорят, Майя Плисецкая резка в своих суждениях. Но я ни в коем случае не нападаю первой. Просто отвечаю громко, а не шепотом».

Она говорила, что человек рождается с определенным характером, «но если человек целеустремленный, он сам сможет направить свою судьбу». Именно так с ней и было. Майя с детства любила театр и танцевать (разве могло быть иначе в ее семье?), и, несмотря на природную лень (в которой не стеснялась признаваться), добилась таких высот в профессии, которые мало кому покорялись и до, и после. И это несмотря на то что, по воспоминаниям партнера по сцене Александра Богатырева, ни одна премьера не далась ей «без борьбы. Наверное, мало кто сильнее усложнял себе жизнь, но и ни у кого на счету не было столько побед, как у Плисецкой».

Своевольной была с самого детства: «Дисциплина с ее узаконенными рамками, роль прилежной девочки – не для меня, не для моего характера. Я всегда сопротивлялась чему-то установленному. Это чувство осталось во мне и сейчас и сыграло определенную роль в моей артистической жизни».

– Каждый человек становится таким, каким его делает судьба, окружение, жизнь, – объясняет Валерий Лагунов. – У Плисецкой была с самого начала сложнейшая судьба. Она знает, что такое плохо, знает, что такое горе, что такое трагедия, знает, что такое гибель расстрелянного отца. Мать… Она в одиннадцать лет ездила в этот Чимкент со своим дядей навещать мать (кстати, в своей книге Майя даже не обмолвилась, что была в этой поездке не одна. – И. П.). Она знает, что это такое – плохо. Поэтому у нее все это откладывается, она смотрит на жизнь по-другому совершенно, чем мы, которые этого не испытали. У нее нет никакой фанаберии, что я вот гениальная балерина, – вообще это отсутствует.

– Но она же осознавала, что она гениальная?

– Знала, да, потому что признание было уникальное. Нельзя остаться безразличным, когда вместе с ней танцуешь. Это же уникальная совершенно женщина. И простая поэтому. Потому что жизнь была трудная. Характер, конечно, трудный, сложные отношения с родственниками, на то свои были причины. Вот я, например, из простой семьи, я никто, понимаете. Я был просто способный с детства. Она уделяла мне внимание всю свою жизнь. Почему?

– Видела в вас талант?

– И талант, и способности.

– Она хорошо относилась к чужому таланту?

– Конечно. Более того, всегда поддерживала.

– У нее не было зависти?

– Абсолютно отсутствовала зависть.

То же самое говорит Александр Фирер:

– Она не карьеристка, и ни грамма в ней не было никогда никакой зависти. Она умела восхищаться другими. Это ей завидовали. Ей очень многие завидовали. Сама Майя Михайловна всегда говорила: «Есть ведущие и завидущие».

Екатерина Максимова, сама выдающаяся балерина, которую Плисецкая называла в числе своих любимых, признавалась, что – да, завидовала: «Могу признаться, что порой даже завидовала, и очень, например, Майе Плисецкой: ее дивным рукам, ее длинной шее, масштабности ее танца, но это была зависть от восхищения. А восхищение не может породить злобу, желание сделать или сказать какую-то гадость. Наоборот, прекрасные исполнители вдохновляли меня танцевать как можно лучше».

Валерий Лагунов во время нашего почти двухчасового разговора о зависти говорил не раз. О том, что в театре зависть и ревность – дело привычное. Что артисты, особенно в балете, могут ревновать и завидовать многому: и физическим данным (большому прыжку, красивым ногам, гибким рукам), и зрительской любви, и официальному признанию – когда звания, медали и ордена, и публикациям в газетах, особенно иностранных. Плисецкую о зависти, случалось, спрашивали. И она отвечала: «Я вам скажу без хвастовства: мне нечему завидовать. Господь дал мне способности и неплохие данные, в Большом театре я перетанцевала уйму балетов, у меня, похоже, мировая слава. И главное – у меня прекрасный муж, чего же мне еще желать?»

Конечно, встречаясь с «прекрасным мужем», я не выдержала и спросила:

– Я читала книгу «Я, Майя Плисецкая». Создается впечатление, что у Майи Михайловны был очень непростой характер.

– А у вас простой? – ответил Щедрин моментально и резко. Я растерялась и показала на сидевшего рядом своего мужа (он пришел, чтобы сделать фотографии):

– Это надо у него спросить.

– Я уверен, что непростой. Женщины вообще не могут быть с простым характером. Тогда это уже что-то другое, – отрезал Родион Константинович и продолжил, возвращаясь к жене: – Но для меня ее характер был простой, если мы прожили пятьдесят семь лет без каких бы то ни было конфликтов. Она была закрытый человек к чужим, а к близким была абсолютный воск.

В одном из интервью он дал жене более развернутую характеристику: «Майя была бесконечно доверчива, бесхитростна, прямодушна, искренна, сильна и так одновременно хрупка, и при этом беспощадно объективна, правдива, взыскательна и справедлива в человеческих оценках, а уж в своей профессии – профессионал высочайшей пробы».

Сама Майя Михайловна сложность своего характера осознавала, но исправить вроде как не пыталась. Ну, знаете, как родители иногда, бывает, говорят: вот это и это в твоем характере, в твоих реакциях неправильно, исправляй! Многие пытаются, работают, что называется, над собой. Но не Майя. Говоря о своих отношениях с Щедриным, она признавалась: «Наверное, со мной ему иногда бывает трудно – я человек не очень терпеливый. Вот японцы говорят: “Терпение – это сокровище на всю жизнь”. Я, к сожалению, этим сокровищем не обладаю. Но ни словом, ни намеком он никогда не дал мне этого понять».

Нетерпеливость эта ее, бывало, подводила. Потом, случалось, она об этом жалела: «Я любила, чтобы сразу все получилось. Якобсон мне говорил: “Ты хочешь, чтобы через пять минут все вышло! А так не бывает!” А у меня если что-то трудное не выходило, я делала другое. Я не добивалась. Ничего хорошего в этом нет». Странно слышать это «не добивалась» от человека, поднявшегося на вершину – для многих и сегодня недосягаемую – в своей профессии. «Майя – необыкновенно, необыкновенно талантливый человек! – писала Екатерина Максимова в своей книге «Мадам “Нет”». – То, что Плисецкая дала балету, несравнимо с творческим вкладом других артистов. Ее феноменальные прыжки, великолепные аттитюды – ничего подобного до нее никто сделать не мог! То, как она творила, как она рисковала и ломала балетные стереотипы, вызывает огромное восхищение и уважение. Удивительный, сверкающий, неповторимый фейерверк! Спектакли, поражающие законченной красотой движений и захватывающие силой выражения чувств! Но порой Майя танцевала неровно, даже в одном и том же балете (например, в “Лебедином озере”, которое прошло через всю ее артистическую жизнь): один спектакль Плисецкая проводила так, что потрясала до глубины души, в другом – буквально вся “разваливалась”. Всегда сильно зависела от настроения, от своих бурных эмоций…»

Майя Михайловна могла быть очень разной, с разными людьми вела себя и говорила по-разному – в зависимости от степени близости. В ее ближний круг очень немногие были допущены. Наталия Касаткина вспоминает об одном показательном эпизоде:

– Естественно, Майе выделялась комната, где она гримировалась. Иногда не хватало мест, и меня однажды посадили рядом с ней. Она гримируется, что-то там болтает, я гримируюсь. Она потрясающая рассказчица. Изумительная. Потом она встает, надевает пачку для первого акта. И я подошла помочь. Взяла ее вот так (показывает. – И. П.) за крючочки, а она сделала вот так вот плечами (снова показывает – движение очень легкое, едва уловимое. – И. П.). Вот не больше. Я вылетела из комнаты, догримировывалась в туалете, больше к ней не подходила. Мы танцуем, спектакль заканчивается, идем в гостиницу, открывается дверь, заходит Майя и приносит мне корзиночку клубники. Вы все поняли? Она тонкая.

И достаточно закрытая, думаю я. Или просто в тот день у нее было такое настроение – все возможно.

– Она стихийная, у нее разное настроение каждый день, – вспоминает Борис Акимов (обратите внимание, что он, как раньше Михаил Лавровский, говорит о Плисецкой в настоящем времени, и многие так. – И. П.). – Человек настроения, но у нее одна линия жизненная, творческая – это сцена, балет и театр. Без сцены она не могла существовать, потому что выражение себя и своих чувств, мне кажется, для нее было главное – отдать все туда, наружу, зрителю. И она получала от этого удовлетворение, я думаю. Вот как говорят: актриса жила сценой, ролями. Вот она из той категории, которые живут искусством.

При этом была общительной и любила рассказывать «какие-то смешные вещи, истории».

– Иногда, бывает, анекдотик какой-то… – И улыбается. Наверное, «анекдотик какой-то» вспомнил, думаю я.

– Она очень простая была, – подтверждает Сергей Радченко. – Всегда с юмором к себе и к остальным.

О чувстве юмора, доходившего до острого, а иногда и злого сарказма, говорили мне многие люди, общавшиеся с Майей Михайловной. Людмила Семеняка о чувстве юмора Плисецкой сказала:

– Просто изумительный! Остроумие тоже. Посмотрит взглядом таким, знаете… (показывает, каким именно, и я почти вздрагиваю. – И. П.), и что-нибудь скажет – вот в точку просто, понимаете?

– И пригвоздит.

– Не пригвоздит! Когда о ком-то говорит такой известный человек, как она, это не «пригвоздит», а высветит. Высветит качество какое-то. И в этом плане у нее глаз такой, знаете… Она видит человека, черты, схватывает мгновенно сущность характера, и так подмечала, очень… с какой-то изюминкой, что ли. Но свойственной только ей.

Юмор этот у нее, похоже, врожденный. Семейная черта? Или своеобразный способ защиты от бед? Я сижу в архиве Государственного центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина. Передо мной старая тетрадь конца 1940-х – начала 1950-х годов: картонная серо-зеленая обложка, пожелтевшие страницы, на них в два столбца вклеены объявления из газет о смене фамилий (тогда такие объявления печатали). Родился, например, человек Ладановым, но неправильная у него – неполиткорректная, сказали бы мы сейчас, – фамилия, учитывая борьбу с религиозными пережитками, которой страна в то время отдавалась истово, а иногда и яростно. Был Ладанов – стал Танжер. («При чем здесь Марокко?» – думаю я, читая.) Или был Безмозгий – стал Ленский, Могилин превратился в Ленских, Харуевы сменили фамилию на Моряковы, Дракин стал Перовским, а Нетюкайло – Боярским. Гудин Аркадий Емельянович стал Евгением Онегиным (выдумщик, однако!), Загубибатько сменил фамилию на Токарев (и я его понимаю), Деда-Бицик стал Диденко, Матвей Семенович Зелепукин – Виктором Майским, Карп Костоглод – Иваном Маевым, а Вошкин – Кравновым.

В тетради 33 страницы, вырезками с фамилиями заполнена половина: может быть, нетерпеливой Майе это увлечение надоело? Хотя любовь к смешным фамилиям, говорят знакомые с ней люди, осталась навсегда. Здесь же, в архиве, хранится еще одна записная книжка с фамилиями, размером поменьше, но заполнена вся. Из газет аккуратно вырезаны и наклеены на отдельную страницу фамилии, которые Майя считала смешными: Насрулин, Старенький, Пысин, Кобздей, Остолоп.

Виталий Бреусенко рассказывает, как на гастролях в Японии после первого конкурса «Майя», где он стал лауреатом, случайно заглянул в одну гримерку, а там – Плисецкая: «Заходи, Виталик», – и два часа они проболтали обо всем на свете. Воспоминание и впечатление об этом разговоре он несет в себе всю жизнь, признает, что «словечком она могла распорядиться»:

– Жесткая. Могла словечком рубануть очень серьезно, но корректно.

– Была ли она злая?

– Нет.

Этот вопрос («была ли она злая?») может показаться странным и даже неуместным. Но только в том случае, если вы не читали книгу «Я, Майя Плисецкая». А я ее, конечно, читала, и не один раз. Есть там фраза, из-за которой я задала этот вопрос не только Виталию Бреусенко: «Сколько же во мне яда, сама дивлюсь».

– Она действительно была ядовитой или только по отношению к тем, кого не любила? – спрашиваю Бориса Акимова (я ведь журналист и должна проверять источники).

– Она резкая была, резкая. Прямо в глаза могла сказать.

– Невзирая на ранги?

– Невзирая.

– Это ведь сильно осложняло ей жизнь?

– Конечно. Она была очень резкая в каких-то высказываниях. Поэтому, конечно, были люди, с которыми она была несовместима. Абсолютно.

Разговаривала Плисецкая, вспоминает Александр Фирер, «кратко, точно и афористично». Знаменитый композитор Александра Пахмутова, говоря о балерине, вспоминала, что та была «естественной и простой», на сцене и в жизни ненавидела ханжество и мещанство и говорила «образно и точно, обнажая суть вещей и понятий»: «За ней надо записывать. Зачастую ее высказывания – блистательные афоризмы. Она всегда говорит то, что думает. Не было начальника, которому бы она не говорила правду в глаза, нередко на самых высоких нотах, и не было уборщицы, в разговоре с которой она когда-нибудь повысила бы голос». И это всегда запоминалось. И фразы ее становились крылатыми.

– Мне она всегда говорила, когда я тарахтел: «Говори медленней, продавай себя дороже», – посмеивается Фирер. – Ее ответы порой ошеломляли. Как Майя Михайловна про англичан говорила. Не могу это повторить, но, – смеется, – она их не любила. Если вы хотели знать, кто такие англичане, надо было спросить у нее. Майя Михайловна говорила: «Знаешь, я делаю только шаг куда-то, и уже все неправильно сказала». Вот в этом и есть, знаете, такая ее ошеломляющая естественность. Она не думала, как угодить, как польстить.

С англичанами (в смысле – с британцами) у Плисецкой действительно как-то не очень сложилось, в отличие от французов, американцев, испанцев и особенно японцев, которые ее боготворили. И вряд ли тень Улановой, ставшей мировой суперзвездой именно после гастролей в Великобритании в 1956 году, тому причиной. Но если Плисецкая англичан недолюбливала, то они (хотя, конечно, не все) платили ей тем же. Журналист и писатель Джордж Файфер в ноябре 1971 года в журнале «Данс Ньюс» опубликовал большую статью «Плисецкая. Портрет: индивидуалистична и темпераментна», в которой рассказал не только о ее танце, но и о знаменитом характере: «Она обладает строгим вкусом и независимыми суждениями, лично и (насколько сие возможно в России) профессионально она исключительная индивидуалистка и темпераментная личность, сотканная из инстинктов, настроений, неукротимая в восторге и раздражительности, вся проникнутая уникальной, подчас поражающей искренностью. Она упряма, тщеславна, непостоянна и своевольна, но не сделает и не скажет абсолютно ничего ради того, чтобы привлечь внимание или польстить; во все времена она остается самой собой и в ней отсутствуют даже попытки позировать или впечатлять. Она – высокоинтеллигентная, исключительно творческая и энергичная женщина, которая достигла бы чего-то замечательного, даже родившись хромой или с каким-нибудь иным изъяном, препятствующим танцам. Сверх всего она – женщина страстная во всех смыслах слова, что делает ее столь обворожительной в частной жизни и столь пылкой на сцене». И далее рассказывает, как во время их первой встречи Плисецкая «разразилась пылкой англофобской речью». Автор предполагает, что причина такой англофобии в том, что в Британии «Плисецкую хвалили меньше, чем в других странах, которые она любит». Действительная ли это причина «англофобии» балерины? Сейчас мы этого уже не узнаем, но статья британского журналиста только подтверждает другие слова Александра Фирера:

– Ей стоило сказать какую-нибудь фразу, просто про сыр даже, и это муссировалось годами.

– Как ее знаменитое «сижу, не жрамши»?

– Нет, сыр это другое. «Сижу, не жрамши», как Майя Михайловна мне говорила, сказала Галина Вишневская. Но никто не обратил внимания, и Майя Михайловна повторила. На это обратили внимание и ей приписали.

Немного отвлекаясь от плисецкого юмора и сарказма, скажу, что ела она с аппетитом, но мало. Сергей Радченко вспоминает:

– Вроде принесут все, она немножко поклюет… Вина вообще не пила. Если ей наливали, она вежливый была человек, один глоток сделает и все. Не переедала никогда. Хотя с удовольствием ела. Казалось, что она много съест. Нет, много не ела. Когда я с ней познакомился, я пришел в театр только, она была будь здоров!

– Кажется, что во второй половине жизни у нее форма была лучше, чем в первой.

– Да, в первой она была полненькая. Крупненькая. Кровь с молоком она была.

В одном из интервью, в котором, как это частенько бывало, вспомнили про «сижу не жрамши», Плисецкая воскликнула: «Я никогда не соблюдала диету! Это моя беда. Я всегда мучаюсь, страдаю. И только перед спектаклем я берусь за ум». В одном из писем Лиля Брик писала Эльзе Триоле: «Вчера получила новые пачки – и она, и Робик говорят, что восхитительные!» И через несколько абзацев письма, которое она писала несколько дней, так много было новостей: «Только что забежал Робик. Говорит, что Майя уже потолстела и еле втиснулась в новые пачки. Просто беда с ней!»

Но на самом деле это «кровь с молоком», про которые говорит Сергей Радченко, не только про тело. Нет, это гораздо шире – о любви к жизни.

– Майя Михайловна любила жизнь и источала жизнь, – говорит Александр Фирер и приводит, на его взгляд, доказательство: – Ее интересовало всегда все самое новое. Я не знаю ни одной балерины, которой так интересно современное, интересна новизна, к которой она так стремится. А Майя Михайловна стремится (обратили внимание? – снова в настоящем времени. – И. П.). Она мне рассказывала: был какой-то конкурс артистов балета, она член жюри. А рядом проходил конкурс современного танца. И Майя Михайловна еле отсиживала классический балет, она говорит: «Я быстро там голосовала, не оставалась ни на какие обсуждения и бежала смотреть конкурс современного танца». Потому что ее всегда очень интересовала молодежь – что они танцуют, что их интересует. Майя Михайловна мне говорила, что Ролан Пети ей как-то сказал: «Хочешь быть молодой, окружай себя молодыми».

Она прислушивалась к дружеским советам и ценила людей, которым могла доверять. Потому что – так уж сложилось – доверять могла немногим:

– Поэтому люди, которые были рядом с ней, работали во всех ее спектаклях, – поясняет Виктор Барыкин, один из ее «когорты». – Халтуры не терпела. Очень остро чувствовала фальшь. Она видела, когда человек врет, и в своем окружении не терпела врунов. Предателей презирала. Избавлялась от них.

Ближний круг Плисецкой был узок: «Люди не делятся на классы, расы, государственные системы. Люди делятся на плохих и хороших. Только так. Хорошие всегда исключение, подарок Неба», – любила говорить она.

– И была бескорыстна по отношению к друзьям, реально помогала, поддерживала, одаривала подарками, – вспоминает Александр Фирер. – Она всегда массу подарков привозила из-за границы.

Помните, я говорила, как она чемоданами возила из Японии игрушки детям белорусского хореографа Валентина Елизарьева?

– Она вообще любила делать подарки всегда в жизни, – улыбнулся Родион Щедрин, когда я рассказала ему эту историю. – Чего-то покупает, покупает – «а это я подарила».

Майя Михайловна, как сказали бы нынче, была шопоголиком: по магазинам ходила часами. Особенно по иностранным, конечно, и не только потому, что там выбор лучше (хотя и это, конечно, тоже), но еще и по той причине, что там она в большинстве случаев оставалась неузнанной и потому чувствовала себя свободнее. Виктор Барыкин рассказывал, что как-то три часа ждал Плисецкую у входа в обувной магазин: уже и концерт скоро, а она всё туфли примеряет. Но туфли, скажет вам любая балерина, это очень серьезная покупка: ноги-то у всех особенные, натруженные, не всякую обувь принимают. Балерина Оксана Карнович вспоминает, как была в одной гастрольной поездке с Плисецкой. Сначала Майя Михайловна удивила ее тем, что запомнила имя «девочки из кордебалета», а потом спросила как-то размер ноги и, узнав, что совпадает, велела примерить туфли очень известной французской марки. А когда оказалось, что туфли подошли – подарила. И ни Майя Михайловна, ни «девочка из кордебалета» в тот момент не могли представить, что годы спустя Оксана Карнович станет директором Музея-квартиры Майи Плисецкой на улице Тверской в Москве.

В архиве Театрального музея имени Бахрушина я листала обычную толстую общую тетрадь с темно-синей обложкой, в которой, как в большинстве записных книжек Плисецкой, заполнены едва ли с десяток первых страниц. Это – списки вещей. «Черный чемодан – Подарки»: «Халаты кимоно 3 шт., набор расчесок – 1 шт., колготы, сумка летняя под солому, сумка через плечо кофейного цвета, футболки – красная с синим, белая с синим, синяя с красным, черная с серой вышивкой, салатовая» и т. д. И дальше – кофты, водолазки, шарфы, детские кофточки, фартуки, перчатки и многое другое, всего 36 позиций. Подарки.

Екатерина Максимова вспоминала, как однажды набралась смелости одолжить у Майи Михайловны красный репетиционный купальник: ей нужен был для съемки. У Максимовой такого не было, а покупать ради одного съемочного дня – слишком дорого. А на Плисецкой она видела именно такой купальник, какой ей был нужен. Она попросила, и на следующий день Майя принесла ей целый мешок разных купальников – мол, выбирай любой. А остальные девочкам раздай, может, кому подойдут и надо. «Мною ничего не накоплено. Все раздарено, потеряно, забыто, – сказала Плисецкая в одном интервью. – Я всегда покупаю. Я люблю этот процесс. Я покупаю постоянно, покупаю много и все подряд. И потом через полчаса забываю, что я купила и зачем мне это надо. Иногда это попадается под руку: “А надо же!” Люблю процесс покупок, но не процесс накопления». Иногда она себя за этот шопоголизм ругала: «Вообще покупаю все не то, что надо, – читаю в ее дневниках, что хранятся в музейном архиве. – Здесь (не совсем понятно, о какой стране идет речь. – И. П.) очень дешевое золото, но я купила тряпок, а золотое кольцо стоит в 7–8 раз дешевле хорошего платья». В Музее-квартире балерины на улице Тверской на комоде в прихожей сидит медвежонок – ее последняя покупка: купила, когда ехала на «Сапсане» из Санкт-Петербурга в Москву. Не удержалась.

Однажды, отвечая на вопрос о том, что она ценит в людях, Майя Михайловна сказала: «Очень ценю доброту и душевную широту. Но терпеть не могу “добреньких”! И творить добро – это когда человек воспринимает свою доброту как нечто само собой разумеющееся. Но талант был, есть и, наверное, останется для меня одной из самых привлекательных человеческих черт. Люблю талант во всех его проявлениях. Правдивость, чувство собственного достоинства. Такт и воспитанность. Веселый, легкий нрав, умение улыбаться, даже когда тяжко, умение заботиться о настроении окружающих».

За внешней резкостью, говорят близкие люди, скрывалась мягкость:

– Майя Михайловна порой была очень мягкая и очень нежная, а порой она была очень эмоциональная, – вспоминает Александр Фирер.

А вот Виталий Бреусенко:

– Она, конечно, была мудрый человек. Даже не просто умная женщина, а мудрый человек. Она была спокойной очень, мягкой…

– Вы знаете, слово «мягкая» у меня с ней не ассоциируется.

– Да-да-да, она была мягкая женщина.

– Но характер-то у нее трудный.

– Жесткая. Но без этого она ничего бы не добилась.

Конечно, соглашается Борис Акимов:

– Характер – да, здесь и талант, и воля очень сильная, и характер сильный. Она вообще сильная женщина. С сильной природой человеческой. Это большое значение имело.

Когда саму Плисецкую спрашивали о том, действительно ли она такая жесткая, как все (ну, или, скажем так, большинство) о ней думают, отвечала: «Пусть как хотят, так и думают. Просто я очень требовательная. И к себе тоже. А если считают, что это плохой характер, что я могу поделать? Измениться труднее, чем за волосы себя поднять». И в другом интервью: «Не надо ко мне предъявлять претензий, если я такая. Я-то ни к кому не имею претензий! Ни к одному человеку в мире!»

Но, пожалуй, самым главным и самым для нас ценным в Майе Плисецкой было то, что она жила искусством. В этом был смысл ее существования, а характер – каким бы неудобным для окружающих он ни был – в творчестве ей помогал.

– Она всегда говорила: «Любовь и искусство – вот ради чего стоит жить, – говорит Александр Фирер. – А ее дух свободы зашкаливал. Он заражал людей. И в самые нелегкие моменты эпохи это очень поддерживало, хотелось быть таким, как она. Она предъявляла к себе высокие требования, она была беспощадна абсолютно, и очень переживала – очень! – если ей казалось, что где-то была ниже той планки, которую она сама себе установила.

Это правда: Плисецкая признавалась в том, что всегда «себя грызу». Но разве не каждый великий артист – самоед?

«В чем вы черпаете силы? – спросил ее Фирер в интервью, опубликованном в 1987 году в газете “Московский комсомолец” (и это было одно из лучших интервью, которые мне довелось читать, когда я собирала материал для этой книги, а я прочитала десятки). – Я их только трачу, – ответила Майя Михайловна, и, возможно, голос ее был в этот момент уставшим. – Все новое натыкается на сопротивление: те, кто диктует, не знают, что в это время думает художник. Я все время нахожусь в состоянии войны. Хотелось бы, чтобы силы уходили только на любимое дело».

Ошибкой было бы думать, что Майя Михайловна любила балет сам по себе, что успех ей был безразличен. Нет. «Покривлю душой, если скажу, что мне безразлично, где, что и как говорят о моих работах. Как каждый артист, люблю и ценю успех. Он оправдывает мой труд». А еще признавалась, что любит победителей (не потому ли ее Кармен полюбила Тореро, играющего со смертью, и выигрывающего у нее?): «Знаете, я вообще за тех, кто победил, кто занял первое место. Может, это и плохо, но я – такая».

Кто ее осудит? Кто рискнет?

– Все люди с ошибками, – вздыхает Валерий Лагунов, друг, который всегда на ее стороне (у настоящих друзей по-другому и не бывает). – У Майи было много ошибок, очень много. – И сразу, как будто это все объясняет: – Эмоциональная она.

Конечно. В этом ее сила. Хотя и слабость, конечно, тоже. За разум и рассудительность в их семье отвечал Щедрин, и Майя всегда признавала его первенство и авторитет.

«Характер – это и есть судьба», – соглашалась Плисецкая. И давала совет (хотя сама к чужим почти никогда не прислушивалась): «Дам вам совет, будущие поколения. Меня послушайте. Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь. Даже тогда – воюйте, отстреливайтесь, в трубы трубите, в барабаны бейте… До последнего мига боритесь… Мои победы только на том и держались». И победы эти были блестящими. А рассказов о поражениях история не сохранила. Почему? Потому что историю пишут победители. Майя Плисецкая именно из этого – победного, редкого – ряда.

«Если Майя чего-то хочет, она этого добивается», – признавал Морис Бежар. И он точно знал, о чем говорил.

Кармен. От мечты до памятника. Репетиции

Поскольку Альберто Алонсо не знал балетную труппу Большого театра, исполнителей всех ролей искала Майя Плисецкая. Искала, впрочем, недолго. На роль Хозе пригласила своего многолетнего надежного партнера Николая Фадеечева, на роль Тореро – совсем тогда молодого Сергея Радченко, у которого была репутация специалиста по испанским танцам, Коррехидора танцевал Александр Лавренюк, Черный бык (Рок) – Наталия Касаткина.

Как вспоминала потом Плисецкая, атмосфера на репетициях этого балета, в отличие от привычных репетиций в Большом театре, была очень вольная: «Альберто разрешал делать все, что заблагорассудится. Он сам постоянно импровизировал, хотя у него всегда что-то уже было приготовлено, “припасено” для показа. Обычно он предлагал сразу два-три варианта. Иной раз, поставив целый кусок, целую сцену, он начисто забывал об этом. И когда мы ему показывали этот кусок, удивленно спрашивал: “Это я поставил?” – “Ну, неужели же я, Альберто?” Поначалу я думала, что не одолею этот балет. Настолько все было другое, непривычное – просто на сто восемьдесят градусов. Долго не могла запомнить текст партии, приходилось не только заучивать порядок движений, но все время помнить, как сделать то или иное движение. Все равно как если бы нам в дополнение к родному русскому пришлось учить еще и испанский язык. Надо было знать оба. Алонсо показывал мне двадцать пять движений на пять тактов, мелодия проигрывалась, а я не успевала сообразить, как сделать первое па. Я никак не могла выучить. Движения оказались трудны потому, что сделать их так, как просил Алонсо, было для нас невероятно сложно. И только постепенно-постепенно, дальше – больше мы привыкли, и за три месяца работы все-таки что-то получилось. Свобода, та упоительная свобода, которая делает тебя счастливым в творчестве, пришла потом».

Сергей Радченко тоже рассказывает, как путался в собственной хореографии «маленький такой, в таких сапожищах» балетмейстер:

– Альберто Алонсо особый человек. Из него льется, но он ничего не помнит. Понаставил десять вариантов, у него прямо как рог изобилия. Не только со мной, но и с Майей. Сегодня репетирует одно, завтра приходит: «Сережа, я не помню, что это было». Я ему показываю, что было. Он говорит: давай вот это изменим. А потом опять не помнит, что изменили. В общем, Алонсо никогда не помнил, что ставил. До последнего момента, когда уже генеральная репетиция и нужно выходить. Я ему говорю: «Альберто, какой же вариант?» Он говорит: «Ну, покажи мне, какой ты помнишь». – Смеется. – Вот даже так было. И то же с Плисецкой. Но Майя очень хорошо отбирала. Когда он какие-то вещи ей ставил, а она не чувствовала: «Я это не почувствую, давай другое» – он тут же делал другое.

Наталия Касаткина называет это время творческих поисков «невероятно счастливым», потому что «мы понимали, что это удача, что грядет удача».

– Это было видно уже в процессе?

– С самого начала, когда ставили. Когда я видела, как он к этому подошел, какие у него… это же необыкновенно!

Работать с Плисецкой было легко всегда, признается Сергей Радченко:

– Для меня это было лучшее время. Очень умная женщина и очень остроумная – не дай бог ей попасться на язык. У нас с начала репетиции хохот стоял: она как начнет рассказывать истории из балетной жизни, насытит нас ими, а потом говорит: «Ну, пойдем работать!» А уже четверть репетиции пролетело. Но нам оставшегося времени хватало с лихвой: настрой был отличный. И никто не зажимался, не думал: вот, я что-то не так сделаю, а она что-то не то скажет. Это одна из ее гениальностей – умение работать с людьми. У нее партнеры всегда были хорошие, держали, как боги, так мало кто сейчас умеет держать. Но ведь это она их так приучила. И не тем, что она шикала, кричала, – она просто подсказывала: «Руку ниже дай, там поддержи». Я вообще-то демихарактерный танцовщик, и для меня в «Кармен-сюите» сложнее всего были дуэты с ней. Здесь балерина прежде всего, и волнительный момент заключается в том, чтобы она не качнулась, не упала. Но Майя была очень удобной партнершей. Даже если ее заваливаешь, она говорила: «Вали, вали дальше» – и начинала хохотать. Даже на сцене. Никогда не напрягала. Удивительное дело.

Поставил ли Альберто Алонсо именно такую «Кармен», какую хотел, какую задумывал изначально, ведь хореографического материала, рождавшегося на репетициях, похоже, хватило бы на несколько спектаклей? Он признавался, что нет, пришлось ему темперамент – и свой, и Кармен/Плисецкой – сдерживать. Нередко, когда Алонсо приходил на репетиции, в дверях зала стояли люди в штатском и внимательно следили буквально за каждым движением, которое он ставил. Его это сдерживало: «Я слышал, что ходили сплетни, особенно по поводу того, как я ставлю “Кармен”. Поэтому я убавил чувственности в па-де-де и не сделал его так, как хотел поставить для Майи. Меня настораживало, что это может не понравиться – не публике, а чиновникам. Майя об этом тоже говорила, она знала, о чем они думают».

Конечно, она знала. Но, предвидя вероятную реакцию чиновников от культуры, все равно работала с воодушевлением: «Никогда до этого я не работала с такой самоотдачей. Характер Кармен был для меня предельно ясен. Она из тех женщин, которые, как на костре, сгорают в огне единой страсти. Ее внутренняя жизнь необычайно уплотнена. Любовь для нее равнозначна свободе. Ибо что, как не истинное чувство, делает человека внутренне свободным».

Репетиции идут, но музыка… Что делать с музыкой?

Сталин и другие вожди

Отношения художника с властью во все времена, во всех странах и при любых вождях (королях, царях, султанах, папах римских и далее по списку) часто неоднозначны и всегда сложны. Власть замечает таланты, а дальше… Она может приблизить, обласкать, вознести, лишить возможности творить, заточить, уничтожить. Вариантов и вариаций (вариации – это как раз по балетной части) множество. Творцы, власть и времена меняются, отношения – любовь и ненависть, следование «генеральной линии» или попытки сопротивляться ей – остаются неизменными. Почти. У Майи Плисецкой отношения с властью были непростыми. Но она долго играла по правилам, которые сложились в Советском Союзе. Диссиденткой не была, даже если и пыталась убедить читателей книги «Я, Майя Плисецкая» в обратном. «…И в Канаде или в Люксембурге было бы неплохо родиться. Но я родилась в Москве. В царствие Сталина. Затем – при Хрущеве жила, при Брежневе жила, при Андропове, Черненко, Горбачеве, Ельцине жила… И второй раз родиться не выйдет, как ни старайся. Свое живи!.. Я и жила. Себе говорю – честно», – написала она в книге. Мы не выбираем, в какой семье, стране и в какое время родиться. Но мы всегда выбираем, как в этой стране и в этом времени жить. «Жилось мне всегда непросто, потому что вечно приходилось бороться, воевать, сопротивляться. Такая уж у меня судьба!» – сказала в интервью Урмасу Отту в 1989 году. Уже в разгаре была перестройка, до распада Советского Союза оставалось два года, но Майе Михайловне действительно нелегко жилось во все времена: характер.

…Конечно, все могло сложиться иначе. Ее гомельский дед Мендель Меерович Плисецкий мог эмигрировать в США, как планировал, и тогда Майя… Тогда бы она не родилась, потому что ее мама и папа не встретились бы. Но Майя родилась в советской привилегированной семье: папа – совслужащий, потом дипломат, Генеральный консул СССР на Шпицбергене, мама – из театральной династии Мессереров. В другой стране это гарантировало бы счастливую спокойную жизнь – хорошее образование, выдающийся круг знакомств, легкое начало карьеры. Но в сталинском СССР гарантии не работали. Папу расстреляли, маму с грудным братом Азарием сослали в АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников родины), от детского дома Майю спасла тетка Суламифь Мессерер. Я подробно писала об этом в главе «Династия». А о встрече – первой и единственной – Майи Плисецкой с вождем всех народов Иосифом Сталиным рассказала в главе «Вива Испания!»: юная балерина танцевала на 70-летии вождя прыжковую (короткую, всего минуту, но что это была за минута!) вариацию из балета «Дон Кихот» в Кремле. Кланяясь после вариации, Майя не подняла на Сталина глаза. Полстраны не поднимали.

Борис Акимов считает, что это многое объясняет в жизни Майи:

– Детство, конечно, непростое, и из-за этого, я думаю, в ней сидела злость на советскую власть. Особенно она это высказывала в конце, когда уже уехала. Она о многих моментах своей жизни как-то с сожалением говорила. С каким-то ощущением нерадостным.

Азарий Плисецкий вспоминал: «Последние годы правления Сталина были мрачными, черными. Дело врачей, всенародный антисемитизм, который культивировался и мог вылиться неизвестно во что, если бы Сталин не умер. Было чувство мрака. Я помню реакцию матери, когда она увидела в “Правде” портрет Сталина в черной рамке. И твердо, несмотря на всю свою мягкость, сказала: “Сдох, негодяй!” Слова мамы врезались мне в память, хотя, конечно, я никогда их не цитировал. Они меня шокировали. Это было очень большим контрастом с тем, что происходило на улице, где все плакали, рыдали… Вдруг отовсюду стали появляться люди, знавшие отца. Вдруг маму стали навещать люди, которые сторонились ее до этого. Среди них был один человек, который начал уговаривать маму не делать никаких запросов. Потом, когда были открыты дела, я узнал почему: оказывается, этот человек доносил на отца. Появились и подруги матери, которые были вместе с нею в лагере. Я многих из них хорошо помню. Это были замечательные красавицы, прожившие свои лучшие годы в лагерях».

Валерий Лагунов говорит, касаясь удивившего многих завещания Майи Михайловны (тело кремировать, пусть прах дождется Щедрина, два праха соединить и развеять над Россией):

– У нее было несколько причин для этого. Одна из них – то, что она не хотела на Новодевичье, потому что там лежали убийцы ее отца. Этого она очень не хотела, так что отпало сразу. А что делать? – Сидим с Валерием Степановичем в атриуме Большого театра, молчим. После паузы: – Я не знал, что она так распорядится своей судьбой.

Не судьбой, конечно, – телом. Мало кто предполагал.

В интервью Урмасу Отту говорила: «Часто нашу жизнь, нашу судьбу решают люди совсем сторонние, которые, по-моему, не имеют на это никакого права». Она всегда отстаивала право в своей жизни все решать самой. И после смерти тоже. Всегда боец.

Отношение Плисецкой к Сталину, культу его личности, массовым репрессиям всегда было личным и эмоциональным. Это понятно и объяснимо. Четырнадцатого февраля 1966 года балерина подписала знаменитое «Письмо 25 деятелей советской науки, литературы и искусства Л. И. Брежневу против реабилитации Сталина»: тогда возникло ощущение, что реабилитация может произойти на XXIII съезде КПСС. Подписи поставили академики, лауреаты Сталинских, Ленинских и Государственных премий, известные артисты и художники Олег Ефремов, Валентин Катаев, Виктор Некрасов, Константин Паустовский, Юрий Пименов, Михаил Ромм, Андрей Сахаров, Иннокентий Смоктуновский, Владимир Тендряков, Марлен Хуциев, Георгий Товстоногов, Корней Чуковский и два лауреата Нобелевской премии – получивший ее в 1958 году Игорь Тамм и Петр Капица, который получит ее в 1978 году. «Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит. Наш народ не поймет и не примет отхода – хотя бы и частичного – от решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из его сознания и памяти не может никто».

Нужно понимать: это не было письмо, направленное против советской власти. И хотя среди людей, поставивших подписи под ним, два будущих знаменитых диссидента: академик Андрей Сахаров (к тому времени трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий) и писатель Виктор Некрасов (лауреат Сталинской премии за книгу «В окопах Сталинграда»), – это не письмо инакомыслящих. Более того, подписанты подчеркивали, что для них важно сохранение советской идеологии: «Мы убеждены, например, что реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроения в среде нашей молодежи. Как и вся советская общественность, мы обеспокоены за молодежь. Никакие разъяснения или статьи не заставят людей вновь поверить в Сталина; наоборот, они только создадут сумятицу и раздражение. Учитывая сложное экономическое и политическое положение нашей страны, идти на все это явно опасно».

Комитет государственной безопасности СССР – организация, сыгравшая существенную роль в жизни Майи Михайловны, – письмо, конечно, заметила. Тогдашний председатель КГБ Владимир Семичастный написал записку в ЦК КПСС, где назвал всех подписантов поименно и отметил, что «некоторые деятели культуры, а именно писатели С. Смирнов, Е. Евтушенко, режиссер С. Образцов и скульптор Конёнков, отказались подписать письмо». Главной целью «письма двадцати пяти» он считал «не столько доведение до сведения ЦК партии своего мнения по вопросу о культе личности Сталина, сколько распространение этого документа среди интеллигенции и молодежи».

Реабилитации Сталина ни на съезде, ни после него не произошло. Сыграло ли в этом роль «письмо двадцати пяти»? Кто знает, но то, что никаких серьезных последствий для авторов не было – факт. И все же для того, чтобы поставить под ним свое имя, нужно было обладать определенной смелостью. Всем подписавшим было что терять. Майе в том числе: после нескольких лет запретов ее выпустили на гастроли в США в 1959 году. Это была целая эпопея – скорее, политическая, чем балетная (я долго думала, в какой главе эту историю рассказать – о взаимоотношениях с властью или о гастролях, и решила, что все-таки в главе о власти). Потому что вопрос «можно ли отпустить Плисецкую танцевать за рубеж?» превратился в политический после ее демарша с «Лебединым озером», когда слишком активно аплодировавших зрителей приглашали «на беседу» в КГБ. Там боялись, что, если она выедет за рубеж, то не вернется. Но это же Плисецкая! Разве могла она смириться? «Я все время плыла против течения. Я этого не советую всем, потому что это нелегко», – говорила. Но легких путей не искала и часто шла напролом. Пытаясь добиться выезда на зарубежные гастроли, обращалась к Николаю Булганину, главе правительства и большому поклоннику балерин. Не помогло. Хотя справедливости ради: за границу Плисецкая выезжала. Но только в страны «социалистического лагеря» – Чехословакию, Венгрию, ГДР. Имя такие поездки не делали. По крайней мере, то имя, к которому стремилась Майя Михайловна, и то, которое принесли гастроли 1956 года в Лондоне Галине Улановой: «великая» и «легендарная». Плисецкая всегда была амбициозна: это нормально для любого артиста. Помните, как она говорила: «Как каждый артист, люблю и ценю успех». И успех ей нужен был всемирный.

Жена тогдашнего министра культуры Раиса Михайлова посоветовала обратиться напрямую к председателю КГБ Ивану Серову. С детства хулиганистая и не слишком (это если мягко) почитавшая авторитеты, Майя нашла способ позвонить ему по «вертушке» из одного начальственного кабинета в Министерстве культуры. Говорят, туда ее завел зять Никиты Хрущева Виктор Гонтарь, директор Киевской оперы: одну бы Плисецкую в кабинет с «вертушкой» не пустили. Как-то в интервью она говорила: «Мне сказал когда-то зять Хрущева: на вас горы доносов. Я никогда их не читала. Доносы писали в основном балетные люди, которым давали задания». Серов поднял трубку и неприятно удивился, услышав голос балерины. Но дальше было еще неприятнее:

– Что вам от меня надо?

– Я хотела с вами поговорить…

– О чем?

– Меня не выпускают за границу.

– А я тут при чем?

– Все говорят, что это вы меня не пускаете.

Буквально через полчаса приехавшие в Министерство культуры сотрудники КГБ сняли телефонный аппарат, с которого звонила Плисецкая, а секретаршу, разрешившую им воспользоваться, уволили. Плисецкая осталась невыездной. Годы спустя Майя напишет об этом в своей книге, но не все подробности расскажет: «Рада, что пережившие те времена согласились со мной: да, было так. Что я ничего не перепутала, не забыла. Впрочем, говорили мне иногда, что преувеличила. Нет, преуменьшила! Фразы генерала Серова “не смейте мне звонить, а не то пожалеете” не написала, как и многого другого».

Причина (или одна из причин), почему балерину не пускали за «настоящую» границу, была в том, что в ней подозревали… английскую шпионку. На одном из приемов она познакомилась со вторым секретарем посольства Великобритании Джоном Морганом – симпатичным молодым (на четыре года моложе балерины) человеком, выпускником Лондонской школы экономики, прекрасно владеющим русским языком и большим поклонником балета. Поговорили, он попросил билеты на спектакль, она дала. Потом еще несколько раз встречались. Вспыхнула ли симпатия? Был ли роман? Майя Михайловна это всегда отрицала. Джон Морган, сделавший блестящую дипломатическую карьеру, женившийся на падчерице британского разведчика и писателя Яна Флеминга (того самого, который придумал Джеймса Бонда) и получивший рыцарство за преданную службу королеве, это никогда не комментировал. Хранящееся в архиве спецслужб дело М. М. Плисецкой засекречено, но известна небольшая выписка из него, которую сделал архивист 1-го Главного управления КГБ (Внешняя разведка) Василий Митрохин, перебежавший к англичанам. Под номером 72 в его рассекреченном архиве такая запись: «Морган – секретарь британского посла в Москве – был дружен с балериной Большого театра Плисецкой. КГБ никак не удавалось сфотографировать их интимную близость. Обычно Морган подхватывал Плисецкую в каком-нибудь месте и выезжал в лес в пределах 25-мильной зоны, разрешенной. Лимузин у Моргана был большой, и сотрудникам НН (наружное наблюдение. – И. П.) приходилось на большом расстоянии ожидать конца утех влюбленных, и потом сопровождали их в Москву. Плисецкая разрабатывалась как английская шпионка». И «разрабатывалась» демонстративно: под ее окнами круглосуточно дежурила машина с сотрудниками КГБ. По крайней мере, так рассказывала сама Майя Михайловна и подтверждал Родион Щедрин.

Выехать на гастроли в капиталистические страны она смогла уже при следующем председателе КГБ – Александре Шелепине. И после замужества. Щедрин раздобыл телефон приемной Шелепина и позвонил. (Поговаривают, что на самом деле нужный телефон раздобыла Лиля Брик, у которой были широкие и разнообразные связи, в том числе среди сотрудников спецслужб.) Через несколько дней Щедрина принял начальник 4-го Управления КГБ генерал-лейтенант Евгений Питовранов. Он посоветовал написать письмо лично Никите Хрущеву и пообещал, что оно дойдет до адресата. Обещание сдержал: письмо Плисецкой обсуждали на Президиуме ЦК КПСС!

Евгений Питовранов, прослуживший в КГБ с 1938 по 1988 год, возглавлявший в разное время разведывательные подразделения и контрразведку, представитель КГБ в Восточной Германии и Китае, начальник Высшей школы КГБ СССР, рассказывал, что этому предшествовало, с такими подробностями, о которых и сама Плисецкая не догадывалась. Как вызвал его председатель КГБ Шелепин: мол, скопилось на Майю несколько томов, но «главным образом, болтовня». Причем «болтовня» получена в основном с помощью агентурных мероприятий. «Говорю Шелепину, что не все в порядке у нее со связями. Неразборчивая, болтушка. Очень экспансивная. Когда входит в экстаз, может наболтать невесть что». Питовранов поясняет, что далеко не только в зарубежных гастролях была проблема: «Решался вопрос о поездке Майи на гастроли в США, а фактически – кому быть ведущей солисткой Большого. Уланова сошла со сцены. Максимова не подросла еще до таких масштабов, чтобы достойно представлять Советский Союз так, как его представляли до нее, при Улановой». Подчиненные убеждали Питовранова: выпускать Плисецкую опасно, а он: «У нее ж все-таки семья. И вы сами говорите, что возле нее есть наш агент и сильно на нее влияет».

И решили Питовранов с Шелепиным разыграть для Майи Михайловны… спектакль с «воспитательными целями». Председатель КГБ в присутствии балерины сказал начальнику 4-го Управления: «Уж больно кандидатура такая ненадежная. Часто не умеет контролировать себя. Слишком разговорчива. Причем увлекается так, что забывает, что можно, а что нельзя. Иногда такой разговор заведет, что у собеседников просто уши вянут. Все это ее минусы. Плюсы ее известны. Но минусов-то не меньше. Поэтому дело очень деликатное». «Смотрю, она сидит, зубы сцепила, кулаки сжала, вся клокочет, – рассказывал Питовранов, не умолчав и о том, что, пока она у них в КГБ сидела, квартиру поставили на прослушку: – Наутро мне сводочка. Море ярости с вулканами гнева. Плакалась она Щедрину весь вечер». Питовранов решил действовать именно через Родиона Константиновича: «Произвел он на меня чудесное впечатление. Честнейший человек. Я его невооруженным взглядом разглядел. Сразу нашли общий язык. Он рыбак, я рыбак. Искусство, литература – словом, разговор вышел замечательный. Я говорю: “Родион Константинович, решается вопрос о Майе Михайловне. Серьезный вопрос. У нее есть определенные минусы. Я не хочу ее охаивать. Но ошибки и недостатки есть. Я очень прошу вас, по-дружески прошу, корректировать эти ее эмоциональные выплески”».

Хрущев вспоминал, как на заседании Президиума ЦК КПСС предложил выпустить балерину за границу. Ему возражали: «Она не вернется. Останется за границей». «Могла она остаться за границей? Могла, – рассуждал Хрущев. – Любая страна почла бы за честь. Где угодно она могла заниматься своей театральной деятельностью». Оппонентам в Президиуме ЦК сказал: «Так нельзя относиться к людям. Мы сослужим хорошую службу нашему государству, если покажем миру, что больше не придерживаемся сталинских взглядов, доверяем людям. Возьмем крайний случай – она останется. Советская власть от этого не перестанет существовать, хотя нашему искусству будет нанесен чувствительный ущерб, и я бы очень, очень жалел, если Майя Плисецкая осталась бы за границей».

Шелепин вызвал Плисецкую на Лубянку и сказал: «Никита Сергеевич вам поверил. У нас тоже оснований не доверять вам нет. Многое из того, что нагородили вокруг вас, – ерундистика. Недоброжелательность коллег. Если хотите, профессиональная зависть». И даже поведал новости о родственниках: дядя Лестер Плезент (Израиль Плисецкий) умер в Нью-Йорке, у двоюродных братьев Стенли и Мени Плезентов – семьи, дети. И добавил, что, если Майя Михайловна захочет с ними повидаться, советские спецслужбы возражать не будут. А вот Щедрина оставили «в заложниках»: «Пускай спокойно свои концерты играет. Мы ему рук в заклад рубить не будем. Вот если не вернетесь…»

Она вернулась. С триумфом. Хрущев написал в воспоминаниях: «Она потом ездила во многие страны. Все поездки проходили очень бурно. Она принесла большую славу советскому балетному искусству. Вот оплата доверия со стороны Майи Плисецкой». Слышал бы Никита Сергеевич, что сказала Майя Михайловна много лет спустя, в 2010 году: «Была советская власть – мразная власть. Кто бы сейчас ни пытался ее защищать, это ничего не выйдет, чтобы ее защищать». А в одном из интервью в те самые «вольные» 1990-е на вопрос о том, сохранилась ли обида на советскую власть, ответила: «Чувство обиды – не то чувство, когда речь идет о НКВД, КГБ, ГПУ. Их заставили – такая власть. Но и люди сами по себе жестокие. Им было приятно измываться. Я не думаю, что наши граждане, которые надо мной издевались, лучше, чем фашисты. Я знала человека, которого выгнали из КГБ (!) за чрезмерную жестокость. Но были там и исключительно порядочные люди. С некоторыми из них в самые мучительные годы меня, на мое счастье, сводила жизнь. Все зависит от того, каков человек по своей природе. Новое поколение, я думаю, будет другим. Им неведом этот адский страх. Как-то Ойстраху задали вопрос: как вы могли подписать какое-то ужасное письмо, вступить в партию? Он ответил: “У нас в доме, где я жил, было девять этажей. И каждый раз в 5–6 часов утра где-то останавливался лифт. Это означало, что этих людей пришли арестовывать. Мы жили на девятом этаже. И вот как-то шел лифт – все слушали, где он остановится. Застыл на восьмом этаже. И действительно людей там забрали. После этого я готов был подписать все”. Теперешние люди не знают того времени, когда сто миллионов просто так погубили».

Несмотря на то что власть осыпала ее наградами и званиями, Плисецкой действительно приходилось всего добиваться с боем: «Во мне всегда существовал протест против насилия. Я часто делала в нашей стране то, чего нельзя было делать. И тем самым во многом себе вредила. Не только себе, но и Щедрину, который защищал меня всегда и вытаскивал из очень сложных ситуаций. Молчать, как Уланова, я не умела», – признавалась она Валерию Лагунову. Молчать? Никогда! Не тот характер.

О знаменитом характере были наслышаны и за океаном. Известный американский историк искусства и критик, автор пятнадцати книг о балете Уолтер Терри в июле 1968 года в журнале Saturday Review опубликовал материал «Ужасный ребенок Большого балета»: «Трудный ребенок вырос, но ручной она не стала. Но, может быть, она стала потенциально опасной для общества, в котором жила. Многие балетоманы, несомненно, помнят, что, когда Юрок (Сол Юрок – знаменитый импресарио. – И. П.) объявил о предстоящем в 1959 году дебюте Большого балета, среди ведущих танцовщиц не было имени Плисецкой. Должна была приехать легендарная Уланова, ветеран Стручкова, баснословная беби-балерина Максимова, но Плисецкой не было. Американский балетный мир был вне себя, слухи о появлении сразу после Второй мировой войны молодой балерины взволновали не одну страну. Однако видели ее с небольшими балетными группами лишь в странах, находившихся за “железным занавесом”, и в Индии. В Париж и Лондон Большой балет прибыл в полном составе, но Плисецкой там не было. Та же участь, по-видимому, ожидала Америку. И американские поклонники балета, что называется, закричали “Караул!” Почему же не должна была приехать Плисецкая? Я посмотрел газетные подшивки и обнаружил, что ребенок действительно был трудным. Европейская пресса сообщала, что она открыто критикует правительство; что, поскольку она еврейка, она автоматически отнесена к разряду “неблагонадежных”; и еще, так как, по слухам, она влюбилась в Москве в некоего англичанина, она может наделать глупостей, если поедет с Большим балетом в Лондон. Это было в 1956 году. “Политически неблагонадежная” – так аттестовали ее английские газеты. Однако нажим со стороны американской прессы (некоторые из нас высказывали предположение, что Советский Союз просто не осмеливается выпустить Плисецкую), а также уговоры Юрока сделали свое дело. Советский Союз осмелился, и в последний момент имя Плисецкой было анонсировано. И старались мы не зря. Мягкая, лиричная Галина Уланова в свои сорок девять лет действительно оправдала свою славу одного из чудес света. Но совсем не похожая на нее Плисецкая осветила наш небосвод огненной вспышкой вулкана и потрясла нас силой, равной землетрясению. Я помню, что вне сцены она никогда не бывала одна, ее всегда заботливо опекали – я не хочу сказать охраняли, – и пробиться к ней было нелегко. Переводчиками были советские работники, а не местные белые эмигранты. Плисецкой, с ее веселой улыбкой, озорными глазами и обезоруживающим смехом, все эти препятствия были нипочем».

Майя производила то впечатление, которое хотела произвести, – все-таки она была хорошей актрисой. А возможно, дело в том, что она преодолела главное препятствие и все-таки выехала за рубеж! И дышала полной грудью (нет, я сейчас не буду говорить про «воздух свободы», не в данном контексте), и наслаждалась успехом. Потому что успех был сногсшибательным. А с генералом Евгением Питоврановым, сыгравшим столь важную роль в профессиональном триумфе Майи Михайловны за рубежом, Плисецкая и Щедрин надолго сохранили дружеские отношения. Сам он признавался, что отношения сложились «чудесно, просто чудесно. С Родионом Константиновичем мы много лет рыбачили по всему Подмосковью. Майя Михайловна регулярно присылала мне приглашения на свои премьеры и другие интересные спектакли в Большом. Мы с женой иногда бывали у них в гостях, а они приходили к нам».

Среди писем, открыток и документов в рукописном фонде Центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина есть и новогодняя открытка от семьи Питоврановых (конверт подписан «Первой балерине мира, гордости России Майе Плисецкой от Питоврановых»): «Милая, великая Майя! Не перестаем восхищаться Вашим талантом, данным от бога, плюс колоссальной работоспособностью, приведших Вас на пьедестал великой балерины мира. Будьте счастливы с Родионом Константиновичем, живите и дальше в любви и согласии. Спасибо Вам за то, что Вы есть, благодарим судьбу за счастье общения с Вами. Обнимаем. Питоврановы».

После того как Плисецкую «выпустили» за границу, она долгие годы играла по правилам: за рубежом не осталась, деньги для Госконцерта зарабатывала не покладая ног и коллективные письма подписывала только правильные. (Если, конечно, действительно подписывала. Как мне рассказывали люди, знакомые с ситуацией, иногда у «видных деятелей культуры» даже не спрашивали согласия, а просто ставили их имя.) Имя Майи Михайловны есть под «Открытым письмом американским коллегам», опубликованном в газете «Советская культура» после инцидента с воздушным шпионом Гарри Пауэрсом 1 мая 1960 года. Плисецкая и здесь в хорошей компании: письмо подписали Галина Уланова, Дмитрий Шостакович, Раиса Стручкова, Леонид Лавровский, Сергей Юткевич и другие. «Можете ли вы, замечательные артисты, жизнелюбы, ненавидящие смерть, примириться с тем, что высокопоставленные политики вашей страны допускают провокационные вторжения американских самолетов в пределы других стран со шпионско-диверсионными целями, так бесстыдно играют с огнем? Разве не войною чреват воздушный шпионаж, несовместимый ни с честью, ни с порядочностью, ни с нормами международного права, ни с принципами ООН?» – вопрошали советские деятели искусств. Как правило, подобные вопросы всегда оставались без ответа. Впрочем, на них никто и не рассчитывал: важнее было подписаться под вопросом, засвидетельствовать свою благонадежность.

В июне 1961 года в газете «Советская культура» за подписью Плисецкой выходит статья «Дело чести и совести». Тогда вся страна обсуждала выступление Никиты Хрущева на встрече с представителями советской интеллигенции «К новым успехам литературы и искусства» (была такая советская традиция – всенародное обсуждение): «Оно помогает разрешить все сомнения, которые возникали или могут возникнуть, точно определив место и назначение искусства в наши дни, – писала (или ставила подпись под тем, что написали за нее журналисты) Плисецкая. – Искусство еще никогда не знало таких темпов развития, какие ему нужно нарастить теперь, чтобы не сдать позиций, чтобы не отстать от жизни. Не только “легкая кавалерия” – песни, стихи, кинохроника, но и тяжелые колонны романов, симфоний, драматических спектаклей, не сбиваясь с ноги, должны поспевать за головными отрядами строителей коммунизма. Выступление Никиты Сергеевича Хрущева еще раз напоминает нам о том, как велика и почетна роль работников искусства в формировании нового человека, в борьбе за торжество коммунизма».

Возвратившись в 1962 году после трехмесячных гастролей по США и Канаде, во время которых Большой театр выступил в двенадцати городах, Майя Плисецкая в статье «Русская Терпсихора покорила Америку» писала: «И все дни трудной и напряженной работы, находясь за океаном, так далеко от Родины, все мы, советские артисты, испытывали ее животворное дыхание, ласку и заботу о нас. Все мы сознавали большую гражданскую и творческую ответственность, и каждый в отдельности, и весь коллектив в целом стремились показать искусство советского балета во всем его блеске, во всей его покоряющей красоте и силе».

Власть может быть обаятельной. Деятелям искусства, особенно с таким мировым именем, как Плисецкая, она часто показывала свою искусительную сторону. В дневниковых записях Майи Михайловны сохранилось описание поездки в Югославию в 1963 году. Она пишет, что в «прелестном городе» Любляна (сейчас это столица Словении. – И. П.) дали концерт, на котором присутствовал президент Югославии маршал Иосип Броз Тито и его жена Иванка. И так Плисецкая и ее искусство понравились Тито, что он распорядился, чтобы на следующий день по Югославии «покатали» ее и Юрия Григоровича. Иванка вызвалась сопровождать. Ездили на двух машинах (во второй – советский посол) в пещеры, ели в лучших ресторанах, всех советских артистов угощали и о них заботились. И Майя Михайловна пишет об этом с нескрываемым удовольствием: власть действительно умеет быть ласковой. Но никогда – ласковой бескорыстно.

«И вдали от Родины мы всегда с нею», – пишет Плисецкая 1 мая 1964 года в газете «Правда». Они с Николаем Фадеечевым в это время находились в Милане, где станцевали несколько спектаклей «Лебединого озера». В знаменитом театре Ла Скала впервые – именно ради приезда Плисецкой и Фадеечева – этот балет поставили полностью, не отдельными сценами. «Если судить по тому, как нас встречали, а главное – как провожали, если судить по отзывам местных газет, то, мне кажется, это был большой успех советского балетного искусства, – рассказывает читателям Майя Михайловна. – Оно нашло в Милане почитателей и поклонников, и их были тысячи. Радостно сознавать и ощущать это. У нас счастливое, праздничное настроение. Отсюда, из Италии, мы с Николаем Фадеечевым передаем всем читателям “Правды” самый теплый первомайский привет».

Плисецкой буквально только что – 21 апреля 1964 года – была присуждена Ленинская премия «за исполнение ролей в балетах советского и классического репертуара на сцене Государственного академического Большого театра Союза ССР». Получая премию в Кремле, она сказала: «Сегодня один из самых счастливых дней моей жизни. Присуждение мне Ленинской премии – высшее признание искусства, которому я служу». Одновременно премию получил Мстислав Ростропович. Когда Майю еще только выдвинули на соискание Ленинской премии, композитор Арам Хачатурян написал: «Майя Плисецкая – истинная носительница реалистического начала в советском балете, выражаемого на языке классического танца. В свой танец балерина вкладывает подлинное жизнеутверждение, светлую лирику, а порой героику. И мы, композиторы, должны создать для Плисецкой большой балет, в котором центральной партией был бы образ нашей современницы». Но такой балет так и не появился.

В 1968 году, когда Майя выступала в США – снова триумфально, – политика вмешалась в балет самым трагическим образом. Ранее, во время гастролей Большого театра в Соединенных Штатах в 1962 году, на одном из приемов – а их тогда в честь советских артистов давали много, демонстрируя расположение после кубинского кризиса, поставившего мир на грань ядерной войны, – Майя познакомилась с красавцем политиком Робертом Кеннеди. Как она потом вспоминала, он оказался единственным человеком из числа тех, с кем она была знакома, кто родился с ней в один день – 20 ноября 1925 года. Они несколько раз встречались, Роберт подарил ей будильник Tiffany – намек на опоздание, общались (хотя, скорее, пытались: Майя иностранных языков не знала). Интерес на грани влечения был явным и взаимным: встречи в разных городах, подарки… А когда Роберт стал кандидатом в президенты, сотрудники советских спецслужб (от которых мужской интерес американского политика к советской балерине, конечно, не укрылся) это «общение» стали даже поощрять. Пятого июня 1968 года после объявления о победе на праймериз в Калифорнии на Кеннеди было совершено покушение, через сутки он умер. Плисецкая так рассказывала о тех гастролях: «Обычно особый успех выпадал на долю “Лебедя”. Не было случая, чтобы публика не требовала бисировать этот номер. Если бы хватило сил учесть все пожелания, то “Лебедя” следовало бы повторять не дважды, а четырежды каждый вечер. Но однажды “Лебедь” прошел без аплодисментов. Это было в день смерти сенатора Кеннеди. В нашей программе на тот вечер “Лебедь” вообще не значился. Но я начала концерт именно с этого номера. Диктор объявил по микрофону: “Сейчас Майя Плисецкая исполнит ‘Смерть Лебедя’ в память Роберта Кеннеди”. Зал встал. Танцуя, я слышала, как плачут люди. Честная Америка горевала, отчаивалась, стыдилась за свою страну, где безнаказанно совершаются столь страшные преступления…» Уолтер Терри был в зале: «Когда был убит сенатор Кеннеди, Плисецкая сказала Юроку, что она хотела бы открыть выступление Большого в день официального траура “Умирающим лебедем”, после чего зрителей просили встать и не аплодировать».

К тому времени положение Майи в выезжающем на гастроли Большом балете существенно изменилось. «Уланова оставила сцену, и Плисецкая стала неоспоримой звездой первой в мире балетной труппы, – писал Терри. – Изменился и политический климат. Большой балет дружески общался со своими американскими коллегами. И русские эмигранты были допущены к переводу без надзора. В этом году советская прима очевидно могла делать все, что ей вздумается. Она ходила по магазинам, она бывала в частных домах, она сама решала, куда стоит, а куда не стоит идти». Пусть свобода была в значительной степени иллюзорной, но все же это была свобода, к которой неистовая Майя всегда стремилась: «Не хочу быть рабыней… Когда приглашают в гости и мне это интересно, – пойти хочу, поехать, полететь… Голову гнуть не хочу и не буду. Не для этого родилась», – писала она десятилетия спустя в книге «Я, Майя Плисецкая». И она, и ее «кураторы» из КГБ знали, что она вернется: Щедрин неизменно оставался в Москве. В 1998-м Майя говорила: «Я была несвободной. Свободу я почувствовала, когда вырвалась из клетки и смогла уехать, куда хочешь. Если меня приглашают, я могу поехать. Это, к сожалению, пришло очень поздно. Знаете, годы уже прошли. Была бы полная радость, если бы выезд случился на двадцать, ну, на пятнадцать лет раньше».

Но даже играя по правилам, которые сложились тогда в Советском Союзе, даже получая самые высокие награды, Плисецкая и Щедрин умудрялись не сливаться с властью – всегда оставляли себе немного «воздуха». В партию так и не вступили: «Это ведь не обязательно, – говорила Плисецкая в интервью Урмасу Отту. – Конечно, есть люди, которые прибегают к этому способу, но я никогда не думала, что должна быть членом партии». В ее дневниковых записях есть и такая, сделанная в 1990-х, когда время изменилось: «Ушла из комсомола в 26 лет. Это было возможно, т. к. 26 лет – рубеж, из которого можно уйти [в партию]. Но я просто освободилась. Ложь убивала меня всегда, и в жизни, и на сцене, и в кино у актеров. А лгали все. “Партия” помогала в карьере, и карьеристы вступали в партию. (Мои ровесники, и старшие “товарищи”, и младшие.) Когда Фурцева разговаривала со мной в ЦК, она спросила: а правда вы сказали, что Головкина вступила в партию из-за карьеры? <…> Теперь все выходят из партии и мнят себя героями. Это модно. Выезжают на Запад. Там они борцы за правду. А тогда они были парторги. Я с гордостью пишу, что никогда не была в партии. Никогда не врала. И люди это знали. Некоторые злились. Щедрин может гордиться еще больше. Его силой, прямо за рукав затаскивали в кабинет. Он сопротивлялся, говоря, что еще “не готов к такому шагу”. Он, защищая меня и буквально вытаскивая из ямы, терпел председательство в Союзе композиторов, убившее его. Только занимая “пост” он мог меня защищать».

Хотя Плисецкая и Щедрин членами КПСС так и не стали, оптимизм и энтузиазм со всем советским народом часто разделяли: «Космонавт покинул борт корабля и поплыл в космосе! Как советский человек, я восхищена этой новой победой нашей науки и техники. Как балерина, я даже завидую подполковнику Леонову – мне очень хотелось бы испытать чувство свободы и легкости, которое приносит, наверное, состояние невесомости. Хорошо бы создавать это состояние у нас, в Большом театре, после утомительных репетиций и трудных выступлений!» – писала Майя Плисецкая в мае 1965 года в статье «Искусство шагает в космос».

В августе 1968 года войска стран Варшавского договора вошли в Чехословакию, чтобы подавить Пражскую весну. Двадцатого сентября в газете «Красная звезда» было опубликовано открытое письмо артистов Большого театра «Гордимся вами, верные сыны народа!», которое подписали Ирина Архипова, Александр Огнивцев, Иван Петров (Краузе), Майя Плисецкая, Раиса Стручкова, Галина Уланова, Галина Олейниченко и Николай Фадеечев: «Мы, деятели советского искусства, восхищены благородством, глубоким пониманием своего долга, выдержкой, которую вы проявляете в сложных условиях, созданных в Чехословакии действиями внутренней контрреволюции и империалистической реакцией. Все мы гордимся вами, замечательными сынами советского народа, твердо и мужественно отстаивающими великое дело социализма».

Такие письма тогда писали по всему Советскому Союзу – на предприятиях, в институтах, творческих объединениях. Родион Щедрин в это время преподавал в Московской консерватории, но ставить подпись под аналогичным письмом отказался. В 1969 году из консерватории пришлось уйти: такие вещи не прощались, над композитором, по его собственным словам, «сильно сгустились тучи. У власти же тысячи возможностей перекрыть тебе кислород. Тысячи. Не очень даже приметных». Что делать? Инакомыслящими Плисецкая и Щедрин не были. Свободолюбивые, дерзкие – да, диссиденты, готовые идти на жертвы ради своих политических убеждений, – нет. «Как раз приближалось столетие Ленина, – годы спустя рассказывал Родион Щедрин в интервью Владимиру Познеру, – и я сделал так же, как сделал мой очень близкий друг Андрей Вознесенский, который написал “Лонжюмо”. Чтобы просто как-то из этой трудной ситуации выбраться с честью». Вознесенский был не единственным примером. В 1949 году гениальный Дмитрий Шостакович написал ораторию «Песня о лесах», прославляющую Сталина и план заселения российских степей, и через год получил Сталинскую премию. В 1965 году Евгений Евтушенко, весьма в то время популярный, внял совету писателя Валентина Катаева («Я ему сказал: Женя, перестаньте писать стихи, радующие нашу интеллигенцию. На этом пути вы погибнете. Пишите то, чего от вас требует высшее руководство») и написал поэму «Братская ГЭС», самой знаменитой строкой которой стала первая: «Поэт в России – больше, чем поэт». Щедрин написал ораторию «Ленин в сердце народном». Но сумел остаться собой: «Я думаю, что я выбрался с честью, потому что текстами этой оратории были документальные воспоминания».

Действительно, в основу литературного текста легли воспоминания латышского стрелка Бельмаса, дежурившего в Горках в день смерти Ленина, работницы завода имени Михельсона Наторовой, которая, заметив, что на пальто Ленина не хватает пуговицы, пришила на ее место свою, а также слова сказительницы Крюковой. Первым исполнителем партии Бельмаса был молодой Лев Лещенко, вспоминавший: «Две недели я как проклятый учу эту партию с таким примерно текстом: “Я, бывший батрак, в семнадцатом году бросил работать у кулака и вступил в ряды большевистской партии…” Привычных тактов здесь нет, чистейший образец атональной, аритмической музыки. <…> Особенно запомнился тот момент, когда, по оратории, Бельмас узнаёт о смерти Ленина: “Не верится, не верится, не может этого быть! Ленин жив, жив Ленин!..” Сажусь после этого на стул, а меня всего аж трясет – и от премьерного волнения, и от нервного перенапряжения, пережитого в партии Бельмаса».

Оратория имела огромный успех не только в СССР, ей аплодировали в Лондоне, Париже и Берлине. В 1972 году Щедрин получил за нее Государственную премию СССР, а в 1973-м его избрали председателем правления Союза композиторов РСФСР. Он занимал этот пост до 1990 года. Потом признавался: «В последние годы пребывание на этом посту, честно скажу, тяготило меня. <…> Как-то Геннадий Рождественский решил исполнить симфонию Альфреда Шнитке в Горьком. Мне позвонил дирижер филармонии И. Б. Гусман и сказал: “Меня уволят, если вы не пришлете письмо от Союза, что рекомендуете такое исполнение!” И мы написали, чтобы помочь талантливому композитору. Подобных примеров я мог бы привести множество. Я никогда не держался за кресло председателя. Денег как председатель я не получал, никакими иными благами не пользовался. Именно поэтому у меня всегда были развязаны руки. Сидя в кресле председателя, я все равно оставался свободным человеком. Им остаюсь и поныне. И был бы рад послужить для других примером в этом смысле». Но это председательство ему еще припомнят.

Искусство Майи Плисецкой иногда дарили «идеологическим друзьям»: она выступала на празднике газеты французских коммунистов «Юманите» с «Болеро» Бежара, выступала и на форуме итальянских коммунистов. Ее искусство могло быть оружием – дипломатическим и идеологическим. В музее Большого театра хранится копия письма посла СССР в Аргентине Семена Дюкарева министру культуры СССР Петру Демичеву (№ 366 от 19 ноября 1975 года), где он рассказывает о блестящем успехе Майи Плисецкой и Валерия Ковтуна, солиста Киевского театра оперы и балета. На концертах присутствовали президент страны Мария Эстела де Мартинес Перон, министры, сенаторы, представители дипломатического корпуса, культурных и деловых кругов. И всех Плисецкая покорила своим искусством! «Наряду с артистической деятельностью Майя Плисецкая провела большую работу по пропаганде советского искусства, – докладывал посол министру. – По приглашению мэра города Эмбриони Плисецкая нанесла визит в мэрию города Буэнос-Айрес, где встретилась с ответственными работниками муниципалитета и ответила на их многочисленные вопросы. Аргентинское общество культурных связей с СССР устроило прием на 1000 человек в честь нашей балерины, на котором она выступила с большой речью и ответила на вопросы присутствующих. <…> Посольство, учитывая положительные результаты гастролей Майи Плисецкой и В. Ковтуна в Аргентине, их влияние на официальные и общественные круги в плане пропаганды достижений советского народа в области культуры, считает возможным поставить перед Министерством культуры СССР вопрос о их поощрении. Считали бы также целесообразным и важным, учитывая благоприятное отношение официальных властей Аргентины, пойти навстречу высказанным пожеланиям в отношении проведения в Аргентине в 1976 году новых гастролей Майи Плисецкой и В. Ковтуна. При этом следует иметь в виду, что в октябре 1976 года в Аргентине состоится промышленная выставка СССР (Национальный павильон) и присутствие советских артистов могло бы оказать влияние на прогрессивные круги страны в нужном для нас направлении».

Понимала ли Майя Плисецкая, какую миссию на нее возлагали? Наверняка.

«С незабываемых дней Великого Октября страна наша, народ отдавали все силы созиданию, посвятили себя служению делу мира. Мы, артисты, обязаны защищать его силой своего искусства, силой слова. А мое слово – это танец», – написала она в августе 1977 года. Тогда в стране проходило общественное обсуждение проекта новой Конституции СССР, которую утвердили 7 октября 1977 года. «Мне часто приходится выступать далеко от дома, маршруты проходят по разным континентам и не всегда через “зрительные залы” друзей. Раскрыть всю глубину чувств, присущих советскому человеку, нашему современнику, выразить языком искусства удивительное время, в котором мы живем, – да, нам есть что защищать силой своего мастерства», – ее слова.

Но силой своего мастерства и магией своего имени Майя Михайловна защищала не только «светлый образ советского человека». Когда Виктор Барыкин рассказывает об истории, произошедшей на его глазах в феврале 1985 года в шведском Гётеборге, у него то и дело прерывается голос:

– Эта история о ее характере, о ее движении все время против течения. Все сделать, как она хочет, назло. И всегда правильно, я думаю. Часто правильно.

Виктор Барыкин приехал вместе с Майей в Гётеборг, чтобы поставить балет «Чайка» на музыку Родиона Щедрина с местной труппой. А в это время там проходил чемпионат Европы по фигурному катанию. Советские спортсмены выступали с большим успехом: в парном катании победили Елена Валова и Олег Васильев, в танцах на льду – Наталья Бестемьянова и Андрей Букин, у женщин «серебро» взяла Кира Иванова («золото» было у непобедимой немки Катарины Витт), «серебро» у мужчин завоевал Владимир Котин. На советской улице был праздник, спортивные комментаторы зазывали в свои кабины Плисецкую.

– И так получилось, что все вокруг Майи – тренеры, фигуристы – сбежались после того, как она прокомментировала первое отделение, и говорят: «Майя Михайловна, будьте осторожны, здесь нам не рекомендовали…» – Барыкин вздыхает. – Тогда было очень сложное время. А дело в том, что гостями были приглашены Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Их отдельно посадили за забор, чтобы они в тренерскую ложу не шли.

Советским спортсменам – да и не только спортсменам – настоятельно рекомендовали с «невозвращенцами» не общаться. Но разве можно что-то запретить Плисецкой? Запрещать – только провоцировать: «Я всегда ненавидела всякое насилие и часто делала то, что нельзя. Для моего положения ничего хорошего в этом не было, никогда!»

– Я видел, как она закипает. И наступил такой момент, когда она сказала: «Я хочу с ними поговорить». До сих пор у меня комок… – У Виктора действительно срывается голос и появляются слезы на глазах, когда он рассказывает, как к Олегу Протопопову подошли и сказали, что Плисецкая хочет их видеть. Я теряюсь, но молчу, понимая, что это воспоминание для него важно. Через несколько мгновений он продолжает: – И они встают, поворачиваются… Когда заканчиваются показательные, Майя говорит: «Витя, пошли со мной». Она демонстративно подходит к бортику. И минут двадцать разговаривает с Белоусовой и Протопоповым. Я стою, думаю: «Ну все, до конца дней невыездной». Майе-то, думаю, все сойдет с рук. Вы не представляете, какое это было чувство. А дело в том, что она в свое время, когда они еще не убежали, написала предисловие к их книге. Их дружба была достаточно длительной. Они олимпийские чемпионы, Майя в то время звенела, период был такой, что они были в фаворе. И вот это… Как она поперла… против всех: хотите их отвергнуть? Нет.

– Это еще и история о ее в каком-то смысле бесстрашии, – говорю.

– Она всегда шла против… вот упертая такая. Она всегда делала то, что хотела. Она чувствовала, что должна вот так сделать. Я видел, как она закипала. Сидела, вот эта ее шея… глазами их искала.

– Принимала решение?

– Да, да.

– И что было потом? После того, как вы вернулись?

– После того? Для нас ничего. Все прошло спокойно. Единственное, когда мы потом пошли в гости к нашим фигуристам, там были Бестемьянова, Букин, Чайковская, Котин Володя, и помню, Чайковская говорит: «Ну, вы сегодня дали». – Смеется.

– Заметили?

– Все заметили. Это было демонстративно. «Смотрите!» А потом Майя сказала, что Белоусова с Протопоповым позвонили в отель и часа два-три разговаривали. «Столько мы всего переговорили, столько за это время прошло всего». Характер такой был. И по-человечески она не терпела предательства. Если человек ее предал – все. Кончился.

За четырнадцать лет до этого эпизода Плисецкая написала предисловие к книге Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова «Золотые коньки с бриллиантами» (о нем говорил Барыкин): «Их спортивные выступления поднимаются до уровня настоящего искусства. Фигуры, созданные этим дуэтом, подобны фрагментам классического балета, а лиризм, удивительная пластичность и тонкая музыкальность, продуманность поз и жестов, замечательная синхронность – все это выходит за рамки спорта, способствует цельности впечатления. Сочетание искусства и спорта таит в себе неисчерпаемые возможности: сила и красота, ловкость и композиционная завершенность превращают их выступления в концертный номер. Это не просто набор обязательных движений для соревнований. Это красивое балетное адажио на коньках».

Даже не знаю, что в этой истории важнее – то, что Плисецкая не любила запретов и часто шла наперекор им, или то, что считала Людмилу Белоусову и Олега Протопопова друзьями. Лично я думаю, что главным было нежелание подчиняться запретам: в конце концов, со многими друзьями, даже с судьбоносной Лилей Брик, она рассорилась. «Не было страха никогда», – признавалась. А опыт демонстративного общения с «невозвращенцами» уже был.

В 1984 году Плисецкую пригласили на юбилей Марты Грэм – одной из самых влиятельных американских балерин и хореографов. Пригласили и Рудольфа Нуреева, и Михаила Барышникова, на именах которых в Советском Союзе стояло клеймо.

– И наши «товарищи», которые всегда сопровождали нас, ей сказали: «Майя Михайловна, мы вам очень не советуем ездить туда, там будет Нуреев и Барышников», – рассказывает Валерий Лагунов. – Это был момент, когда уже Горбачев был у власти.

– А ей, наверное, это было как красная тряпка, – говорю, вспоминая о характере «наперекор».

– Абсолютно. Она сказала: «Вы знаете, если вы так говорите, значит, вы против Горбачева. А я за него». И поехала, – смеется Лагунов. – И ведь найдет, что сказать! Она очень резкие вещи говорила.

Рисковала ли она в 1984-м, уезжая в США (по словам Александра Фирера, она сказала тем, кто пытался ее остановить: «Если я туда полечу, то скажут, значит, какая-то свобода в России есть»), а потом в 1985-м, общаясь с «беглецами» Белоусовой и Протопоповым? Или когда в 1983 году смогла, как и Аркадий Райкин, уклониться от сомнительной «чести» войти в состав Антисионистского комитета советской общественности – организации, созданной из известных советских евреев решением Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС и КГБ СССР? Возможно, да. Впрочем, к этому моменту положение ее в мире искусства было незыблемым. В ноябре 1985 года Майе Плисецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда – высшее признание трудовых заслуг в Советском Союзе.

– Как она относилась к наградам? – спрашиваю Александра Фирера.

– Адекватно. Все они были более чем заслуженными. Ей долго не давали Героя. Уже Уланова имела дважды (в 1974 и 1980 годах. – И. П.). А потом, когда дали Ирине Колпаковой (в 1983 году. – И. П.), Майе Михайловне уже стало и не интересно.

Спрашиваю Валерия Лагунова:

– Она любила эти внешние проявления признания?

– Да, конечно. Почему надо быть неблагодарной, если тебе делают добро? Она о строе говорит очень остро, и в то же время, когда награда, она корректно их принимала и никогда, не дай бог, не хамила. Все нормально у нее было в этом смысле.

Среди поздравлений с высокой наградой есть и такое: «В ваш знаменательный день примите наши сердечные поздравления с присвоением вам высокого звания Героя Социалистического Труда. Мы рады тому, что являемся свидетелями вашего яркого, великого таланта, вашего замечательного сценического подвига, того, что вы сделали и делаете для советского искусства, развивая и обогащая славные традиции русского балета. Вам, конечно, скажут лучше и больше, а наши пожелания – быть всегда неувядающим Лебедем, постоянно ищущим, борющимся и утверждающим победу светлых сил и идей».

Звучит как личное поздравление от близких друзей? Подписи: В. М. Чебриков, Ф. Д. Бобков – никаких должностей, просто друзья или хорошие знакомые. Председатель и заместитель председателя КГБ СССР. В архиве хранятся также поздравительные открытки с 1 Мая и днем Великой Октябрьской социалистической революции Плисецкой и Щедрину от генерала КГБ Филиппа Бобкова.

Но все же эскапады Плисецкой – часто демонстративные – замечали, отмечали и копили. В дневниковых записях (к сожалению, без указания конкретной даты) читаю о встрече на каком-то из приемов с Раисой Максимовной Горбачевой, академиком Арбатовым, о том, что нужно идти к Яковлеву (члену Политбюро ЦК КПСС Александру Яковлеву. – И. П.), писать и передавать письмо Горбачеву. «А еще Арбатов сказал, что надо написать “я не хотела идти на поводу у бюрократов и дать им повод задавать в Америке Горбачеву злые вопросы”». «На меня чудовищно злятся, – пишет Плисецкая. – Это впервые, что советский человек ослушался». Но разве она когда-нибудь боялась быть первой?

И все-таки Майя Плисецкая и Родион Щедрин уехали. Не сбежали, не стали «невозвращенцами», но – уехали. Объясняя причины переезда в Мюнхен в начале 1990-х, Майя Михайловна всегда говорила, что Щедрину удобнее работать в Германии: в городе Майнц располагается старейшее музыкальное мировое издательство «Шотт» (в нем еще Бетховен и Вагнер печатались), с которым у Родиона Константиновича эксклюзивный контракт, и все, что он напишет, может публиковаться только там. «Меня многие стали упрекать: дескать, в тяжелое время бросил страну, а в ней как раз наступило время больших возможностей, время предприимчивых людей, – говорил (но не оправдывался) Щедрин. – Увы, но по своей биологии, по складу характера своего я не могу себя причислить к таковым. Мне спокойнее жить и работать, подчиняясь устоявшимся законам, которые тебя защищают. В Мюнхене я могу сосредоточиться на деле, не отвлекаясь, не суетясь. Мне не так много в жизни отпущено, чтобы размениваться по пустякам. И все, что от меня останется, – это моя музыка. Да, мне здесь комфортно, удобно и спокойно. Но такая устроенная жизнь даром не дается. Я работаю не покладая рук».

Майя Михайловна признавалась, что поначалу ситуация складывалась очень непросто: «Эмигрировавшие из России мелкие завистники создали ему жуткий имидж советского чиновника от искусства. Ему поставили в вину, что он был председателем правления Союза композиторов РСФСР. Щедрин не был членом партии, и он согласился на эту должность лишь потому, что его попросил больной замученный Шостакович. Дело доходит до того, что эти завистники приходят и говорят: “Не играйте Щедрина. Нам нужна не музыка, а политика”. Я, конечно, переживаю. Я знаю Щедрина как никто, это кристальной честности человек. Его жизнь чиста как стеклышко». Это Плисецкая говорила в интервью. В личном дневнике она была куда откровеннее, ее запись от 25 марта 1996 года – крик души: «Мои радости только внешние. Все время в кошмаре. Я не знаю, кого еще так травили, как Щедрина. Может, только рвали струны у Паганини. Уехавшие из России задались целью убить его. Создавали и создают ему жуткую, вральскую насквозь репутацию. Сначала травили тем, что был председатель Союза, а теперь утверждают, что его музыка плохая. Везде, где могут, пишут это. Даже на аннотации к пластинке. С такой “рекламой” и покупать не станут. Кипят злобой, восстанавливают музыкантов. А они боятся играть. Им угрожают, что приглашать не будут. Играют изредка те, кто в себе уверен и не боится. Л. Мазель, Ростропович, Спиваков, Китаенко. Но тоже редко, ох как редко. Ни против кого такого не было. Я никогда не слыхала про такое, что такое бывает. Что делать? Куда деваться?

Вот уж правда, слова Лермонтова сказанные Пушкину, – целиком относятся к Щедрину. “Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой”. Негодяи ославили его на весь мир. Обе жены, одна Шостаковича, другая Шнитке, почти одновременно спросили Ростроповича, почему и за что травят Щедрина? Почему такая несправедливость? А люди с удовольствием верят в плохое и не верят в хорошее, судят по себе. Биология у людей ужасная. Я не знаю, как его спасать. Несправедливость, да такая, и ведь все ложь, неправда, дикий, дичайший обман. Он не делал зла, он всегда помогал. Я его знаю почти 40 лет. И ведь когда-нибудь я увидела бы что-либо плохое. Я восхищаюсь им ежедневно, ежеминутно. Я вижу его отношение к людям, его честность, благодарность, любовь к искусству других. Я вижу помощь, оказываемую всем, кто к нему обращается. Ложь, как снежный ком, растет, растет, и не тает, а наоборот. Что мне делать? Я бессильна ему помочь. Зачем жить дальше?

И все это сейчас, когда у меня триумф за триумфом. Гала-вечера по миру, слава множится, да в таком возрасте! Предстоит Америка, и Южная, и Нью-Йорк, и Испания, и Финляндия, и еще, и еще… А я думаю о конце жизни. Без него жизнь не нужна никакая. Как он радуется моему успеху, как волнуется абсолютно за все. И за мой вес, и как я, и во что одета, и выспалась ли, и как накрасилась, да все нельзя перечислить. Абсолютно за все.

Да что я все это пишу. Зачем? Мое бессилие убивает желание жить. Я понимаю, что смогу без сожаления расстаться с жизнью. Несправедливость всегда ужасна, но эта зверская патология!.. Как жить с таким горем? Если мир не погибнет, его музыку услышат, но я хоть и не сомневалась в том, но, увы, не буду этого знать.

Я к людям не очень терпима, но мой муж ни разу меня ничем не раздражал.

Все негодяи, карьеристы, удачники оказались диссидентами. Неужели только смерть может поставить все на свои места? Или тоже нет?»

Это действительно был очень трудный период для Плисецкой и Щедрина. В Мюнхене бродили слухи о том, что Мария Шелл подарила Щедрину дом. Плисецкая отбивалась как могла: «Откуда это все? Пушкин когда-то сказал: “Я оболган хвалами”».

Историю про дом мне рассказывали и сейчас, когда я собирала материал для этой книги.

А Москва в это время переживала шок от интервью Майи Владимиру Познеру, в котором сказала, что «лично для нее» коммунизм хуже фашизма. Озадаченный Познер поднял брови, а она дальше: «Фашизм был на виду, коммунизм был закрыт. Что, допустим, делали в концлагерях, это было всем известно. Что делали в концлагерях и тюрьмах НКВД, никому не известно, это было закрыто. Этого не знали, это покрывали, об этом врали. Я не думаю, что это было лучше. И я не думаю, что жертв было меньше. Я думаю, что жертв было больше, намного больше. Немцы ведь исполняли то, что им приказывали, а у нас это делали даже по собственному желанию. Это так приятно – попытать, поубивать». Практически все родственники Плисецкой в Австрии погибли во время Холокоста.

Так что, несмотря на травлю Щедрина в Европе, в Москву они вернуться не могли. «Послушайте, я 46 лет на вас работала, на эту страну – и все впустую, – кипела Плисецкая. – Мне Галя Вишневская еще когда говорила: уезжай, они тебя все равно выбросят. И представьте: так все и случилось. Ставить ничего не давали. Написала письмо Горбачеву. Очень короткое и серьезное письмо. Он мне не ответил. Это и был ответ: катись-ка ты отсюда. Я и укатилась. Честно говоря, приезжать часто нет желания. Когда видишь это все из прекрасного далека, не так больно. Не знаю, кому на Руси жить хорошо. По-моему, никому. <…> Меня эта страна растоптала. Здесь всегда все было против человека». Кстати, на излете советской власти Щедрина избрали депутатом Верховного Совета СССР. Он тогда яростно полемизировал с Горбачевым – настолько, что, бывало, генсек не хотел пускать композитора на трибуну.

Годы спустя Майя чуть смягчилась: говорила, что «во всем происходящем была виновата не Россия, а люди. Тогда, в конце 1980-х, ситуация сложилась жесткая, в те годы хозяйничала Раиса Максимовна, вела себя, как средневековая феодалка: делала все что хотела. Она во всем разбиралась, принимала все решения, вмешивалась и в судьбы балета. Конечно, это не вызывало восторга».

В феврале 1992 года корреспондент газеты «Труд» в Париже В. Прокофьев опубликовал материал «Плисецкая в переводе с французского» о серии выступлений «Гиганты балета» в театре на Елисейских Полях. Давать интервью советским журналистам Майя тогда отказалась, но поговорила с французом Р. Сервэном из «Фигаро». Советскому корреспонденту пришлось довольствоваться переводом: «Намерения Горбачева были прекрасны, но он не знал, куда идет. То, что он сделал, для Европы очень хорошо: свобода мысли, крушение Берлинской стены. Однако все это привело также и к войне в Югославии».

Интервью Майи Михайловны начала 1990-х – резкие, острые: тогда появилась возможность говорить открыто. Не писать статьи в газеты «Правда», «Советская культура» и «Труд» о счастье артиста балета работать не покладая ног на благо своей великой родины, а говорить то, что думаешь на самом деле. Вероятно, она всегда так думала, но не имела возможности сказать: чревато.

Двадцать четвертого июня 1997 года Майя случайно открыла дневник, в котором годом ранее писала о травле Родиона Константиновича: «За прошедший год ситуация пошла вспять. Дождалась я при жизни, нежданно, что так быстро пошли перемены в отношении Щедрина. Хотя враги еще не сдаются, кусают где могут, но… Триумфальные премьеры уже состоялись. <…> У Родиона теперь много заказов, и даже от недругов. Я счастлива. Счастлива, что это оказалось раньше, чем я надеялась».

В Советском Союзе нужно было жить долго, чтобы дождаться перемен. Майя Плисецкая пережила многих своих недругов и гонителей и даже сам Советский Союз. Всю жизнь была последовательна в одном – оставалась яростной и бескомпромиссной антисталинисткой: «А я что – должна была говорить, что Сталин был золото? Вот вам! Этого не будет никогда. Ни при какой власти я этого не скажу». Со Сталиным у нее личные счеты.

Кармен. От мечты до памятника. Музыка

Когда Ролан Пети решил поставить свой балет, он даже не задумывался над музыкой: конечно, Бизе! Аранжировку и оркестровку сделал Томми Дессер. После премьеры в 1949 году известный французский писатель Франсуа Мориак возмутился тем, что музыку Бизе для балета использовали с купюрами и перестановками. Но это не изменило стойкой ассоциации: если Кармен, то Бизе.

Майя Плисецкая, с самого начала работы над балетом взявшая на себя все организационные вопросы, хотела что-то иное, оригинальное, написанное специально для нее. Первый композитор, к которому она обратилась с просьбой сочинить музыку для «своего» балета, был Дмитрий Шостакович. «Он по своей мягкости, неумению отказывать в глаза сначала дал согласие, – вспоминал Родион Щедрин. – Потом, после нескольких малообнадеживающих уклончивых телефонных разговоров, мы приехали к нему на дачу в Жуковку, и там Дмитрий Дмитриевич сбивчивой скороговоркой отказался, подытожив (мы оба точно помним): “Не возьмусь, боюсь Бизе”».

Майя Михайловна, конечно, огорчилась, но рук не опустила, и пошла к Араму Хачатуряну, соседу по даче в Снегирях, с которым общались на прогулках, за новогодним и многими другими хлебосольными столами, «даже на почве подвоза по весенней распутице и метельному заносу бидонов с супом и передач записок в Москву (телефонов и сносной дороги еще не было)», – рассказывал Щедрин. Но и Хачатурян от предложенной чести отказался, мягко спустив дело на тормозах.

И тут Плисецкая вспомнила, что у нее есть композитор в доме! «Поскольку у меня были в те дни свои неотложные планы и не было особого, мягко говоря, аппетита на этот сюжет – Шостакович был тысячу раз прав, что писать оригинальную музыку после великой оперы смысла нет, – я быстренько подобрал им за один вечер годящие куски из “Кармен” Бизе – чтобы было под что начать ставить танцы», – рассказывал Родион Щедрин.

И Алонсо действительно начал ставить балет под эти отдельные куски из оперы. «Там трудно было, – вспоминает Наталия Касаткина. – Альберто не очень хорошо, кстати, музыку слышал, как ни странно. Но все главные хореографические тенденции там уже были». Но вскоре вышла заминка: не получалось поставить те танцевальные движения, которые хотел Алонсо, на уже существующую музыку Бизе. «Мы с Альберто стали плакать, а Щедрин сказал: “Не плачьте, я завтра приду на репетицию, посмотрю, что вы делаете”», – рассказывала Майя Плисецкая. О, эти женские слезы, на какие подвиги могут они вдохновить мужчин! Особенно когда это не просто мужчина, а талантливый композитор, влюбленный в свою жену балерину.

Когда Щедрин пришел в репетиционный зал в первый раз, Алонсо ставил дуэт Кармен и Тореро. «И misterioso задуманной сцены – завораживающий тайный разговор, перешептывания рук, ног, кружева двух тел, прислушивающихся друг к другу, – и пружинистое accelerando у Бизе явно не сходились, – увидел композитор. – А ставил Алонсо замечательно – сразу видно, что это была за птица, даже когда она сидела. Тут же, в балетном классе, прислонившись спиной к холодному зеркальному отражению, вместо accelerando стал шариковой ручкой набрасывать нечто противоположное, “однотонное”, таинственное, рапидное, потом обвел карандашом в клавире последовательность иных номеров, осторожно покромсал и такты. А когда пришел в следующий раз, они это уже выучили, и в конце концов так все и осталось. Вот я невольно и ввязался в эту игру, постепенно увлекшись ею».

Сергей Радченко и Наталия Касаткина рассказывали мне, что Щедрин приходил на каждую репетицию, и прямо там создавал для них музыку – «под ноги», «как Чайковский для Петипа»:

– Мы пошли на верхнюю сцену Большого театра. Щедрин вот с такой партитурой, – показывает толщину, – сел в зал и писал музыку нам под ноги и под руки. То есть, представьте, наоборот все было, – вспоминает Наталия Касаткина.

– То есть сначала поставили движения, а потом он создавал музыку?

– А потом он создавал музыку! Помните, как Майя делала: бум, – показывает движения из «Кармен-сюиты», – тарарам-тарарам. Это родилось на верхней сцене. У меня… Я – Рок, бык, вся верхняя часть – это голова быка, уууу… Он (Алонсо. – И. П.) говорил: «Вуум, вуум». Я делаю, – напевает песенку Тореадора, – вуум, вуум. Щедрин пишет за мной музыку.

А сроки поджимают: у Алонсо вот-вот закончится виза, и продлить ее на этот раз не получится. Щедрин спешит. «Двадцать дней понадобилось для “Кармен”, – гордилась Майя Михайловна. – Это рождение “Кармен-сюиты”, которую сейчас играет весь мир: 365 дней в году исполняют где-нибудь “Кармен-сюиту”. Кто знал, что будет такой бестселлер?»

В 1967 году, когда это все происходило, даже и слова такого – бестселлер – не знали. По крайней мере, в Советском Союзе.

Позже Щедрин признался, что сначала создал партитуру, и только потом написал набело клавир. Белорусский дирижер Вячеслав Чернухо-Волич объяснил мне, что такая последовательность – сначала партитура, потом клавир – большая редкость у композиторов: обычно они сочиняют музыку на рояле, а потом уже расписывают ее для оркестра. Это ведь отдельная работа, к тому же более продолжительная. «А здесь получается удивительно. Знаете, есть композиторы, которые слышат сразу, у них сразу звучит оркестр в голове, и они его записывают, а потом уже делают как бы с партитуры переложение фортепианное. Это редкий дар», – говорит Чернухо-Волич. Но у Родиона Константиновича выбора особо не было: сроки были, по его собственным словам, «наисжатые».

Главный вопрос – каким должен быть оркестр? Такой, как в опере – полноценный симфонический, – или все же иной? Если состав будет обычным, полагал Щедрин, ему не удастся «выйти из поля притяжения Бизе. Будет та же данность, та же атмосфера, то же пространство, как ни ловчиться». К тому же музыка для балета, по мнению композитора, должна звучать на несколько градусов «горячее» оперной, ведь опера и балет, хотя и близкие музыкальные жанры, но каждый со своими законами.

Другой вопрос: как, да и можно ли вообще, компенсировать отсутствие человеческих голосов, с которыми у всех ассоциировалась музыка Бизе. Щедрин признавался, что перед гением Бизе преклонялся, но хотел, чтобы это преклонение, которое неизбежно услышится в музыке, было не рабским, но творческим: «Протерзавшись разными мыслями, остановился на составе струнных с ударными. Не последнюю роль сыграло тогда то, что в оркестре Большого театра, всегда славном прекрасными струнниками, подобрались в тот момент настоящие гвардейцы-ударники во главе с Алексеем Огородниковым. Огородников – фанатик, одержимый, у которого любой ударный инструмент, какой только в мире существует, есть дома. Ему можно позвонить и сказать: Леша, нужно послезавтра сыграть “Кармен-сюиту” в Анадыре, но инструментов, кроме тарелок и большого барабана, у них нет, – что делать? Он лишь спросит: а когда лететь? Геннадий Рождественский тоже был замечательным единомышленником. Провел премьеру Рождественский совершенно блистательно. Репетиционного времени было в обрез, но Рождественский все делал играючи, без натуги, на юморе. Когда очередь дошла до номера “Тореро”, виолончелист С. Лузанов спрашивает дирижера – что, здесь кто-нибудь поет мелодию на сцене? “Каждый поет внутри себя”, – парирует Рождественский. Вскоре, еще по горячим следам, сделали в Большом зале Консерватории и запись, которая потом стала всюду известной. Карта шла в масть, говоря по Мериме».

Щедрин не внес в партитуру Бизе ни одной своей ноты, но так искусно «подал» одну популярную мелодию за другой, так переплел их, что музыка как будто получилась иной – да, более «горячей» («В музыке “Кармен-сюиты” горит огонь», – говорила Майя Михайловна), но и более танцевальной тоже. «Я не знаю, как писалась партитура “Кармен-сюиты”, но уверен, что экспрессивные вихри струнных или ошеломляющие каскады ксилофонов, маримб и бонгов были “подсказаны” Родиону Щедрину танцем балерины», – говорил потом композитор Андрей Петров. Хотя влияние это на самом деле было взаимным: репетиции с Плисецкой влияли на то, какую музыку создавал Щедрин, а музыка меняла то, как Майя танцевала Кармен.

«После того как я услышала оркестровый вариант музыки балета, я многое стала делать по-другому, – рассказывала Плисецкая. – Конечно, хореографический текст, сочиненный Алонсо, остался прежним, но многие акценты – может быть, еле заметные движения, повороты головы, даже взгляд – изменились. Их подсказала музыка “Кармен-сюиты”. Кстати, живя в тесном единстве с хореографией, музыка “Кармен-сюиты” оставляет исполнителям некоторый простор для импровизации. А импровизация – это всегда работа воображения. Может быть, поэтому в каждом спектакле я танцую как в первый раз». И если вы посмотрите на записи балета, то увидите, что это правда: Плисецкая каждый раз танцует немного иначе, по-другому расставляя не только акценты, но и немного иначе делая некоторые движения. Это всегда озадачивало балерин, танцевавших «Кармен-сюиту» после Плисецкой: какую из записей брать за образец?

То, что Щедрин сделал с музыкой Бизе, впечатлило многих композиторов, в том числе и Дмитрия Шостаковича, который, как мы помним, от идеи создать оригинальную музыку для спектакля отказался именно из страха перед великим французом. «Вспоминаю, как добро к моей затее отнесся Шостакович, – рассказывал Родион Константинович. – С присущим ему лукавством он подтрунивал: “Все понятно, но откуда вы взяли хлопки, из какого акта?” Я ему в тональности шутки: “Дмитрий Дмитриевич, значит, забыли бизевскую партитуру”. А он опять: “Все-таки я не догадался, не догадался, откуда эти хлопки?” А хлопки действительно были алонсовские».

Через много лет после премьеры, в 1994 году, когда в Санкт-Петербурге будет проходить первый Международный конкурс артистов балета «Майя», его главной темой станет именно эта партитура: конкурсанты должны будут исполнить оригинальный номер современной хореографии на музыку Бизе – Щедрина к «Кармен-сюите».

«Все были ошеломлены этой музыкой», – вспоминал Борис Мессерер, художник спектакля.

Экспортный вариант

Имя артисту делает Париж. По крайней мере, в начале ХХ века было именно так. К середине века ситуация изменилась: центром мира (художественного в том числе) стал Нью-Йорк. Чтобы международная слава, которая могла начаться и в Париже, и в Лондоне, стала всемирной, к ногам артиста должен был пасть именно Нью-Йорк. Майя Михайловна, как мы знаем, успех любила и к нему стремилась.

В 1956 году, когда балетная труппа Большого театра собиралась выехать на гастроли в Великобританию, она стала народной артисткой РСФСР и за рубежом бывала: в Индии, Польше, ГДР, Чехословакии и Венгрии. Но имя артисту делает не Будапешт и Прага, и Плисецкая конечно же рвалась туда, где слава ее могла стать всемирной. Кроме искусства, были у стремления в гастрольные поездки и куда более приземленные причины. «Тогда вопрос поездки был жизненно важным, потому что люди там получали деньги какие-то крошечные, но все равно это ценилось, – говорит Борис Мессерер. – Новые впечатления, ведь был “железный занавес”. И люди стремились в эти поездки – увидеть что-то, заработать, что-то купить. Увидеть мир». Но, как я рассказывала в главах «Тень Улановой» и «Сталин и другие вожди», в первую поездку Большого театра в Лондон Майя Плисецкая не поехала, зато устроила такой «демарш», который только большой артист может себе позволить: так станцевала несколько спектаклей «Лебединого озера», что самых бурно аплодировавших зрителей вызывали на «профилактические беседы» в КГБ. В книге «Я, Майя Плисецкая» балерина признавалась, что никогда после не поднялась она до таких высот в исполнении Одетты-Одиллии, как в те дни. Но каждый художник знает: нередко спутником внешнего успеха бывает внутренняя, душевная, неустроенность и разлад. Именно это и происходило с Майей в те дни, о чем она позже вспоминала: «Тогда от меня многие отвернулись, даже не здоровались, а на одном приеме Надежда Надеждина меня просто нарочно больно толкнула». Зато Вахтанг Чабукиани пригласил переехать работать в Тбилиси, где он возглавлял балетную труппу театра оперы и балета, а Игорь Моисеев, которого в свое время «выдавили» из балета Большого театра (и это обернулось созданием всемирно знаменитого Ансамбля народного танца, который сейчас носит его имя), говорил: «Заграница нам поможет». «Моисеев имел в виду, что как только у нас кого-то начинали поливать грязью, – объясняла Плисецкая, – иностранцы тут же вострили ушки: “Как это такого-то притесняют? Давайте его раскрутим, поддержим!” И очень многие на этом играли – музыканты, писатели, балетные. Раз ты беглец, преследуем властью, значит, ты художественно значим, наверху положения». И заграница Майе Михайловне действительно помогла. Историю о том, как решение выпускать ли Плисецкую в США в 1959 году обсуждалось на Президиуме ЦК КПСС, я рассказала в предыдущей главе. Потому что в Советском Союзе балет был куда больше, чем просто искусством. Помните, как у Визбора:

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета,

Мы впереди, говорю, планеты всей.

Чтобы убедить в этом мир, а не только советских людей, которые и так свято верили в свой балет, миру нужно было явить Плисецкую.

Весной 1959 года наконец-то все сошлось, и она вместе с коллегами из Большого театра отправилась в масштабный гастрольный тур по США: 73 дня, крупнейшие города. Вокруг гастролей был настоящий ажиотаж: люди мокли под дождем в очереди 39 часов, чтобы купить стоячие места. Сидячие раскупили практически сразу, несмотря на цену: билеты стоили от 50 до 150 долларов – сумма по тем временам немалая. Спекулянты (да, в Америке они тоже есть) продавали билеты в десять раз дороже. Импресарио Сол Юрок был в восторге: его офис получил более миллиона (!) запросов на билеты.

Тут нужно сделать небольшое отступление и сказать что Сол Юрок родился в Черниговской губернии Российской империи в 1888 году, при рождении его звали Соломон Израилевич Гурков. Эмигрировал он в США в 1906 году, а в 1914-м получил американское гражданство. Впоследствии его называли «отцом американского шоу-бизнеса», он стал едва ли не самым знаменитым импресарио страны. Привозил всех великих русских: Анну Павлову, Федора Шаляпина, Сергея Есенина с Айседорой Дункан, а в 1926 году даже организовал гастроли еврейского театра из СССР «Габима». Говорят, он встречался со Сталиным, который просил его передать личное письмо Федору Шаляпину, призывавшее великого баса вернуться на родину. С 1956 года и практически до самой смерти в 1974-м Юрок ездил в Советский Союз каждый год: высматривать новых звезд, которые могут понравиться Америке (а еще лучше – покорить ее). Первым советским коллективом, который он привез в США после Второй мировой войны и подписания советско-американского договора, предусматривавшего культурные обмены, стал Ансамбль народного танца СССР под руководством Игоря Моисеева. Так что Моисеев, говоривший Плисецкой, что «заграница нам поможет», это точно знал.

Плисецкую Сол Юрок разглядел сразу, опыт ему подсказывал: именно о такой артистке он мечтал. И хотя главной звездой в 1959 году считалась Галина Уланова, спектакли с которой – «Ромео и Джульетта» и «Жизель» – открывали и закрывали гастроли, Плисецкой удалось перетянуть внимание на себя.

«Если кто-нибудь скажет вам, что артистка Большого балета Майя Плисецкая – самая замечательная из ныне танцующих балерин, лучше не говорите “нет”, не имея в запасе достаточно убедительных аргументов, потому что очень может быть, что таковой она и является… И есть две вещи в отношении нее, которые вовсе не подлежат обсуждению. Во-первых, она красивая женщина. Во-вторых, она затопляет сцену движением, подобно тому, как поворот соответствующей ручки на распределительном щитке затопляет сцену светом. Движение – вот настоящая правда ее искусства… Весь ее драматизм и страсть, остроумие и обольщение – просто-напросто топливо, дающее возможность передавать эти мощные мускульные ритмы в пространство – через пространство, и сверх него, и вокруг, – чтобы в конце концов окончательно покорить и его, и нас…

Видеть тело, столь чуткое каждую секунду к происходящему на сцене, столь творчески заряженное и настолько свободное от каких бы то ни было проблем, связанных с техникой, – это настоящее потрясение. А если к нему прилагается и еще столь покоряющая индивидуальность, это потрясает вдвойне. Ничего удивительного, что публика стонала от восторга, когда бы она ни появлялась. Спасибо, Никита Сергеевич!» – такую рецензию написал известный журналист Джон Мартин в газете «Нью-Йорк Таймс» после ее первого спектакля. К Плисецкой пришла мировая слава.

Правда, некоторые комментаторы были более сдержанны в оценках. Именно тогда, во время первых гастролей Большого в Соединенных Штатах, родилась формула, которую повторяли на все лады в последующие годы: «великолепные танцовщики – старомодные постановки». Это сформулировала британская «Дейли экспресс» в июле 1963-го: «Но даже в том случае, когда балеты похожи на кошмары, русские танцуют как боги». И это при том, что в 1959-м в Америку привезли свежий «Каменный цветок» Юрия Григоровича, который в Советском Союзе казался балетом почти революционным (он и сейчас таким кажется, если вы его смотрите, учитывая время создания). Не будем исключать того, что американские и особенно британские журналисты и балетоведы сознательно выбрали такую тактику: хвалить сдержанно, разбавлять похвалу критикой. Зачем? Чтобы успех Большого балета не был слишком громким. Юджин Касл призывал президента Эйзенхауэра не давать Советскому Союзу возможностей для победной пропаганды: «Этот тур, – писал он, – часть плана Хрущева, чтобы смягчить нас для дальнейших красных завоеваний». И не то чтобы он был категорически не прав: доказать, что советский балет (а с ним и все советское искусство) – лучший в мире, артистам Большого театра, конечно, хотелось. Ирвинг Левайн из «Лос-Анджелес тайм» отмечал, что после смерти Сталина советское руководство сменило приоритеты и использует искусство как пропагандистское оружие, а «Ромео и Джульетта» и «Каменный цветок» транслируют американскому зрителю советскую идеологию. Балет действительно был политикой: первые гастроли Большого театра в США стали экстраординарным событием не только культурного, но и политического значения.

Сол Юрок был доволен не только коммерческим успехом этих гастролей: несмотря на то что прибыль его интересовала в первую очередь (это нормально – это бизнес), он был человеком искусства. А в искусстве, и в балете особенно, он разбирался прекрасно: «Я видел и продюсировал величайших балерин мира – Карсавину, Егорову, Кшесинскую, Преображенскую, Павлову и всех великих танцовщиков, – и люди очень часто спрашивают меня: вы можете сравнить Плисецкую с Анной Павловой, а с этой танцовщицей, а с той? Не бывает правдивых сравнений. Каждый великий танцовщик сугубо индивидуален. Но Майя Плисецкая – единственная, про кого я могу сказать, что она имеет сходство с Анной Павловой. Подобно Павловой, когда она появляется на сцене или где-нибудь на публике, она электризует людей», – говорил он журналу «Дэнс мэгэзин». Запомните это сравнение: Плисецкая будет жить с ним долгие годы.

Когда Плисецкая с триумфом после гастролей вернулась в Москву, «ей Хрущев сразу дал народную артистку через заслуженную, – вспоминает Валерий Лагунов, – и сказал: ну, молодец, что не осталась. Вот тебе награда. И Стручкова заодно получила. Еще Иван Петров (Краузе его настоящая фамилия) тоже, они втроем получили эту награду».

Еще через два года к ее ногам пал Париж. Осенью 1961-го со своим постоянным партнером Николаем Фадеечевым Плисецкая станцевала в Гранд-опера три «Лебединых озера» в постановке Владимира Бурмейстера. По-видимому, французская пресса, в отличие от американской, не боялась советской балетной пропаганды и захлебывалась от восторга: «Она все время грациозна, и от начала до конца спектакля говоришь себе: можно танцевать иначе, но лучше танцевать нельзя. Это – совершенство. Двадцать лет спустя еще будут говорить про ее руки… Будь то волнение белого лебедя или страсть лебедя черного, они заполняют собой все пространство, всю сцену», – писал Патрик Тевенон в газете «Пари-пресс». В одном он ошибся: о руках Плисецкой – легенде в легенде – говорят не двадцать, а и шестьдесят лет спустя. Нет других таких рук. «Выступление Плисецкой стало таким же событием, как в свое время выступление Карсавиной и Спесивцевой», – писала «Монд».

У Майи в Париже была мощная поддержка – Эльза Триоле, родная сестра Лили Брик, жена знаменитого французского поэта и писателя Луи Арагона. Он был коммунистом, которого активно привечали в СССР, и знакомство с Арагоном – Триоле было для Плисецкой очень выигрышным: ей даже разрешили жить не в гостинице, а у них. В своей книге Плисецкая с восторгом рассказывала о тех гастрольных днях, когда она почувствовала себя «простой парижанкой». Триоле в письме Лиле нарисовала иную картину: «Майя, что Майя… Я ее к себе взяла только из-за тебя, да и пляшет она здорово. В тягость она мне была, скажем, дней десять, а сначала, наоборот, – веселая, молодая, удачная. Ну, конечно, как всякая истая звезда, она абсолютно эгоцентрична – а то бы она своего искусства не одолела. И если я здесь ей помогла – и слава Богу, она по-своему хорошая девочка».

Эльза, конечно, помогла и тем, что рассказала советским читателям о грандиозном успехе: «Майя Плисецкая впервые выступала в оперном театре Парижа, и пока не раздались оглушительные, восхищенные “браво”, я пережила несколько смертей. Рукоплескания и крики сокрушали позолоту, роспись свода, ложи в красном бархате. Скептический и чуткий, мудрый и, увы, часто пристрастный зритель парижских премьер оценил Майю Плисецкую, откинув все посторонние соображения, самым непосредственным восторгом любителей и знатоков искусства. И аплодисменты, и печать, и фотографии на первых страницах выходящих огромными тиражами газет, и цветы – все показывает, что в Париже Майю Плисецкую просто взяли и признали наилучшей балериной наших дней», – писала Триоле в газете «Советская культура» в октябре 1961 года.

Александр Фирер вспоминает, что, когда Плисецкая вернулась после этих выступлений в Париже, у нее спросили, как там все прошло. «Она говорит: “Не опозорилась”. А потом в газете я читаю: “Впервые в Парижской опере занавес поднимался двадцать раз”. Такая была Майя Михайловна».

После этих гастролей произошло и еще одно знаменательное для Майи событие: Университет танца и Институт хореографии в Париже присудили ей премию имени Анны Павловой за исполнение партии Одетты-Одиллии в «Лебедином озере» (я писала об этом в главе «“Лебединое озеро” как оружие). Основал парижский Институт хореографии и Университет танца Серж Лифарь – премьер «Русского балета» Сергея Дягилева, его последний фаворит, исполнитель главных партий в балетах Леонида Мясина и Джорджа Баланчина; в 1930–1945 и 1947–1958 годах он руководил балетной труппой Парижской оперы. И награда была не единственным подарком Лифаря. Другим было знакомство с Коко Шанель, которая устроила для Плисецкой – единственной зрительницы – дефиле в своем модном доме, а после показа подарила сарафан из плотного белого шелка и подходящий к нему белый пиджак с золотыми пуговицами. Лифарь мечтал о том, чтобы ставить балеты в Большом театре и чтобы в них танцевала Плисецкая. Мечта о Большом не сбылась, но Плисецкая у него станцевала: в 1984 году исполнила роль Федры в одноименном балете, поставленном в 1950 году. «Я держал в руках письмо Лифаря, – рассказывает Александр Фирер, – который написал Майе Михайловне: “Если бы ты была здесь, то Анна Павловна была бы забыта”. И Майя Михайловна сказала, что “он мне все время сыпет соль на раны”».

В 1962 году балетная труппа Большого театра вновь поехала на гастроли в США: Сол Юрок был неутомим и убедителен. Перед поездкой Галина Уланова, Леонид Лавровский, Майя Плисецкая, Нина Тимофеева, Марина Кондратьева, Екатерина Максимова, Николай Фадеечев, Нина Сорокина, Михаил Лавровский и другие выступили с заявлением: «Мы рады вновь встретиться с американским народом, который умеет ценить настоящее искусство и которому мы везем лучшие пожелания советского народа. С нетерпением ждем мы дружеских встреч с коллегами по искусству, с простыми людьми Америки, надеясь, что наши концерты и наши встречи помогут им лучше понять душу советского народа, его музыку и танцы». Это было именно то, от чего предостерегали американские критики: пропаганда советского искусства (и, по возможности, его превосходства) в США. Каждый выезжавший за рубеж артист был бойцом идеологического фронта.

Гастроли триумфально открылись «Лебединым озером»: Майя Плисецкая 22 раза (по другой версии – 29 раз) выходила на поклоны. Американская пресса оказалась куда более щедрой на похвалы, чем во время первых гастролей, и писала о «новой королеве русского балета».

Дальше – больше: никто не сдерживал восторгов. В 1963 году, когда Плисецкая наконец-то доехала до Великобритании (о которой, как мы помним из предыдущей главы, отзывалась не лучшим образом), газета «Таймс» писала о ее Китри в «Дон Кихоте»: «Здесь мы увидели упоение танцем, заразительное веселье и радость… Ее открытая улыбка говорила не столько о чувственности кокетки, сколько о свежести раскрывшегося навстречу солнцу цветка. Ее бравурность била через край, но в ней артистка передавала столько теплоты, столько простодушной радости, что мы сразу поняли – ее сердце такое же большое, как сердце Китри».

В том же 1963 году прошли длительные гастроли Большого балета в США и Канаде. «И в каждом из двенадцати городов зрители с восторгом встречали прима-балерину Майю Плисецкую, признанную сегодня лучшей балериной мира. Проникновенное исполнение Плисецкой “Умирающего лебедя” Сен-Санса так глубоко волновало зрителей, что ей неизменно приходилось бисировать этот танец (однажды, после усиленных настояний зала, даже три раза)», – писала Наталья Рославлева, автор первой биографии балерины, в журнале «Музыкальная жизнь». Асаф Мессерер тоже рассказывал о триумфе племянницы: «Она была в центре внимания публики, неизменно вызывая одобрение, шумный восторг. Волнообразные движения руки в “Лебедином озере” или “Умирающем лебеде” вызывали такие аплодисменты, крик, свист, скандирование имени исполнительницы, что ни оркестр, ни участники спектакля долго не могли перейти к следующему номеру. В “Баядерке”, в “Класс-концерте”, да в чем бы ни выступала Плисецкая, она была тем магнитом, который притягивал зрителей. Они шли “на Плисецкую” и отдавали должное всем, ибо все, или почти все, работали как следует, понимая всю меру ответственности этих гастролей».

Юрок не прогадал. Майя говорила о нем Валерию Лагунову: «Соломон Юрок – деловой человек, хорошо понимающий, на ком можно заработать деньги. Он прекрасно отличал хорошее от плохого. Почти всегда сам называл и просил понравившихся ему артистов у наших властей. Не всегда, правда, ему шли навстречу. Ко мне он относился превосходно. Мне запомнилась его фраза: “Мне нужны кассовые артисты, а если публика не идет, то ее уже ничем не привлечешь”».

А еще Лагунов вспоминал, что как-то в коридорах Большого после ставших уже «очередными» гастролей в Париже к Плисецкой подошла балерина Марина Семенова (народная артистка СССР и Герой Социалистического Труда) и спросила: «Майя, ты действительно три раза там бисировала?» Действительно.

– Ей, наверное, это было не слишком приятно, – предполагаю я.

– Ну, конечно. Ревность, – объясняет Лагунов. – Потому что Семенова такого же уровня балерина – значительная и прекрасная. Уланова мельче, это жанровость. А Плисецкая и Семенова – это действительно суперзвезды.

– В артистической среде ревность – обычное дело?

– Да. Я, например, к таланту не ревную. Я хорошо знаю, что могу. Майя тоже хорошо знала. У нее, конечно, уровень фантастический. И она всегда поддерживала таланты, просто умница.

Чем чаще выезжала на зарубежные гастроли Плисецкая, тем свободнее себя чувствовала. Самые знаменитые (и самые, пожалуй, красивые) ее фотографии сделал американский фотограф, потомок российских евреев Ричард Аведон. Вот как об этом рассказывала Майя: «Аведон пригласил меня в свою студию, когда мы приезжали в Америку в первый раз, в 1959 году. Тогда в журнале “Вог” была моя фотография в мехах (эти меха мне дали на время съемки, а потом забрали, а потом забрали! Вечно все придумывают!). А потом, когда я была в третий раз в Нью-Йорке, в 1966 году, Аведон меня пригласил в свою студию и сделал много-много фотографий. Там были не только портреты, но и сценические снимки. Он сделал Одиллию в черном, он сделал “Ромео и Джульетту”. Я пришла с костюмами. Он стоял с аппаратом, тогда в моду только входили зонты для света, бегали мальчики-помощники. Включена была музыка, он говорил: “Танцуйте!” И я танцевала Лебедя, а он – снимал. Почти как кино. И когда кончалась пленка, тут же в руках у Аведона был аппарат, без секундной паузы. Это была съемка для журнала “Америка”. В то время журнал был большого формата, и там было опубликовано несколько моих снимков. И в рост, и портреты. Специально принесли из какого-то модного дома костюмы, огромные клипсы. Я снималась в четырех или пяти вариантах. Всего получилось 90 снимков».

В ноябре 1968 года Плисецкая рассказывала журналу «Советская музыка», что во время американских гастролей посмотрела балет «Блудный сын» Джорджа Баланчина, «Озорные частушки» на музыку Родиона Щедрина, мюзиклы «Скрипач на крыше» и «Хелло, Долли!», фильм «Выпускник», режиссер которого Майк Никлс пригласил их с Николаем Фадеечевым к себе домой. Встречалась в Голливуде с Грегори Пеком, Кирком Дугласом и Милицей Корьюс, исполнительницей главной роли в фильме «Большой вальс». «Однако наиболее приятной и интересной для меня была встреча с Игорем Федоровичем Стравинским. Несмотря на болезнь и груз лет, композитор пожелал увидеться со мной и был очень гостеприимен и внимателен», – рассказывала Майя. В США она жила жизнью настоящей звезды.

Хелен Атлас, которая на нескольких американских гастролях была переводчицей у Плисецкой, вспоминала: «Мы почти поссорились в Бостоне, когда в обувном магазине легкомысленная Майя с конским хвостом на голове набросилась на меня за то, что я рассказала продавцу, знающему, что в городе гастролирует Большой театр, кто она. “Никогда не смей говорить, кто я!” – предупредила она меня по-русски. “Это такое облегчение и так освежает, когда тебя не узнают. В Москве я не могу пойти по магазинам, потому что, как только я выхожу на улицу, меня осаждают незнакомцы, которые чего-то от меня хотят”. Она никогда не выходит в Москве без машины и водителя, чтобы избежать узнавания и толп, которые ее физически пугают. Однажды в Чикаго нам пришлось убегать из театра через окно, потому что желающих получить ее автограф было так много, что, когда мы выходили через сценическую дверь, толпа ринулась к ней. Она спряталась за моей спиной и втянула нас обратно в театр. Она часто просит, чтобы ее номера ставили в программе перед или сразу после антракта, чтобы она могла покинуть театр до конца представления, – просьба, которую местные менеджеры, считающие, что звезда должна закрывать программу, не приветствуют и не понимают».

Александр Фирер вспоминает о коротком разговоре с Плисецкой перед поездкой на зарубежный гала-концерт:

– Я ей говорю: Майя Михайловна, а кто там еще? Она говорит: «А я не знаю, я никого не боюсь». И потом я читал в газете «Ле Монд», там по порядку все описывалось: станцевала эта – шикарно, эта и эта. А Майя Михайловна танцевала последней, «Розу» («Гибель Розы» в постановке Ролана Пети. – И. П.). И в газете пишут: «А потом появилась Плисецкая, и все были забыты».

О том же самом – грандиозном успехе, который ни одна советская балерина до нее не знала (даже легендарная Уланова), рассказывал мне и Валерий Лагунов:

– Если бы вы видели, что творилось в Париже, например. Дивертисмент идет, Васильев с Максимовой танцуют. Танцует Катя изумительно. Овация стоит немыслимая. Я ей говорю: Майя Михайловна, как вы будете себя чувствовать после такого? Она говорит: «Нормально, ведь я танцую совершенно другое. И тоже хочу станцевать хорошо, потому что я люблю зрителя. И у меня другая фамилия». Вот она заканчивала концерт и каждый раз бисировала три раза. Это всех подкашивало. Потому что никто никогда в жизни… Два-то раза редко кто, а уж третий!.. И притом, вы знаете, это стадион «Пале де Спорт», это как у нас Лужники. И вот она первый раз танцует… А там вообще, она же идол была во Франции, там орали так: «Май-я! Май-я!»

– Это рок-концерты напоминает. Она была как рок-звезда.

– Да. Это раз. А потом второй раз соглашается. Она кланяется – это же тоже спектакль. Такое обаяние и так чувствует зрителя. Понимаете, она для каждого человека кланяется. Это изумительное явление, я учу этому своих артистов, ту же Захарову учил. Надо очень любить и уважать зрителя. Видеть, чувствовать, для кого ты это делаешь. А третий раз она стоит – и хлопают, хлопают. Она соглашается третий. А кто-то уже встает, кто-то уже уходит – это же стадион. И третий раз она соглашается, и весь стадион стоя замирает. И она танцует третий раз. Кто близко мог это сделать? Ни один человек. В Париже в ее юбилей зажигали Эйфелеву башню, только президентам так делали. Уникальное совершенно признание. И проста. Очень проста. И очень коммуникабельна.

«Мировую славу Плисецкой трудно ощутить и осознать в полной мере тому, кто никогда не покидал пределов нашей страны, – говорил композитор Андрей Петров журналу “Советская музыка” в 1976 году. – Только оказавшись за рубежом, до конца понимаешь, что значит это имя для миллионов почитателей и ценителей прекрасного по всей земле. В Италии вам расскажут о триумфальном выступлении советской примы-балерины в честь форума итальянских коммунистов. В Америке с гордостью покажут бережно хранимый билет на гастрольный спектакль московского ГАБТа, приобретенный задолго до приезда прославленной труппы. Во Франции вы услышите повесть о поистине фанатичном трудолюбии, которое продемонстрировала советская артистка, работая с Морисом Бежаром. В Японии и Англии, Бельгии и Латинской Америке вы встретите людей, потрясенных искусством Плисецкой».

Латинская Америка действительно была потрясена. Плисецкая выступала в театре «Колон» Буэнос-Айреса с группой «своих» артистов (о них мы поговорим подробнее в главе «Хозяйка Медной горы») осенью 1976 года. Ей был тогда 51 год – возраст для балерины «почтенный», но она танцевала и собирала не только полные залы, но и стадионы. Аргентинские газеты кричали: «Триумфальное возвращение Плисецкой в “Колон” в облике трагической Кармен», «Майя, или Потрясающее достоинство», «Возвращение чуда», «Совершенство в балете», «Божественная Майя: танец, головокружение, окрыленная красота», «Феномен Майя Плисецкая. Женщина, в которую влюбились аргентинцы», «Майя – чудо, которое повторяется», «“Колон” никогда так много не аплодировал». И это правда: вечером 29 сентября 1976 года овации длились 25 минут. «В ее имени слышится плеск аплодисментов», – писал Андрей Вознесенский, поэт и друг.

Плисецкая рассказывала в интервью журналу «Сельская молодежь» об этом грандиозном успехе: «Времени все меньше и меньше: спрос на балет во всем мире. Если удастся приехать в город накануне выступления, это уже шикарная жизнь. Обычно из аэропорта на сцену, едва успеваешь загримироваться. <…> Несколько лет без отпуска. Все, что я делаю, не надо так делать. Я запуталась, где будни, где праздники. И что будни и что есть праздник. Гастроли в Буэнос-Айресе – что это было? Я не могу это назвать работой, после которой нужно отдыхать. 45 минут без перерыва оваций, – такого не было нигде. От перелетов устаешь больше, чем от выступлений. Я думала, что дольше всех балету аплодирует Париж. Оказалось, Буэнос-Айрес. <…> Но я хочу вам сказать о зрителе. Как я хотела, чтобы принимали, так и принимали. Ощущение свободы перед залом. Я их веду. Это идеальные отношения. Три тысячи мест. Тишина. И обвал в конце. В “десятку” попала “Кармен”. Их вкус».

Но была у гастролей Большого театра (тут не только о Майе Михайловне речь) и другая – приземленная, материальная сторона. Михаил Иванович Чулаки, директор Большого театра в 1955–1959 и 1963–1970 годах, считал, что «гастрольная лихорадка» занимала слишком много места в помыслах артистов. Плисецкая, потратившая в свое время столько сил, чтобы вырваться на гастроли, говорила позже: «Утверждаю со всей убежденностью, что стержнем жизни Большого балета стали заграничные поездки. Они закабалили, развратили танцоров». Почему? Потому что выезд за рубеж оставался символом престижа (плохих артистов за границу не берут) и был важнейшим источником дохода, несмотря на мизерные суточные, о которых так презрительно писала Майя Михайловна в своей книге. И о том, как пахли коридоры престижных гостиниц гречкой и тушенкой. Валерий Лагунов вспоминает, как на американских гастролях в 1966 году после спектакля «Дон Кихот» Майя сказала ему: «Валерик, меня с Тихоновым после спектакля приглашают на банкет. Я прошу тебя, чтобы ты пошел с нами. Мне хочется, чтобы ты хорошо поел». Лагунов говорит, что она часто приглашала артистов на подобные мероприятия – чтобы и питались нормально, и суточные экономили. Сейчас, особенно для тех, кто советскую реальность не помнит, это может звучать и странно, и непонятно, и даже немного дико, но тогда это было обычной практикой. Артисты балета белорусского Большого театра рассказывали мне о том же: как возили с собой на гастроли электрические плитки, кастрюльки и кипятильники, как забивали чемоданы гречкой, колбасой, макаронами и тушенкой, а потом готовили в номерах, чтобы сэкономить суточные. И возвращались домой с одеждой и обувью (обувь для балетных ног особенно важна!), какой в наших магазинах не было, с магнитофонами и телевизорами. Галина Вишневская в своей книге писала, что они с Ростроповичем даже кастрюли и сковородки из-за границы привозили: там они и красивее и с антипригарным (тефлоновым) покрытием, а у нас… Иностранные зрители, глядя на порхающих по сцене балерин и мощных танцовщиков, даже не догадывались об изнанке этой красоты.

Сергей Радченко в ноябре 1987 года (уже идет перестройка, политическая жизнь в Советском Союзе закипает, но артистов это еще почти не коснулось) писал в газете «Советский артист» о гастролях «плисецкой» группы артистов Большого театра, которые за два месяца выступили сорок восемь раз в одиннадцати городах, переезжая из одного в другой на автобусе, и некоторые из переездов длились по одиннадцать часов. Распаковал чемодан – и через пару часов выпорхнул на сцену: «Нашу гастрольную группу возглавляла выдающаяся балерина Майя Плисецкая. Во время гастролей в Испании она успела побывать и с успехом выступить на юбилее Марты Грэхем в Нью-Йорке. На другой день она прилетела и вечером уже танцевала в “Кармен-сюите” и, несмотря на большую усталость, продолжила гастроли по наиболее сложному маршруту и в более тяжелых условиях». Но несмотря на непростые условия, многие артисты вспоминают те гастроли с благодарностью.

– Я участвовал иногда тоже в этих гастролях, дивертисмент танцевал, потому что она всегда вывозила 35–40 человек, группу солистов Большого театра, – рассказывает Борис Акимов. – И всегда было довольно интересно с ней. Как руководитель гастролей она никогда не давила, и всегда это было приятно. Мы работали с удовольствием, легко и свободно, и поэтому концерты проходили на хорошем уровне. Над тобой не было вот этого давления.

На гастролях зарабатывали все – зарубежные импресарио, артисты и не в последнюю очередь Госконцерт – всемогущая в то время организация, без разрешения которой никакой артист выехать за рубеж не мог. Со своих первых триумфальных гастролей в США в 1959 году Большой балет привез в Москву более полумиллиона долларов – это и сейчас немалые деньги, а тогда были куда более внушительными.

Советская реальность была такой, что даже если ты приносил существенный доход в государственную казну (а артисты Большого приносили), для себя у государства все время нужно было что-то просить. Вот, например, 19 июня 1973 года группа солистов Большого театра обратилась в Совет министров СССР с просьбой выделить дачные участки десяти ведущим работникам театра, среди которых Майя Плисецкая, Александр Огнивцев, Екатерина Максимова, Владимир Васильев, Александр Ведерников и другие знаменитости – народные артисты СССР и РСФСР, лауреаты государственных премий.

– А ведь государство на Плисецкой зарабатывало, – говорю Борису Акимову.

– Конечно. Например, спектакль с ее участием стоит столько, но она должна привезти в Госконцерт и передать всю сумму, а там ей выделяют какие-то деньги, один процент. У нее, конечно, осталась обида от недооценки ее цены настоящей – профессиональной и человеческой. Все-таки она понимала свое значение. Давайте так говорить: в любую страну мира приедете, и люди театра и искусства, если затрагивается тема балета, знают два имени: Уланова и Плисецкая.

Как перевезти и передать Госконцерту заработанные на гастролях деньги – отдельная история. Вариантов, как рассказывал мне народный артист СССР, художественный руководитель Большого театра Беларуси Валентин Елизарьев, было несколько. Он ведь сам часто вывозил свою труппу на зарубежные гастроли и с денежным вопросом сталкивался постоянно. Чаще всего полученные наличными от импресарио деньги (банковские переводы в Советский Союз тогда практически не работали) сдавали в бухгалтерию советского посольства. А там выдавали суточные – небольшой процент от заработанного. С одной стороны, это выглядит как грабеж, но с другой… Школы, в которых растили и учили будущих танцовщиков, были бесплатными (Елизарьев рассказывал, что в его время детям бесплатно выдавали одежду и даже нижнее белье). «Балет был на полном содержании государства, – говорила Плисецкая. – На Западе помогали балету выжить богатеи. Баланчина, например, содержал Форд. Государство не давало ни копейки. Вообще американскому балету никто не помогал, кроме спонсоров. Нам государство давало все, но за это оно и обязывало». И сдавать деньги, заработанные на гастролях, в том числе. Причем сдавать деньги в посольство получалось не всегда, и довольно часто гастролеры везли заработанные доллары, франки, лиры и марки домой наличными. Сильно при этом рисковали: существовали ограничения на сумму, которую беспошлинно может ввезти в страну один человек. Таможня всегда могла поинтересоваться происхождением большой суммы и не узнать звезду в лицо. Елизарьев признавался, что приходилось распределять деньги между несколькими артистами, и каждый из них рисковал. Однажды, перевозя крупную сумму денег, Плисецкая их… потеряла. Вернее, «потерял» ничего не знавший о деньгах Сергей Радченко.

– Я представляю, какой ужас вы испытали, когда узнали, что везли деньги, – говорю ему.

– Да, но я совершенно спокойно перевез их через границу, не зная ничего.

– Именно потому, что не знали. Иначе вас била бы нервная дрожь. Потому что в то время это было преступлением.

– Конечно. Майя снялась в интервью каком-то. И очень много франков было, вот такая пачка. Она везла их отдать в Министерство культуры. Если бы эти деньги действительно были потеряны… Она приехала утром, сказала: «Сергей, ты знаешь, что произошло?» Я говорю: что? «Я потеряла деньги». Я говорю: какие деньги? «То, что во Франции заработала». Я говорю: большая сумма? «Большая». Спрашиваю: а куда ты могла их положить? Она говорит: «Не помню, куда могла их положить. Ты привез мои вещи?» Да, говорю, привез. У нее много вещей было. Я смотрю вещи, потом смотрю – коробочка. Открываю коробочку, а там французский «Камю» (коньяк. – И. П.). Поднимаю бутылку, а там пачка франков лежит. Я ей звоню: Майя, я нашел деньги! – Смеется. – Они выдохнули со Щедриным.

– Она была рассеянная?

– Рассеянная – в обычной, бытовой жизни.

И рассказывает, как забыла Майя Михайловна золотое колье в кабинке модельера в немецком Висбадене. Так мэр города, провожавший балерину и ее артистов, и поезд задержал, и машину к модельеру отправил – колье нашли и вернули владелице. Или история с потерянным кольцом: пришла утром в класс расстроенная, оказалось, что потеряла на даче бриллиантовое кольцо.

– Я говорю: ведь никто не мог прийти, вот так взять кольцо и уйти, – рассказывает Радченко. – Мне в голову пришла мысль: Майя, скажи, пожалуйста, ты ведь снотворные пьешь, а в чем они у тебя лежат? «В коробочке». Я говорю: а не могла ты положить кольцо в коробочку, когда начинала засыпать? «Нет, вряд ли». Я говорю: а давай туда поедет Азарик посмотрит. Азарик едет туда, причем она коробочку выбросила в ведро. Он находит в этом ведре коробочку, а в коробочке лежит кольцо. А кольцо было пять и три карата. Бриллиантовое. И с тех пор она меня все время спрашивала, если что-нибудь теряла: «Как ты думаешь, где это может быть?»

Но однажды пропажу пришлось искать не Сергею Радченко, а Николаю Фадеечеву. И что это была за пропажа!

– Как-то мы, возвращаясь с гастролей в Италии, потеряли десять миллионов лир, которые везли сдавать в Госконцерт в коробке из-под кинокамеры, – рассказывал Фадеечев. – Эти миллионы мы потеряли между многочисленным багажом. Паника была колоссальная. Но потом, вспомнив, как выглядела несчастная коробка, все же отыскали ее. Госконцерт свои денежки получил.

Была ли эта сдача денег унизительной? Наверняка. Но зато благодаря им Плисецкая знала себе цену – в самом прямом смысле тоже. Могла ли она это изменить и не отдавать свои гонорары государству? Конечно. Правда, для этого ей нужно было стать «невозвращенкой». «Мне действительно очень часто, можно даже сказать – всегда предлагали остаться на Западе. И не просто на выгодных условиях, а на потрясающих! – рассказывала она Урмасу Отту. – Я могла бы ставить фильмы и спектакли, иметь свой театр. Но мне всегда хотелось танцевать на сцене Большого театра. И потом, было такое чувство… неудобно, как это так – остаться? Совесть не позволяла. Стыдно! Думаю, что это и были главные причины – желание танцевать в Большом и стыд. Хотя я понимала, что могла бы на Западе очень много сделать. Во много раз больше, чем здесь. В Большом театре я тратила время, силы и нервы на войну. А будь у меня больше самостоятельности, вся моя энергия уходила бы только на искусство».

Вопрос «почему Плисецкая не осталась?» – один из самых интересных, ведь возможностей действительно было много. Одна из главных причин – конечно, Родион Щедрин, который практически всегда оставался в Москве «заложником». И тогда главной статьей семейных расходов становились счета за международные телефонные разговоры. Другая – «свой» зритель.

– Действительно, уникальная балерина, почему она не осталась? – рассуждает Валерий Лагунов. – Как ее тут принимали… Ее, правда, по всем миру принимали одинаково. Но она говорит, что «меня здесь всегда ждали, я не могла подвести своего зрителя». Так и есть. Я помню ее в спектаклях. В «Дон Кихоте», когда публика в партере вставала после вариации, орала «Бис!» Она так зажигала, такой уникальный темперамент, отдача в зрительный зал.

При этом тех, кто остался на Западе – Наталию Макарову, Рудольфа Нуриева, Михаила Барышникова, Александра Годунова, – Плисецкая никогда не осуждала. «В то время, когда их осуждали все и положено было осуждать, я встречалась с ними, – вспоминала годы спустя. – Делала то, чего нельзя было делать. Я встречалась с Нуриевым, когда он прожил только год или полтора на Западе. Это было начало 1960-х годов, я только что стала выездной, и встречи эти были страшно опасны!» Но Плисецкая не ведала страха. Только однажды, в 1978 году, узнав, что Александр Годунов собирается во время очередных гастролей остаться в США, попросила, чтобы он этого не делал именно сейчас. Только-только вышел на экраны фильм-балет «Кармен-сюита», в котором Годунов исполнял роль Хозе. Если он останется – фильм тут же положат на полку, и зритель его не увидит. Тогда Годунов к Плисецкой прислушался и остался в США в следующем, 1979, году.

Валерий Лагунов вспоминал, как однажды в Новой Зеландии Майя сказала ему: «Ты знаешь, сегодня утром мне позвонил из Америки Саша Годунов. Как быстро меняется психология свободного человека! Он просил меня выступить с ним. Я под предлогом каким-то отказалась. Ведь ему уже не понять, что я не могу этого сделать – по известным причинам». Были ли у нее мысли о побеге? Да. «Плисецкая часто спрашивала меня, не поступить ли ей так же, как Нуриеву, – рассказал Пьер Карден, кутюрье и друг, в 1998 году. – Чрезмерность государственной опеки была ей уже невмоготу, но она боялась последствий такого поступка для родственников в СССР. Я не дал ей никакого совета – это значило взять на себя слишком большую ответственность». А для самой Майи ответственностью было то, что ей поверили и выпустили, она признавалась, что не могла обмануть доверие».

«Бунт личности против коллективистских игрищ в ум, честь и совесть. Ярая индивидуалистка, Плисецкая всегда была отдельна. От всех. Так почему же, подобно ленинградским коллегам, она не осталась на Западе, индивидуальность культивирующем, почему предпочла отстаивать свое право на свободу в СССР? – задавалась вопросом балетовед Татьяна Кузнецова (и не она одна). – Рискну предположить: без борьбы жизнь в искусстве теряла для нее цель и смысл. В идиллических условиях творческой вседозволенности пафос ее остался бы невостребованным. Балерина это чувствовала и осталась здесь».

Но прошло время, Плисецкая ушла из театра, уехала вместе со Щедриным в Мюнхен и пожалела (или, по крайней мере, стала говорить, что жалеет), что в свое время не осталась: «Мне давно, вернее, всегда предлагали уехать на Запад. На фантастических условиях. Но я почему-то думала – теперь понимаю, по глупости, – что танцевать в Большом – это великое благо и большая честь. (Пауза). И огромная радость. Оказалось, я ошибалась всю жизнь. (Пауза). Когда приезжали большие зарубежные гости, танцевала только я. Все эти годы я была вашим оправданием. За рубежом говорили: раз Плисецкая не уезжает, значит, что-то в этой стране есть. А у вас на самом деле не было ничего. Это у меня была любовь к искусству. И я хотела делать искусство. Меня заставили бороться. У меня был стыд, патриотизм. Я не последовала за Нуриевым и Барышниковым», – сказала она корреспондентке «Московских новостей» в июле 1991 года, когда приехала по личной просьбе Кардена, у которого был показ мод на Красной площади.

Борис Акимов говорит, что сожаление Майи Михайловны понимает:

– Те артисты, которые уезжали… например, Наташа Макарова, тот же Рудик… Они там жили вольно, они там все имели, а она, здесь прожившая… Она однажды пришла и говорит: «Представляете, мне положили 132 рубля (пенсии. – И. П.)». Ну, как всем. А она же выезжала от Госконцерта, она ведь работала на государство, привозила столько денег, да?

Да. Обида Майи Михайловны понятна. Но такова была советская реальность. А Плисецкая, как мы помним, практически всегда играла по правилам, хотя и выторговывала для себя множество исключений. Но это было в то время, когда она танцевала и привозила деньги для Госконцерта. А танцевала она долго – пожалуй, дольше, чем любая другая балерина. В марте 1988 года в американском Бостоне прошел фестиваль советской музыки, на котором Плисецкая, а ей было 62 года уже, представила весь свой репертуар: «Анну Каренину», «Чайку», «Кармен-сюиту», «Даму с собачкой», «Гибель розы» и, конечно, неумирающего «Умирающего лебедя». «Американцы, оказывается, помнят меня, и еще как помнят! И удивляются: Плисецкая танцует! Они и не знали», – рассказывала Урмасу Отту.

А вот где знали и особенно любили Плисецкую, причем всегда, с первого до последнего приезда, так это в Японии. Она была там 38 раз, сказал мне Щедрин.

– Ее в Японии боготворили. Сейчас выпустили для японских детей книжку про Майю.

Отлучается на мгновение из гостиной в его мюнхенской квартире, где мы разговариваем, и приносит книжку. Она сделана в стиле аниме. Майя-аниме.

В дневниках Плисецкой, которые хранятся в Бахрушинском музее, есть записи и о гастролях в Японии в 1980-х годах: «Ежедневно объедалась (интересно, что пишет Майя Михайловна с апострофом вместо твердого знака. – И. П.) японской любимой морской свежей пищей. И вообще все без нервов (за исключением ночных, внутренних, всегдашних). Конечно же, артистически не интересно. Как говорил Лайзер: не там, не так. Как продлилось бы мое искусство, будь я на нормальном положении в моем театре, игнорирующем меня 15 лет? – И пару строк спустя почти крик: – Неужели нет совсем борьбы? Неужели мы с тобой так бессильны? Так никчемны?»

Может быть, эти заметки – черновик ее письма к Родиону Щедрину? Щедрину, который всегда ее поддерживал, решал множество проблем и вопросов?

– Вы представляете свою жизнь без сцены и танца? – спросил однажды у Майи Валерий Лагунов.

– Нет. Не могу. Не могу представить, – ответила она. – Ты же видишь, как меня принимают во всем мире… А успех – это главное, чем я владею и что получаю взамен своих трудов.

Кармен. От мечты до памятника. Художник

Кого выбрать художником спектакля? Визуальное, образное решение ведь тоже очень важно, оно сильно воздействует на зрителя. Сначала, вспоминает Борис Мессерер, Майя Плисецкая предложила эту работу художнику Александру Тышлеру, который в 1962 году создавал сценографию для оперы Родиона Щедрина «Не только любовь» в Большом театре. Но Тышлер отказался:

– Сказал, что это несколько авангардно для него… Какие-то такие соображения, как я помню, – вспоминал через много лет Борис Мессерер. – Потом она обратилась ко мне. Я с удовольствием согласился.

«Кармен-сюита» стала воистину семейным спектаклем.

Альберто Алонсо в это время еще очень плохо говорил по-русски (хотя учился быстро), а Борис Мессерер совсем не говорил на испанском, поэтому общались на ломаном английском.

– Расскажу о юмористической детали нашего общения: в самом начале балета был перекрестный «диалог» между Хозе и Кармен с одной стороны, а с другой – между Тореадором и Быком; потом Кармен начинала танцевать с Тореадором, а Хозе – с Быком, то есть партнеры поменялись. И вот, чтобы лучше все понять и обозначить, я спрашивал у Алонсо: «Ионеско?..», имея в виду перекрестные диалоги, которые есть в пьесах Эжена Ионеско.

Тему обозначили так: жизнь – Кармен – коррида. А если коррида, то арена. Потому что вся жизнь Кармен – это и есть поле битвы, арена для сражения. «Кармен хочет взять от жизни все, что в ней есть. Если условием ее является игра со смертью, она принимает и это. Поэтому жизнь Кармен представляется мне как бы ареной, где она ведет каждодневную борьбу за свою свободу со всеми, кто посягает на нее», – объяснял замысел Алонсо.

Сценическое пространство Мессерер решил как полукруглый дощатый (нарочито грубый) загон, в центре которого – сцена-арена. Это и место боя быков, и метафора арены жизни. Арена еще и символ борьбы, на ней разыгрывается трагический спектакль не только жизни вольнолюбивой Кармен, но и всего человеческого бытия. Наверху над ареной полукругом стоят стулья с высоченными спинками (гораздо выше тех, что в мастерской у Мессерера). На них сидят люди – одновременно и зрители разворачивающегося на арене представления, и судьи всех его участников. Огромная стилизованная маска быка нависает над сценой – это и эмблема балета, которую можно принять за афишу, приглашающую на бой быков (и не только быков), но в то же время и образ безликости. Возможность такой двойственной трактовки буквально всего, что происходит на сцене, было принципом сценического решения спектакля.

– Я вообще большое участие принимал тогда в создании либретто, – говорит Борис Мессерер. – Не как такового, на бумаге написанного, а подсказанного Альберто по ходу репетиций. Такое живое вторжение в его трактовку. Живое, потому что мы обсуждали каждую позу, каждое движение, саму идею все время присутствовавшего в спектакле дуализма. Не знаю, как выразиться лучше по поводу такой раздвоенности образов. Потому что если там бык, то он Рок. Если это Коррехидор, то он руководит боем быков, и одновременно он судья происходящего. И народ тоже. То он народ, если это фламенко, то он – судьи. Судьи, которые судят происходящее, потому что они стоят за высокими судейскими стульчиками и как бы комментируют все, повторяя и решая участь того, что происходит на арене.

Вот танцуют на арене девушки (они же маски, они же зрители), у каждой две половинки лица накрашены по-разному. И костюмы у них тоже «двойные»: одна половина яркая, с обнаженной рукой, другая – черная, с длинным рукавом. Вот они повернулись яркой стороной – и они зрители, зеваки, пришедшие посмотреть, кто сегодня умрет на арене – бык, Тореро, а может быть, Кармен? Зрелищ! Дайте нам больше зрелищ! А вот повернулись своей черной стороной, и в мгновение ока стали судьями. Безжалостными. Но не бой быков с его внятными правилами будут они судить, а жизнь Кармен. А жизнь ее – бой на арене. Со всеми. Против всех.

Вот одна из двуликих протягивает Кармен маску, но та ее отбрасывает: Кармен маски не нужны, она их не носит, в любых обстоятельствах она остается собой. А ведь это – оставаться собой – везде и всегда было роскошью, доступной немногим. Кармен знает, что свобода, которую она выбрала, – самая большая роскошь. И знает, что за нее берется самая высокая цена. Она готова. «Кармен-сюита» Плисецкой – балет не о любви. Вернее, не только о любви. Он о воле, без которой настоящего, обжигающего чувства не бывает.

– Эти высокие стулья… Вы специально их сделали так, чтобы они ассоциировались с инквизицией? – спрашиваю Бориса Мессерера.

– Стулья судейские. Не надо так – инквизиция, не инквизиция. Торжественно.

– То есть у вас не было идеи, что это инквизиция?

– Судьи. Вот судейский стульчик перед вами. – Показывает на стул с высокой спинкой, стоящий рядом с ним; мы сидим в его мастерской друг напротив друга как раз на этих высоких стульях. – Ну, и в «Кармен» в этом роде, только еще выше. Судейские стульчики, а там уж нагромождать – инквизиция, не инквизиция…

– Ну, некоторые такие ассоциации…

– Нет, это уж слишком. Не подходит.

На самом деле первым, у кого эти высокие стулья вызвали ассоциации с инквизицией, был… Альберто Алонсо: «Для раскрытия этой темы нам показалось целесообразным выбрать центральным местом действия арену для боя быков. Потому что коррида имеет большое символическое значение. Много общего с тем, что происходит в жизни, в том, как она развивается. Декорации Бориса Мессерера, хорошо придумавшего эту арену в красном цвете, эти стулья на барьере, как у инквизиции, все это придает силу произведению, единство концепции».

– Благодаря содружеству нашему, и тому, как Майя проникалась этим образом, и благодаря тому, что я присутствовал на всех репетициях и видел, как Алонсо переживал за каждое поставленное им движение: правильно ли он сделал, неправильно… Да, это было нашим творческим содружеством, – говорит Борис Мессерер. – Причем оно касалось и либретто в каком-то смысле, потому что я тоже принимал участие в обсуждении. Все это мы оговаривали с Алонсо, думали над этим, обсуждали сложность либретто, построение действия. Потом была сцена гадания – не все сначала понимали, что это предощущение трагедии, – немного мистическая сцена, но любопытно само решение этого предзнаменования, предощущения судьбы. Кармен ножкой делала так, как будто выбирает карты… Это очень важная для спектакля и для образа Кармен сцена, в нее Альберто закладывал много смысла – трагического, мистического, и там очень сложная хореография. Там пять участников – Бык, Тореадор, Хозе, Коррехидор, Кармен, – и все время они меняются местами, все время кто-то выходит на первый план, кто-то перемещается на второй… Сложно завязано это все в хореографическом смысле. До «Кармен-сюиты» такого не было в балете. Если можно так сказать – новаторский прием мистического переживания.

Сценография, вошедшая в балетную историю, выглядела новаторской в своем минимализме. Много лет спустя Борис Мессерер вспоминал, что родилась она такой от безденежья и хронической нехватки времени: спектакль создали практически за три месяца. А он стал балетом на все времена.

Три «Спартака»

«Я так долго танцевала, что я застала по два-три варианта всех балетов, включая “Спящую красавицу”, “Лебединое озеро”, два “Каменных цветка”, три “Спартака”», – говорила Майя Плисецкая в 2005 году. Но не было среди этих балетов такого разнообразия трактовок, как в «Спартаке» на музыку – похоже, все-таки гениальную – Арама Хачатуряна. Три постановщика – Игорь Моисеев, Леонид Якобсон, Юрий Григорович – три подхода, три философии, три эстетики. Плисецкая танцевала у всех. Моисеев и Григорович увидели ее Эгиной – яркой, соблазнительной, властной куртизанкой, не только хозяйничающей в постели блестящего римского полководца Красса, но и его боевой подругой, соблазняющей соратников Спартака, чтобы бросить победу над ним к ногам Красса и укрепить свое положение в его стане и его доме. Такая трактовка роли как раз для Плисецкой – огненной, искрящей, сильной. А вот Якобсон увидел ее Фригией – верной соратницей Спартака: нежной, хрупкой, понимающей, что бунт обречен; любимого мужчину она отправляет в бой, осознавая, что скорее всего они видятся последний раз – живым он оттуда не вернется. Поэтому хрупкость ее – лишь кажущаяся, на самом деле за ней скрывается немалая сила. И чтобы показать эти нюансы – внешне одно, но под этим внешним такие глубины… – Якобсону нужна была Плисецкая.

Но тут я сделаю небольшое отступление и немного скажу о самом балете – он того стоит. Хотя бы потому, что это главный советский идеологически заряженный балет, переживший Советский Союз и его идеологию. Не зря ведь Арам Хачатурян начал писать его в судьбоносном для страны 1941 году: «Это должен быть монументальный героический спектакль, который покажет советскому зрителю самого лучшего человека всей древней истории, каким, по выражению Маркса, является Спартак». Но Великая Отечественная война приостановила работу над музыкой, к которой Хачатурян вернулся снова только в 1950 году. В пользу того, что балет был важен с идеологической точки зрения, говорит и то, что Арама Хачатуряна отправили в командировку в Италию – на место событий, и дали возможность осмотреть Колизей и другие места, связанные с жизнью и борьбой восставших рабов. В начале февраля 1954 года Хачатурян завершил работу над партитурой. В своем жанре это было новаторское произведение, где каждому персонажу соответствовала своя – яркая и неповторимая – музыкальная тема.

Постановочные репетиции балета начались почти одновременно в Москве и Ленинграде. В Москве на сцене Большого театра ставил Игорь Моисеев, в ленинградском Кировском – Леонид Якобсон, яркий новатор в хореографии.

Якобсон поставил первым, но в Москве сначала прошла версия Игоря Моисеева, в которой Эгина возникала из недр сцены в струях фонтана. Блеск! В этой роли Моисеев видел только Плисецкую, и никого другого. Майя потом вспоминала: «Одна вальяжная дама, посмотрев моисеевский “Спартак”, мне сказала: “Я вас всегда обожала. А после этой роли я вас ненавижу!” Между прочим, это было чисто по-советски. Артист кино или драмы не бывал награжден, если играл отрицательную роль. Я знаю множество примеров. Приведу один: в фильме “Ленин в Октябре” лучше всех сыграл шпик, который за Лениным следил. Но все получили премии, а он – нет. Или – был замечательный киноактер Андрей Файт. Красивый, высокий. Так вот он играл так, что я помню его до сих пор, но у него никаких наград не было: он играл исключительно отрицательные роли». Но если Эгина Плисецкой вызывала такую реакцию у публики, это ведь значит, что артистка со своей художественной задачей справилась блестяще, правда?

В атриуме Большого театра (сколько же времени я провела в этом наполненном воздухом, светом и звездами разных поколений внутреннем дворике, пока работала над книгой!) мы разговариваем с Михаилом Лавровским – блестящим танцовщиком, народным артистом СССР, лауреатом Ленинской и Государственной премий СССР. «Спартак» в постановке Юрия Григоровича он называет своим «звездным часом» и говорит, что не у каждого, даже самого хорошего, артиста такая роль случается. У него была: за исполнение роли Спартака он получил Ленинскую премию. Мы говорим о трех «Спартаках» Большого театра.

– «Спартак» Григоровича – ваш звездный час, но был же еще «Спартак» Моисеева, потом Якобсона и только потом – тот самый. Плисецкая танцевала Эгину – Фригию – Эгину. Это ведь совершенно разные роли. Насколько вообще эти спектакли разные по сравнению друг с другом?

– Если брать Моисеева, я еще учился в школе. Все «Спартаки» были сделаны блестяще. У Моисеева все здорово было сделано. Я не такой хореограф, как они, но мне кажется, они увлекались историческим исполнением событий. А Григорович взял сущность, и это правильно. Два мира: мир насилия – Красс, в прекрасном исполнении Мариса Лиепы, и мир человека, любящего свободу, – это Спартак. Причем Спартак был сделан в эволюции. Мне очень нравился Кирк Дуглас в фильме, кроме одного момента, когда он едет на лошади с таким красивым плащом, театральным. Понимаете, сразу делать из Спартака последователя Карла Маркса – неправильно.

– Скорее, предтечей Карла Маркса…

– Предтечей, да. Когда финал первого акта – они все полузвери. И он зверь, он вырывается силой на свободу. После убийства: зачем мы должны убивать друг друга? Потом, второй акт, уже идет эволюция, там раскрываются благородные чувства этого великого человека. Если бы он поймал Красса в первом акте, он бы убил, зарезал. А во втором акте он отпускает, убивает его духом – что я тебя отпустил. Ну, а третий акт – это уже борьба света, тьмы и разрешение. Своим духом он побеждает зло, даже будучи убитым. Мне кажется, очень интересно это было задумано у Юрия Николаевича Григоровича.

– А про Якобсона что скажете?

– У Якобсона блистательные танцы. Оба хореографа сделали блистательно. Это интересные спектакли, но вот мысль, сущность, мне кажется, у Юрия Николаевича… правда, учитывая исполнителей. Эгиной были Нина Тимофеева, Светлана Адырхаева, Майя Плисецкая – три великие балерины по нутру. Крассом тогда были Марис [Лиепа] и [Борис] Акимов. Марис был потрясающий, Акимов тоже замечательный. Спартак – Васильев, я, потом вошел Юрочка Владимиров. Все – личности. Мне нравится эта концепция. Она немножко снижает раскраску других образов, получается такой моноспектакль. Добро и зло. Борьба двух начал в человеке – борьба сатанизма и борьба света, вот это столкновение. В каждом из нас сидит и то, и то, в зависимости от обстоятельств что-то проявляется, прорывается наверх. В спектакле Григоровича побеждает свет. Но спектакли Моисеева, Якобсона тоже были интересные, они гениальные хореографы.

– Плисецкая танцевала в двух спектаклях Эгину, а в одном Фригию. Она универсальная балерина?

– У Якобсона Фригия была сильная. Она танцевала с Димой Бегаком, по пластике было сделано графически антично – положения, позы, в дуэте особенно. А у Григоровича она играла отрицательную роль. Но я знаете что скажу? Дай эту роль другому человеку, который эмоционально не дотягивает, и вы сразу будете в сомнениях. То, что вы делаете, должно быть убедительно.

Премьера «Спартака» в постановке Игоря Моисеева прошла 11 марта 1958 года. «Он сделал для меня партию Эгины, очень интересную и драматически, и технически, – рассказывала Плисецкая. – Роль-то была страшная. Она Гармодия, сподвижника Спартака, соблазняла, чтобы тот предал его и перешел на сторону Красса, что погубило бы войско Спартака. Для этого на сцене была выставлена огромная тахта, на которой происходило любовное адажио. И вот Гармодий падает к моим ногам – и в это время в палатку входит Красс. Я опускаю руку кистью вниз, как это делали патриции в цирке, – дело сделано! Это была сцена необычайной силы».

А ведь «Спартака» Игоря Моисеева начали критиковать еще до рождения спектакля. На каком-то из художественных советов Моисеев даже сказал в сердцах, что «нашей работе сопутствует гипертрофия отрицательных суждений». А в дневнике написал: «Боюсь, что отсутствие интересного мужского персонала в ГАБТ не даст возможности сделать интересный спектакль, в котором мужские танцы определяют общий стиль всей вещи». В его хореографии именно массовые танцы имели особое значение.

И критики, и зрители постановку Игоря Моисеева встретили довольно холодно. Лиля Брик писала Эльзе Триоле в Париж: «Только что вернулись с генеральной балета “Спартак” – невозможно длинно!! Хорошая музыка (Хачатурян), хороша Майя, плохие декорации и почти все костюмы».

Спектакль прошел всего шесть раз в одном сезоне и навсегда исчез со сцены. Его никогда не снимали, и сейчас у нас нет возможности оценить замысел хореографа, хотя отдельные номера из балета вошли в репертуар Ансамбля народного танца под управлением Игоря Моисеева.

Четвертого апреля 1962 года в Большом театре прошла премьера «Спартака» в постановке Леонида Якобсона, перенесеной из Кировского театра, где спектакль поставили шестью годами ранее. Якобсон, которого Майя Плисецкая называла в числе своих «безусловных авторитетов», был ярким и самобытным художником, которого советская власть, мягко говоря, недолюбливала. Несмотря на то что за постановку балета «Шурале» в Ленинграде (в его московской версии Плисецкая танцевала девушку-птицу Сююмбике) Якобсон был удостоен Сталинской премии, к моменту начала работы над «Спартаком» его дважды изгоняли из Кировского балета.

Поначалу ему не понравилось почти все: либретто Николая Волкова – схематичное и рыхлое, музыка Арама Хачатуряна – затянутая. Хачатурян уперся: не позволю сокращать партитуру! Дело дошло до драки между композитором и балетмейстером прямо на Невском проспекте, которую разнимала милиция. Кстати, много лет спустя, когда Валентин Елизарьев решил поставить «Спартак» в Минске и вместе с соавтором либретто и сценографом Евгением Лысиком они приехали к Хачатуряну с просьбой… переписать немного музыку, чтобы она соответствовала их авторскому замыслу, неистовый Арам сначала чуть не ногами затопал: «Я в сороковой раз партитуру переделывать не буду!» «Воцарилась тишина, вспоминает Елизарьев. – Но мы все-таки задержались и после первого замешательства начали рассказывать. Мы пришли уже с примерами того, как это может быть, чтобы он оценил, какая работа ему предстоит, что нужно сделать. А он очень увлекающийся человек. Увлекся, принес две бутылки армянского коньяка, и пока мы эти две бутылки на троих выпили, он согласился». В результате в Минске «Спартак» совсем другой (премьера прошла в 1980 году), отличающийся от всех предшествующих. Но вернемся к Якобсону.

Леонид Вениаминович нарушил все традиции: впервые в истории советского балетного театра он поставил спектакль полностью на основе «свободной пластики». Одел артистов в туники и сандалии, отказался от пуантов, дал подзаголовок «Сцены из римской жизни» и, вдохновившись экспонировавшимся в то время в Эрмитаже Пергамским алтарем, передавал дух античности через скульптурно-пластическую выразительность – как увидел борющихся богов и титанов на фасаде алтаря. Успех у зрителей был огромный, а вот критики осторожничали: «Талантливо, но спорно!» или «Спорно, но талантливо!»

«Якобсон – великий стилист, – годы спустя говорила Майя Плисецкая. – Ведь везде поднимают ноги, арабеск – это классика. А он делал стиль, стиль эпохи. В “Спартаке” все в стиле эпохи античной – позы, положения, барельефы. Он оттуда это брал, а не из выворотной классики. Полупальцы, сандалии, эмоции. Невероятные эмоции. Я обожала Фригию Якобсона».

Народная артистка Беларуси, первая Фригия минской сцены Людмила Бржозовская рассказывала мне, какое неизгладимое впечатление произвела на нее в этой роли Плисецкая, как сжималось у нее сердце, когда та несла меч своему Спартаку, и как много в этом было чувств и эмоций – она и желала ему быть сильным и победить, и понимала, что из этого боя он не выйдет живым, что видит она его в последний раз. Но остановить не пыталась. Когда уже я сама смотрела сцену Реквиема (она сохранилась на пленке) – плача Фригии над телом убитого Спартака, – это горе, это отчаяние было настолько настоящим, что я думала: нет, она не играет, так невозможно играть. Как ей это удается? Как у нее получается «вселить» в себя героиню, которую нужно сыграть? И после этой сцены я уже не спрашивала артистов, которые танцевали с Майей Михайловной, почему ее называют гениальной балериной. Я увидела.

Арам Хачатурян был покорен: «Майя Плисецкая в моем балете “Спартак” исполняет партию Фригии – подруги вождя восставших рабов Спартака. Мне всегда доставляло истинное наслаждение смотреть на Фригию – Плисецкую. Сочетание нежной лирики и подлинного героизма, которые так верно и глубоко почувствовала в образе Фригии балерина, создавало тот замечательный творческий сплав, который всегда захватывает и чарует зрителей».

Среди очарованных зрителей был и английский критик Арнольд Хаскелл, написавший: «Особо выделилась роль Фригии, исполненная в Москве великолепной Плисецкой. Влияние Дункан и в особенности Фокина нашло здесь применение с колоссальным результатом. Плисецкая стала как бы собирательным, обобщенным образом женщины-героини, мужественно посылающей своего любимого на войну. Она достигла в образе высот обобщения. Она была вечно скорбящей женщиной – шедевром классической скульптуры, но одетым в плоть и кровь. Это было незабываемое исполнение, вскрывшее такой диапазон, какого я не ожидал от этой блистательной, сугубо классической балерины».

– Плисецкая, на мой взгляд, должна была танцевать абсолютно все, – говорит Валерий Лагунов. – Вот Якобсон, гениальный балетмейстер, которого, так же как и Голейзовского, долбили, зажимали и так далее. Он в «Спартаке» не Эгину ей дал, а Фригию. Почему?

– Значит, увидел в ней это.

– В талантливом человеке можно все увидеть. Действительно, как она делала Реквием над телом убитого Спартака, никто, конечно, сделать не смог. Григорович потом взял это. Потрясающе, конечно. Этот ее крик… Она же патетическая такая, драма… Мятежная, шикарная, громадные руки, глаза… Это прямо трагедия, понимаете. На нее только ставь Грецию какую-то. Так что вы думаете? Вышел «Спартак», был вырезан этот фрагмент из ее фильма. И сейчас вы его не увидите.

– Почему?

– Григорович все это делает. Он поставил «Спартак», там повторение идет. Конечно, как Майя, никто сделать не может. Но все акценты те же, понимаете. Зачем показывать, какой была Плисецкая? Вырезали, и все.

Новаторский «Спартак» Якобсона не приняли не только в СССР. В 1962 году, возвратившись с гастролей по США и Канаде (три месяца, двенадцать городов), Майя Плисецкая признавалась: «Наши представления, за исключением “Спартака”, принимались восторженно. “Спартак” понравился меньше потому, что в нем преобладает пантомима, а зрители всюду, в том числе и наши, все же хотят видеть танец». Лиля Брик в письме Эльзе Триоле высказалась более прямо: «У Майи огромный успех. “Спартак” провалился, и его сняли с афиши. Мы были в этом уверены».

Плисецкая всегда относилась к Леониду Якобсону с подчеркнутым уважением, даже пиететом. Советовалась, когда сама стала ставить балеты. «Настоящим гением, которого уничтожили, загнали в гроб, был Якобсон, – говорила Наталье Крымовой в 1993 году, почти через двадцать лет после смерти хореографа. – Ему равного нет, он лучше Бежара. Бог дал ему больше. Он – трагическая фигура: реализовал десятую часть своих способностей. Ему ничего не дали сделать. Ни над кем так не издевались, как над ним».

Девятого апреля 1968 года в Большом театре прошла премьера третьего «Спартака» в постановке Юрия Григоровича. Это был взрыв! Валентин Елизарьев, который был тогда студентом первого курса балетмейстерского отделения Ленинградской консерватории (класс Игоря Бельского), примчался на премьеру (слухи о том, что это будет особенный спектакль, дошли и до Северной столицы):

– Я был просто сражен. Ошеломлен. Спектакль раздавил меня своей мощью. Исполнители первые – Владимир Васильев, Михаил Лавровский, Екатерина Максимова, Нина Тимофеева, Марис Лиепа. Я посмотрел оба состава. Ошеломляющее впечатление произвел на меня спектакль, просто прибил к земле.

– Прибил потому, что вы думали – не сможете поставить ничего подобного?

– Я тогда даже не думал, что в жизни когда-нибудь буду ставить «Спартак», но просто само произведение, знаете, как комплекс – музыка, хореография и, конечно, сценография Симона Вирсаладзе, костюмы его, бутафория – грандиозное впечатление.

Театральные критики сразу же назвали постановку Григоровича «новым триумфом советского балета» и, конечно, вспомнили Карла Маркса, назвавшего Спартака «истинным представителем античного пролетариата»: отсылка к идеологии в то время закрепляла художественный успех. Майя говорила: «Это было здорово, правда. Мое мнение: здесь победил Володя Васильев, потом Марис, который внешне прекрасно подходил. Он говорил: “Я изображаю Григоровича. Просто я сделал роль с него”. И все это сложилось прекрасно».

«Спартак», конечно, вывозили на гастроли, снова оправдывая опасения тех американских журналистов, которые говорили, что русский балет пропагандирует советскую идеологию. Конечно. Но за рубежом успех спектакля был не таким значительным, как на родине. В 1975 году именно «Спартак» открывал гастроли Большого театра в Нью-Йорке. Критик Жаклин Маски писала: «Посмотреть его однажды вполне достаточно. Послушать однажды – музыка, это Арам Хачатурян, извлеченный из его фамильного комода, – более чем достаточно. И тем не менее в Советском Союзе это считается “удачной” версией, предпринятой в 1968 году Юрием Григоровичем после того, как были отброшены постановки Игоря Моисеева и Леонида Якобсона. Этим Григорович укрепил свою позицию главного хореографа и художественного директора одной из величайших балетных трупп мира. Трудно удержаться от соблазна заметить, что никогда еще с тех пор, как Давид победил Голиафа, столь многое не достигалось при посредстве столь малого». Но мы с Маски не согласимся: «Спартак» в версии Григоровича и сегодня собирает полные залы, это ярчайшая советская классика.

Плисецкой не было ни в первом, ни во втором составе «Спартака»: «Я танцевала не сразу, сначала отказалась. А потом согласилась – через год, наверное, через сколько-то там, больше даже. Нечего было танцевать. Подумала: сделаю я такую Эгину». Какую? В театре ведь помнили, какой Эгиной она была в постановке Игоря Моисеева. Но, как мы знаем, Плисецкая и в одной хореографии не любила повторяться, а тут такие разные спектакли!

«Можно было заранее представить, предугадать поток ничем не сдерживаемых страстей, чувственность и злобу, как основу этого образа, – рассказывал о своих ожиданиях, а потом впечатлениях народный артист РСФСР Юрий Жданов. – Но артистка пошла по совсем иному пути. На сцене царствовала бесконечно красивая женщина, но с холодной, опустошенной душой. Мы видели холод и смерть в этой душе даже в момент наивысшего торжества Эгины. Этот образ, влекущий и отталкивающий, остался в памяти как один из взлетов таланта балерины».

«Влекущий и отталкивающий» – какое хорошее определение! Помните ту «вальяжную даму», которая заявила Плисецкой, что ненавидит ее после моисеевского «Спартака»? Значит, и в этот раз роль удалась! «В Эгине – Плисецкой разум правит чувством, и этим она сильнее Красса, который в необузданности своих страстей теряет человеческое достоинство, – писала солистка балета Алла Богуславская. – Плисецкая – Эгина возвышается над своим окружением умом, красотой и тонкостью натуры и, зная цену своим достоинствам, согласна принадлежать только сильнейшему. С Крассом ее объединяет лишь жажда власти, ненависть и презрение к рабам. Не отчаяние испытывает героиня Плисецкой при его поражении, а скорее, раздражение его падением. Хотя образ Эгины можно было создать на обнаженности темперамента, страсти, чувственности, обольстительности, Плисецкая не сделала этого. И тем ценнее стал воплощенный балериной характер».

А вот Борис Акимов, исполнявший роль Красса, считает, что Эгина Майе не удалась:

– Возраст был (к премьере Плисецкой было 42 года. – И. П.), она не могла уже. К сожалению, это была неудача. Она вышла… Все ждали, ох, Плисецкую – Эгину. Она просто физически не могла уже. Не потянула. Не получилось ничего, понимаете… И поэтому это так и растворилось.

– Эта ее роль нигде особо не упоминается.

– Заметили, да? Это все растворили.

Потому что Плисецкая ассоциируется только с безусловным успехом.

Кармен. От мечты до памятника. Кармен

Майя Плисецкая много раз признавалась, что всю жизнь, буквально со школьной скамьи, мечтала станцевать Кармен: «У каждой артистки есть мечта. Иногда сбыточная, иногда несбыточная. Вот такой мечтой для меня все годы был образ Кармен, связанный с музыкой Бизе». Что, как мы знаем, не помешало ей сначала попытать счастья с другими композиторами. Но Бизе всех победил. И Майя вместе с ним.

Знаем мы и то, что «Кармен-сюита» – первый балет, поставленный именно для Плисецкой: «Я думаю, он удался мне больше, чем другие, – рассказывала она известному балетному критику Уолтеру Терри во время гастролей в США. – Он как магнит, как сама Кармен, а она неотразима, неизбежна, она – судьба! С начала и до конца проходит философская идея. Балет рассказывает не о жизни Кармен, а о том, как она воспринимает жизнь, о ее характере, о ее натуре. Какова же она? Она отличается от всех, а отличаться нельзя, иначе гибель неизбежна. Что такое Кармен? Она одна против всех. Она будет жить так, как ей хочется, или умрет. Она выбирает Тореро, потому что он похож на нее, он любит жизнь и не боится смерти. В ее жизни неизменно присутствует… по-русски это рок, нет, не фатум. И нечто более зловещее, чем судьба».

«Нечто более зловещее, чем судьба». В образе Кармен – дразнящей, но непреклонной, загадочной, но своевольной – Плисецкая передает особый трагический стиль испанского искусства: дуэнде, о котором писал Гарсия Лорка: «Дуэнде вздымает тело танцовщицы, как ветер вздымает песок. Магическая сила дуэнде <…> может придать рукам изумительную выразительность, которая во все времена была матерью танца». Читаешь – и диву даешься: как точно о ней, о Майе, написано! А ведь Лорка, погибший в 1936-м, в самом начале гражданской войны в Испании, не мог предсказать Плисецкую и ее волшебные руки. Но Плисецкая, ее руки и особенно глаза (кто видел, как она смотрит в «Кармен-сюите», не забудет никогда) смогли передать дуэнде.

Конечно, Алонсо помог. «Альберто поставил все, даже взгляд, – рассказывала Плисецкая. – Смысл – зачем это, а почему это, почему так. А почему это – этак. Каждое – вот столечко – содержание. И не просто она так стоит, хочет красивую ногу показать. Нет, в этом есть агрессия. Она агрессивно смотрит на весь мир. И вот в этой позе, в этой агрессии есть ее характер».

Народный артист России, ректор Академии русского балета имени Вагановой Николай Цискаридзе рассказывает, каким ошеломительным было первое впечатление от ее Кармен: «Раскрывался занавес, и она стояла в этой своей позе. Одна рука в бок, красный цветок в волосах, красная помада на губах… Этот шок красоты мне не забыть никогда!»

Вспоминая Кармен Плисецкой и сравнивая ее с новым поколением исполнительниц, Сергей Радченко заводится: «Просто задирают ноги, а дело не в этом!» Конечно. «Это пистолет, это выстрел, ружье. И музыка такая – это она ружье держит, а не ногу, – объясняла Плисецкая. – Хозе ей подчинился, а Тореро – неизвестно. Она его прощупывает ножкой – а это как, а это как. Понимаете? Это диалог – глазами, ногами, корпусом, это разговор. И еще. Я не делала Кармен коварной, как делают обычно певицы. Это немножко скучно. Я издевалась над ними обоими – и Хозе, и Тореро. И смотрела на их реакцию. Я вообще не уверена, что она влюбилась – “Ах, ах, вот он…” Я издевалась, была веселая, а иногда что-то делала “по-хулигански”. А это еще более обидно. Он все-таки стоял на часах. А я ему и туда, и сюда, и так, и так, по всякому, а потом просто подходила и вот так смотрела сюда (показывает на пах): как у вас тут поживает? После всего этого?»

Елена Радченко, чей муж был Тореро, сама танцевавшая «Кармен-сюиту», рассказала мне, как показывала свой вариант Альберто Алонсо («чтобы он решил, могу я танцевать или нет»). Алонсо объяснял ей значение практически каждого движения. И движение, про которое Плисецкая говорит «это пистолет, это выстрел, ружье» (когда она поддерживает двумя руками поднятую вверх ногу), Алонсо объяснял куда более прямолинейно: «Он мне знаете что сказал? “Вот у меня это означало: ну что, мальчик, готов?” (на самом деле Елена употребляет другое слово, куда более прямолинейное и грубоватое, но я не рискну написать его здесь, надеясь на понимание и воображение читателя. – И. П.)». Сергей Радченко подтверждает: «Было такое. Он кубинец, он раскрепощенный».

Виктор Барыкин, много лет танцевавший Хозе, добавляет свою ноту: «Есть сцена, где она подшучивает над неопытностью Хозе – пытается ногой коснуться причинных мест, так скажем. Достаточно интимный момент, тут нужно очень точно сыграть, чтобы не было похабно, но в то же время понятно, о чем речь. Она делала это очень тонко, остроумно, но каждый раз по-разному. Приходилось постоянно быть настороже, держать особую дистанцию. Чтобы не получить».

Майя Плисецкая признавалась, что ее героиня «больше, чем последующие Кармен» испытывала сначала Хозе, а потом Тореро: «Больше того, я его хотела испытать, как он даже выдерживает мой взгляд. Поэтому я сидела в одной позе – она стала очень известной. Но это было от этого. <…> Альберто поставил восемь поз. Остальные делали послушно восемь поз. А зачем мне? Я смотрю на него – как он реагирует. Сережка иногда вздрагивал от моего взгляда – а вот это так и надо было».

«Подобное действительно может “вогнать в краску” ревнителей балетного целомудрия, – писал известный советский балетный критик Борис Львов-Анохин. – Во всем издевка и вызов, готовность к любой потасовке и травле, непреодолимое желание дразнить, приводить в бешенство, доводить до неистовства. Опасная игра с жизнью и смертью, насмешливый пляс на острие ножа, у края пропасти. Почти каждая поза, каждое движение – пластический образ дерзких и диких выходок, отчаянного своеволия. Эта Кармен словно язык показывает всем правилам пластического приличия, извечной хореографической красивости».

В 2005 году, накануне празднования своего юбилея в Большом театре и возобновления на его сцене балета «Кармен-сюита», Майя рассказывала публике о своей героине (тогда практиковали дневные встречи со зрителями – отличный способ привлечь внимание к тому, что происходит в театре, хотя вряд ли Большой страдает от нехватки внимания). «Комментируя свои взаимоотношения с персонажами, первая Кармен нагло вздергивала подбородок, отворачиваясь от воображаемого Коррехидора (“Это же представитель власти”); зазывно-иронически улыбалась Хозе (“Я с ним не как оперные, не на полном серьезе, а чтоб в тюрьму не повел”); окидывала оценивающим взглядом Тореадора (“Что это за тип? Покорится ли?”). После этого фейерверка стало до грусти очевидно, что таких женщин в Большом больше нет», – писала наблюдавшая эту мизансцену из зала известный балетный критик Татьяна Кузнецова.

…Вот дразнила, дразнила и… Сдалась? О нет, Кармен никогда не сдается. Снизошла. Подарила себя. Цени, Хозе! И сбежала потом от растерянного. Не плачь, Хозе!

В сцене гадания роза на ее голове стала черной. Она отрепетировала свою смерть в этой сцене. Если за свободу любить того, кого хочется любить сейчас, Рок потребует расплаты – значит, так тому и быть. Разве можно испугать Кармен дурным предзнаменованием? К черту карты! Роза снова покраснела. Любовь и свобода – единственное, ради чего стоит жить. И умереть за них тоже стоит.

Постепенно-постепенно за нарочитой маской уличной девки начинает открываться трагическая героиня, прекрасная в своем дуэнде. И уже трудно разобрать – где здесь Кармен, а где сама Плисецкая, никогда, кажется, не боявшаяся бросить вызов судьям, смотревшим на то, как она живет на арене – сцене. Судившим не только ее творчество, но и ее саму. Отступать, склонять голову – нет, это не про нее. Бросать вызов – да, вот это по-Плисецки. Поэтому главное в ее Кармен – дерзость. Кармен дерзнула бросить вызов устоям, позволила себе жить по собственным правилам, Майя – тоже. «Что такое Плисецкая? – писал, кажется, ошеломленный Львов-Анохин. – Изумительный прыжок, совершенство классических линий, широкая амплитуда танца… Ничего этого нет в партии Кармен. Короткие, отрывистые, отчаянно озорные, словно хрипловато-гортанные реплики, пластические вульгаризмы, насмешливо-грубоватое заигрывание – все эти незамысловатые движения бедром, иронически-бесстыдные подталкивания, касания, резкие батманы, неожиданно “обрушивающие” ногу на плечо Хозе». Чувственность, эротизм – то, чего как будто не существовало в Советском Союзе. Вернее, то, о чем нельзя было говорить вслух и тем более нельзя было показывать. Но Плисецкая никогда не стеснялась ни своей чувственности, ни эротизма, ни своей сексуальности. И вот наконец-то нашла Алонсо, у которого в горячей кубинской крови были и чувственность, и эротика, и не было (ну, почти) страха.

«На Майю Михайловну не давили никакие установившиеся шаблоны, – рассказывал мне известный балетный критик Александр Фирер, друживший много лет с Плисецкой. – Она все прочитывала очень современно, и всегда это была совершенно новая интерпретация, что соответствовало ее артистической и пластической интуиции. Вообще интуиция и импровизационность – это редкий и уникальный дар, который был у Майи Михайловны. Нет ни одной одинаковой записи. Если вы посмотрите “Кармен”, таких записей может быть десять. И ни одна не похожа на другую. Ни одного одинакового спектакля. Потому что все всегда зависело от ее состояния, от партнера, от дирижера, от ее каких-то сиюминутных ощущений. И поэтому интересно было ходить – всегда другая, всегда разная. Майе Михайловне вообще присуще стихийное чувство новизны». О том же рассказывала мне и народная артистка СССР Людмила Семеняка: «Она бесконечно танцевала Кармен, и партнеры были разными… Стоило ей встать с Фадеечевым – это была одна Кармен, стоило встать с Годуновым – это была немножко другая Кармен. Она не была однообразной, она актриса».

Виктор Барыкин, который в последние годы активно переносит «Кармен-сюиту» на разные сцены России, рассказывает:

– Девочки спрашивают: а как вот здесь? А я говорю: понимаете, у нее было несколько вариантов вариаций. Вот она танцевала иногда так, а иногда вот так.

– А это от чего зависело? От ее настроения, от партнера?

– От настроения. От того, есть ли какие-то травмы. Вот, допустим, «Хабанеру», когда она делает перекидные, – Виктор напевает: тарадам-пам-пам, тарадам-пам-пам, – там был поставлен перекидной и такое па-де-буре, которое заканчивалось в позу. Когда наступил момент, что уже тяжело было прыгать перекидные, она говорит: «Витя, придумай мне, пожалуйста, какое-нибудь здесь движение». Я придумал, она сделала – а-ля из этого балета, которое встречается в первой вариации.

– Оно было чуть проще технически?

– Она делала большой батман, за ногу хваталась наверху. А потом пируэт, что-то такое, выверт. В общем, интересно получилось. Она говорит: «Хорошо, я буду». И потом она уже до конца танцевала без перекидных. Потому что в пятьдесят с лишним это уже сложно.

…Ожесточение, которым окружена Кармен (и неприятие, которого было достаточно в жизни Плисецкой) ее не пугает и не озлобляет. Кармен Плисецкой играет с толпой, как тореадор с быком: дерется с бесстрашием, негодует с достоинством, насмешничает с блеском. И вот уже Хозе танцует с быком, а Кармен с Тореадором, и танцы их схожи: так мужчины радуются своим трофеям. Но Кармен – не трофей, она никому не будет призом.

Хозе убивает Кармен. Тореадор сражает быка. Последняя поза превосходства, последняя улыбка судьям и зрителям.

«Нет другой Кармен, – чтобы вот так, как она, в предсмертные секунды, забыв бурю страстей, могла бы тихо, медленно, нежно огладить, прощаясь, лицо другого страдальца: мужчины (который только что убил ее), а потом, отойдя чуть в сторону, встать в свою любимую позу, лицом уже не к нему, а к нам, и дерзко улыбнуться, – писала известный театральный критик Наталья Крымова (через несколько лет напору Плисецкой поддастся ее муж режиссер Анатолий Эфрос и поставит экспериментальный фильм-балет «Фантазия». – И. П.). Через полсекунды ее уже не будет, но она не рухнет, не упадет, но легко соскользнув по телу мужчины, будто исчезнет – маленький комочек тела на полу, как мертвый ребенок».

Кармен уходит свободной. Оставайтесь тут без меня.

Александр Фирер рассказывал, как однажды Майя Михайловна провела репетицию «Кармен» с Галиной Степаненко и Андреем Меркурьевым: «И вместо Гали какой-то эпизод показала. Андрей говорит: “Когда она посмотрела мне в глаза, на меня смотрела Кармен. И тогда я понял все”».

Когда через несколько лет один французский журналист спросил у Плисецкой, с кем она себя больше отождествляет – с Лебедем или с Кармен, – она ответила почти без раздумий: конечно, Кармен! «Кармен – почти революция, свержение устоев, вызов традиции, высвобождение от оков условности, коррида. И многое чего еще». Но прежде всего Кармен – это она, Майя Плисецкая. «Впервые в балерине прорвалось нечто – не салонно-жеманное, а бабье, нутряной вопль, – писал в книге “Прорабы духа” поэт Андрей Вознесенский. – В “Кармен” она впервые ступила на полную ступню. Не на цыпочках пуантов, а сильно, плотски, человечьи. В ней нет полумер, шепотка, компромиссов». Полумер, шепотка и компромиссов нет в них обеих – ни в Кармен, ни в самой Плисецкой. В этой героине – вся ее, вдохновительницы и первой исполнительницы, индивидуальность, ее экспрессия, дерзость характера и дерзость пластическая, стихийность и страстность натуры, и вызов, конечно. Вызов господствовавшему в то время официальному ханжеству и вызов хореографическим канонам. Острый силуэт, яркий профиль, огонь в крови и трагизм. «Кармен – это я! – провозглашала Майя. – У меня развилась антипатия к людям, которые не понимают “Кармен-сюиту”. Я так убеждена в талантливости и творческой самобытности этой работы, что нет на земле силы, способной изменить мое мнение». Признавалась, что этот балет – единственный, который ей никогда не надоедает танцевать.

С «Кармен-сюиты» началась ее дружба с Пьером Карденом, который увидел балет на фестивале в Авиньоне то ли в 1971-м, то ли 1972 году. «Я был глубоко взволнован, – вспоминал кутюрье, одевавший потом Майю и на сцене, и в жизни. – Я не предполагал, что можно с такой точностью выразить какую-то хрупкость и смерти, и жизни. Я страстный поклонник балета, и мне довелось видеть другие постановки и других исполнительниц роли Кармен. Кармен Плисецкой отличалась необыкновенной силой в своей чувственности и в своем бунтарстве. Этот спектакль порывал с традициями русского балета. “Кармен” была своего рода предупреждением миру танца».

Композитор Микаэл Таривердиев признался, что впервые увидел Плисецкую именно в «Кармен-сюите»: «Да нет, конечно же, я много раз видел ее и раньше. Я вместе со всеми восторгался ее изящной скорбностью в “Жизели”, аплодировал огненной Эгине в “Спартаке”, блистательной Одетте-Одиллии в “Лебедином озере”, пленительной Зареме в “Бахчисарайском фонтане”. И все-таки впервые я увидел ее в “Кармен”. Безудержная страсть, мгновенная смена настроений, верность себе – и смерть, плата за такую жизнь, и все это уложено тем не менее в строгие рамки классического балета. Забыть не могу, как это меня тогда поразило! Я никак не могу представить себе, что балетная сцена способна вместить в себя такую несдержанную страстность жизни».

Дмитрий Шостакович, не вписавший свое имя в этот балет, аплодировавший музыкальной транскрипции Щедрина, признавался: «Я люблю эту гордую и своенравную цыганку. Женщина должна быть свободной, и никто не вправе узурпировать эту свободу – таково жизненное кредо Кармен. Кармен не изменяет своему принципу даже перед лицом смерти. Мне думается, именно в этом современность звучания спектакля». И поэтому спектакль продолжает жить и через 56 лет после премьеры.

Хозяйка Медной горы

Если бы не Плисецкая, Юрия Григоровича в Большом театре могло бы и не быть.

В 1957 году он поставил балет «Каменный цветок» в Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова. Во время работы над спектаклем произошла во многом судьбоносная для советского балета встреча Григоровича и Симона Вирсаладзе – художника-постановщика, значительно изменившего эстетику советского балета (в 1970 году вместе они станут лауреатами Ленинской премии за балет «Спартак», а в 1977 – лауреатами Государственной премии за балет «Ангара»). В 1961 году там же, в Ленинграде, Григорович поставил «Легенду о любви». Ленинград долго был экспериментальной площадкой – сначала театральные новшества «прокатывали» там, а потом уже, если спектакли и новшества признавались удачными (здесь важно именно то, что признавались, а не оказывались: значение имела именно партийная и начальственная оценка), их переносили в Москву, в Большой. Именно так – сначала успех в Ленинграде, а потом переезд в Москву – в Большом оказался и балет «Ромео и Джульетта», в котором танцевала Галина Уланова. Зато Плисецкая была на сто процентов московской балериной. «Эта балерина принадлежит к тем артистам, которые никогда не исполняют одну и ту же роль дважды одинаково. Каждый спектакль вносит в ее исполнение что-то новое: появляются какие-то новые детали, штрихи, что-то исполняется совсем иначе, нежели на предыдущем спектакле. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как бисирует Майя Плисецкая “Умирающего лебедя” Сен-Санса, или сравнить два ее спектакля “Лебединое озеро”» – так Юрий Григорович говорил в 1964 году, только появившись в Большом.

В этих словах – искреннее восхищение балериной и… немного благодарности. Потому что в театр Юрий Николаевич пришел не в последнюю очередь благодаря Майе Михайловне. Да, большому начальству в Министерстве культуры было уже понятно, что появился новый талантливый балетмейстер, но можно ли ему доверить главный театр страны? С тогдашним министром культуры Екатериной Фурцевой у Майи Михайловны были отношения любви-ненависти. До знаменитого «Майя, прикройте ляжки!» после премьеры «Кармен-сюиты» было еще несколько лет, а после гастролей в США в 1959 году Плисецкая стала несомненной главной балериной и Большого, и всей страны, и от ее слова (а иногда и переменчивого настроения) в театре зависело многое. После успеха в Ленинграде «Легенду о любви» Григоровича решили перенести в Москву. Фурцева сказала Плисецкой: «Если вы будете танцевать в этом спектакле, Григорович сюда приедет, если нет – пусть остается в Кировском». Майя возлагала тогда на Григоровича большие надежды. Да и не только она. Работавший в то время главным балетмейстером Большого Леонид Лавровский почти ничего уже не ставил, а у Григоровича две такие успешные постановки и очевидные перспективы! Майя с жаром согласилась: пусть у нас будет Григорович!

Когда во время работы над этой книгой я разговаривала с разными людьми – от балетоманов со стажем в несколько десятилетий до журналистов и народных артистов, – некоторые рассказывали, что первое время отношения у Григоровича и Плисецкой – Щедрина были такими хорошими, что Юрий Николаевич после переезда даже жил у них в квартире. Но я не нашла этому других подтверждений, кроме слов людей, которые просили не указывать в тексте их фамилии. Поэтому утверждать не буду, но то, что сразу после переезда Григоровича в Москву отношения хореографа и балерины были практически безоблачными, – факт. И Плисецкая с удовольствием танцевала в его спектаклях – ценила их новаторство.

«Замечательные образы создала артистка в балетах Ю. Григоровича, – писал Борис Львов-Анохин. – Ее всесильная Хозяйка Медной горы (“Каменный цветок” С. Прокофьева) забавлялась своей властью – ей нравилось дразнить, пугать, озадачивать Данилу внезапностью своих преображений, в которых она словно искрилась огнями драгоценных самоцветов. Образ недостижимой, неуловимой, непостижимой красоты создавался в сложных, острых штрихах хореографического рисунка».

Накануне нового 1965 года в статье «Время больших свершений» Плисецкая писала: «Жду новых балетов, которые должны быть поставлены в нашем Большом театре! Довольно топтаться на одном месте! <…> Большие надежды возлагает наш коллектив на молодого талантливого постановщика Ю. Григоровича, который теперь является главным балетмейстером Большого театра. Ждем от него, от И. Бельского (Игорь Бельский попробовал себя в качестве хореографа, еще когда был танцовщиком Кировского театра; в 1957 году он поставил на сцене Кировского балет о рыбаках – “Берег надежды”, но за новаторство был признан формалистом; его следующая заметная работа – “Ленинградская симфония” на музыку Шостаковича, а в 1963 году он поставил балет “Конек-Горбунок” на музыку Родиона Щедрина в ленинградском Малом театре. – И. П.) многого и готовы работать столько, сколько в наших силах».

Она точно знала, чего именно ждет: 30 марта 1965 года в Большом театре прошла премьера «Легенды о любви», в которой танцевала царицу Мехменэ Бану, а вторую главную женскую партию – сестру царицы Ширин – танцевала Наталия Бессмертнова, позже сыгравшая роковую роль в конфликте хореографа и балерины; партию Ферхада исполнял Марис Лиепа. Плисецкая говорила о своей героине: «Эта работа совершенно захватила меня… Я ее даже боюсь. Что за величие и истинность страстей, что за могучесть духа, какая сложность характера и какая глубина страданий! <…> Ни одна женщина не пошла бы на это. Жизнь отдать – да. Красоту – нет! Даже для любимой сестры. <…> Бывают роли, где нравятся отдельные эпизоды. Здесь мне нравится каждый момент сценической жизни Мехменэ. Самые позы, самые движения, их великолепно найденная, подчиненная логике образа последовательность, так выразительны, что их надо только точно выполнять, не допуская никакой отсебятины». Майе, как мы уже знаем, без «отсебятины» обойтись было трудно, но она была так увлечена образом, что в точности следовала указаниям хореографа и рассказывала, как этот спектакль отличается от некоторых ее предыдущих. Например, работая над образом Джульетты, она сама создавала стиль своего танца – «по описаниям в литературе, рисункам, фразам, барельефам воссоздавался приблизительно такой танец, какой могли бы танцевать герои той эпохи», но на этот раз она послушно следовала указаниям Григоровича: «Я должна выучить роль, вжиться в нее, отработать дыхание, привыкнуть к обстановке на сцене, костюмам. За этими компонентами, из которых слагается работа актера над сценическим образом, всегда стоит множество проблем. Каждая из них важна по-своему. Не отработав дыхания, актер не выдержит нагрузки и просто-напросто задохнется. Не привыкнув к обстановке на сцене, невозможно войти в роль. От костюма же часто зависит характер танца. Важны и такие на первый взгляд мелочи, как свет и туфли. Актер во время спектакля вообще не должен замечать освещения, каким бы ярким оно ни было, а туфли у балерины всегда должны быть впору, не очень жесткими и не слишком разношенными».

Роль, состоявшая из тысячи важных мелочей (хотя любой артист балета скажет вам, что в танце мелочей не бывает), Плисецкой удалась. Галина Уланова отмечала: «Эта роль по драматургии и хореографии счастливо совпадает с артистической индивидуальностью балерины. Властность и мудрость царицы и жертвенная любовь к сестре, страсть и страдания женщины – все это выражено в танце Плисецкой с огромной силой».

Когда я спросила Сергея Радченко о любимом образе Плисецкой (кроме «Кармен-сюиты», само собой), он ответил:

– «Дон Кихот», конечно. А какой у нее был образ Мехменэ в «Легенде о любви»! А… – Восхищенный долгий вздох. – У меня даже сейчас ком в горле. Когда она танцевала на репетициях, все сбежались. Все не то что рыдали – отворачивались, потому что слезы. И она всего несколько раз станцевала и больше не стала.

– Почему?

– Я ее спросил. «Это очень тяжело, сложно».

– Физически?

– Да, физически. У Григоровича все сложные балеты. Я там Визиря танцевал, тоже задыхался. Хотя у меня замечательная дыхалка.

Именно в этом спектакле критики увидели противостояние Плисецкой и Бессмертновой – пока еще исключительно балетное: «За Мехменэ Бану в спектакле стоит обогащенный опытом, мастерством, отточенной техникой страстный талант Майи Плисецкой, а за Ширин – светлая лучезарность, почти неразумная танцевальная щедрость юной Наталии Бессмертновой. И если бы даже художник Вирсаладзе не сделал основным светом Мехменэ черно-красный, а Ширин – белый, все равно в героине Плисецкой чувства бы грозно пламенели, а в Бессмертновой переливались веселой радугой», – писала И. Кузнецова в журнале «Советская музыка».

В следующем, 1966 году Юрий Григорович поставил в Большом театре свой вариант балета П. И. Чайковского «Щелкунчик». Майя Плисецкая назвала спектакль «большим праздником»: «И что дорого мне особенно: у Григоровича нет ни тени желания кого-то удивить излишней сложностью, утяжелить, усложнить действие, перегрузив его различными техническими “украшениями”».

В 1968 году на гастролях в США балетная труппа Большого театра заметила, что у Юрия Григоровича и Наталии Бессмертновой – роман. Романы в театре – дело обычное. Балетные чаще всего женятся между собой, ведь почти вся их жизнь проходит в театре. Бывает, и по два, и по три раза в одной труппе женятся, разводятся и продолжают танцевать вместе – а что делать? Исключения редки, а Бессмертнова как раз и была таким исключением: ее первым мужем был технарь, инженер. А первой женой Григоровича была выдающаяся балерина Алла Шелест, которую Плисецкая называла в числе величайших балерин своего времени и сетовала, что Шелест почти не снимали на пленку. «От нее, кстати, культуры я и набрался, – говорит Валерий Лагунов. – Великая балерина, которую зажимали в Ленинграде. Ей предлагали сюда приехать. Отказалась, она любила свой город. Так же как Осипенко, кстати, тоже опальная. Балерины там самые гениальные они две. Сергеев с Дудинской долбили их там крепко. Что делать, вот жизнь так складывается. Когда Григорович приехал сюда, он уже развелся с Аллой Яковлевной и был неженат. Фурцева сказала: “Юрий Николаевич, на этом посту нельзя быть неженатым”». Театральные сплетники роману Бессмертновой – Григоровича давали не больше года жизни. А они прожили вместе сорок лет, до самой смерти Наталии Игоревны в 2008 году.

Еще в 1969 году Майя Плисецкая и Владимир Васильев в статье «Исследуя пути нашего балета» для газеты «Советская культура» писали: «Нам довелось участвовать в рождении нескольких спектаклей Ю. Григоровича, исполнять в них главные роли. Нам очень дорого его творчество, и не только потому, что для каждого из нас работа над созданными им образами означала рост нашего собственного мастерства, но и потому, что в произведениях Ю. Григоровича советское хореографическое искусство поднялось на новый уровень, завоевало новые вершины, признанные сейчас не только у нас, но и во многих странах мира. По значимости замысла и философской глубине спектакли Григоровича находятся в одном ряду с лучшими произведениями советской литературы, музыки, драматического театра», но зерна конфликта, который будет сотрясать Большой театр несколько десятилетий, уже были посеяны. После женитьбы Григоровича на Бессмертновой «все изменилось сразу, со всеми балеринами сразу конфликт, – вспоминает Валерий Лагунов. – И на Майю Михайловну замахнулись». «Суть конфликта, – писал в своей книге младший брат Майи Азарий Плисецкий, – на мой взгляд, лежит на поверхности. Григорович в ущерб Майе выдвигал на центральные роли обожаемую им Наталию Бессмертнову. Во Франции на один из ответственных спектаклей он вместо Майи поставил Бессмертнову. Этого она не могла простить. Конфронтация началась с банальной истории, а закончилась настоящей войной. Обиды росли как снежный ком. Это касалось не только Майи, но и Володи Васильева, и Кати Максимовой, и Мариса Лиепы, с которыми у Григоровича начались персональные конфликты. Он ссорился с людьми, принесшими ему славу».

Валерий Лагунов рассказывает историю, случившуюся на гастролях в Париже, когда артисты Большого театра, в том числе Майя Плисецкая, Екатерина Максимова и Владимир Васильев, Наталия Бессмертнова, выступали на огромном стадионе «Пале де Спорт»:

– Там было восемнадцать концертов: девять танцует Плисецкая «Умирающего лебедя», девять – Бессмертнова. Поровну. Ну, можно такие вещи делать с Плисецкой? Ее-то не отпускает стадион, там же орут. А Бессмертнова вышла танцевать – ну, простояла раз, покланялась, до кулис не дошла – аплодисменты прекратились. Что делать?

– Я ее понимаю.

– Я тоже. Но все-таки совесть надо иметь. Как так можно было сделать? Замахнулась на всех вообще. Хулиганство какое-то просто. Все перебаламутила в театре. И Григорович стал другим совершенно. И что? Майя Михайловна стукнула там заместителю по столу и говорит: «Если вы не уберете эту самодеятельность, вся пресса будет знать». И убрали Бессмертнову. Все концерты танцевала Плисецкая. Однако Бессмертновой-то хуже не стало. Она белое адажио из «Лебединого озера» танцевала – раз, второе – па-де-де из «Жизели» с Лавровским. А Максимова с Васильевым каждый день па-де-де из «Дон Кихота». Ей плохо стало, Максимовой. Можно танцевать такое каждый день?

– Нет.

– А им наплевать. Главное – Бессмертновой сделать условия хорошие.

Лагунов приводит и другой пример: как не хотели брать в театр юную Надежду Павлову, которая произвела на всех ошеломляющее впечатление и в 17 лет получила Гран-при московского Международного конкурса артистов балета:

– Григорович при своей гениальности – лучше спектаклей я не видел, чем у него, – но ему помешала женитьба. Потрясающий талант, потрясающий, как балетмейстер просто уникальный. Когда он женился, у всех балерин начались проблемы. Бессмертнова – всё. Скромнее нужно было быть жене такого великого хореографа. Она, к сожалению, вела себя недостойно. И сразу со всеми начались конфликты, и сразу замахнулись на Плисецкую. Как можно замахнуться, когда она – балерина мира? Ведь такого признания вообще никогда нигде не было и не будет.

Конфликты эти начались не сразу, но постепенно стали яростными, и не с одной только Плисецкой:

«Прежде на репетициях мы много спорили, что-то обсуждали, и никогда раньше Юрий Николаевич не воспринимал замечания артистов как крамолу, – пишет Екатерина Максимова. – Григорович над замечаниями и другими идеями задумывался, он убеждал и доказывал. Или мы его убеждали. И вдруг предлагать иное и спорить с главным балетмейстером стало нельзя!»

Майя Михайловна возмущалась: «А Васильев, который от Бога одарен больше всех, просто биологически талантлив!.. Он в классе делает какие-то пируэты, и молодые стоят – смотрят, открыв рот, потому что это замечательно, они так не могут. Но они не смеют даже выразить свой восторг – опасно! Что может быть страшнее в театре!»

На самом деле зависть в творческой среде – дело обычное, это вам любой артист, писатель или художник скажет. Генерал КГБ Евгений Питовранов, сыгравший в некотором смысле судьбоносную роль в жизни Майи Михайловны, вспоминая годы, когда он возглавлял 4-е Управление КГБ, курировавшее в том числе творческие союзы, говорил: «Постоянные склоки, раздоры, доносы. Особенно в Союзе писателей. Нам оттуда анонимки мешками доставляли. Я даже у них на собрании выступал. Призывал покончить с этим. Все без толку». Плисецкая соглашалась: «Ревность к успеху – страшная вещь, но она существует».

Может ли в этих условиях руководитель – а ведь возглавлял Большой балет, отвечал за репертуар и его качественное исполнение именно Григорович – быть мягким? «Дорогая моя, – сказал Юрий Николаевич в интервью Ольге Шаблинской в 2004 году, – быть дамой, приятной во всех отношениях, в балете невозможно. Когда ты становишься руководителем, у тебя появляются совершенно другие задачи. И быть добреньким ко всем и прощать всем все – для искусства это гибель. Если ваш редактор начнет печатать в газете слабые тексты из жалости к журналистам, газета развалится – и все. Вы должны быть очень жестким, требовательным, чтобы сохранялась дисциплина творческой работы. А если этого не будет – ничего не будет. Я покоя не даю никому – ни артистам, ни костюмерам, ни осветителям. Еще Станиславский сказал: “Актеры – это дети. Но сукины”. Это, конечно, его шутка». Если это и было когда-то шуткой, от частого повторения она давно превратилась в констатацию факта.

Когда я работала над книгой о выдающемся белорусском хореографе Валентине Елизарьеве, стиль управления которого в театре иногда называли авторитарным, мне неоднократно цитировали эту фразу про «сукиных детей». Так должен ли хореограф быть диктатором? «Думаю, что да, – говорит Елизарьев. – Потому что это коллективный труд. Особенно в таких искусствах, где не в тишине пишется книга или за роялем в кабинете сочиняется музыка, а где нужно работать с живым коллективом. Он должен быть управляемым, да. А как им управлять? Только зажечь работой. Не нужно, чтобы труппа тебя любила, но нужно, чтобы уважала за творчество – это важнее. Любовь дело такое – сегодня есть, завтра нет, а вот уважение к творцу должно быть. Без этого ничего. И самое главное, чтобы творец мог увлечь коллектив. Если на репетиции рождается творческая атмосфера, тогда что-то получается. А если великий приходит и что-то сбрасывает с себя, пару движений, и всем говорит, что он гениальный, такого не уважают. Единственное, за что уважают, – творчество».

Известный белорусский дирижер Вячеслав Чернухо-Волич говорит: «Балет – искусство молодых людей, вчерашних школьников, кордебалет – это ребята и девочки от семнадцати лет. И вот здесь должна быть невероятно жесткая дисциплина. Невероятно. Должны быть способы управления, без дисциплины в театре ничего невозможно. Абсолютно. Конечно, найти баланс, чтобы не допускать расхлябанности, и в то же время чтобы это не перешло в какую-то палочную систему, сложно. В театре найти этот баланс всегда сложно, но без этого нельзя, а уж в балетном театре совершенно невозможно».

Мог ли Юрий Григорович не стать диктатором в своем творческом коллективе? Вряд ли: как говорится, должность обязывала. И Максимова, и Майя, да и другие артисты, которые, по словам Азария Плисецкого, принесли Григоровичу славу, задавались вопросом: в чем причина тех удивительных изменений, свидетелями которых они стали? Майя полагала, что причиной всему – властолюбие, которое «иссушает создателя, капля за каплей отнимает, разрушает дар творчества, мельчит». Борис Акимов говорит, что двум таким выдающимся личностям и артистам – Григоровичу и Плисецкой – было трудно ужиться в одном театре: «У Майи всегда была своя линия в театре. Она устраивала свои гастроли, строила свои планы внутри этого театра. А Юрий Николаевич был главным лицом, и ему надо, чтобы все были под ним. А ничего не сделаешь, он вынужден был считаться, это были великие артисты. Здесь же рядом была и Раиса Степановна Стручкова, которая тоже была очень деятельный человек, и тоже устраивала свои гастроли, и тоже танцевала. А потом у него начались сложности со всеми народными. Вот тогда уже знаменитый конфликт, так сказать, поколений – Григорович и они. Они уже возрастно не могли, но они были с титулами все, с ними невозможно было расправиться. Здесь он попал в довольно сложную ситуацию». И наступил момент, когда в театре одновременно существовали как бы несколько трупп (хотя правильнее назвать их группировками): Юрия Григоровича, Майи Плисецкой и Владимира Васильева. И все ездили на гастроли со своим репертуаром и своим составом. Думал ли кто-нибудь о зрителях? О зарубежных – конечно: гастроли приносили деньги. О своих… Да что о них думать? Они все равно будут ходить в Большой. Потому что в Большой ходят не только ради того, чтобы увидеть выдающихся артистов и постановки, в Большой ходят еще и потому, что это престижно. До сих пор. Однажды я сама слышала, как сидевшие за мной люди (это был корпоративный выход, целый ряд скупили) спрашивали друг у друга, на какой спектакль они пришли. А тогда эти группировки осложняли жизнь и друг другу, и в первую очередь Григоровичу.

Неистовая Майя говорила в интервью Урмасу Отту: «В Большом театре решает один Григорович – полновластный хозяин нашего балета. Он не скрывает, что его поддерживают очень высокие особы. Ему разрешено все. Артисты боятся участвовать в спектаклях Васильева, моих, чтобы, не дай бог, не навлечь его гнев. И есть люди, которые очень хотят танцевать со мной, но боятся, что Григорович разгневается. Потому что тогда лишаешься поездок, лишаешься прибавок к зарплате, я уже не говорю – ролей. <…> Я ставила спектакли. А спектакли должен ставить он один. Ведь за границу ездят только его спектакли, только его контингент артистов! В такой огромной труппе едут на гастроли почти всегда одни и те же люди. И танцуют в разных странах репертуар только Григоровича. И это длится восемнадцать лет!» В Большом театре в это время шли три спектакля Плисецкой-хореографа: «Анна Каренина», «Чайка» и «Дама с собачкой», и два балета хореографа Владимира Васильева: «Икар» и «Эти чарующие звуки». И они выезжали на гастроли. Правда, эти гастроли инициировал обычно не театр, а сами постановщики – это правда. Как правда и то, что артистов, занятых в спектаклях Плисецкой и ездивших с ней на гастроли, Григорович в своих спектаклях предпочитал не занимать. Все это действительно было. В этой долгой битве больших художников и больших самолюбий было много пострадавших.

В то время норма для артистов такого уровня было шесть спектаклей в месяц. Плисецкая говорила: «Я бы не сказала, что это большая норма, но ее никто не выполняет. Никто! Балерин много, спектаклей мало».

Сил и влияния Юрия Григоровича хватило на то, чтобы в 1988–1990 годах уволить из театра шесть выдающихся солистов: Владимира Васильева, Екатерину Максимову, Нину Тимофееву, Михаила Лавровского, Наталию Бессмертнову (!) и, конечно, Майю Плисецкую. Правда, приказ по театру № 394 от 28 июня 1988 года предусматривал не только ее увольнение с 30 августа, но и предписывал отделу кадров «заключить с народной артисткой СССР Плисецкой Майей Михайловной договор на поспектакльную оплату за выступления в ГАБТ СССР». Эти увольнения могут казаться сведением счетов (в некотором смысле они ими и были), но давайте вспомним, что Плисецкой в это время было 63 года, Тимофеевой – 53, Васильеву, Максимовой, Бессмертновой и Лавровскому, постоянному партнеру Наталии Игоревны, около пятидесяти. Как правило, балетные выходят на пенсию через двадцать лет после начала работы в театре, обычно это 38 лет. «Каждый из них давно перешагнул пенсионный рубеж, – писал Азарий Плисецкий. – Со всей страстью, на которую только была способна ее пламенная натура, Майя возненавидела Григоровича».

«Пламенная натура» Майи Михайловны упреков по поводу возраста не принимала: «Кому-то надо даже в двадцать лет прощаться со сценой, а то и вовсе не начинать. А кто-то может принести большую пользу и в зрелые годы. Существует понятие – вовремя уйти. Если бы Галина Уланова “ушла вовремя”, то не было бы ни ее личной славы, ни славы, которую она принесла Большому театру. Она впервые выехала с Большим театром, когда ей было 46 лет. <…> Когда-то Марго Фонтейн, английская балерина, говорила мне: “Почему я должна уходить, если на меня покупают билеты?” Это очень важно. Решает касса, решает публика. За границей, конечно, билеты очень дорогие, и никому не приходит в голову высчитывать, сколько лет артисту – 15 или 100. Важно – кассовый он или нет!»

Плисецкая – и это факт неоспоримый – «делала кассу» столько, сколько выходила на сцену. Я видела концерт группы солистов Большого театра в Риге в начале 1990-х: Плисецкая танцевала «Айседору», погрузневший Васильев делал свой знаменитый круг… Для меня как зрителя это был восторг и счастье – видеть их вживую, несмотря на то что пик их славы и возможностей давно миновал. Это были (да и остались) магические имена. И Плисецкая, и Максимова, и Васильев, да и многие другие артисты балета, которых мы сейчас называем великими, были людьми-брендами еще до того, как это понятие родилось.

Но Юрий Григорович тоже был человеком-брендом, нравилось это Майе Михайловне или нет. «Это не было увольнение! – кричал он в газетах. – Им было предложено остаться в театре на договорных условиях, с тем чтобы они принимали участие в некоторых спектаклях. Молодые артисты должны были занять, естественно, ведущее положение в труппе, их места. Понимаете, балет – искусство молодое. Долго танцевать можно, смотреть нельзя. Никто не станет выставлять на беговую дорожку пожилого спортсмена. В балете же пытаются всеми правдами и неправдами продлить свой век. Получается уже не балет, а цирк! Можно, конечно, с ноги на ногу переминаться, руками размахивать… Еще Сократ говорил: “Как хорошо прыгать на месте!” Но кому из зрителей приятно смотреть на старое, негнущееся тело?!» Плисецкая приняла это на свой счет.

Спрашиваю у Михаила Лавровского, одного из блестящей плеяды уволенных:

– В одном интервью вы цитируете Григоровича, когда он сказал «танцевать можно, смотреть нельзя». Он это про Плисецкую сказал? С учетом их ужасного конфликта.

– Майя Михайловна – человек невоздержанный. Григорович – человек жесткий. Он не Майю Михайловну имел в виду. Потому что, когда мы смотрим великих – Чабукиани, Сергеева, Каплана, Ермолаева, сейчас по чистоте исполнения это кажется смешно. Чабукиани – гений, но тогда другое время было. Все идет вперед, и это прекрасно. Я думаю, Григорович имел в виду балерин вообще. Потому что вот «Лебединое озеро», «Жизель», но «Жизель» меньше, «Баядерка» – это наш гениальный Петипа, это сделано очень здорово. Это эстетика. Чувства – любовь, прощение, борьба… но таких глубоких чувств, когда начинается зависть, когда философские коллизии идут, там таких не было. Там очень красиво – чистая любовь, чистые взаимоотношения… Конечно, если вам за сорок, под пятьдесят – для жизни это нормально, настоящий мужчина вообще только в пятьдесят начинается. Но действительно – смотреть на таких балерин нельзя.

Зрители отсутствие своих любимцев, конечно, заметили. Были те, кто негодовал. В архиве Плисецкой – Щедрина в Театральном музее имени А. А. Бахрушина хранится копия письма кандидата технических наук Владлена Кузнецова в партийный комитет Большого театра о выступлении министра культуры Василия Захарова по поводу увольнения солистов оперы и балета из театра. Любопытный документ. Владлен Борисович пишет: «Как давний зритель, я могу засвидетельствовать, что Ваш театр теряет своих верных зрителей. В последние годы в театре сложился ансамбль выдающихся мастеров оперы и балета, но вдруг в начале этого сезона очень многие привлекавшие зрителей имена вдруг в одночасье исчезли с афиш Большого театра, словно в результате стихийного бедствия». Товарищ Кузнецов был не только кандидатом наук, но и пропагандистом системы политучебы (была в Советском Союзе такая система). Именно как пропагандист он присутствовал на встрече с министром культуры и отправил ему записку с вопросом о том, что же происходит в Большом театре: «Ответы министра, признаюсь, поставили меня в тупик, не удовлетворив ни по форме, ни по содержанию. Когда министр объявил, что на пенсию отправлено около пятидесяти самых известных солистов оперы и балета, а потом начал громить их за стяжательство и прочие грехи, у меня возникли ассоциации с известным докладом наркома К. Ворошилова в 1938 году, сообщившего о ликвидации в армии тысяч “врагов народа” из числа ее руководящих кадров (к чему привело это тогда, сейчас известно всем, а на многие черные портреты теперь наводится позолота). <…> Так же отрицательно министр характеризовал М. Плисецкую, В. Васильева, Е. Максимову. Плисецкую он назвал “неумирающим лебедем”, про Васильева сказал, что тот получил премии и награды, играя в балетах Григоровича, а “теперь так платит учителю”. Упомянув о ноябрьском совещании в СТД, министр рассказал, что Васильев больше получаса путанно предъявлял претензии к дирекции и Григоровичу, а “потом всем надоело это слушать, и его буквально стащили с трибуны”. Касаясь вопроса, до каких пор можно танцевать, министр сослался, как он сказал, на мнение И. Моисеева: “Можно ли танцевать 20, 30, 40 лет? – Танцевать можно, смотреть нельзя!”, и далее был выпад в адрес Плисецкой и Васильева. А затем оценил их как балетмейстеров: “Вы пойдете смотреть балеты Плисецкой и Васильева? – Нет! – А балеты Григоровича пойдете!” <…> В данном выступлении министр, по-моему, в высшей мере неуважителен к людям, составившим славу и гордость советского искусства и признанных во всем мире! <…> Даже простых уборщиц в некоторых коллективах провожают на пенсию уважительнее, чем это сделали с самыми выдающимися солистами оперы и балета в Большом театре в 1988 году. Стыдно за вас, товарищи!!!»

Но солисты ушли не навсегда.

В 1993 году в Большом театре прошел вечер, посвященный 50-летию творческой деятельности Майи Плисецкой. В очень сложное время: 10 октября, всего через несколько дней после расстрела Белого дома, в Москве еще действовал комендантский час. Многие иностранные артисты, с которыми была достигнута предварительная договоренность, отказались приехать. «Попросила поискать в Париже кто посмелее – на улице же стреляли, – рассказывала Плисецкая. – Одну пару уговорила, но в последнюю минуту мать балерины устроила истерику: родную дочь – под пули?! – и не пустила. Так что в первой классической паре вышли совсем молодые ученики Григоровича, им по двадцать лет. Вероятно, это лучшие из его учеников. Мне не важно, школа это Григоровича или чья-то еще. Я подумала: пусть публика увидит лучших. В конце концов, публика тоже невольно участвовала в том, что сделали с Большим театром». Значит, Майя Михайловна примирилась с Юрием Николаевичем? Ни за что! Тактическое перемирие.

В 1995 году из Большого театра «ушли» и самого Григоровича. Его увольнение сопровождалось скандалом не меньшим, чем увольнение звезд балета несколькими годами ранее: в театре даже прошли забастовки, а Наталия Бессмертнова, работавшая педагогом-репетитором, опротестовывала свое увольнение через суд и ушла по собственному желанию в первый рабочий день после того, как суд ее на работе восстановил. Это было странное, новое время, когда возможным оказывалось многое из того, о чем еще несколько лет назад и помыслить не смели. У Плисецкой тогда спросили, не жалко ли ей Григоровича, не остыла ли она после той давнишней ссоры: «Я никогда не остыну, – отрезала. – Может быть, это снова будет слишком резко, но что делать, пусть будет. За что, объясните мне, жалеть Григоровича? Он тридцать лет был у власти, он делал в Большом театре все, что хотел, он не давал больше никому и ничего делать, он все под себя подмял – за что его жалеть?.. Он сделал – на мой вкус – только два балета первого класса – “Легенду о любви” и “Каменный цветок”. Все остальное время – после этого – он топтался на месте, а значит, шел назад. И не один, не сам по себе, а тащил за собой весь Большой театр, прекрасных артистов, хороших людей… В искусстве, если сам человек ничего не может сделать, – это трагедия. Если же он при этом другим делать ничего не дает – это преступление. И за что его теперь жалеть? За то, что он в конце концов ушел? Но разве должность художественного руководителя – это пожизненная должность? Разве он – король, который имеет право до смерти оставаться на троне?»

Освободившееся место для многих было сладким и желанным. Почти сразу после ухода Майи Михайловны из Большого у нее спрашивали, а не согласилась бы она стать художественным руководителем театра? Были и такие, кто именно борьбой за высокое начальственное кресло объясняли конфликт Григоровича и Плисецкой. Но она домыслы отвергала: «По-моему, это не совсем женское дело. А в Большом театре – особенно. Тут требуются очень сильный характер и умение добиваться своего несмотря ни на что». Но еще до того, как Григоровича «ушли», Москва и газеты наполнились слухами: в театре грядут изменения практически революционные. Вот-вот назначат директором Родиона Щедрина, художественным руководителем – Майю Плисецкую, а главным дирижером – Мстислава Ростроповича. «Это глупость, – сказала Плисецкая, до которой журналисты дозвонились в Литву. – Никто нас не спрашивал. Просто кому-то понадобилось поднять шум. Но, может быть, это придумали, потому что людям в самом деле того хочется?.. Щедрину еще двадцать лет назад предлагали быть и директором Большого, и министром культуры, и ректором Консерватории. Но так сложилось – мы уже в России не живем». Потом она много раз будет говорить, что на самом деле они, конечно, живут в России, хотя много времени проводят в самолетах и перелетах, но вопрос о должностях в Большом театре больше возникать не будет. Артистическим директором театра станет Владимир Васильев. Но и с ним у неистовой Майи отношения гладкими тоже не будут.

После проведения творческого вечера в честь 70-летия Плисецкой в Большом театре ее ссора с Владимиром Васильевым оказалась такой бурной, что вылилась на страницы газет. О, кто не помнит эти яростные газеты времен перестройки! Как рождались и умирали десятки новых газет, как стояли очереди в газетные киоски, как в одну ночь миллионными становились тиражи. Теперь можно было писать обо всем, о чем раньше и говорить-то вслух было страшно. «Аргументы и факты» стали одной из главных и самых тиражных газет перестроечного времени, и именно на ее страницах в последнем номере за 1995 год обменялись открытыми письмами (вспомнили практику 1970-х?) великая балерина Майя Плисецкая и великий танцовщик, артистический директор Большого театра Владимир Васильев. Майя возмущалась, что ее творческий вечер практически полностью подготовил (и блестяще, по ее словам) Гедиминас Таранда (она тогда сотрудничала с его Имперским русским балетом, но скоро между ними случится громкий конфликт), а ни один из руководителей театра не был ни на одной репетиции, но зато Большой установил цену в 500 долларов за билет в партер, в отличие от Мариинского, где цены на билеты были обычными. Ее никто не встретил в аэропорту и не проводил. Не дали возможности провести еще один юбилейный вечер. Транспорт, проживание и гонорары для всех участвовавших артистов оплатил Росинтерфест и Игорь Гуревич, а театр никак не помогал. «Что за напасть такая, что за заколдованное такое место? – вопрошает Майя Михайловна. – Как придет новый начальник, так Большой театр его театром становится. Был театр Григоровича. Теперь стал театр Васильева. Что хочу, то и ворочу. И чтобы не спутали люди, кто нынче хозяин, пишут теперь на рядовых декадных афишах, испокон веков расклеивавшихся по Москве каждые десять дней, крупно, разборчиво: художественный руководитель – директор театра Владимир Васильев. Раньше никогда этого не было. Вам-то это зачем, Владимир Викторович? Вам, гениальному танцовщику, а не временщику-чиновнику? Или власть пьянит мгновенно, как алкоголь? Лишает реальности?» Много чего еще написала Плисецкая. Васильев ответил коротко: «Чтобы покончить и поставить точку на этом деле, согласен заранее принять все Ваши обвинения. Поймите меня правильно – я устал от постоянной войны».

Плисецкая, кажется, от войн не уставала – как будто черпала в них энергию, воевала на нескольких фронтах одновременно. У нее были и силы, и запал, и энергия. Но вот ведь какая интересная вещь получается. В истории советского, а потом и российского балета остались все они: и Майя Михайловна, и Юрий Николаевич, и Владимир Викторович, и Наталия Игоревна. Если время все расставляет по своим местам (а ведь мы верим, что расставляет), то оно давно их примирило: у каждого в истории собственное место, и о каждом – Майе Плисецкой, Юрии Григоровиче, Владимире Васильеве – говорят с приставкой «великий», а то и «гений». А вот сцена у них одна – Большого театра, в чью магию Плисецкая не переставала верить: «Я всегда ее обожествляла. <…> Я ее обожала и обожаю, и считаю лучшей сценой мира. Можете мне поверить, потому что я танцевала почти во всех театрах, всяких и разных, во всех уголках мира. Такой сцены, как сцена Большого, на свете нет».

Кармен. От мечты до памятника. Хозе

Как мы помним, первый состав исполнителей Майя Плисецкая выбирала сама. Сомнений в том, кто будет ее Хозе, не было: конечно, давний и надежный партнер Николай Фадеечев, любимец не только Майи Михайловны, но и Галины Сергеевны. С Улановой 23-летний вчерашний кордебалетный мальчик танцевал все «Жизели» на триумфальных гастролях 1956 года в Великобритании. Да, тех самых, куда Плисецкая не поехала, а Уланова обрела всемирную славу и стала легендой. Но и Фадеечева британские балетные критики тогда заметили, и особенно его благородную манеру исполнения, назвав «самым аристократичным коммунистом». Известный критик Клайв Барнс предсказывал: «Можно с уверенностью сказать, что в ближайшее двадцатилетие он добьется признания как один из самых выдающихся танцовщиков». Это случилось куда быстрее. Через два года, в 1958 году, на гастролях Большого театра в Париже по инициативе Сержа Лифаря Парижская академия танца, Хореографический институт и Университет танца присудили Фадеечеву премию имени Вацлава Нижинского. Лифарь лично написал в дипломе: «Самому блестящему академическому танцовщику Николаю Фадеечеву, который, презрев законы гравитации, 31 мая 1958 года появился вместе с балетом Большого на сцене Парижской оперы в балете “Лебединое озеро”».

Майя Плисецкая ценила Фадеечева за уравновешенность, спокойствие и «редкое чувство стиля»: «Множество “Лебединых” было станцовано с Николаем Фадеечевым. Коля был невозмутим, аристократичен. Я любила с ним танцевать, так как наши характеры дополняли друг друга. Вывести его из равновесия было невозможно. За репетицию более десяти слов он не произносил. Его уравновешенность действовала на меня целительно». Но спокойствие это было внешним: «Только со стороны может казаться, что он абсолютно не эмоционален, однако достаточно посмотреть записи “Кармен” с его участием, чтобы увидеть, какие страсти кипят у него в душе», – говорил о своем театральном репетиторе Николай Цискаридзе.

В 1977 году Фадеечев ушел со сцены в педагоги, а с 1974 года партию Хозе стал исполнять Александр Годунов – прекрасный, как скандинавский бог. Но вот насколько он, светловолосый и такой красивый, соответствовал образу Хозе, каждый зритель волен решить сам. В знаменитом фильме-балете, снятом в 1978 году, Хозе танцует именно Годунов. После того, как он с громким скандалом остался в Штатах в 1979 году, много лет с Плисецкой танцевал Виктор Барыкин.

– Вы же в «Кармен-сюите» были сначала Коррехидором, а потом…

– Хозе. Когда Саша Годунов остался, я потом лет десять танцевал Хозе. И, танцуя с ней… Своей аурой, настроением, глазами… настолько она втягивала тебя в контакт, что это было просто… мурашки по коже.

– У Майи Михайловны было такое замечательное долголетие, ни у одного из ее партнеров такого не было. Конечно, в голову сразу приходит Нуриев с Марго Фонтейн. Это действительно так хорошо смотрится? Действительно молодой партнер помогает партнерше?

– Понимаете… Да, молодой партнер, конечно же, такую кровь живую пускает, и для балерины… Что сошлось хорошо – что Кармен гораздо опытнее, чем Хозе.

– По сценарию.

– И по сценарию, и по образу – по всему. Она опытнее, поэтому для нее это был мальчишка, которым она заинтересовалась. И мне это было интересно, потому что новые чувства вызывало: интересная женщина, которая начинает тебя раскручивать, заводить… Это забавно. Забавная такая история. И здесь просто сошлось.

…Ну что ты, как будто говорит Кармен сгорающему от ревности Хозе, ну что ты, глупыш! Посмотри на меня. Улыбается, хохочет над ним, чертовка, – может быть, ему действительно показалось? Может быть, эта женщина – своевольная, вольная, желанная – все-таки его? Останется с ним?

В отличие от Кармен, сама Плисецкая очень ценила верных людей, «своих». Барыкин говорит:

– Недаром же спектакль «Кармен-сюита» сколько лет танцевался в одном составе. Это был Николай Борисович (Фадеечев), но он ушел на пенсию, это был Сережа Радченко, который до конца дней танцевал с ней. Коррехидором был Лавренюк Сан Саныч, которого я заменил, и то потому, что через три дня спектакль, а у него вырезали аппендицит. Майя сказала: «Витя, у тебя есть три дня, ты должен выучить этот спектакль». Я говорю: а никто больше не знает. Репетитор Лев Александрович Поспехин не знал этот спектакль. Она говорит: «Сейчас я договорюсь, есть фильм, в Останкино поедешь».

– Будешь учить.

– Да, будешь учить. Так это же не сейчас видео. Я приехал в Останкино, стоит с бобинами, с пленкой аппарат. Причем там фильм-балет такой достаточно… Тогда очень сложно снимали – крупные планы, то есть танцуешь, потом – раз, выпадает кусок. Темнота. Включают… Я говорю: ну, давайте, включайте. Раз – первый кусок отмотали, просмотрели, я: ну, еще разок. «Сейчас, подождите». Нужно было снять бобину, вручную перемотать в обратную сторону… Я: ну, давайте еще раз. В общем, я часов пять там…

– Прямо в студии учили?

– В студии учил, да.

– И как это вам удалось?

– Удалось! У меня память была, слава богу, хорошая – и мышечная, и мозгами.

– Это все на стрессе?

– Ну естественно. Если тебе сказали, что ты танцуешь, деваться некуда, должен выучить. Потом я пошел… здесь, на Неждановой, жил Сан Саныч Лавренюк, первый исполнитель и в то время единственный. Он, значит, за живот держится, шов прижимая… Говорю: Сан Саныч, я вот это выучил. Он: «Да, вот это правильно». Я говорю: а вот это не видно было, что вы здесь делали? Он мне на пальцах, одной рукой объяснял, что там. И так вот…

– Но если у вас было только три дня, как это можно было?

– Один день учил там, потом на следующий день что-то попробовали, потом попробовали с Сан Санычем, что-то подсказали, и общими усилиями слепили спектакль. И после этого Лавренюк не танцевал ни разу. Мне очень жалко, потому что он был хорошим исполнителем, хорошим артистом, очень подходил к этой партии.

В фильме-балете 1978 года Барыкин танцует Коррехидора. Но своим звездным часом считает, конечно, Хозе:

– Это одна из самых моих любимых ролей, потому что я обожаю этот спектакль, и потому что это – Майя, которую я тоже обожал как женщину, как балерину и вообще. На репетиции она была дотошная очень: каждый взгляд, каждый поворот, каждое касание отрабатывалось досконально. Опыт и чувство дуэта у нее были потрясающие. Верхних поддержек в «Кармен» не так много, и она обожала их делать. Она просто забиралась сама наверх, никакого труда не стоило ее поднимать. Была очень компактна – старая школа, таких балерин теперь нет. Убийство Кармен было одной из моих любимых сцен: когда, уже раненая, она убирала волосы с твоего лица, ее взгляд вынимал из тебя все. А потом глаза умирали – казалось, человек уходит у тебя на руках. Напряжение огромное.

Виктор Барыкин не расстается с «Кармен-сюитой» и сегодня: репетирует и переносит спектакль на разные сцены не только в России, но и за рубежом. «Кармен» у него в крови.

Драма в кино

Майя Плисецкая признавалась, что всегда хотела быть драматической актрисой. В династии Мессереров – Плисецких, как мы помним, таких было несколько (в том числе и ее мама Рахиль), и в театр Майя ходила с детства. Тогда и полюбила этот волшебный мир. Но стала балериной, и это не было ее выбором: «Играть мне хотелось и в кино, и в драме. Но в балет я не шла – меня туда отдали!»

После окончания хореографического училища у Майи была возможность круто изменить судьбу и все-таки стать драматической актрисой. Но балет оказался привлекательнее: «Ради него отказалась от карьеры драматической актрисы, хотя всегда очень любила и люблю театр и едва удержалась от соблазна вступить в труппу вахтанговцев, когда ее руководитель Рубен Николаевич Симонов сделал мне, выпускнице балетной школы, столь лестное предложение». Но актрисой она все же стала, причем не только в балете. Хотя в первую очередь, конечно, в нем: актерский дар не отставал от ее технических возможностей. В 1964 году на экраны вышел фильм Василия Катаняна «Майя Плисецкая». В следующем году он получил главный приз на Всемирном фестивале фильмов об искусстве в Бергамо, где в конкурсе участвовали 200 фильмов. Посмотрев его, выдающийся советский кинорежиссер Эльдар Рязанов сказал: «Авторы показывают огромный артистический потенциал Плисецкой. В результате возникает образ не только талантливой балерины, но и большой драматической актрисы». Будем надеяться, что Майя Михайловна о комплименте Рязанова (а он дорогого стоит!) знала.

Снялась она лишь в трех игровых фильмах: «Анна Каренина» – в роли княжны Бетси Тверской, «Чайковский» – в роли итальянской певицы Дезире Арто, и в фильме «Фантазия», который, по мнению Родиона Щедрина, опередил свое время.

Многие и сейчас считают снятый в 1967 году режиссером Александром Зархи фильм «Анна Каренина» с Татьяной Самойловой и Василием Лановым лучшим из всех киноверсий знаменитого романа Льва Толстого. А экранизировали его многократно и в разных странах. «Пусть на меня не обижаются мои теперешние коллеги, но сниматься в кино гораздо легче, чем танцевать в балете, – говорила о съемках Плисецкая. – Чем я руководствуюсь на съемочной площадке? Интуицией. Я играю Бетси так, как я ее представляю. И очень радуюсь, когда мои маленькие импровизации, которые я позволяю перед камерой, находят понимание и одобрение режиссера». Партнер по фильму Василий Лановой, игравший Вронского, признавался: «Играть с ней было одно удовольствие. Она абсолютно соответствовала внешними данными облику Бетси, своей героини. Как она ходила! Вся летучая, грациозная… И Зархи окружил ее этими охотничьими борзыми, тоже летучими, грациозными. Сцены, где снималась Плисецкая, были самыми стильными в фильме». О да, Майя всегда понимала – а когда еще не понимала, то интуитивно чувствовала – толк в стиле. Сейчас таких людей называют «иконами стиля», а она была ею тогда, когда этот термин еще не изобрели. Фильм «Анна Каренина» в некотором смысле послужил толчком к балету, для которого Родион Щедрин напишет музыку, а Плисецкая поставит его через пять лет, в 1972 году. К тому времени она познакомится со знаменитым кутюрье Пьером Карденом, и он сошьет ей – совершенно бесплатно, разве можно брать деньги за счастье одевать икону стиля? – костюмы для этого балета.

Майе нравились возможности, которые дает кино. И это касалось не только актерской игры: много раз она говорила, что, когда увидела, как танцует, на пленке, поняла, что нужно делать по-другому: «Кино позволяет сравнивать себя вчерашнюю с собой сегодняшней, понимать, от чего и к чему идешь, как меняешься вместе со временем», – говорила балерина. Со временем она, конечно, в кино немного разочаровалась. Хотя правильнее будет сказать: разочаровалась в том, как с ней работали (а вернее, как будто совсем не работали) режиссеры: «Я снялась в небольшой роли Бетси в “Анне Карениной”. Потом, когда я увидела фильм, поняла, что нужно было сыграть не так. Но я не знала тогда как».

Эта история – режиссер не объясняет актрисе Плисецкой ее задачу – повторится и в другом фильме, который Майя Михайловна придумала сама. Речь идет о фильме «Фантазия», снятом в 1976 году. «До сих пор убеждена, что балет и драма очень близки и взаимно дополняют друг друга, – говорила Плисецкая. – Результатом моей убежденности явился фильм “Фантазия” по повести И. С. Тургенева “Вешние воды” (режиссер А. Эфрос, балетмейстер В. Елизарьев). В истории нашего телевидения это первый такой опыт: пластика тела сливалась со словом или его предвосхищала и ему предшествовала, а иногда и заменяла. Всегда была уверена, что слово, наполненное большим эмоциональным смыслом, можно выразить движением. Хотела показать, что такой синтез имеет право на жизнь. <…> Я выбрала “Вешние воды” потому, что эта тема показалась интересной именно в ее пластическом решении: сфантазировать разные положения человека в жизни, соединить драму, ее прямой, лобовой реализм, с танцем. Мне хочется всегда, когда я сталкиваюсь с книгой, представить, как бы я могла это станцевать? Это мой способ познания, я выбрала для него такой язык. <…> В “Фантазии” балетные номера не являются вставными, концертными – если упрощенно, одна и та же история рассказывается то средствами кино и драмы, то танцем. Я считаю, что такое соединение закономерно: одно дополняет другое. Что нельзя сказать словом, можно – жестом, движением, пластикой. И наоборот».

«Фантазия» – это не просто название фильма, это в некотором роде его жанр: часть фильма была драматической, ее снял режиссер Анатолий Эфрос, в ней играли выдающиеся актеры Иннокентий Смоктуновский и Андрей Попов, а часть – балетной, хореографию поставил Валентин Елизарьев. Обе части объединяла Майя Плисецкая – игравшая со Смоктуновским и Поповым и танцевавшая с Анатолием Бердышевым. «Как неутомим ее поиск – он идет во всех направлениях: рядом с большими классическими балетами – телевизионная “Фантазия”, сделанная в жанре, которому еще и названия не успели придумать, – фантазия!» – восклицал известный композитор Микаэл Таривердиев. Это правда: Майя была неутомима в поисках нового: «Да, так уж сложилась моя творческая судьба, что мне все время приходится что-то доказывать, за что-то бороться. Мне ничего не дается легко. Вот так случилось и с фильмом “Фантазия”. Обычный художественный строй картины вызвал много толков, подчас и отрицательных. Говорили, и это, пожалуй, самое мягкое из всего сказанного: “Ну, Плисецкая! Опять хочет кого-то удивить”. А у меня была одна задача – доказать правомочность синтеза балета, кино и драмы».

Анатолий Эфрос признавался, что идея фильма действительно принадлежит Майе Михайловне: «Я решил сказать “согласен”, чтобы потом открутиться… но открутиться от Плисецкой совершенно невозможно. Ты еще думаешь, что отвертишься, а уже идешь почему-то в балетный класс, где она репетирует. И как репетирует! Каждое па не просто ею исполняется, а она будто бы бросается в него с головой. Во всем этом смелость, азарт, легкость и именно отдача танцу».

Супруга Эфроса, известный театральный критик Наталья Крымова, вспоминала, что Майя Михайловна действовала прямолинейно, даже напролом: «Знакомство с Анатолием Эфросом было сразу и рабочим предложением – сделать фильм, в котором она (Плисецкая) будет танцевать, но выступит в большой роли и как драматическая актриса. Это была не просто инициатива Плисецкой, но настоящая атака, наступление, захват. Захват новой территории, захват чужого таланта, в котором безошибочно был угадан необходимый союзник и партнер, наконец, захват чужого времени, которое просто обязано подчиняться тому времени и тому графику, в котором живет она, Плисецкая. Достаточно опытный во взаимоотношениях со всякого рода властями, Анатолий Васильевич от такого проявления власти и властности поначалу слегка растерялся. На него наступала незнакомая сила, как бы вступая в соревнование с силой, какую он знал в себе. Меня этот своеобразный поединок забавлял, но иногда и шокировал. Будучи человеком застенчивым, режиссер отшучивался и улыбался, в то время как его заманивали, поддразнивали, обольщали, и трудно было понять, где тут авантюра, а где большая художественная идея. Ведь в конце концов (Эфрос понимал это) художественную идею должен был родить он, режиссер. И родить, и реализовать, потому что никакой божественный танец сам по себе не поставит спектакль или фильм, а “ставить” танец Майе Плисецкой не есть дело режиссера драматического театра. Но та “полуидея”, которая кружила голову Плисецкой и касалась исключительно ее собственной природы, желающей чего-то большего, чем балетные подмостки, эта идея, хоть и смутная, но увлекала дерзостью. “В танце я все сделаю сама, я станцую все, что у них (тургеневских персонажей) было ночью, а вы поставьте то, что было днем”, – что-то в этом роде говорила Плисецкая».

Но кто поставит то, что станцует Майя? Нужен балетмейстер! Фильм – новаторский, в некотором роде экспериментальный, значит, и балетмейстер нужен ему под стать. Майя нашла его в Минске. Валентин Елизарьев, которому в то время было 29 лет, был самым молодым главным балетмейстером в Советском Союзе и работал в Большом театре Белорусской ССР. Он и сейчас там работает художественным руководителем театра. К тому времени Елизарьев был лауреатом Всесоюзного конкурса балетмейстеров, поставил несколько номеров, в том числе на музыку Родиона Щедрина, а в Минске два балета – «Кармен-сюиту» (совсем иначе, чем это сделал Алонсо) и «Сотворение мира». «Балетмейстера, по-моему, назвала сама Майя», – сказал мне Родион Щедрин. А вот что сделал сам композитор – подобрал музыку Чайковского для фильма. И когда я спрашиваю Елизарьева, что он ставил в хореографических сценах, которые потом вызовут такой скандал в пуританском Советском Союзе, – неверную жену, обольстительницу, искусительницу или внезапную страсть, – он отвечает:

– Музыку Чайковского. Вот какой она давала мне импульс… Передо мной никто не поставил никакой задачи.

– Вы могли делать все, что хотели?

– Да. Вот как я чувствовал, как подобрал Щедрин музыку Чайковского к сюжету. Это он сделал сюиту. Она очень здорово выстроена чисто музыкально. Я шел от музыки. Я понимал, что хореография – это другой мир, существующий рядом с темой, но я не пытался эту тему решать хореографией, потому что это была сюита, не спектакль. Хореография просто была эпизодами в этой драме. А драма была эпизодами в хореографии.

– Но вы же знали сюжет? Вы же знали, что вот сейчас ставите, как она пытается его соблазнить, вот тут поставили, как она его уже соблазнила. Вы же это делали?

– Конечно. Соблазнял как мог, – улыбается.

– А как работалось с Плисецкой?

– Она была очень мила. В каком-то фильме даже сказала, что «после того, как мне показал Валя – Валей меня называла, – мне хотелось сделать именно так, как он показывал». Ну, и очень много уважения. Именно «хотелось точно сделать, как он делал», настолько я смог увлечь ее работой.

– Это вам льстило?

– Я просто понимал, что она относится ко мне хорошо. И я к ней. И вот когда есть гармония, люди хотят вместе сделать что-то, оставить какой-то след, тем более в кино или телевизионном фильме… Мы очень хорошо работали. Она была очень внимательна. Не все могла сделать то, что я предлагал, уже в силу…

– Технических сложностей? – подбираю слово, которое не указывало бы на возраст Майи Михайловны, – ей во время съемок был 51 год, и ее технические возможности в силу этого были ограничены.

– Технических, да. Но она была очень органична. У нее внутренний ритм какой-то есть, она хваткая внутри. Несмотря на то что многие партии очень внешние, она содержательная.

Родион Щедрин подтверждает: Майя Михайловна была довольна сотрудничеством с Елизарьевым: «Он и человечески очень отличается от этого, грубо не хочу сказать, стада балетмейстеров, которые по своей натуре, как правило, хамоватые люди. А он очень мягкий. Но убеждает своими художественными взглядами и предложениями. Вот Майя Михайловна говорила: “Мне с ним очень легко это было сделать, потому что я увидела итог”. И очень хвалила. Она говорила: “Знаешь, так легко было работать. Причем мы это не репетировали, просто он это показывал, он умеет замечательно показывать”. Мне кажется, замечательно хореография Елизарьева подошла к Майиной индивидуальности. Пластично очень, музыкально очень. И как бывает – вдруг произошло чудо и родился шедевр».

«Фантазия» – действительно любимое кинодетище Плисецкой, как «Кармен-сюита» была ее любимым балетным детищем: и в том и в другом случае это были ее идеи, это она нашла тех, кто их воплотил: Альберто Алонсо с балетом, Анатолия Эфроса и Валентина Елизарьева с фильмом. И партнера для хореографических сцен тоже нашла сама – Анатолия Бердышева из Новосибирска. Когда Щедрин его вспоминает, посмеивается: «Очень скромный, тихий просто на редкость». И рассказывает, что вечно была проблема купить билеты на самолет из Москвы в Новосибирск: «Толя Бердышев такой здоровый красивый парень был, а как ребенок. Он мне звонит, говорит: “Родион Константинович, я не могу улететь в Новосибирск, помогите с билетом”. Я поехал, тогда были на Ленинградском шоссе кассы “Аэрофлота”, подошел с ним к какой-то кассирше: это партнер Плисецкой, дайте ему билет. “Да, он партнер?” Я ему: какой ты дурень, подошел бы к кассе: “Я партнер Плисецкой”, чтобы они твою морду красивую видели».

Если билетершам в кассах «Аэрофлота» было достаточно «красивой морды» Анатолия Бердышева и пароля «я партнер Плисецкой», телезрители лица почти и не увидели, несмотря на крупные планы. «Фильм “Фантазия”, конечно же, многих шокировал, – вспоминала Наталья Крымова. – А по существу, два больших художника, актриса и режиссер, спокойно (я бы сказала, весело) пошли наперекор традициям “корсетного”, ханжески-благопристойного прочтения тургеневского текста, найдя свою высоту и чистоту в тех человеческих отношениях, где “ночь” и “день” неотделимы, как душа и тело. Сложно сказать, что играет Плисецкая в танцевальных сценах, где салонный диалог смолкает и уступает место музыке и пластике, – то ли душа женщины вырвалась из плена всех условностей, то ли, сбросив одежды, к свободе рванулось ее тело, отдает ли она себя мужчине, или, наоборот, жадно захватывает его себе в собственность. И то, и другое, и третье – все вместе. Некоторые критики восхищались: как замечательно Плисецкая изобразила “обольстительницу”, которую написал Тургенев! Но сыграла нечто большее, не вмещающееся в одно слово, а свободный (виртуозно точный) монтаж кадров (природы, интерьерных сцен, балета) намекнул на существование той сферы, где стираются границы между жанрами и видами искусства, и где в ХХ веке возникает подлинная новизна».

Новое, новое – Плисецкая всегда к нему стремилась. А когда никто ей этого нового не предлагал, она буквально заставляла других его для нее создавать. Так было и с Алонсо, так произошло с Эфросом и Елизарьевым: всем Майя Михайловна сделала такое предложение, от которого ни один настоящий художник не откажется. Родион Щедрин рассказывал, что, когда он убеждал Анатолия Эфроса взяться за фильм, говорил: «Вы же художник, разве вам не хотелось бы сыграть на скрипке Страдивари?» Кто откажется?

Когда фильм вышел на экраны, разразился грандиозный скандал. Это в наше время скандал – двигатель продаж и почти мерило успеха, а в советские 1970-е скандал мог стать поводом для репрессий. К счастью, уже не в сталинском смысле, но способен был сильно осложнить жизнь художнику и закрыть будущие проекты.

«Ой, что вы, что вы», – говорит Щедрин про тот скандал: сейчас посмеиваясь, а тогда им с Маюшей (как он ласково ее называл) было не до смеха. В то время руководил Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин, «очень интересный», по словам Родиона Константиновича, человек, гордившийся своей коллекцией первых изданий поэтов Серебряного века: «Был я у него дома, могу на Библии клясться. Низкие потолки, дом в конце Кутузовского, и эти книжки, которые он показывал: “Вот это Мандельштам, издание девятнадцатого года, а это Гумилев и Саша Черный». Лапина нужно было убедить. Фильм снимало телевизионное объединение «Экран», и если ищут спонсоров, то тогда деньги могло дать только Гостелерадио, а траты предстояли немалые – нужно было сделать декорации, оплатить работу съемочной группы и всех артистов, оплатить запись музыки, которую исполнял оркестр Большого театра. Главным «нажимателем» был Щедрин, и Лапина он, конечно, уговорил: «Понимаете, его можно было уговорить». Но, видимо, со съемочной площадки просочились слухи о том, что хореография… как бы это помягче сказать… не слишком советская, что ли. Ну, и от Майи Михайловны после «Кармен-сюиты» всего можно было ожидать. Лапин попросил Плисецкую, чтобы она сделала вступительное слово к фильму. И она его сделала: «Оправдательное как бы, – объясняет Щедрин. – Вот мне пришлось с “Лолитой” тоже давать… Свора собак пошла в этом направлении. Майя Михайловна еще советовалась – в каком платье лучше. Она сказала в своем вступлении, что каждый может судить по-разному, но что как солнце, как море нравится всем – это музыка Чайковского. И пошел этот фильм, который вызвал огромный скандал. И Лапина закидали письмами. Майя Михайловна цитировала потом. Там были такие письма: “Как не стыдно! Ведь у телевизора были дети!” Сейчас я вижу, как с микрофоном вытанцовывают, а кто у телевизоров сидит? А советские люди… Возмущались про эту сцену последнюю. Она была рискованной, когда героиня, так сказать, насилует его на себе. Тогда это была бомба. Прорыв. Революция. Сексуальная революция была. Хорошо, что Лапин усидел».

Плисецкая, для которой после «Кармен-сюиты» это была уже вторая сексуальная революция, говорила, что лично ей фильм очень нравится. «Но многие зрители поначалу его не приняли. Не все согласились с тем, что в иные моменты взаимоотношения героев можно было передать только в пластике, которая добавляла то, что нельзя было выразить словом». Родион Щедрин сказал, что Лапин, которого забросали негативными откликами на этот фильм, даже выпустил брошюру с отзывами – чтобы доказать вышестоящему начальству: положительные отзывы тоже есть. «Проявите настырность, – напутствовал меня Щедрин в Мюнхене, – найдите эти отзывы». Я, конечно, проявила и нашла, хотя это было непросто: библиотеки и архивы отвечали стандартно – у нас ничего такого нет. Это если отвечали. И только в Российской государственной библиотеке искусств отзывы на фильм нашли. Чтение их – отдельное удовольствие и хороший ключ к пониманию настроения эпохи. Настроение в основном пуританское. А тут Елизарьев ставит эротическую, по сути, хореографию, а Плисецкая и Бердышев ее откровенно и – ужас, ужас! – с удовольствием танцуют.

В марте 1976 года Главная редакция музыкальных программ Гостелерадио СССР получила 40 213 писем телезрителей. Больше всего – о впечатлениях от фильма «Фантазия». Редакторы, готовившие подборку, сочли, что треть из них – восторженные, треть содержат «наряду с признанием ряда удач и замечания, в остальных письмах – полное отрицание всего в фильме». Сама Плисецкая говорила об этом: «На телевидение пришло 2000 гневных писем – это порнография! Когда я вижу сейчас голых, таких, сяких, на сцене, я радуюсь и потираю руки: вот вам, ешьте! Нам-то ничего не разрешали! Ведь получалось, что коммунисты в шубах делали своих детей». Ну, не совсем, конечно, в шубах, и все же… Соломон Волков в книге «Большой театр. Культура и политика. Новая история» писал о временах и нравах: «Как известно, Сталин не терпел сексуальных сцен в литературе, театре и кино. В частной жизни и в общении с соратниками по партии он мог быть весьма грубым, но его вкусы были ханжескими. Он считал, что изображение секса в искусстве – это порнография, идущая с Запада и посягающая на духовные традиции русской культуры». Если судить по письмам, в 1976 году вкусы советских телезрителей оставались во многом сталинскими:

«Прекрасная музыка Чайковского, но разве Чайковский писал музыку для таких сцен?» (анонимное, Борисоглебск).

«Танец – “язык тела”, по выражению самой же Плисецкой, – доведен в фильме до такого хореографического цинизма и сексуальности, что и Тургенев, и Чайковский, будь они живы, содрогнулись бы, увидев это на русской сцене. Фиглярствующая “дама высшего света” Полозова в исполнении Плисецкой совершенно разрушает то исповедально-поэтическое, что всегда пронизывало эту автобиографическую повесть, и низводит с пьедестала личность Тургенева. Удивляюсь мастеру сцены Смоктуновскому, как ему не стыдно было смотреть на хореографические манипуляции своего двойника?» (подпись неразборчива, Москва).

«Нашей молодежи преподнесены столь интимные положения, что не хотелось верить, что это советский экран» (Н. Я. Шелихова, медработник, педагог, Баку).

«Произведение впечатляющее, но новаторство этого фильма чрезмерно. Как известно, упадочная буржуазная культура взяла на вооружение секс и порнографию. А нашему доброму, скромному народу это ни к чему. Плисецкая хорошая балерина, но на этот раз чувство меры изменило ей» (В. Шорохов, Новотроицк Оренбургской обл.).

«“Фантазия” создана с мастерством и блеском, и тем более обидно, что кто-то из ее авторов совершенно потерял чувство меры. Последний акт из балета, несмотря на мастерство М. Плисецкой и великую музыку Чайковского, просто отталкивает. От него сильно отдает тенденциями западного искусства, воспевающего секс. Тургенев отнюдь не собирался воспевать и тем более смаковать “падение” Санина, как это позволили себе авторы “Фантазии”, доведя сцены любви в балетной части почти до натурализма» (Н. В. Гуревич, Москва).

«Зачем же в фильме в порядке “углубления” Тургенева подчеркивать эротическую сторону, хотя эта тенденция стала часто встречаться в новых постановках Большого театра. Трудно представить себе такие сцены в балетах Чайковского, проникнутых лиризмом и страстью в высоком, а не эротическом смысле» (М. А. Плетнев, инженер, Калинин).

«Взяли прелестную, лучшую, тонкую, с философским финалом повесть И. С. Тургенева и сделали черт знает что! Пусть Плисецкая танцует, но не надо под старость пытаться снискать лавры драматической актрисы! Оставьте вы в таких случаях классиков в покое!» (Т. Элисен, Москва).

«Единственным элементом, несколько не гармонирующим с нашей этикой, является еле заметный налет эротики, однако без него сцена не имела бы законченного вида» (подпись неразборчива, Павлоград).

Именно! Когда Майя Плисецкая давала интервью «Литературной газете» после выхода фильма в июне 1976 года, корреспондент Григорий Цитриняк привел одно из писем: «Кататься по полу и спине партнера в угаре недозволенной любовной страсти барыньки могла рядовая балерина, а не Вы, балерина с мировым именем». – «Почему? Я ведь исполняю и в драматических, и в балетных сценах роль именно этой “барыньки” – абсолютно порочной Полозовой, – парировала Плисецкая. – К новому жанру вообще надо привыкнуть. А пока, я убеждена, некоторых зрителей смутило соединение реализма драмы – кажется, “самого достоверного” искусства – с балетом, самым абстрактным, самым условным. Мы часто видим по телевидению – к счастью, часто – в выступлениях фигуристов позы, поддержки, положения, которые зритель воспринимает как условный, специфический язык, как движения, присущие и допустимые природой этого вида зрелища – “спортивного театра”. А когда в то же движение вкладывается конкретное сюжетное содержание, связанное с взаимоотношениями двух действующих лиц, оно незамедлительно приобретает совсем иной смысл. Зритель перестает воспринимать это как условность и начинает смотреть на то же самое другими глазами. Я не сомневаюсь, что, если бы по телевидению передали только балетные сцены, назвав их “Адажио”, “Серенада”, “Дуэт”, “Романс” или как-то иначе, они возражений бы не вызвали».

И все же, к счастью для создателей фильма и руководителя Гостелерадио Лапина (который «усидел»), были люди, новый фильм принявшие. Они и поняли его сразу, и новаторство тоже оценили.

«Увиденное превзошло все. Это событие можно смело назвать историческим в искусстве: родился новый жанр – соединение драмы и балета. Драма выражается в эмоциональном выражении балетного искусства. Это удивительно, неповторимо, новаторски!» (Г. М. Гераскина, инженер-экономист, Москва).

«Умно, красиво, талантливо! Фильм – открытие, вот уже действительно в искусстве нет тупика, оно безгранично. Сочетание драматургии и хореографии – Плисецкая и Смоктуновский – лучшее невозможно. Умный Эфрос! А какое театральное зрелище, ароматная атмосфера. Праздник для чувств» (Б. А. Овчинников, Ногинск).

«Я не боюсь сказать: не было еще такого апогея совершенства ни в кино, ни в драме, ни в балете. Поблагодарите исполнителей от всего 20-квартирного нашего дома» (Ф. Л. Болтаева, пос. Духовницкое, Саратовская обл.).

«Танец Плисецкой всегда выразителен, но в этом фильме она превзошла себя. Танец здесь идет как бы между строк, в подтексте, он и дополняет, обогащает, и подсвечивает сложившуюся ситуацию. Это ново, необычно. Но чрезвычайно интересно. Полозова – женщина-хищница, черная птица. Ей вполне удалось приемами сказать и выразить это. Сколько огненного темперамента, драматизма и чувства вложила М. Плисецкая в свой танец! (Г. Г. Напрохина, Москва).

«Плисецкая просто поражает своим талантом и красотой в этой вещи. Прекрасны ее драматические жесты, но в танце… Просто чудо! Сколько выдумки в ее обольщениях, так совершенны и оправданы движения. Спасибо за доставленное наслаждение» (актриса Московского камерного театра, пенсионерка 79 лет, Г. К., Москва).

«Я пришел домой, очень устал после работы за станком, включил телевизор – “Фантазия”. Усталость как рукой сняло, захотелось жене цветы подарить. Было бы больше таких фильмов и глубокого размышления у экрана телевизора. Спасибо вам, товарищи большие художники. Ваша работа высокого качества» (Н. К. Назаров, рабочий, Москва).

«Плисецкая – порыв, Плисецкая – страсть, Плисецкая – новаторство, Плисецкая – буря чувств. И все – лишь мгновение, а сколько эмоций!» (Т. Давыдова, Тольятти).

С большим интересом фильм восприняли критики. И хотя Наталью Крымову нельзя считать совсем беспристрастной, она подметила главное, о чем и говорила Майе: «На самом деле именно юмор замечателен. Он в самой скрытости человеческих страстей: двое сидят и о чем-то разговаривают, как воспитанные дворяне, а на самом деле они хотят, хотят друг друга и больше ничего. Дальше вы (уже в танце!) показываете эти желания, их утоление, страсть и все, что с этими двумя людьми было, а они опять возвращаются в корсеты. Это все и грустно, и смешно. Люди возвращаются в условность, только что испытав нечто безусловное…» Это противоречие между внутренним и внешним, так ярко явленное в фильме, заметил известный балетовед Вадим Гаевский: «Она играет одно, а танцует другое. Играет обольщение слабохарактерного мечтателя-простака, а танцует мечту о герое. Играет холодный порок, а танцует порывы страсти. Играет супружескую измену, неверную жену, а танцует преданную подругу. Танцует в немыслимо смелом орнаментальном ключе: развевающиеся одежды, развевающиеся руки сплетают и расплетают роскошнейший пластический венок, венок пластических сонетов; это действительно фантазия красивейших рук, тончайшей, как у шахматного ферзя, талии, фантазия балеринской фигуры. А играет Плисецкая в замкнутой психологической манере». Когда я прочитала эти слова постановщику «роскошнейшего пластического венка», Валентин Елизарьев немного помолчал – вспоминая фильм, взвешивая сказанное, – и ответил: «Наблюдение Гаевского, по-моему, очень точное». Просто не все зрители смогли увидеть.

Единственное, что не понравилось в этом фильме Родиону Щедрину, была… прическа Майи Михайловны: «Эти советские парикмахерши ей сделали слишком большую голову. Где она с ее шеей, ушами, овалом? Знаете, любят наши нагородить. Вот если бы я там был, я бы их за руку, конечно, схватил». А сама Майя Михайловна была не очень довольна… Анатолием Эфросом. «Она любила его как режиссера, – объясняет Щедрин. – Мы видели несколько его постановок блистательных. Вообще ходили к нему в театр, видели много премьер. Когда Любимов уехал, и Эфрос поставил в театре на Таганке “Вишневый сад” – мне кажется, это шедевр, лучшая постановка “Вишневого сада”. Майя к нему очень хорошо относилась. И она от него ждала чего-то, знаете… Потом говорила его жене Наташе Крымовой: “Вот, Анатолий Васильевич совсем мало со мной работал, я хотела от него больше впитать”. Я думаю, что он просто испугался ее, понимаете». Наталья Крымова объясняла Плисецкой: «Вы не поняли, это означало полное доверие. Он мне говорил: это смешно, чтобы я с Плисецкой работал над ролью. Он относил вас к редкому ряду актеров, которые наделены абсолютным слухом – не только музыкальным, но музыкальным в первую очередь».

Как Эфрос верил Плисецкой, так сама Плисецкая поверила хореографу Валентину Елизарьеву: «Очень поверила, – говорит Щедрин и после небольшого раздумья добавляет: – Что с ней бывает в порядке абсолютного исключения. У нее всегда огромное недоверие к предлагаемому».

Валентин Елизарьев подтверждает: те замечательные творческие отношения, которые сложились у них тогда на съемочной площадке, продолжались всю жизнь:

– Она везде меня очень поддерживала, особенно в зарубежной прессе везде вспоминала мою фамилию.

– Это дорогого стоит.

– В Японии на последнем конкурсе, года за два до ее смерти, она была членом жюри. И вот как будто не прошло сорок или сколько лет со дня нашего сотрудничества – в идеальном состоянии отношения. Она меня называла Валечка.

Когда через год после «Фантазии», которая к тому времени из-за своей откровенной эротичности легла на полку, и повторного показа пришлось ждать долго, у Майи Михайловны спрашивали, в каких фильмах ей бы хотелось сниматься, она уверенно отвечала: «В фильмах, которые поставит Анатолий Эфрос. Я ему предложила шесть тем, а он, скорее всего, изберет седьмую. Но я знаю: работать с ним будет интересно». Что это были за темы, что за идеи? Наталья Крымова вспоминала об их последней встрече с Плисецкой: «Я спросила у нее: “Как с вами работал Анатолий Васильевич?” И услышала неожиданное: “Никак. Он вообще со мной не работал. Я на него в большой обиде. Я хотела сыграть у него Гедду Габлер и добилась на то разрешения. А когда добилась, от него услышала: “Мне неловко перед Чуриковой, я обещал ей эту роль”. Что это?! Я добивалась – при чем здесь Чурикова?! Нет, наши позиции расходились решительно… Он вообще считал, что в драме может играть только Яковлева, только Яковлева…” Вот и разберись тут. Я про Инну Чурикову вообще ничего в связи с “Геддой Габлер” не знаю, не слышала. И про то, что Толя собирался (якобы обещал!) Плисецкой роль Гедды, – тоже ничего не знаю, услышала первый раз. Где была обещана эта роль – в балете, на ТВ, в драме? Если в драме, то что в этот момент думал Толя о “деревянном голосе” (во время озвучивания «Фантазии» Эфрос говорил Крымовой, что у Плисецкой «деревянный» голос. – И. П.)? Если в балете, то кто должен был писать музыку? Щедрин? Но он никогда, ни единым звуком не заикался о таком замысле».

В ноябре 1976 года фильм «Фантазия» получил Гран-при международного фестиваля телефильмов «Злата Прага» в Чехословакии. Но на советском телеэкране вновь появился не скоро: «Я всегда знала: время – лучший судья. И действительно, когда “Фантазию” показывали лет через пять после премьеры, интерес к ней сохранился тот же, а отрицательных мнений и писем не было». Щедрин такую перемену в общественном мнении объясняет просто: «Люди не сразу все понимают. Знаете, они смотрят назад, а не вперед. А этот фильм – вперед».

«Фантазия» оказалась единственной большой ролью Майи Плисецкой, несмотря на то что и сама она мечтала о кинокарьере, и роли ей предлагали постоянно. «Если было бы что-то интересное, я бы обязательно согласилась. Но все, что мне предлагали, было очень скучно. А я мечтала о некоей мистической роли в духе Альфреда Хичкока». Щедрин объясняет: «Она человек была очень взыскательный к предложениям и всегда имела свои фантазии».

Один раз – только один! – она была близка к тому, чтобы снова появиться на экране в большой роли, в которой должно было быть все, что она так любила, – мистика и таинственность. В архиве Театрального музея имени Бахрушина хранится письмо от директора актерского агентства Union Talent Agency – он предлагает Плисецкой главную роль в экранизации «Пиковой дамы» и добавляет, что если Майя Михайловна будет заинтересована, то с ней согласуют и сценариста, и режиссера. Все понимали, что имя Плисецкой делает кассу и любой фильм с ней обречен на огромный интерес публики. А интерес – это проданные билеты, а проданные билеты – это успех. Потому что были уже 1990-е, и настоящим успехом стал считаться коммерческий. А Плисецкая всегда была «кассовой» артисткой. Сценарии «Пиковой дамы» Плисецкая честно читала: «Все скучные. И вдруг интересный. Я подумала, что что-то тут может получиться. Молодость графини, Сен-Жермен – это и есть Германн! Это все так закручено, зашифровано! Тут масса мистики. Можно сделать потрясающий фильм. Но режиссер пропал. А потом мне сказали, что он не может найти денег, значит, фильма не будет». Но идея с «Пиковой дамой» тогда еще не умерла.

В 2001 году в газете «Вечерняя Москва» читаю интервью с актером и режиссером Александром Куляминым, в котором он рассказывает именно об этом сюжете «Пиковой дамы». Но теперь это не просто фильм, а опера, и Плисецкая – внимание! – будет петь партию графини. Статья так и называлась: «Майя Плисецкая споет графиню в “Пиковой даме”». Германа (у Пушкина – Германн, это фамилия героя, а у Чайковского, который сам написал либретто к опере, – Герман) должен был петь Дмитрий Галузин, Елецкого – Дмитрий Хворостовский. Да, идея возникла несколько лет назад, но тогда на проект не было денег, а сейчас какие-то появились. Кулямин говорит, что Плисецкая разговаривала о возможностях финансирования с тогдашним министром культуры Михаилом Швыдким. «Вообще, весь этот проект задуман под Плисецкую. Потому что я вижу историю Пиковой дамы как историю самой красивой женщины века. Такая женщина – Майя Михайловна, – рассказывал Кулямин. – Герман удивительно чувствует притяжение Графини. Кстати, она ассоциирует его со своим возлюбленным – Сен-Жерменом. Поэтому их обоих будет у нас играть один актер. Графиня умирает не от страха перед наставленным пистолетом. Всю жизнь она ждала этой встречи. И он приходит. Она дождалась. Все! Ее миссия выполнена. Графиня уходит с ощущением счастья. Вот такая история. Вот почему Плисецкая». Но проект не состоялся: денег так и не нашли.

«Моя киношная карьера не состоялась», – печально констатировала несостоявшаяся «самая красивая женщина века». Или все-таки состоявшаяся?

Кармен. От мечты до памятника. Тореро

«Майя Михайловна знала, что я всегда увлекался испанскими танцами, и взяла меня на “Кармен-сюиту” сразу, – рассказывает Сергей Радченко, первый и почти двадцать лет единственный Тореро. – Конечно, я, молодой парень, мечтал станцевать Тореадора, и тем более с Майей. Она была очень воодушевлена постановкой Альберто Алонсо».

Тореро победоносен. Он – вихрь, он – сила, он – самомнение (те, кто послабее, называют это уверенностью в своих силах). Кармен смотрит на него испытующе: может быть, этот? Может быть, этот окажется сильнее меня? Провела по бедру и протянула ладонь: ну что, мальчик, поиграем?

В их адажио Кармен – бык, ее руки иногда становятся рогами. Бык – противник Тореро, символ схватки, в которой один должен умереть. Тореро на арене ведет свой танец с быком, и танец этот в любое мгновение чреват смертью, а над ними на высоких стульях сидят судьи. Вчера – зрители, требовавшие зрелищ, сегодня – судьи, ставшие властью. Они черны, их движения остры, они никого не пощадят. Если Тореадор не убьет быка, бык уничтожит его. Тореро потому и интересен Кармен, что не боится смерти, играет с ней. И выходит победителем. И в этот раз тоже выйдет.

Жесты, которыми Тореадор дразнит, заманивает быка, очень похожи на жесты, которыми он только что звал, овладевал Кармен. И бык, и Кармен – его трофеи. Их адажио заканчивается доверием: Кармен ему доверилась. Она клонится, клонится, опираясь на вытянутую руку Тореро. Если он ее отпустит – она упадет. Она верит, что он не отпустит. Он знает, что она ему верит.

Сергей Радченко вспоминает:

– Алонсо всегда говорил, для чего это нужно делать. Что это означает. Я почему хорошо, быстро вник в эти позы, потому что я репетировал позы Тореадора еще в Мексике. У меня первые гастроли были Куба – Мексика. И в Мексике я познакомился с тореадором. Настоящим, который действительно выступал. И там есть сад Чипультепек, я ходил на тренировки вместе с ним в этот сад. Один мальчик там двигает на колясочке рога, он начинает, а тореадор оттачивает все движения… И когда Альберто Алонсо приехал, когда я пришел первый раз на репетицию, он говорит: «Ну, покажи, знаешь какие-то движения?» Ну, я ему все это показал. И он начал, начал ставить. Это быстро все пошло.

– Когда Алонсо ставил, обсуждали ли вы с ним образ? Рассказывал ли он, что хочет от вас?

– Всегда! Всегда! Он, например, говорит: «Майя, ты в этом движении должна (он по-русски пытался говорить) шушствовать. А ты не шушствуешь. Ты должна шушственно. Ты должна развернуться, и он от этого взгляда твоего должен вздрогнуть». И там есть это. Не знаю, так сейчас танцуют или нет – когда вздрагивают от взгляда. Помните, когда она танцует с Хозе, и когда она уходит, разворачивается к нему и на него смотрит, он вздрагивает. Много было таких моментов, где Алонсо объяснял, что он делает, почему. А сейчас в Большом же никто не объясняет, они просто копируют, копируют с фильма, а это не совсем то.

– А вам он что объяснял?

– Приблизительно такое же. Он мне говорил, почему здесь нужно так: «Ты должен быть сильнее Майи. А в принципе, вы два сильных человека. Потому что один не боится смерти и другая не боится смерти. Они оба сильные, они все время в столкновении друг с другом. И в то же время твой образ притягивается к Кармен. Потому что она любит сильных, потому что она сама сильная». И вот это нужно обязательно показывать в спектакле. Над ней быть, сильнее. Принимать ее ласки, но показывать, что у меня таких много. И не показывать, что ты влюблен в нее. Нет, не влюблен, но интересуешься. И так до конца. Для тебя влюбленность – это бык и толпа. В конце ты приветствуешь толпу. Вот для тебя это – любовь. Я могу умереть, но пока я жив! И это привлекает Кармен. Почему она влюбилась в Тореро? Потому что не такой был Хозе. Ну, любил. Ее много кто любил. Алонсо все это объяснял. Он готовился, прежде чем поставить этот спектакль. Он здорово был готов. У него рог изобилия был всех этих движений.

– В одном из интервью вы сказали, что Майя Михайловна была очень удобной партнершей. Что это значит?

– Может, потому, что мы много танцевали «Кармен», она в руках была. Мы всегда чувствовали друг друга идеально. Вот идеально. Много было у нас совместных движений не очень удобных. Совсем неудобных. И тем не менее она всегда очень помогала. Очень координировала.

Плисецкая говорила артисту Большого театра Валерию Лагунову, с которым много лет дружила, о партнерстве с Радченко-Тореро: «Постановщик дал мне такую ясную внутреннюю задачу, что, пронзая его насквозь взглядом, я убеждаюсь, что и Сергей попадает под мой гипноз. На сцене я не даю ни на секунду ему расслабиться. А стилем он владеет превосходно!» Да и фактура была у Радченко благодатная. Не зря легендарная домработница Плисецкой и Щедрина Катя говорила, что из всего балета ей только Тореро и нравится: «Сергей кудрявый, высокий, чего еще нужно? Он лучше всех танцует». Мы смеемся вместе, как будто возвращаясь в то время, – звездное, несомненно, самое звездное для Сергея Радченко.

Вечная женщина

Когда мы с Родионом Щедриным обсуждали фильм «Фантазия», он сказал, что, на его взгляд, источником вдохновения для хореографа Валентина Елизарьева была не только музыка Чайковского: «Я думаю, и Майя Михайловна, потому что она была человек очень… ну, я не скажу “эротический”, но она все-таки… женщина. Кипело, я могу сказать. Всегда это было прекрасно. В ней было сто процентов женщины. Не девяносто девять, а сто. Это исключение в мировой физиологической практике. Так что я думаю, и это его побудило на такое». Когда я рассказала об этом Елизарьву, он улыбнулся и согласился, что «женская магия» в Майе Михайловне, безусловно, была. И чувствовали ее, конечно, многие. А может быть, и все, добавляю от себя. «Плисецкая – полюс магии», – писал Андрей Вознесенский. Но когда об этом спрашивали саму Майю Михайловну, она пожимала плечами: «Разве я должна об этом говорить? Об этом должны говорить другие. Есть магическое или нет? Я не знаю. Это всегда видно со стороны». И я спрашивала, спрашивала, спрашивала – была магия? В чем она? Можно ли ее описать, рассказать о ней, чтобы вот, например, я – женщина, видевшая ее на сцене только один раз, к тому же тогда, когда пик ее балетной формы миновал, – поняла? Наивная. Нет, конечно: магию объяснить нельзя – она либо есть, либо нет. Да, объяснить нельзя, но почувствовать – можно! Я расспрашивала людей, которые чувствовали.

Виталий Бреусенко вместе с другими лауреатами Международного конкурса артистов балета «Майя» (о нем речь впереди) выступал с Плисецкой в концертах, гастролировал в Японии и других странах. Когда он рассказывает о Майе Михайловне, я слышу в его голосе восхищение.

– Вы знаете, – говорю, – у меня такое чувство, что все артисты-мужчины, которые с ней танцевали, были в нее влюблены. Независимо от возраста.

– Даже не сомневаюсь. Ей уже было за семьдесят, когда мы с ней выходили на сцену… Не могу сказать, что я был в нее влюблен, но она… она зажигала мужское, понимаете? Чувствуешь себя сразу мужиком… глаза горят. Это в ней было. Даже не сомневаюсь, что те, кто с ней танцевал, были в какой-то степени в нее влюблены. А может быть, и действительно, по-настоящему. Это давало еще больше искренности на сцене, в дуэтах. Какие дуэты у нее по всем балетам – это же загляденье, это вообще эталон того, как должны сочетаться мужчина и женщина на сцене, партнер и партнерша. Это просто принцесса, королевна, она заходила – и все мужики сразу подтягивались.

Скольких таких молодых восхищенных мальчиков Майя превратила в настоящих мужчин! Людмила Семеняка говорит: «Она этих партнеров молодых до себя поднимала, они стали все артистами, эти молодые парни. Может быть, если бы в их жизни не было бы Плисецкой, у них была бы другая судьба. Она – человек, который сама судьбу творила, она и другим судьбу сотворила. Она горячий человек».

Виктор Барыкин, много с Плисецкой танцевавший, признается: «Танцевать с ней было фантастически: когда она смотрела на тебя на сцене, у тебя внутри все закипало, несмотря на разницу в возрасте и положении. Фантастическая энергетика: что хотела, то и делала с партнером… Ее спина, ее шея эта… Я был по-хорошему влюблен. Это часть моей жизни».

Премьер марсельского балета Ролана Пети Дени Ганьо признавался, что выходить с Плисецкой на сцену (они танцевали в балете Сержа Лифаря «Федра») было всегда боязно: «Ей уже за пятьдесят. Мне почти вдвое меньше. Она – великая балерина, сильная, красивая женщина. Я для нее – мальчишка. Но мой трепет отступал перед ее спокойствием: ее беззаботная легкость передавалась партнеру. Случалось, она забывала хореографический текст и начинала импровизировать. Мне оставалось только следовать за ней, и это было так увлекательно! Она все понимала и все чувствовала без слов. Да и слов общих у нас не было: Майя не говорила ни на французском, ни на английском. Изъяснялись глазами, жестами. Перед выходом на сцену она награждала меня игривым шлепком, на удачу – вместо нашего merde или вашего “ни пуха”. А после спектакля дарила черную икру. Я никогда не видел Плисецкую в плохом настроении. Всегда кокетливая, изящная, в ней было очень много французского».

Борис Ефимов, который был партнером Плисецкой в ее последнем балете «Дама с собачкой» (эта история еще впереди), вспоминал, как побаивался Майи вначале:

– Года через три после моего поступления в Большой я получил партию кавалера на балу в «Анне Карениной» – там их четверо, каждый делает с Анной обводку. На спектакле мое волнение переросло в страх, меня колотило, ничего с собой поделать не мог. Подхожу к Майе Михайловне, подаю руку – передо мной ее глаза, эти ресницы, свет рампы слепит, и я не могу сдвинуться с места. Делаю шаг – Майя Михайловна сходит с пуанта. Вскакивает на пальцы, я снова пытаюсь шагнуть, она опять падает на целую стопу. И больше мы с места не тронулись, так и простояли всю обводку. В антракте меня вызвали к завтруппой, он сказал мне все, что надо, и, как щенка за шкирку, повел на сцену. А там Майя Михайловна. Увидела нас и на колени кинулась, по полу ползает. Говорит ему: «Петя, где-то тут в полу дырка, я в нее попала, сдвинуться не могла. Он не виноват». Но никакой ямы, я уверен, там не было. Позже она сказала мне выучить «Гибель розы»: в Большом театре должен был быть концерт и сразу – гастроли в Швеции. Я взял напрокат проектор «Украина», бобины с пленкой, днем и ночью крутил их дома, запоминал, вслушивался в музыку. Через неделю концерт – а она молчит. Ну и я не подхожу к ней, не спрашиваю ничего – как можно? Это же Плисецкая, понимаете? Я и надеяться перестал, у нее было еще два партнера – из Новосибирска и Киева. И вдруг подходит сама: «Ну что, давай попробуем, что ли?» У нас было всего две-три репетиции, а номер двенадцать минут идет, все в рапиде, поддержки медленные, должны идти без швов. И вроде я себя уверенно чувствовал, и она говорила: «Не волнуйся, все в порядке». Но это же не от тебя зависит, волнение-то. Очень хорошо помню, как на концерте луч света на нас упал. Кладу руки ей на талию, и ее хитон начинает ходить ходуном – это мои руки трясутся. И ничего не могу с собой поделать: приседаю, поднимаю ее, а у меня в теле колотун. А она потом ни слова упрека.

Мстислав Ростропович – великий музыкант и друг семьи – писал: «Как все люди мужского пола, я был в Плисецкую влюблен. Неповторимая. У нее неординарно все – взгляд, лицо, тело. Божественное это тело не сравнить даже с виолончелью, и со скрипкой, и ни с каким другим музыкальным инструментом. У него необъяснимая способность выражать тончайшие эмоции души. Способность врожденная. Чтобы ею обладать, надо было гениальной родиться. Приходя на ее спектакли, хоть и не будучи ей представлен, я уже был с ней знаком, потому что понимал, что она собой представляет, потому что уже был влюблен. Тот шок, который я испытал, увидев ее на сцене и в нее влюбившись, и был нашим первым знакомством. Ну и она, конечно, тоже знала к тому времени, что я способный парень. Удивительно: она состоит из того же, что и мы. В ней тот же самый коктейль, в котором смешались и любовь, и неприятие, и месть, наверное, и злость. Но все дело в уникальном сочетании этих качеств, их дозировке, их пропорциях».

Валерий Лагунов вспоминает, как увидел Майю впервые. Случилось это в квартире Суламифи Мессерер. Хотя, конечно, правильнее сказать – в двух ее комнатах, квартира-то была коммунальная. В то время Суламифь преподавала в хореографическом училище у девочек, но и мальчиков, если видела в них талант (а в Лагунове видела), брала, что называется, под крыло – приводила к себе в класс, домой. И не только учила, но и… подкармливала. Кстати, традицию подкармливать Лагунова Майя Михайловна потом продолжила. Нередко в зарубежных поездках брала его на приемы, на которые ее, несомненную звезду, приглашали, а Лагунова нет. Говорила: «Тебе надо хорошо поесть». Но это я сильно вперед забежала. А вот когда юный Валера еще только учился в хореографическом училище, в один из приходов к Суламифи Михайловне Лагунов увидел Майю:

– Она вошла, я обалдел. Такое библейское… Юдифь такая… Громадные глаза, рыжие волосы, рост замечательный, размах такой. Она пришла и тут же ушла, но с того момента я безумно ее любил всю жизнь. Она это знала, – когда Валерий говорит это, у него меняется голос, становится тише, вкрадчивее, плавнее. – Она женщина была от природы. Обаяние колоссальное. Обаяние, женственность и контакт: любила людей, чувствовала собеседника всегда. Это уникально. Я ее обожал, это чудо какое-то для меня. Она и по искусству очень красивая. В «Айседоре» какая она, боже мой! Греция ожившая. Все эти ее положения… с шеей… с формой головы. Потрясающая женщина. Уникальная!

Когда я сказала Наталии Касаткиной о том, что все (ну, или почти все) мужчины, с которыми я разговаривала, были влюблены в Плисецкую, она не удивилась:

– Вы знаете, они еще ей поклонялись, – говорит уверенно. – По-настоящему, сто процентов.

Майя и сама об этом – любви, преданности, поклонении – знала: «Есть люди, которые мне очень преданы. Совсем, без остатка. Это нужно ценить, понимать и какие-то недостатки прощать. Абсолютная преданность ко мне есть и со стороны мужчин, и со стороны женщин».

При этом красавицей себя не считала: «Я не держу себя за красавицу. И когда мне говорят, какая я красавица, не верю. Вы знаете, может быть, я не уродина. Но думаю, что и не красавица». Да еще рыжая: «Рыжие, конечно, не приветствовались никогда, – говорила Плисецкая. – И я даже знаю деревенских, которые косынкой до бровей закрывали голову, чтобы не было видно рыжих волос. Но, с другой стороны, я знаю огромное количество людей, которые красятся в рыжий цвет хной. Получаются даже красные. В раннем детстве дразнили – “рыжая-рыжая”, – но я как-то не особенно расстраивалась. А в балетной школе уже никто не дразнил». А потом она вышла замуж за Родиона Щедрина – не такого победно рыжего, как она, но явно той же масти. Красота, как все мы знаем, в глазах смотрящего.

– Знаете, мне очень нравилось, когда у нее глаза вдруг начинали загораться, и улыбка у нее неповторимая, – рассказывает Людмила Семеняка. – Она гениальная женщина, конечно. Она эту гениальность носила во всем. Она не ходила просто по земле. А вот как Шекспир писал: ступает по земле. Он писал: «Не знаю я, как шествуют богини». А мы знали как. Потому что была Уланова, про нее писали: «она – обыкновенная богиня». По-моему, Алексей Толстой так сказал. А в Майе Михайловне какая-то исключительность. Я больше таких не встречала. Знаете, очень много красивых женщин. Пройдет – ой, красота какая! А про эту не скажешь «красота какая», на эту будешь смотреть и долго-долго понимать, как же природа такое создает. В этой эпохе она самая яркая, самое лучистое звено. Майя Михайловна в людях пробуждала внутреннее состояние, ощущение пространства, в котором ты творишь. А с нее же пример берешь, и это не просто пример: спектакль в печенку залезает, потому что такая красота никого не оставит равнодушным. Такой больше нет. Майя просто на лопатки всех. Природа такая. Красота вообще магически на людей действует. Это дар.

У Плисецкой, говорили все мои собеседники, было удивительное умение влюблять в себя тех, кто видел ее на сцене. Влюблялись в танец, талант, энергию, которая выплескивалась в зал, удивительное сценическое обаяние, в харизму (хотя во времена, когда Плисецкая царила на сцене, об этом еще не говорили).

Михаил Лавровский – один из тех немногих (в их числе еще Валентин Елизарьев и Сергей Радченко – это из тех, с кем я разговаривала), кому женских чар Плисецкой удалось избежать.

– У нее был талант, действительно. На сцене она потрясающая просто. Самое главное – полностью, такого вообще не бывает – талант, сочетающийся с абсолютно идеальными внешними данными. Я был на каком-то вечере, она не танцевала, просто вышла на сцену в платье. Раскрыла руки, повернулась – гениально просто, – говорит он.

А Сергей Радченко говорит, что, конечно, был влюблен в Плисецкую, но только как в партнершу:

– Что бы она ни делала, всем это нравилось. Не было такого, чтобы «что-то не то она сделала» – не в музыку, или еще что. Майя, – Сергей повышает голос, и я понимаю, что сейчас он скажет что-то важное, – никогда не ругала партнеров. Вот мы были в поездке, и Фадеечев Коля ее завалил. Она начала хохотать, не может сдержать смех. Я сам это слышал…

– Он ее с ноги снял, а она такая: «Вали, вали», – смеется Елена Радченко.

– И хохочет, – заканчивает Сергей.

– Прямо на сцене?

– Прямо на сцене. Это было в Финляндии, и я стоял за кулисами. Мы просто поражались. И получилось настолько все естественно. Единственное неестественное было – нельзя было в этот момент улыбаться: в «Лебедином» совсем по-другому все.

Александр Фирер говорит, что иногда красота и гений Плисецкой действовали на людей удивительным образом, и вспоминает, как директор французского культурного центра практически утратил дар речи, стоило Майе Михайловне посмотреть на него своими «большими, огромными глазами».

– Она знала, что так действует на людей?

– Она видела, конечно, но не делала это специально. Иногда ее это даже немного раздражало, потому что ей хотелось, чтобы с ней беседовали, а человек молчал. Или вот подходит к ней журналист, и просто «э… э… э…». И Майя Михайловна ему говорит: «Вы можете что-нибудь, кроме “э”?». Когда Владимир Владимирович Путин вручал ей орден на сцене Большого театра, Майя Михайловна появилась в костюме Кардена, и Путин не знал, как прикрепить этот орден – и такое платье, и такая Майя Михайловна. И она мне рассказывала: «Я ему говорю: “Колите!”».

Или вот известная история с бриллиантовыми серьгами – когда Плисецкая была так впечатлена танцем Сильви Гиллем, что пошла к ней за кулисы, недолго думая вытащила из ушей серьги (поговаривают, подаренные когда-то Лилей Брик) и протянула Сильви. Гиллем, кстати, называют последней «примой-балериной ассолюта» (это почетное звание получают самые яркие балерины) – своим опытным глазом Плисецкая (которая тоже была «ассолюта», как и Уланова) сразу разглядела незаурядный талант. Но все же немного удивилась, что Сильви приняла подарок как должное. Годы спустя Александр Фирер спросил Гиллем об этом. Она ответила: «Я настолько растерялась, что не могла вымолвить ни единого слова». Плисецкая магически воздействовала на всех – на женщин и балерин в том числе.

Фирер вспоминает еще один случай на творческом вечере Майи Михайловны:

– Военный вышел подарить ей цветы и пытался ее с какими-то цветами сравнить: «Нет, Майя Михайловна, вы даже не гладиолус». Не знает, что ей сказать, и говорит: «Вы прелесть!» Потом Аркадий Райкин выходит, и он ничего сказать не может, почему-то в шею целует. И, конечно, она была разной.

Конечно. Куда менее талантливые женщины и двух дней подряд не бывают одинаковыми, и с разными людьми – разные. И настроение у нас переменчивое, и натура: бываем нежными, бываем бурными, взрываемся, становимся печальнее тишины, смеемся до колик в животе, плачем до судорог. Женщины эмоциональны, чувствительны и чувственны. В нас много всего намешано, и в Майе Плисецкой – «на сто процентов женщине», по словам ее мужа, – все это вечно женское было. «Не люблю слабости, – говорила Плисецкая. – Не люблю, когда меня жалеют. – И тут же: – Женщине нужно здорово отличаться от мужчин! Чтоб не было ничего мужского».

Журналистка, сделавшая немало интервью с Плисецкой, но попросившая не ссылаться на нее, рассказала, как много лет назад приносила на вычитку Майе Михайловне и Родиону Константиновичу черновик статьи после премьеры балета Мориса Бежара «Курозука». Как же сложно было описать этот балет и впечатление, которое он производил! – она играла в тексте словами и смыслами, написала, что в каждом человеке есть и светлое, и темное, и мужское, и женское… Щедрин спросил: она что, действительно думает, что в Майе есть что-то мужское? И сказал ей те же слова, которые и мне годы спустя повторит: Майя – на сто процентов женщина. На сто!

«Я обыкновенная, нормальная женщина, – говорила Плисецкая. – И не хочу брать на себя мужских функций. Женщина должна остаться женщиной. Не занимать постов, не ходить в костюмах и распоряжаться… Не все женщина может, что мужчина. Я не верю, что на скрипке женщина сыграет лучше, чем мужчина. Или женщина дирижер… Но я ведь вам сейчас говорю только мою точку зрения. С ней абсолютно можно не считаться». В наше время почти победившего феминизма это мнение вряд ли стало бы популярным. Но я почему-то уверена, что Плисецкая и сейчас бы его высказала без оглядки на современные тенденции: она всегда позволяла себе эту роскошь – оставаться собой. Всегда подчеркивала: в их семье лидер – Щедрин: «Потому что больше я его слушаю». А если что-то не складывается или она нуждается в утешении, он приходит на помощь: «Утешает меня только Щедрин. Он всегда знает, что сказать и как поступить. Щедрин убежден, что я лучше всех. А такого человека, как он, вообще на свете больше нет».

Валерий Лагунов рассказывал, как в одной восточной стране на банкете, который давали после спектакля, к Плисецкой подошел человек и сказал, что президент страны просит Майю Михайловну подойти к его столику. Не сдвинулась с места: «Передайте ему, что я пока еще женщина». И президент подошел к ней сам, говорит Лагунов. А как можно было не подойти? Своей женственностью – не показной, а глубокой, врожденной, внутренней – Плисецкая могла обезоружить кого угодно. И до экстаза – да, во всех смыслах – тоже могла довести любого: такой была ее природа, такой у нее был удивительный дар. Вечная женщина. Извечная женственность.

Не считая Родиона Щедрина, который всегда был для нее в некоторой степени волшебником, только однажды Плисецкая столкнулась с мужской – творческой, творящей – магией, почти равной ей по силе. Это был Морис Бежар: «У Бежара была очень неординарная внешность. В нем было что-то от Мефистофеля, – вспоминала Майя. – Во-первых, очень светлые, почти белые глаза, а там тоненькие черные зрачки. И они пронзали. Единственная, может быть, кто выдержал его взгляд, это была я. А потому, что мне было любопытно – вот что это такое». Что происходит, когда две магии – мужская и женская, хореографа и балерины, два огня, два несомненных таланта – встречаются? Именно: рождается шедевр. Или, как в этом случае, шедевры. Но сначала было «Болеро».

Бежар признавался, что мечтал когда-нибудь поработать с ней. «Оказалось, эта мечта взаимная. Однажды перед днем рождения – это было еще в советские времена – Майю спросили, что бы она хотела получить в подарок. Она ответила: хочу поехать к Бежару и танцевать “Болеро”. А если Майя чего-то хочет, она этого добивается. И она приехала ко мне и танцевала у меня “Болеро”. “Болеро” очень трудно выучить, пожалуй, как никакой другой балет в мире. Во-первых, мы имеем одну и ту же музыкальную тему. Во-вторых, похожие движения – они повторяются постоянно. Майя очень хотела танцевать этот балет, но в первые дни нашей работы была буквально в панике: боялась, что никогда не сможет его выучить. Моя ассистентка Люба решила ей помочь и принесла специальные пастилки для памяти. И вот как-то я прихожу в наш буфет и вижу: сидит Майя, на столе перед ней лежат эти пастилки, и она отправляет их в рот, всякий раз приговаривая: “Майя – идиотка! Майя – идиотка!” Я засмеялся и сказал: “Maya, tablette, tablette – Socrat!”».

Известный журналист и писатель Феликс Медведев описывал впечатления от «Болеро», как его танцевала Майя: «Лично я ничего более эротичного в своей жизни не видел. В те закрыто-сусловские времена такая откровенность казалась почти фантастикой, вызовом. <…> В стране победившего социализма, где “секса не было”, Плисецкая “откровенно” демонстрировала красоту человеческого тела и его “основной инстинкт”».

Плисецкая и впрямь необыкновенно сексуальна, редкий мужчина сможет устоять. Хореограф Алексей Ратманский, поставивший свою версию балета «Анна Каренина» на музыку Родиона Щедрина и срежиссировавший один из лучших юбилейных вечеров Майи Михайловны на сцене Большого театра, правильно подметил: «Рассказывая историю “Кармен”, она обычно говорит, что Фурцева рекомендовала ей прикрыть ляжки. В “Спартаке”, поставленном всего лишь через год, были точно такие же “ляжки”. Но этот балет был воспринят как абсолютно идеологически правильный. Дело было вовсе не в костюмах. Ее костюм создавал такой эффект, потому что она была гиперсексуальна на сцене. На этом строилась ее интерпретация роли. И это – в других ролях тоже – привлекало к ней тысячи людей».

Но гиперсексуальность Плисецкой смущала не только Фурцеву. Однажды полковник из Саранска прислал в журнал «Огонек» такое письмо: «Друзья по партии! Мы живем в трудное для страны время… молодежь портится… и в эти тяжелые для страны годины вы послабляете и теряете партийную бдительность и вручаете в руки сексуального маньяка мощный рупор политического воспитания трудящихся, который в своих преступных целях раздевает народных артистов догола, а также депутатку Верховного Совета Майю Плисецкую. Преступный элемент заставил ее в экстазе кататься по полу со своей сексуальной неудовлетворенностью».

Да-да, мы помним эти письма, которыми заваливали Гостелерадио после премьеры фильма «Фантазия». Но бдительные товарищи не ограничивались Гостелерадио, они били во все колокола: Плисецкая и ее танцы соблазняют наш «добрый скромный народ».

Когда я спросила Валентина Елизарьева, видел ли он, как Плисецкая танцевала «Болеро», он ответил коротко: «Очень чувственно». Разве могла стопроцентная женщина, искрившая в «Кармен-сюите», танцевать иначе? «Во времена “Кармен” с эротизмом этого балета даже Фурцева ничего не могла поделать, – говорила Майя Михайловна. – Потому что эротику нельзя сделать, изобразить специально. Это ощущение рождается изнутри танцующих. Я как зритель не могу воспринимать намеренную эротику на сцене. Это кривлянье. Если артист не испытывает то, что изображает, я понимаю, что он делает вид, будто чувствует. Если у него нет настоящей, а не показной, эротики, для меня такой артист не существует нигде – ни в кино, ни в балете. Люди, знаете, иногда тычут пальцем: “Вот-вот, это – эротика”. Ничего подобного, просто со сцены идут вполне определенные флюиды от конкретного человека. Или не идут. Когда же начинают “делать” эротику, получается похабно».

То, что делала она, «похабным» никогда не было. Сергей Радченко, вспоминая Майю в «Болеро», говорит:

– Это sex appeal. Настоящий.

– Ты смотришь – у тебя мороз по коже, – добавляет его жена Елена. – И это не вульгарно.

Майя всегда могла пройти по тонкой, иногда тонюсенькой, в ее рыжий волос толщиной, грани и не перейти ее.

Эротика – вот эта настоящая, внутренняя, от которой исходят те самые флюиды, – была у Плисецкой в крови, ей, кажется, и делать ничего специально не надо было – достаточно просто выйти на сцену, взмахнуть ресницами и… Гедиминас Таранда вспоминал: «Я очень волновался, когда меня представляли великой Плисецкой. Это было в 1980 году, я только пришел в Большой театр. Майя Михайловна пригласила меня в своей балет “Кармен”. Взяла меня за руку и, заглянув в глаза, сказала: “Ты – мужчина, а я – женщина. Не думай ни о чем. Мы будем танцевать вместе”».

«В “Болеро”, так же как и в “Кармен”, было самое страшное для советского государства – секс, – рассказывала Майя на прямой линии с читателями газеты “Комсомольская правда” в 2000 году. – Мы должны были быть все кастрированными. Фурцеву я не вспоминаю плохо, она сама страдала и мучилась из-за того, что советская власть на нее давила. Но “Кармен” она принять не могла, ее бы просто сняли. Фурцева говорила мне: “Майя, прикройте ляжки!” И это при том, что в пачке-то классической ляжки открытые, то есть логики никакой! Я рада, что сейчас все голые, я в восторге. Вот вам, получайте!»

А ведь в «Болеро» она не была первой исполнительницей. Бежар поставил свой шедевр в 1961 году. Майя увидела однажды, как его танцует Душанка Сифниос, – и буквально «заболела» этим балетом: «Первый раз мне захотелось сделать то, что уже сделано. Когда я увидела “Болеро” в постановке Мориса Бежара, почувствовала: это – мое, и, может быть, даже больше мое, чем кого бы то ни было. <…> В жизни этого больше не было».

Как мы знаем из истории появления «Кармен-сюиты» в Большом и «Фантазии» на экранах, если Плисецкая чего-то очень хотела, она этого добивалась. И «Болеро» она станцевала, хотя ей никак не удавалось выучить порядок (таблетки от Любы не помогли), и на премьере одетый в белый свитер Бежар стоял в театральном проходе и, подсвечивая себя фонариком, подсказывал ей движения. Потом она признавалась, что это был самый необычный спектакль в ее жизни. Стресс был так велик, что на следующе утро после премьеры весь порядок был у нее в голове. И в ногах, конечно, тоже.

В 1976 году она станцевала «Болеро» на празднике газеты французских коммунистов «Юманите» (французские коммунисты, похоже, были более восприимчивы к эротике, чем их советские братья). Юрий Григорович на этом празднике тоже был: «Он вместе с Симачевым (Николай Романович Симачев был ее одноклассником и был правой рукой Григоровича – объясняет Валерий Лагунов) подошел ко мне, чтобы поздравить после выступления. Я видела, как он побледнел на моих глазах, и поняла, что “Болеро” московский зритель не увидит никогда», – рассказывала Плисецкая Лагунову. Все к тому и шло. Через несколько месяцев после первых гастролей в Москве труппы Бежара «Балет XX века» Плисецкая хотела показать «Болеро» на вечере к 35-летию своей творческой деятельности в Большом театре. Но тогдашний директор Большого Георгий Иванов сделал все возможное, чтобы этого не произошло: «Этот разнузданный порнографический балет модерниста Бежара со сцены Большого театра показывать публике нельзя. “Болеро” – для “Фоли Бержер” и “Мулен Руж”, но никак не для Большого. Пока я директор, не дам осквернить наш храм искусства». Но Майя станцевала в Большом! Разрешение пришло накануне с самого верха – поговаривают, его чуть ли не лично Брежнев дал. Я эту версию подтвердить не могу, хотя не исключаю. А ведь Бежар, как и другие западные хореографы (но особенно Бежар), был в Советском Союзе практически персоной нон-грата.

– Мне однажды рассказали, что у кого-то из власть имущих спросили, почему они не хотят пригласить Бежара, и тот чиновник ответил: потому что Бежар – это либо секс, либо религия. «Болеро» – это и не то и не другое. Но в исполнении Майи я обнаружил и некую духовность, которая возвысила этот балет до божественных вершин, и страстность, которая придала ему эротизм.

Майя признавалась, что для нее высшей похвалой ее «Болеро» были слова Нобелевского лауреата академика Петра Леонидовича Капицы, который посмотрел балет в кино: «Зажгли свет, он сказал: “В Средние века вас бы сожгли”. Большего комплимента сделать было нельзя, потому что именно так я это чувствовала».

Но был, был еще комплимент, пожалуй, не меньший, просто Майя Михайловна его не слышала (да и утратил бы человек в ее присутствии дар речи). Александр Фирер рассказывает, что стал свидетелем того, как совершенно индифферентный к балету зритель пришел на тот самый творческий вечер (это же престижно, билетов не достать, а ты потом скажешь слегка небрежно: «Был я вчера в Большом на вечере Плисецкой…»).

– А в конце он не просто кричал «Браво!» – он выл, как зверь, – настолько какое-то естество пошло из него. «Аааа!» – кричал. Одна женщина – так легенды и рождаются – говорит: «Это что! На Западе она это голой танцует». Что абсолютно неправда. Майя Михайловна от природы витальна. И зрители всегда подпитывались витальностью, которую она щедро излучала. Она всегда оставляла впечатление и потрясала.

А ведь босая Плисецкая в белой майке, черном трико, стоя на высоких полупальцах на большом красном столе, исполняет совсем не эротический танец, несмотря на то что вокруг этого стола в понурых позах сидят мужчины. Потом, по ходу танца, они оживут, а к концу и вовсе воспламенятся (и мы все знаем, у кого в руках факел). Это, скорее, танец борьбы, гимн человеческому упорству. Героиня Плисецкой похожа на жрицу – движения ее рук, покачивания тела как будто пробуждают энергию жизни – сначала в ней самой, а потом и в этих понурых мужчинах. Ее танец кажется – и начинается так – ритуальным. Но постепенно, постепенно ритуал разрушается, жрица оказывается женщиной, на лице, еще секунду назад холодном, возникает сначала тень, а потом и улыбка – победная. Ее движения медленны и плавны, в какие-то моменты она выглядит отчаявшейся, не верящей в победу и становится почти такой же понурой, как сидящие на стульях мужчины. Но вот они уже встают, а из ее медленных, но непрерывных движений рождается победа. В которую, кажется, не верил здесь никто, даже сама жрица-Плисецкая. В самом конце она танцует именно победу. В финале «Болеро» у нее глаза ведьмы. Огонь! Если и суждено гореть ей в костре, так только в том, который она сама разожжет. «Эта же какая-то адская искра. Она гибнет – полпланеты спалит!» – писал Андрей Вознесенский, восхищенный, как и все, кто видел это.

Хорхе Донн, любимый мальчик и любимый артист Мориса Бежара, танцевал «Болеро» куда дольше, чем Майя, и танцевал прекрасно.

– Тоже эмоционально, – соглашается Валерий Лагунов, – но совсем другая эстетика. Майя настолько выразительна, настолько эмоциональна, страстна – просто фантастическая женщина. Уникальное явление.

Если посмотреть записи этого короткого – меньше пятнадцати минут – балета с Плисецкой и (отдельно) с Донном, вы увидите – почувствуете, почти пощупаете, – как по-разному проявляет себя в этом танце женская и мужская энергия. Движения одни – эмоции и даже смысл другие. Но у Майи энергия в этом танце не просто женская, она колдовская. Пылающий огонь, да.

Кармен. От мечты до памятника. После премьеры

Сергей Радченко вспоминал премьеру «Кармен-сюиты» 20 апреля 1967 года:

– На первом спектакле было напряжение – такое политическое волнение. С одной стороны, хореография модерн – такой в Большом еще не было. С другой – Алонсо с Кубы, культурные связи развивать надо. Майя очень волновалась, это передавалось и нам, конечно.

Лиля Брик писала Эльзе Триоле после генеральной репетиции, на которой присутствовала: «Семнадцатого смотрели генеральную “Кармен-сюиты”. Музыка Бизе – Щедрина прелестная. Майя – чудо! Очень понравился нам балетмейстер. Хуже – художник. Сегодня идем на премьеру. Не уверена, что понравится публике и прессе, – непривычно. Наши успокоительные речи о том, что “Кармен”, “Лебединое”, “Чайка”, “Баня” при жизни авторов провалились, ее не устраивают… Все, что можем, это аплодировать изо всех сил».

Через год после премьеры Плисецкая признавалась в интервью знаменитому балетному критику и историку театра Уолтеру Терри (находясь на гастролях и разговаривая с иностранными журналистами, она позволяла себе говорить свободнее, чем дома): «Когда балет был впервые поставлен в Москве, в Большом произошел взрыв. Некоторые были от него без ума. Другие были против. Были и такие, кто заявлял: Плисецкая – предательница! Она предает классический балет».

«Сам спектакль получил весьма разноречивые оценки, вызвал резкие споры, привел в столкновение крайние точки зрения», – писала Д. Ромадинова в статье «Раскройте партитуру», опубликованной в 1967 году в журнале «Советская музыка». Одним из тех, кто новый балет не принял, был выдающийся хореограф Федор Лопухов. Анализируя балетный язык спектакля, он говорил, что «подъем ноги, да еще с тыканьем ею в живот Хозе, исполняемый Кармен, – есть непристойность. И тыканье ногой трактует не любовную Кармен, что в музыке Бизе, а, увы, гулящую девку, что лично я принять не могу».

Наталья Аркина, известный балетовед, написавшая в 1959 году сценарий телевизионного фильма «Танцы Майи Плисецкой», принимала новый образ балерины с трудом: «Майя Плисецкая с каким-то упоением откинула свои излюбленные приемы, саму манеру балерины большого балета – все, чем она столько лет восхищала зрителя. Ее Кармен шокирует, возмущает всех тех, кто ждет от танцовщицы привычного, кто идет смотреть на “стан певучий”, на фантастическую красоту рук, на “версальские” позы поклонов. С одержимостью влюбленного человека Майя Плисецкая творит свою Кармен, привольно чувствуя себя в совершенно новом пластическом мире спектакля Альберто Алонсо. Словно с детства привычны все эти замысловатые движения бедром, ступней, все эти, на наш вкус, пластические вульгаризмы площадного танца испанской махи. Мы не привыкли в балете к танцеванию одновременно условно-обобщенному и вместе с тем приближенному к жизни, к “говору человеческому”. Мы привыкли или к развернутой танцевальной форме, или к языку пантомимы. А здесь не то и не другое. Не пластический речитатив и не большое танцевальное полотно. Можно назвать этот язык “модерновым”, а можно его так не называть. Просто этот язык существует параллельно многим другим хореографическим формам», – писала она в статье «…Сердце в плену у Кармен», опубликованной в газете «Советская культура» в декабре 1968 года. Полтора года после премьеры, а страсти бушевали все еще нешуточные. Что уж говорить о премьерном спектакле! «Не могу принять» – очень важные для понимания судьбы спектакля слова. Судьба «Кармен» висела тогда на волоске.

Сразу после премьеры на балет не вышло ни одной (!) рецензии. А ведь это Большой театр и первый балет, созданный специально для Плисецкой! И вдруг – тишина (не хочется писать «гробовая», но это была именно она). Родион Щедрин потом вспоминал, что «на эзоповом языке нашей тогдашней жизни молчание означало суровое осуждение и порицание».

«Аплодировали больше из вежливости, из уважения, из любви к предыдущему, – признавала Плисецкая. – А где пируэты? Где шене? Где фуэте? Где туры по кругу? Где красавица-пачка проказливой Китри? Я чувствовала, как зал, словно тонущий флагман, погружался в недоумение…»

В гораздо большее недоумение и с потенциально куда более серьезными для спектакля последствиями погружалась и министр культуры СССР Екатерина Фурцева, ожидавшая «мини-Дон Кихота» – веселый, хореографически виртуозный спектакль со всеми положенными атрибутами – шене, фуэте и турами по кругу. А вместо этого увидела…

– Она сказала Майе: «Как ты могла из героини испанского народа сделать женщину легкого поведения?» – вспоминает Наталия Касаткина.

Спрашиваю у Сергея Радченко:

– А вы чувствовали, что этот спектакль может быть скандальным?

– Да. Но не давали себе сильно отчета.

– Почему?

– А потому, что он был совершенно другой. Первый такой модерн, как мы называли. И когда Фурцева увидела, говорит: «Ну, это же порнография». У нас нет секса, так Хрущев сказал.

И у Бориса Мессерера я не могла не спросить о том же:

– Вы чувствовали в процессе работы, что, с одной стороны, это будет скандальный балет, а с другой – что он будет жить так долго?

– Я так не мыслил никогда. Никогда не задавался этим вопросом абсолютно. Просто делал, и все. То, что он скандальный… Относительно. Для дураков – скандальный, я воспринимал это как само собой разумеющееся. Скандальность эта уже просто из-за нашего ханжества привычного.

– Для того времени…

– Было смело. Это пуританское ханжество страны нашей.

– Когда прошла премьера «Кармен-сюиты», как реагировала Майя Михайловна на эти запреты?

– Она боролась, насмерть боролась. Фурцева Екатерина Алексеевна была неплохая тетя, совершенно неплохая. Я плохого о ней не могу сказать. Но она просто не понимала всего этого. Просто не понимала, искренне. И когда она: «Майя, этот спектакль сойдет со сцены через несколько спектаклей», Майя отвечала: «Кармен умрет тогда, когда умру я».

– Но она не умерла и после этого.

– Вот видите, да.

«Что же в балете так не понравилось? – говорил в интервью Родион Щедрин. – Да все! Все обзывалось “западным”, чуждым, кощунственным, вредным. В хореографии сплошная порнография, сексуальные телодвижения, голые ляжки, развратные поддержки… В конце любовного адажио – на арию с цветком – уже после генеральной давали black-out, полное выключение света, и в темноте вместо перекрещивания тел шло еще две-три минуты музыки».

Много лет спустя, в 2005 году, когда «Кармен-сюита» уже не первое десятилетие победно шествовала по миру, Плисецкая говорила: «Фурцева – несчастная. Это вот про такую и про таких говорил Вознесенский: победители, прикованные к пленным. Она хотела помочь, но она сама бы слетела. Она не хотела слетать с этого поста. И, запретив мне, не была против меня. Ей достаточно было, что ее убрали из Политбюро, понизили до министра культуры, а потом хотели снять уже и с министра культуры… Она это еле пережила, резала себе вены, еле осталась жить. Однажды она мне сказала: “Я уйду из жизни тогда, когда я захочу”. Значит, она это уже задумала…».

На самом деле, говорили мне знающие люди, Фурцева чаще всего – да что там, почти всегда – была на стороне Плисецкой. И, не всегда ее понимая, все же поддерживала. Но, увидев «Кармен-сюиту», Екатерина Алексеевна побоялась, что эта дерзкая девка будет стоить ей карьеры.

Сегодня, когда мы смотрим этот балет, то, конечно, видим и чувственность, и эротику (но балет ведь изначально искусство эротическое), но они нас не пугают, не удивляют и даже не настораживают. Время изменилось. А «Кармен-сюиту», как и любой другой балет нужно воспринимать в контексте времени. В 1967 году «Битлз» выпустили альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера»), Джимми Хендрикс прославился альбомом Are You Experienced («Есть ли у вас опыт?»). Для Советского Союза 1967-й – год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции, отмечавшейся с большим размахом, – был насыщенным. Закончилось строительство телевизионного центра и башни в Останкино (центр, кстати, был назван в честь 50-летия Великого Октября, но сейчас мало кто об этом помнит), в Волгограде открыт монумент Родине-матери, в Тольятти началось строительство Волжского автомобильного завода (ВАЗ). В Александровском саду зажгли Вечный огонь, а председателем КГБ, организации, игравшей столь заметную роль в жизни нашей героини, стал Юрий Андропов. Седьмого марта введена пятидневная рабочая неделя с двумя выходными. До этого советские граждане трудились шесть дней в неделю и отдыхали в воскресенье. Больше свободного времени – больше развлечений! На всех танцплощадках царил твист, девушки сходили с ума от американского певца социалистической ориентации Дина Рида. На экраны вышли фильмы «Война и мир», «Майор Вихрь», «Свадьба в Малиновке», «Вий» и бессмертная «Кавказская пленница». Но, несмотря на разухабистую «Кавказскую пленницу», 1967-й был ханжеским – как, впрочем, и почти любой другой советский год. «Тогда, если я только дотрагивалась до его (Хозе или Тореро. – И. П.) ноги, все были в обмороке, в отчаянии, говорили, что это порнография! – годы спустя смеялась Плисецкая. – Это в их понимании было совершенно “не туда”, далеко-далеко от соцреализма. А ведь там не было ни одного порнографического момента. Зато теперь я очень рада, что теперь “это” есть на всех экранах, во всех кино!» И – победная улыбка Кармен.

Действительно, и «это» есть на всех экранах, и «Кармен-сюита» есть во многих театрах. Но тогда, в 1967-м, Плисецкой и Щедрину пришлось за нее бороться.

«После премьеры в Большом, накануне объявленного второго спектакля, звонит нам его директор Михаил Иванович Чулаки – он нам, чем мог, помогал, был союзником – и сообщает, что второй спектакль отменен, и вместо “Кармен” пойдет “Щелкунчик”, – рассказывал Щедрин. – “Это приказ свыше. Если что сможете предпринять – торопитесь”. Мы с Майей бросились искать тогдашнего министра культуры Е. Фурцеву. Она оказалась на репетиции очередного торжественного концерта в Кремлевском дворце съездов. Длинный, тяжелый был разговор. В ход пошли все доводы, даже взаимоисключающие, по принципу Ходжи Насреддина – я кувшин не брал, я его разбил, я его вернул. И лишь один довод на Фурцеву неожиданно подействовал – после второго спектакля в Доме композиторов заказан банкет, вместо праздника будет тризна… И какое было судилище в кабинете у Фурцевой, в присутствии человек двадцати. Фурцева, обращаясь ко мне, упрекала: “Ну ладно, Майя несознательная, но вы-то – член партии!” Я громко и внятно ответил: “Я – беспартийный!” Обращаясь к Чулаки: “А почему вы, директор театра, отмалчиваетесь, не даете критической оценки?” Чулаки: “Для того, чтобы молчать, я принял валидол”. Слава богу, и морально, и письменно помогал Шостакович, имя его было очень значимо и тогда. На той же встрече у Фурцевой присутствующие пустились в рассуждения, что “Кармен-сюиту” отвергают все музыканты, считают, что оперу изувечили и т. д. Тут Майя Михайловна отрезала: “Гений Шостакович думает по-другому”».

Спрашиваю у народного артиста СССР Бориса Акимова:

– Вы же видели и премьеру “Кармен-сюиты” здесь? Чего ожидали от этого балета, и что получилось в результате?

– Спектакль был очень необычный по своей хореографии – для нас, для нашего глаза. Это уже был западный хореограф, мыслящий другими формами, и стиль его был несколько другой. Для нас это было, конечно, в новинку, и было очень интересно. Конечно, всем очень понравилась сценография Бори Мессерера. Здорово он это сделал, да, замечательно совершенно. «Кармен» была воспринята всеми очень положительно. Я думаю, что здесь было с Григоровичем, это тоже усугубило, понимаете?

– Что у нее был успех?

– Я знаю, что ей было трудно пробить появление Алонсо здесь, и «Кармен» тем более. Потому что Григ понимал всю серьезность темы Кармен, которая ложится на Майю Михайловну. Понимал, что это будет успех.

К этому успеху – во многом запрограммированному очевидным внутренним сходством героини и исполнительницы – в Большом театре ревновал не только Юрий Григорович. Плисецкая признавалась Валерию Лагунову: «Я никак не ожидала, что против спектакля выступит В. Васильев. Он же и Фурцевой сказал, что “Кармен-сюита” ему не нравится. После премьерных спектаклей в полном восторге была Е. П. Гердт, правда, оглядывалась и трусила, как бы никто не заметил ее поздравления. А Васильеву я на уроке при всех сказала о своем разговоре с Фурцевой, передавшей мне то его мнение. Он жутко покраснел – от смущения, наверное».

После премьеры Лиля Брик писала сестре в Париж: «В Майе 52 кило. Хороша, как никогда. Плясала нам. Она, конечно, чудо».

Сколько сил и нервов стоила ей «Кармен»! И на что только не приходилось идти Плисецкой и Щедрину, чтобы спектакль жил! «Один раз я просто блефанул с Фурцевой, – признавался Родион Константинович. – На третьем или четвертом спектакле был А. Косыгин (Алексей Косыгин – председатель Совета министров СССР. – И. П.). Он вежливо похлопал из правительственной ложи и удалился. Что было у него в голове – пойди разбери. Но Фурцева, естественно, беспокоилась – как он к этому отнесся? “Как отнесся, – говорю, – позвонил и сказал, что прекрасный спектакль”. Этот мой блеф министра сильно утешил».

Через полтора года после премьеры Лиля Брик снова написала Эльзе Триоле: «До чего же Майя хороша в “Кармен”! Какая она актриса! Мы видели спектакль раз двадцать, и каждый раз, когда ее закалывает Хозе, хочется плакать. Хороша и музыка, и все персонажи. Настоящая удача».

Но «Кармен-сюита» на много лет стала невыездным спектаклем. Очень скоро после премьеры запланировали показать этот балет во время гастролей Большого театра в Канаде. Даже декорации отправили. Но потом начальство из Минкульта решило: нет, такое там показывать нельзя! Плисецкая, узнав, что «Кармен» в Канаде не покажут, устроила демарш (она такая, она могла) и тоже отказалась ехать. А декорации съездили в Канаду и вернулись обратно. Но слава спектакля уже вырвалась за пределы и Москвы, и СССР. Да, у этой славы был оттенок скандала, но разве скандал не привлекает внимание? В советское время (да и сейчас, пожалуй, тоже) запрет спектакля (или только намек на него) гарантировал полный зал: успеть до закрытия! Если власть закрывает, значит, хороший спектакль! А уж если в нем танцует сама Плисецкая… «Импресарио слали угрожающие телеграммы: если не будет спектакля, будет большая неустойка и т. п., – вспоминал Родион Щедрин. – И только такими способами дело как-то сдвинулось с мертвой точки». Спектакль вышел в мир. И заграница им – создателям балета – помогла.

В статье «Майя великолепная», опубликованной в газете «Тайм» писатель Джон Траскотт Элсон, которого больше всего помнят за провокационную статью в апреле 1966 года с вопросом, вынесенным на обложку этого респектабельного издания: «Бог мертв?», писал: «Одетта Плисецкой – вся дрожащий лед, Кармен – чувственный огонь. Хореография кубинца Алонсо, которая семь лет назад произвела сенсацию в Москве своей смелостью, сегодня воспринимается как нечто давно уже виденное. Несмотря на хорошее исполнение 24-летнего Годунова и Радченко, их роли Дона Хозе и Тореадора кажутся безжизненными. Но все это не имеет никакого значения. С первого же момента великолепная Майя, сексуально облаченная в черное, неожиданно возникает на сцене, которая изображает загон для быков, и уже само ее присутствие захватывает зал. В каждом движении – тлеющая и сдержанная страсть женщины, от которой действительно можно сойти с ума».

Но «окончательно изменили отношение к “Кармен” триумфальные гастроли в Испании», – признавала Плисецкая. О том, как воспринимали этот спектакль на родине героини, мне рассказал Виктор Барыкин:

– Очень интересно воспринимали. У меня огромная есть статья, которая в одном из городов вышла, которая очень хвалила меня, очень хвалила Майю Михайловну. На один из спектаклей пришла знаменитая танцовщица фламенко. Очень хвалила всех, Майю особенно. И сделала какие-то замечания, что у Майи роза всегда была сверху, а фламенко-танцовщицы крепят розу где-то в районе мозжечка, вот здесь, на затылке. Какие-то она такие уточнения делала, по внешнему образу.

В образ внутренний и эта знаменитая танцовщица, и зрители поверили сразу и безоговорочно. Журнал «Музыкальная жизнь» в 1984 году посвятил огромный материал откликам испанских критиков на балет, назвав статью «Советская Кармен покоряет Испанию»: и через семнадцать лет после премьеры балет все еще нужно было защищать.

На синтетичность искусства Плисецкой, соединяющей в себе талант балерины и актрисы, обращает внимание критик испанской газеты АВС. Он особо выделяет «удивительное искусство перевоплощения, достигнутое актрисой в роли Кармен. <…> Она изменяется почти физически, зримо. В ее пластике причудливо и органично сливаются энергия движения, скульптурность поз и дух фламенко. Огромную роль в исполнении Плисецкой, как того и требует фламенко, играет язык жестов, гибкость верхней части тела».

Критик журнала «Сабадо графика»: «Майя Плисецкая на сцене – это не женщина, даже не балерина, – это само воплощение балета. Майя живет балетом, творит балет, она сама и есть балет. Каждый поворот, каждое ее движение – это сила и трепет. Она умеет быть одновременно и великолепной балериной, и актрисой, а этого почти никому не удавалось прежде достичь. В “Кармен”, например, она словно волшебница преображается в бесконечно высокомерную андалуску, бросающую вызов судьбе, – именно такую, какой ее хотел видеть Проспер Мериме. И не удивительно, что после спектакля ее артистическая превращается в объект настоящего паломничества: толпы людей стоят у дверей, чтобы получить автографы».

«Выступление балетной труппы во главе с Майей Плисецкой превратилось действительно в исключительное событие, – говорил видный театральный критик, руководитель художественного отдела «Радио Мадрид» Басилио Гассент, посвятивший выступлениям Плисецкой три передачи. – Эта необыкновенная женщина – чудо изящества, грации, вдохновения, таланта, тонкости чувств. Спектакль русской труппы с Майей Плисецкой в роли Кармен – зрелище необычайной красоты и оригинальности. Балет в великолепной постановке Альберто Алонсо поражает зрителя сразу после поднятия занавеса… Майя Плисецкая излучает в нем женственность, изящество, страсть, олицетворяя великую игру жизни и смерти, воплощенную в танце. Ее возможностям, действительно, нет предела».

«Получается странно удачливая судьба, – говорит Родион Щедрин. – Но так о премьере буквально каждого своего спектакля я мог бы написать по целой книге – как приходилось обходить правого защитника, левого защитника, полузащитника, давать пас, принимать пас, ударять по воротам, мимо ворот. Все доставалось кровью, выцарапывалось, вымучивалось, вышибалось, выпрашивалось, выблефовывалось… вы… вы… вы… И не так уж весела вся эта история с “Кармен-сюитой”».

Сама себе хореограф

Становится хореографом Майя Плисецкая не планировала и, скорее всего, не хотела: не было у нее амбиций постановщика. Но и уходить со сцены не спешила: хотела танцевать. Танец был смыслом ее жизни. Многие артисты балета, выйдя через положенные двадцать лет сценической деятельности на пенсию (38 лет – самый расцвет в любой другой профессии!), остаются в театре, чаще всего – педагогами-репетиторами. Но Майю репетиторство никогда не интересовало – только танец. В положенное время о пенсии она и думать не хотела. Юрий Григорович, которого неистовая Майя называла всесильным, на самом деле им не был: отправить Плисецкую, со всеми ее регалиями и званиями, на пенсию он не мог (по крайней мере, до какого-то времени). Проблема в балете в том, что, когда танцовщик достигает настоящих артистических высот, тело чаще всего перестает им соответствовать: «Приходит мастерство – уходит прыжок», – говорят балетные. Но не такова была Плисецкая, чтобы смириться. Если тело уже не со всеми партиями классического – самого требовательного – репертуара справляется, так, может, сменить репертуар? Именно! «Я вынуждена создавать себе репертуар, – признавалась она Валерию Лагунову. – Кроме как танцевать, я ничего не умею делать – даже пришить хорошо тесемки к туфлям. Сцена – это мое нормальное существование».

Спас положение, как почти всегда, Родион Щедрин: написал музыку трех балетов для любимой: «Анна Каренина» (премьера прошла в 1972 году, когда Плисецкой было 47 лет), «Чайка» (премьера – в 1980 году) и «Дама с собачкой» (1985). На всех партитурах посвящение Майе: «неизменно», «всегда», «вечно». «Мне очень близок талант Щедрина, поэтому я с таким удовольствием и наслаждением танцую ту музыку, которую он создал для меня. Драма и юмор, чувство эпохи, содержание литературных произведений – все это в ней есть! Мне близка та глубина, которой полна его музыка. Она дает возможность раскрыть и показать все состояния души человека в пластике», – говорила Плисецкая. А на вопрос, влияла ли она на процесс создания балетов, отвечала: «Ну, вы меня очень переоцениваете, если думаете, что я могу влиять на Родиона Константиновича. Это он может на меня влиять». И влияние его было огромным: для балетов «Чайка» и «Дама с собачкой» он не только написал музыку, но и стал автором либретто совместно со сценографом Большого театра Валерием Левенталем.

«Все мои спектакли пробивались со скандалом», – признавалась Плисецкая. Это подтверждает и Василий Катанян: «Будучи примой-ассолюта, признанной во всем мире, она, казалось бы, заслужила право привнести на сцену Большого то, что считает интересным. Но ни один невменяемый балет с дутыми фигурами, из которых выпущен воздух, поставленный на священных подмостках Большого, не вызывал такого отпора, как мысль, что Плисецкая будет танцевать литературных классиков. Сначала Мериме, а теперь еще Толстой и Чехов».

Сегодня, когда танцуют даже «Божественную комедию» Данте и «Мастера и Маргариту» Булгакова, сложно понять, почему разразилась такая буря, когда Майя решила танцевать «Анну Каренину».

Впервые мысль о Плисецкой-Анне появилась у Ролана Пети. По крайней мере, в дневниках в 1963 году она написала, что Пети «мечтает поставить для меня балет “Анна Каренина”». Мечта осталась неосуществленной.

В 1967 году Александр Зархи поставил фильм «Анна Каренина» с Татьяной Самойловой в главной роли. Плисецкая сыграла Бетси Тверскую, а Родион Щедрин написал музыку. Это был первый реальный шаг к будущему балету: «“Анна Каренина” родилась из фильма, – рассказывала Плисецкая. – У меня только мелькнула мысль, что Анну можно сыграть пластически, в балете. И Родион сказал: надо это сделать. И мы сделали». Когда на еще не поставленный балет ополчились критики, большинство из которых говорили о принципиальной невозможности перенести роман Льва Толстого – великий и густонаселенный – на балетную сцену, Щедрин и Плисецкая за свою идею стояли насмерть.

Первый вариант либретто написали хореографы Наталия Касаткина и Владимир Василёв, это был спектакль только о любовном «треугольнике»: Анна – Каренин – Вронский: «Таким образом, из полифонии романа мы извлекаем только одну тему – объяснял Щедрин. – Будет еще эпизодический, но важный персонаж: мужик-обкладчик… Маленький, грязный, с взъерошенной бородой, говоривший по-французски: “Надо ковать железо, толочь его, мять…” Его появление и наяву, и в снах Анны и Вронского дается Толстым как дурное предзнаменование». И когда композитора спрашивали: не слишком ли это мало, не слишком ли упрощает роман? – мало, соглашался он. «Но мы ограничиваем себя и, не ставя себе целью идти точно и строго последовательно за событиями романа, стремимся бережно сохранить и перенести только сердце романа. Все события будут показаны как бы изнутри, через чувства и представления героев. В общем, это будут лирические сцены, в которых мы попытаемся рассказать историю Анны». Именно такой – «Лирические сцены» – подзаголовок у музыки.

На вопрос о том, кто будет работать над балетом, Родион Константинович отвечал: дирижер Геннадий Рождественский, Анна – Майя Плисецкая, Каренин – Николай Фадеечев, Вронский – Михаил Лавровский, балетмейстеры-постановщики – Наталия Касаткина и Владимир Василёв.

Но, как это часто бывает, не все планы реализовались. Дирижером-постановщиком стал Юрий Симонов, Вронского на премьере танцевал Марис Лиепа. Спрашиваю у Михаила Лавровского: почему не он? Спустя столько лет не все подробности может вспомнить:

– Я должен был, мне говорила Майя Михайловна. Ведь когда человек начинает делать спектакль, малейшее что-то не так… Он горит этим, понимаете? Очевидно, я был где-то занят. Потому что, помню, у Григоровича я делал Ивана Грозного, и у меня был во вторник «Спартак» за себя, за Васильева был «Спартак» в воскресенье, Владимиров был болен. И без конца по три часа, по шесть часов репетиции Грозного. Так что, наверное, там не получилось.

Постановкой занялась сама Майя Плисецкая, хотя не стремилась к этому: «Я не хореограф и не утверждаю, что таковым являюсь. Я просто импровизатор, который слушает композитора и полагается на подсказки тела. Это полностью интуитивный процесс». Точнее, у балета три соавтора-постановщика: Майя Плисецкая, Наталья Рыженко и Виктор Смирнов-Голованов.

Наталия Касаткина вспоминает, что в самом начале работы над «Анной Карениной» Щедрин и Плисецкая (в первую очередь Щедрин) действительно предложили им с Владимиром Василёвым сделать этот балет. Но – не сложилось, хотя они успели поставить одну сцену для будущего спектакля: «У нас было либретто – интересное, своеобразное, с какими-то вещами необычными». Но дальше этой сцены сотрудничество не пошло. Автором либретто в итоге стал балетовед Борис Львов-Анохин. Он приходил, рассказывает Наталия Дмитриевна, и «как человек приличный: “Наташа, Володя, я знаю, что у вас есть уже готовое либретто”. Мы: “Берите-берите”. Но, естественно, он все сделал по-своему».

Что началось в театральной Москве, когда пошли слухи, что Плисецкая ставит балет по роману Льва Толстого! Толстой и балет? Такого еще никогда не было! Но это же Плисецкая – она любит быть первой. Среди особенно яростных противников были драматические артисты: «А актрисы вообще считали, что Толстой написал Анну только для них, – с таким остервенением они протестовали», – говорит Плисецкая. Сама она с не меньшим остервенением доказывала свое право на пластическую интерпретацию романа: «Можно ли считать этого писателя “небалетным”, если он, как никто другой, так подробно и рельефно обрисовывал пластику и динамику своих персонажей? Если внимательно вчитаться в роман, то увидите, что его герои очень пластичны. Толстой подробен в описании героев. Просто готовое либретто. Толстой пластичен как никто, он пишет, как надо станцевать Анну. Танцевальны, пластичны взаимоотношения в романе. Танцевален дуэт Анны и Вронского – Анны, для которой любовь то же, что жизнь, что хлеб для голодного, и Вронского, ищущего в любви вкуса. Здесь готовый танцевальный ход. Танцевальные отношения Анны с Карениным. Это скрипучий маховик той же машины, которая раздавила Анну. Его безжизненность – это безжизненность самой жизни, которой Анна раскрыла объятия. Так Толстой стал для меня гениальным балетмейстером. Мне даже режиссерски интересней это было делать, чем балетмейстерски. Я видела сначала мизансцены, а потом движение. Я сначала все вообразила в голове, и я знала с первого дня, откуда побежит ко мне Сережа, откуда выйдет мужик. Здесь очень помогла музыкальная драматургия Щедрина – такая, которой нет ни в одном балете, его чисто киношные переходы. В ней стук железа. Как предостережение».

В одной из записных книжек Майи Плисецкой, которые хранятся в архиве Бахрушинского музея, есть подготовительные записи к постановке балета «Анна Каренина». Читаем: «Момент встречи с Вронским в Бологом – пауза, как в первой встрече Одетты с Принцем (сколько возможно долго не шевелясь), до самого начала его темы. Далее у нее только отыгрыш на его реплики, почти совсем статичны. Найти точные, определенные позы. “Лебединое озеро” без крыльев». И вдруг тут же, под этим «без крыльев», без перехода и объяснений: «Ругаю живых, которые мстят. Хвалю мертвых, которым все равно». И становится понятно, как трудно давался Майе Михайловне балет – и в творческом, и во всех остальных смыслах. «Атмосфера сомнения вокруг нового спектакля была настолько сгущенной, что фактически стала атмосферой предубеждения», – писала Людмила Танина в журнале «Советская музыка». Сомнения касались и пластического решения спектакля, и музыки к нему: «Весть о том, что Щедрин использовал в “Анне Карениной” ряд мелодических образований Чайковского, с быстротой молнии облетела музыкальный мир после первого же чернового просмотра балета за несколько месяцев до премьеры, – рассказывала Танина. – Информация облекалась в разную форму.

– Не могу принять партитуру, где самая красивая музыка в сущности не принадлежит автору.

– Собственно, это не коллаж, поскольку музыка Чайковского органично “вписывается” в музыку Щедрина».

Щедрин, Плисецкая и Рыженко со Смирновым-Головановым обвинения, подозрения и диспуты игнорировали и упорно шли вперед.

– Вы не узнаете, а я знаю, что там ее, а что не ее, – говорит Наталия Касаткина, поставившая немало балетов в содружестве со своим мужем Владимиром Василёвым, у нее острый глаз, и она четко видит разницу в авторском почерке. – Там есть замечательные моменты. Там есть восемь поз Анны перед тем как броситься. Восемь поз – это Майя. Еще есть какие-то моменты, поддержки, еще где-то. Есть! Там, где есть Майя.

Виктор Барыкин начал танцевать Каренина в свои юные 24 года:

– Это как раз сразу после Коррехидора, она словно заболела мной, – улыбается. – Поняла, что со мной можно работать, и пригласила: «Каренина хочешь сделать?» Я на нее посмотрел: говорю, Майя Михайловна, а по возрасту?.. Она: «Ну давай попробуем». И сделали Каренина, и, в общем, я выжил оттуда Лиепу в конце концов, и Марис перестал танцевать.

О впечатлившем многих эпизоде Виктор рассказывает:

– Она мечется, и стробоскоп – та-там, та-там, – вот поезд, когда она бросается. Ощущение, как будто бегут вагоны – бегущие вагоны, горящие окна, и стробоскопы выхватывают ее. Она то здесь, то там, она делает какое-то легкое движение, перемещается из одного угла сцены в другой, и стробоскопы ее все время выхватывают – внизу, вверху. И это так здорово, как будто она ищет, мечущаяся… И в конце, когда вспышка, она крестится на коленках в середине сцены и… Бросается под поезд. И вырубка на сцене, и два уходящих огня поезда. И они так смещаются – ты-тык, тык-тык, тык-тык-тык. И потихоньку, потихоньку этот поезд как бы удаляется. И все, и на этом идет занавес. Фантастически сделано.

Музыковед Людмила Танина объясняла: смысл этого приема – эмоционально укрупнить, увеличить: «Но помимо собственно сюжетного толкования столь резкая и быстрая перемена предельно контрастных “световых барьеров” драматична и сама по себе – может быть, потому что ассоциируется с бешеным биением сердца. Правда, однажды мы уже видели нечто подобное на сцене Большого театра – в финале второго действия “Семена Котко” (режиссер Б. Покровский, художник В. Левенталь)».

Спрашиваю Виктора Барыкина – а каким Майя Михайловна была постановщиком? Требовательным? Может, были у нее диктаторские замашки, как у большинства хореографов, которые требуют неукоснительно исполнять поставленный ими хореографический текст?

– Нет, она не была диктатором. Майя Михайловна вообще уникальная женщина, не то чтобы обладающая каким-то прагматичным умом. Я, скорее, всегда думал, что она следует своей женской интуиции, своему настроению в данный момент. Поэтому она всегда отталкивалась от артиста, пыталась сделать, чтобы было и интересно, и удобно танцевать, и, главное, чтобы это было эмоционально наполнено и сделано так, чтобы персонаж был понятен. Понятный персонаж – это было очень важно для нее, она ценила личность на сцене, потому что сама была личностью неординарной. – И после паузы: – Я вот вспоминаю первое появление Анны на вокзале. Тишина, темнота, один луч на нее направлен. Она появляется. И просто поворачивает голову. Причем она под вуалью от шляпки. И она поворачивается, и от одного этого взгляда такая энергетика шла… И зал, все зрители, моментально поворачивали голову, потому что это было здорово сделано. Гениально. И она была гениальной на сцене. Да, может быть, не так чисто танцевала, ходила с пятки, еще что-то такое, но это была личность на сцене, которая всегда попадала в точку персонажа.

Костюмы к балету начинал делать известный модельер Слава Зайцев, признававшийся позже, что был «просто очарован, околдован Майей». Сделал более двухсот набросков и эскизов, многие из которых понравились Майе, но «вызывали сомнения у Щедрина своей неожиданностью, – вспоминал Зайцев. – Спор дошел до министра культуры Фурцевой, которая требовала от меня пойти на компромисс. Я не пошел. Над балетом продолжил работать Пьер Карден. Так отношения с Майей прервались. Я бы не хотел соперничать с Карденом, я очень уважительно к нему отношусь». Карден сделал восемь платьев для главной героини. Они роскошны (одно выставлено в Музее-квартире Плисецкой на Тверской в Москве), а потому немного выбиваются из общей картины.

Карден создаст платья и для двух следующих балетов Майи, которую, как и многие другие мужчины, обожал.

Министр культуры Екатерина Фурцева была арбитром не только в выборе костюмов к балету, но и во всей его судьбе. А судьба спектакля висела на волоске, и уверенности в том, что зрители его увидят, не было до самого конца. Валерий Лагунов, который танцевал Станционного мужика, рассказывал, что на генеральном прогоне Уланова сидела с Фурцевой и говорила:

– «Вы понимаете, Екатерина Алексеевна, у нас был в начале двадцатых годов спектакль “Утраченные иллюзии”. Совсем не пошел, потому что была плохая хореография и много сюжетности. И вообще никто ничего не понял», – и так далее. А когда было обсуждение, все какие-то пожелания говорили, а она молчит. Фурцева к ней поворачивается: «Галина Сергеевна, я не поняла, вы мне все время говорили. Скажите». И она сказала. Сняли спектакль (с премьеры. – И. П.). На следующий день Майя пришла в ужасе. Она не спала, пришла заниматься, в любом случае занимается. Назвала Уланову очень плохим словом. Я говорю: что с вами, Майя Михайловна? Я знаю, что было обсуждение, вы что, не спали, что ли? «Нет, не спала. Не дала мне жить. Это моя жизнь, она остановила». Я говорю: не волнуйтесь, приедет Родион Константинович, он все сделает. Он выручал все время. Он приехал. Уничтожить – все же «за», понимаете. Убить – пожалуйста, с удовольствием. Щедрин поехал с блокнотом к Фурцевой, сказал ей: «Мы все исправим». Пожалуйста, сделали второй просмотр. Танцевала Кондратьева, а с Фурцевой сидела Плисецкая. Всё, прошел на ура.

Но не только системному подходу Щедрина обязан спектакль своим выходом к зрителям, а еще и актерским способностям (прямо скажем, выдающимся) Плисецкой. Другую историю, связанную с «пробиванием» спектакля, рассказала Наталия Касаткина, танцевавшая Бетси Тверскую:

– Майя говорит: «Я сейчас пойду к Фурцевой. Ждите меня здесь». Мы сидим в Большом театре – где-то в буфете, наверное, – и ждем. Она возвращается. Майя, ну как? «Все в порядке. Я вошла в министерство, прошла, не глядя ни на кого, до ее кабинета, открыла дверь (помощница, естественно, онемела) и бросилась к окну. Сказала: я не хочу жить! Фурцева ко мне: «Майечка, Майечка, что с тобой? Что ты говоришь?» Я упала на диван и зарыдала. «Вы запретили мою “Анну Каренину”». – «Я? Да ты что? Нет, это быть не может». Короче, все встало на свои места.

– Какая актриса!

– Ну!

Тринадцатого июня 1972 года в Большом театре прошла премьера балета «Анна Каренина». В 1974-м его перенесли на сцену Ташкента, в 1975-м – Вильнюса, в 1976-м – Одессы, в 1978-м – Свердловска (Екатеринбурга).

Годы спустя Плисецкая в интервью признавалась: «Хотя доказывать свое право на спектакль стоило нервов, жизни, все равно результат оправдал все». Или не все? Критиковали спектакль яростно:

– Когда мы поехали в Вену, – вспоминает Наталия Касаткина, – она получила по полной программе. Было написано во многих газетах: «Майя Плисецкая – гениальная танцовщица, но никакой балетмейстер». Ролан Пети был лаконичен: «Там все хорошо, кроме хореографии».

Советские балетоведы сомнения высказывали более развернуто: «Хореографический образный строй “Анны Карениной” несколько необычен. В нем гораздо более существенным элементом, чем обычно, оказались элементы драматической игры, сценической правды жизни. Собственно хореографическая лексика здесь сравнительно скупа, сдержанна. Почему столь бедна пластическая характеристика Каренина? Как ее зримо представить? Почему сочная, полнокровная палитра Толстого часто уступает место графически скупым штрихам?» – вопрошал Иннокентий Попов в журнале «Театральная жизнь». Плисецкая снова ринулась в бой – на этот раз, чтобы защитить спектакль: «Она давала интервью, спорила, разъясняла, боролась. Она упорно отстаивала свою правоту, – вспоминал Вадим Гаевский. – Более того, она неколебимо верила в то, что права она и неправы все остальные».

Но зрители! Зрители спектакль приняли и полюбили. Среди бумаг в рукописном фонде Плисецкой – Щедрина хранится записка Луизы Васт, увидевшей «Анну Каренину» в Турине (орфография автора сохранена): «Сладостная, Добрая, Чудесная, Великая, Божественная… истолковательница наших творческих снов, мы благодарим Вас за то, что Вы столь волшебны. Анна Каренина переполнила наши сердца, и Турин живет, вспоминая Великую Плисецкую. Сладостная, Добрая, Великая балерина, что за радость была узнать о предстоящем приезде Большого в Лондон. Как я сказала Вам в Милане в ноябре (когда я позволила себе вольность, остановив вас на улице Монте Наполеоне): “Мы прибыли сюда в Милан из Турина аплодировать Вам в Анне Карениной и будем на первых местах в Ла Скале ради Вас”, сегодня полная надежд я говорю себе “Великая Майя Плисецкая снова будет среди нас”».

За балет «Анна Каренина» Плисецкую выдвинули на соискание Государственной премии СССР. Знаменитый бас Большого театра Марк Рейзен писал в журнале «Советская музыка»: «Все мы впервые встретились с Плисецкой-балетмейстером. И эта встреча бесконечно обнадежила. Я думаю, что в советском искусстве произошло радостное событие: на нашу сцену пришел новый постановщик, талантливый, умный, тонко и глубоко чувствующий специфику своего жанра. А это – редкое явление, хотя новые имена режиссеров и хореографов довольно часто мелькают на афишах наших театров. <…> Так же, как и танец Плисецкой, ее хореография покоряет глубиной чувств, силой темперамента, безыскусной искренностью и отточенностью каждого па, каждого жеста».

Несмотря на то что Государственную премию Плисецкая так и не получила, а ее первый балетмейстерский опыт вызвал неоднозначные оценки критиков, останавливаться она не собиралась. Когда критика ее останавливала? Ее даже сожаления не могли остановить: «Леонид Якобсон считал, что я – зверская лентяйка. Он так мне говорил: “Вот если бы ты слушала то, что я говорил тебе по поводу ‘Анны Карениной’, у тебя был бы потрясающий балет”. Но я не послушалась, и сейчас об этом, как и о многом другом, жалею».

Когда Майю спрашивали, будет ли она продолжать ставить, отвечала уверенно: конечно! Будет ли основа ее балетов литературной? Конечно! «Если появился балет по Толстому, то почему бы мне не сделать балет по Чехову – мечтаю о “Чайке”! Или, что еще парадоксальней, по Гоголю! Его необычайное чувство юмора “пополам с сарказмом” может породить балеты, никогда не виданные на хореографических подмостках. “Ревизор”, “Нос”, “Коляска” – какие новые, неограниченные возможности для постановщика и исполнителя! Я никогда не танцевала в комедийных спектаклях, можно понять, как мне хочется попробовать свои силы в новой сфере».

Но сначала задумалась о балете по роману «Идиот» Достоевского. Идея разрабатывалась серьезно – как говорила мне жена замечательного танцовщика Юрия Владимирова Екатерина, и артистов подобрали: князя Мышкина должен был танцевать Владимир Васильев, а Рогожина – Юрий Владимиров. Но спектакль не состоялся. Плисецкая объяснила почему: «По моей глупости. Надо было не говорить об этом, а опубликовать авторство. Что, собственно, и сделал Григорович: обманул читателей газеты “Советский артист”, сказав, что в портфеле театра у него есть балет “Идиот” на музыку Овчинникова. Он – большой профессионал по части создания интриг. Если бы он так же искусно ставил свои спектакли! А то единственной его вершиной осталась лишь “Легенда о любви”. Ну, а потом я поумнела: о “Чайке” заявила уже в зарубежной прессе».

На мысль о балете по пьесе Чехова Майю натолкнул муж. И не просто натолкнул, но и музыку написал, и даже стал соавтором либретто вместе с художником Валерием Левенталем.

“Чайка” была полностью его, – рассказывала Плисецкая. – Мне говорили, что нельзя делать балет по Чехову, но мы сделали. <…> В то время я твердо знала только одно – “Чайку” нужно решать какими-то новыми пластическими средствами. Понимала, что традиционные позы, арабески, кабриоли, набор всяких туров тут не подойдут. Чехов говорил: “Пусть на сцене все будет так же просто и так же сложно, как в жизни”. Это и стало моей задачей, как подчас казалось, неразрешимой в балете. Но опять помогли музыка Щедрина и его либретто. Они диктовали ход постановки. Я поняла, что должна показать в спектакле атмосферу настроения и чувств, ведь чувства можно выразить только пластикой».

Тяга Майи Плисецкой к новому и неизведанному, готовность к экспериментам без оглядки на недоброжелателей, которых всегда много у любого таланта, безусловно, впечатляет. Как и ее прочтение каждой новой роли. Александр Фирер говорит:

– Майя Михайловна – очень редкая балерина, которая всегда знала, зачем она выходит на сцену и что она хочет сказать зрителю. Когда я у Майи Михайловны интересовался об «Анне Карениной» – а она не очень любила Анну Каренину как персонаж, она говорила: «А я ее не танцую. Я танцую о человеке, загнанном обстоятельствами в тупик». Когда она танцевала «Чайку», а она тоже не любила этот персонаж: «Эта Нина Заречная, все от нее уходят, значит, она недостаточно хороша». Потому что Майе Михайловне было непонятно такое, чтобы от нее кто-то уходил. А я говорю: что же вы танцуете? Она говорила: «Я танцую о просравшей жизнь интеллигенции». Ну, скажем, профукавшей. Как она говорила: «Смотри, Треплев застрелился, они все играют в домино, чайка летит. Все выше и выше, взмывает над ними». Об этом она танцевала.

Балет «Чайка» Плисецкая ставила сама, без соавторов, но с ассистентом – Ириной Якобсон.

– Она очень ценила Якобсона, – рассказывал Борис Акимов. – Ездила в Ленинград. И на всех репетициях присутствовала жена Якобсона. Всегда здесь в четвертом зале.

Годы спустя Плисецкая вспоминала о своих балетах: «К сожалению, в них не все получалось так, как хотелось мне: вот если бы их ставил Леонид Якобсон, то это получились бы шедевры. Но его не пускали в Большой театр».

Наталья Крымова вспоминала, что, когда Плисецкая рассказала о своем замысле «Чайки» Анатолию Эфросу, он «был очарован»: оказалось, что балерина знает текст этой пьесы – «дерзкой, смелой, тревожной» (Крымова) – наизусть. А Щедрин мало того что знал текст наизусть, так еще и обсуждал с режиссером «все идеи и конфликты этой пьесы на равных». «Могу сказать, что, войдя в наш дом, Майя Плисецкая внесла туда прекрасное беспокойство и ветер», – писала Крымова, и тут же замечала, что «Чайку» в Большом театре окружало «всеобщее недоброжелательство». Впрочем, к этому в родном театре Плисецкой было не привыкать.

Премьера «Чайки» прошла 27 мая 1980 года. Мнения, как водится, разделились. «Выпрямляя идейную линию первоисточника, не обеднили ли авторы спектакль? Так, несколько скудной предстала перед нами полифоничность палитры великого писателя. В спектакле Большого театра, к сожалению, судьбы всех персонажей оттеснены Заречной и Треплевым на задний план, создают для них лишь фон, – писал М. Мануйлов в журнале “Театральная жизнь”, но тут же добавлял: – Несмотря на спорность некоторых позиций, “Чайка” никого не оставила равнодушным». А это куда важнее.

Наталья Крымова писала: «“Чайка”, помимо всего, это пьеса о страстях. Страсть к искусству, страсть к мужчине – в этих сферах Плисецкая неожиданно для меня явилась аналитиком, беспощадным и бесстрашным. Когда через несколько лет Эфрос поставил “Месяц в деревне”, мне кажется, это было продолжением диалога с Плисецкой – диалога о “свойствах страсти”. Она заманила-таки его на эту арену – ту, где идет нескончаемый и прекрасный бой, и воистину, “покой нам только снится”».

Бой – прекрасный или нет, – похоже, был нормальной формой существования Майи Плисецкой. И «Чайка» была балетом в том числе и о ней самой, о ее тяге к новым формам. Треплев в ее интерпретации ушел из жизни именно из-за стремления к новому – стремления, которое другие не поняли и не поддержали. Понятно, что такую интерпретацию приняли далеко не все, но Плисецкая отрезала: «Инерция мышления и вкуса».

В 1983 году «Чайку» перенесли во Флоренцию, в 1985 году – в Гётеборг. Там на премьере шведский журналист спросил Родиона Щедрина: а почему никто из композиторов до сих пор не обратился к чеховской «Даме с собачкой»? Щедрин задумался и… написал еще один балет, премьера которого прошла 20 ноября 1985 года, на творческом вечере, посвященном 60-летию Майи Плисецкой. Она снова всех потрясла: в таком возрасте – и премьера! «Я никогда не чувствовал, что этой женщине шестьдесят. Это просто Майя Михайловна», – годы спустя скажет ее партнер Борис Ефимов. Она и сама наверняка не чувствовала возраст: это ведь всего лишь цифры.

Соавторами либретто вновь выступили Родион Щедрин и Валерий Левенталь, а костюмы для Майи вновь создал Пьер Карден. Вернее, не костюмы, а костюм – платье было одно, а пояса к нему разные для разных состояний героини. Ставили спектакль летом, и вот как об этом вспоминал Борис Ефимов: «На целое лето засели в зале ГИТИСа, музыка еще не была написана, ее Родион Константинович присылал из Литвы кусками. Мы приходили вдвоем к одиннадцати утра, делали класс и уходили глубокой ночью – без обеда, без выходных. Майя Михайловна ставила сама, я помогал ей как мог».

В дневниках Плисецкой есть записи, которые относятся к подготовке «Дамы с собачкой». Вот как балерина-постановщик хотела поставить «Страсть»:

«В “Прогулке” трижды повторить воздушные кабриоли, не опуская на пол (в разных местах прогулки). “Качание на лодке”, из “Фантазии” все, что подойдет, вообще все дуэты использовать возможно максимум. Даже закид ног за него из последнего дуэта. Тянет на моих руках за его шею, и группировка, сжавшись у него на груди. Из начала 1 дуэта оставить прямой перегиб параллельно полу. Оставить комбинацию на полу (в конце любовного страстного). Т. е. в страсти оставить 2 места: 1) волочет и на колени, 2) конец на полу».

Помните, какую реакцию зрителей в 1976 году вызвала хореография Валентина Елизарьева в «Фантазии»? В 1985-м Плисецкая цитирует некоторые его находки, и это уже не вызывает столь бурной зрительской реакции: время изменилось.

Работа шла непросто: «Иногда на нас находил ступор – никак не могли из поддержки выйти, – вспоминал Борис Ефимов. – Под конец репетиции приходил Азарий Плисецкий, снимал поставленное на киноаппарат, пленку отсылали в Литву Щедрину, и он оттуда говорил по телефону, что получилось хорошо, а что надо переделать, – он был не только композитор, он ставил балет вместе с нами. <…> Про наши роли мы с Майей Михайловной не говорили, просто жили музыкой, слышали ее одинаково. Это такое чувство, когда ты с закрытыми глазами знаешь, что сделает партнерша, и идешь ей навстречу, предвосхищаешь ее намерения. Балерина не должна думать о поддержках, смотреть назад, на партнера, подсказывать ему что-то. Она должна делать свое дело, а партнер – помогать ей. К концу лета у нас набралось хореографии на три балета, целые пласты наработанного материала. Надо было выбрать лучшие куски и соединить в пять дуэтов – как пазл. Получилось пятьдесят минут чистого танца».

Александр Фирер рассказывает, что одна журналистка спросила Плисецкую после премьеры, как она может танцевать такую обыкновенную женщину, как Анна Сергеевна. «А Майя Михайловна сказала: “Да, она обыкновенная, но Чехов – необыкновенный”». Именно «необыкновенного Чехова» и хотела поставить Плисецкая: «Я старалась ставить дух Чехова. Сохранить чеховскую атмосферу. А уж какие именно па – менее важно. Показать внутреннее состояние героев, когда на сцене вроде бы ничего существенного не происходит, в балетной драме способны только музыка и пластика. <…> Мои последние роли – не партии балетные, а именно роли».

Плисецкая говорила, что в этом спектакле «нет того, что мы сегодня называем балетом: арабесков, бессчетных пируэтов, фуэте и броских прыжков. Отказ от канонических форм построения спектакля и привычной лексики продиктован стремлением передать в пластике простоту и доверительность чеховских интонаций». Но именно за это – за отсутствие «того, что мы сегодня называем балетом» – Плисецкую критиковали. Хвалили за это же. «Если и есть что бесспорное в последних балетах Плисецкой на сцене Большого театра, то это их спорность», – писал Василий Катанян. Но, как мы знаем, к «спорности» и даже откровенной недоброжелательности Майе было не привыкать. «Знатоки сердились на создателей спектакля за то, что там мало истинно балетных танцев, – говорил Анатолий Эфрос. – Но знатоки всегда на что-нибудь сердятся, а Плисецкая не существует без того, чтобы кого-нибудь не сердить».

Премьера чуть не сорвалась (или чуть не сорвали, как верила сама Майя Михайловна): после вечерней репетиции Борис Ефимов вышел к своей машине и обнаружил, что все колеса проколоты: «Уж не знаю, случайность ли или доброжелатели постарались». Пока позвал на помощь друзей, пока оттащили машину, чтобы поменять шины… На дворе ноябрь, а он в легкой куртке – и ночью температура поднялась до тридцати восьми.

– Звоню Майе Михайловне, – рассказывал он эту практически драму. – Тут же приезжают Родион Константинович с Марией Шелл. Она мне дает большущую таблетку. Я глотаю – и с утра как новенький. Но никто не знал, хватит ли у меня сил, как все это будет. Премьеру танцевал как во сне – только рубашки успевал менять за кулисами. За пятьдесят минут потерял пять килограммов. Мой друг сказал, что, когда закончился спектакль, он заплакал.

Нагрузка на артиста, конечно, легла колоссальная – и в художественном, и в чисто физическом плане. Когда этот балет показали во время гастролей на Тайване, журналистка Нэнси Лу писала: «Сейчас, когда возраст берет свое, Плисецкая ставит балеты для себя и своих нынешних возможностей. Плисецкая в значительной степени полагается на своего сильного партнера, который, говорят, проявляет небольшие способности в актерстве. Он поднимает и носит ее, пока она просто изгибается и качается в его руках». А вот Анатолий Эфрос назвал «Даму с собачкой» балетом «особенным, не похожим на другие, единственным в своем роде. Надо обладать большой мужественностью, чтобы делать в искусстве каждый раз совсем не то, что от тебя ожидают, не то, к чему ты уже приучил многих, а то, к чему ты их еще только хочешь приучить…»

В 1988 году Нэнси Лу задавалась важнейшим вопросом: что будет дальше с балетами Плисецкой? Майе было очевидно: «Вместе со мной должен уйти мой репертуар». Так оно и случилось, исключение – балет «Кармен-сюита». Спрашиваю Сергея Радченко, почему так произошло? Эти балеты были слишком завязаны на личности исполнительницы главной роли?

– А вы помните, кто был король в Большом театре? – вопросом на вопрос.

– Григорович, – отвечаю.

– Ему это не нужно было. Он мирился с этим, потому что слишком известный композитор и балерина, и он хотел быть демократом, хотя автократ он абсолютный. Без диктата, конечно, в театре сложно. Диктат должен быть. И поэтому Григорович старался уйти, хотя бы частично, от этого, давая поставить Васильеву, Плисецкой, Андрею Петрову, еще кому-то. Он давал ставить, из Франции приезжали и ставили. Он разбавил свою автократию демократизмом. Но когда уже Плисецкой и Щедрина не было в России, это, конечно, все убрали.

У Азария Плисецкого объяснение немного другое: “Чайка” и “Дама с собачкой” были менее богаты с хореографической точки зрения (по сравнению с “Анной Карениной”. – И. П.). Майя танцевала с той же отдачей, но балеты состояли из сплошных адажио, во время которых ее носили на руках, почти не ставя на пол. Танец строился на движениях корпуса, выразительности рук. Для музыки Щедрина, возможно, имело смысл использовать более современный хореографический язык. Однако само присутствие Майи на сцене покрывало все несовершенства постановок. Зрители были счастливы! И если в “Анне Карениной” прекрасно танцевали и другие балерины, то остальные балеты Щедрина после Майи не исполнялись, поскольку только она могла вытянуть их своей индивидуальностью».

Борис Акимов соглашается: да, балеты Плисецкой с хореографической точки зрения не были «какого-то безумно… выдающегося уровня», но это были «очень хорошие спектакли, они очень правильно были выстроены – была и режиссура, и сценография. Конечно, когда во главе этих спектаклей была Майя Михайловна и исполняла главную героиню, это приобретало совершенно другое значение. Анной Карениной была еще Марина Кондратьева. Это было профессионально, хорошо, но все равно спектакль, сделанный на определенного артиста, всегда остается за ним».

Сергей Радченко подтверждает: «Все ее балеты только на нее. Почему они исчезли? Потому что никто не мог уже так танцевать, как Плисецкая. Драматизма не было! Драматизма!»

Плисецкая, конечно, новатор. Она первой перенесла героев русской классической литературы на балетную сцену. Сейчас это – тренд. И «Анна Каренина», и «Чайка», и «Дама с собачкой» в постановке Юрия Посохова, Джона Ноймайера, Алексея Ратманского, Надежды Малыгиной, Алексея Мирошниченко идут в разных театрах мира.

– Майя Михайловна немного впереди времени, – говорит Александр Фирер. – Сейчас вот «Чайку» поставил Посохов. Она другая, но она все равно поставлена, отталкиваясь от Майи Михайловны, которая поставила это первой. Ноймайер поставил «Чайку», а все равно отталкиваясь… И он поставил «Анну Каренину». Я тоже вижу, как он от нее отталкивался. И Ратманский поставил – там я очень вижу. Поэтому влияние ее огромно.

Акт третий. Без Большого (но всегда с ним)

В погоне за новым

Однажды Морис Бежар сказал Майе Плисецкой, что, если бы они встретились раньше, балет XX века был бы другим. И она говорила: «Мне бы встретиться с Морисом Бежаром пораньше лет этак на двадцать пять. <…> “Болеро” и другие вещи пришли поздновато. Представьте, если бы я “Болеро” станцевала в тридцать лет, а не в пятьдесят. Но тогда мы об этом даже не смели думать. Хорошо, что мы этого не видели, иначе была бы просто трагедия. А на Западе были Лифарь, Мясин… Мне Стравинский сказал, что самая лучшая “Весна священная” была сделана Мясиным. А мы не видели ни одного движения».

О, эта ее извечная тяга к новому! Плисецкая неоднократно признавалась, что «делать класс – это всегда было скучно»; в сотый и пятисотый раз танцевать «Лебединое озеро», каким бы прекрасным ни был этот и другие классические балеты, ей было скучно, скучно, скучно: «Одно и то же немыслимо. Я даже меняла пачки, головные уборы. Это действовало на мое поведение на сцене – хоть что-то иное!» Она любила «новое, неожиданное, непривычное», а где его в тогдашнем Советском Союзе было взять? А еще ей хотелось того, что было нельзя, – характер такой. Модерн в то время был ругательным словом, «а вот тогда мне это и хотелось».

Как правило, артист, исполнитель – человек в определенной степени подневольный, зависимый от воли режиссера или, как в случае с балетом, хореографа-постановщика, который должен увидеть именно этого артиста именно в этой роли, и многим приходится годами ждать возможностей. Но Плисецкая не такая: ожидание – не для нее. Скорее, она сама будет создавать новые возможности: «Это она со свойственной ей энергией ввела копродукцию в наш балетный обиход», – писал Василий Катанян. Плисецкая первой привезла в Советский Союз западного хореографа и добилась, чтобы Альберто Алонсо поставил на сцене Большого театра «Кармен-сюиту». Потом было сотрудничество с Роланом Пети, Морисом Бежаром и другими. Майя Михайловна открыла эти двери для коллег: после нее с зарубежными хореографами сотрудничали Владимир Васильев и Екатерина Максимова и многие другие.

– Потому что она все это с большим трудом, но добивала, она шла, как корабль, как ледокол, бьющий льды в этом балетном океане, – начинает смеяться Борис Акимов, – вообще замерзшем. И она все била, била, била. И она это пробивала, и еще говорила: ой, как я мало сделала, я могла бы еще и там, и тут, и там, и там потанцевать. Она очень всегда жалела.

– Она могла позволить себе выбирать хореографов, – говорит Виталий Бреусенко. – Они стояли в очереди и мечтали, чтобы она что-то воплотила. Она действительно первая завезла современную хореографию и перевернула балет тех дней. Мы все были в шоке абсолютно. Молодые, только начинали, и все это… Она этим подняла себя на такой пьедестал – хороший, настоящий пьедестал. Она расширила кругозор и многим дала возможность увидеть, что есть еще и другие направления, кроме классического балета.

В 1973 году французский хореограф Ролан Пети поставил для Майи Плисецкой балет «Гибель розы» («Больная роза») на музыку Густава Малера. Этого сотрудничества (да, «копродукции», как говорят сейчас), возможно, не случилось бы, если не французский коммунист и верный друг советского народа Луи Арагон, женатый, как мы помним, на родной сестре Лили Брик Эльзе Триоле. Арагоны дружили с Роланом Пети и его женой балериной Зизи Жанмер. Именно Арагон подсказал хореографу идею поставить балет, взяв за основу стихотворение Уильяма Блейка «Больная роза»:

О роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной.[1]

Плисецкая признавалась: не будь Арагона – не было бы этого балета: «Мне помогали. Без помощи ничего нельзя было. Просто ему никто не смел отказать». Особенностью творческой манеры Пети, утверждала Плисецкая, было то, что он ставил не просто балет, а балет для определенной балерины. Чаще всего это была его жена Зизи Жанмер, но Плисецкая попала ему прямо в сердце (как и в сердца многих других мужчин): «Когда я впервые увидел Майю Плисецкую, ее танец пронзил мое сердце, это была любовь с первого взгляда».

Ролан Пети поставил трехактный балет «Сад любви», но в Советском Союзе показать его полностью было немыслимо: в первом акте у Пети танцевали не только разнополые, но и однополые пары. Третью часть сама Майя описывала так: «Я в окружении шести мужчин, и их сильные прыжковые вариации. Ив Сен-Лоран сотворил занятные костюмы, рисующие голое тело – мускулы, ребра, чресла. Я одна среди них в черном хитоне с пламенем на голове». Эта часть для Советского Союза тоже не подходила (шесть мужчин с подчеркнутыми чреслами прыгают вокруг Плисецкой?). В СССР увидели только вторую часть этого балета: двенадцатиминутное адажио, которое Майя танцевала в хитоне – розовом лепестке от Ива Сен-Лорана (сейчас этот костюм выставлен в Музее-квартире балерины на Тверской) с Руди Брианом («Плисецкая никогда не позволяет себе капризов и высокомерия, свойственных нередко балетным звездам», – говорил он потом). И сразу это адажио признали шедевром. Плисецкая танцевала его много лет по всему миру, меняя партнеров: Александр Годунов, Валерий Ковтун, Анатолий Бердышев, Борис Ефимов. Главное условие – сохранить внешний контраст, как поставил его Пети: хрупкая, облаченная в розовые лепестки балерина и статный, фактурный танцовщик.

Плисецкая говорила, что поставленное Пети было настолько красиво, что она запомнила все с первого раза! «Движения льются, как могучая увлекающая мелодия. Прекрасная хореография финала, напоминающая “Свободу” Делакруа». Но интересно, что Пети ставил одно, а Плисецкая танцевала все же несколько иное. Хореограф признавался, что героиня балета для него – обобщенный образ прекрасной природы, которую человек разрушает безответственно и жестоко. Что его сочинение – протест против попыток отравить окружающую среду: «Это не просто лирическое адажио, не просто история любви, грубо растоптанной и попранной. Мне казалось необходимым подчеркнуть мысль о хрупкости прекрасного на земле, о преступности попыток разрушить согласие между людьми, гармонию человека с природой. <…> Я добивался и совершенно определенных живописных ассоциаций – просил балерину, чтобы ее движения были зыбкими, струящимися, чтобы танец ее немного напоминал “Кувшинки” Моне, и она это выполнила». Тема сегодня даже более актуальна, чем во время создания балета, правда?

Но Майя, которую Пети хвалил за то, что она мгновенно все ухватывала и исполняла волю хореографа (а это, как мы знаем, для нее скорее редкость), танцевала все же другое – свою вечную женственность. Говорила, что героиня балета для нее – прежде всего живая женщина, олицетворяющая страсть и от этой страсти гибнущая. Эта тема – страсти и противостояния судьбе, гибели в страсти, поражения в этом противостоянии – очень «плисецкая» на самом деле. Разве не об этом «Кармен-сюита» и «Анна Каренина»?

…Вот Роза пытается вырваться, отталкивает мужские руки. Но Юноша (червь, проникший в самый ее бутон) настойчив, он всегда рядом, всегда поддержит, если она вдруг упадет. Ее руки кричат об отчаянии. Он целует ее, но его поцелуй – яд. И она ломается: только что была, только что стояла, и вдруг – ломается линия, увядают, осыпаются розовые лепестки – один, другой, третий… Юноша обнимает свою розу, как будто пытается снова вдохнуть в нее жизнь, – может быть, он не понимает, что избыток его любви несет смерть прекрасному цветку? Всё – упала, опала, осыпалась… «Что я наделал?» – смотрит Юноша на нее в тоске. Разве не об этом же думал Хозе, вытаскивая нож из бездыханного, но такого любимого тела Кармен?

«Сад любви» Пети стал для Плисецкой мощным прорывом: она сделала то, что до нее ни один советский танцовщик не делал. «В начале 1970-х она участвовала в парижском сезоне Ролана Пети и впервые танцевала одна с западной компанией его “Больную розу”, тем самым открыв возможности другим советским артистам танцевать с западными труппами и чтобы иностранные хореографы ставили что-то специально для них, как, например, в случае с Владимиром Васильевым, для которого Морис Бежар поставил “Петрушку” в 1976 году, – писала Хелен Атлас, редактор журнала «Данс ньюз», которая познакомилась с Плисецкой, работая переводчиком в компании Сола Юрока.

Но сначала у Бежара была Майя.

«Болеро» Мориса Бежара, кажется, перевернуло внутренний мир Плисецкой. И то, что она танцевала «Болеро», – и, главное, как! – всколыхнуло и Большой театр, и советский балетный мир, о чем я уже писала в главе «Вечная женщина». В сотрудничестве Майи и Мориса, которые, кажется, не просто относились друг к другу с большим профессиональным уважением, но и по-человечески, по-творчески обожали друг друга, чувствуя родственную натуру, рождалось именно то новое, к которому так стремилась Плисецкая.

Александр Фирер вспоминает:

– Она все время думала: что новое делать? Это ведь как Бежар – то же самое. Он говорил: «Моя проблема только одна – встать утром с идеей». И она жила точно так же.

Эти двое должны были встретиться, чтобы творить вместе. Плисецкая признавалась: «Я почувствовала в нем очень необыкновенную натуру. А потом, знаете, как он показывал… Я не всегда была внимательной, это уже было у меня от природы. Я могла забыть, не понять, как-то так. Но с Бежаром я все сразу выучивала, вот это было совершенно невероятно». Единственный балет, который дался ей с большим трудом, который выучить было так трудно, что на премьере ей понадобился суфлер, и сам Бежар с готовностью исполнил эту роль, было, как мы помним, «Болеро».

Бежар открывал для нее не только новый хореографический мир, но и нечто новое в ней самой. Плисецкая, не знавшая до сих пор волнения перед спектаклем, вдруг обнаружила, что… побаивается: «Только с Морисом я поняла, что такое страх перед выходом на сцену. Он заставил меня осмелиться говорить о таких вещах в танце, которые я сама в себе не подозревала и которые он открыл во мне».

Но и Бежар был настолько очарован Майей и ее искусством, что позволял ей то, что никогда не позволял другим танцовщикам. «Бежар боготворил Майю, – писал Азарий Плисецкий, брат балерины, много лет работавший с бежаровской труппой в Лозанне. – Он был готов простить ей все, даже вольную интерпретацию своей хореографии, сочиненных им движений, чего не позволял больше никому». Сам Морис говорил: «Майя Плисецкая – как пламя в мире танца, она страстна, совершенна, опьянена движением, характер ее танца одновременно классичен и совершенен. Она воплощает в себе ту хореографическую глубину, которую я постоянно ищу в своем творчестве».

Искал – и после «Болеро» захотел поставить что-нибудь специально для Плисецкой, с учетом ее мощной творческой индивидуальности, но уже ограниченных технических возможностей. (Да, они встретились поздно.) В октябре 1976 года он прислал ей телеграмму: «Дорогая Майя! Как мы договаривались во время совместной работы над “Болеро”, я бы очень хотел поставить специально для тебя сольное произведение, которое должно быть чем-то вроде полного небольшого балета с тобой как единственной исполнительницей. Я думал об истории Айседоры Дункан, великой танцовщицы, внесшей громадный вклад в искусство балета ХХ века и своим искусством послужившей началом многих новых веяний. Преданная балету, лиричная, страстная, щедрая, поставившая себя на службу человечеству, она очень тесно была связана с русским народом и советской революцией. Она жила и преподавала в России. Великий Фокин признавал ее влияние на его хореографию. Наконец, ее отношения с поэтом Есениным делают также ее образ близким русскому народу. Среди своих танцев она осмелилась интерпретировать “Марсельезу”, этот номер можно воссоздать для характеристики образа этой великой танцовщицы».

Через две недели после этой телеграммы Плисецкую наградили орденом Ленина, и отказать ей в желании сотрудничать с Бежаром стало практически невозможно. К тому же, как однажды сказал Морис: «Если Майя чего-то хочет, она этого добивается». Сам Бежар, как и режиссер Анатолий Эфрос, к примеру, испытали эту Майину стихийную силу на себе: когда она захотела станцевать «Болеро» у Бежара – станцевала, когда захотела, чтобы Эфрос поставил фильм, который она придумала, – появилась «Фантазия».

Бежар хотел поставить для Плисецкой балет именно об Айседоре Дункан, потому что в его сознании эти две женщины были близки. Дункан, уверен Бежар, «изобрела современный танец. Если бы ее не было, не было бы и балета ХХ века. То, что классический балет повстречался с Фокиным, Дягилевым и Айседорой, придало ему новый импульс, благодаря которому он совершил скачок вперед. Пересечению классического балета с танцем Айседоры обязаны своим возникновением “Фавн” и “Весна священная” Нижинского. Айседора переживала танец, чувствовала его и понимала. Заботилась о том, чтобы и ее ученики хорошо понимали, что ей в танце нужно, что она ищет в нем. Она написала довольно много текстов о танце. Когда мы работали над ними, отбирая строчки, которые прозвучат на спектакле, Майе вдруг пришло в голову добавить к ним одно из стихотворений русского поэта Есенина. И она читала его с большой любовью. В двадцать лет я посещал в Париже курсы некой Лизы Дункан, духовной дочери Айседоры. Именно она показала мне танец с “камешками”, который вошел в нашу с Майей “Айседору”».

Балет поставили, как вспоминала потом Майя, за четыре репетиции. Премьера прошла в Монте-Карло. «Бежар сделал балет как бы в духе 1920-х годов, и в то же время – это абсолютно ново и современно, – рассказывала Плисецкая советским зрителям, которые балет еще не видели. – Это не то, что ставила для себя сама Дункан. Но, тем не менее, веришь, что она могла так “видеть” и так танцевать. <…> Любовь к импровизированному танцу, скорее айседориному, у меня с самого детства. И мой танец – это напоминание, рисунок, силуэт движений Айседоры».

Айседора, был уверен известный балетовед Вадим Гаевский, – продолжение всех сильных, но обреченных из-за этой своей силы и свободолюбия героинь Плисецкой: «В “Айседоре” нам открылся ее танцевальный дух. В идеально простых, легковейных музыкальных формах “дунканистого танца” предстал перед зрителями бурный женский образ Плисецкой – образ женщины, страстно и весело отстаивающей свою свободу, образ актрисы, которая борется за свою мечту. Айседора Плисецкой знает, что она обречена (как это знали Кармен, Анна и все ее героини). Она только не подает виду. Это мужественная женщина и мужественная артистка. Сама Айседора Дункан, по-видимому, была далека от подобных черных мыслей. Если бы она знала, она бы не могла танцевать. А Плисецкая танцует именно потому, что знает». Майя говорила, что в шестнадцать минут «Айседоры» вошла вся «смятенная, мятущаяся жизнь» танцовщицы.

Мне повезло: я видела, как Плисецкая танцует «Айседору» на гастролях в Риге. Я запомнила это навсегда – ее белый хитон, змеиный шарф-убийцу, греческие позы и рот-рупор.

Валерий Лагунов размышляет:

– Я думаю, что Плисецкая – та индивидуальность, которая умела подчинить балетмейстера. Я, например, спрашивал: как вам Бежар? «Ой, я была счастлива, мне было так все удобно». – Смеется. – Бежар – сложный балетмейстер. А «Айседора»? Это же шедевр. Это ожившая Греция. Волосы, этот лик, простота какая-то. Гениальное произведение. Два талантливых художника создали.

Хореограф и балерина настолько «попали» в этот образ, что Плисецкая не избежала соблазна использовать поставленные для нее движения еще раз: если вы посмотрите на то, как танцует (а вернее, какие принимает позы) ее Нина Заречная в первом акте «Чайки», то, несомненно, узнаете бежаровскую «Айседору». Когда мы говорили с Наталией Касаткиной о сотрудничестве Плисецкой и Бежара, она сказала: «Там совершенно другая лексика, но у нее настолько подвижное, настолько богатое тело, богатая пластика. Она все делала, как хотел Бежар, это все было сделано досконально».

Бежар, была уверена Плисецкая (и эту ее уверенность разделяют многие историки балета), – один из великих реформаторов балета ХХ века. Не зря ведь его первая труппа так и называлась Ballet du XXe Siècle – «Балет ХХ века». Вторую он назвал своим именем – оно уже стало важнее века. «Он постоянно развивает себя, – говорила Плисецкая. – Есть балетмейстеры, которые берут старое и делают новое. А есть те, кто делают новое и у него берут. К последним относятся и Бежар, и Баланчин, и Голейзовский. <…> Бежар, на мой взгляд, один из самых крупных художников нашего времени. Он одинаково понимает и балет, и драму, а из синтеза этих двух искусств создает замечательные вещи».

Во многом благодаря сотрудничеству с Майей Плисецкой труппа Бежара смогла приехать на гастроли в Советский Союз. Первые – сенсационные – гастроли прошли в Москве и Ленинграде в 1978 году. Тогда советские зрители и увидели впервые «Айседору» с Плисецкой. Екатерина Максимова и Владимир Васильев танцевали дуэт из балета «Ромео и Юлия», а Васильев – «Петрушку», поставленного Бежаром специально на него. О том, каким сильным было впечатление от тех гастролей, мне рассказывал народный артист СССР, художественный руководитель Большого театра Беларуси Валентин Елизарьев. Он тогда ставил в Минске балет «Весна священная» на музыку Игоря Стравинского, но, увидев спектакль Бежара, был настолько ошеломлен, что отказался от своей работы: боялся, что вольно или невольно повторит какие-то хореографические находки. И вернулся к этому замыслу только в 1982 году.

Через пару лет прошли вторые гастроли труппы «Балет ХХ века», но только в Ленинграде: Бежар не захотел приехать в Москву, протестуя против того, что Министерство культуры отказалось от практически согласованного контракта, по которому хореограф должен был поставить в Большом театре «Девятую симфонию» Бетховена. Советские чиновники продолжали сопротивляться тому, что приводило профессионалов и любителей балета в восторг. А в Ленинграде с участием артистов труппы Бежара сняли документальный фильм, в котором на фоне великолепных дворцов и интерьеров танцуют артисты Бежара и Кировского (Мариинского) театра.

В 1978 году Морис поставил для Майи балет «Лебедь и Леда» на музыку Камиля Сен-Санса (если Лебедь и Плисецкая, то тут или Сен-Санс, или Чайковский) и японскую народную музыку, а в партнеры ей дал своего любимца Хорхе Донна. Что это был за балет! Бежар объединил все легенды – древнегреческую о красавице Леде, которую Зевс соблазнил, обернувшись Лебедем, и японскую – о рыбаке, влюбившемся в вещую птицу. Начинала Плисецкая танцевать в балетной пачке, а в финальных сценах оставалась обнаженной – не в прямом, конечно, а в балетном смысле: в трико телесного цвета. Это было вызывающе сексуально: «Дальше шли такие поддержки, что, загляни товарищ Иванов с советским послом в репетиционный зал, остались бы товарищ Иванов и посол до смерти своей заиками», – посмеивалась Майя в своей книге. Что правда, то правда: с точки зрения советской морали (а мы помним отклики телезрителей на смелую хореографию Валентина Елизарьева в «Фантазии» двумя годами ранее) балет был рискованным, на грани. А иногда и за ней. Но у Плисецкой сомнений не было.

– Она внимала Бежару, открыв рот, – объяснял мне Родион Щедрин, – на все согласна, – смеется. – Понимаете, хоть на голове крутись – согласна. Она ему верила.

– А что нужно, чтобы стать великим балетмейстером, в вашем понимании?

– Я думаю, что нужно вспомосуществование Господа Бога, которое было у Бежара. Я считаю, что это абсолютный гений.

Премьера прошла в Париже. Плисецкая и Хорхе Донн были единственными исполнителями этого балета и танцевали его в Брюсселе, Буэнос-Айресе, Сан-Пауло, Рио-де-Жанейро, Токио и много где еще. Но не в Москве. Советский Союз этого балета так и не увидел: слишком эротический, слишком откровенный.

Следующим балетом Бежара для Плисецкой стала «Курозука» на музыку композиторов Патрика Мимрана, Таиро Маюдзуми и Юга Ле Бара. Майя говорила: «Я очень люблю балет Бежара. Это балет интеллектуальный, философский. Содержательный. Но именно Бежар внес в него мотивы танцевального искусства разных народов мира, разнообразив танцевальную стихию балета и в то же время сохранив его стилистическое единство».

Плисецкая неоднократно признавалась, что всегда мечтала о мистических спектаклях, и «Курозука» – именно такой, мистический: путник, паук, превращения мужчины в женщину, человека в животное… Плисецкая здесь и путник, и паук, и мужчина, и женщина… Так же как и ее партнер Патрик Дюпон, с которыми они постоянно меняются местами и ролями. Так же, как и «Айседору», Бежар поставил этот балет в 1995 году (Майе – только вообразите! – 70 лет) за четыре репетиции. Она удивила всех: себя, Щедрина, Бежара, публику. Она это очень любила – удивлять. «Если что-то получилось здорово, я сама в восторге! – признавалась. – Я умею восторгаться. Я работала с Бежаром, который считает, что со мной очень легко работать».

Их последней совместной работой стала крохотная миниатюра Ave Maya на музыку Баха и Гуно, которую Бежар сочинил буквально за один вечер к очередному Майиному юбилею – 75 лет. Сидеть в директорской ложе, принимать поздравления и танцевальные подношения – не для нее. Ей нужно царствовать на сцене. Бежар ей в этом, конечно, помог. И Щедрин: «Для каких-то вещей Бежара музыку подбирал Щедрин. Не свою, конечно, но он всегда чувствовал, что мне нужно в этот момент. А для Ave Maya вообще сам ноты ему принес. А потом еще и репетировал со мной». Майя, танцующая в свои 75 в серебряных туфлях на каблуках, черном брючном костюме от Кардена (от кого же еще!), с красным и белым веерами – феерическое зрелище. Да здравствует.

Морис Бежар, несомненно, был ее любимым хореографом, который лучше других понимал ее и чувствовал. И она платила ему настоящей творческой любовью: «Бежар – необыкновенно интересный, неординарно мыслящий человек. Он сам себе режиссер, сам себе целая философская система. В его спектаклях, которые, как и всякие другие, могут кому-то нравиться, а кому-то – и не очень, нет самого ненавистного для меня в искусстве – немощи и подражательности». Но он не был единственным зарубежным хореографом, в постановках которого блистала Майя.

Специально для Плисецкой Серж Лифарь возобновил поставленный им в 1950 году балет «Федра» на музыку Жоржа Орика с декорациями Жана Кокто. «В Опера у меня не было ни одной танцовщицы, способной справиться с этой ролью, – говорил Лифарь. – Пришлось ждать 35 лет, чтобы найти Майю».

Серж Лифарь, последний фаворит Сергея Дягилева, знал всех великих балетного мира. Он безошибочно увидел, что Майя – из этого ряда. Он мечтал ставить в Большом: Парижская опера ему покорилась, но какой русский хореограф не мечтает увидеть свое творение на сцене Большого театра! Он на многое был готов для осуществления этой мечты. Годами собиравший внушительный архив документов, связанных с поэтами Серебряного века, тративший все деньги (а богачом не был) на покупку писем А. С. Пушкина на аукционах, он готов был вернуть все это в Россию – только бы ему разрешили поставить в Москве «Сюиту в белом», один из лучших его балетов. Часть предложенных документов милостиво взяли, но работать на легендарной сцене не разрешили. «Сюиту в белом» Серж Лифарь поставил в Парижской опере в 1943 году, когда город был оккупирован немцами. Он был директором Оперы и лично проводил экскурсию по зданию для Адольфа Гитлера. Через два года после окончания Второй мировой войны Франция ему это простила, Советский Союз – нет.

Но Майя в его «Федре» станцевала. Признавалась потом: «“Федра” для меня – великое открытие! Я увидела, как огромно влияние Сержа Лифаря на множество современных известных балетмейстеров, в том числе Ролана Пети и Мориса Бежара. Танцевать Федру можно по-разному. Я поняла, что танцевать сюжет – банально. “Рвать кулисы”, убивать, играть дикую ревность – это традиционно. У каждого исполнителя свой характер. И я шла от другого. Я представляла, как надо делать, но это не значит, что я в голове держу “научный труд”. Что я делаю? Нельзя говорить. Иначе потом я не смогу танцевать».

Александр Фирер, которому Плисецкая это рассказывала в интервью, вспоминает:

– Тогда, кстати, ждали, что такая сейчас будет «Федра»… Все думали: ух, сейчас! Такой темперамент! А Майя Михайловна была, знаете, вулкан, который ждет, и никак не может эта магма выйти, только готовится. Невероятный она создала тогда образ.

Наступило время, когда имя Майи без приставки «великая», а то и «гениальная», не произносили. Но она оставалась неугомонной и ненасытной, и по-прежнему хотела танцевать! И непременно – что-то новое. Время, когда специально для нее это новое ставили хореографы по всему миру, пришло.

Родион Щедрин вспоминал, как однажды в Америке, прямо во время балетного конкурса, в жюри которого была Майя, ей поставил номер Джером Роббинс, обладатель «Оскара» за фильм «Вестсайдская история», много лет руководивший совместно с Джорджем Баланчиным труппой «Нью-Йорк Сити Балет».

– Она его упросила, – рассказывал мне Щедрин, ссылаясь на то, что в Интернете есть эти записи. – Говорит: «Джерри, сделай мне быстро номерок какой-нибудь». И ночью, причем видно, что по кускам, – он показывает, и они танцуют с Сашей Богатыревым. Он показывает – и всё. Размыто снято, как будто прием, а на самом деле просто снято кусками.

Александр Фирер потом вспоминал, что Плисецкая впервые показала в Москве дуэт из «Балета в ночи» Роббинса на музыку Шопена.

В 1988 году, когда Майя Плисецкая возглавила балетную труппу мадридского Национального лирического театра, испанский хореограф Хосе Гранеро специально на нее поставил балет «Мария Стюарт». Антонио Фернандес-Сид на страницах еженедельника АВС писал: «Балет “Мария Стюарт” создан Майей Плисецкой и для Майи Плисецкой, и он сполна отвечает сегодняшним особенностям и возможностям восхитительной танцовщицы-актрисы, поскольку Плисецкая прежде всего трагическая балерина. Она глубока: живут ее тело, кисти, руки – невыразима гармония всех линий и поз, которые перевоплощаются в рисунок и скульптуру». Х. Л. Легаса в газете «Эль-Паис» отмечал то же: «Хосе Гранеро как автор проницателен, эмоционален и обладает театральным наитием: он соразмерил свои фантазии с возможностями неутомимой балерины, опираясь на ее несравненный артистизм и без всякого ущерба для художественной целостности постановки. Заглавная партия в танцевальном смысле скромна, но сотворена в манере Плисецкой. Это так очевидно в поданных крупным планом скульптурных позах, в тонкой и поэтичной игре рук. Поразительная магия актрисы, заполняющей подмостки лишь одним своим присутствием и полностью сливающейся с трагической героиней».

Через два года в Буэнос-Айресе на сцене знаменитого театра «Колон» прошла премьера балета аргентинского хореографа Хулио Лопеса «Реньидеро» («Арена для петушиного боя») на музыку Астора Пьяццолы, который на премьере сам играл на бандонеоне – инструменте, похожем на небольшой аккордеон. Ажиотаж был неимоверным: очевидцы писали, что «дамы в бриллиантах и норковых накидках и их импозантные спутники» вынуждены были смотреть 40-минутный спектакль стоя, уплатив за билеты по 100 долларов.

В круг для петушиных боев Лопес вслед за писателем Серхио де Секко, произведение которого легло в основу либретто, вписал персонажей трагедии Софокла «Электра», перенеся их из античной Греции в Буэнос-Айрес начала ХХ века. Это был балет-танго, но Плисецкая в нем единственная танцевала на пальцах. Восторженные аплодисменты не смолкали пятнадцать минут.

В том же году в Чикаго, куда Плисецкая отправилась на премьеру нового сочинения Родиона Щедрина, она практически экспромтом исполнила с местной труппой балет By Django. Его на музыку певца и гитариста Джанго Рейнхардта, звезды джаза 1930—1950-х годов, поставил Гордон Шмидт. Майя давно хотела танцевать на высоких каблуках под джазовую музыку. Для нее наступило время, когда стали сбываться, кажется, все мечты.

Плисецкая была одной из первых балерин, которая проделала путь, в наши дни почти привычный для великих прим: из классического танца – в модерн. Когда с возрастом становится труднее танцевать на пальцах, но артистическое мастерство растет, модерн для многих становится очевидным выходом. Но каждая ли балерина может быть универсальной, как Плисецкая?

– Я считаю, вопрос совершенно в другом, – говорит Александр Фирер. – У всех ли есть возможность быть универсальной? У каждой танцовщицы – своя физическая природа, свои возможности. И это очень многое определяет. Ведь еще очень важен и масштаб личности. У Майи Михайловны диапазон был запредельный.

– Технический?

– Любой. И трагедия, и юмор – ей было подвластно все. Самый большой диапазон, какой только может быть. Сама она мечтала даже о мистике. Ей хотелось и какой-то комедийный балет, потому что у нее не очень много этого было. И не забудем, что Майя Михайловна сверхмузыкальна. Сверх. Например, Юрий Файер, один из самых знаменитых дирижеров Большого театра, как-то замедлил темп, и Майя Михайловна задержалась в воздухе. Кто еще это может? Или как она говорила: «В оркестре заиграла флейточка, я это должна отыграть, чтобы все услышали, что новый инструмент вступил». Она танцевала «Безумную из Шайо» Джиджи Кочеляну, у Марты Грэм танцевала спектакль Рут Сандени «Фимиам», танцевала Гранера. Майя Михайловна всегда говорила: «И Петипа». И Якобсон, и Горский, и Лифарь, и Роббинс. Алонсо, конечно, Бежар. Я считаю, она соединила и Кармен, и Лебедя, и жизнь, и свет, и Эрос, и Танатос. И, конечно, Ролан Пети, «Гибель розы». Пети говорил, что в этой миниатюре Плисецкую перетанцевать не смог никто и никогда не сможет. Везде она была органична и везде у нее безупречная стилевая интуиция. И это несмотря на то что она всегда свое добавляла. Но, знаете, хореографы принимали, потому что это не разрушало, а привносило.

Кармен. От мечты до памятника. «Карменизация» всей страны

Помните, как Плисецкая кричала Фурцевой, предрекавшей, что спектакль сойдет со сцены после нескольких показов: «Кармен умрет, когда умру я!»? Ошиблась Майя Михайловна, ой как ошиблась! И сама через несколько лет это поняла: «Сначала ругали, а теперь говорят: “Кто сомневался?” Я обожаю “Кармен”. Да, спектакль удался. Сейчас я уже могу сказать: я умру, но Кармен – нет. Это больше, чем я думала». Так и оказалось.

Борис Мессерер, перед премьерой ожидавший и успеха, и скандала, признает сегодня:

– У «Кармен-сюиты» – счастливая судьба. Я иногда в шутку говорю, что состоялась «карменизация» всей страны.

– Сегодня снова у нас популярна «Кармен», – подтверждает Борис Акимов, по-прежнему работающий в Большом театре, сейчас он педагог-репетитор. – Какой-то период его не было, потом его вытащили, потому что он очень удобен: один акт. Балет очень такой симпатичный внешне, так и остался, не потерял современности с точки зрения дизайна. Мессерер очень хорошо это сделал. Он так смотрится сегодня хорошо. И девочки любят. А все-таки нет. Нет! А Майя Михайловна… Это на нее сделано, на ее внутреннее состояние, ее характер, понимаете? Этой Кармен Плисецкой, к сожалению, нет.

Но так можно сказать практически про любого второго исполнителя. Любой человек, часто бывающий в театре (а я бываю очень часто) знает, что уникален не только каждый исполнитель, но и каждый спектакль. Вы можете несколько вечеров подряд ходить на один и тот же спектакль, но всякий раз он будет немного иным – по исполнению и настроению. Это зависит от множества факторов – настроения артистов, их самочувствия, готовности, от станцованности ансамбля – того, как артисты взаимодействуют друг с другом на сцене. Двух одинаковых спектаклей не бывает. И несмотря на то, что «Кармен-сюиту» с Плисецкой в главной роли долго танцевал один и тот же состав исполнителей (Виктор Барыкин подчеркивал, что для Майи Михайловны очень важным качеством было доверие, и в «ее» спектаклях танцевали те, кому она действительно доверяла), все спектакли чуть-чуть да отличались. И если вы посмотрите записи, то увидите и это, и то, что сама Плисецкая преподносила свою Кармен всякий раз немного иначе. Поэтому каждый исполнитель – единственный в своем роде. Если «Кармен-сюита» у всех (ну, или почти у всех) ассоциируется с Плисецкой, значит ли это, что другие балерины не имеют права танцевать Кармен? Если вы ответите «да», то проголосуете за смерть прекрасного балета. Вряд ли Майя этого хотела. «Люблю смотреть этот спектакль из-за кулис, когда в это время танцуют другие», – признавалась она.

Этот балет и сегодня особенный, уверен Виктор Барыкин.

– И с таким удовольствием работают люди! И до сих пор он современно смотрится, потому что находятся какие-то новые краски. В то же время хореография, несмотря на то что это шестьдесят седьмой год – давным-давно, – сморится современно. И зрителю все понятно. Потому что есть взаимоотношения на сцене, есть персонажи. Не просто мальчики и девочки – я хочу, чтобы на сцене были мужчины и женщины. Потому что иначе это смешно смотрится. Я не могу такое смотреть. Были просьбы сделать и в Алма-Ате, и в Казани. Надеюсь, что еще будет время.

– Скажите, а те балерины, которые сейчас исполняют Кармен, не мешает ли им авторитет Плисецкой? И когда восстанавливают балеты, принято ли, чтобы они смотрели, как это делала она? Могут ли повторить или, наоборот, сделать что-то свое?

– Я прошу, чтобы они смотрели, безусловно. К сожалению, записи сделаны, когда Майя Михайловна была уже достаточно в возрасте. А вот верхняя часть – настроение, взгляды, о чем каждое движение… Там все очень взаимосвязано. Вот это реагирование друг на друга… Там столько красок! Каждый раз, возобновляя этот спектакль, я сам для себя открываю какие-то краски. Потому что спектакль фантастический! Я его обожаю. Этот спектакль был одним из моих первых, Коррехидора я сделал. Это была моя вторая афишная роль после Икара в балете Владимира Васильева. Поэтому я очень люблю этот балет, я прошел от кордебалета, потом Коррехидор, а вот закончил уже Хозе. Для меня этот спектакль просто кусок жизни. И кусок хлеба, я вам скажу.

– Сейчас.

– И сейчас, и тогда, потому что мы очень много гастролировали с этим балетом.

Некоторым исполнительницам повезло: с ними поработала сама Плисецкая. Хотя ни педагогом, ни репетитором она никогда не была и никогда к этому не стремилась, признаваясь, что не ее это, не ее. Она хотела только танцевать и творить новое. Мастер-классы, случалось, давала, это да. Но чтобы постоянно, изо дня в день приходить в репетиционный зал и оттачивать движения других – нет, ее стихийной взрывной натуре такое скучно. Виктор Барыкин рассказывает, как однажды буквально затащил Плисецкую на репетицию «Кармен-сюиты» в Мариинском театре, где в это время хореограф Алексей Ратманский ставил свою «Чайку» на музыку Родиона Щедрина:

– Майя Михайловна с Родионом Константиновичем приехали как раз на премьеру, а я делал «Кармен». Ульяна Лопаткина танцевала первый спектакль. И была Катя Кандаурова, прима-балерина. Она тогда молодая еще совсем была. Очень интересная. Рыжеволосая такая же, она мне чем-то Майю напомнила, и после репетиции «Карениной» я подошел к Родиону Константиновичу и попросил: «Хочу забрать Майю Михайловну на часочек, на полчаса, хочу девочку одну показать». И пригласил ее на репетицию к Кандауровой. Это нужно было, конечно, снимать, потому что Майя настолько завелась, когда увидела такой персонаж, который ей…

– Напомнил себя?

– Да, да! И Катя Кандаурова была очень хороша. Она была какая-то такая же стервозная. Что-то там было в характере от Майи Михайловны в Кармен. Поэтому Майя завелась, она столько ей показала, столько подсказала… И Катя благодарила потом: «Ой, спасибо, что Майю привели сюда в зал». Я думал – ну, полчаса, сказал: «Ну, посмотрите, Майя Михайловна, посмотрите, девочка очень интересная». А Майя полтора часа с ней… Потому что такое количество нюансов в этом спектакле.

Репетировала Плисецкая и с Анастасией Волочковой. Хотя потом от понятия «репетировала» сама открещивалась: «Настя меня попросила показать ей, но уже готова была у нее партия. Она выучила. И поэтому она не очень воспринимала то, что я ей сказала. И потом, знаете, одна репетиция. Конечно, уже выученная партия, с одной репетиции ей уже было невозможно объяснять что-то. Я не могу сказать, что я с ней работала». И как будто оправдываясь: «Я хотела ей подсказать какие-то вещи. Ведь Кармен не просто здесь стоит, потому что она хочет красиво ногу показать. Нет. В этом есть агрессия. Она агрессивно смотрит на весь мир. И вот в этой позе, в этой агрессии – весь ее характер. Если просто задрать ногу, это бессмысленно… Я ей сказала: “Насть, не дери так ногу, она ружье держит, а не ногу. Это выстрел. А когда нога вверх – стреляет мимо”. Это только один маленький пример, а все сорок пять минут балета так. Альберто Алонсо поставил все, даже взгляд. Каждое движение – смысл, каждое движение – “почему-то”. Тогда это роль».

Елена Радченко, сама танцевавшая Кармен, но признававшаяся, что делала это исключительно на гастролях («Импресарио требовали!»), а танцевать в театре в России и не рискнула бы, вздыхает:

– Вот делаешь те же движения, что и Плисецкая, вроде как и по облику тоже… Но смотришь – ну детский сад. Ну невозможно ее… Себя посмотришь, потом Плисецкую. Как говорится, две большие разницы. Это говорит о том, какая гениальная Плисецкая. Это не повторить никому. От слова «никогда».

– Можно ведь не повторять, можно попробовать сделать по-другому.

– Вот и пробуют.

Спрашиваю у Бориса Мессерера:

– Вы видели, как другие танцуют Кармен?

– Видел, да. Они, как правило… Майя сказала после того, как увидела одну исполнительницу… сказала примерно: ее не за что убивать. Такой смысл.

В телевизионной программе «Сати. Нескучная классика», когда в гостях у Сати Спиваковой была Майя Плисецкая, они как раз говорили об этом эпизоде. О том, что слова «полюбить эту Кармен можно, а вот убивать не за что» (цитата не совсем точная, но смысл передан верно) принадлежат супруге Бориса Мессерера – прекрасному поэту Белле Ахмадулиной. Сати Спивакова спросила у Плисецкой, правда ли, что это было сказано именно о Волочковой. «Правда», – подтвердила балерина.

Белла Ахмадулина точно знала, что говорила. Вот ее впечатления от Кармен Плисецкой: «Ее объявляет единый влюбленный вздох огромного зала, но и без того ясно, что это именно она, хотя она вступает в свой круг скромно, без восклицательных движений… Та, которая выбрала – любить, пришла сама, не оставила себе ничего… Просияют балетные шествия, огибающие ее сиротскую отдельность, возвысятся стены надменного дома – и везде ей предстоит страдать, а вам – сострадать и прослезиться… Затем спустится танец Рока, световые и музыкальные силы совьются в истребляющее железо, и она падет ниц, обретя искомое совершенство несходства и неблагополучия…»

Самой знаменитой Кармен после Плисецкой стала, пожалуй, Светлана Захарова, которая учила спектакль по записям Майи Михайловны. Эта постановка готовилась как раз к юбилею Майи. На первые репетиции приходил и Виктор Барыкин. А за две недели до спектакля прилетел Альберто Алонсо. «Мастер вошел в зал, мы начали танцевать, но он остановил репетицию и сказал: “Нет, это не то. Я буду делать спектакль, который поставил для Алисии Алонсо”», – вспоминала потом Захарова.

Существуют две авторские редакции: первая – та, что исполнила Плисецкая, вторая – которую Алонсо поставил для Алисии Алонсо, безусловной мировой звезды, многие годы возглавлявшей кубинский балет. Она была женой брата Альберто. А в кубинской труппе более десяти лет работал младший брат Плисецкой Азарий, много танцевавший с Алисией. Вот такие семейные переплетения. Считается, что партия, поставленная для Алисии Алонсо, технически немного сложнее, чем партия, поставленная для Майи Плисецкой.

Театровед Эдуардо Херас пальму первенства отдавал версии, которую танцевала Алисия: «Когда красный занавес поднимается и огни наполняют вращение жизни и смерти – мы видим не только пламенную женщину, мы видим танцующую фурию, которая захватывает нас точностью движений и прекрасной согласованностью с музыкой Бизе. Это – взрывчатая Кармен. Это – выстрел в тишине, я слышал, что так говорили многие. Но это – не чувственная Кармен, наполненная легкостью и волшебством, не насмешница, не страсть, которую воплощает и которой живет на сцене Алисия Алонсо. В этом балете речь идет не только лишь о вопросе техники. Майя обладает техникой в значительно большей степени. Кармен требует от балерины не только точного технического исполнения, но также (больше, чем в каком-либо другом балете Альберто Алонсо) абсолютного владения выразительной способностью, где каждый жест, легкое движение глаз, минимальное вращение тела может выразить чувство страсти, легкости или ненависти. И этого, по нашему мнению, не достигла Майя Плисецкая в полной мере. Предпочитаем Алисию Алонсо в этой страстной и трагической роли. С той же самой безупречной техникой, с той же самой вертикальностью и чистотой на носке, она передает в каждом моменте движения волшебство Кармен, и все это без взрывчатого преувеличения. Адажио, которое Алисия танцует с Азарием Плисецким, достигает в своем выражении небывалого эротического качества, невиданного раньше критиками».

Светлана Захарова, обрадованная, что ей не придется соревноваться с Плисецкой, говорила, как трудно давалась ей эта роль: «Было непросто – все движения уже отработаны, найдены образы, шла работа над партией – и внезапно все нужно переучивать заново! Я переживала, но все получилось удачно. Для меня большая честь и счастье, что сам хореограф “из рук в руки”, “из ног в ноги” передавал мне его таким, каким хотел бы видеть. Очень ценно работать с хореографом, когда он объясняет свои идеи, мысли: что значит то или иное движение, поза, вплоть до поворота головы и взгляда. Спустя несколько лет в Москву в Большой театр приезжала сама Алисия Алонсо со своими артистами с Кубы на концерт в ее честь. Она попросила меня тогда исполнить отрывок из “Кармен-сюиты”. Как раз ее редакцию я для нее и станцевала».

На тех репетициях с Альберто Алонсо присутствовал и Сергей Радченко, которого в Большом театре попросили помочь подготовить нового Тореро.

– Алонсо стал ставить – конечно, все забыл. Спрашивает Соню, свою жену: «Соня, как?» Соня тоже: «Я забыла немножко». «Ну, давай сейчас поставим опять». Опять начал ставить. Другой день репетиции – другое, это забыл, ставит что-то другое, но все интересное. Но это ничего общего не имело. И когда он ставил Тореадора, я, когда пришел на репетицию, станцевал. Мне лет уже было много, но я все равно его станцевал. Он говорит: «А ты не можешь сам станцевать?» Я говорю: ты что, обалдел, мне шестьдесят лет уже, я станцевать не смогу.

– Плисецкая танцевала в шестьдесят, почему нет?

– Она – Плисецкая. Он говорит: «Оставь вот так, оставь. Пусть он (новый исполнитель. – И. П.) танцует то, что ты делаешь». И вместе с тем, когда я смотрел недавно «Кармен-сюиту» из Большого театра, куда-то уходит все. Уходит. Люди не понимают, что за движения были сделаны.

В 2015 году, когда Большой театр готовился отпраздновать 90-летие Майи Плисецкой, она сама составляла программу вечера и называла имена тех, кого хотела бы увидеть. И написала в проекте программы: «Захарова – Кармен». Но за полгода до концерта Майи Михайловны не стало. Творческий вечер состоялся и был именно таким, каким она его планировала. «В тот вечер казалось, что сама Майя Михайловна присутствует в зале – таким особенным был концерт», – говорила Светлана Захарова. Она, конечно, танцевала Кармен – как того и хотела Плисецкая: «Я понимала, что все невольно будут сравнивать мою Кармен с Кармен Плисецкой и в глубине души благодарила Алонсо, что для меня он решил поставить другой спектакль. Меня это освободило от каких-то рамок. Я была совсем другой Кармен и сделала свой образ таким, каким его чувствовала в тот момент».

«Майя». Годы странствий

Пятидесятилетие творческой деятельности Майя Плисецкая отметила тем, что стала художественным руководителем балетной труппы в Римском театре оперы и балета. Конечно, она снова была первой: до этого советские артисты зарубежные балетные труппы не возглавляли. Хотя за рубежом работали, и достаточно активно. Даже ближайшие родственники Майи. Младший брат Азарий Плисецкий более десяти лет работал на Кубе: танцевал с выдающейся балериной Алисией Алонсо, был педагогом-репетитором, ставил. Куба была едва ли не единственной страной в мире, где Майю приветствовали не как всемирно известную звезду балета, а как «сестру Азария». Потом он много лет работал в балете Мориса Бежара. Японский балет своим становлением не в последнюю очередь обязан Суламифи Мессерер – она работала там так долго, что и японский язык выучила. И побег из СССР вместе с сыном Михаилом она совершила, находясь в Японии, и потом много преподавала сначала в США, а потом в Великобритании, где стала Офицером Ордена Британской империи за заслуги перед британской хореографией.

Но одно дело – работать педагогом-репетитором, и совсем другое – возглавлять балетную труппу. Эта работа в первую очередь административная, ежедневно-кропотливая: оценка и понимание возможностей труппы, штатное расписание, выстраивание репертуара, постановка новых балетов. Майя же всегда хотела только одного – танцевать. Снова танцевать. И чтобы с успехом. В 1980-е и далее успех сопутствовал любому ее начинанию. Зрители как завороженные шли на имя. Сейчас много говорят о личном бренде, о том, как его надо развивать, что «имя продает». Но в 1980-е, да еще в Советском Союзе, про бренд, а уж тем более личный и хорошо продающий, ничего не знали. Но Майя Плисецкая была именно человеком-брендом. Ее имя продавало практически все – спектакли, кремы и конфеты.

К тому моменту, когда Плисецкая возглавила балет в Риме, в театре была совсем небольшая постоянная труппа, как вспоминал хореограф Дмитрий Брянцев, которого Майя пригласила поставить «Конька-Горбунка» на музыку Родиона Щедрина: «Человек двадцать кордебалета и от десяти до тринадцати солистов». Когда театр готовил премьеру – объявляли дополнительный набор артистов кордебалета. Они, конечно, профессионалы, но создать единый коллектив из столь разных людей с разным опытом за короткое время крайне сложно: требуются «усилия, удесятеренные в сравнении с нашими привычными условиями работы в театрах оперы и балета». И все это ради спектакля, который покажут шесть-семь раз, а потом он канет в Лету. «Добиваться серьезных художественных результатов в подобной обстановке довольно трудно, – объяснял Брянцев читателям журнала “Музыкальная жизнь”. – Надо обладать выдающимся талантом, непреклонной волей, безошибочной интуицией и творческой энергией Майи Михайловны Плисецкой, чтобы преодолевать столь неизбежные препятствия. В качестве художественного руководителя балета Римской оперы она делает все от нее зависящее, чтобы профессиональное мастерство коллектива неизменно росло, шлифовалось, совершенствовалось».

Плисецкая, задумав поставить «Конька-Горбунка», пригласила не только Дмитрия Брянцева, но и педагогов из Ленинграда: класс давали бывшие солисты Кировского театра Инна Зубковская и Анатолий Нисневич, с артистами репетировала Татьяна Легат. Известный итальянский критик Виттория Отоленги писала, что балет поставили за месяц – невиданный до тех пор срок. Конечно, с большим успехом. Все, что делала в Риме Плисецкая, было успешным: достаточно имени на афише и появления на сцене, иногда хватало одних только поклонов.

В марте 1987 года Майе предложили должность художественного руководителя балетной труппы театра в Лос-Анджелесе. В архиве хранится письмо художественного координатора Пилотного фонда «Балета Лос-Анжелеса» Крейга Минсы. Он предлагает Плисецкой зарплату в 125 тысяч долларов в год и подчеркивает: у Михаила Барышникова в «Американ Балет» такая же. Но эта идея не осуществилась: Майя уехала работать не в Лос-Анджелес, а в Мадрид. Мы ведь знаем, как близка ей была Испания.

Она возглавила балетную труппу Национального лирического театра – Teatro Lirico Nacional. Тут нужно сразу сказать, что классический балет в Испании был не слишком популярен: страна, давшая миру фламенко, предпочитала и любила свое. Но Майя надеялась, что сможет ситуацию изменить. Первого декабря 1987 года состоялась ее первая встреча с труппой, в которой работали шестьдесят артистов. «К нам приехала звезда» – называлась статья в испанской газете. В качестве танцующего художественного руководителя она вышла на сцену 15 декабря в «Гибели розы» Ролана Пети, а потом отправилась с труппой, которую назвала «очень дисциплинированной, совсем юной и больших возможностей» по испанским городам: ее – именно ее! – жаждали видеть Сарагоса, Мурсия, Малага, Валенсия, Бильбао. К восторгу публики, она танцевала «Гибель розы», «Лебедя» и «Айседору». Тут желание Майи, по-прежнему стремящейся танцевать, и администрации, понимающей, что имя Плисецкой гарантирует кассу, совпали.

И, конечно, она хотела показать «Кармен-сюиту» на родине главной героини.

Через полгода после приезда Плисецкой в Испанию прошла премьера – в Гранаде, на открытой и скользкой после нескольких дней дождей сцене. Рикардо Франко и Ганс Тино – Хозе и Тореро – нервничали куда больше, чем Майя-Кармен. Но успех был невероятным! «Майя Плисецкая наделяет героиню своей бурной экспрессией, уверенностью в себе, идущей от понимания того, кто она, и тем, что в течение двадцати лет отшлифовала до безупречности свою роль… Два гастрольных турне по стране в один год, кажется, стали живительным кислородом для легких Лирического театра, поданным новым руководством», – писала крупнейшая испанская газета «Эль-Паис». Испанцы приняли не только Кармен Плисецкой, но и свою обновленную балетную труппу, которая совершила два гастрольных тура по восьми городам за год. В Испании заговорили об «эре Плисецкой».

В это же время работать в мадридский театр по приглашению предыдущего руководителя балетной труппы Рэя Барра приехал младший брат Майи Азарий (о чем в ее книге ни слова). Азарий пишет, что, несмотря на то что «лицом балета, конечно, была Майя», назвать ее полноценным руководителем было сложно: «Она не воспринимала должность всерьез и хотела только танцевать, а не просиживать часами в бюро, занимаясь административными делами. Поэтому вся техническая часть лежала на нас: составы исполнителей, репетиции, классы… Такие руководители, как Бежар, Пети, Ноймайер, постоянно находились в репетиционном зале и держали под контролем весь рабочий процесс. А Майя улетала к Щедрину, потом возвращалась, снова улетала на какие-то гастроли и опять возвращалась в Мадрид. Она не могла запомнить точного порядка движений, и каждая репетиция под ее руководством – экспромт».

Борис Акимов объясняет это просто:

– А потому что для нее больше ничего не было. Было одно – сцена и танец. Танец и сцена. Это ее путь. Она ведь ничем больше не занималась.

– Даже когда была руководителем балета в Риме, Мадриде…

– Там не получилось ничего. Понимаете, надо особый склад ума иметь и усидчивость, чтобы руководить. Другая энергия должна быть.

В интервью Урмасу Отту в 1989 году Майя жаловалась, что ее официальная зарплата в Мадриде была восемь тысяч долларов в месяц, но она, как обычно, сдавала их в Госконцерт, а он выплачивал суточные: «Это как оброк. Я едва свожу концы с концами! Но все равно интересно, творчески интересно! В Москве творчеством и не пахнет».

Майя прекрасно понимала, что она – витрина мадридского балета, что ее имя на афише – гарантия успеха любой постановки. Театр между тем жил своей жизнью: хореографы ставили балеты, труппа репетировала не с Майей, а она с гордостью писала: «Мы разучили и показали публике балеты Фокина, Баланчина, Бежара, Мендеса, Альберто Алонсо. И старую классику – отдельные акты из “Лебединого”, “Раймонды”, “Пахиты”». По приглашению Монсеррат Кабалье Плисецкая принимала участие в постановке хореографических сцен в опере-балете Дж. Пуччини «Виллисы». «В Испании Майю носили на руках, – признавал Азарий Плисецкий. – К тому же она сама участвовала в спектаклях, вызывая у публики неизменный восторг».

Вершиной первого года Плисецкой в Мадриде стал поставленный для нее Хосе Гранеро балет «Мария Стюарт» на музыку Эмилио де Диего и Виктора М. Мартина Рубио. На премьеру 19 ноября 1988 года (аккурат к 63-летию балерины, она всегда предпочитала подобные подарки всем остальным) пришла королева София и, кажется, все музыкальные критики Испании. «Плисецкая, помимо всего, великая трагедийная актриса, глубокая и проницательная исполнительница, которая живет на сцене телом, плечами, руками; невероятная гармония ее фигуры, от головы до кончиков пальцев, с линиями, которые в любой момент движения могут быть воплощены в произведение искусства. Все ей подвластно. Урок и пример высочайшего мастерства!» – восторгалась крупнейшая испанская газета АВС. Пресса захлебывалась от восторга: не труппу фламенко, а классический балет Мадрида пригласили выступить в Японии, Израиле, Италии и Южной Америке. Надо смотреть правде в глаза: чтобы непременно с Плисецкой, чтобы она сама танцевала. Она – с удовольствием.

В 1990 году Майю на посту художественного руководителя балетной труппы Национального лирического театра сменил Начо Дуато, называвший Плисецкую в числе своих самых любимых балерин: «Она – великая танцовщица, удивительная личность. Какие потрясающие руки!» Они познакомились у Мориса Бежара. Но Майя – не единственная представительница династии, с которой довелось работать известному испанскому хореографу. Он учился у Азария Плисецкого и говорил, что тот «был очень хорошим педагогом». А в 2011 году Дуато начал работать в Михайловском театре Санкт-Петербурга, где главным балетмейстером в то время был Михаил Мессерер – двоюродный брат Майи, сын Суламифи.

Начо Дуато не просто сменил Майю – он кардинально изменил репертуар: «Конечно, я полностью поменял эстетику труппы. На противоположную. Майя Плисецкая хотела в Испании ставить классические балеты, но, думаю, для этого нужно много времени, не годы, а десятилетия, и начинать надо со школы». Поэтому под руководством Дуато в Мадриде стали танцевать спектакли современных хореографов: Матса Эка, Иржи Килиана, Охада Нахарина, Уильяма Форсайта. Майя осталась легендой.

В 2005 году, когда Плисецкая уже 15 лет не руководила испанским балетом, впервые в истории самой престижной национальной премии Испании – премией Принца Астурийского – решили отметить классический балет как самостоятельный вид искусства. И наградили Майю Плисецкую и Тамару Роха – солистку лондонского театра «Ковент-Гарден». В гала-концерте по этому случаю Плисецкая станцевала Ave Maya, которую поставил для нее Бежар.

В 1994 году Майя, уже ставшая легендой, дала свое имя и энергию новому Международному конкурсу артистов балета, который одним своим появлением вызвал немалый скандал. Но Майе к скандалам не привыкать. Одна из статей о конкурсе так и называлась – «“Майя-94” – великолепный скандал».

Абсолютно московская балерина, которой всегда была Плисецкая, проводит конкурс имени себя в Санкт-Петербурге, а ведь московская и петербургская хореографические школы всегда были заклятыми конкурентами. Тогда почему там? Давайте сразу вынесем за скобки разговоры о том, что конкурс должен объединить и даже примирить эти две школы. Это официальная версия, но люди, выросшие в Советском Союзе, понимают, в чем дело. Правда в том, что Юрий Григорович ни за что не позволил бы Майе Плисецкой организовать конкурс в Москве, где начиная с 1969-го, каждые четыре года проходит знаменитый на весь мир и очень престижный Международный конкурс артистов балета. С 1973 года его председателем и художественным руководителем является Юрий Григорович.

Перед началом первого конкурса «Майя» балетовед Вадим Гаевский прямо назвал его конкурентом московского, «ставшего фарсом, а временами преступным фарсом». Почему это сказал именно Гаевский, понятно: когда-то по указанию Григоровича книга «Дивертисмент», в которой балетовед посмел покритиковать всесильного в то время Юрия Николаевича, стала библиографической редкостью: почти весь тираж в десять тысяч экземпляров был уничтожен. Забегая вперед скажу: состоится всего три конкурса «Майя», а московский Международный конкурс артистов балета в 2022 году будет полностью посвящен творческому наследию Юрия Григоровича, по-прежнему председателю жюри. Жизнь иногда ставит такие спектакли, которые никакому режиссеру не под силу.

Оргкомитет конкурса возглавлял мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак – именно он пригласил Майю в Северную столицу. Предполагалось, что гала-концерт с участием победителей пройдет на сцене Мариинского театра. Но Григорович и главный балетмейстер Мариинки Олег Виноградов, вслух усомнившись в необходимости проведения еще одного конкурса артистов балета, сцену театра не дали: мол, в это время там будет проводиться ремонт планшета (пола). В самый последний момент на попятную пошла и Вагановская академия, с которой была договоренность о проведении репетиций и классов. Причину назвали ту же – ремонт. Особую пикантность этому эпизоду придавало то, что член жюри конкурса, известный балетмейстер-новатор Игорь Бельский, был в то время художественным руководителем академии. Артистов Большого театра среди конкурсантов не было, из Мариинского – только один. Участвовали 35 танцовщиков. Немного.

Председателем жюри стала, конечно, сама Майя Плисецкая, она же формировала жюри. Собирая звездную команду, обратила особое внимание на то, чтобы в ней не было педагогов и иных руководителей конкурсантов. Вадим Гаевский московский конкурс упрекал именно в этом: что победителей там определяют в зависимости от авторитета педагогов, в классе которых подготовлены конкурсанты. У Плисецкой было по-другому: жюри выставляет баллы каждому участнику, они суммируются, выигрывает тот, у кого больше баллов.

В первом туре конкурсанты исполняли классику, в третьем – номер из репертуара Майи Плисецкой. Во втором нужно было танцевать современную хореографию, но не любую. Номер должен быть поставлен на музыку Бизе – Щедрина к «Кармен-сюите». На втором конкурсе, который прошел в 1996 году, нужно было ставить на музыку к «Анне Карениной», на третьем (1998) – к «Коньку-Горбунку». Член жюри, известный композитор Андрей Петров говорил: «Плисецкая делает еще один шаг против течения. Конкурс ее имени может стать очень важным для мировой хореографии: он побуждает к постановке новых номеров, к творчеству. Это не соревнования по прыжкам или фуэте – речь идет о поисках нового и решительном отрицании того в балете, что отжило. Думаю, что с Майей Михайловной мы завершим этот конкурс достойно, молодые артисты осуществят свои мечты, а паутина, которой сейчас несколько опутаны наш балет и наши конкурсы, спадет, и мы увидим гамму красок, характерную для настоящего искусства».

Разговариваю с победителем первого конкурса «Майя» в номинации «Лучший дуэт» Виталием Бреусенко.

– Что Плисецкая говорила о вашем номере?

– Оригинальность. Абсолютная оригинальность. Все необычно, все непривычно, выходящее за рамки нашего понимания классического балета. Мы босиком, раздетые. На музыку, конечно, накладываются определенные визуальные стереотипы. Вот она отметила, что – да, это интересно. У Эгле Шпокайте был номер: Хозе – спецназовец, Кармен – девушка легкого поведения. Он после боевых действий, они встречаются, между ними завязывается истинное чувство… Интересного было много всего. Мы так расширили свой кругозор по поводу Кармен в этом конкурсе. Мы еще молодые были, абсолютно не избалованные какими-то новшествами в хореографии. У нас только классика, классика, а здесь, конечно, увидели очень много всего, и многие даже ушли из классики больше в современный танец.

– После конкурса?

– Да, да.

– Это был 1994 год, слом эпох, когда Советский Союз закончился, и пришла современная хореография, и все можно увидеть. И поехать можно везде.

– Абсолютно. Свобода полная. Очень много гастрольных поездок. Очень много возможностей выехать, приглашений. И очень много открылось дорог и путей для того, чтобы танцевать не только классику, но и современную хореографию. Майя Михайловна акцентировала именно на оригинальности. Ну, еще раз станцуешь классику – и все понятно. А здесь именно пошли все ребята хореографы своим современным путем и в разных стилях – неоклассика, современный танец, контемпорари. Вообще этот конкурс очень большой толчок дал тем, кто в нем участвовал. Очень большой. И иностранцы, которые приехали, и русские, и литовцы, и украинцы. Очень многие приобрели хорошую путевку в балетную жизнь.

– Потому что Плисецкая?

– Безусловно. Майя Михайловна сыграла очень большую роль. Одноименный конкурс, он широко был освещен. Плюс Пьер Карден, который был патроном. Потом он пригласил нас в Париж, мы выступали на его сцене, на Елисейских Полях.

– Вас – победителей?

– Всех победителей, лауреатов, награжденных специальными призами. Мы выступали в его театре. Небольшая сцена, больше как подиум, но они ее расширили. Мы дали там несколько концертов. Он тоже патронировал нас, мы очень много общались. Он был безумным поклонником Майи Михайловны. Ну, и потом мы все разлетелись по своим странам. Меня потом очень много приглашали с этим номером. Плисецкая уже была президентом Имперского Русского балета Гедиминаса Таранды. И я с ним очень часто выступал. Майя Михайловна тоже участвовала: перед каждым выступлением полонез широкий, представление, она выходила на сцену в красивом платье от Кардена. Мы, все ребята, которые танцевали, ее выводили. Достаточно хорошую жизнь дал конкурс всем, кто участвовал.

– Она общалась с конкурсантами?

– Практически нет. Я не видел, чтобы она приходила. Ее терзали налево, направо, ей было очень сложно. Она приходила на все просмотры. Контакта на этом конкурсе не было. После мы уже общались, как коллеги много проводили времени на гастролях. Она мне даже подарила свое сценическое кольцо – печатку, она и мужская, и женская. Она у меня как реликвия лежит, для меня она более ценная, чем любой бриллиант.

И все же главным скандалом 1994 года для Плисецкой стал не конкурс «Майя», а «Я, Майя Плисецкая» – книга-автобиография. Наталье Крымовой, жене режиссера Анатолия Эфроса, Майя рассказывала о новых временах и нравах: «Художнику, актеру, тому, кто всем виден, придумывают имидж, одним – хороший, другим – плохой. А это как клевета: никогда не отмоешься. Теперь считается, что если, допустим, музыканту не давали играть, зажимали, именно его теперь надо поднять. Но ведь многим не давали потому, что они просто бездарны! <…> В России все заполитизированы, и потому интересны только мученики. Кого не мучили, тот никому не нужен. Какое странное смещение ценностей, да?» Да. А вдруг это – одна из причин, почему сначала Галина Вишневская, а потом и Майя Плисецкая написали свои скандальные бестселлеры? О КГБ, чиновниках и власть имущих в них едва ли не больше, чем о творчестве. «Утверждать свою свободу в рабской стране, демонстрировать независимость сонму восторженных почитателей – особое наслаждение, мучительно сладкая миссия, – написала в статье “Нате. Ешьте” после выхода книги известный балетный критик Татьяна Кузнецова. – КГБ, этот монстр, поединку с которым Плисецкая отдавалась так яростно, в книге играет роль многоликого, постоянного партнера. Если бы его не было – стоило бы придумать. <…> Великолепная женщина, с детства наделенная стихийным даром поступать так, как хочется, и говорить что заблагорассудится, просто не может представить, сколько врагов нажила оттого только, что оставалась столь дерзостно-независимой. КГБ к ее природе отношения не имел».

Сначала Плисецкая планировала издать книгу в Америке. В архиве сохранилось несколько писем того периода. Вот в сентябре 1993-го она пишет переводчице на английский Нине Букс: «Меня одолевают предложениями печатать книгу по-русски в Москве. Я почти склонна. Хотя, конечно, лучше начинать с Америки». А в декабре двоюродному брату Стенли Плезенту: вот, мол, наконец-то закончила книгу, предложений издать ее в России много, но в контракте со Стерлингом Лордом есть пункт о том, что американское издание должно выйти одновременно с изданием на русском языке. Да вот незадача: контракт с господином Лордом был подписан 10 февраля 1992-го, и за почти два года он так и не смог найти издателя. И Майя кричит Плезенту: «Я хочу расторгнуть наш контракт. Как я могу это сделать? Идея с господином Лордом была твоя – пожалуйста, помоги! Я не хочу терять время с российским изданием (россияне обещали издать мою книгу за шесть месяцев)».

Книга «Я, Майя Плисецкая» вышла в 1994 году в России огромным по тем временам тиражом – 50 тысяч экземпляров. И мгновенно стала бестселлером. Выдержала более десяти изданий в России, переведена на многие языки. «У Плисецкой длинные руки и долгая память. Каждый, кто читал ее автобиографию, может убедиться в этом. Она из семьи расстрелянных, а это лучшее средство от гражданского склероза. Плисецкая многое поняла, но ничего не простила – ни режиму, ни Большому», – писал легендарный журналист-международник Мэлор Стуруа в «Известиях».

Сама Майя говорила так: «Я не стремилась отомстить. Я хотела справедливости. Зло должно быть если не наказано, то, по крайней мере, названо. Еще хотела рассказать, что на самом деле происходило в моей жизни, а что – нет. Чтобы уже не было никаких домыслов. <…> Писала точно, как было, и не думала о том, кому написанное понравится, кому – нет. Будут и те и другие. Мною руководила правда – это было главное. <…> Я устала отбиваться от неправд, от большой и малой лжи вокруг меня». Но была вынуждена это делать всю жизнь. Ей придется написать еще одну книгу.

Главной темой второго Международного конкурса артистов балета «Майя» стала музыка Родиона Щедрина к «Анне Карениной». Плисецкая по-прежнему ждала «от конкурса прежде всего новой хореографии»: «И вообще всего нового, что могут показать молодые танцовщики. Пусть покажут, что хотят. Я ничего не навязываю. Мне просто интересно, насколько свежо могут мыслить молодые танцовщики. Я готова к тому, что увижу не столько Анну, сколько некую ассоциацию с ней». Щедрин надеялся, что не увидит «много подражаний Майе»: «Ее Анна неповторима. Может быть, сегодня я увижу еще кого-то, кто западет в душу так же сильно». При этом понимал, что жюри предстоит непростая работа: «Восприятие у всех разное. Так что я бы не стал особо рассчитывать на единодушие жюри. Дай бог, чтобы Майя с ними управилась. Ей будет трудно: одна среди мужиков, которые говорят на разных языках».

Но «мужским» оказалось не только жюри, но и весь, по словам известного французского хореографа Пьера Лакотта, конкурс: «Балерины показались мне слабее». Известный французский критик, главный редактор журнала Les Saisons de la Dance («Сезоны танца») Андре Филипп Эрсен пояснил более развернуто: «Раньше считалось, что мужчина в балете – это не эстетично, это оскорбляет взгляды. Я так не считаю и рад, что мужчина превратился из носильщика и подпорки в полноправного партнера. Но говорить о том, что балет становится мужским видом танца, я бы не стал. Просто на этом конкурсе случайно оказалось больше сильных танцовщиков, чем балерин. Вот и все». Плисецкой оставалось только согласиться: «Да, конкурс получился мужским. Кроме того, я, знаете ли, не очень обрадована результатами. У нас в жюри возникли серьезные разногласия, которые я не смогла уладить. Я ни разу не воспользовалась своим правом дополнительного голоса, которое есть у меня как у председателя жюри. Боюсь, что с некоторыми членами жюри я распрощаюсь навсегда. Первый тур меня порадовал, так что я даже не хотела, чтобы кого-то отсеивали. Во втором туре тоже было много интересного. А вот третий… Ну что это было? Конкурс на лучшее исполнение вариации Базиля? Ведь из тринадцати участников семь танцевали “Дон Кихота”. Да, я бы кое-что изменила в награждении. Отдала бы кое-что кое-кому другому. Но ведь я не одна решала».

Золотую медаль второго конкурса «Майя» выиграл солист Мариинского театра Вячеслав Самодуров, станцевавший поставленную Юрием Петуховым миниатюру «Постскриптум» – «монолог Вронского, преследуемого кошмарным видением гибели Анны». Сейчас Самодуров – художественный руководитель балетной труппы Екатеринбургского театра оперы и балета.

Но для конкурса это уже было началом конца, хотя Алла Шелест еще говорила: «Я думаю, что этот конкурс со временем станет одним из самых авторитетных в балетном мире. Во всяком случае, у него есть для этого все: хорошие организаторы, компетентное жюри, талантливые участники. И Майя – душа этого конкурса и его главная движущая сила».

И все же одной движущей силы, даже такой мощной, как Плисецкая, оказалось мало. Время изменилось: не было уже Советского Союза, не было государственных средств, многие творческие вопросы упирались в деньги. Хотя, убеждала Майя, деньги всегда решали если не все, то очень многое: «Например, вот эти голые костюмы, обтяжка трико. Баланчин начал это первый, потом перенял молодой Бежар. Баланчин сказал – вы думаете, что это модерн, что я хотел, чтобы они были голые? Да у меня просто нет денег на костюмы! Все. И так родился модерн. И у Бежара не было денег на костюмы, когда он начинал. Надел трико и пошел. А все думают: ах, какой модерн… Просто видно балетное тело, не пропадают движения. А когда на тебе слишком много надето, пропадают прыжок, шаг, гибкость…»

Для конкурса «Майя» денежный вопрос стал почти катастрофой. Артистический директор конкурса Владимир Чернин объяснял: «Обычно конкурс спонсировался следующим образом: половину давали спонсоры, половину – Министерство культуры России. Наш конкурс федерального значения, и его проведение было заложено в бюджет министерства. В среднем такой конкурс стоит 350 тысяч долларов США». Нужной суммы не было. Плисецкая записывает в дневнике: «Нервозность из-за экономической ситуации. Президент выделил из своего президентского Фонда недостающий миллион рублей (14-го числа подписал). Бумага три дня лежала у министра финансов на столе, и дальше три дня у его зама. До сих пор ничего нет. Мы заняли в долг у финнов, чтобы вручить премии. Так работает страна. Мы не заплатили еще Александринскому театру, уезжающему на гастроли». Владимир Чернин говорил о долгах в 160 тысяч долларов США: «Перспективы очень мрачные. Мы можем оказаться банкротами. И с конкурсом “Майя” будет покончено».

Третий конкурс действительно оказался последним.

Через два года, когда ее спросили о судьбе «Майи», Плисецкая честно, с горечью призналась: «Его больше не существует». На вопрос, вела ли она переговоры с Министерством культуры о возобновлении, сказала: «Нет, не вела. Я больше не хочу этим заниматься. Эта роль оказалась мне не под силу».

И все же один раз – как минимум один – надежда на то, что конкурс возобновится, промелькнула. В архиве Майи Плисецкой есть письмо от 6 октября 2008 года, адресованное тогдашнему директору Госконцерта Александру Краутеру: «Была бы рада возрождению конкурса “Майя” и проведению его один раз в два года, как это было до 1998 года. Организация конкурса Госконцертом является, по моему мнению, залогом его успешного проведения, как, впрочем, всех остальных проводимых вами акций». Но чуда не случилось – конкурс не возродился.

В 1990-х Плисецкая, переехав вместе с Родионом Щедриным в Мюнхен, продолжала гастролировать: ее приглашали танцевать по всему миру. Многим артистам, которые попали в ее «обойму» после конкурсов «Майя», повезло: они танцевали на одной сцене. Племянница Анна Плисецкая рассказывала: «Она много работала по контрактам. Импресарио требовали еще и еще, публика шла на нее в любом виде: хоть руками танцуй, хоть просто выйди, но будь! Она устала. И вообще была пассивна. Любой творческий человек ждет, когда ему позвонят. Это привычка из советского прошлого. Майя говорила: “Я уже ничего не хочу, мне уже ничего не надо”. Она хотела слушать музыку, ходить на концерты, общаться. Майе было скучно сидеть в Мюнхене. В отличие от Родиона, который прекрасно владеет немецким, она не знала ни слова. В этом плане она была совершенно беспомощна».

Валерий Лагунов говорит о том же:

– Она за границей жить очень не хотела. В Мюнхене жила, потому что Щедрин, там его дела композиторские. Ей это не нужно, она совершенно русский человек и любит родину, ни на одном языке не говорит. И не надо, и не хочет. Она мне звонила, по полтора часа разговаривала. Щедрин войдет, Майя: «Он пришел». Я говорю: все, будьте здоровы. Скучала очень.

В мае 1996 года в Нью-Йорке прошли «Майя Плисецкая-гала», в которых она танцевала отрывки из «Айседоры», «Итальянское каприччио» Чайковского, «Лебедя». В концертах принимали участие артисты «Нью-Йорк Сити Балет», Большого, Мариинского, Гамбургского, Имперского русского (Гедиминаса Таранды) театров. Это были десятые с первого приезда в 1959 году гастроли Плисецкой в Нью-Йорке. В интервью перед гала-концертами она честно призналась, что ее разрывают два противоречивых чувства – радость и страх. «Радость танца и страх, что зритель начнет сравнивать нынешнюю Плисецкую, которой в ноябре прошлого года исполнилось – страшно вымолвить – 70 лет, с той, царствовавшей, – писал в “Известиях” Мэлор Стуруа. – Да, время беспощадно. Плисецкая сражается с ним отчаянно, отступая незаметным шажками, как говорят военные, на заранее подготовленные позиции».

Сравнивали с «той, царствовавшей» и нынешней не только в Америке – везде и все, кто помнил и видел. Сравнение было очевидным. В архиве Плисецкой хранятся наброски к книге об Анатолии Эфросе, которую писала его жена Наталья Крымова. Этот фрагмент отправил Майе Михайловне сын Крымовой и Эфроса Дмитрий, сопроводив запиской почти извиняющейся: мол, несмотря на некоторые резкие высказывания, мама всегда относилась к вам с большим уважением. Наталья Крымова говорит без обиняков: «Она живет сейчас вместе с Щедриным в Мюнхене. Но в Россию иногда приезжает. Возглавляет конкурс “Майя”, организованный в Петербурге, стала главой Имперского балета, где теперь танцует вместе с Тарандой… Меня несколько удивило, что в концерте этого Имперского балета исполняется то же “Болеро” Равеля, которое когда-то гениально сделал для Плисецкой Морис Бежар, но теперь оно поставлено Тарандой вне всякой художественной мысли, как некая абстрактная экзотическая картина, и Плисецкая к этому относится довольно равнодушно – она в “Болеро” больше не танцует. <…> Сегодня Майе Плисецкой 72 года. И на множественные слова о том, что “надо честь знать, нельзя танцевать с каким-то Тарандой, пора уходить со сцены”, – иногда я не знаю, что ответить. Действительно – с Тарандой нельзя. А насчет того, что пора уходить, – и вовсе молчу. Потому что многие давние наши поклонники Плисецкой отвернулись от нее. Нынешние ее концерты эти люди если и посещают, то лишь из вежливости или по прямому ее приглашению». Как это было трудно осознавать Майе, когда-то столь великолепной.

Преданный друг Валерий Лагунов вспоминал:

– Она обижалась, ведь после того, как она переехала туда (в Мюнхен. – И. П.) жить, все уходило, уходило. «Кармен-сюита» не шла. Она мне звонила и говорила, «мне так неприятно, что “Кармен-сюита” не идет, такой полезный спектакль для балерин». Когда она ушла из жизни, стала «Кармен-сюита» идти. При ней не было. Но в Ленинграде Гергиев делал все время спектакли Щедрина. Они дружили, там и оперы были его, и балеты. В Москве ничего. Не любят, понимаете, таланты, завидуют.

После выхода книги «Я, Майя Плисецкая» балерину донимали: продолжение следует? Признаваясь, что написать книгу самой было «потруднее, чем танцевать всех лебедей, вместе взятых», она через три года говорила категорично (что хорошо умела): «Продолжения не будет. Тем более что кошмаров вроде преследований КГБ или запрещений моих спектаклей я в последние годы не переживала. Одними же радостями внимание читателей не удержишь. А скуку вызывать я не хочу. И слава богу, вот такой реакции не было ни у кого. “Мало кому понравится” – был и такой отзыв на мою книгу. Имелись в виду “заинтересованные” лица. И на самом деле обиделись и те, кому от меня досталось, и многие из тех, кого похвалила, – им показалось мало, а больше всего – те, кого “забыла” упомянуть». А в дневнике сетует: «Написав книгу, я решила, что ответила на все вопросы. Ничего подобного. Только после книги они и появились. Странно очень. Задают вопросы, на которые полностью отвечено. Хотят услышать то же самое? Или совсем другое? Почему-то обидно». И через одиннадцать лет после первого издания: «Книга точно выражает время, о котором я писала. Любое вмешательство может только разрушить ее. И даже продолжать – просто нельзя. Книга в России выходит уже восьмым тиражом, переведена на четырнадцать языков, сейчас переводится на китайский. Возможно лишь какое-то обстоятельное послесловие, которое меня уже попросили сделать издатели. Я подумаю об этом».

В 2007 году вышла вторая книга Плисецкой «Тринадцать лет спустя», в которой она рассказала и про конкурс «Майя», и свела счеты с Гедиминасом Тарандой и со всеми другими, с кем считала нужным свести. Из большинства своих конфликтов Плисецкая вышла победительницей: мир предпочитает ее версию событий. «Знаете, я вообще за тех, кто победил, кто занял первое место. Может, это и плохо, но я – такая», – говорила еще в 1976 году.

Кармен. От мечты до памятника. Памятник

На улице Большая Дмитровка – самой, пожалуй, театральной в Москве: здесь и Новая сцена Большого театра, и театр Оперетты, который раньше был филиалом Большого, и на его сцене много танцевала Плисецкая, и Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, – на месте снесенного дома № 14 есть небольшой сквер. В 2013 году на стене выходящего в сквер здания появился большой мурал знаменитого бразильского уличного художника Эдуардо Кобры (творческий псевдоним Карло Эдуардо Фернандеса Лео). В списке его самых известных работ мурал назван «Балерина», но всякий, кто его видел, понимает: Плисецкая. Журналист Николай Ефимович, друживший с Майей Михайловной и Родионом Константиновичем, автор книги «Рыжий лебедь. Самые откровенные интервью великой балерины» (на ее обложке как раз этот мурал), рассказывал, что Плисецкой очень нравился этот уголок Большой Дмитровки. И всякий раз, когда они со Щедриным прилетали в Москву из Мюнхена, где жили последние годы, они приходили сюда. Кобра нарисовал Плисецкую Лебедем, но по-бразильски ярко. «Я прямо обалдела, когда увидела этот портрет!» – призналась Плисецкая Ефимовичу.

В 2015 году, когда балерины не стало, скверу дали ее имя – это казалось очень естественным. И когда Родион Щедрин стал думать о том, чтобы поставить памятник жене, места и искать не нужно было: конечно, здесь, на самой театральной улице Москвы, в сквере ее имени.

И автора для памятника искать не пришлось. Челябинский скульптор Виктор Митрошин с Майей Плисецкой был не просто знаком – уже создавал ее скульптурные портреты. И статуэтку-приз для балетного конкурса «Майя» делал именно он. Плисецкая посвятила Митрошину в книге «Тринадцать лет спустя» главу, в которой рассказала, как пришла однажды в Париже на выставку малоизвестного российского скульптора. И как поразило ее тогда, что талантливый «уральский мужик» без знания языков на собственной машине привез во французскую столицу свои работы, и Париж, как утверждала Плисецкая, «ахнул». Она любила такие истории, и симпатия к «уральскому мужику» возникла сразу. А где симпатия, там и дружба. Через какое-то время, когда они снова встретились, Плисецкая спросила: «Не хотели бы создать мой скульптурный портрет?» Митрошин ответил: «Давайте. Но с условием: сделаю, как сам вижу». Обещала не вмешиваться. А когда портрет был готов, сказала: «Скульптурный портрет Виктора Митрошина “Майя” кажется мне одной из самых удачных работ современных художников. Я прочитываю свой характер. Острые углы его. Порывистость, которой я накликала столько забот на свою голову. Даже судьбу свою вижу. И балетное призвание… Словом, схожесть очевидна. Но очевиден и острый глаз скульптора. Его темперамент. Воля. Божий дар».

В 2013 году позвонила: «Витюша, листаю твой буклет, что-то ты давно с меня ничего не лепил», – вспоминал Митрошин, признавшийся балерине, что как раз хотел сделать ей подобный подарок. «А она: “Ну вот и начинай. Приедешь на день рождения и эскизик с собой прихвати”. Когда показал ей эскиз настольной статуэтки “Кармен”, она говорит: “Пожестче надо, пожестче”. “Стерву, что ли, из Кармен сделать?” – спрашиваю. Она кивнула: “Да, да, да! Вот стерву и сделай!” В итоге эту статуэтку я готовил как подарок к 90-летию Плисецкой. Начал делать в бронзе за год до ее кончины, когда ничто не предвещало ее ухода. Равных ей не было и не будет».

Эта статуэтка и превратилась потом в памятник, создание которого инициировал Родион Щедрин. Его инициативу поддержало Министерство культуры. Финансировал создание памятника фонд Алишера Усманова «Искусство, наука и спорт», а скульптор Виктор Митрошин в память о дружбе с великой Майей отказался от гонорара.

Родиону Щедрину памятник понравился, он лишь обронил на открытии: «Лучше бы она просто была жива!» Когда со скульптуры слетело покрывало он, внук священника, перекрестился, долго всматривался в лицо своей Кармен-Майи-Музы и сказал: «Я хочу помечтать, чтобы со временем сквер превратился в место встреч молодежи, чтобы здесь назначались свидания. Хотелось бы благоустроить сквер, высадить сирень здесь».

Почему сирень? Возможно, поэтому:

В ее имени слышится плеск аплодисментов.

Она рифмуется с плакучими лиственницами,

с персидской сиренью,

Елисейскими Полями, с Пришествием…

За много лет до того, как Майя вернулась в Москву памятником, эти слова написал поэт Андрей Вознесенский, страстный поклонник ее искусства и друг. «А она умела дружить, как никто», – сказал художественный руководитель Мариинского театра Валерий Гергиев, на несколько часов прилетевший из Санкт-Петербурга на открытие.

– Я безумно рад, что поставили этот памятник, – говорит Валерий Лагунов. – Молодец Щедрин. Спасибо ему, низкий поклон. Туда я всегда приношу цветы в ее день рождения.

– Знаете, я не люблю говорить «гениальная», «потрясающая», «изумительная», – задумчиво произносит Наталия Касаткина. – Я это называю – единственная. Плисецкая единственная такая. Это единственный балет, и Альберто Алонсо единственный такой балетмейстер.

Кода

Легенда

Когда в самом начале 1990-х Майя Плисецкая и Родион Щедрин уезжали жить в Мюнхен, Майя сказала в сердцах: «У меня здесь не осталось ничего, даже хороших фильмов с моим участием. Как назло, почти все абсолютно бездарные. Лучше бы осталась просто легенда». Тогда в ней клокотала обида. Напрасная: фильмы о ней снимали хорошие. Например, «Майя Плисецкая» (режиссер Василий Катанян) завоевал главный приз на Всемирном фестивале фильмов об искусстве в Бергамо, выиграв у 200 других конкурсных работ.

Но это же Майя: всегда жила в настроении момента. Она часто говорила про Лилю Брик: «Это же Лиля!», все этим объясняя: вот такой характер, что поделать – или принимаешь, или нет. Но и сама Плисецкая была, по сути, такой же, и фразой «Это же Майя!» можно объяснить если не все, то очень многое. Однажды у нее спросили, как чувствует себя человек в роли покорителя вершин в искусстве. «Это как открыться в боксе, – ответила. – Нужно иметь силу. Когда много сил, долго терпишь».

Природа наделила Плисецкую недюжинной силой. И в прямом – физическом, и в переносном – душевном – смысле. Свое потрясающее долголетие на сцене она приписывала… лени, из-за которой редко репетировала «в полную ногу», выкладывалась только на спектаклях и сумела сохранить силы на долгие годы. Знаменитая балерина Ольга Лепешинская как-то сказала о ней: «В искусстве и в жизни Майя – романтик. Ей больше интересны исключения из правил, чем сами правила». Это правило «исключительности» заметила и великая (да-да, вокруг Плисецкой и Щедрина было много людей, которых сейчас называют «великими») русская певица Людмила Зыкина: «Еще на заре нашей дружбы я заметила: балерине больше интересны исключения из правил, чем сами правила, и поэтому она никогда, ни в одной роли, ни в одном образе, не повторяет самое себя. У каждого незаурядного артиста можно всегда обнаружить единую внутреннюю тему творчества. У Плисецкой единство это необычайно сложно и часто складывается из заведомых противоположностей. Вот почему ее стиль – сплошь метафора».

Знала ли Майя Михайловна, что о ней так говорят? Скорее всего, да. И ценила – в каждом конкретном моменте. Как и любой человек искусства, Плисецкая не переставала стремиться к успеху даже когда его достигла. Как любому человеку искусства ей нужны были восхищение и поклонение: они ее питали. Хелен Атлас, редактор журнала «Данс ньюс», писала: «Майина жизнь – сцена. Однажды ее спросили, испытывала ли она когда-нибудь страх сцены – слово, совершенно чуждое ее словарю. “Никогда! На сцене я оживаю, – воскликнула она. – Как только я выхожу, моя настоящая жизнь – это роль в спектакле. Я забываю обо всем, кроме персонажа, которого играю, и взаимодействия с другими на сцене”». Эти слова многое объясняют: и ее непостижимое для любой другой балерины творческое долголетие, и ее стремление к успеху.

Сама Плисецкая говорила: «Все всегда начинается с кого-то. Кто-то должен взять на себя труд сделать первым. Я очень любила быть “другой” и всегда ценила артистов, у которых не было образцов для подражания. И если приходили в голову какие-то идеи, в результате размышлений или случайно – неважно, и казались удачными, я всегда готова была их отстаивать. Тем более что к облегченным вариантам я не стремилась – скорее придумывалось что-то такое, что усложняло, а не упрощало танец». Не каждый артист рискнет это сделать – и танец усложнить, и пойти новой, неизведанной, дорогой с не совсем ясным (а вдруг провал?) результатом. Она могла: у нее был талант. «Таланты определяют будущее искусства, – говорила Майя. – Сегодня талант не всегда воспринимают. Талант всегда для будущего, потому что всегда идет впереди своего времени. Главное – предложить новую идею, тогда за тобой пойдут другие. Насколько это ценно – время все поставит на свои места». Время, конечно, все расставило. Но и тогда, когда Майя блистала на сцене, критики и зрители знали: у нее не один, а куда больше талантов.

Балетный критик Борис Львов-Анохин писал: «Артистка создает впечатление феноменальных, безграничных танцевальных возможностей, какого-то победного танцевального всемогущества. У нее огромный шаг, невероятный прыжок, ошеломляюще быстрые верчения. Неправдоподобно гибкие руки. Тончайшая музыкальность, нервная артистичность и почти спортивная, несокрушимая уверенность. Бурный артистический темперамент, уникальные природные данные позволяют ей как бы бесконечно увеличивать масштабность танца: кажется, что прыжки у нее шире, верчения стремительнее, позы острее, чем это обычно бывает в классическом танце. Скульптурность своих поз балерина доводит до почти монументальной величественности, а танец делает предельно динамичным. Она смело и причудливо сочетает ярчайшие контрасты. Но во всем этом находит свою неповторимую гармонию линий и форм. Плисецкая способна к воплощению самых певучих пластических мелодий и самых острых, неожиданных пластических диссонансов. Танец, пластика Плисецкой – это естественное, почти стихийное выражение ее бурного жизнелюбия, ее ненасытной жажды жизни».

Наталья Рославлева, автор первой книги о Майе Плисецкой, соглашается: да, балерина «владеет секретом интенсивного воздействия на зрителей». В чем этот секрет? В первую очередь, конечно, в таланте. Мы долго обсуждали это с Наталией Касаткиной. Так долго, что уже и спектакль, на который она меня пригласила, начался, а мы все разговаривали, перечисляли, вычисляли ингредиенты плисецкого таланта, как будто блюдо изысканное готовили.

Эпитет «великая» Касаткина не любит:

– Я признаю только «единственную».

– Хорошо, – соглашаюсь. – Плисецкая – единственная в своем роде. А из чего это складывалось?

– Из всего. Во-первых, ее родили совершенно необычайной, с колоссальными возможностями. У нее не было препятствий в демонстрации техники, было очень много сил физических. Ну а самое главное… Вы можете сказать, что такое талант?

– Нет. Только когда видишь, что человек создает, понимаешь, что это талант, но все равно не можешь понять, из чего он состоит. Вы интересный вопрос задали. А из чего состоит талант?

– Мне кажется, объяснить это в балете немного проще, чем в других искусствах. Балетный талант состоит из физических возможностей, из техники, школы, актерства и возможностей проявить себя в спектакле. Потому что ведь если тебя не увидит балетмейстер, не будет возможностей проявить себя. И вот когда это все вместе сходится…

– Чего-то еще нет, – задумывается Наталия Дмитриевна.

– Валентин Елизарьев говорит, нужно еще, чтобы Боженька прикоснулся.

Сергей Радченко на вопрос о том, что делает балерину великой, отвечает коротко: «Талант от Бога». А на мое упоминание о необходимых для этого физических данных говорит:

– Это инструмент. Физические данные – да. Но вот вложить определенное понимание образа… Майя – драматическая актриса. Везде. Даже в «Дон Кихоте» она драматична.

Не просто драматическая актриса, а трагедийная, считает Борис Мессерер. Мы и с ним перемешиваем ингредиенты плисецкого таланта, и он добавляет еще один важный:

– Это была загадка, да. Она буквально вызывала слезы у людей, когда в трагедийный момент принимала какие-то позы или танцевала что-то. За этим стояло ощущение возвышенности, греческой трагедии. Я всегда вспоминал ощущение… Когда-то мне довелось, мальчиком совсем, лет в пятнадцать, услышать чтение стихов Алисы Коонен. Явление Майи было такого же порядка, как Алиса Коонен с ее восприятием трагедийного в искусстве. Майя несла в себе это, трагедия была в ней, да. Она этим и отличается от других хороших исполнительниц, которых я много видел.

Валентин Елизарьев тоже повидал много хороших балерин и признает: у некоторых природные данные были лучше, чем у Майи. Да и техника тоже.

– Но в ней была индивидуальность очень яркая, – говорит Елизарьев.

– Артисту балета нужна такая яркая индивидуальность?

– Конечно.

Еще одна составляющая таланта Плисецкой – удивительная музыкальность. Она говорила: «Музыка владеет мной. Она вселяется во все мое существо, что бы я ни танцевала». Родион Щедрин считал, что у его Майи абсолютный слух. Который помогал ей танцевать не просто музыку, но даже отдельный инструмент в оркестре. Композитор Андрей Петров говорил: «Плисецкая удивительно музыкальна. Но это не та элементарная музыкальность, необходимая для каждого балетного артиста, под которой мы подразумеваем “танец в музыку” и соответствие палитры исполнительско-хореографической – палитре музыкальной. Музыкальность Плисецкой – нечто гораздо более глубокое, более тонкое, сказывающееся в понимании творения композитора и в истолковании его. Такой музыкальности нельзя обучить и нельзя обучиться: она дается или не дается самой природой и заключает в себе тот божественный дар, который в старину называли “божьей искрой”».

В случае Плисецкой работали все ингредиенты, зажженные этой самой искрой (помните, как Капица говорил про ее «Болеро», что она весь мир сожжет своим огнем?).

Выдающийся танцовщик Владимир Васильев – один из тех, к кому Боженька тоже прикоснулся, и у которого на разных жизненных этапах отношения с неистовой Майей то складывались, то наоборот, всегда отдавал должное ее таланту: «Сравнивать Майю Плисецкую с какой-либо балериной бессмысленно. Она первая и единственная. Талант Плисецкой обладал такой могучей, яркой и, казалось, разрушающей силой, что каждый, кто видел Майю и на сцене, и за кулисами, не мог не попасть во власть ее стихии».

Борис Акимов называет это… магией. Почему именно так? Потому что рациональными, обычными словами невозможно объяснить эффект, который Плисецкая производила на сцене:

– Да, каждый спектакль разный. Но ее особенный масштаб, какая-то магия ее внутреннего состояния… Есть такие артисты, которые производят магическое воздействие на зрителя своим присутствием на сцене и своим исполнением. Вот, например, как я сам слушал увертюру к «Руслану и Людмиле». Оркестр Большого театра – замечательный оркестр, за пульт вставали очень хорошие дирижеры. Хорошо звучит увертюра, прекрасно все. И вставал Евгений Федорович Светланов, великий дирижер, который особенно блистательно исполнял русскую музыку. Он встал за пульт – и… Вы понимаете, я услышал другую увертюру! Другая ее наполненность. Музыканты говорят: ну, вот вы знаете, встает – и экстрасенс, какая-то магия. От него исходят такие импульсы, и начинает все по-другому звучать. И сами оркестранты говорят: мы не можем это объяснить. Вот такая же Плисецкая. Она из этого же разряда, поэтому это так и притягивало зрителей.

Сама она говорила: «Я не принадлежу к тем людям, которые видят за густыми лаврами успеха 95 % труда и 5 % таланта, ибо слово “талант” у нас стало настолько обиходным, что многие уже забыли, что оно значит. Вполне осознаю, что не могла бы танцевать только для собственного удовольствия. И когда я слышу аплодисменты или узнаю, что на балет трудно достать билеты, радуюсь ужасно. Не верю, когда актриса утверждает, что ей безразличен успех. Я люблю успех, ибо он оправдывает мой труд и мои усилия».

Александр Фирер вспоминает, что Плисецкая действительно любила это повторять: «Я люблю две вещи в жизни: первое – танцевать, и второе – чтобы с очень большим успехом». Она любила успех, не стеснялась этого (стеснительным вообще не место на сцене) и не верила тем балеринам, которые говорили: «Я танцую для себя».

– Майя Михайловна говорила: «Если ты танцуешь для себя, танцуй дома», – рассказывает Фирер. – И говорила: «Пока есть хоть один зритель, которому нужно мое искусство, я буду выходить на сцену». Это ей давало какое-то свежее пластическое дыхание. Конечно, ее успех был сумасшедший. Это никому не снилось. Сейчас говорят: «Такой успех, триумф», но не знают, что такое успех, и не знают, сколько людей затапливало всю площадь вокруг Большого театра, которые ее ждали. Были так называемые «кидоны» – когда со всех ярусов летели цветы и засыпали сцену так, что ее метлами разгребали. И поклоны длились и по двадцать минут, и больше. Это был целый еще один акт – поклоны. Люди кричали «Браво!», был человек, который кричал «Гений!» И Майя Михайловна выходила, она могла эти поклоны демонстрировать сколько угодно. Это действительно длилось, и цветы летели. Когда говорят, что искусство требует жертв, и Раневская как-то сказала, что «балет – это каторга в цветах», Майя Михайловна ответила: «Да, если ты его не любишь». Как она всегда любила говорить, что если ты танцуешь из-под палки, то ничего не выйдет.

Танцевать из-под палки? Никогда! Сосредоточенность перед выступлением – всегда! Людмила Семеняка, много лет наблюдавшая Плисецкую очень близко, вспоминает, что, когда Майя Михайловна готовилась к спектаклю, ее никто не смел отвлекать:

– Она всегда делала станок, потом она оторвется, подойдет и посмотрит, как там танцуют. Концерты разные были. Она могла в любом поколении встать. Другой концерт – она была его центром, она была как вдохновение для всех. И другие балерины, допустим, ее возраста, они не могли так сделать. Всегда было видно, что у них подошел какой-то возраст. У Майи Михайловны невозможно было сказать, что какой-то возраст подошел.

Возраст для балета – штука пугающая. Не зря Плисецкая в детстве мечтала быть актрисой драматической: «Драматические актеры могут играть хоть до восьмидесяти лет, а балетные до восьмидесяти танцевать не могут, – говорила она (хотя сама и в 70 выходила на сцену Лебедем. – И. П.). В сорок лет артист драмы – молодой, артист балета – уже старый. Есть у нас поговорка: приходит опыт – пропадает прыжок». Когда это произошло с Плисецкой, она просто стала танцевать по-другому, но со сцены не ушла: слишком велико было ее – и сцены, и самой Плисецкой – притяжение, магия. Она станцевала Кармен в 42, в балетах Бежара стала танцевать в 50. Если бы она все сделала так, как это обычно бывает у балетных: пенсия через двадцать лет после начала работы в театре, – искусство обеднело бы.

Как такое долгожительство на сцене стало возможным, объясняет Валерий Лагунов:

– Данные и эстетика. Вы понимаете, балерина может сохраниться, если она талантлива – данные-то потрясающие, – только если сохранит эстетику. Если на нее смотреть нельзя, то нельзя.

– Когда вы говорите «эстетика», имеете в виду эти знаменитые балетные линии?

– Линии, рисунок, худая. Ведь она и Максимова к пятидесяти годам приобрели эстетику идеальную, в которой они не были никогда. Именно к пятидесяти.

– Мне кажется, когда она стала старше, стала даже красивее.

– Да, и фигура лучше стала. Вот с Хорхе Донном ей пятьдесят с лишним лет. Идеальная фигура! А молодая она… и ляжки были, и зад. А к пятидесяти приобрела идеальную форму.

Сергей Радченко все это объясняет, конечно, талантом, и… физической силой:

– Очень сильный человек физически, потому что в ее годы – в восемьдесят с лишним лет она танцевала «Аве Майя». Бежар поставил. Даже это станцевать…

– Последний раз «Лебедя» она танцевала в девяносто шестом году. Ей был семьдесят один год. А это ведь на пуантах.

– На пуантах она танцевала хорошо. Был неприятный момент в Аргентине. Она там села на какой-то холодный парапет. А мы должны были танцевать. Она танцевала с совершенно больной спиной «Лебедя» и после этого встать не могла. Мы шли на поклон и подняли ее. Это получилось очень театрально, и публика не понимала, что происходит… Майя последнее время очень много катала нас всех по странам. Все хотели «Кармен-сюиту».

Борис Акимов вспоминает, что Плисецкая не только много гастролировала, пока силы позволяли, но и устраивала много творческих вечеров: спешила. «Она часто говорила: я мало сделала, я могла бы больше». Это звучит удивительно, когда вспоминаешь, что ей удалось и с какими боями неместного значения ей приходилось «пробивать» приглашения западных хореографов, свои балеты… Но только сама Майя Михайловна знала, чего она хотела добиться, что еще попробовать, у кого еще станцевать. Любой творческий человек знает разницу между внешним и внутренним: внешним блеском, славой и успехом – и постоянной внутренней неудовлетворенностью творца, который единственный знает, к чему он на самом деле стремился, а потому всегда огорчен: сделал не все, сделал мало.

Останавливали ли Плисецкую эпизоды, подобные тому, что случился в Аргентине? Никогда: «Если ты поддаешься болезни или плохому настроению, если чинимые препятствия заставляют опускать руки, а не разжигают в тебе азарт, тебе в любом возрасте будет трудно танцевать, петь или читать монолог на сцене. Сцена – это жизнь, радость. Тот, кто думает или чувствует иначе, скорее всего вообще напрасно на нее выходит. Оркестр начинает играть, Лебедь взмахивает крыльями – и неужели вы думаете, что в этот момент я вспоминаю, сколько мне лет?»

Наталия Касаткина творческое долголетие «Майечки» объясняет просто:

– Мы с ней как-то сидим, гримируемся рядышком. Майя говорит: «На самом деле если я перестану танцевать, я умру».

Говорю Касаткиной: ну вот же, она последний раз танцевала «Лебедя» в 71.

– Ну, это ерунда, – отрезает решительно. – Мне восемьдесят восемь, и я еще станцую. На полупальчиках.

– Вот как это происходит? Почему?

Тон ее голоса резко меняется на детский-детский, и сама она начинает выглядеть, как ребенок: хорошая актриса, преображается моментально.

– Хочется! Очень хочется!

– Без сцены невозможно? – стараюсь не рассмеяться.

– Нет!

– Наркотик?

– Наркотик! – становится серьезной. – Нет, это не наркотик, конечно. Но это жизнь. Если я, например, уйду из театра (а Касаткина и сегодня много времени проводит в своем Театре классического балета, где мы и делали интервью. – И. П.), то мне нужно будет туда, за Майей отправиться. Потому что я могу жить только так, как я сейчас живу – с артистами, своими спектаклями, со всем этим. И Майя… Для нее это не то что важно, не в этом дело – она так живет. Жила. Она по-другому не может.

Борис Мессерер называет творческое долголетие своей знаменитой кузины «художественным подвигом»:

– Она старалась уже танцевать только руками, камешки перекидывать (это сцена из «Айседоры». – И. П.). Старалась минимизировать движения свои, но тем не менее выходила на сцену в большом возрасте. В определенном смысле это большой художественный… да, подвиг долголетия.

Возможно, это у них семейное, династическое. Мессерер ведь и сам такой. Мы встретились с ним в знаменитой мастерской на улице Поварской на следующий день после его 90-летия. Да, он пришел в мастерскую, как приходит сюда практически каждый день, поднимаясь по узким крутым ступеням от лифта на чердак. Ему, как и всем Мессерерам – Плисецким, нужен момент творения. Он, как Майя, как его отец Асаф, как тетя Суламифь и другие Мессереры, не перестает работать и в столь уважаемом возрасте: накануне 90-летия открылась выставка его работ, а двери мастерской не закрываются в принципе: приходят и уходят люди, и Борис Мессерер остается центром притяжения для многих. Это ведь тоже своего рода художественный подвиг. Уж такова природа удивительной династии. Сама Майя говорила, что больше всего ценит артистизм: «Для меня главное – не ногу задрать, а быть артистом, слышать музыку и знать, что ты хочешь сказать, понимать свою роль, а не показывать возможности. Это очень ценно, и не только в балете, но и в драме, и в кино».

Плисецкую сценическим долголетием если не упрекали в открытую (хотя и такое бывало), то удивлялись ему. Она держалась крепко: «Мне одно только приятно: люди идут на мои спектакли. С восторгом, со слезами приходят ко мне после за кулисы. И я чувствую, что я нужна. Мне говорят, что я должна быть с ними, должна быть для вас. Иногда даже очень трагически: “Не покидайте сцену, не покидайте нас, потому что у нас ничего больше в жизни нет”. Меня это до слез трогает, и я понимаю, что нужна». Любому артисту важна обратная связь от зрителей, любому нужно подтверждение – постоянное! – своей необходимости другим. Восторги нужны артистам – какими бы уверенными в себе они ни казались, – нужны как воздух, без них трудно дышать Артисты живут чужими восторгами, они от них зависимы. И даже Майя – стихийная, неистовая, великолепная – не была исключением.

После грандиозного вечера в октябре 1993 года, посвященного 50-летию творческой деятельности Плисецкой в Большом театре, известный балетный критик Татьяна Кузнецова написала: «От былого великолепия остались руки – ломкие, струящиеся в бесконечность или властно сминающие пространство. Осталась предсмертная поза бессмертной Кармен. Осталась вызывающая раскованность поклонов, этих непринужденных променадов по подмосткам, разом превращающих сцену в салон, а зрителей – в гостей Майи Михайловны. Публика, утопая в ностальгии, радуясь и молодея, дорисовывала портрет победительной Плисецкой, так бесстрашно попирающей законы времени и самой природы».

С Людмилой Семенякой мы много говорили о Майе Плисецкой – о ее бесстрашии на сцене и в жизни: как не боялась она оставаться собой, идти наперекор обстоятельствам и судьбе.

– Знаете, на мой взгляд, выигрывают те люди в актерском мире, которые чувствуют свое время, – уверена народная артистка СССР. – Майя – пример того, как понимать и чувствовать свое время. А уж ей-то досталось, бедной. И это драгоценно очень, что в стольких перипетиях судьбы она только острее чувствовала людей и время. Она это все переплавляла через свое сердце, а потом выносила…

Вы обратили внимание на слова о том, что художник должен чувствовать время? Плисецкая так и говорила: «Необходимо по-своему отразить свое время. Сейчас нельзя писать такую музыку, как в девятнадцатом веке. Нельзя сейчас и танцевать, как в веке девятнадцатом. Ведь даже говорим мы уже не так. Каждому художнику необходимо создать свою манеру, свой стиль и никого не копировать».

Людмила Семеняка продолжает:

– Она никогда никому не подражала. Она была сама. А это «сама» она достала из себя, воспитала при помощи педагогов, с помощью красоты, которую она видела в мировой гармонии. Она это все разыскала и сумела передать. Она поняла, кто она, что она и для чего она здесь. Вот хорошо бы, чтобы сегодняшние артисты понимали, где они, что они и что они на сцену несут. У Майи Михайловны нужно было многому учиться. Мне было дано счастье ее слышать, видеть. Я в копилочку все закладывала, я никогда не пыталась подражать никому. Но здесь, – показывает на голову, – работала постоянно. При ней когда присутствуешь, у тебя тут все крутится, и ты учишься. Неповторимая женщина, что говорить. Нет такой, не было и нет. Она такая одна. И всегда останется одной.

Единственная. Так же говорила о Майе Наталия Касаткина. Да и много кто говорил, избегая слов «великая» и «гениальная». Про эпитет «великий» (правда, не в отношении любимой жены) Родион Щедрин сказал мне: не переборщите, вы не на базаре, чтобы товар нахваливать. И ведь прав: «единственная» вмещает в себя куда больше.

В разговоре Михаил Лавровский сказал, что «Уланова была гениальная балерина». Я, конечно, сразу ухватилась за эти слова:

– То же самое говорят про Плисецкую. Что нужно, чтобы балерину назвали гениальной?

– Надо создать свое, новое, – отвечает Лавровский. – На основе фундамента, который заложил когда-то Петипа, надо двигаться вперед. Если стоять на месте, это болото. Но вперед надо двигаться разумно – хореографически, академически. Майя Михайловна… в силу своего природного огромного таланта делала революцию, но правильно ее делала. Это было убедительно, и потом – талант освещает все.

А потом превращается в легенду. Спрашиваю у Валерия Лагунова: создавала ли Майя легенду о себе?

– Она этим не занималась никогда. Народ создавал. Она танцевала. А прорваться на ее спектакли никогда нельзя было, народ просто неистовствовал. Ее принимали просто невероятно в Москве. Такого признания ни у кого не было. Это и создавало имя.

Борис Мессерер говорит о том же:

– Это соответствовало ей в жизни. Она играла саму себя, как всегда бывает у актеров хороших. Она была сама по себе, это уже легенда к ней приросла.

– Легенда летела впереди нее, – говорит и Валентин Елизарьев.

Какова природа этой легенды, что превращает хорошую балерину в великую (да простит меня Родион Константинович, что я использую это слово), а великую – в легендарную? Разговариваем с Александром Фирером:

– Это от Бога. А великая и легендарная – явления одного порядка. Вот Майя Михайловна – это просто стихия по имени Майя. Особая планета. Она никаким эталоном не является и сравнивать с ней совершенно бесполезно, потому что она – просто другая. Она шире, чем понятие «балет». Она невероятна – как Пушкин, как Чайковский, это легенды, это великие, это другие планеты. И по-человечески она просто Личность с большой буквы. Самобытная. Я думаю, до конца непостижимая. Она, знаете, редкая женщина. Она вот говорила, что никогда не занималась каким-то собирательством, какие-то статьи… Она охотно давала интервью, но чтобы потом это хранить… «Умру – все найдут». Когда Борис Львов-Анохин хотел писать о ней книгу, она сказала: «А что он может написать, кроме “прыжок” и “темперамент”?». И еще так говорила: «Пушкин Истомину увековечил одной строчкой, а Вознесенский обо мне поэму написал». Кстати, стихи о ней писала и Белла, сказавшая «Майя Михайловна для меня – абсолютный слух в искусстве». А Карла Фраччи сказала, что «выше Майи только Бог».

Теперь она танцует для Него.

Летопись

1925

Родилась в Москве 20 ноября

1934

Поступила в Хореографическое училище Большого театра (МАХУ)

1936

Фея Крошка в балете «Спящая красавица»

1937

30 апреля арестован отец – Михаил Эммануилович Плисецкий

1938

8 января расстрелян отец (реабилитирован 3 марта 1956 года)

1943

24 января – балет «Тщетная предосторожность» (подруга Лизы) на сцене филиала Большого театра

1 апреля – принята в Большой театр Союза ССР

25 февраля, 22 июня, 9 октября – дебюты в балете «Лебединое озеро» П. И. Чайковского (Невеста, па де труа, лебедь в Трех лебедях)

9 мая – дебют в балете «Конек-Горбунок» Ц. Пуни (фрески)

19 мая, 21 ноября – дебюты в балете «Дон Кихот» Л. Минкуса (Пиккилия, первая вариация к Гран-па)

17 октября, 28 ноября – дебюты в балете «Щелкунчик» П. И. Чайковского (Снежинка, вальс)

12 ноября – мазурка в балете «Шопениана»

1944

5 апреля – дебют в роли Маши в балете «Щелкунчик» П. И. Чайковского (спектакль училища)

12 апреля, 1 ноября – дебюты в балете «Спящая красавица» П. И. Чайковского (Фея Сирени, Фея Виолант)

25 августа – дебют в балете «Бахчисарайский фонтан» Б. В. Асафьева (танец с колокольчиками)

16 октября – дебют в роли Повелительницы дриад в балете «Дон Кихот» Л. Минкуса

1 декабря, 28 декабря – дебюты в балете «Жизель» А. Адана (виллиса, Мирта)

1945

13 октября – дебют в роли Раймонды в балете «Раймонда» А. К. Глазунова

21 ноября – дебют в роли Феи Осени в балете «Золушка» С. С. Прокофьева

1947

27 апреля – дебют в роли Одетты-Одиллии в балете «Лебединое озеро» П. И. Чайковского

Июль-август – выступление на Первом Всемирном фестивале молодежи и студентов в Праге

1948

17 марта – дебют в роли Заремы в балете «Бахчисарайский фонтан» Б. В. Асафьева

8 сентября – дебют в роли Волшебной девы в опере «Руслан и Людмила» М. И. Глинки

1949

16 февраля – дебют в роли Уличной танцовщицы в балете «Дон Кихот» Л. Минкуса.

29 апреля – дебют в роли Морской иглы в опере «Садко» Н. А. Римского-Корсакова

Август-сентябрь – участие во Втором Всемирном фестивале молодежи и студентов в Будапеште. Первая премия и золотая медаль конкурса артистов балета.

Участие в фильме «Юность мира» («Умирающий лебедь» К. Сен-Санса)

16 октября – дебют в роли Царь-девицы в балете «Конек-Горбунок» Ц. Пуни

21 декабря – участие в юбилейном концерте, посвященном 70-летию Сталина (прыжковая вариация из балета «Дон Кихот» Л. Минкуса)

1950

10 марта – дебют в роли Китри в балете «Дон Кихот» Л. Минкуса

13 апреля – дебют в роли Персидки в опере «Хованщина» М. П. Мусоргского

9 ноября – дебют в роли Вакханки в сцене «Вальпургиева ночь» из оперы «Фауст» Ш. Гуно

1951

27 мая – присвоено звание заслуженной артистки РСФСР

Август – участие в Третьем Всемирном фестивале молодежи и студентов в Берлине

Ноябрь – участие в месячнике советско-германской дружбы в ГДР

Участие в фильме «Большой концерт» (Одетта, «Лебединое озеро»)

1952

23 апреля – дебют в роли Авроры в балете «Спящая красавица» П. И. Чайковского

Июль – гастроли в Польше во время месячника советско-польской дружбы

1954

Январь – март – гастроли в Индии.

16 апреля – дебют в роли Хозяйки Медной горы в балете «Сказ о каменном цветке» С. С. Прокофьева (хореография Л. М. Лавровского)

Май – участие в Декаде русского искусства в Киеве

Участие в фильме «Мастера русского балета» (Зарема, «Бахчисарайский фонтан»)

1955

29 января – дебют в роли девушки-птицы Сююмбике в балете «Шурале» Ф. З. Яруллина

Знакомство с Родионом Щедриным

1956

19 февраля – дебют в роли Лауренсии в балете «Лауренсия» А. А. Крейна

Март – гастроли в Будапеште во время месячника советско-венгерской дружбы

28 марта – присвоено звание народной артистки РСФСР

Брак и развод с Марисом Лиепой

1957

Фильм «Лебединое озеро» (Одетта-Одиллия)

1958

15 марта – дебют в роли Эгины в балете «Спартак» А. И. Хачатуряна (хореография И. А. Моисеева)

Июнь – гастроли в Чехословакии

2 октября – поженились с Родионом Щедриным

1959

7 марта – дебют в роли Хозяйки Медной горы в балете «Каменный цветок» С. С. Прокофьева (хореография Ю. Н. Григоровича)

Апрель – сентябрь – гастроли в США и Канаде

15 сентября – присвоено звание народной артистки СССР

Октябрь – гастроли в Китайской Народной Республике.

1960

Фильм «Хованщина» (Персидка)

Телевизионный фильм «Танцует Майя Плисецкая»

Май – гастроли в Финляндии

18 сентября – дебют в роли Царь-девицы в балете «Конек-Горбунок» Р. К. Щедрина

Сентябрь-октябрь – гастроли в Польской Народной Республике

1961

Фильм «Путь в большой балет» (Царь-девица, «Конек-Горбунок»)

Февраль – гастроли в Объединенной Арабской Республике (Каир)

Сентябрь-октябрь – гастроли в Париже

25 декабря – дебют в роли Девушки с веткой черемухи в опере «Не только любовь» Р. К. Щедрина

28 декабря – дебют в роли Джульетты в балете «Ромео и Джульетта» С. С. Прокофьева

1962

4 апреля – дебют в роли Фригии в балете «Спартак» А. И. Хачатуряна (хореография Л. В. Якобсона)

Фильм «Конек-Горбунок» (Царь-девица)

Сентябрь – декабрь – гастроли в США и Канаде

29 сентября – дебют в роли Никии в балете «Баядерка» Л. Минкуса (акт «Тени»)

Удостоена премии имени Анны Павловой Парижской академии танца

1963

Май – гастроли в Финляндии

Июль – гастроли в Великобритании

7 декабря – дебют в роли Принцессы Авроры в балете «Спящая красавица» П. И. Чайковского (хореография Ю. Н. Григоровича)

В честь Плисецкой назван сорт светло-розовых пионов

1964

Январь – гастроли в Париже

25 февраля – творческий вечер в Большом театре

Март – гастроли в Югославии

Апрель – гастроли в Ла Скала (Милан, Италия)

21 апреля – присуждена Ленинская премия

9 апреля – творческий вечер в Большом театре

30 июня – дебют в роли Жар-птицы в балете «Жар-птица» И. Ф. Стравинского

1965

6 марта – премьера документального фильма «Майя Плисецкая»

15 апреля – дебют в роли Мехменэ Бану в балете «Легенда о любви» А. Д. Меликова

Май-июнь – гастроли в Венгрии, Югославии, Австрии

Ноябрь – гастроли на Кубе

1966

14 февраля – письмо 25 деятелей советской науки, литературы и искусства Л. И. Брежневу против реабилитации Сталина

Апрель – июль – гастроли в США и Канаде

1967

20 апреля – премьера балета «Кармен-сюита» Ж. Бизе – Р. Щедрина (хореография А. Алонсо)

Май – гастроли в Чехословакии, ФРГ и Мексике

27 октября – награждена орденом Ленина

1968

Гастроли в США

Фильм «Анна Каренина» (княжна Бетси)

26 октября – творческий вечер в Большом театре

1969

14 января – творческий вечер в Большом театре

Фильм «Чайковский» (Дезире Арто)

1971

4 января – дебют в роли Эгины в балете «Спартак» А. И. Хачатуряна (хореография Ю. Н. Григоровича)

Знакомство с Пьером Карденом

1972

10 июня – премьера балета «Анна Каренина» Р. К. Щедрина (хореография М. Плисецкой, Н. Рыженко, В. Смирнова-Голованова)

1973

13 июня – премьера одноактного балета «Гибель розы» Г. Малера (хореография Ролана Пети)

1975

Дебют в балете «Болеро» М. Равеля (хореография Мориса Бежара)

18 октября – 6 ноября – гастроли в Аргентине

1976

Премьера балета «Айседора» в постановке Мориса Бежара

27 октября – награждена орденом Ленина

Фильм «Фантазия» (режиссер А. Эфрос, хореография В. Елизарьева)

1977

Награждена золотой медалью Реймса и золотой медалью Парижа

1978

23 мая – творческий вечер в Большом театре

1979

Дебют в роли Леды в балете «Леда и Лебедь» (К. Сен-Санс, старинная японская музыка; хореография Мориса Бежара)

1980

27 мая – премьера балета «Чайка» Р. К. Щедрина (хореография М. Плисецкой)

1981

Дебют в роли Герцогини Германтской в балете «Пруст, или Перебои сердца» (хореография Ролана Пети)

1983

7 мая – творческий вечер в Большом театре

Гастроли во Франции и Греции (с труппой Литовского театра оперы и балета)

Гала-концерты в Швейцарии, Португалии, Испании

1983–1985

Художественный руководитель балета Римского оперного театра

1984

Дебют в роли Федры в балете «Федра» Ж. Орика (хореография Сержа Лифаря)

В честь Плисецкой назван астероид 4286

1985

19 ноября – присвоено звание Героя Социалистического Труда

20 ноября – творческий вечер в честь 60-летия, мировая премьера балета «Дама с собачкой» Р. К. Щедрина (хореография М. Плисецкой)

Награждена орденом Франции «За заслуги в литературе и искусстве»

1986

Награждена орденом Почетного легиона (Франция)

1987

26 апреля – творческий вечер к 20-летию балета «Кармен-сюита»

6 октября – участие в гала-концерте, открывавшем 61-й сезон труппы Марты Грэм (Нью-Йорк)

Удостоена премии мэра Парижа The best-1986 («Превосходная») как самая элегантная женщина года

1988–1990

Художественный руководитель балетной труппы Teatro Lirico Nacional (Мадрид)

1988

Март. Принимала участие в Фестивале советской музыки в Бостоне

30 августа – уволена из Большого театра Союза ССР

19 ноября – премьера балета «Мария Стюарт» Э. де Диего (хореография Хосе Гранеро) в Teatro Lirico Nacional (Мадрид)

1989

Удостоена премии «Виа Кондотти» (Италия)

1990

4 января – станцевала последний балет на сцене Большого театра («Анна Каренина»)

Золотая медаль Испании за заслуги в области изящных искусств

Премьера балета By Django Джанго Рейнхардта (хореография Г. Шмидта), Чикагский балет

1991

Переехали с Родионом Щедриным в Мюнхен

1992

5 декабря – премьера балета «Безумная из Шайо» Р. К. Щедрина (хореография Дж. Качильяну)

Награждена медалью г. Ренн

1993

20 марта умерла Рахиль Плисецкая, мама Майи

10 октября – вечер в Большом театре к 50-летию творческой деятельности (исполняла «Айседору», «Кармен-сюиту», «Безумную из Шайо»)

14 октября – звание почетного профессора МГУ им. М. В. Ломоносова

1994

16–24 августа – первый Международный конкурс артистов балета «Майя» (Санкт-Петербург)

Вышла книга «Я, Майя Плисецкая»

Институт теоретической астрономии присвоил имя Плисецкой малой планете 4626

1995

11 октября – премьера балета «Курозука» П. Мимрана, Т. Маюдзуми и Ю. Ле Бара (хореография Мориса Бежара)

Избрана почетным президентом труппы «Имперский русский балет» Г. Таранды

21 ноября – награждена орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени

28 ноября – творческий вечер в Большом театре к 70-летию (танцевала «Умирающего лебедя», «Айседору» и «Курозуку»)

1996

Второй Международный конкурс артистов балета «Майя» (Санкт-Петербург)

На гала-концерте в Японии впервые станцевала в балете «Послеполуденный отдых фавна» в хореографии В. Нижинского

1997

К традиционному новогоднему концерту в Вене поставила два вальса на музыку И. Штрауса и бальный сюжет из сказки о Золушке

1998

7, 9 и 10 января – концерты в Санкт-Петербурге и Москве лауреатов двух Международных конкурсов артистов балета «Майя» и ретроспективный показ моделей Дома Кардена.

Третий Международный конкурс артистов балета «Майя» (Санкт-Петербург)

1999

Фильм «Майя Плисецкая» Д. Делуша (Les Films du Priore, Muzzik)

2000

Июнь – на Международном фестивале в Генуе выступила вместе с Карлой Фраччи и Морисом Бежаром в балете «Соната для троих» Б. Бартока

31 августа – премьера спектакля «Крылья кимоно», соединившего театр но с классическим балетом (композитор Т. Ивасиро; режиссер Хиронори Тересаки; хореография но – Тагао Ватанабэ; хореография, основанная на технике классического балета, – Киёко Исии; у М. Плисецкой – роль Небесной феи)

20 ноября – творческий вечер в Большом театре в честь 75-летия Майи Плисецкой. Мировая премьера номера Мориса Бежара Ave Maya на музыку И.-С. Баха – Ш. Гуно

Награждена российской премией «Триумф»

Награждена премией «Российский Национальный Олимп»

Награждена орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени

2002

2 декабря – на концерте в Большом театре в честь 70-летия Родиона Щедрина М. Плисецкая танцевала Ave Maya

Фильм «Майя Плисецкая Assoluta» Э. Капниста (ARTE France et KUIV Productions)

2003

11 июля – танцевала в Японии в мюзикле «Аида»

2005

Награждена орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени

Лауреат премии Фонда принца Астурийского

2006

18 октября – награждена японской «Премиум Империале»

2007

3 октября – презентовала в Москве свою вторую книгу «Тринадцать лет спустя: сердитые заметки в тринадцати главах»

2015

Умерла в Мюнхене 2 мая

Благодарности

Я очень благодарна всем людям, которые согласились поговорить со мной для этой книги. Это народные артисты СССР Борис Акимов, Юрий Владимиров, Валентин Елизарьев, Михаил Лавровский, Людмила Семеняка, народная артистка РСФСР Наталья Касаткина, народный художник России Борис Мессерер, заслуженные артисты РСФСР Виктор Барыкин, Валерий Лагунов, Юрий Папко, Сергей Радченко, заслуженная артистка России Елена Радченко, педагог-репетитор Большого театра Виталий Бреусенко, балетный критик Александр Фирер, журналист Наталья Шадрина и балетовед Игорь Пальчицкий. Без их голосов в этой книге было бы меньше эмоций. Спасибо!

Очень благодарна выдающемуся русскому композитору, народному артисту СССР Родиону Щедрину, за то, что три года назад он дал мне большое интервью для книги о выдающемся хореографе, художественном руководителе Большого театра Беларуси Валентине Елизарьеве. Мы говорили не только о фильме-балете «Фантазия», но и о Майе Михайловне, и тот наш разговор в некотором смысле стал началом этой книги. Благодарю!

Благодарна пресс-службе Большого театра России (руководитель Катерина Новикова) и особенно ведущему редактору пресс-службы Михаилу Ярушу, который помогал организовывать многие интервью, а также музею Большого театра и его директору Лидии Хариной: в музейных фондах я нашла много интересных материалов.

Благодарю Государственный театральный музей им. А. А. Бахрушина за возможность поработать с личным архивом Майи Плисецкой и Родиона Щедрина. Это было огромное счастье – держать в руках и читать эти документы. Особая благодарность – заведующей архивно-рукописным отделом Елене Неботовой и научному сотруднику отдела Ольге Ларионовой.

Спасибо сотрудникам Российской государственной библиотеки искусств (РГБИ), в которой хранятся настоящие сокровища для исследователя. И отдельная благодарность Галине Чижовой, главному библиографу отдела научной информации РГБИ, за то, что она сначала помогла найти отклики телезрителей на фильм «Фантазия», а потом помогла подобрать литературу для этой книги. Это бесценно.

Благодарю директора Музея-квартиры Майи Плисецкой на Тверской Оксану Карнович за возможность приходить в дом балерины не рядовым посетителем, за чай из Майиных кружек и личные воспоминания.

Спасибо заместителю директора по научной работе Института социальных наук Сеченовского университета Надежде Присяжной, которая придумала и провела социологический опрос об узнаваемости Майи Плисецкой и Родиона Щедрина.

Литература

Аркина Н. Балет и литература. – М.: Знание, 1987.

Баганова М. Майя Плисецкая. – М.: АСТ, 2014.

Белоусова Л., Протопопов. О. Золотые коньки с бриллиантами / предисловие М. Плисецкой. – М.: Физкультура и спорт, 1971.

Васькин А. Повседневная жизнь Большого театра. – М.: Молодая гвардия, 2021.

Волков С. Большой театр. Культура и политика. Новая история. – М.: Редакция Елены Шубиной, 2018.

Гаевский В. Дивертисмент. – М.: Искусство, 1981.

Ерофеева-Литвинская Е. Майя Плисецкая. Танец, устремленный в будущее. – М.: АСТ, 2022.

Ефимович Н. Майя Плисецкая. Самые откровенные интервью великой балерины. – М.: Комсомольская правда, 2015.

Катанян В. Прикосновение к идолам. – М.: Захаров, 2002.

Лагунов В. Шипы и розы Большого балета. – М.: Налис, 2007.

Лиля Брик – Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921–1979). – М.: Лак, 2000.

Майя Михайловна Плисецкая: заслуженная артистка РСФСР. – М.: Искусство, 1953.

Максимова Е. Мадам «Нет». – М.: АСТ, 2022.

Мессерер С. Суламифь. Фрагменты воспоминаний. – М.: Олимпия-пресс, 2005.

Обоймина Е. Майя Плисецкая: богиня русского балета. – М.: Алгоритм, 2017.

Отт У. Телевизионное знакомство. – М.: Искусство, 1992.

Плисецкая М. Тринадцать лет спустя: сердитые заметки в тринадцати главах. – М.: АСТ, 2007.

Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая. – М.: Новости 1994.

Плисецкий А. Жизнь в балете. Семейные хроники Плисецких и Мессереров. – М: Редакция Елены Шубиной, 2018.

Хорошилова О. Мода и гении: костюмные биографии Леонардо да Винчи, Екатерины II, Петра Чайковского, Оскара Уайльда, Юрия Анненкова и Майи Плисецкой. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020.

Статьи (в хронологическом порядке)

Показ хореографической школы // Советское искусство, 19.10.1941.

Чернов Я. Дебют молодой балерины // Комсомольская правда, 6.04.1944.

Ивинг В. Майя Плисецкая // Советское искусство, 1.01.1945.

Рябчиков Е. Комсомолка-солистка М. Плисецкая в роли Раймонды // Комсомольская правда, 13.10.1945.

Чернов Я. Мечта Майи Плисецкой // Советский артист, 1947.

Регинин В. Обновленный балет // Огонек, 1948, № 17.

Семенов Я. Балетмейстер и балерина // Советское искусство, 25.06.1949.

Гастроли Майи Плисецкой // Красная Башкирия, 17.06.1951.

Маркозов Л. Талантливые артисты советского балета // Молодой сталинец, 26.06.1952.

Щербаков А. Концерт М. Плисецкой // Большевистское знамя, 15.07.1952.

Плисецкая М. Французские коллеги // Советская культура, 7.01.1953.

Плисецкая М. Песня без слов. Заметки балерины // Советский артист, 25.11.1953.

Плисецкая М. Лебединое озеро // Московский комсомолец, 10.05.1953.

Плисецкая М. В Индии // Известия, 30.03.1954; 3.04.1954.

Социалистические обязательства выполнены. Успех балета «Лауренсия» // Советский артист, 22.02.1956.

Головкина С. Великолепная Лауренсия // Советский артист, 8.03.1956.

Лепешинская О. Самобытный талант // Советский артист, 4.04.1956.

Бабурина И. Майя Плисецкая в Таллине // Советская Эстония, 30.08.1957.

Плисецкая М. Английская балерина в спектакле Большого театра // Вечерняя Москва, 17.12.1957.

Уланова Г., Шостакович Д., Плисецкая М., Стручкова Р., Иванов К., Лавровский Л., Юткевич С., Рындин В., Горяев В., Звягина С., Кондрашин К., Муравьев Б. Открытое письмо американским коллегам // Советская культура, 17.05.1960.

Львов-Анохин Б. Редкий дар // Театральная жизнь, 1961, № 1.

Плисецкая М. Дело чести и совести // Советская культура, 23.06.1961.

Плисецкая М. Незабываемое // Советский артист, 22.11.1961.

Большой успех советского балета // Правда, 10.12.1962.

Плисецкая М. Русская Терпсихора покорила Америку // Известия, 30.12.1962.

Чернова Н. Майя Плисецкая – Джульетта // Комсомольская правда, 27.12.1961.

Триоле Э. Откровение зовут Майей // Советская культура, 12.10.1961.

Чернов Я. Плисецкая – Джульетта // Вечерняя Москва, 29.12.1961.

Мессерер А. После гастролей // Комсомольская правда, 15.01.1963.

Рославлева Н. Майя Плисецкая // Музыкальная жизнь, 1963, № 2.

Пахмутова А. Танцует Плисецкая // Известия, 26.02.1964.

Хачатурян А. Несущая радость // Известия, 07. 03.1964.

Гордость армии искусств // Комсомольская правда, 22.04.1964.

Плисецкая М. Всегда с Родиной // Правда, 01.05.1964.

Плисецкая М. Черта профессии // Советская торговля, 27.06.1964.

Львов-Анохин Б. Майя Плисецкая // Музыкальная жизнь, 1964, № 11.

Елнчук А. Кинопоэма о балерине // Советская Россия, 23.08.1964.

Авдеенко А. В кадре – Майя Плисецкая // Молодой ленинец, 7.10.1964.

Рязанов Э. Танец и кино // Литературная газета, 31.10.1964.

Жданов Ю. Майя Плисецкая // Советский экран, 1964, № 19.

Плисецкая М. Год творческих поисков // Советский артист, 31.12.1964.

Плисецкая М. Время больших свершений (1964).

Рославлева Н. Танец, искрящийся, как алмаз // Советская Белоруссия, 10.01.1965.

Победа в Бергамо // Советский экран, 1965, № 1.

Долгополов М. Поэзия танца // Известия, 20.01.1965.

Мечта балерины. Интервью с Майей Плисецкой // Известия, 15.03.1965.

Новодворская С. Публика ли виновата? // Знамя коммунизма, 20.03.1965.

Боголюбская М. Когда смотришь фильм «Майя Плисецкая» // Советский артист, 25.03.1965.

Луцкая Е. Талант увлеченности // Комсомольская правда, 1.04.1965.

Плисецкая М. Искусство шагает в космос // Молодежь Грузии, 23.05.1965.

Кузнецова И. Прекрасное должно быть величаво // Советская музыка, 1965, № 7.

Круглов В. Майя Плисецкая // Южная правда, 8.09.1965.

Капустин М. После гастролей на острове Свободы // Правда, 26.11.1965.

Луцкая Е. Рассказывает Плисецкая // Литературная газета, 23.08.1966.

Плисецкая М. Возрожденная сказка // Советская Россия, 26.10.1966.

Квасникова Л. Кармен Майи Плисецкой // Литературная Россия, 30.06.1967.

Ромадинова Д. Раскройте партитуру // Советская музыка, 1967, № 8.

Капустин М. Узнаем ли мы Анну? // Правда, 5.04.1968.

Свободина А. «Анна Каренина». Экранизация 1967 года // Искусство кино, 1968, № 4.

Terry W. Maya Plisetskaya: The Bolshoi’s Maverick Star // Saturday Review, 27.07.1968.

Архипова И., Огнивцев А., Петров И., Плисецкая М., Стручкова Р., Уланова Г., Олейниченко Г., Фадеечев Н. Гордимся вами, верные сыны народа! // Красная звезда, 20.09.1968.

Рассказывает Майя Плисецкая // Советская музыка, 1968, № 11.

Аркина Н. «…Сердце в плену у Кармен» // Советская культура, 5.12.1968.

Плисецкая М., Васильев В. Исследуя пути нашего балета // Советская культура, 18.03.1969.

Монахова Е. «Душой исполненный полет» // Советский экран, 1969, № 13.

Львов-Анохин Б. Портрет балерины // Искусство кино, 1970, № 9.

Дербенев В. Замысел и воплощение // Советский фильм, 16.10.1969.

Иванова Т. Творчество требует жизни // Советский экран, 1970, № 14.

Рославлева Н. Верное и спорное. Новая постановка «Лебединого озера» в Большом театре СССР // Музыкальная жизнь, 1970, № 12.

Генина Л. «Анна Каренина»: театр чувств // Советская музыка, 1972, № 10.

Богуславская А. Новая Эгина // Театральная жизнь, 1971, № 11.

Луцкая Е. Зажгите звезды! // Музыкальная жизнь, 1972, № 16.

Тюрин Ю. «Анна Каренина» на балетной сцене // Музыкальная жизнь, 1972, № 21.

Луцкая Е. Танцует Майя Плисецкая. Три интервью на одну тему // Литературная газета, 31.01.1973.

Львов-Анохин Б. Гармония танца // Вечерняя Москва, 22.06.1973.

Луцкая Е. Два одноактных балета // Музыкальная жизнь, 1973, № 18.

Рейзен М. Ценный вклад в советское искусство // Советская музыка, 1974, № 9.

Петров А. В ее имени слышится плеск аплодисментов // Советская музыка, 1976, № 5.

Цитриняк Г. Майя Плисецкая: танец – мое слово // Литературная газета, 16.06.1976.

Львов-Анохин Б. И всегда неповторимость // Правда, 7.03.1977.

Беспалов Ю. На пути к «Чайке» // Комсомольская правда, 14.04.1977.

Санков В. Майя Плисецкая // Молодежь Азербайджана, 14.05.1977.

Илупина А. «Сцена – мой вечный экзамен» // Московский комсомолец, 29.06.1977.

Плисецкая М. Труд – привилегия каждого // Водный транспорт, 25.08.1977.

Нимфа, спустившаяся с Олимпа // Московский комсомолец, 27.06.1978.

Гаевский В. Майя Плисецкая – вчера и сегодня // Советская музыка, 1979, № 1.

Павлович М. Неприступные скалы прекрасного // Сельская молодежь, 1979, № 2.

Богуславская А., Жданов Л. К 100-летию Айседоры Дункан // Театр, 1979, № 2.

Попов И. Третья труднейшая победа. «Чайка» Р. Щедрина на сцене Большого театра // Музыкальная жизнь, 1980, № 15.

Жданов Ю. Майя Плисецкая // Труд, 24.09.1982.

Atlas H. V. Maya the Magnificent // Ballet News, 1983, № 4.

Советская Кармен покоряет Испанию // Музыкальная жизнь, 1984, № 10.

Луцкая Е. «Конек-Горбунок» – русская сказка в Риме // Музыкальная жизнь, 1985, № 14.

Плисецкая М. Всю жизнь люблю испанские танцы // Советская культура, 10.10.1985.

Портрет Плисецкой // Музыкальная жизнь, 1985, № 22.

Таривердиев М. Мир, открытый в танце // Известия, 16.11.1985.

Гульченко В. Прошлогодний цвет // Театр, 1986, № 2.

Ткач Е. Круг любви // Театральная жизнь, 1986, № 6.

Плисецкая М. Надеюсь на серьезный разговор (1986).

Федоров Г. Труд и вдохновение // Советская музыка, 1987, № 2.

Фирер А. Сначала был жест // Московский комсомолец, 15.03.1987.

Гаевский В. Балетмейстер и балерина // Театр, 1987, № 3.

Шадрина Н. Ее Кармен // Издание Большого театра, 26.04.1987.

Майя Плисецкая. Проза в танце // Смена, 1987, № 5.

Риос П. Г. Донья Майя в Испании // Театральная жизнь, 1987, № 22.

Радченко С. Два месяца гастролей // Советский артист, 5.11.1987.

Фирер А. Взгляд сквозь призму лет // Московский комсомолец (1987).

Plisetskaya Shines on Taiwan Stage (Taiwan, 1988).

Lu N. T. Ballet legend Plisetskaya arrives today (Taiwan, 1988).

Холопова В. «Кармен, я тебя обожаю»: интервью с Родионом Щедриным // Советский балет, 1989, № 5.

Киселев В. Московская Терпсихора в Мадриде // Советская музыка, 1989, № 8.

Шувалов Г. Почва и судьба. Похвальное слово Майе Плисецкой (Рукопись) / Музей Большого театра.

Чекалова Е. Интервью с Майей Плисецкой (Машинописный текст) / Музей Большого театра (скорее всего, 1991 г.).

Прокофьев В. Плисецкая в переводе с французского // Труд, 1992, февраль.

Прекрасная дочь Терпсихоры: М. Плисецкая – 50 лет на сцене // Музыкальная жизнь, 1993, № 9 (10).

Кузнецова Т. Дар. Отчаяние. Подвиг // Сегодня, 14.10.1993.

Крымова Н. Прекрасное безумие Майи Плисецкой // Известия, 14.10.1993.

Крымова Н. Диалог с Плисецкой // Московский наблюдатель, 1993, № 10.

Гаевский В. Quelqe chose Майи Плисецкой.

Маршанская К. Майя: please, Морис бежал // Сегодня, 2.11.1993.

Фирер А. Талант – единственная новость… // Музыкальная жизнь, 1994, № 1.

Шадрина Н. Что делать Майе в Петербурге?

Меликянц Г. Альтернативный международный конкурс балета получил имя «Майя» // Известия, 13.08.1994.

Лобачева И. «Майя-94» – великолепный скандал (1994, август).

Зимянина Н. Возглавят ли Щедрин, Плисецкая и Ростропович Большой театр // Вечерний клуб, 1.09.1994.

Крылова М. Плисецкая титуловала балерин // Российские вести, 1.09.1994.

Кузнецова Т. «Нате. Ешьте» // Сегодня, 1.09.1994.

Майя Плисецкая опровергает слухи // Вечерний клуб, 3.09.1994.

Метлина Е. Анна Плисецкая: Балет – искусство серьезное, но не серьезнее, чем война // Вечерний клуб, 24.09.1994.

Вульф В. Бог времени – скандал // Московские новости, 25.09.1994.

Белова Е. Прямая речь // Труд, 1994 (сентябрь).

Не Плисецкая, но Васильев // Культура, 19.11.1994.

Жирнов Е. Большой театр на Лубянке // АиФ, 1995, № 6.

Плисецкая М. Плисецкая обвиняет Зайцева в хлестаковщине // Вечерний клуб, 30.05.1995.

Гершензон П. Кризис балетных театров // Коммерсант, 10.06.1995.

Фирер А. Любовью за любовь // Музыкальная жизнь, 1995, № 12.

Игнатов В. Осуществилось даже больше, чем хотелось // Русская мысль, 16.11.1995.

Логинова Н. Секреты и подарки Майи Плисецкой // Вечерний клуб, 21.11.1995.

Плисецкая М. Открытое письмо художественному руководителю – директору Большого театра России В. В. Васильеву // АиФ, 1995, № 52.

Александрова М. Плисецкая голосует за Ельцина // Российские вести, 16.05.1996.

Стуруа М. Плисецкая – Лебедь, Плисецкая – ястреб // Известия, 18.05.1996.

Она, Майя Плисейкая // АиФ, 1997, № 1.

Тюкова А. Майя, конкурс, интервью // Музыкальная жизнь, 1997, № 2.

Хорошилова Т. Племянница Плисецкой // Комсомольская правда, 1.08.1997.

Шадрина Н. О Лебеде и о себе // Культура, 16.10.1997.

Ефимович Н. Майя Плисецкая: Меня путают с героиней балета «Пожирательница бриллиантов» // Комсомольская правда, 19.11.1997.

Фирер А. Не последний вальс для двоих // Вечерний клуб, 15.01.1998.

Резанов Г. Карден и Майя // Комсомольская правда, 16.01.1998.

Крылова М. Кутюрье и этуаль // Независимая газета, 16.01.1998.

Жиляева Я. Вечная Майя // Московский комсомолец, 17.01.1998.

Шадрина Н. Колдовство продолжается // Культура, 4–10.06.1998.

Гершензон П. «Майя» останавливает время // Коммерсант, 15.08.1998.

Крылова М. Плисецкая – на счастье // Независимая газета, 26.08.1998.

Барбан Е. Мелодии и ритмы семейной жизни // Московские новости, 11.10.1998.

Плисецкая М. Кто боится Виталия Вульфа? // Культура, 10.02.1999.

Плисецкая М. Меня надо бояться, господин Вульф // Культура, 18–24.02.1999.

Плисецкая М. Я спокойна, как пульс покойника, господин Вульф // Культура, 4–10.03.1999.

Папилова Ю. Голос крови // Коммерсант, 4.08.1999.

Шадрина Н. Майя Плисецкая: «Я очень люблю – удивлять!» // Линия, 2000, № 11.

Малыхин М. Лебедь для всего мира // Независимая газета, 21.11.2000.

Жирнов Е. Одна жизнь Филиппа Денисовича // Коммерсант. Власть, 5.12.2000.

Сидоренко М. Майя Плисецкая споет графиню в «Пиковой даме» //Вечерняя Москва, 26.04.2001.

Карапетян Г. «Параджанов подделывал мой автограф на туфельках и устраивал аукцион» // Новые Известия, 18.07.2002.

Ефимович Н. «Мне нравится смех Майи» // Комсомольская правда, 4.12.2002.

Ильченко С. Майя Плисецкая: «Я – зверская лентяйка» // Газета, 20.12.2002.

Зятьков Н. Майя и Родион о музыке и душе // АиФ, 2003, № 45.

Кутырева М. Анна Плисецкая: «У меня обязательно будут дети» // Собеседник, 4.06.2003.

Шамина Л. Майя Плисецкая: «Ни при какой власти я не скажу, что Сталин был золото» // Известия, 11.06.2004.

Шаблинская О. Последний из могикан // АиФ, 16.06.2004.

Наборщикова С. Майя и Александр // Русский курьер, 2.12.2004.

Васильев А. Майя Плисецкая: Меня никогда не интересовали истерички // Вечерняя Москва, 31.03.2005.

Кузнецова Т. Альберто Алонсо: «Я убавил чувственности в па-де-де» // Коммерсант, 12.11.2005.

Кузнецова Т. Майя Плисецкая вспомнила Кармен // Коммерсант, 14.11.2005.

Федоренко Е. Майя Плисецкая: «Жизнь показала, что победила Кармен» // Культура, 17–23.11.2005.

Локотецкая М. Майя Плисецкая судится за свое имя // Газета, 5.12.2005.

Мурзин А. Двойной триумф русского балета // Московские новости, 20–26.10.2006.

Владимирова Ю. Майя Плисецкая: «Я никому не подчиняюсь» // Известия, 18.11.2005.

Легко ли быть брендом? // Культура, 2–8.02.2006.

Антонова Ю. Танцующая в архиве // Культура, 30.11–6.12.2006.

Велигжанина А. Майя Плисецкая: «Я во всем слушаюсь мужа» // Комсомольская правда, 4.10.2007.

Федоренко Е. Майя Плисецкая: «Если есть мысли – сочинять можно и в собачьей будке» // Культура, 15.10.2007.

Федоренко Е. Сердитые заметки // Культура, 22.11.2007.

Бабалова М. Родион Щедрин сделал подарок Германии // Известия, 21.01.2008.

Федоренко Е. Начо Дуато: танец больше похож на поэзию, чем на прозу или роман // Культура, 30.07.2009.

Шаблинская О. Эпоха по имени Майя // АиФ, 17.11.2010.

Звенигородская Н. Королева лебедей // Независимая газета, 18.11.2010.

Михаил Лавровский: «Танцевать можно, смотреть нельзя» // classicalmusicnews.ru, (29.10.2011, по материалам передачи «Линия жизни»).

Подарок Неба // Музыкальное обозрение, 2015, № 5.

Гумазова Л., Колыбалов А. В центре Москвы открыт памятник Майе Плисецкой // Российская газета, 20.11.2016.

Никонова С. И. Советская власть и творческая интеллигенция в 1960–1980-е годы // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки, 2015.

Кузнецова Т., Сидельникова М. Она все понимала без слов // Коммерсант, 05.05.2015.

Садчикова Л. Виктор Митрошин, скульптор: Плисецкая успела увидеть эскиз памятника // Комсомольская правда, 19.11.2016.

Ефимович Н. Родион Щедрин о памятнике Плисецкой: «Хочу, чтобы здесь цвела сирень и молодежь назначала свидания» // Комсомольская правда, 20.11.2016.

Кожина Н. Никакой халтуры! Как балеты Григоровича покорили мир // АиФ, 02.01.2017.

Светлова Е. Последняя Плисецкая // Московский комсомолец, 18.01.2017.

Ященков П. Как «Лебединое озеро» тирана сгубило // Московский комсомолец, 17.04.2017.

Захарчук М. Музыкальная алгебра Родиона Щедрина // Столетие, 16.12.2017.

Кожевникова Н. Родион Щедрин: «У меня была великая жена, Майя Плисецкая, с которой мне всегда было интересно» // Собака. ру, 19.02.2018.

Брат Майи Плисецкой объяснил, почему балерина возненавидела Юрия Григоровича // Московский комсомолец, 28.03.2018.

Федоренко Е. Аристократ духа. Памяти Николая Фадеечева // Культура, 1.07.2020.

Шульман А. Гениальная семья Плисецких // Мишпоха. Международный еврейский журнал, 2020, № 11.

Николаевич С. Николай Цискаридзе: те, кого он любил // Сноб, 25.11.2021.

Галайда А. Юрию Григоровичу исполняется 95 лет // Российская газета, 02.01.2022.

Савин А. Светлана Захарова: «Кармен – она всегда разная» // Новая Сибирь, 18.10.2022.

Савин А. Борис Мессерер и «карменизация» всей страны // Новая Сибирь, 26.10.2022.

Варновская В. Родин Щедрин – 90! // Диджитал-журнал «Балет», 16.12.2022.

Аронова М. «Ждала всю жизнь. Как Сольвейг». Мать Майи Плисецкой в сталинском ГУЛАГе // Сибирь. Реалии, 4.03.2023.

Иллюстрации

Майя Плисецкая. 1965 год. РИА Новости

Народная артистка СССР Майя Плисецкая на репетиции. 1963 год. Фото Евгения Тиханова. РИА Новости

Галина Уланова и Майя Плисецкая на репетиции. 1969 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

Родион Щедрин и Майя Плисецкая. 1968 год. Фото Василия Малышева. РИА Новости

Майя Плисецкая и ее супруг композитор Родион Щедрин у себя дома. 1971 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

Фидель Кастро побывал в Большом театре на балете «Лебединое озеро». После спектакля он познакомился с артистами балета и Майей Плисецкой. 1963 год. Фото Василия Малышева. РИА Новости

«Дон Кихот». Китри. 1967 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

«Спартак». Партия Эгины – Майя Плисецкая. Спартак – Марис Лиепа. 1971 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

«Каменный цветок». Хозяйка медной горы – Майя Плисецкая. Северьян – Владимир Левашов. 1959 год. Фото А. Воротынского. РИА Новости

«Бахчисарайский фонтан». Зарема. 1960 год. Фото Николая Саховского. РИА Новости

«Лебединое озеро». Майя Плисецкая и Александр Богатырёв. 1970-е годы. Фото Владимира Пчёлкина. Архив Екатерины Беловой

«Гибель Розы». Майя Плисецкая и Александр Годунов. 1970-е годы. Фото Владимира Пчёлкина. Архив Екатерины Беловой

«Кармен-сюита». Кармен – Майя Плисецкая. Тореро – Сергей Радченко. 1970-е годы. Фото Владимира Пчёлкина. Архив Екатерины Беловой

«Анна Каренина». 1972 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

«Анна Каренина». 1974 год. Фото Владимира Мурашко. РИА Новости

«Чайка». Нина Заречная – Майя Плисецкая. Треплев – Александр Богатырёв. 1980 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

«Чайка». Нина Заречная. 1980 год. Фото Владимира Пчёлкина. Архив Екатерины Беловой

Майя Плисецкая в роли Жар-птицы в сцене из балета Игоря Стравинского «Жар-птица». Фото Леона Дубильта. РИА Новости

«Айседора». Айседора. 1980-е годы. Фото Владимира Пчёлкина. Архив Екатерины Беловой

«Дама с собачкой». Анна Сергеевна – Майя Плисецкая. Гуров – Борис Григорьевич Ефимов. 1985 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

«Дама с собачкой». Майя Плисецкая в роли в роли Анны Сергеевны. 1985 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

На репетиции балета «Дама с собачкой». Майя Плисецкая и артист Борис Ефимов. 1986 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости

Майя Плисецкая. 1978 год. Фото Виктора Ахломова. РИА Новости

Кадр из документального фильма «Майя Плисецкая». Майя Плисейкая в платье от Пьера Кардена. 1987 год. Фото Дмитрия Донского. РИА Новости

Майя Плисецкая. 1962 год. Фото Василия Малышева. РИА Новости

Майя Плисецкая принимает поздравления на сцене Большого театра после торжественного вечера, посвященного ее юбилею. Выставочный фонд. 2000 год. Фото Владимира Вяткина. РИА Новости

Примечания

1

Перевод В. А. Потаповой.

Content

Инесса Плескачевская
Плисецкая. Стихия по имени Майя. Портрет на фоне эпохи

От автора. Как рождалась эта книга

Предисловие

Увертюра

Династия

Акт первый. Из солисток – в примы

Школа и класс

Кармен. От мечты до памятника. До мечты

Рождение балерины

Тень Улановой

Кармен. От мечты до памятника. Вначале была Майя

«Лебединое озеро» как оружие

Вива Испания!

Кармен. От мечты до памятника. Алонсо

Укрощение стихии

Акт второй. Первая балерина

Характер

Кармен. От мечты до памятника. Репетиции

Сталин и другие вожди

Кармен. От мечты до памятника. Музыка

Экспортный вариант

Кармен. От мечты до памятника. Художник

Три «Спартака»

Кармен. От мечты до памятника. Кармен

Хозяйка Медной горы

Кармен. От мечты до памятника. Хозе

Драма в кино

Кармен. От мечты до памятника. Тореро

Вечная женщина

Кармен. От мечты до памятника. После премьеры

Сама себе хореограф

Акт третий. Без Большого (но всегда с ним)

В погоне за новым

Кармен. От мечты до памятника. «Карменизация» всей страны

«Майя». Годы странствий

Кармен. От мечты до памятника. Памятник

Кода

Легенда

Летопись

Благодарности

Литература

Иллюстрации

Примечания