Мария Покусаева

Черная невеста

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мария Покусаева, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

I. Маргаритки

Глава 1

Флоренс не любила общаться с дядюшкой.

Тем более – в его кабинете.

За завтраком можно было сделать вид, что овсянка и сэндвичи с джемом требуют от тебя сосредоточенности (леди не говорят с набитым ртом), вечером – уйти к себе из гостиной (у леди может заболеть голова от тяжелых запахов, а кузен Бенджи в последнее время очень любил удовое дерево и сандал). Но кабинет, кабинет – это совсем другое. В кабинете говорят о важных вещах, а каждый раз, когда дядюшка говорил с Флоренс о важных вещах, это заканчивалось головной болью уже невыдуманной.

Восемь ступеней вверх, в башенку, по узкой лестнице, освещенной магическими светильниками. Стук в дверь – сердце падало куда-то к желудку, желудок, казалось, подкатывал к горлу. Интересная анатомическая реакция – Флоренс знала, что это лишь глупые метафоры, но именно они лучше всего описывали то, что она чувствовала, толкая тяжелую дубовую дверь.

В кабинете дядюшки всегда было чисто и пахло хвоей, табаком и бренди. И неприятностями. Сегодня там пахло еще и ладаном – как всегда, когда приходил отец Сэмюэль. Черная сутана делала его похожим на злого, нахохлившегося от холода ворона с по-лисьему хитрым взглядом, и приносил он обычно недобрые вести. И письма тоже недобрые, те, которые Флоренс предпочла бы не читать.

А вот дядюшка читать их любил – вслух, с выражением. Он обладал глубоким бархатным голосом и владел им не хуже иного актера. Флоренс знала, какие острые иглы могут прятаться в этом бархате.

– Мы ждали тебя, дорогая. – Дядюшка указал ей на кресло.

Сам он сидел за письменным столом – и, как ни странно, сегодня перед ним не было бежевого конверта, лишь графин с лимонадом и хрустальный бокал. В графине плавали зачарованные металлические кубики. Они не позволяли льду таять даже в такую жару, как сегодня, так что лимонад был холодным, а стекло – запотевшим.

Отец Сэмюэль стоял у окна, заложив руки за спину. Когда Флоренс вошла, он обернулся и одарил ее лучшей из своих улыбок, предназначенных для добродетельных девиц. Девицам, в чьей добродетели он сомневался, отец Сэмюэль улыбался иначе – скорбно, словно мысли о розгах и публичном порицании причиняли боль ему самому.

– Здравствуй, дитя, – сказал он и протянул руку.

Флоренс подошла ближе, поклонилась, коснувшись губами серебряного перстня на пальце священника, и лишь потом села в кресло. На самый краешек, положив руки на колени и выпрямив спину.

От запаха ладана мутило.

– Доброго дня, отец Сэмюэль, – сказала Флоренс. – Доброго дня, дядюшка Оливер.

Дядюшка кивнул. Они не спешили ей что-то говорить, и Флоренс заволновалась.

– Что-то с матушкой?

Отец Сэмюэль совершенно не по сану хохотнул.

– Похвально стремление дочери узнать, все ли хорошо с матерью ее, но нет, дорогая Флоренс. – Он сел в кресло напротив. – Сегодня речь пойдет не о ней.

Кресло словно бы вздохнуло, поскольку тело отца Сэмюэля больше подходило не священнику, а грузчику в доках – так говорил кузен Бенджи, сама Флоренс ни в каких доках, конечно, никогда не бывала.

Тишина повисла такая, что до Флоренс донеслось хрипловатое дыхание отца Сэмюэля. Ему было душно: стояло начало лета, но погода решила пошалить, и жара нарастала. Худенькой Флоренс с волосами, забранными наверх, и в легком платье – нежный сатин цвета сливок, воздушная вышивка на коротких рукавах – было душновато, но терпимо, а вот отцу Сэмюэлю наверняка приходилось тяжело. Делиться с ним лимонадом дядюшка Оливер не спешил.

– Осенью тебе исполнится восемнадцать, Флоренс. – Дядюшка говорил ласково и спокойно.

– Да, это так, сэр, – отозвалась она и потупила взгляд.

Светлый ковер под ногами сиял чистотой – горничные вымывали его каждый вечер, так что утром в кабинете пахло лимонным мылом. Флоренс посмотрела на свои атласные туфельки и свела стопы вместе, носок к носку, пятка к пятке.

– Десять лет я воспитывал тебя, как родную дочь, – продолжил дядюшка Оливер тем же тоном. Почти торжественным. – Оплачивал твои наряды, твою учебу в пансионе, который, к сожалению, разочаровал нас всех…

Отец Сэмюэль кашлянул, потому что при разговоре о пансионе Оливер Силбер терял всю уверенность и спокойствие.

– Твои книги и еду на твоей тарелке, – закончил дядюшка.

Его холодные серые глаза потемнели. Силберы все были такими, холодными, как ледышки, только Флоренс получила от отца другую масть: матушка говорила, что ее волосы похожи на красное золото, тусклое от старости, но драгоценное. А глаза как бренди, шутил отец, и они все смеялись. Дядюшка Оливер смеяться не любил, делал это неохотно и редко.

– Я благодарна вам, дядя. – Флоренс снова опустила взгляд на ковер.

Однажды, давно, ей пришлось вычистить его: чудодейственное лимонное средство от грязных пятен щипало, когда попадало на царапины. Царапины были от осколков: маленькая Флоренс, дочь незадачливого растяпы-художника и взбалмошной Аделины Силбер, позора семейства, так не хотела слушаться мудрого дядюшку, что с яростью бросила на пол хрустальный стакан с бренди. Дядюшка Оливер тогда был искренне удивлен. Очень удивлен – и очень зол, после этого он пообещал племяннице, что еще одна такая выходка – и она отправится в обитель Cвятой Гертруды, где от таких выходок лечили ваннами с холодным льдом, ментальными чарами, от которых болела голова, и кровопусканием.

Это был единственный раз, когда дядя заставил Флоренс делать черную работу.

Но Флоренс больше не кидала ни в стены, ни об пол ничего, что могло бы расплескаться или разбиться, не из страха перед наказанием. Служанок было жалко – им же все убирать.

– Но ты понимаешь, Флоренс, что у меня есть собственные дочери, – продолжил дядюшка после недолгой заминки.

Слова давались ему не без труда, он подбирал их тщательно, словно готовясь сообщить что-то неприятное. Флоренс не могла припомнить такой заботы с его стороны: дядюшка всегда был прям, как удар шпаги, и так же безжалостен. Ко всем, исключая, пожалуй, тех, у кого было побольше власти и денег, чем у него.

– И я должен позаботиться о их будущем. Ты понимаешь, к чему я веду?

Флоренс посмотрела на породистое дядюшкино лицо и растерянно моргнула. Она догадывалась. Но догадываться – это не знать, а дядюшка предпочитал четкие ответы. Даже если сама формулировка четкости не предполагала. И не примут ли прямой ответ за дерзость?

– К сожалению, дядюшка, я не понимаю, к чему вы ведете, – покорно сказала Флоренс.

Дядя Оливер скривился.

– Ваш дядюшка, мисс Голдфинч, пытается сказать о том, что приходит время выбирать свою судьбу, – пробормотал отец Сэмюэль. – Но его волнение перед этим столь велико, что он идет окольными путями. У благонравной девицы, мисс Голдфинч, не обладающей ни высоким положением в обществе, ни богатым наследством, есть два пути: путь покорности и путь замужества. Стать невестой Бога или невестой человека, согласившегося взять ее в свою семью и заботиться.

Флоренс поняла и похолодела.

– А третий? – вырвалось у нее.

– Я не буду содержать тебя до старости, – холодно произнес дядя Оливер. – И даже не мечтай о том, чтобы работать, я не позволю тебе позорить нашу семью еще больше!

Последнее он почти выкрикнул: заметил, как Флоренс дернулась, собираясь возразить. Она испуганно затихла и шмыгнула носом.

– Тише, сын мой, – сказал отец Сэмюэль так спокойно, словно перед ним был не один из самых богатых людей города, а расстроенный мальчишка. – Гневливость – это грех.

Дядя Оливер налил в стакан лимонад и осушил его тремя мощными глотками. Самообладание возвращалось к нему.

– Ты хорошенькая девица, Флоренс, – сказал он. – И умненькая, просто от своей матери унаследовала слишком горячий нрав. И твои мысли, кажется, не испорчены романтической ерундой об истинной любви, так что нам с тобой будет просто. Я дам за тебя приданое.

Он сказал это так, будто пообещал ей корону или место в Сенате, хотя Флоренс отлично знала, что имеет на приданое такое же право, как и родные дочери Оливера Силбера: скромное наследство ее матери лежало в банке и ждало, когда Флоренс достигнет восемнадцати. В самых смелых мечтах Флоренс эти деньги становились ее билетом в большой мир, а не приданым.

– Спасибо, дядюшка, – сказала Флоренс.

Она понимала, что мечты о большом мире и независимости очень смелы – слишком смелы, – но в носу защипало. Дядюшка непрозрачно намекнул, что деньги Флоренс увидит только в случае, если выберет одну дорогу из двух предложенных. Ту, на которой ее ждали кольцо, фата и муж. А если Флоренс решит пойти путем покорности, то есть отправится в монастырь, в котором сейчас живет ее матушка, деньги перейдут монастырю.

Будь дядюшка Оливер более… душевным, любящим, внимательным? Открытым новому? Будь он более мягок, возможно, он бы отпустил ее. Флоренс помнила женщин, приходивших в дом ее отца: некоторые даже были замужем, но оставались вольными и принадлежали в первую очередь самим себе.

Такое в семье Силберов даже представить не могли!

– Твоя мать, Флоренс, доставила нашей семье немало неудобств, – сказал дядя Оливер. Он смотрел очень пристально, отчего вдруг стало неуютно. – Ее брак был ошибкой, а я не хочу повторения этой ошибки, поэтому сам выберу тебе достойного мужа. Того, кто не запятнает нашу честь.

Флоренс не сразу поняла, что он имел в виду. Конечно, договорные браки не были редкостью, да и сам брак нес скорее прагматический, чем романтический смысл. Флоренс слышала, как ее сестры обсуждают балы и приемы, прогулки в парках и письма от кавалеров. За самой Флоренс никто не ухаживал, потому что дядюшка прятал ее от света. Не намеренно, не запирая в комнатах, когда приходили гости, просто Флоренс воспитывалась в пансионе и в доме дяди появлялась нечасто. В ее жизни было мало праздничных вечеров и совсем не было балов, а болтовне и сплетням она предпочитала книги. После возвращения к дядюшке жизнь Флоренс не слишком изменилась – для этого прошло недостаточно времени.

– Если у тебя есть друг сердца, дитя, – сказал отец Сэмюэль куда мягче и ласковее, чем дядюшка, – расскажи о нем. Может быть, он хороший юно…

– Нет у меня никого, – ответила Флоренс, глядя священнику в глаза.

Откуда взяться в ее жизни хорошему юноше?

Это было дерзко, но отец Сэмюэль не укорил ее, только сделал печальный вид и покачал головой.

– Тем лучше. – Дядя Оливер удовлетворенно усмехнулся. – Тем лучше для тебя, Флоренс, что твоя судьба пока пустой лист. До середины осени ты будешь помолвлена…

– А если нет, – теперь улыбка отца Сэмюэля показалась Флоренс странной, пугающей – так улыбался бы паук, заполучивший в свои сети муху, – если нет, то для тебя готово место в монастыре Святой Магдалены.

Ронан Макаллан приближался к тому возрасту, когда, по мнению всех вокруг, джентльмену давно пора было выбрать себе хорошенькую девушку с достойным приданым и остепениться. Ронан на мнение окружающих плевал с колокольни собора Святого Патрика. Жениться он не планировал, и на то было много причин.

Во-первых, Ронану неплохо жилось одному.

Приличный особняк на Грейволл-сквер давно стал уютным холостяцким логовом, а единственной женщиной, которой разрешалось переставлять фигурки на каминной полке и высказывать Ронану за пыльные портьеры, была экономка миссис Блум. Ронана это совершенно устраивало.

Во-вторых, у Ронана была работа.

Не лучшая в мире, но бесконечно любимая, хотя, конечно, иной умник сказал бы, что Черный королевский ловец не та карьера, к которой должен стремиться сын Алека Макаллана, младший он или нет. Ловля колдунов, преступивших закон, была для Ронана сродни азартной охоте, обжигающе острой, звенящей опасностью.

На родине Макалланов верили в Дикую Охоту, осенний призрачный гон, когда духи иного мира проносятся в темных небесах, – горе тому, кто услышит их зов! Вот для Ронана очередная погоня за колдуном была сродни этому зову. Работа над запутанными делами обостряла чувства, ощущение риска заставляло мысли бежать быстрее гончих, и это все делало Ронана живым – сосредоточивало его на настоящем, вырывало у живших в голове призраков прошлого.

Ронан Макаллан не хотел жениться и еще по одной причине: однажды у него уже была невеста. Была – да перестала быть.

Граф Эдвард Милле, начальник и близкий друг Ронана, встряхнул белую салфетку и положил ее на колени.

Серебряные столовые приборы сверкали в свете десятков свечей; густое красное вино наполняло хрустальные бокалы; пахло женскими духами, томленной с розмарином говядиной и апельсиновым пуншем. Матушка Эдварда, Имоджена Милле, давала прием, торжественный ужин, на котором Ронан чувствовал себя среди цвета аристократии Логресса как матерый пес в окружении пушистых котят. Кровь сыновей Эйдина, дикой северной страны, подарила Ронану резкие, острые черты лица и высокий рост: темноволосый и угрюмый, даже в обычной одежде, а не в черной форме ловца, он притягивал косые взгляды.

Но обижать леди Имоджену не хотелось: она была прекрасной женщиной, почти как мать самого Ронана, да будет заоблачное царство для нее уютным домом. По крайней мере, ей хватало такта не называть взрослых мужчин «мой мальчик» и не расспрашивать их, что они думают о той или иной незамужней девице, сидящей прямо тут, за широким длинным столом. А вот леди Тулли, пухленькая, смешливая дама за пятьдесят, вдова лорда Тулли и мать двух его сыновей, кадетов Королевской морской академии, путала флирт с бестактностью. Имоджена посадила ее рядом с Ронаном, может быть желая смягчить его обычную суровость соседством с кем-то, чье настроение не испортило бы даже известие о том, что флот генерала Уилли затонул в Северном заливе и война с Луарой будет проиграна.

– Абигейл Уоррен сегодня чудо как хороша! – заговорщически прошептала леди Тулли рядом с ухом Ронана.

– Несомненно, – любезно отозвался тот, бросив взгляд на Абигейл.

Хрупкая блондинка в голубом сатине, настолько тонкая, словно дома ее морили голодом, улыбалась своему соседу. Глаза ее буквально лучились – такой блеск Ронан тоже часто видел у голодных.

– А крошка Мэйфлауэр?!

Крошка Мэйфлауэр и правда была крошкой: по-детски тонкие ручки высовывались из рукавов нарядного, слишком взрослого для нее платья. Она сидела между матерью и смутно знакомым Ронану джентльменом, годящимся ей в отцы, и очень смущалась, когда этот джентльмен за ней ухаживал. Совершенно по-отечески, надо сказать.

– Через пару-тройку лет станет настоящей красавицей, – улыбнулся Ронан.

Леди Тулли сникла.

– Вы упускаете шанс, мистер Макаллан, – сказала она, махнув на Ронана рукой в атласной перчатке. – Нужно выбирать невесту заранее, а то самых красивых разберут до того, как вы успеете познакомиться.

– Он просто уже женат, – улыбнулся Эдвард.

Он сидел напротив них, спокойный, стройный, почти настоящий логресский принц – в родстве с принцами он, кажется, был по линии матери. Отблески свечей играли на коротких светлых волосах, темный костюм украшала вышивка серебряной нитью – родовые символы, древняя вязь.

Леди Тулли встрепенулась, как удивленная сова.

– На работе, – добавил Эдвард.

Ронан посмотрел на него тем своим взглядом, от которого подозреваемых бросало в холодный пот, а подчиненные начинали работать в три раза усерднее. Эдвард был готов рассмеяться.

– А сам-то ты, милый, что думаешь? – Леди Тулли сощурилась и покрепче перехватила вилку, словно намеревалась пустить ее в ход против новой жертвы. – Твоя мать шепнула мне по секрету, что у тебя на примете есть девица!

Эдвард подвинул к себе тарелку с овощной нарезкой.

– Пять девиц, леди Тулли, – сказал он, хитро улыбаясь. – Не могу выбрать достойную.

– И как же ты думаешь ее выбрать, мой мальчик?

– С помощью графиков и схем, – ответил Эдвард. – Устрою им испытания и решу.

– Как бы тебя с таким подходом эта достойная не отшила, – проворчала леди Тулли, а Эдвард рассмеялся в ответ.

Его сосед, старик Ричардсон, успевший задремать над порцией пудинга, проснулся и растерянно заморгал.

– Значит, пять девиц?

В курительной комнате они остались одни. Эдвард расслабленно сидел в одном из глубоких темно-зеленых кресел и развлекался тем, что тасовал колоду новеньких карт. Ронан курил.

– Должен же я был что-то сказать, чтобы милая леди Тулли не начала сватать мне каждую свою знакомую?

Эдвард бросил это беззлобно, с той иронией, с которой достойные молодые люди обычно отзываются о причудах старших родственниц. Если бы Ронан захотел, он бы вспомнил, кем именно леди Тулли приходится Эдварду Милле, – как любой аристократический род Логресса, семья Милле пустила корни глубоко и переплелась с другими семьями так, что поди разбери, кому достанутся в случае чего наследство и титул.

– Только не говори, что твоя матушка позвала меня намеренно.

– Что ты. – Эдвард не отрывался от карт. Руки у него были ловкими – руки шулера, вора или мага, а не молодого джентльмена из благороднейшей семьи.

Молодые джентльмены из благороднейших семей не держали ничего тяжелее трости или шпаги, может быть – изящного охотничьего ружья. Эдвард же не чурался лопаты – было дело, в далеком прошлом им вдвоем пришлось выкапывать кое-что из могилы на городском кладбище.

– Что ты, Ронан Макаллан, – повторил Эдвард насмешливо. – Моя матушка лишь проявляет участие и выражает почтение тебе как человеку, с которым ее любимый сын вынужден проводить большую часть времени. Она переживает, что, если не будет звать тебя на каждый торжественный обед и в твоей тарелке вдруг окажется меньше угощения, чем следует, ты утратишь бдительность и в следующий раз не защитишь меня ни от заклятий, ни от шальной пули.

А это случилось после лопаты. На память у Ронана остался шрам рядом с ключицей, там, где из его тела достали несколько грамм зачарованного металла. Вспоминать это было неприятно, и плечо опять начинало болеть.

Слуга вошел в комнату, забрал накопившийся мусор и исчез за дверью.

Эдвард выждал. Его руки застыли, монотонный шелест, с которым карты перемещались, ударяясь друг о друга, стих.

– Кстати, о заклятиях и пулях.

Ронан пошевелил плечом, проверяя, двигается ли оно как прежде, и перевел взгляд с огонька сигары на своего начальника и друга. Эдвард был серьезен.

– Мне нужно, чтобы ты сопровождал одно высокопоставленное лицо, – сказал он. – Знаю, знаю! – Он махнул рукой, словно заранее ожидал возражений. – Тебе не нравится, когда я прошу тебя о подобном.

Ронан действительно сейчас смотрел на него осуждающе и устало.

– Но это лицо всерьез переживает, не пытаются ли его как-то подставить. Или навредить иным способом.

– Паранойя или капризы очередного бездельника? – спросил Ронан с холодной деловитостью.

Если бы леди Тулли столкнулась с таким Ронаном, пожалуй, она не только прекратила бы ласково назвать его «мой мальчик» и в шутку сватать ему всех присутствующих в зале девиц, но и предпочла бы больше никогда не иметь дел ни с ним, ни с кем-либо из его окружения.

– Скорее, первое. Подозрительность, разыгравшаяся из-за пары важных политических процессов. У меня есть основания думать, что небезосновательно. Так что? – Он хлопнул себя по колену.

– Я бы хотел сначала поговорить с этим твоим лицом. Но не сегодня. – Ронан откинулся на спинку кресла и затянулся трубкой. – От жены сбежать легче, чем от работы, – проворчал он, и Эдвард рассмеялся.

– Вот однажды и сравнишь.

Глава 2

Кузен Бенджи появился, как всегда, поздно, Флоренс уже думала, что он не придет.

Она просидела у себя в комнате весь вечер, не спустилась к ужину, отговорившись головной болью. От слез голова и правда разболелась, стала тяжелой, а в глаза словно кто-то швырнул песок. Когда Бенджи постучал, Флоренс как раз пыталась прикладывать к ним компрессы с цветочной водой.

Он принес поднос с куском сладкого пирога и чашкой чая.

– Я подумал, ты будешь голодна.

Флоренс и правда очень проголодалась – настоящей леди полагалось обладать не волчьим аппетитом, а птичьим, но рядом с Бенджамином Силбером можно было снять все маски.

– Что сказал отец? – спросил он, устраиваясь в кресле, пока Флоренс с аппетитом поедала пирог.

– До середины осени я буду помолвлена, он сам выберет мне жениха.

– Сам? – Бенджи приподнял брови. – Как именно он сказал?

Флоренс ненадолго задумалась и смахнула приставшую к губам сахарную крошку.

– Что сам выберет мне мужа, чтобы я не запятнала честь нашей семьи, как моя мать.

Она нахмурилась: даже сейчас эти слова прозвучали так, что захотелось отмыться. Флоренс сегодня уже мылась – горничные косились на нее неодобрительно, еще бы, сиротка-приемыш решилась воспользоваться ванной и заставила их таскать воду! Но после беседы с дядюшкой и отцом Сэмюэлем Флоренс всеми силами пыталась смыть с себя воспоминания, а особенно запах ладана. До сих пор казалось, что от волос пахнет им, а не травяным мылом.

Бенджи молчал. Флоренс знала, что он думает, ищет решение – за маской светского щеголя и порядочного засранца скрывались хитрый, изворотливый ум и доброе сердце. Брови кузена сошлись на переносице, между ними пролегла складка, взгляд устремился куда-то на стену – там висели рамочки с засушенными цветами под стеклом. Но вряд ли Бенджи рассматривал их, скорее, был погружен глубоко в себя.

Его молчание отзывалось холодом в животе и пугающим чувством безысходности. Флоренс подавила желание всхлипнуть и сказала – голос, конечно, ее подвел:

– Я хочу сбежать.

– Куда? – коротко спросил Бенджи.

– У меня есть адрес мисс Лилиан. Из пансиона Святой Марты. Она живет где-то в городе и писала мне, что я могу обратиться к ней в случае нужды, – быстро-быстро проговорила Флоренс, опасаясь, что он перебьет ее. – Я сбегу, а потом она поможет мне снять деньги со счета!

Она обдумывала это весь остаток дня, решала в голове, как задачу по арифметике, – арифметику мисс Лилиан и преподавала. В голове Флоренс все было ясным, как божий день, и простым, как слова молитвы. Ведь мисс Лилиан так много говорила о том, что женщина может выбрать иные пути! И обещала Флоренс поддержку в случае чего.

– Фло, – только и сказал Бенджи и перевел взгляд с гербария на кузину.

Ласковый, но осуждающий взгляд.

– Что? – Флоренс поставила чашку на блюдце. – Это звучит как план побега!

– Фло, – повторил Бенджамин твердо. – Мисс Лилиан может быть не до тебя. Ты хотя бы пыталась узнать, где именно она живет? Чем занимается? Может быть, нужда – это не нежеланное замужество.

Но Флоренс не слушала его. Она вскочила и помчалась к постели – в прикроватной тумбе в шкатулке с хитрым замочком, изобретением отца Флоренс, хранились письма. Важные письма. Дорогие письма. Письма, которые никто не запрещал получать, но Флоренс все равно чувствовала себя неуютно, когда отвечала на них, словно ходила по лезвию.

Потому что мисс Лилиан уволили: арифметика и другие науки смущали девичий ум, воспитанницы становились нервными и слишком много думали. Делать цветы из бумаги и обучаться ведению домовых книг куда приятнее и полезнее для будущих жен и матерей. Многих вообще забрали из пансиона: родители боялись, как бы другие наставницы не последовали примеру мисс Лилиан. Флоренс уехала несколько месяцев назад, одной из последних: дядюшка долго не хотел забирать ее, потому что заплатил за учебу вперед, но в итоге сдался и он.

Флоренс любила писать письма и получать их – она тратила подаренные ей деньги на конверты, бумагу, открытки, ленты, которыми перевязывала аккуратные стопочки своей корреспонденции. И почерк у нее был превосходный.

Так что общение с бывшей наставницей здесь, в столице, она продолжила, выведав нужный адрес у одной из знакомых по пансиону. Писем – коротких, емких, будто мисс Лилиан экономила и фразы, и бумагу или боялась, что в случае, если письма обнаружат, ее слова повредят бывшей ученице, – было мало. Флоренс вытащила одно из стопочки и протянула кузену.

– Здесь адрес.

Бенджамин бросил короткий взгляд на ровные чернильные строки и с печальным смешком вернул конверт:

– Это трущобы, Фло. Темная утроба города. Чем бы сейчас ни занималась мисс Лилиан, поверь, она будет рада, если ты не станешь искать ее в этих местах одна.

– Но ты пойдешь со мной! – заявила Флоренс так уверенно, словно он не мог отказать ей. Не мог же?

Бенджамин улыбнулся.

– Нет, милая, – сказал он.

Руки Флоренс опустились, плечи поникли. Отказ был что удар под дых, вновь захотелось расплакаться. Бенджамин встал с кресла. Он подошел к столику, на котором стоял графин с водой – на дне, конечно, волшебный холодный камешек, сохраняющий ее свежей и прохладной, – наполнил стакан и отдал Флоренс.

– Послушай, – начал он вкрадчиво. – До осени еще уйма времени. Есть шанс придумать что-то более надежное, чем мисс Лилиан. Я разузнаю о ней, если тебе это важно.

– Обещаешь? – Флоренс подняла на него взгляд.

– Обещаю, – сказал Бенджи. – Но и ты пообещай мне подумать как следует. Бегство, Флоренс, не всегда означает свободу.

Бенджамин был предельно серьезен – даже странно для того, кто, по мнению собственного отца, мог лишь прожигать жизнь и фамильное состояние. Впрочем, возможно, лорд Силбер не хотел видеть в сыне кого-то другого, а Бенджи со временем утратил желание показывать отцу этого другого себя. Вот и изображал безалаберного повесу, пока мать, сестры и сам Оливер Силбер маячили где-то рядом.

С Флоренс он был настоящим. Потому что в ней лорд Силбер тоже отказывался видеть кого-либо, кроме дочери Аделины – глупой, бесстыдной, порочной, неправильной Аделины, посмевшей сделать не тот выбор, который ждала от нее семья.

– Ладно, – сказал Бенджамин и ласково дотронулся до плеча кузины. – Час уже поздний. С утра думается лучше, так что ложись спать, Фло.

Она скупо кивнула, не поднимая взгляда от стакана. Вода дрожала. В пальцах Флоренс появилась знакомая слабость, в горле – легкая щекотка, идущая откуда-то из груди. Верный признак надвигающегося приступа.

– Фло?

– Минуту!

Она бросилась к туалетному столику и поставила стакан на него – так резко, что вода едва не выплеснулась. Среди пузырьков и баночек, хрустальных, фарфоровых и из темного аптечного стекла, Флоренс пыталась найти один-единственный серебряный флакон с прочной защелкой и именной гравировкой.

Бенджамин замер, поняв, что произошло. Странная болезнь, спутница Флоренс с самого детства, иногда возвращалась – в минуты волнений, к примеру, или после других недугов. Или когда происходило что-то, способное выбить ее из обычного почти спокойствия – того, с которым добрая, ироничная Флоренс переживала почти все невзгоды. В прошлый раз приступ чуть не случился в пансионе незадолго до отъезда. Бенджамин знал о нем из письма кузины.

За одним могли последовать и другие, так что Флоренс держала рядом пилюли. Одну она и проглотила сейчас, запив водой.

Бенджамин с тревогой наблюдал, как Флоренс стоит, прислонившись спиной к стене и прикрыв глаза, и дышит – правильно, размеренно, так, как учил ее врач, прописавший пилюли и выдававший на них рецепт. Раз в полгода рецепт приходилось обновлять; для этого врач приезжал в дом в один из дней, когда леди Кессиди Силбер не ждала никаких гостей.

Это было совсем не то, чем семья могла бы гордиться. Бенджамин, по его собственным словам, не знал, что в глазах отца хуже: поступок Аделины или болезнь, которая сидит в ее дочери. Возможно, Оливер Силбер видел в этом что-то сродни воле провидения, наказание ребенка за грехи его матери, но за услуги врача платил исправно и за пилюли тоже.

Рецепт хранился у Флоренс, лежал в надежном месте, а до ближайшего визита врача оставалось чуть больше полутора месяцев.

Флоренс, в спешке и панике сегодня придумавшая план побега, почему-то забыла включить в уравнение одну переменную – того, кто заплатит за услуги лекаря и за само лекарство, если она сбежит от Оливера Силбера к женщине, живущей в трущобах.

– Ох, дорогая! – Леди Кессиди всплеснула руками. – Я так за тебя рада!

Радость на ее лице была неподдельной, только – Флоренс могла поспорить на золотой, припрятанный под нижним бельем в комоде, – радовалась леди Кессиди не тому, что девица-приемыш, подопечная ее мужа, наконец обрела какую-то определенность в судьбе. Нет, радовалась она совсем иному: теперь-то эта девица из дома исчезнет, ждать остается недолго, до середины осени – а то и меньше.

– Что вы, тетушка! – Флоренс опустила ресницы и осторожно сделала глоток кофе из маленькой фарфоровой чашечки. – Я пока не получила ни одного предложения!

– Ах! – Леди Кессиди прижала руку к груди. – Я уверена, Оливер все быстро уладит.

Флоренс не сомневалась в этом, только вот радоваться не могла.

Была пятница, и в женской гостиной за завтраком пили кофе с булочками, а не травяной чай, как обычно. Леди Кессиди сидела на софе, раскинув юбки, слишком пышные для утреннего платья. Волосы ее, намотанные на папильотки, скрывала шелковая косынка, а под глазами белел толстый слой крема – какой-то очередной «Чудодейственный целительный вондеркрим мистера Н.», выписанный по каталогу. Леди Кессиди очень любила каталоги и выписывала по ним все «чудодейственное» или «волшебное».

Дженни, младшая дочь Силберов, страсть матери разделяла. Баночки, бутылочки, коробочки, от которых пахло аптекой, а также всевозможные хитрые устройства вроде охлаждающих камней для снятия отеков завораживали ее и манили, как сороку – блестящие безделушки.

А вот Матильда, старшая, презрительно кривила нос.

Они были здесь обе: белокурая красавица Дженни, чертами лица пошедшая в мать, а мастью в Силберов, и хмурая, надувшаяся как мышь на крупу Матильда. С книгой, конечно, хотя в обществе считалось, что чтение для девиц – напрасная трата времени и враг красоты.

Должно быть, в случае с Матильдой леди Кессиди просто махнула на все рукой: ее старшая дочь была поразительно некрасива. От Бенджамина Флоренс слышала, что один из самых несдержанных на язык повес сочинил как-то про Матильду стишок, где сравнил ее с большой злобной жабой. Ужасно – Флоренс, случись с ней подобное, никогда не вышла бы из дома и даже из комнаты и вообще умерла бы от рыданий, но Матильда то ли не знала о стихотворении, то ли умело прятала переживания где-то в глубине своей души.

Рот у нее и правда был жабьим – слишком широким и тонким, а глаза очень злыми. Умными и злыми. Матильда понимала, что ей, в отличие от дурочки-сестрицы, не стоит ждать от мира подарков. Это Дженни могла взмахнуть ресницами – и подарки падали к ее ногам, на тарелке оказывалось самое вкусное пирожное, а отец, ворча, подкидывал немного монет на ленты и мороженое. Матильде лент и мороженого тоже хотелось, поэтому она научилась быть тем, кого отцу так не хватало и кем так и не стал Бенджамин. Умным ребенком. Любимой дочерью, на которую можно положиться и таланты которой стоят не меньше, а то и больше, чем красота и нежное очарование другой.

Флоренс знала, что из этих двоих больше опасаться стоит именно Матильду. Дженни, впрочем, тоже умела вонзать острые коготки в чужую плоть и душу.

– Мама, – сказала она серьезно и тряхнула головой так, что серебристо-белые локоны изящно скользнули по плечам. – Почему папа выдает замуж сначала ее?

Пухлые губки Дженни обиженно дернулись, жабий рот Матильды, наоборот, скривился в ехидной усмешке, тут же прикрытой книгой, пока мать ничего не заметила. Флоренс постаралась сохранить спокойствие, такому в пансионе тоже учили, и учили хорошо. Можно сказать, доходчиво.

Дженни стоило бы задать этот вопрос не в присутствии Флоренс, конечно, а еще лучше – когда окажется с матерью наедине. Чтобы не дать сестре повода язвить насчет иных бестолковых девиц, неспособных удержать язык за зубами. Впрочем, Флоренс иногда ловила себя на мысли, что кузина совершает глупости не потому, что сама глупа, нет, Дженнифер Силбер хорошо понимала, что некоторые вещи сойдут ей с рук, если все будут считать ее очаровательной дурочкой. Даже подлость или воровство, главное – не попадаться.

– Дженни, будь добрее, – невозмутимо ответила леди Кессиди. Несмотря на крем под глазами, она нахмурилась и покачала головой. – Флоренс – племянница вашего отца и ваша кузина. Вам следует с уважением относиться к его решению дать ей место в доме и шанс на счастливое будущее. Дорогая, – сказала она уже Флоренс. – Мой муж сам займется выбором достойного молодого человека, я правильно понимаю?

Флоренс вздрогнула: вопрос вырвал ее из глубокой задумчивости, да и сам по себе был не особо приятен.

– Если я правильно поняла дядюшку Оливера, – медленно проговорила она, подбирая слова так, чтобы они прозвучали как можно нейтральнее, – то да, леди Кессиди, он намеревается сам заняться поисками.

А тебе, дорогая Флоренс, лишь останется принять его волю, а затем и волю того, кого выберут тебе в мужья.

От этой мысли в животе шевелилось что-то неприятное и холодное и губы немели. Интересно, другие девушки так же принимают свою судьбу?

Леди Кессиди вдруг фыркнула, словно Флоренс сказала что-то одновременно возмутительное и забавное.

– Мой муж – умнейший человек. Но что-то мне подсказывает, что он совсем ничего не смыслит в брачных сделках. Товар, милая, нужно показать лицом, – сказала она деловито и подняла палец. Дженни навострила уши. – А ты то заперта в пансионе, то в стенах своей комнаты, то в монастыре Святой Магдалены…

– Я занимаюсь благотворительностью, леди Кессиди, как того желает дядя. С позволения отца Сэмюэля, как полагается благочестивой девице. Вы же знаете…

– Ах, оставь! Мои дочери не раздают милостыню и не учат приходских детей чистописанию. Становятся ли они от этого менее благочестивыми? – Леди Кессиди потянулась за хлопковой салфеткой и начала почти раздраженно стирать крем. – Оливер слишком зациклен на твоей матери, дорогая, – сказала она прямо. – И не хочет замечать очевидного. Ты симпатичная девчушка, Флоренс Голдфинч, всегда была. И если нужно выдать тебя замуж, я найду тебе жениха быстрее, чем мой муженек успеет составить брачный договор!

Флоренс чуть не выпустила из пальцев чашку. Воодушевление, которым загорелись глаза леди Кессиди, пугало даже больше, чем беседы с дядюшкой в кабинете. Чего ожидать от дядюшки, Флоренс знала. Примерно предполагала. А вот с его женой, своей тетей не по крови, а по закону, Флоренс общалась мало – меньше, чем было нужно, чтобы этот внезапный порыв выглядел искренним желанием помочь племяннице. Но все шло так, как предположил Бенджи: леди Кессиди обрадовалась, что бедная сиротка скоро уедет из дома. Значит, больше женихов достанется ее родным дочерям.

А вот они пока были скорее недовольны.

Лицо Дженни обиженно вытянулось, но прежде, чем она успела что-то сказать, Матильда ощутимо ударила ее пяткой по голени – тайный знак, что пора замолчать, пока никто не наговорил лишнего.

Леди Кессиди лениво встала с места и, проходя мимо Флоренс, почти ласково погладила ее по голове.

– Сегодня пойдешь с нами на прогулку в парк, – проворковала она. – Можешь начинать собираться. А я пока поговорю с Оливером.

Глава 3

Ронан ожидал подвоха. Конечно, ведь когда Эдвард Милле о чем-то его просил вот так, в курительной комнате или за ужином в клубе, это означало, что все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Дела у Эдварда всегда были деликатные – настолько, что он старался не посвящать в них лишних людей. Такие дела и составляли его работу, карьеру, которой Эдвард дорожил.

Любой юноша, занимающий в мире логресской аристократии то же место, что юноша из семьи Милле, мог позволить себе нескончаемую праздность и беспечность. Их жизнь составляли званые ужины, балы, скачки, вечерние посиделки в клубах, породистые собаки и не менее породистые содержанки, оперы, театр, охота, путешествия, игра в науку – какая там наука, думал Ронан Макаллан, если от любой трудности эти сопляки бежали к мамкиной юбке и делали вид, что профессора слишком многое от них требуют? Истинный сын Эйдина, он смотрел на изнеженных детей Логресса с долей презрения. Но не на Эдварда.

Эдвард прятал за показной беспечностью железную волю и выгрызал себе место под солнцем яростно и жестоко. Отец Ронана поначалу считал, что дружба с герцогским отпрыском ни к чему хорошему его собственного сына не приведет, только испортит, как и служба в столице, но после личного знакомства с Эдвардом мнение свое поменял.

– Ему нужно было родиться в Эйдине, – сказал Алек Макаллан и в тот же вечер напоил Эдварда торфяным виски.

Было это очередным испытанием для логресца или признанием его за своего парня, все еще оставалось загадкой, но Ронан с отцом соглашался.

Эдвард Милле служил Альберту, принцу-регенту, своему дальнему родственнику – то ли троюродному кузену, то ли двоюродному племяннику, дьявол этих аристократов разберет. Альберту было двадцать два; власть и право решать за огромную страну, обрастающую колониями, он получил два года назад, когда его мать, королева Альбертина, заболела душевной болезнью: сначала стала забывать имена и даты, а потом вся ее жизнь превратилась в череду повторяющихся дней, тех, в которые она была по-настоящему счастлива. Только они и остались в ее памяти.

Невероятная трагедия, потрясшая весь Логресс и примыкающие к нему герцогства. Кто-то считал это действием злого заклятия – или проклятия, но Ронан знал, что это не так. Однажды по просьбе Эдварда он провел с Ее Величеством несколько часов. Королева играла на арфе – восхитительно играла, надо сказать, болезнь не отобрала у нее ни беглости пальцев, ни прекрасного слуха, ни чувства ритма, а Ронан слушал и наблюдал, рассматривая мир вокруг королевы и ее саму тем особым зрением, которым обладают Черные ловцы. Никаких проклятий на Альбертине не было, ни следа запрещенной магии, да и магия незапрещенная королевы едва касалась.

С этой точки зрения она была чиста, так он и сказал Эдварду и господам, которых Эдвард собрал ради отчета. Это и было одно из его деликатных дел. Наверное, самое деликатное из всех возможных.

Злые чары можно было снять, распутать клубок проклятия, найти виновного и покарать. С душевным недугом оказалось сложнее: никто не знал, что делать с ним. Ни магия, разрешенная в Логрессе, ни наука, которая стремительно развивалась, ничто не могло гарантированно справиться с тем, что медленно разрушало сознание леди Альбертины. Болезнь превращала молодую еще женщину, красивую, бесконечно талантливую и мудрую, как полагается быть истинной королеве, в безвольную улыбчивую куклу, сонную, как старушка, дремлющая у камина в гостиной.

До тех пор, пока ее дрема не превратится в вечный сон.

Душевные недуги лечили льдом и ментальной магией, порошками, снижающими агрессию у буйных, и еще много чем, но все эти унизительные процедуры и средства не обещали полного восстановления – и никто не собирался королеву им подвергать.

Принц-регент, Малыш Альберт, как назвали его за глаза, был, конечно, в ужасе – и за мать, и потому что на его юношеские плечи легла непомерная ответственность. Эдвард говорил, что, если бы они все вовремя не спохватились и не взяли все в свои руки, возможно, в Логрессе случился бы государственный переворот – и вряд ли мягкий и спокойный. Альберту нужны были те, кто помог бы ему не потерять ни корону, ни голову, на которую эта корона надета, пока сам он не научится защищать свое и себя.

Сейчас все шло неплохо. Принц не так давно взял в жены прелестную Элизабету, принцессу Мировера, столько же добрую и милую, сколько недалекую. Вместе с ней ко двору прибыли фрейлины, врач и нянька.

Все это почти не касалось Ронана. К счастью. До этого момента.

Потому что тем самым высокопоставленным лицом, которое он должен был сопровождать, оказалась женщина. Леди Глория дель Розель, одна из фрейлин принцессы Элизабеты и, судя по досье, дочь богемского алхимика и знатной сеньоры из Картахены. В Картахене, говорят, в какую сеньору ни ткни – попадешь пальцем в ведьму, так что опасения Эдварда, его профессиональная подозрительность разыгрались не просто так.

Леди Глория дель Розель предпочитала черный бархат нежному батисту оттенка весенних цветов. Она была старше остальных фрейлин, даже старше принца Альберта, высока и худа. Смоляные волосы, по-картахенски жесткие и вьющиеся крупными, упругими кудрями, она собирала в строгий пучок, скрепляла его резным гребнем, а поверх носила черную кружевную мантилью, ни дать ни взять – молодая вдовушка, хотя замужем Глория никогда не была. Ронан видел ее иногда при дворе, но не замечал за молодой женщиной ничего такого, что могло бы стать причиной Охоты. Глория дель Розель была тише воды ниже травы, хотя и держалась в стороне от общества и разве что могла иногда ввернуть дерзкое словечко или дать кому-то меткое, не всегда приятное прозвище. Она приехала ко двору не столько как наперсница принцессы, сколько в качестве помощницы врача и в лекарстве смыслила неплохо.

Очень неплохо для женщины.

Весьма сносно для дочери алхимика.

Видимо, подумал Ронан, все идет к делам очень деликатным и окружение принцессы Лиззи, особенно близкое, особенно тех, кто имеет непосредственный доступ к телу и здоровью монаршей особы, решили проверить еще разок.

А может, дело было совсем в другом, и Эдвард разузнал что-то…

Они договорились встретиться на прогулке все втроем: он, Эдвард и Глория дель Розель. День обещал быть солнечным и теплым, к полудню воздух прогрелся так, что по шее Ронана сбегали капли пота. Он прятался в тени старого каштана и наблюдал за всем происходящим вокруг.

Несмотря на жару, в парке было суетно. Люди тянулись сюда, привлеченные сенью деревьев и прохладой от десятка искусственных прудов, чистых, с лилиями и карпами. Продавцы лимонадов зазывали публику, стайка детишек гонялась за чьей-то рыжей собакой по большой лужайке, а у края этой лужайки растерянный гвардеец, кажется, раздумывал, стоит ему вмешаться или нет.

Невдалеке от убежища Ронана на покрывале для пикника расположилась девичья компания под присмотром дамы постарше – чьей-то тетушки или матери. Или просто нанятой компаньонки.

Нравы в Логрессе были строги, но требовали соблюдения формальностей, а не полной аскезы. Одна взрослая дама на пять девиц – более чем достаточно, чтобы все выглядело прилично. Даже если рядом с девицами маячила парочка юношей, от которых не отмахивались и не прогоняли. Знакомые, братья или женихи? Ронан скользнул взглядом по компании, пытаясь угадать это. Взгляд зацепился за одну из девушек: она сидела на самом краю покрывала, уткнувшись в книгу и подобрав под себя ноги, словно в стороне ото всех. Из-под соломенной шляпки выбивались рыжие локоны – яркие, почти красные, Ронан сначала принял их за ленты.

Подумав, что если он продолжит так беззастенчиво смотреть на незнакомку, то у сопровождающей ее леди и у двух женихов-братьев, или кто они там, появятся вопросы, Ронан отвернулся. Очень вовремя: Эдвард и сеньора Глория как раз пересекали резной мостик, переброшенный через Брайт-крик.

Вопреки обыкновению платье на сеньоре Глории сегодня было не черным, а канареечно-желтым. Ни гребня, ни мантильи – только скромная соломенная шляпка с лентой из розового бархата и кружевной зонтик в руке. Что стало тому причиной – жара или внимание, которое привлекла бы фигура в черном посреди летнего сада, Ронан гадать не брался.

Эдвард говорил что-то, а сеньора Глория слушала – внимательно и спокойно. Издалека их можно было бы принять за молодых супругов на той ступени семейной жизни, когда страсть уже схлынула, но взаимный интерес перерос в крепкую привязанность. Услышь это Эдвард – посмеялся бы, а потом стал бы серьезным и дальше держался бы от сеньоры дель Розель на расстоянии, чтобы та же мысль не пришла кому-то из тех его добрых друзей, которым лучше не класть руку в пасть.

Эдвард просто был обходительным, его так воспитывали.

– Ах, вот с кем сэр Милле обещал мне свидание, – сказала сеньора вместо приветствия, когда они встретились под сенью цветущего каштана. – Что же, согласна, вряд ли в этом парке есть фигура интереснее вашей, господин Черный ловец.

Сказала она это тихо и иронично, почти проворковала, лучась странной хитростью. Словно все происходящее ее забавляло, а жара, от которой, казалось, мозги плавятся, а кровь густеет в жилах, делая тело неповоротливым и распухшим, сеньоре Глории была нипочем. На ее лбу не выступило ни капельки пота, ни одна крошечная прядка не прилипла к щеке.

Кожа сеньоры дель Розель была смуглой, глаза под выразительными черными бровями – светло-серыми, живыми и блестящими, как ртуть. И очень умными, слишком умными для женщины в этой стране.

Такие же умные глаза были у королевы, пока болезнь не выела их и не сделала пустыми, как у фарфоровой куклы.

Ронан вежливо кивнул и пожал протянутую руку. Поверх белой кружевной перчатки на пальце Глории поблескивал массивный перстень-печатка, мужской, с символом, который Ронан запомнил, чтобы проверить потом, что он значит.

– Рада познакомиться с вами поближе, – деловито сказала сеньора. Наслышана и восхищена. – Она опустила ресницы.

– Взаимно, сеньора дель Розель, – сухо ответил Ронан.

На их маленьком пикнике Дженни чувствовала себя как рыба в воде. Она села на невесть откуда взявшуюся табуреточку и раскинула юбки бежевого платья, как цветок – лепестки. Пчелы, правда, слетаться не торопились: видимо, жара заставила всех достойных молодых людей Логресса остаться дома. Или уехать куда-нибудь поближе к большой воде.

Дженни это не особо расстраивало. Казалось, ей доставляет невероятное удовольствие одна только возможность сидеть вот так вот, в окружении подруг и сестер. Подруг ее Флоренс видела впервые: две хрупкие блондинки, одинаковые, словно двойняшки, Рози и Дейзи, устроились у ног Дженни и восторженно обсуждали с ней что-то, о чем Флоренс не имела никакого понятия. Матильда же угрюмо таскала клубнику из плетеной корзиночки и поглядывала то на часы, то в книгу, которую взяла с собой.

Флоренс тоже читала. В отличие от Матильды, в руках которой был математический трактат, она взяла какой-то модный роман, одолженный у кузена Бенджи. Вполне возможно, девицам такое читать не полагалось, но леди Кессиди пока не сказала ни слова против, и Флоренс не без удовольствия отвлекалась от болтовни приключениями трех незадачливых путешественников, попавших на необитаемый на первый взгляд остров.

От воды тянуло приятным ветерком. На клубнику напали осы, и Матильде пришлось отодвинуть корзинку подальше. Леди Кессиди время от времени встречала знакомых, с которыми обменивалась любезностями.

Болтовня Дженни и ее подруг (Флоренс выяснила, что они и правда сестры, но не двойняшки – погодки) стала чем-то вроде трескотни кузнечиков или цикад. Иногда со стороны дороги, пересекающей парк, доносились конское ржание, стук копыт и выкрики наездников.

Если бы Флоренс могла, если бы позволяли приличия, она бы легла сейчас прямо на покрывало, брошенное поверх стриженой травы, и смотрела бы в глубокое безоблачное небо. Как в детстве в доме родителей, где разрешалось все: и читать взрослые книжки, даже если ты в них ничегошеньки не понимаешь, и гоняться за бабочками, и громко хохотать.

– И зачем этот пикник? В такую жару, – пробормотала Матильда себе под нос и тут же снова спряталась за книгой.

– Ты просто не умеешь развлекаться, дорогая! – ответила ее матушка, которая, конечно, все слышала.

– Жизнь затворницы портит цвет лица! – заявила Дженни и наклонилась, чтобы прошептать что-то на ухо Рози.

Или Дейзи.

Точно, Рози, у Дейзи в волосах желтая лента, а у ее сестры – розовая.

Все они, казалось, получали странное удовольствие от сидения на покрывале на самом солнцепеке. Флоренс же очень хотелось прогуляться: дойти до глухого тенистого уголка – ведь в этом парке должны быть такие? – спуститься к воде, посмотреть на кувшинки и на то, как в прозрачной глубине мелькают темные силуэты мелких рыбешек и солнечный свет переливается на донном песке. Но когда она спросила разрешения у леди Кессиди, та запретила, сказав, что неприлично гулять одной.

– И потом, дорогая, тебе же не десять лет, чтобы наблюдать за мальками! – добавила леди Кессиди с усмешкой, потому что Флоренс простодушно сказала ей и про рыб, и про песок, и про солнце. – Пора ловить рыбку покрупнее!

Несложно было понять, что она имела в виду.

Флоренс поймала взгляд Матильды: в нем читались сдержанное сочувствие и обреченность. «Вот так всегда, – говорил этот взгляд. – Ты мне не нравишься, кузина, но я тоже не большая любительница рыбалки».

А потом рыбка покрупнее и вправду появилась.

К тому моменту Флоренс успела заново увлечься книгой и почувствовать, что еще немного – и ее хватит солнечный удар, никакие шляпки и зонтики не спасут. Дженни болтала – и как у нее язык не отсох? Но вдруг болтовня прекратилась, как птичий щебет, Флоренс даже не сразу поняла, что случилось.

Леди Кессиди встала, чтобы поздороваться с кем-то, как она вставала уже с десяток раз, и пригласить знакомых присоединиться к ним. В этот раз они и правда присоединились: двое джентльменов, один какой-то невнятный и серый, с по-мальчишески угловатой фигурой, а второй…

Флоренс всегда считала, что кузен Бенджи невероятно красив. В детстве он казался ей сказочным принцем, а потом, когда они оба подросли, Флоренс не раз заявляла кузену, что будет очень-очень завидовать его невесте, ведь ей достанется самый добрый, самый умный, самый прекрасный мужчина на свете. Бенджамин, конечно, смущался и отшучивался, мол, сестрице просто не с чем сравнить, но Флоренс своих слов назад не забирала. Он был лучшим, что ждало ее в доме Силберов, и она пыталась сказать это так, как могла.

Тем более Бенджамин действительно был красив. И судя по тому количеству писем, записок и иногда даже цветов, которые он получал накануне и после праздников, не одна Флоренс так считала. Правда, ее чувства всегда оставались исключительно сестринскими.

Сейчас же перед ней появился некто, способный свергнуть кузена Бенджи с пьедестала. Флоренс даже представила, как скажет ему об этом вечером и как Бенджамин усмехнется: я же говорил тебе, сестренка, что ты просто слишком редко выходила из дома и слишком мало людей встречалось на твоем пути. Все больше монахини, сироты, да еще лысоватый учитель танцев в вашем пансионе. Откуда тебе знать, кто в Логрессе считается первым красавцем?

– Ох, лорд Дуглас. – Сладость в голосе леди Кессиди сделала бы из чая сироп. – Так приятно встретить вас…

Он наклонился к ее руке и пробормотал какую-то любезность, от которой леди Кессиди заулыбалась и даже зарумянилась. Можно было бы подумать, что она тоже очарована, если бы глаза ее не оставались холодны и спокойны, как глубокие омуты. Она посмотрела на Дженни – та делала вид, что созерцание своих бровей в карманном зеркальце куда интереснее появления какого-то там лорда, пусть даже красивого, как античный бог на полотнах мастера. Флоренс же исподтишка поглядывала в его сторону – на вьющиеся медовые кудри до плеч, на прекрасно сидящий костюм из светлого сукна, на то, как лорд Дуглас двигался – с грацией танцора, совершенно довольный собой.

Кузен Бенджи был прав: Флоренс за недолгую жизнь видела слишком мало людей, еще меньше мужчин и совсем мало мужчин того возраста, в котором влюбляются, плетут любовные интриги, флиртуют и приглашают девиц на танец. Так что, когда леди Кессиди представила ее, она растерялась, встала, как ей показалось, слишком неуклюже, а потом не знала, куда деть руки.

– А это моя племянница, Флоренс Голдфинч, – проворковала леди Кессиди, пока два лорда – на второго можно было смотреть, не боясь ослепнуть от сияния красоты, – разглядывали Флоренс с любезными улыбками. – Три месяца как приехала из пансиона.

– Очень приятно, – сказали лорды в один голос.

Флоренс мысленно поблагодарила леди Кессиди за то, что та обошлась без подробностей. Щеки горели, на книге было уже не сосредоточиться.

Матильда бросала теперь другие взгляды. «Ага, – читала Флоренс в глазах кузины. – Ты такая же, как моя сестрица и ее тупоголовые подружки. Только и разговоров, что о помолвках и приемах и о том, кто кому сколько раз улыбнулся и кто с кем танцевал».

Нет, Матильда никогда не говорила о сестре плохо, просто иногда ворчала на ту за семейными ужинами, повторяя слова отца. Но Флоренс вдруг стало стыдно и за свое смущение, и за вспыхнувшие щеки, и за то, что кровь гулко била в висках, а губы пересохли. Матильда, похоже, знала, что все это значит, и злое торжество в ее взгляде ранило в самое сердце.

Так что Флоренс уткнулась в книгу, пытаясь больше не обращать внимания на разговоры вокруг. Они были ни о чем: о погоде, о людях, которых Флоренс не знала, о приемах, спектаклях и балах, на которых она не была. О лошадях, охоте и танцах. В общем, обо всем, о чем Флоренс имела понятия меньше, чем о трущобах, в которых, по словам Бенджамина, жила мисс Лилиан.

Шляпка чуть съехала, длинные пряди, забранные под нее, чтобы было не так жарко, выбились, но Флоренс не могла найти в себе силы поправить прическу. Ей казалось, что все на нее смотрят, что лучше не шевелиться, даже когда рядом, над корзинкой с ломтиками хлеба и вареньем в вазочке, снова начали виться осы. И тогда ощущение жгучего, тяжелого взгляда исчезнет.

Стоило отдать Эдварду должное: он нашел, как устроить их почти секретную встречу, не делая из нее секрета. Яблоневая роща в глубине парка прятала крошечную кофейню, хозяева которой арендовали здание старой водонапорной башни. Здесь было дороговато, зато на втором этаже, куда вела кованая винтовая лестница, располагался закрытый кабинет для гостей, которым необходимо уединение.

Видимо, не у одного Эдварда была потребность в тайных свиданиях.

И что бы там ни подумал вежливый лакей, встретивший их у порога, он не сказал ни слова – только проводил леди и двух джентльменов наверх и пообещал принести им лимонад и закуски. И чашку горячего шоколада с перцем для отчаянной сеньоры, которой будто бы мало жары вокруг!

Кованая лестница погромыхала под ногами и затихла. Узкие окна, похожие на бойницы в крепостной стене, снаружи затянул девичий виноград. Было все еще жарко, но не так, как под палящим солнцем, словно здесь, на втором этаже башни, гулял прохладный ветерок. Пахло каменной крошкой, гиацинтами, букет которых стоял в вазе на столе, и речной свежестью.

Эдвард подвинул стул для сеньоры, и та степенно села, поставив сложенный зонт рядом.

– Что скажете, Глория? – спросил Эдвард. – Здесь работал заклинатель или артефактор?

Это было похоже на вызов.

Глория на минуту замерла. Ее взгляд скользнул по стенам из красного кирпича, по деревянным балкам на высоком потолке, по гобеленам и мебели, словно сеньора что-то искала. Ее светло-серые глаза на миг обрели почти металлический блеск, зрачки сузились, а на лице вдруг проступила гротескная маска безразличия. Тоже на миг, но Ронан успел понять все, что должен был понять.

– Артефактор, несомненно. – Сеньора Глория повернулась к Эдварду; ничего странного в ее лице уже не было. Разве что смуглая кожа слегка побледнела. – Я не вижу ни печатей на стенах, ни узоров плетения. Хозяин этого места отдал немало за некий хитрый механизм, который прячется где-то… – Глория снова сощурилась. – Думаю, где-то внутри балок или в одной из стен. Ну что, господин Черный ловец? – Теперь Глория смотрела прямо на Ронана, чуть насмешливо и ни капли не испуганно. – Кто перед вами? Ассистентка придворного врача или картахенская ведьма?

– Дочь алхимика, – ответил Ронан спокойно, хотя кто-то более склонный к соблюдению формальностей уже надевал бы на тонкие запястья сеньоры дель Розель Петлю Гилберта – заклятие, запрещающее творить магию, один из инструментов ловцов. – И пожалуй, все-таки ведьма. Умная ведьма, которая не высовывается.

Она не кивнула, лишь прикрыла на миг свои невероятные глаза. Ртуть блеснула сквозь густые, по-картахенски черные ресницы. Глория соглашалась с тем, что он сказал: она действительно ведьма, и она умная ведьма, которая умеет сидеть тихо, как мышь под метлой – прямо под носом у кота. Точнее, у ловца. Так тихо, что ни у Ронана, ни у кого-либо другого не было ни единого повода получше присмотреться к Глории или задать ей несколько неудобных вопросов.

Сидела бы себе и сидела, так нет же. Значит, случилось то, что заставило ее выйти на свет, – опираясь на руку Эдварда, который, и Ронан это хорошо знал, не стал бы помогать чужачке, будь она опасна для Альберта, королевы или Логресса вообще.

– Так зачем госпожа ведьма решила явить себя перед таким, как я? – спросил Ронан прямо. И посмотрел не на Глорию – на Эдварда Милле, притихшего и довольного, как сытый кот.

Глория печально усмехнулась и пожала плечами.

– Я все расскажу. Но после того, как получу свою чашку шоколада, господин ловец. Мне, поверьте, нелегко далось это решение!

Горячий шоколад и правда был горяч, но у сеньоры Глории ни капельки пота на лбу не выступило. Она сделала несколько глотков из крошечной чашечки и поставила ее на блюдце, расписанное незабудками и золотыми листиками.

– Пожалуй, вам стоит начать этот рассказ, Эдвард, – сказала она мягко. – Или я начну со своей стороны?

Эдвард нахмурил брови и фыркнул. Он сидел, откинувшись на спинку стула, очень вольготно и совсем не так, как принято сидеть в присутствии дамы. Но рядом, конечно, не было тех, кто сделал бы ему замечание.

– Принцесса готовится стать матерью, – сообщил он холодно.

Ронан не смог сдержать радостного изумления.

– Я подозревал, но…

– Готовится стать не в том смысле, что они… уже, – поправил Эдвард сам себя. – Это деликатная история, Ронан, но слухи, которые приходилось давить, как жаб, до того как они выпрыгнут за пределы дворцовых кулуаров, правдивы. У принца-регента и его жены очень долго не получалось зачать.

– У иных пар уходит несколько лет. – Ронан задумчиво посмотрел на хрустальный графин, в котором плавали лед и кусочки лимонов.

Графин этот очень хотелось приложить ко лбу запотевшим боком.

– У иных пар нет в распоряжении всех достижений науки, которые существуют в этой стране в данный момент. – Эдвард покачал головой. – А Элизабета очень хочет ребенка. В этом, понимаешь ли, ее долг.

Он помрачнел. Это выглядело так, словно на солнце вдруг набежала небольшая, но плотная тучка и весь мир стал приглушенно-серым. Эдварду, привыкшему все тяготы судьбы воспринимать с легкой улыбкой на губах, что-то не нравилось – и это было странно.

– Ее Высочество страстно хочет стать матерью, и я понимаю ее как женщина, – осторожно продолжила Глория. – Если она окажется вдруг бесплодна, хотя ни у одного из врачей нет причин подозревать это, принц-регент имеет полное право расторгнуть брак. А Лиззи привязалась к нему совершенно искренне. – Сеньора помешала шоколад в чашке крошечной серебряной ложечкой. – Да и возвращение будет для нее почти позором. Так что да, принцесса Элизабета готова на все, чтобы зачать дитя от своего мужа.

– И тут на сцене появляется сеньора дель Розель, – подхватил Эдвард с недоброй усмешкой. – Ассистентка королевского врача, дочь алхимика и картахенской ведьмы.

– Хитанос.

Эдвард посмотрел на нее с неподдельным изумлением, а Глория опустила взгляд, как девушка, воспитанная в строгости и потому ко лжи неспособная, но вдруг обвиненная в мелочном вранье.

– Моя бабка была из хитанос, – сказала она негромко. – Мой дед, картахенский идальго, взял ее в жены, несмотря на протесты родни, а потом ему пожаловали титул. За особые заслуги перед королем Филиппом и королевой Изабеллой, так что бабке Люците состряпали легенду о происхождении, и матушка моя родилась уже полноправной аристократкой. Чистокровной, что твоя любимая охотничья сука. – Глория усмехнулась. – Но, как видите, кровь осталась горячей, так что моя матушка сбежала в Богемию за возлюбленным, бродячим алхимиком, которого чуть не сожгли за шарлатанство. А там родились я и мои братья.

– И дар у вас от матери, – понял Ронан. – Потому что ваш отец был всего лишь алхимиком – артефактором, а не заклинателем – и где-то просчитался, за что едва не поплатился жизнью. А она его спасла.

– Конечно. – Она тонко улыбнулась. – Поскреби картахенскую дворянку – найдешь хитанос. А хитанос все ведьмы. Потому их не любят и гонят прочь. Только вот я, господин Черный ловец, в силах договориться с нашей богиней, Бледной Донной, чтобы ваша принцесса наконец родила вашему регенту наследника.

– Это звучит как сделка.

Ронан почувствовал себя так, словно ему впервые в жизни предложили взятку. Черным ловцам взяток обычно не предлагали: за такое можно было и на костре сгореть. И не будь рядом Эдварда – человека, который всю жизнь положил на процветание Логресса, и лучшего друга, в чести которого Ронан никогда не осмелился бы сомневаться, – Глория дель Розель вышла бы из старой водонапорной башни с Холодной Цепью на запястьях и отправилась бы прямиком в подвалы Нортгейтской тюрьмы, самой страшной в Логрессе. В ее стенах держали тех, кто нанес стране или любому из ее жителей вред, использовав алхимию, заклятия или иное колдовство, в том числе призвав в мир созданий из других Пространств. Такое тоже было, правда, очень давно, и Ронан, читавший архивы, не хотел бы однажды столкнуться с Призывающим.

– Это сделка, – прямо подтвердил Эдвард. – Потому что, если принцесса не родит, уже не важно, мальчика или девочку, боюсь, у нас случится дипломатический скандал.

Ронан поджал губы и посмотрел на этих двоих уже иначе.

– Тогда какого демона мы обсуждаем столь важный вопрос не в твоем кабинете, а в проклятой кофейне со снующими туда-сюда официантами?

Эдвард и сеньора дель Розель переглянулись, словно спрашивали друг друга, как в начале беседы, кто из них скажет правду.

– В моем кабинете, – осторожно сказал Эдвард, – завелись уши. И пока их не вычислили, мне проще попросить сеньору дель Розель прогуляться с нами, держа в кармашке одну маленькую безделушку.

Глория протянула ладонь, на которой лежало нечто, похожее на компас или часы. За толстым прозрачным стеклышком двигались шестеренки, блестели грани кристаллов, изредка что-то помигивало, вспыхивали искры.

– Подарок отца, – пояснила Глория. – Нас не слышно, пока движется стрелка, пока не кончился завод. Без этой безделушки, мистер Милле, я бы не продержалась при дворе так долго, – добавила она и усмехнулась Эдварду.

– А с ней, сеньора, я имею полное право арестовать вас, – строго сказал Ронан.

– Не имеете, господин ловец. – Глория повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Ртуть в ее радужках переливалась, как настоящая. – Использование волшебных вещиц, пока оно не приносит вреда чьей-то жизни, не ваша юрисдикция. Поверьте, прежде чем ехать в Логресс, я прочитала обо всем, с чем могу столкнуться. Я знаю, кто вы, Ронан Макаллан. И я готова работать с вами, потому что вы теперь знаете, кто я.

Глава 4

После того пикника все вокруг стало меняться так стремительно, что Флоренс чувствовала себя не на своем месте. Спокойное, почти ленивое течение ее жизни, загнанное в берега из условностей, обязанностей и запретов, превратилось в звонкий ручей, словно кто-то взорвал плотину. Флоренс несло вперед, как случайно подхваченную потоком веточку, швыряло из стороны в сторону, от берега к берегу, ударяло о каменные пороги, но смеяться от этого хотелось больше, чем плакать.

После того пикника были еще: и пикники, и чаепития, на которых Флоренс сидела рядом с кузинами и по большей части молчала, не зная, о чем говорить с блестящими дамами и молодыми джентльменами, которых леди Кессиди приглашала в дом. И которые, к счастью или к сожалению, замечали Флоренс куда реже, чем Дженни.

Были званые вечера и обеды не дома. Там соседом Флоренс оказывался в лучшем случае какой-нибудь застенчивый, как она сама, юноша, от смущения роняющий приборы. В худшем – господин возраста лорда Силбера, и тогда приборы роняла сама Флоренс. От страха.

Лорд Дуглас мелькал время от времени и держался поближе к Дженни: даже от наивной Флоренс не укрылось то, что эти двое играли в какую-то игру. В игру, правилами которой запрещено показывать, что вы следите друг за другом, как кошки за голубями.

В театре, куда леди Кессиди как-то вывела их всех – троих девиц и Бенджамина, – бинокль Дженни то и дело поворачивался совсем не в сторону сцены. На прогулках Дженни то казалась слишком беспечной, нарочито восторженной, то вдруг становилась натянутой, как струна арфы, и нервно озиралась или без объяснений решала свернуть на ближайшую тропинку в парке.

Однажды поздним вечером Флоренс, засидевшаяся за книгой, решила спуститься в столовую, чтобы налить себе свежей воды. Дом дяди находился далеко от набережных, но день выдался душным, а к вечеру в сад проникли желтоватые, неприятные щупальца тумана. Флоренс чудился в воздухе запах чего-то прогорклого, тухлой рыбы, гниющих топей, и вода в графине, простоявшая весь день, вдруг тоже начала отдавать болотом.

Звать служанку не хотелось, и Флоренс, набросив домашний халат, выскользнула из комнаты. Дом дремал или делал вид, что погружается в дрему. Леди Кессиди сидела у себя в спальне, обмазав лицо густым слоем очередного чудодейственного крема. Матильда давно ушла спать: она педантично следовала собственному расписанию и очень дулась, если из-за капризов матери или сестры приходилось возвращаться домой позже обычного. Дядюшка если и вернулся, то сидел в кабинете, а может, тоже пошел спать, ну а кузен Бенджи где-то кутил. Он сам это сказал, пообещав вернуться до рассвета и в этот раз не пользоваться окном рядом со спальней Флоренс, – в прошлый раз он разбудил ее, и она чуть не подумала, что в дом лезут грабители.

Коридоры тонули в сумраке. Флоренс шла почти на ощупь, держа в одной руке латунный кувшин, а другой еле касаясь стены.

А потом она увидела призрака.

Точнее, так ей показалось в первый момент: фигура в белом мелькнула в холле и застыла у подножия лестницы. Флоренс тоже замерла.

В призраков она не особенно верила: прогресс отвергал их, наука магии описывала лишь редкие случаи, когда дух или слепок ауры покойного являлся живым. Призраки были страшилкой для тех, кто жаждал пощекотать нервы. В пансионе девицы рассказывали о погибших или пропавших ученицах, об умершей от голода бедняжке наставнице, да много о чем, даже о злобной тени распутного епископа, наказанного за прижизненные грехи позорным посмертием. Но являлись призраки только тем, кто изматывал себя полуночными бдениями ради экзамена или тяжело, с лихорадкой болел простудой. Ее было проще простого подхватить в стенах бывшего монастыря, когда в залах зимой ученицам разрешали сидеть в шалях и перчатках: тепла от огромного камина не всегда хватало.

В общем, Флоренс не испугалась. Удивилась. Не поверила глазам. И решила, что здравомыслие вернее любопытства, поэтому отступила и спряталась в нишу за шторой. Призрак прокрался мимо нее на цыпочках, шелестя платьем и обдавая ароматом жасминовых духов. Поступь его была легка – ничего удивительного, ведь туфли призрак заблаговременно снял и нес сейчас в руке, чтобы не стучать каблуками. Белое утреннее платье Дженни и правда сияло в темноте, как саван восставшей покойницы.

К счастью, она не заметила Флоренс, а Флоренс не стала себя выдавать.

Возвращаясь наверх с полным кувшином – в столовой был ледник, еще одно чудесное изобретение прогресса, заказанное леди Кессиди через газетное объявление, и вода в нем действительно сохраняла свежесть! – Флоренс не смогла удержаться и прошла мимо спальни Дженни.

Свет там не горел, тишина висела такая, что это казалось неправильным.

Словно в комнате все еще никого не было.

Через несколько недель пикников, прогулок и посещений театров Флоренс снова оказалась перед дядюшкиным кабинетом. Ночью прошла гроза, из приоткрытого окна тянуло прохладой и запахом роз. Флоренс стояла в коридорчике перед лестницей. В животе ее ворочался ледяной страх.

Не то чтобы она успела забыть, каково это – общаться с дядей Оливером один на один. И не то чтобы она верила в искренность леди Кессиди и в то, что ее помощь – проявление чистой семейной любви. Но Флоренс успела привыкнуть к этой новой жизни – жизни за пределами комнаты, на виду у людей. В этой новой жизни, иногда утомительной, красок было больше и возможностей тоже. Флоренс чувствовала, что ей все это нравится, – настолько, что недавняя мысль о побеге и скромной жизни гувернантки потеряла привлекательность, но вот за завтраком дядюшка, оторвавшись на миг от свежей газеты, холодно попросил ее подняться к нему в кабинет.

Сердце тогда ушло в пятки, и Флоренс случайно звякнула ножом для масла о фарфоровое блюдце. Леди Кессиди поджала губы, а Матильда скривилась. Блюдце, к счастью, не треснуло, а вот уверенность Флоренс в себе – да.

Откуда-то из гостиной раздался бой часов. Десять. Флоренс расправила юбки, чувствуя, как дрожат пальцы, и постучала в дверь.

– Заходи, Флоренс, – отозвался дядюшка.

И она зашла.

В этот раз ладаном не пахло, только гвоздикой и кофе. Флоренс присела в книксене и, дождавшись кивка, опустилась в кресло напротив дяди. Тот заканчивал какое-то письмо, пришлось ждать – несколько минут, если судить по бегу секундной стрелки на часах, стоящих тут же, на столе. Тяжелые, с малахитовым корпусом, они шли совершенно бесшумно.

В кабинете раздавались лишь дыхание и скрип пера по бумаге.

Наконец дядя закончил, отложил перо и оставил письмо высыхать. Он посмотрел на Флоренс – пристально, не улыбаясь, и сердце снова ушло вниз. Дядя будто бы смотрел не на племянницу, а на отчет поверенного о положении дел на рынке акций. Флоренс не выдержала и отвела взгляд на угол стола рядом с собой. Там лежала стопка газетных вырезок.

– Возьми, – велел дядюшка, и Флоренс повиновалась.

Это были скучные сводки из мира, о котором Флоренс знала, но редко задумывалась, – там приобретали компании, разорялись или богатели, получали или покупали титулы мужчины вроде самого лорда Силбера. Богатые и взрослые, иногда почти старые. Те, кого она не увидела бы в гостиных за вечерним чаем или в ложах театра, которые просматривались с ее места. И на прогулках в парках они тоже появлялись редко.

– Со стороны моей жены весьма любезно выводить тебя в свет, – сказал дядя.

– Я очень благодарна ей, сэр, – произнесла Флоренс тихо.

Газетная краска моментально сделала кончики пальцев серыми.

– Это превосходный опыт, необходимый каждой леди, и я поощряю его. Но стремление найти тебе жениха в этом кругу лишено смысла. Я сказал леди Кессиди об этом вчера.

Флоренс промолчала.

– Среди светских франтов мало толковых юношей, а среди тех, кого привечает моя жена, и того меньше. Развлечения, Флоренс, для тех, у кого есть на них право. – Он покачал головой. – Я не отдам тебя прожигателю жизни, как твой отец. Посмотри внимательнее. – Он указал на вырезки. – Это мои партнеры в делах, и некоторым нужна молодая красивая жена.

Значит, вот как, подумала Флоренс. Она попыталась вспомнить, о чем они говорили здесь в прошлый раз, при отце Сэмюэле. Тогда лорд Оливер пообещал сам выбрать ей мужа.

«До середины осени ты будешь помолвлена».

– Брак – это сделка, Флоренс, – сказал дядюшка и позвонил в колокольчик, чтобы вызвать горничную. – Я хочу, чтобы эта сделка была выгодна для нас всех. Ты обретешь опору в жизни, кто-то из этих достойнейших господ, – он кивнул на вырезки в ее руках, – найдет для своего дома хозяйку, а я не сомневаюсь, что ты будешь хорошей хозяйкой; твое образование и воспитание располагают к этому. А я укреплю свои связи и буду уверен, что потраченные на твое приданое средства не исчезнут без следа. У тебя есть время подумать, а я приглашу этих людей к нам.

Он отвлекся на минуту, чтобы отдать горничной распоряжения: что-то там насчет чая и успокоительного отвара в комнату юной мисс Флоренс.

Ей и правда на минуту сделалось дурно, а потом все происходящее показалось не ее жизнью, а сценой из книги. Чем-то нереальным, придуманным, а Флоренс лишь созерцала это со стороны, глубоко погрузившись в историю, написанную кем-то и изданную на бумаге.

Флоренс еще раз посмотрела на вырезки. На некоторых были портреты, правда, не дагеротипные снимки, а искусные гравюры. Лорд Монтгомери носил пенсне, которое терялось на его широком лице. У лорда Маккензи был острый, как булавка, взгляд: даже с бумаги он смотрел так, что Флоренс стало не по себе. Лорд Найтингейл, самый старый из всех, казался добрым дедушкой, волосы его были белыми, а морщины избороздили лоб и щеки.

Интересно, что стало с их женами? Или они прожили жизнь холостяками и вот сейчас, когда пришла пора думать о том, кому передать накопленные богатства, решили остепениться?

Дядя задавал Флоренс еще какие-то вопросы: о прогулках, театрах, о том, поладили ли они с Матильдой, – странная заинтересованность для того, кто прятал племянницу в пансионе и предпочитал оплачивать счета, не глядя ни на саму Флоренс, ни на медали и грамоты, полученные ею за учебу. Но Флоренс отвечала мягко и покорно, чтобы ненароком не вызвать в дядюшке приступ гнева.

Она была странно спокойна, двигалась как в полусне, пока шла до комнаты, – там ее ждали чайник, от которого поднимался ароматный пар, и блюдо с сэндвичами. Пахло валерианой, ветчиной и свежим хлебом. Дождавшись, пока горничная, сервировавшая чай, уйдет, Флоренс подошла к туалетному столику и нашла свои пилюли. И только потом, почувствовав, как туман в голове начал рассеиваться, села читать газетные вырезки.

Дядя все-таки предоставил ей выбор, пусть и ограничил его. Значит, Флоренс может попытаться сделать так, чтобы ее жизнь и судьба сложились наилучшим образом из возможных.

Все остальные варианты в этот миг почему-то исчезли из ее головы.

Ночью прошла гроза, так что утром в Саду Роз было мокро и пахло свежестью. И цветами. Ливень словно бы вымыл из города все его гадкие запахи, оставив воздух чистым, и сейчас Ронан с наслаждением дышал им. Когда еще удастся?

В Сад Роз могли попасть лишь приближенные королевской семьи. Сеньора Глория таковой была, а Ронан, приставленный к ней как наблюдатель от ловцов, получил некоторые привилегии. Или неудобства, как посмотреть. К примеру, он мог являться во дворец незваным в любое время, когда сеньора решит, что ей необходимо его присутствие. А оно требовалось пусть и не часто, но в ситуациях, в которых Ронан ощущал себя неловко.

К примеру, сегодня он пил чай с принцессой Элизабетой в мокром после ночной грозы саду.

– И зачем я вам сейчас нужен? – шепнул он, наклонившись к уху сеньоры Глории так близко, что кто-то из фрейлин наверняка счел их связь далеко не деловой.

– Не спрашивайте. – Глория прикрыла рот чашкой, делая вид, что пьет насыщенный, очень дорогой чай, в который добавляли ежевику, лепестки шиповника и какой-то особый, тоже дорогой сахар. – Но нужны.

Он усмехнулся и постарался получить от ситуации все, что мог.

Утренний чай был для принцессы традицией: дважды в неделю она собирала фрейлин в одном из садов, или в просторной гостиной с мраморными колоннами и расписанным облачками потолком, или у себя в будуаре, или еще где-то, где было достаточно красиво и безопасно, чтобы Ее Высочество и несколько прелестных дев могли несколько часов провести за поеданием бисквитов и болтовней. Мужчин на такие встречи пускали редко, так что Ронану, как заметил Эдвард, стоило быть благодарным за оказанную честь. Но если не считать прекрасной свежести и вкусного чая, Ронану скорее не нравилось все происходящее.

Часть разговоров велась на мироверском, которого Ронан не знал. Это раздражало его и настораживало: взрывы смеха и переглядывания он принимал на свой счет. На самом деле принцесса, уроженка другой страны, просто пыталась сохранить хотя бы немножечко себя. Ронан понимал и это, и саму Элизабету.

Она была очень хрупкой и нежной, как статуэтка из мироверского фарфора, – на ее родине в одном из графств делали изящные фигурки пастушек, танцовщиц и цветочниц с неизменно тонкими талиями и пышными юбками, с розовым румянцем на белых щечках и золотистыми локонами. Стоили эти красотки дорого – на такие деньги иная семья в Эйдине могла бы есть вдоволь целый месяц. Вот и Элизабета напоминала одну из этих фигурок. Она носила корсет даже сейчас, хотя правила того не требовали, сидела с идеально прямой спиной в легком утреннем платье, белом, как яблоневый цвет, с розовым кружевным поясом, и иногда смотрела в сторону Ронана, словно бы не понимая, что он тут делает и разрешила ли она ему тут быть. Глаза у принцессы были как стеклянные шарики, прозрачно-голубые, огромные, кукольные; ресницы бросали на щеки голубоватую тень.

Смотреть на нее было грубым нарушением этикета, поэтому Ронан старался этого не делать. Не всегда удавалось. Он опять чувствовал себя здоровенным эйдинским волкодавом, которого зачем-то заперли в сарае с выводком белых породистых котят – и одной пронырливой дворовой кошкой, которой была Глория.

Сеньора сказала что-то на мироверском, ее госпожа ответила, и они обе рассмеялись.

– Сеньора дель Розель говорит, что вы охотник на ведьм. – У принцессы был легкий акцент, из-за чего говорила она медленно и аккуратно. Ронан подумал, что ее говор похож на округлый почерк хороших учениц. – Это правда?

Чувство неловкости стало сильнее.

– Отчасти, – сухо ответил Ронан, пытаясь придумать, как объяснить, что он такое.

– Мистер Макаллан не охотится на ведьм, Ваше Высочество, – уточнила Глория. – Он следит, чтобы плохие люди не использовали магию во вред.

Принцесса задумалась. Стеклянные глаза устремились куда-то вверх, к кронам яблонь и сирени, тонкий пальчик в кружевной перчатке коснулся подбородка.

– Это темная магия, – сказала она. – Когда во вред. У нас тех, кто колдует во вред, называют стригоями. На логресском это ведьма. То есть… – Она посмотрела на Ронана прямо, от такого взгляда было не скрыться, не отвести собственный. Глаза Элизабеты расширились, как у ребенка, изображающего шутливый испуг. – То есть вы охотник на ведьм, герр Макаллан. Я обижусь, если вы заберете мою Глорию. – Принцесса рассмеялась, и фрейлины, пять таких же хрупких фарфоровых девиц, подхватили смех, пусть и с опозданием. – Она стригоя, но она добрая.

Сеньора Глория снова спрятала улыбку за чашкой. Взгляд ее, правда, был непроницаем и холоден. Ронан заметил, как одна из фрейлин, самая маленькая и, кажется, самая юная, с острым личиком злючки, ежится под этим взглядом. Не нужно было читать мысли, чтобы понять: сеньора дель Розель ей не нравится.

– Мистер Макаллан устроил мне проверку, – сказала Глория. – И не нашел во мне греховной тяги к вредительству.

– А способностей к… колдовству? – уточнила принцесса.

– А способности к колдовству, Ваше Высочество, я не имею власти разглядеть. – Ронан наклонил голову, изображая покорность и послушание. – Этим занимается Гильдия ремесленников. Мы же, ловцы, стоим на страже закона людского и колдовского.

Принцесса снова задумалась.

– Как гвардейцы?

Пожалуй, она путала гвардию, полицию и много кого еще, подумал Ронан. Но не стал поправлять.

– Почти, Ваше Высочество. Мы почти как гвардейцы.

Она улыбнулась, робко и нежно, и Ронан снова отвел взгляд.

Он впервые общался с принцессой так близко и так долго. И почему-то впервые посочувствовал принцу-регенту.

– Значит, стригоя?

Они уже стояли под раскидистым дубом на самой границе Сада Роз и Королевского парка. Рядом тянулась стена зеленого лабиринта, отделяющая их от остального мира и от слуг. Садовник и подмастерья убирали с лужайки изящные белые стулья и столик, за которым принцесса пила чай.

Настоящее кукольное чаепитие. Сестренки Эдварда Милле, наверное, часто такое устраивали.

– Фройляйн любит пошутить. – Глория отвела взгляд. Она стояла, обхватив себя руками, словно все еще ежилась от утренней прохлады. – Иногда ее шутки по-детски злы. Она не считает меня ведьмой, но ей нравится играть в это. Некоторые высокопоставленные лица не отличают шутку от слухов, а слухи, мистер Макаллан, сами знаете, бывают смертельным оружием.

– И вы решили, что позвать на чаепитие ловца – отличный способ поддержать игру?

– Отличный способ показать Ее Высочеству, что кое-где она заигрывается.

Ронан невольно поднял брови, пораженный сталью в голосе сеньоры дель Розель. Глория же посмотрела вбок, в сторону старого дуба, и вздохнула:

– Вы не голодны, мистер Макаллан? У меня есть что-то посерьезнее лавандовых бисквитов.

– Не откажусь, сеньора дель Розель.

Лавандовые бисквиты, на вкус Ронана, были хороши, но слишком уж крошечные.

Кукольные. Под стать принцессе.

У Глории были свои покои во флигеле, рядом с домиком, который занимал королевский врач. Окна гостиной выходили в тенистый уголок сада, с балкончика можно было увидеть, как высаженные на огромной круглой клумбе цветы образуют узор, похожий на витражное окно-розетку в кафедральном соборе. Рядом с кустами белых роз сейчас маячила фигура одного из мальчишек-садовников в зеленом форменном сюртучке и в соломенной шляпе.

Пока горничная накрывала на стол, Ронан позволил себе осмотреть комнату.

В рабочий кабинет сеньора дель Розель пустила его почти сразу. Просторная лаборатория, которую ей разрешил занять сэр Таунсенд, ворчливый господин, отвечающий за здоровье королевской семьи, казалась заурядной. Ронан не слишком разбирался в алхимии или лекарстве, не настолько, чтобы с ходу разглядеть подвох, найти свидетельства коварства в расставленных на полочках темных баночках. Конечно, там были и яды – они использовались в лекарском деле, – и ингредиенты, которые входили в состав одного из запретных зелий, подавляющих волю. Но у сеньоры дель Розель была лицензия на то, чтобы со всем этим работать. Настоящая, уж это Ронан проверить мог. И рекомендации от ее учителей, наставников и Медицинской академии Логресса тоже настоящие.

В лаборатории было нечего ловить.

В личных покоях, пожалуй, куда интереснее.

Глория, словно понимая, что Ронан не упустит шанса осмотреться, оставила его одного. Горничная не в счет. Это было почти невежливо, но в то же время дальновидно: Глория всеми силами показывала, что играет с ловцом на одной стороне. Что она готова сотрудничать. Что, если вдруг кто-то посмеет выдвинуть против нее обвинения в злонамеренном применении магии, она успеет дать Ронану все возможности ее защитить.

Вопрос в том, кого именно она могла опасаться.

Ронан окинул взглядом статуэтки на резной этажерке красного дерева: выточенные из кости фигурки животных и танцовщиц, пирамидки кристаллов – аметист, кварц и нефрит, хрустальный шар на серебряной подставке, полукруглый подсвечник из обсидиана, в котором остались наполовину сгоревшие тонкие свечи с травами. Донна Луна, богиня картахенских ведьм, смотрела на него с обсидианового бока, в волосах ее был рогатый гребень-месяц.

Еще одно изображение Луны, белой, а не черной, висело на стене.

Обои явно остались от прошлых хозяев – полинялый бежевый шелк, да и мебель ничем не напоминала Глорию, а вот эти мелочи: картина, этажерка, потрепанные книги на каминной полке, зажатые между двумя массивными канделябрами, – все было личным.

И выставленным напоказ.

Интересно, если он попросит Глорию пустить его в спальню – в чисто исследовательских целях, без любовного подтекста, – оскорбится ли она?

Рядом с иконой Луны-невесты висели две картины: вид с моря на южный город, солнечный и яркий, и мрачноватый горный пейзаж, от которого сердце Ронана чуть не ухнуло вниз. Изумрудная долина и серые скалы, низкое небо и туман, наступающий из-за перевала, – не узнать Эйдин было невозможно.

Ронан плохо разбирался в живописи, да и в искусстве вообще. Его не трогали бурные чувства на сцене театра, он не замирал в благоговейном трепете перед картиной морского шторма, которая висела в парадной зале семьи Милле. Эдвард хранил ее как наследие отца и говорил, что она должна напоминать о хрупкости человека перед бушующей стихией.

Но вот сейчас Ронан, кажется, понял, в чем смысл.

– О, Томас Голдфинч.

Голос Глории звучал не насмешливо, но почти удивленно.

Ронан повернулся к ней.

Сеньора дель Розель сняла мантилью и переоделась в более простое, но все еще черное платье. Смоляные локоны были заколоты костяным гребнем, таким же, как у Донны Луны на подсвечнике и на картине, – в виде полумесяца острыми рожками вверх.

– Печальна его судьба. – Глория жестом пригласила Ронана к столу.

– Я не знаток живописи, сеньора.

Она ответила не сразу, сначала на правах гостеприимной хозяйки налила ему чай. Терпкий и пряный, не похожий на то, что предпочитали в Логрессе.

– Томас Голдфинч занимался алхимией, как мой отец. Собственно, эта картина – его подарок как друга семьи. – Глория опустилась на стул и задумчиво посмотрела в свою чашку.

Ее длинные пальцы с тонкими кольцами переплелись, почти такие же белые, как фарфор. Перстень, который Ронан заметил в их первую встречу, Глория сегодня не надела. Ронан проверил: знак на нем был из Ключа Трансформации и означал цикличность – времени, сезонов, фаз Луны.

– Родом из Эйдина, женился на логресской аристократке. По любви, представьте только, сеньор ловец! – Она горько усмехнулась. – Увы, их счастье длилось недолго. Не знаю, что именно произошло, но Томас погиб, а его жена сейчас в монастыре Святой Гертруды.

Ронан едва удержался, чтобы не цокнуть языком: сестры монастыря Святой Гертруды ухаживали за душевнобольными. Несколько монахинь в белом одеянии с лазоревыми поясами дежурили в покоях Ее Величества.

– Но искусство, мистер Макаллан, живет дольше своих создателей. – Глория посмотрела на картину. – Пусть даже в сердцах тех немногих, кто способен по достоинству его оценить. Слава Томаса Голдфинча громкой не была, неудивительно, что вы могли о нем не слышать.

Ронан пробормотал, что далек от искусства и что сочувствует бедняге, но на самом деле несчастья Томаса Голдфинча его особо не интересовали.

– Я хотел бы внимательнее посмотреть на ваши комнаты, сеньора дель Розель, – сказал он прямо. – Перед тем, как приму угощение.

Глория наклонила голову набок и хитро сощурилась. Совсем как довольная кошка, пригревшаяся на солнце.

– Все комнаты, мистер ловец? – с ехидцей спросила она.

– Все, сеньора.

Глория откинулась на спинку стула и заложила руки за голову – поза, уместная для отдыхающего в клубе джентльмена, но никак не для женщины.

– А пожалуйста! – согласилась она.

По ее виду было понятно, что препятствовать она не будет. И помогать тоже. Но ничего сколько-нибудь интересного, опасного или компрометирующего Глорию он здесь не найдет.

И не нашел. То ли сеньора дель Розель умела прятать некоторые вещи так хорошо, что даже чутье ловца не могло распознать присутствие тайников, то ли она действительно была чиста, как горный ручей.

Глава 5

В обители Святой Магдалены Флоренс исполняла немного обязанностей, и все они, конечно, не марали рук благородной девицы.

Давно, когда Флоренс была маленькой девочкой, только что попавшей в дом дяди и потому растерянной, она хотела большего. Ей казалось, что она готова брать на себя самую грязную, самую важную работу в обители: обрабатывать раны, дежурить у постели больных, сознание которых потерялось где-то за пределами этого мира, утешать тех, кто видел кошмары наяву. Но, конечно, сестры не могли доверить ей подобное.

Поэтому Флоренс делала бумажные цветы для подарков вдовам, расписывала несложными узорами открытки, стояла с картонной коробкой для пожертвований на праздниках, читала вслух детям бедняков. Когда Флоренс подросла, когда ее детский почерк стал безупречным, а навыки счета точными, ей доверили сначала делать копии писем и приглашений, а затем отчеты, расчеты и сметы.

Вслух она все еще читала – слепым старушкам и странным молодым женщинам, на чьих лицах всегда читалось благодушие, а в глазах детская наивность. Это казалось ей куда более правильным, чем сверять столбики циферок или по десять раз переписывать один текст: «Достопочтенный лорд, обитель Святой Магдалены с нижайшей благодарностью высылает вам отчет о расходовании средств, любезно пожертвованных вами в конце зимы…»

Вокруг обители рос большой яблоневый сад, а под сводами старого аббатства даже в страшную июньскую жару сохранялась прохлада. Флоренс стояла во внутреннем дворике в окружении цветущих роз, у журчащего фонтана, и разминала пальцы после почти двух часов работы. На сегодня она закончила, оставалось дождаться Бенджи, который должен был забрать ее домой.

Сестры Святой Магдалены носили серые платья из грубой ткани и белые воротники с вышитыми на уголках розами, знаком служения. Эти широкие воротники казались маленькой Флоренс подрезанными крыльями, особенно когда сестры спешили куда-то.

Флоренс представила себя в таком же облике: с остриженными волосами, в дурацком чепце младшей послушницы. Сейчас она была в скромном, но обычном светском платье, поверх которого повязала простой белый фартук, – он защищал от чернил, пыли и жира, а кроме того, давал понять, что юная леди в обители не из праздного интереса и не ради кого-то из близких, а потому что вызвалась по доброй воле быть полезной.

А будущий муж, подумала Флоренс, оставит ли он ей право тратить два дня в месяц на это служение? Или у нее будут иные обязанности: вести приемы, угощать вечерним чаем светских дам, растить детей, когда те появятся? От мысли про детей стало холодно в животе. Деторождению предшествовала некая иная обязанность жены, и все, что слышала о ней Флоренс, смущало и пугало.

– О чем задумалась, дитя мое?

Флоренс вздрогнула, обернулась и тут же едва не покраснела.

Отец Сэмюэль, черная фигура рядом с серой колонной, вышел на свет. Запах ладана смешался с запахом цветущих роз.

– О смирении и покаянии, святой отец. – Флоренс опустила ресницы и низко поклонилась.

– Похвальные мысли для юной леди, отдыхающей после трудов на благо общества. – Отец Сэмюэль улыбнулся. – Твой брат приехал за тобой, я провожу тебя.

– Спасибо, отец Сэмюэль!

Она еще раз поклонилась и пошла за ним по тенистым коридорам.

– Я слышал, Флоренс, что ты становишься светской леди, – сказал отец Сэмюэль, повернув голову в ее сторону.

– Леди Кессиди любезно берет меня с собой, когда ее с моими кузинами приглашают куда-то, – ответила Флоренс осторожно.

Отца Сэмюэля она знала давно, с самого детства, – именно он взял на себя заботу о леди Голдфинч и маленькой Фло, когда те остались одни. Именно он помог пристроить матушку в обитель Святой Гертруды, где она и оставалась до сих пор под бдительным надзором сестер и врачей. Именно он посоветовал пансион для Флоренс, и он же давал ей работу, простую, но помогавшую потерянной девочке чувствовать себя нужной и полезной. Отец Сэмюэль не ругался, как дядя, и не был жесток в наказаниях, но раньше Флоренс боялась его разочаровать. Вдруг после этого она окажется в ледяной бездне, куда попадают все грешники? Отец Сэмюэль не забывал рассказывать ей и об этой бездне, и о том, что есть благодетели для девицы: скромность, послушание, доброта и отзывчивость.

Светские рауты от скромности были очень далеки.

– Я рад, что ты выходишь в люди, дитя, – с мягкой печалью сказал отец Сэмюэль. – Но не забывай, что в мире немало волков и столь нежный агнец, как ты, может стать их добычей, если будет неосторожен. Ты же осторожна, Флоренс? – Он замедлился, чтобы она поравнялась с ним, и посмотрел ей в глаза. – Помнишь ли ты, что бывает с девицами, выбравшими темную дорогу легкомысленных удовольствий?

Взгляд у него был внимательный и полный словно бы отеческой тревоги. Флоренс все-таки покраснела. Она не знала, что ответить, но странный стыд за то, что поддалась уговорам леди Кессиди и позволила себе пикники, мороженое и несколько танцев с кавалерами, такими же неловкими, как она сама, кольнул сердце.

– Я с тревогой отдаю тебя твоему кузену, Флоренс, и предпочел бы отправить тебя домой в сопровождении одной из наших сестер-монахинь, – громким шепотом добавил отец Сэмюэль, не дождавшись ответа. – Бенджамин был хорошим мальчиком, но я боюсь, что душа его склонна к пороку. Не из злобы, а из слабости воли.

На смену стыду пришло странное чувство. Возмущение. Флоренс с шумом выдохнула и заставила себя промолчать, хотя язык обожгли слова в защиту кузена. Он же хороший, хотела ответить Флоренс, он умный и добрый, просто он… запутался? Или отец Сэмюэль прав: Бенджи хороший мальчик, которому не хватает силы воли противостоять тем самым легким удовольствиям? Потому он приходит домой глубокой ночью, пропускает воскресные службы и избегает женитьбы. А леди Кессиди, Флоренс слышала это, часто ворчит на его интрижки с женщинами, к которым саму Флоренс не пустили бы в одну комнату.

– Я люблю кузена Бенджи, – ответила она. Это далось с трудом: слова вдруг стали будто острые камушки. – Какая бы жизнь ни была у него за пределами дома моего дядюшки, он не позволяет ей проникнуть в этот дом, потому, отец Сэмюэль, здесь вы можете не волноваться.

– Любовь благородна, дитя. – Он покачал головой. – И чистая душа, ведомая благородной любовью, способна творить чудеса. Может быть, твой свет и твое смирение станут для юноши спасением. – Он остановился и, развернувшись, осенил Флоренс священным знаком.

– Благодарю вас, святой отец. – Флоренс еще раз поклонилась, а затем поцеловала перстень на протянутой руке.

Ощущалось это неловко, словно Флоренс заставили вернуться лет на пять назад, в то время, когда в пансионе одна из монахинь каждый день обсуждала с ученицами поучительные рассказы о пороке и добродетели.

Некоторые девочки потом высмеивали строгую мораль, и Флоренс часто ловила себя на том, что эти девочки были не так уж и неправы.

До конца коридора они с отцом Сэмюэлем прошли в молчании, но в просторном холле обители, где сновали туда-сюда сестры, а у дверей уже собиралась очередь из бедняков, которым сегодня раздавали хлеб, отец Сэмюэль тихо спросил:

– Ты же помнишь, что в обители Святой Магдалены всегда можешь найти прощение и поддержку?

Флоренс подняла на него взгляд и кивнула.

– Конечно, отец Сэмюэль! – Она потянулась развязать узел фартука на спине. – Не было ли вестей от матушки?

Этот вопрос было сложно задать, но она все же решилась. Когда еще удастся встретить отца Сэмюэля вот так, в благодушном настроении?

– Нет, дитя, увы. Никаких изменений, если ты спрашиваешь про это. – Взгляд отца Сэмюэля стал печальным. – Леди Аделина пока не в состоянии кого-либо принимать. Давай мне фартук и можешь идти. Бенджамин ждет тебя за воротами.

Жара уже отступала. В саду пахло травами и цветами, а за оградой на Флоренс обрушился неприятный, маслянистый запах близкого города. Бенджамин сидел на козлах изящной коляски, стройный, в новом светло-голубом костюме похожий на сказочного принца с сердцем холодным, как льдинка. Только улыбка была теплой, как солнечный луч.

Он ловко спрыгнул и помог Флоренс забраться в коляску. Там ее ждали кружевной зонт от солнца и корзинка с холодным лимонадом и ягодами.

– Это чтобы ты не скучала в дороге, – подмигнул Бенджамин и закрыл дверцу коляски.

Ехать с ним было одно удовольствие. Флоренс чувствовала себя почти принцессой рядом с обходительным и внимательным кузеном. День клонился к закату, жара стекала с города. Флоренс раскрыла зонт лишь потому, что леди полагалось это сделать.

– Матушка велела нам не задерживаться, – сказал Бенджамин, не оборачиваясь. – Тебя очень ждут к ужину.

– В качестве главного блюда, конечно.

Флоренс повертела в руке конверт, который обнаружился в корзинке, всунутый между ее плетеной стенкой и краем скатерти.

– Не сомневайся, дорогая сестрица, ты совершенно права, – отозвался кузен, хмыкнув.

И замолчал, давая ей возможность прочитать письмо.

Прошла неделя со дня, когда дядюшка дал Флоренс понять, что выбрал ей женихов. Флоренс успела изучить все вырезки, а еще поймать Бенджи и расспросить его. Кузен в первый миг изменился в лице, явно испугался, но, поняв, что Флоренс приняла свою судьбу стойко и не собирается ни плакать ночи напролет, пока ее не отправят в обитель Святой Гертруды, ни сбегать из дома, тоже успокоился. И выложил все, что знал. И все, что думал, а думал он, что отец Сэмюэль, наверное, прав. Никакого добросердечия, чистый расчет, холодный, как сердце лорда Силбера.

Пожалуй, мелькнуло тогда у Флоренс в мыслях, дядя зря решил, что его сын – бесполезный ребенок. Ум Бенджамина был острым, а суждения рациональными, и для тех, кого он любил, в его сердце находились милосердие и тепло.

Сегодня дядюшка пригласил на ужин лорда Маккензи – того, от взгляда которого Флоренс чувствовала себя неуютно, даже просто рассматривая портрет.

– Не вешай нос, – сказал Бенджамин, когда они свернули на улицу, ведущую в парк: прокатиться по его аллеям было приятнее, чем ехать в толчее. – Мой отец не дурак и не отдаст тебя тому, чье имущество в три раза меньше, чем у него.

Это звучало резонно, но Флоренс все равно волновалась.

Письмо было от мисс Лилиан: Бенджамин, желая поддержать сестру, вызвался побыть их с наставницей посыльным – тем, кто доставит корреспонденцию и сбережет ее от любопытных глаз. Флоренс уговорила его сходить по адресу лично, раз уж он хвастался, что знает трущобы.

Это был не путь к отступлению, не план побега, нет. Мысли о побеге совсем вылетели у Флоренс из головы, потому что появилось много других забот. Но разве не нужны девице в столь важном деле поддержка и советы опытных подруг? Подруг у Флоренс было мало, точнее – не было совсем, только кузины и леди Кессиди. А по их мнению, она должна была испытывать лишь благодарность и радость.

Кроме ответного письма – сухого, короткого, призывающего слушать сердце и не терять разум и саму себя, – в конверте лежали листовки.

– Я взял их у твоей мисс Лилиан, – сказал Бенджамин, когда Флоренс спросила, что это. – Должна же ты знать, чем именно она занимается.

Мисс Лилиан была суфражисткой. Одной из женщин, которые, по мнению дядюшки, только и занимались тем, что вредили обществу. Они подговаривали честных жен и дочерей бунтовать и получать образование, устраивали отвратительные демонстрации на площадях, вступали в схватки с полицией. Многие вели образ жизни, далекий от того, какой надлежит вести честным и примерным леди из высшего общества. Флоренс слышала о богатых дамах, курящих сигары в салонах, но с кем-то таким мисс Лилиан, конечно, в ее голове и рядом не стояла.

Она с любопытством рассматривала листовки – яркие, с крупными надписями: красными, зелеными, черными и желтыми. Они требовали признать право женщин на высшие курсы, отменить закон, позволяющий мужьям и братьям распоряжаться имуществом жен, сестер и матерей, а еще одна листовка, сложенная вчетверо, как театральная программа, рассказывала об ужасах корсетов и бальных платьев.

Флоренс не до конца понимала, как связаны образование и корсеты.

– Не то чтобы я осуждал, – сказал Бенджамин приглушенно. – В чем-то я даже согласен. Но если ты хотела рассматривать это как свою третью дорогу, сестрица, боюсь, стоит выбрать проводника понадежнее.

Прозвучало это немного… едко. Но Флоренс почему-то не хотелось ему возражать.

Дома, конечно, все суетились.

Леди Кессиди находила в этом своеобразное удовольствие, чего нельзя было сказать об остальных. Флоренс видела слишком мало званых ужинов за свою жизнь, а это был первый, в котором она принимала участие как равная, а не как маленькая хорошенькая девочка, которой позволили на несколько минут показаться взрослым.

Леди Кессиди схватила ее почти с порога.

– Вот ты где! – воскликнула она и кивнула Бенджамину, который только собрался что-то сказать. – Я же просила вас побыстрее!

– Матушка, я… – Бенджамин приложил руку к груди, но не успел ничего возразить: леди Кессиди отмахнулась и утянула Флоренс за собой. В ее комнату. Через парадную столовую, где суетились слуги.

– Платье готово, – быстро говорила она, пока они поднимались по лестнице. – Горничная придет через пару минут. Куда вы несете эти цветы, Бекки? – бросила она походя служанке с роскошным букетом лилий. – Их нужно нести в столовую, а не из нее.

– Простите, миледи, я только…

Леди Кессиди снова лишь махнула рукой и переключилась на портьеры, которые, на ее взгляд, были присобраны не так и не теми лентами.

– А можно мне… чаю, леди Кессиди? – мягко попросила Флоренс, потому что после поездки через весь город все еще хотелось пить.

Даже после лимонада.

– Конечно, дорогая! – Леди Кессиди улыбнулась ей и снова отвлеклась на что-то.

Флоренс замерла, рассматривая хрусталь и столовое серебро. Скатерть была белоснежной, салфетки нежно-голубыми, как незабудки, с золотистыми лентами. Незабудки и золото украшали фарфор, и рядом с каждым прибором стояла крошечная хрустальная вазочка с букетиком незабудок.

Оказалось, что платье Флоренс тоже незабудкового оттенка, с золотой лентой прямо под грудью. Флоренс стояла перед большим зеркалом, смотрела на себя, пока горничная подкалывала это платье – совершенно новое, утром привезенное от модистки, – и не понимала, что происходит.

Утром жизнь казалась такой бесхитростной и понятной! Размеренной, словно не было ни расставания с пансионом, ни приказа дядюшки подумать о замужестве, ни пикников и театров. Простая монотонная работа, которую Флоренс выполняла честно и чувствовала себя на месте. И даже отец Сэмюэль с его странными разговорами нисколько этому не мешал.

А сейчас она будто замерла на краю пропасти.

Чай принесли, правда, пришлось попросить еще несколько раз – и не леди Кессиди, а Розалин, горничную, которую прислали помогать. Флоренс пила его осторожно, сидя на пуфике в одной сорочке и чулках, пока Бекки, та, которую отчитали за лилии, подшивала платье, а Розалин колдовала над средством, которое должно было превратить еле вьющиеся волосы Флоренс в красивые тугие локоны.

– У вас такой странный цвет волос, мисс, – сказала Розалин, расчесывая пряди щеткой. – Почти красное золото.

Флоренс смущенно улыбнулась и попросила передать ей флакон с пилюлями.

– Голова болит, – соврала она.

На самом деле ей просто было страшно. А от страха мог случиться приступ. Флоренс очень не хотела подвести дядюшку сегодня.

Когда солнце начало клониться к закату и комнату Флоренс заполнил густой оранжевый свет, почти такой же, как ее волосы, раздался стук в дверь. Бенджамин открыл ее, прежде чем сама Флоренс или кто-то из служанок позволили это, и очень быстро вошел, опасаясь, что его застанут в коридоре.

В зеркале было видно, как Розалин недовольно покачала головой. Она как раз заканчивала с прической и вплетала в волосы Флоренс букетики искусственных цветов.

– Волнуешься? – спросил Бенджи.

Он занял свое любимое кресло и чопорно сложил руки.

Словно бы никогда не сидел на подоконниках или даже на полу у кровати кузины.

– Немного, – призналась Флоренс. – А тебе можно здесь находиться?

Он лишь махнул рукой.

– Матушка попросила меня спуститься вместе с тобой. Проявить заботу старшего брата. И я с радостью выполню эту просьбу.

Флоренс просияла.

– Готово, мисс. – Розалин отошла на шаг назад, и Флоренс наконец встала с пуфика.

Ноги затекли от долгого сидения и еле держали ее, а помадой для волос пахло так, будто Флоренс мазнула ею прямо под носом.

В зеркале отражалась красивая стройная девушка – непривычно взрослая и хрупкая, очень серьезная и чуть встревоженная.

– Такая красавица, мисс! – Розалин восторженно прижала руки к груди. – И никакой краски не надо! Глаза сами сияют! И румянец нежный!

Она говорила что-то еще, отчего румянца становилось больше – Флоренс не могла сдержать ни смущения, ни улыбки. Она повернулась к Бенджи и поймала в его глазах одобрение.

– Краше нашей Флоренс во всем Логрессе нет, – пропел он с лукавой улыбкой. – Пойдем, сразим наповал того, кто вздумал попросить у отца твоей руки!

Лорд Маккензи и другие гости опаздывали, поэтому их ждали в гостиной. Флоренс села на софу рядом с сестрами – Матильда смерила ее равнодушным взглядом и уткнулась в книгу, Дженни же просто отвернулась, словно Флоренс чем-то ее обидела. Дядя Оливер что-то одобрительно проворчал, а леди Кессиди расплылась в широкой улыбке.

– Ах, дорогая! – всплеснула она руками, но не успела ничего добавить: звон колокольчика из коридора отвлек ее.

Первый гость приехал. Леди Кессиди стряхнула с юбок что-то невидимое и кивнула мужу. Тот встал и подал ей руку. По его лицу было заметно, что все происходящее не доставляет ему удовольствия и он принимает это как необходимость. Оливер Силбер следовал светским ритуалам, знал их блестяще, но – Бенджи не раз это говорил – не всегда одобрял, считая некоторые суетливой чушью. От других, впрочем, особенно от младших членов семьи, он требовал беспрекословного подчинения правилам. Бенджамина это раздражало, в том числе поэтому он бунтовал.

Матильда оторвалась от книги, заложила страницу ленточкой и спрятала «Опыты геометрии» под диванной подушкой. Они с Дженни переглянулись и кивнули друг другу. Сестры Силбер надели платья того же незабудкового оттенка, только ленты были серебристые, словно леди Кессиди пыталась тем самым подчеркнуть разницу между дочерьми и Флоренс.

– Это же первый званый ужин дорогой кузины? – спросила Дженни у брата.

Смотрела она при этом на свои пальцы, делая вид, что пытается понять, не забилась ли сквозь перчатки под ногти какая-нибудь грязь.

Бенджамин, который стоял у окна, скрестив на груди руки, ответил без улыбки:

– Да, и, если ты решишь испортить его, дорогая сестрица, поверь, я найду, какие твои маленькие секретики рассказать нашему отцу.

Флоренс вспыхнула, Дженни тоже. Матильда с интересом посмотрела на них.

– Как ты мог подумать, что я захочу кому-то что-то испортить, – презрительно фыркнула Дженни. – Я уверена, дорогая кузина сама с этим блестяще справится!

Бенджамин сощурился, а Матильда неодобрительно покачала головой.

– Замолчи, Дженни, – сказала она и встала. – Даже твою красоту злой язык испортит без труда. Пойдемте. Думаю, пора.

Колокольчик позвонил еще раз, а потом еще. Слуга открыл дверь, и им действительно пришлось покидать уютную гостиную и идти в неизвестность, полную людей, правил и звона хрусталя.

– Матушка запретила ей кое-что, – шепнул Бенджи Флоренс на ухо, пока они шли по коридору, приотстав от сестер. – Впрочем, сама увидишь.

Увидеть было несложно – медовые кудри лорда Дугласа Флоренс разглядела бы и в стотысячной толпе. Он стоял у камина, разговаривал со смутно знакомой дамой и, оглядываясь на свое отражение в зеркале, нервно поправлял то волосы, то галстук. Дженни так и застыла, Матильде пришлось мягко толкнуть ее в спину. Бенджамин усмехнулся, а лорд Дуглас, мазнув по девушкам словно бы случайным взглядом, вернулся к беседе.

Потом он, конечно, подошел к ним, чтобы поклониться и выразить радость от встречи. Флоренс показалось, что на лице Дженни за вежливой улыбкой так и проступают разочарование и обида.

Летние сумерки сгустились, слуги зажгли огни, и сразу стало уютнее. Хрусталь и зеркала засверкали, просторная гостиная заполнялась людьми. Пришлось много улыбаться, отвечать на приветствия и вспоминать имена тех, с кем Флоренс успела познакомиться, – иногда это давалось с трудом. Горло пересохло, и Флоренс попросила у слуг бокал холодного лимонада. С ним она спряталась у колонны, чтобы хоть минуту отдохнуть и выровнять дыхание. Бережно уложенные локоны, казалось, взмокли и начали липнуть к шее, а вплетенные в них проволочные стебельки незабудок кололи кожу.

Голос дяди, раздавшийся из-за спины, заставил Флоренс вздрогнуть.

Она обернулась. Лорд Силбер поймал ее взгляд и кивнул, а после жестом приказал подойти ближе.

– Флоренс, – сказал он мягко, будто собирался отчитать ее за провинность, но понимал, что она и сама достаточно прониклась собственной виной. – Я хочу представить тебя своему доброму другу и надежному партнеру лорду Лайонеллу Маккензи. Лорд Маккензи, – он обернулся к собеседнику, который до того казался Флоренс, растерявшейся от голосов и огней, просто темной фигурой, – моя племянница Флоренс Голдфинч. Будьте знакомы.

В жизни взгляд лорда Маккензи был таким же острым и злым, как на гравюре, – Флоренс почувствовала себя мотыльком, которого прикололи булавкой к дощечке, чтобы развернуть крылья и закрепить под стеклом. Лайонелл Маккензи изучал ее несколько секунд – напряженно, словно пытаясь составить мнение о потенциальной невесте, после чего его лицо странно дернулось: он моргнул, поджал губы и нехотя, через силу улыбнулся, будто давно этого не делал и успел разучиться.

– Весьма счастлив увидеть вас, мисс Голдфинч, – сказал он, прикладывая руку к груди и коротко склоняясь.

Голос у лорда Маккензи был холодным и глухим. Он точно не испытывал радости от знакомства, впрочем, неприязни, кажется, тоже.

Возможно, подумала Флоренс, эмоции чужды ему. Она поклонилась в ответ.

– Я тоже рада знакомству, лорд Лайонелл.

Стоило протянуть руку, но Флоренс замешкалась, не зная, не оттолкнут ли ее ладонь. Все-таки в жизни лорд Маккензи оказался куда более пугающим, чем на портрете. Худое лицо с резкими тенями, острые плечи, вытянутые, почти паучьи конечности, руки и зачесанные назад темные волосы – он был похож на человека, истощенного болезнью.

– Иди, Флоренс, развлекайся, – приказал дядюшка.

Голос его был спокоен, а взгляд строг. Флоренс поспешила кивнуть и произнести какую-то любезность, прежде чем раствориться в толпе.

Стоило поискать Бенджамина и держаться поближе к нему, но ее перехватила леди Кессиди – и случилась утомительная череда приветствий, узнаваний и пустых разговоров, так что Флоренс очнулась только у стола, когда слуга отодвигал для нее стул, а напротив, наискосок, прямо за невысоким канделябром на пять свечей, сияли медовые кудри лорда Дугласа.

Лорд Маккензи сидел рядом с лордом Силбером, и со своего места Флоренс могла хорошо его рассмотреть: спина такая прямая, словно палку проглотил, брови нахмурены, голова повернута в сторону дядюшки, который что-то говорил. Когда слуга нечаянно задел его острый локоть, выпирающий вбок, лорд Маккензи скривился от неприязни, но промолчал, разглядывая содержимое тарелки перед собой с таким видом, будто ему предложили собачье кушанье вместо сочной утиной грудки в ягодном соусе.

Флоренс отвернулась и осмотрелась, стараясь не бросать лишних взглядов на лорда Дугласа. Пухлая дама слева – кажется, леди Тулли – переговаривалась с другим соседом. Ее духи пахли чем-то почти приторным, но приятным, а речь то и дело перемежалась вспышками смеха.

Место справа пустовало. Флоренс разглядела имя на карточке – «Эдвард Милле» – и удивилась тому, что оно незнакомо. Точнее, знакомо, но очень смутно и никаких ассоциаций не вызывает.

Леди Кессиди вряд ли ошиблась бы при рассадке. И если цель этого ужина – познакомить их с лордом Маккензи, чтобы тот оценил невесту, то почему он сидит почти на другом конце стола?

Флоренс снова повернулась в ту сторону, где сидели дядюшка с компаньоном, и поймала строгий, острый взгляд. Лорд Маккензи смотрел прямо на нее, лицо его было бесстрастно-скучающим.

– Прошу прощения, леди, – тихий голос раздался совсем рядом. – Кажется, мы сидим вместе, но не представлены.

Флоренс обернулась, леди Тулли обернулась вместе с ней.

Молодой мужчина в ладно сидящем костюме цвета темной охры застыл с выражением легкой растерянности на красивом, открытом лице. Он смотрел на Флоренс и улыбался так, словно сожалел, что чем-то ее обидел.

Флоренс тоже растерялась: и от самой ситуации – она судорожно пыталась вспомнить, как следует поступить, но голова вдруг опустела, – и от взгляда, который, в отличие от острых иголок лорда Маккензи, лучился теплотой. Пухлая леди Тулли неожиданно пришла на помощь:

– Ох, Эдвард, дорогой! – Она всплеснула руками, отчего ленты на ее перчатках взвились. – Позволь исправить эту неловкость! Мисс Голдфинч, племянница хозяина этого дома. – Она дождалась, пока Флоренс найдет в себе силы вежливо кивнуть. – Флоренс, милочка, рада представить вам сэра Эдварда, Эдварда Милле, сына моей доброй подруги Имоджены и очень славного мальчика.

Сэр Эдвард смущенно отвел взгляд, буквально на секунду, потому что в его глазах плескалось веселье. Он широко улыбнулся, поклонился Флоренс, поблагодарил леди Тулли и лишь после этого занял свое место.

На рукавах сюртука блеснули тонкие нити золотой вышивки. Флоренс почувствовала, как к запаху вина, соусов и духов леди Тулли примешивается благородный аромат дорогого мужского парфюма – пахло сандалом и теплым деревом.

Флоренс смутилась еще больше.

Лорд Силбер встал и что-то сказал, подняв бокал, – его слов было не различить, потому что леди Тулли продолжала говорить что-то сэру Эдварду громким шепотом, а в висках Флоренс стучала от волнения кровь, – и ужин начался.

Флоренс очень хотела есть, но сейчас, в присутствии нескольких десятков полузнакомых людей, почувствовала страшное смущение. Серебряные приборы жгли руки холодом и были тяжелыми, а от одной мысли, что нужно поднести кусочек блюда ко рту и прожевать, челюсти сводило. Флоренс заставила себя выпрямить спину, прикрыть глаза и сделать два-три глубоких вдоха. Это просто страх, напомнила она себе, он пройдет. Главное – не дать ему власти над собой. Лекарство работает – оно всегда работало, – и бояться нечего.

– Так в каком пансионе вы были, дорогая? – Ласковый голос леди Тулли стал соломинкой, за которую можно было ухватиться.

И Флоренс ухватилась.

– Пансион Святой Марты. – Она повернулась к соседке по столу. – Я появлялась в городе на праздниках и каникулах, но…

– Но были слишком юны, чтобы показывать вас свету. – Леди Тулли понимающе закивала и добавила, обращаясь уже к сэру Эдварду: – Оливер Силбер коварно скрывал от нас всех настоящее сокровище! – произнесла она заговорщическим шепотом. – Но ничего, милая, впереди еще половина лета и целая осень, надышитесь свежим воздухом, а там и зима! Праздник Перехода, коньки и…

Она говорила что-то еще, обещая развлечения и яркую жизнь, но Флоренс потеряла нить разговора, совершенно бессмысленного, и рассеянно огляделась. Леди Тулли, видимо, хотела ее приободрить, но получилось наоборот: она лишь напомнила, что времени у Флоренс не очень много, свобода закончится в день ее совершеннолетия, так толком и не начавшись.

Было бы невежливо обижать добрую, правда добрую женщину, поэтому Флоренс пробормотала в ответ что-то такое же бессмысленное и посмотрела не на свою тарелку, а на человека напротив.

Лорд Дуглас тоже смотрел на нее. Впервые, кажется, со знакомства в парке. Огни свечей отражались в его глазах, как лукавые искорки.

Он улыбался – Флоренс казалось, что улыбался ей, а не просто так.

Когда их взгляды встретились, лорд Дуглас улыбнулся шире, и сердце Флоренс ухнуло вниз. Прежде ей никто так не улыбался, а еще казалось, что она взяла и украла эту улыбку, этот взгляд и даже это место у Дженни.

Сестра сидела через трех человек от лорда Дугласа, на той же стороне, и была лишена радости видеть его. Разве что будет то и дело высовываться.

Флоренс посмотрела на Дженни украдкой – та была занята беседой, которая, кажется, доставляла ей удовольствие.

– Принесите мисс Голдфинч лимонад, будьте добры, – спокойный, ровный голос рядом отдал распоряжение слуге.

И тут же бокал вина, который стоял рядом с Флоренс и к которому она не решалась притронуться, убрали, а его место занял бокал с водой и долькой лимона. Флоренс с удивлением посмотрела на сэра Эдварда. Тот смотрел прямо перед собой.

– Что вы делаете? – прошептала она.

– Вы выглядите так, что я не рискнул бы давать вам что-то крепче чая, мисс Голдфинч, – ответил сэр Эдвард таким же шепотом. – И вы не едите. Не хотелось бы лезть не в свое дело, но это волнение дебютантки или что-то другое?

Она осторожно, словно серебро могло обжечь ее, как фею или злую колдунью, взяла в руки нож и вилку.

– Вот, так лучше, – улыбнулся сэр Эдвард.

Будь Флоренс чуть бойчее и не настолько сбита с толку, она бы, пожалуй, улыбнулась в ответ и подхватила нить беседы – легкой, ничего не значащей, но самую малость напоминающей флирт. Но она засмущалась, потому что улыбка у сэра Эдварда была какая-то слишком уж открытая. Как у кузена Бенджи. Или как у отца Флоренс. И совсем не как у лорда Дугласа.

Тот будто угадал ее мысли.

– Вам повезло, сэр Эдвард, – сказал он вдруг. Достаточно громко, чтобы и леди Тулли навострила уши. – Мисс Голдфинч – замечательная соседка.

Он подмигнул Флоренс, как заговорщик, и продолжил все с той же лукавой улыбкой.

– Только очень уж молчаливая. Ни разу не слышал от нее фразы длиннее «и вам доброго дня, сэр, спасибо, сэр», – сказал он нарочито тонким голоском. – Но молчаливость девицы, я слышал, почитается за добродетель.

Седой господин рядом с ним хохотнул.

– Да, некоторым правда лучше помалкивать, – проскрипел он, ковыряя вилкой утиную ножку.

Флоренс показалось, что со стороны леди Тулли повисло странное, тяжелое молчание. Настолько тяжелое, что у самой Флоренс вдруг встал комок в горле и захотелось сбежать и оказаться подальше отсюда.

– А добродетель джентльмена разве не в том, чтобы вести партнершу – что в танце, что в светской беседе? – мягко спросил сэр Эдвард, выждав короткую паузу. Голос его звучал тихо, и, к радости Флоренс, никто больше на них не обернулся.

Всеобщего внимания она, пожалуй, безболезненно бы не пережила.

– Впрочем, я считаю, что искусство беседы, как и искусство танца, не привязано к полу. – Сэр Эдвард взял бокал с вином и приподнял его, как делают, желая произнести тост. – Куда важнее тонкий ум и чуткое сердце, ну и опыт, без сомнения. А опыт обычно рождает милосердие. С вашего позволения, лорд Дуглас, мистер Брюс, мисс Флоренс, – он подался вперед, – дорогая леди Тулли, и с вашего тоже, выпьем за опыт и милосердие!

– Туше, – с усмешкой сказал лорд Дуглас и тоже поднял бокал.

Флоренс посмотрела на Дженни – та застыла с вымученной, искусственной улыбкой, обращенной к собеседнику. Взгляд же устремился в их сторону, к лорду Дугласу, – жадный и злой. На Флоренс она, к счастью, не смотрела, словно кузина была для нее пустым местом.

Все шло своим чередом. Слуги поменяли блюда. Перед Флоренс появился новый бокал с лимонадом, а перед ее соседями – новая порция вина. Дядюшка произнес короткую речь – ничего особенного, просто еще одно приветствие, вежливое и сдержанное. Леди Кессиди рядом с ним улыбалась с непонятным превосходством. Видимо, гордилась собой.

Флоренс сидела тихо, как мышка, и открывала рот только затем, чтобы положить в него еще кусочек еды – или сделать вид, что положила, потому что вскоре наелась. Очень хотелось встать из-за стола и не тратить время, но, конечно, это было невозможно: званые ужины существовали не ради еды, а ради совсем других вещей. Поэтому Флоренс осторожно рассматривала гостей, то и дело возвращаясь к лорду Маккензи.

Тот, казалось, не обращал на нее внимания. Он не обращал внимания ни на кого, кроме дяди Оливера и леди Кессиди, и вообще выглядел так, словно все происходящее нравилось ему не больше, чем самой Флоренс.

Может быть, он привык к числам и конторским книгам или к заумным юридическим документам – Флоренс знала, как они косноязычны, потому что читала некоторые письма и отчеты в обители. А к людям не привык, и для него этот ужин похож на птичий базар. Бенджамин, правда, говорил про лорда Маккензи другое: мол, тот жестокосердный скряга, злобный старик, в доме которого зимой не топят нигде, кроме покоев хозяина. И еще будто лорд Маккензи любит охоту, свирепую, кровавую, и в его поместье в соседнем графстве одно время каждую осень пропадали люди, домашние кошки и бродячие приходские псы. Но это слухи, уточнял Бенджи, верить им не стоит. Люди о богачах вообще всякое говорят.

Сейчас Бенджамин был где-то на другом конце стола, Флоренс не видела его, только слышала иногда голос и смех.

– Вы отличаетесь от сестер, – сказал вдруг сэр Эдвард тихо, не для всех – для одной лишь Флоренс.

Она вздрогнула, испуганная тем, что кто-то заговорил с ней, и не просто кто-то, а взрослый богатый лорд с золотой вышивкой на рукавах сюртука. Стоило ответить. Флоренс судорожно пыталась придумать достойную реплику, чтобы сэр Эдвард ни в коем случае не решил, что она флиртует или напрашивается на комплимент. Вот уж это она успела заметить в знакомых девицах! Почему-то подобное всегда вызывало неприязнь.

Флоренс подняла голову и смогла выдавить из себя только:

– Простите?

Сэр Эдвард улыбнулся и отвел взгляд.

– Силберы все белой масти, – сказал он. – А вы рыжая. Я бы сказал, золотистая, а не серебряная. И глаза у вас не как замерзшее озеро, а как добрый крепкий бренди.

Он бросил это легко, будто о погоде говорил, но Флоренс почувствовала, как краснеет. Леди Тулли осторожно сжала ее предплечье – и стало легче.

– Мисс Голдфинч, видимо, пошла в отца… – предположила она, и сэр Эдвард заинтересованно приподнял одну бровь.

Смотрел он на Флоренс. Она кивнула:

– Все так, милорд.

– Голдфинч, – произнес он тихо, словно уловил что-то знакомое и сейчас пытался вспомнить. – Голдфинч, рыжий. Я слышал о Томасе Голдфинче! – оживился он. – Талантливом пейзажисте из Эйдина. Один мой добрый друг любит его работы. Уж не…

Флоренс покраснела окончательно.

– Неужели?

– Сэр, я…

– Томас Голдфинч? – переспросил лорд Дуглас, пожалуй, громче, чем следовало. – У которого жена сошла с ума из-за его опытов в алхимии? Я слышал, она была…

Сэр Эдвард посмотрел в его сторону так, что на миг показалось, будто воздух стал тяжелым, а свет померк. Лорд Дуглас осекся и замолчал, но в его глазах читалось неистовое любопытство, и он смотрел на Флоренс уже иначе. Не как на прелестную дурочку, приложение к сестрам, за одной из которых он явно ухаживал, а как на отблеск сенсации, живое свидетельство чего-то невероятно интересного.

Дядя тоже смотрел на нее. А взгляд его и правда напоминал сейчас замерзшее озеро.

Лорд Маккензи, почуявший неладное, озирался по сторонам.

Ладонь леди Тулли, теплая и мягкая, накрыла ладонь Флоренс под столом. Это вдруг придало сил и заставило подступившие было слезы если не исчезнуть совсем, то застыть.

– Простите, сэр. – Флоренс посмотрела на сэра Эдварда прямо. – В этом доме не стоит упоминать моего отца.

На его лице читалось искреннее раскаяние. Он медленно кивнул и приложил руку к груди.

– Я сожалею, мисс Флоренс, – сказал он глухо. – И постараюсь исправить ситуацию, насколько это возможно. А пока позвольте развлечь вас беседой о более приятных вещах.

Глава 6

Ужин закончился мирно и очень поздно. Флоренс к тому моменту мечтала побыстрее сбежать к себе в комнату, снять платье и вытащить все заколки из волос, а потом нырнуть под одеяло. Она устала сидеть с прямой спиной, устала от мельтешащих слуг, а больше всего устала от разговоров.

С ней, правда, почти никто не говорил дольше, чем требовал этикет: с племянницей хозяина дома следовало хотя бы поздороваться и перекинуться парой фраз о погоде или о еде, не интересуясь, впрочем, слишком глубоко ее прошлым. Интересоваться прошлым как раз не подобало, за что Флоренс была невероятно благодарна человеку, придумавшему все эти правила.

Лорд Маккензи подошел к ней сам, когда дамы отправились в чайную комнату, а лорды – в комнату для курения и игры в карты. К тому моменту в парадной столовой они остались едва ли не одни.

– Флоренс Голдфинч, – сказал он и замер, рассматривая ее, высокий и худой, с узким лицом и острым подбородком, который сейчас чуть задирал. – Дочь Томаса Голдфинча, значит.

Флоренс почувствовала, как плечи покрываются мурашками – и совсем не из-за вечерней прохлады. От голоса лорда Маккензи веяло чем-то холодным и затхлым, как из подвала.

– Лорд Маккензи? Вы что-то хотели спросить у моей дорогой кузины? – Теплая рука Бенджамина легла ей на плечо. – Простите Флоренс, она утомилась сегодня.

Лорд Маккензи недобро сощурился и дернул узким ртом. Флоренс подумала, что губы у него такие тонкие, словно он постоянно их поджимал – вот и застыли так навсегда. Глаза под нависшими бровями сверкнули.

– Ничего, – почти выплюнул лорд Маккензи. – Твой отец, малыш Бенджи, хочет слишком много за товар сомнительного качества. Пусть ищет других покупателей.

Он резко развернулся и ушел, чуть сутулясь, – быстро, как беглец. Флоренс обернулась к кузену.

– Это что, я – товар сом… – начала она, запинаясь.

Слова лорда Маккензи, смысл которых дошел до Флоренс не сразу, ощущались как пощечина. Даже щеки начали гореть. Она не знала, не понимала, за что с ней так поступили, и смесь стыда и возмущения затуманила разум.

Бенджамин тоже застыл. То ли все произошло слишком быстро, и он не нашел нужных слов, то ли не решился открыто выступить против отцовского партнера.

– Тсс, Фло, тише! – наконец прошептал он, оглядываясь, не подслушивает ли рядом кто. – Не здесь. Пойдем, золотко, я скажу матушке, что у тебя болит голова, поэтому ты не осталась на чай. Помочь тебе подняться в комнату?

Он говорил еще какую-то ерунду, пока вел ее из столовой через коридор, к лестнице наверх, в жилые покои. По пути он позвал горничную, которой велел принести для мисс Флоренс успокаивающий настой, а также передать леди Кессиди, что племяннице стало плохо.

– Она днем переутомилась в обители, – сказал он с таким сочувствующим видом, что сквозь ярость Флоренс ощутила жалость к той себе, о которой Бенджамин сейчас вдохновенно врал. – И едва не упала в обморок. Так и передай, милая.

Горничная испуганно посмотрела на Флоренс и кивнула. В ее глазах тоже мелькнуло сочувствие.

– Может быть, позвать врача? – спросила она.

– Не стоит его беспокоить, – покачал головой Бенджи. – Тишина и покой, а еще здоровый сон помогут лучше. Пойдем, дорогая кузина!

Наверху он втолкнул ее в комнату и, войдя следом, встал рядом с дверью так, чтобы никто больше не смог войти. Флоренс тяжело дышала. Мысли исчезли, все, кроме одной: лорд Маккензи, партнер ее дяди и один из ее возможных женихов, оскорбил ее. Не прилюдно, к счастью, но почти прилюдно. Очень болезненно. И совсем не понятно почему.

– Фло…

Она обернулась к кузену. В большом зеркале мелькнула незабудковая тень, а еще бледное лицо с горящими алым щеками, как у чахоточной девицы.

– Он сказал, что я сомнительный товар!

– Фло. – Бенджамин опустил взгляд. – Он сказал про… наверное, про твое происхождение.

Она скрестила руки на груди:

– Конечно, это все меняет!

На губах Бенджамина мелькнула светлая улыбка.

– Наконец-то я вижу тебя в гневе! – сказал он, но тут же снова стал серьезным. – Флоренс, это не про тебя! Этот человек, он…

Флоренс видела, как Бенджи хмурится, подбирая нужные слова.

– Ему не нужна жена, – продолжил он наконец. – Он совершает сделку. Приобретает товар, за который платит. Мой отец, наверное, попросил за тебя слишком много, вот этот старый хрен… прости, дорогая… Вот лорд Маккензи и ищет повод отказать ему или сбить цену. И к лучшему, если он откажется. – На лице Бенджи мелькнула печаль. – Я попробую пробраться в кабинет и подслушать их… Сядь, пожалуйста, ты вот-вот в обморок упадешь!

Флоренс правда чувствовала, что мир вокруг плывет и начинает вращаться. Она осторожно шагнула к креслу у окна, но, если бы не Бенджи, подхвативший ее, даже не дошла бы: пол решил выскользнуть из-под ног, превращаясь во что-то текучее, изменчивое. Губы задрожали, а дышать стало вдруг тяжело-тяжело, словно Флоренс забыла, как вообще это делать. Внутри нее что-то билось, нарастало, горело огнем, обжигало холодом, сдавливало горло, как рыдания.

– Где твои пилюли?

Сил хватило на то, чтобы махнуть рукой в сторону зеркального столика. Бенджамин действовал быстро. Он поднес к губам Флоренс стакан с водой и сам вложил в них лекарство.

– Все хорошо, Фло, – прошептал он. – Ты в безопасности. Горничная пришла, она поможет тебе переодеться и проследит, чтобы ты легла спать. Попросить ее принести пирожные? Или нет? Ох…

Он встал, а Флоренс не без труда повернула голову ко входу в комнату.

Силуэт леди Кессиди приблизился к ней.

– Милая, что случилось? – Рука в кружевной перчатке коснулась лба Флоренс. – Ледяная совсем. Бенджамин? – К сыну леди Кессиди обратилась требовательно, словно он был виноват и ему объясняться перед ней за все совершенные шалости и разбитые вазы.

– Я расскажу тебе все потом, матушка. Флоренс, скажем, было тревожно…

– Бенджамин, – сухо сказала леди Кессиди. – Я понимаю, что ты беспокоишься о кузине, но тебе не следует находиться в ее комнате наедине с ней. Немедленно выйди вон и постарайся сделать так, чтобы ни одна мышь в доме не посмела говорить о том, что ты был здесь! Ты понял меня?

Руку она не убрала – только сдвинула так, что та сейчас лежала у Флоренс на затылке, довольно теплая, тяжелая. От этого становилось спокойнее. Пахло от леди Кессиди специями, кофе и чем-то уютным. Флоренс почувствовала, как мир вокруг успокаивается, словно озеро после бури.

– Конечно, матушка. – Судя по тону, Бенджи улыбался.

Флоренс посмотрела на него – и кузен подмигнул, а потом поклонился матери и исчез.

– Итак, дорогая. – Леди Кессиди погладила Флоренс по голове. Смотрела она сверху вниз, не как мать, но как добрая тетушка. – Давай приведем тебя в порядок, а ты скажешь мне, что произошло, когда успокоишься.

Флоренс кивнула.

Хотя она предпочла бы не говорить про лорда Маккензи ничего и не вспоминать его никогда.

Бенджамин редко злился на людей дольше пяти минут, хотя, конечно, многие давали для этого повод.

Злость – сильное чувство, способное разрушать. Она портит настроение, сон и цвет лица. Она разъедает душу и заставляет, если увлечься, искать новые и новые причины для того, чтобы злиться. Но и если сдерживаться, ничего хорошего не будет, потому что злость засядет в тебе, как не вытащенная вовремя заноза, и превратится в нарыв.

Поэтому Бенджамин позволял себе злиться – так, чтобы никто его не видел. Наедине с собой и изредка с трубкой или добрым, мудрым другом.

Лорда Маккензи ему хотелось ударить по лицу или вызвать на поединок – будь тот моложе и не таким влиятельным, пожалуй, Бенджамин поступил бы именно так. Подпольные бои – со ставками, с секундантами и студентами-врачами, дежурившими рядом, чтобы зашить рассеченную бровь или вправить челюсть, – были популярны в определенных кругах Логресса. Бенджамин никогда не выходил на ринг, но не раз наблюдал со стороны, потому что на ринге был кто-то свой.

Жаль, лорд Маккензи не из тех, кому можно отомстить вот так.

Бенджамин вышел из дома, воспользовавшись окном на кухне, и застыл, привалившись к стене. В саду было тихо, только издалека иногда доносились голоса или стук лошадиных копыт. Закат давно погас, небо стало темным, с яркими звездочками, и света от них и фонарей за оградой едва хватало, чтобы разглядеть, куда ты идешь. Пахло ночными цветами, влажной землей и зеленью – садовники недавно закончили свою работу. Издалека неприятно тянуло тухлым речным туманом.

Бенджамин нащупал в кармане трубку и пошел к беседке в глубине сада. Стоило успокоиться и подумать.

Приступ Флоренс он видел впервые. До того кузина лишь рассказывала ему, как это бывает и что она чувствует, когда ей становится хуже. Бледная, потерянная Флоренс с потускневшими глазами выглядела так жалко, что врезать лорду Маккензи по лицу хотелось еще больше.

Но Бенджамин сдержался и не позволил себе даже пнуть попавший под ногу камешек.

Он сделал то, что должен был сделать; осталось то, на что он не способен влиять. Стоило бы, конечно, еще раз попытаться донести до отца, что хищники, обитающие на той глубине, где промышляет Маккензи, менее подходящая партия для девицы, чем сын какой-нибудь леди Тулли. Но был ли в этом смысл?

Может быть, начни отец искать эту партию не так грубо – не в своей обычной манере, – все было бы проще. И Флоренс не заикалась бы о побеге. К счастью, эта идея, кажется, была просто всплеском ярости, закономерным в ее ситуации, и Флоренс оставила ее. По крайней мере, на это хотелось надеяться. Бенджамин видел, что иногда происходит с девицами, лишенными защиты, и очень не хотел бы, чтобы подобное случилось с его кузиной.

Беседка белела в зарослях. Бенджамин собрался было подняться по ступеням и сесть на парапет, как делал обычно, но замер, притихнув. В беседке кто-то был. Двое. Судя по шепотку, неразборчивому, похожему на воркование голубей, и девичьему хихиканью, это было свидание.

Бенджамин откашлялся.

Шепот стих.

– Я считаю до десяти и подхожу, – предупредил Бенджамин, уверенный, что в беседке засел кто-то из слуг. – Обещаю не рассказывать лорду Силберу о том, кого увижу.

На смену шепоту пришли громкий шорох и шаги.

Кто-то сбежал сквозь кусты роз и заросли шиповника.

Бенджамин не стал догонять. Он поднялся в беседку и схватил метавшуюся по ней девицу за плечи. От нее пахло лавандовой водой и пуншем, а еще дорогими духами, мужскими, сладковато-древесными, почти бархатными. Кем бы ни был ее кавалер, точно не слугой!

Капюшон накидки упал с головы девушки, мелькнули светлые косы. Дженнифер Силбер зашипела и ударила брата в грудь.

– Ты… Что ты делаешь? – Он отступил, удивленно всматриваясь в сумрак.

– А ты как думаешь? – яростно ответила она, отряхиваясь. – Пыталась сбежать. И если ты попробуешь рассказать отцу, я…

Бенджамин потер то место, куда она ударила, – чуть ниже ключицы. Острый кулачок был сильным, а удар уверенным. В Дженни можно было не сомневаться, когда-то он сам учил ее – и Матильду тоже – основам кулачного боя. Конечно же, втайне от отца. Пожалуй, стоило бы научить этому Флоренс, но та редко покидала свой пансион. А Дженни ревновала, когда брат уделял кузине больше времени, пытаясь выжать из коротких каникул все, что можно было за них успеть.

– Ладно. – Бенджамин понял, что сестра уже не собирается сбегать, только зябко ежится, кутаясь в легкую накидку. Не от холода – сейчас было тепло, даже душно. Скорее от стыда. – Я не скажу отцу. У тебя же есть голова на плечах, правда, Дженни?

Он не видел ее лица, мог только предположить, что сестра сейчас прожигает его взглядом, высокомерно задрав подбородок.

– А что? Я просто вышла развеяться, – сказала она с ледяным спокойствием. – Пока вы все нянчитесь с этой обморочной. Ах, – ее рука взлетела вверх, картинно прижимаясь ко лбу, – мне стало плохо, потому что вокруг слишком много людей!

– Дженни.

Бенджамин произнес ее имя с печальным укором. Это подействовало лучше, чем если бы он попытался объяснить сестре, что быть доброй – куда более правильная стратегия, чем быть стервой. Дженнифер тяжело вздохнула и села рядом с ним. Запах амбры и шоколада усилился.

– Я… – Она комкала в пальцах край накидки, и Бенджамин, не выдержав, перехватил ее руки – ледяные.

– Тсс, сестренка, – сказал он утешающе. – Назовешь мне его имя?

Она замотала головой.

– Нет! Ты же поймаешь его и запретишь…

– Ночные свидания, дорогая, – это очень, очень неосторожно, – строго заметил Бенджамин. – А если бы вас застал не я?

Она замолчала, явно уязвленная: слова попали в точку. Кто-то не слишком думал головой.

– Вот именно. – Бенджамин крепче сжал ее руки. – Домой пойдем вместе, я скажу, что мы вышли подышать после столь сложного дня. Но… Обещаешь мне не натворить глупостей? Раз уж имя называть не хочешь.

– Смотря что ты подразумеваешь под глупостями, – хмыкнула Дженнифер, к которой вернулось самообладание. – Уж поверь, лишнего я никому точно не позволю!

Она не позволит, подумал Бенджамин. Ни одна из его сестер не позволит никому обидеть ее саму или вторую сестру. Так что тому малому, который успел сбежать и наверняка сейчас пробрался через калитку с другой стороны сада, пожалуй, стоит подумать, кто он в этой игре – бабочка или коллекционер с сачком.

Бенджамин увел разговор в сторону: зачем спрашивать Дженни прямо, она все равно не ответит! А вот отвлечь ее, задавая вопросы о гостях, и потихоньку вычислить интерес, было несложно.

Тем более Бенджамин тоже любил дорогие духи. И разбирался в них отлично. Значит, вычислить поклонника сестры – слишком дерзкого, на его взгляд, – сможет.

У Эдварда Милле было четыре сестры. Младшей – Селестине, позднему ребенку и матушкиной любимице, – недавно исполнилось пять. Поппи и Даяну, погодок, часто принимали за близнецов, а они с радостью поддерживали это заблуждение: носили одинаковые платья, шляпки с похожими лентами, даже волосы заплетали так, что со спины их было не отличить друг от друга.

Клара, старшая, была умной и тихой, совершенно не по-детски спокойной и рассудительной, словно бы к своим пятнадцати напиталась странной, нездешней мудростью и повзрослела. Не только Ронан замечал это. Сеньора Глория, которая оказалась вхожа в дом Милле настолько, что успела побывать на нескольких семейных обедах, как-то случайно сказала Ронану, что у Клары, должно быть, случилось в прошлом то, что оставляет след. Оно не сломало ее, но заставило расти иначе, чем другие дети. Иначе даже, чем сестры. Ни Эдвард, ни Имоджена ни о чем таком не говорили, а Ронан не лез в их дела. Он знал, что в доме Милле много любви – настоящей, теплой, семейной любви, которой здесь щедро делились с другими. Даже когда старший лорд Милле умер, этой любви не убавилось. Только леди Имоджена стала строже, а мисс Клара тише.

Сейчас Поппи и Даяна носились по саду вместе с собакой, золотистым ретривером Спайком, а Клара читала, сидя на подушках под деревом. Леди Имоджена не считала подвижные игры вредными или недопустимыми для девочек, но Ронан мысленно посочувствовал нянькам и прачкам, которым потом отстирывать белые платья от пятен травы, грязи или собачьих слюней, пришивать оторванные кружева и искать по саду ленты и пуговицы.

Эдвард иногда смотрел в сторону сестер, проверяя, все ли хорошо. Они с Ронаном прогуливались вокруг зеркального пруда. От воды тянуло прохладой, белые звезды кувшинок плавали по зеркальной глади, было тихо – и не скажешь, что ты почти в самом центре столицы. От остального мира сад отделяли крепкие стены старого особняка и высокая кованая ограда, перед которой росли колючие кусты шиповника. Он отцвел, на ветвях наливались красноватые тугие ягоды, и лишь кое-где вдруг мелькал цветок-другой.

– Я считаю, что сеньора дель Розель легко пройдет испытание, – сказал Ронан.

В этом и правда не было ничего сложного: сеньору ждали скучнейший допрос в Ордене и Зеркало Истины – заклятие, заставляющее настоящие намерения проступать сквозь любую ложь. Обойти его было почти невозможно. После этого, если… Нет, когда все будет нормально, Глория получит от Ордена разрешение на колдовство в Логрессе. И станет стригоей принцессы уже на бумаге. Перед законом этой страны.

Интересно, принцесса этого и добивалась? И только ли в ее деликатных проблемах дело? Впрочем, будь здесь какой-то подвох, Эдвард бы не позволил сеньоре дель Розель и головы из дворцовых покоев высунуть.

– Я не сомневаюсь в Глории. – Эдвард заложил руки за спину. – Но не задурила ли она тебе голову, друг мой?

Ронан посмотрел на него, не скрывая изумления.

– Ты считаешь, что она могла бы задурить мне голову? – спросил он с той интонацией, с которой сыны Эйдина уточняют, не назвал ли собеседник случайно их матушку или сестру гулящей девкой, а их самих трусливыми псами.

После таких вопросов обычно следовал мордобой, но, конечно, Ронан не собирался вызывать друга на кулачный поединок.

– Ни секунды в тебе не сомневался, ловец Макаллан, – усмехнулся Эдвард, но тут же снова стал серьезным. – Сеньора дель Розель хитра и умна. Мне важнее понять не то, пройдет ли она испытание при комиссии, а то, что ты думаешь о ней.

– То есть не задурит ли она головы наших почтенных мужей?

– Не совсем так. – Эдвард поднял с тропинки большую палку и свистом подозвал Спайка. Палка отправилась в полет, пес за ней, а две смеющиеся девчонки за псом. – Моя матушка говорит, что ей нравится Глория. Моим сестрам нравится Глория. Его Высочеству принцу-регенту тоже очень нравится Глория – настолько, что за бокалом вина он рассказывает мне о песнях картахенских хитанос, которые нашел невероятно близкими своему сердцу. Даже мне нравится Глория, она приятная собеседница и демонически красивая женщина. – Уголки его губ растянулись в почти мечтательной улыбке. – Но она не нравится некоторым фрейлинам Ее Высочества, а еще ряду почтенных лордов в совете и, что уж таить, не нравится королевскому врачу, на которого работает. Я, правда, склонен считать, что это профессиональная ревность к женщине и чужестранке, но, Ронан Макаллан, быть может, я ошибаюсь?

Мечтательность исчезла. Лицо Эдварда стало серьезным и даже тревожным. Он смотрел вперед, под сень яблонь, где носились собака и две его сестры, и видел что-то совсем другое.

У Донны Луны два лика, подумал Ронан. Светлый – невеста, верная подруга, дарящая свет во тьме. И темный – лик гнева и злой магии, что берется из источника, полного мглы. Он успел прочитать кое-что о хитанос и их магии – и их богине, которая любила женщин куда больше, чем мужчин.

В Эйдине была своя гневливая богиня, трехликая Морригу, мать ночи, магии и скорби, Воронья королева. Ей поклонялись ведьмы Холмов, к ней шли одержимые местью вдовы, жертвы насилия, за которых некому заступиться, и отвергнутые девицы. Морригу не разбиралась, был кто-то виноват или нет, она приходила черной бедой, дарила своим просительницам власть насылать проклятия.

Ронан испытал эту власть однажды и больше не хотел бы обижать жриц опасных, мстительных богинь. В том числе потому он и стал ловцом: кто-то же должен противостоять злому колдовству и отделять злонамеренность от безысходной ярости загнанного в угол существа, которая – Ронан знал это – тоже иногда оборачивалась проклятиями. Ловческий Кодекс разделял эти явления, но, увы, не все ловцы стремились дойти до самой сути.

– Мне тоже нравится Глория, – признался Ронан и поймал любопытный, хитрый взгляд. – Возможно, она задурила голову мне, а возможно, действительно не желает ничего плохого ни Ее Высочеству, ни Логрессу, ни кому бы то ни было еще. Знаешь… а вы, кстати, похожи.

Эдвард склонил голову набок: мол, я внимательно слушаю.

– Ты любишь сестер и мать, – пояснил Ронан и посмотрел под дерево, где сидела Клара. – Любишь собак, не обижаешь девиц, я не слышал ни от кого о тебе и плохого слова. Но я знаю, что ты можешь убить человека и твоя рука не дрогнет.

Эдвард промолчал. Лицо его на миг стало жестким, сквозь портрет хорошего логресского мальчика, как называла его леди Тулли и ей подобные, проступило что-то иное. Но стоило Эдварду тряхнуть головой, как это исчезло.

– Вот так и леди Глория, – закончил мысль Ронан. – Она не хранит в доме запрещенных вещей, не практикует темную магию, но случись что действительно серьезное, пожелай кто-то причинить вред ей, и, я могу поспорить, она убьет обидчика шпилькой для волос. И обставит это как самозащиту. Поэтому, друг мой, я скажу так: я выступлю за то, чтобы комиссия разрешила сеньоре дель Розель получить лицензию мага. Но я бы не стал доверять ей от и до.

Они прошли еще несколько метров в молчании, пока Спайк вился вокруг, требуя внимания хозяина.

– Я тебя понял, – сказал Эдвард, машинально гладя пса по ушам. – Но ты будешь лично следить…

– А вот тут, лорд Милле, вы влезаете не в свою юрисдикцию, – усмехнулся Ронан. – Право слово, что у вас за привычка портить чудесный день разговорами о работе!

День и правда выдался чудесный: солнечный и теплый. Жара словно бы отступила на время, и сейчас, за полдень, воздух еще не раскалился до невозможной духоты. Свежий ветерок то налетал, то исчезал куда-то, в тени деревьев было почти прохладно.

– Ты задержишься на обед? – спросил Эдвард, не оборачиваясь.

Он наклонился, чтобы поднять с земли очередную палку.

– Если ты приглашаешь и если твоя матушка не против.

– О нет, она точно не будет против. – Почему-то казалось, что Эдвард вдруг впал в задумчивость. – Но завалит тебя вопросами. День рождения Клары близко. Матушка хочет дать небольшой бал в ее честь.

– Ей же пятнадцать? – на всякий случай уточнил Ронан.

В Логрессе выходили в свет с шестнадцати, но исключения, конечно, случались.

– Верно. – Эдвард свернул на тропинку, ведущую к ступеням широкой лестницы, ко входу в особняк. – Поэтому бал небольшой. Но ты приглашен как близкий друг семьи.

Ронан улыбнулся и от души поблагодарил.

Балы он скорее терпел, чем любил: видали праздники и повеселее! А еще Ронану не нравилось ни то, как танцевали в столицах, ни то, что балы, особенно летом, больше напоминали что-то среднее между торговой площадью и охотой. Это мешало, тем более Ронан не мог с точностью сказать, кем сам он был на таких балах: охотником или дичью. После Айсы, своей невесты, которая так и не стала женой, Ронан бы предпочел вообще никогда не жениться – и пусть отцу дарит внуков Кеннет, старший сын! Когда нагуляется и посмотрит мир, конечно!

Воспоминания об Айсе кольнули сердце тоской, как острая веточка, попавшаяся вдруг под ногу. Ронан поежился и заставил себя думать о другом.

У высоких двустворчатых дверей, застекленных разноцветными витражами, они ждали, пока девочки поймают Спайка и заставят его сполоснуть лапы в пруду. На белоснежных юбках уже виднелись темные пятна, рукава вымокли. Клара, собравшая свои книги, подушки и плед в большую плетеную корзинку, наблюдала за этим, недовольно качая головой.

– И ты не прав, Ронан.

Эдвард стоял, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к серой, покрытой пятнами лишайников стене.

– В чем же? – не понял Ронан.

– Я все же обидел недавно одну девушку. – Эдвард покачал головой, в его глазах мелькнула досада. – Сам того не желая, причинил ей боль.

Ронан пожал плечами.

– Если ты не хотел ее обижать, может быть, можно просто извиниться? – спросил он. – Прислать ей цветы, или книгу, или конфеты, что там обычно делают? Леди Тулли что, пора радоваться и нести всей округе весть, что Эдвард Милле влюбился?

Эдвард расхохотался так, что Спайк обернулся, а вслед за ним и девочки, все три.

– Нет, что ты! Я бы не влюбился в женщину, с которой провел не самые плохие два часа за столом во время званого ужина. Но, пожалуй, ты прав. – Он похлопал Ронана по плечу и открыл дверь, чтобы пропустить радостного и мокрого Спайка в дом. – Пришлю ей приглашение на бал. И ей, и ее сестрам. А то у Клары как-то совсем нет подруг, и это, знаешь ли, меня беспокоит.

Флоренс смогла проснуться только к обеду: приступ обернулся головной болью, и леди Кессиди приказала горничным не будить мисс Голдфинч, но следить, чтобы той не стало хуже. Она, видимо, списала все на переутомление, а потому ворчала и на отца Сэмюэля, и на собственного мужа, и даже на Флоренс, которая совсем себя не берегла.

На прикроватном столике в графине был лимонад с зачарованными камушками, чтобы он оставался прохладным, а еще «Новейшие пилюли от мигреней» в круглой баночке из алого стекла и бутылочка с ароматической солью, этикетку на которой успели затереть так, что надпись не читалась.

Там была смесь масел мяты и лаванды, она пробуждала чувства и заставляла туман в голове отступить.

Флоренс встала с постели. Ноги еле держали, волосы были мокрыми у корней, словно ночью вдруг поднялся жар. Очень хотелось обтереться влажной губкой, а лучше бы, конечно, принять ванну – такая роскошь.

Горничная Розалин появилась скоро. Она была взволнована, на лице читалась неподдельная радость.

– Ох, как вы нас напугали, мисс! – Она всплеснула руками.

Розалин заправила кровать и распахнула шторы быстрее, чем Флоренс успела что-то сообразить.

Флакон с пилюлями был на месте – среди щеток, шкатулок и прочей ерунды на туалетном столике. Тяжелый, серебряный, настоящее маленькое сокровище.

– Принести вам завтрак? Остались оладьи с джемом, или, если хотите…

Флоренс замутило от одной мысли о еде.

– Я бы хотела чаю, – попросила она. – Сладкого. И еще я бы…

– Что, мисс?

Розалин буквально лучилась участием и добротой. Это почему-то смущало.

– Я бы очень хотела принять ванну! – выпалила Флоренс. – И вымыть волосы.

Розалин бросила на нее другой взгляд – более пристальный, оценивая, достаточно ли волосы запачкались, чтобы мыть их так скоро.

– Уж не обижайтесь, мисс, – сказала она деловито, – но вы и правда выглядите так, словно вас три дня лихорадило. Я велю принести вам завтрак и чай, пока греют воду, а там сами решайте, хотите вы кушать или походите голодной.

Сказано это было уже не так мягко, но со странной, грубоватой заботой, и у Флоренс вдруг заныло сердце и защипало в носу.

– Большое спасибо! – Она покосилась на окно. – Но разве не время обеда?

– Леди с дочками ушли, нам строго-настрого велено о вас заботиться, мисс Флоренс, а лорд как уехал до завтрака, так его и не видать, так что, если вы хотите, мы накроем обед, но…

Но обедать вы будете одна, в столовой за огромным столом, за которым обычно сидят пятеро, а иногда и шестеро, если Бенджамин, не любитель есть в кругу семьи, решает, что хочет видеть отца и сестер.

– Пожалуй, я соглашусь на завтрак, – кивнула Флоренс.

Тело слушалось плохо, но горячая вода, пахнущая лавандой и шалфеем, сотворила чудо. Флоренс сидела, обхватив руками колени, и чувствовала, как согревается: медленно, от кончиков пальцев ног, от живота и бедер по телу поднималось странное тепло. Ласковый жар, от которого становилось спокойно.

Флоренс попыталась вспомнить, были ли у нее настолько сильные приступы, но память молчала.

Она несколько раз падала в обморок в пансионе, в самом начале, когда девочки сыграли с ней злую шутку и заставили поверить в существование призрака злой монахини, – с того момента Флоренс и не верила в привидений. И второй раз – перед экзаменом по древним языкам, потому что преподаватель, старый и сухой, похожий чем-то на лорда Маккензи, разве что не такой лощеный, был строг, а Флоренс всю ночь зубрила отрывки из баллад Эйдина. Под утро ей приснился кошмар про Дикую Охоту, а потом в коридоре, соединяющем аудитории, Флоренс увидела рыдающую одноклассницу и пришла в себя уже в лечебном крыле.

Но эти обмороки не имели ничего общего с приступами – когда мир кружился и менялся, люди превращались в силуэты, а сердце в груди стучало так, что, казалось, вот-вот лопнет и остановится. Такое случилось с Флоренс, когда она попала в дом Силберов, в первую же неделю.

Доктор сказал, что это, возможно, следствие пережитого, – бедная девочка осталась одна на целом свете! – и прописал особое успокоительное, созданное с помощью алхимии или магии, очень действенное.

Приступов не было долго, очень долго, Флоренс даже забыла о том, что они когда-то случались, – иногда она возвращала доктору неоткрытые баночки. Она научилась выравнивать дыхание, считать в уме до десяти, чтобы успокоиться, – в общем, неплохо справлялась. Пока не случилось то, что случилось, и им не сказали, что пансион Святой Марты выпускает учениц раньше, чем предполагалось.

Мисс Лилиан с ее своевольными решениями была, наверное, лишь поводом. Об истинной причине говорили в коридорах, шептались за закрытыми дверьми учительской, и Флоренс не знала, чему верить: старое здание, бывшее некогда частью обители Святой Марты, оказалось вдруг непригодным для проживания благородных девиц. И попечительский совет, в который лорд Силбер не входил и потому влиять ни на что не мог, решил закончить эту историю.

Правду им все равно никто не сказал.

Флоренс подумала в тот момент, что подвела дядю, а еще что потеряла шанс стать в этой жизни кем-то другим. Не сиротой, которая выйдет замуж за того, на кого укажет ее попечитель, или останется бедной родственницей в семье, где ей не слишком рады. А другой Флоренс Голдфинч – сильной, умной, способной распорядиться тем скромным наследством, которое осталось у нее от родителей.

Она посмотрела на свои руки сквозь воду: тонкие пальцы, выступающая косточка над запястьем, синие венки под бледной кожей. А еще мозоли от пера и обрезанные ногти, как того требовала работа в обители.

– Сложно устроиться в дом? – спросила Флоренс у Розалин, когда та пришла помочь ей выбраться из остывающей воды. – Работать.

Служанка, кажется, удивилась.

– Ну, мисс, вы и спрашиваете, – почти проворчала она, подавая простыню. – В хороший – сложно. А иногда дом и хороший, но там жутко как-то, я работала в таком.

– А хороший – это какой?

Флоренс скрылась за резной ширмой. С волос неприятно капало, простыня быстро пропиталась водой, и пришлось взять еще одну, чтобы волосы не намочили платье.

– Хороший дом, мисс, это где хозяева приличные, – ответила Розалин резковато. – Честные и ни деньгами не обижают, ни еще как. – Она словно бы смутилась и добавила строго, как иногда говорили монахини в обители, если кто-то из маленьких помощников заходил на запретную территорию: – А о том, как еще, вам, мисс, знать не надобно, и хорошо бы вам такого никогда и не узнать. А чего вы спрашиваете? – спохватилась она. – Жалеть меня решили или сами в служанки хотите заделаться?

– Просто, – отозвалась Флоренс.

За маленьким окошком в ванной комнате шелестело большое зеленое дерево. Пол был прохладным, да и вообще день, кажется, выдался свежее, чем весь прошедший отрезок лета.

– Просто только кошки родятся, мисс, – вырвалось у Розалин. – Извините, если грубо прозвучало, – добавила она покаянно и, пытаясь умаслить хозяйскую падчерицу, от которой не понятно, чего ждать, почти затараторила: – Такие хорошенькие и умненькие мисс, как вы, иногда гувернантками идут или компаньонками, если постарше. Только вот куда вам в гувернантки? Вы не обижайтесь, вы сами еще как деточка, хрупкая такая.

Она говорила что-то еще: рассказывала, что слышала о работе гувернанток, о девушках, приходивших учить Дженни и Матильду, которых, в отличие от Флоренс, никто в пансион не отправлял. И про то, что это было небезопасно, особенно когда в доме жил молодой мужчина, брат или даже отец девочек. О природе этой опасности она не говорила, но Флоренс смутно догадывалась. И про вредных старых леди, изводящих молоденьких компаньонок постоянными мелкими поручениями и капризами, Розалин тоже рассказала.

Флоренс натянула нижнее платье, набросила легкий халат – все равно придется сушить волосы – и вышла из-за ширмы. Розалин тут же замолчала. На миг. А потом расцвела улыбкой.

– Так что не ваше это все, – заключила она, будто Флоренс правда заявила ей, что планирует сбежать и устроиться работать. – Вам найдут жениха красивого и богатого, и будете самой счастливой невестой Логресса, святая Присцилла мне свидетель!

Весь день Флоренс была предоставлена сама себе. Это почему-то сбивало с толку: внезапной свободой, казалось, можно захлебнуться. И слуги проявляли невероятную доброту и учтивость. Или, может быть, Флоренс сама себе придумала что-то про них?

Розалин мягко предложила прогуляться в саду, и Флоренс провела несколько чудесных часов в тишине у искусственного прудика. День и правда выдался почти прохладный, самое то, чтобы читать, завернувшись в плед. По первой же просьбе ей принесли поднос с чаем и фруктами, от которых пришлось отгонять ос.

Потом стало еще прохладнее, ветер усилился, книга почти закончилась – и пришлось уйти в дом. Ни лорд Силбер, ни леди Кессиди с дочерьми все еще не вернулись, так что ужинала Флоренс в своей комнате. Пачкать книгу не хотелось, но, чтобы не скучать за чаем, она достала письма и листовки от мисс Лилиан, которые принес Бенджи.

Стоило бы избавиться от них, конечно: мало ли что подумает дядя Оливер, если найдет такое в спальне племянницы? Но Флоренс, послушную девочку, которую редко тянуло к запретному только потому, что оно запрещено, вел свой интерес.

Мисс Лилиан вела жизнь, которую Флоренс представляла. Жизнь независимую и полную знаний, жизнь непростую, но наверняка увлекательную. По крайней мере, как думала Флоренс, в этой жизни ты сам отвечаешь за себя, а не ужимаешься, не втискиваешься в неудобные, тесные рамки, следуя чужой воле.

Флоренс иногда казалось, что она как птичка в клетке, маленький щегол, купленный на потеху капризной леди. Клетка была красивая, и кормили досыта, только вот мир за прутьями, за оконным стеклом манил.

Флоренс взяла одну из листовок. Бумага была дешевой и шершавой, а буквы оставляли на пальцах следы – черные, как сажа, или красные и зеленые, как травяной сок. Взгляд Флоренс скользил по заголовкам: «ПРАВА ЖЕНЩИН НА ИМУЩЕСТВО», «БЕЗГРАНИЧНАЯ ВЛАСТЬ МУЖЧИН» – от них становилось очень неспокойно. И от того, к чему они призывали. И от того, что Флоренс казалось: через эти заголовки кто-то пытается на нее накричать.

Флоренс что-то слышала про имущество: к примеру, про то, что вдовы наследовали после детей, а жены своим имуществом не распоряжались вообще – оно переходило во владение мужа, и редко, очень редко, чаще всего лишь среди аристократов, заключались брачные контракты и договоры. Флоренс слабо разбиралась в этом, но среди документов, которые ей приходилось переписывать для обители, что-то такое встречалось.

Другие листовки, куда менее кричащие, рассказывали о работных домах, о женском образовании, о несчастных девушках, вынужденных трудиться в опасных для жизни условиях. Про язвы от фосфора у работниц спичечных фабрик, про ослепших швей, про торговок цветами, которые на деле торговали собой – и умирали от страшных болезней.

Флоренс не жила в пустоте. В обители Святой Магдалены она видела и слышала всякое. Однажды ей пришлось присматривать за женщиной, лишившейся ног. А еще Флоренс три дня прорыдала после смерти тихой леди Уитни – той было под сотню лет, и она казалась большой тряпичной куклой на каркасе. Леди Уитни называла Флоренс золотцем и крошкой, всегда улыбалась так светло, что сердце екало. Возможно, после ее смерти Флоренс плакала о бабушке, которой у нее никогда не было.

Так что трагедии и беды не удивили бы Флоренс: пусть монахиням и запрещалось сплетничать, они все равно шептались о новостях, обсуждали дела своей и других обителей, осуждающе качали головами и хмурились, видя слишком ярко и бесстыдно одетых женщин, принимали роды у девушек, которым некуда больше было пойти. Но это все почему-то ощущалось иначе. Как история, у которой есть пусть не счастливый, но светлый конец: теплые руки сестер Святой Магдалены, витражи, сквозь которые льется солнечный свет, тихие улыбки, запах ладана и лекарственных трав.

Сейчас Флоренс столкнулась с чужими бедами – неосязаемыми, произошедшими где-то там, у людей, которых она не знала. Она рухнула в них, как в илистый омут, наглотавшись грязной воды. И чем дальше Флоренс читала – а оторваться отчего-то было невозможно, – тем сильнее ее засасывало. Стало тошно, очень грустно, голова почти заболела, и, когда кузен Бенджи, постучав в дверь и дождавшись разрешения, вошел, сопровождаемый горничной с подносом, на котором стояли чай и блюдо с пирожками, он застал Флоренс рыдающей над стопкой бумаг.

– Преподобные братья, что случилось?!

Флоренс замотала головой и постаралась быстро вытереть слезы.

– Н-ничего, – сказала она – и почти не соврала.

Кузен приподнял бровь: ну-ну, говорил его взгляд, что-то не верится. Флоренс метнула короткий взгляд в сторону горничной, намекая, что разговор не терпит чужих ушей.

Листовки вообще не стоило держать в комнате, так что Флоренс спрятала их в той же шкатулке, где письма, а еще в картонной папке со школьными акварелями – довольно неумелыми, пусть и милыми.

Горничная, кажется, сама смутилась оттого, что госпожа оказалась вдруг в слезах. Будь на ее месте Розалин, пожалуй, Флоренс было бы сложно отвертеться от заботливых расспросов, но эта девушка, уловив, что и без нее разберутся, поспешила поклониться и исчезнуть.

– Что там у тебя? – снова спросил Бенджамин, наливая чай себе и сестре.

Флоренс протянула ему брошюру.

– Ты сам дал мне это, – укоризненно сказала она.

В брошюре рассказывалось о судьбах приютских детей.

– Ах, точно. – Бенджамин тряхнул головой. Белокурые локоны, отросшие чуть ниже ушей, мешали ему, но мода в кругу молодых лордов в этом сезоне требовала изящества. – Слезливые истории бедных детишек, конечно, – пробормотал он, всматриваясь в смазанно напечатанный текст. – Тебя это расстроило, да? Ох, Флоренс. – Он небрежно сложил бумагу и сунул ее в карман. – Милая Флоренс, как же легко поймать тебя на крючок!

Флоренс моргнула – ресницы были влажными и казались неприятно тяжелыми от слез – и недоуменно уставилась на брата.

– Ты намекаешь, что это мошенничество? – спросила она.

Бенджи тяжело вздохнул. Он был сейчас похож на того, кто взялся объяснять что-то маленькому ребенку, но не рассчитал свои силы и что объяснять придется много, долго и терпеливо. Он забрал все листовки и сел в кресло, перебирая их, как страницы какого-нибудь журнала для богатых модников. Представить Бенджамина, помогающего вдовам или сиротам, Флоренс почему-то не могла.

– Понимаешь ли, дорогая моя маленькая кузина, – сказал Бенджи холодно. – Я нисколько не умаляю важность ценностей, за которые ратуют мисс Лилиан и ей подобные. Но вот это все, – он тряхнул стопкой бумаг, – это все для благотворителей. Слезливые истории о сиротках и девушках со спичечной фабрики хороши для склонных к сентиментальности почтенных леди и их мужей, которые рады кошельки раскрыть, лишь бы почувствовать себя добрыми логресцами, верными слугами святых и преподобных. Или для вербовки чутких, честных молодых леди. – Он вздохнул и сказал уже не так едко: – Выпей чаю, Фло, пожалуйста! Ты выглядишь так, словно сейчас снова упадешь в обморок. Знаешь, как ты вчера меня… нас всех напугала?

Как ни странно, сейчас Флоренс не чувствовала приближения приступа – просто странную тошноту. Не ту, которая случается, если съесть что-то несвежее, и которая иногда накатывает в первые дни лунного цикла, а такую, будто душу опрокинули в скисшую мутную воду.

От этого очень хотелось поскорее избавиться.

И чай правда помог. Он отдавал ежевикой и розами, был красноватым и уже достаточно остыл, чтобы его можно было пить. Золотая монограмма Силберов на дне чашки тускло сияла.

– Мой отец сегодня встречался с лордом Маккензи, – сказал Бенджамин и отвел взгляд, когда Флоренс на него посмотрела.

Кузену вдруг стала очень интересна вышитая картина, висевшая на стене, – пасторальный пейзаж с кустами шиповника на переднем плане.

Флоренс напряглась.

Думать про Лайонелла Маккензи было неприятно. Еще неприятнее, чем читать про беды логресских сирот, сидя в уютной спальне на стеганом сатиновом покрывале, в окружении милых безделушек, в чистеньком домашнем платье, которое дядюшка купил год назад, – тогда оно даже считалось модным.

– Я не присутствовал при разговоре, – продолжил Бенджамин, катая в пальцах шарик из бумаги, – в него превратилась одна из листовок. – Но, говорят, они расстались недовольные друг другом. Лорд Маккензи уехал в паб «Туманная корона». Это очень дорогой паб, – пояснил Бенджи. – Вход разрешен только лордам из нескольких элитных клубов, так что людей там, особенно посреди дня, немного. Но один мой друг, сестрица, работает там, и он сказал, что лорд Маккензи, вопреки привычкам, просадил на выпивку немалую сумму. Так что, думаю, у них с отцом что-то пошло не так.

– Из-за меня? – спросила Флоренс шепотом.

Бенджи нервно хохотнул:

– Не думаю, дорогая, что первопричина в тебе. Но я слышал вчера ночью разговор матушки с отцом. – Он лукаво усмехнулся. – И клянусь, отец оправдывался за грубость своего партнера. У леди Кессиди много недостатков, – сказал Бенджи мягко. – Но она хорошая мать для своих дочерей. И тебя, видимо, решила взять под опеку. А теперь, если ты успокоилась, предлагаю умыться и собраться на прогулку. Заберем Дженни из гостей.

Дядя Оливер несколько дней словно бы не замечал Флоренс. Не избегал и не наказывал молчанием – ему просто было не до нее. Он погряз в делах: не приходил на обеды, опаздывал на ужины, предпочитал отмалчиваться. Его ответы на прямые вопросы леди Кессиди были сухими и короткими, а остальные даже боялись о чем-то его спрашивать. Бенджи шепнул Флоренс, что отец очень сильно занят, но она все равно чувствовала, как тянет сердце тревога, – вдруг это из-за нее?

Вдруг ссора с лордом Маккензи расстроила какие-то важные планы дядюшки там, на высотах, до которых маленькой Флоренс Голдфинч с ее скудным женским умишком никогда не дотянуться? Вдруг одна неосторожная фраза за ужином породила деловой разлад и Флоренс разрушит репутацию Оливера Силбера? И тогда исчезнут и новые платья, и дорогой чай под вечер, и сестры будут смотреть на нее как на предательницу, ведь она отнимет у них ту жизнь, к которой они привыкли?

Ох, в такие минуты в душе Флоренс снова шевелились сомнения и поднималась мутная вода: она-то спала на собственной постели, в собственной комнате, она ела с фарфоровых тарелок вдоволь, она проводила дни в праздности, за чтением, написанием писем, прогулками с леди Кессиди и сестрами или бесполезным рукоделием. А кто-то там, в столичных трущобах, недоедал и латал последнюю одежду, девушки выходили замуж за пьяниц, женщины умирали, рожая детей под забором.

Свои глупые слова про побег Флоренс вспоминала теперь с горящими от стыда щеками.

Строгость лорда Силбера была неприятна, и Флоренс, пожалуй, хотелось бы большего тепла, как когда-то от отца. Да, иногда дядя был жесток, но, лежа ночью без сна в своей комнате, Флоренс перебирала те случаи, когда он поступал с ней плохо, и понимала, что он лишь заставлял ее исправлять собственные ошибки.

Как тогда, со стаканом, разбитым о стену.

Не стоило упоминать отца за ужином, конечно, но и лорд Маккензи был отвратительно груб!

Флоренс порывалась сама поговорить с дядей. Но он лишь скользил по ней равнодушным взглядом, а когда она однажды попыталась остановить его в коридоре, холодно сообщил, что занят – спешит на встречу в клуб, и Флоренс пришлось сдвинуться в сторону и пропустить его.

Бенджамин, казалось, поставил себе цель отвлекать кузину от дурных мыслей. Он брал их с Матильдой покататься по городу и даже за город, под одобрительными и удивленными взглядами леди Кессиди выходил со всеми тремя сестрами на пикники и представлял их друзьям – тем, с кем юным леди было не зазорно подружиться, катал на лодке и учил играть в бадминтон. Единственное, с чем он так и не смирился, – это с еженедельными посиделками в гостиной за чаем и болтовней, но леди Кессиди обмолвилась, что и здесь надеется однажды переупрямить сына.

– Что с тобой произошло? – спросила Флоренс, когда они с Бенджамином, тайком пробравшись на кухню, сжигали в печи листовки суфражисток.

По словам Бенджамина, это должно было стать ритуалом сожжения лишней вины, которая засела в душе Флоренс как маленькая ломкая заноза.

Бенджамин пожал плечами:

– Пересмотрел приоритеты. – Он отмахнулся и улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой. – Решил, что стоит уделить время сестрам, пока они не выпорхнули из родительского дома.

Он подмигнул ей, и Флоренс рассмеялась.

– Кстати, – сказал Бенджи, наблюдая, как огонек пожирает бумагу и черные буквы на ней, морщась, исчезают. – Я знаю, что вы с Дженни не самые близкие подруги, но… не рассказывала ли она тебе про своего кавалера?

– Про лорда Дугласа? – спросила Флоренс, и Бенджамин вдруг помрачнел.

– Так это лорд Дуглас? Надо же, я не думал, что она настолько ду…

Он не успел договорить, а Флоренс не успела спросить, почему он так удивлен, ведь симпатию Дженни можно было разглядеть и за милю: стоило медовым локонам лорда Дугласа засиять на горизонте, как кузина начинала подчеркнуто его игнорировать.

Флоренс все еще чувствовала вину перед Дженни за то, что невольно перетянула на себя внимание лорда Дугласа на ужине, но подойти и спросить прямо, злится ли сестра, не решалась.

Раздались шаги, и открылась дверь на кухню. Дядя медленно вошел. Он посмотрел на сына и племянницу, сидевших на лавке перед плитой с открытой створкой и пропахших паленой бумагой, как на двух грязных щенков, посмевших забежать в чистую парадную комнату.

Флоренс вскочила и сделала книксен, Бенджи тоже поднялся и отряхнул полы светлого сюртука, словно на них налипла сажа.

– Не хочу знать, чем заняты вы оба, – сказал дядя холодно. Глаза его сощурились, а одна рука сжалась в кулак. – Бенджамин, у тебя разве нет дел, достойных молодого человека твоего положения? В таком случае, думаю, ты найдешь десять минут на разговор с отцом! Мисс Голдфинч, пройдите в мой кабинет и ждите меня там!

Флоренс бросила на кузена растерянный и испуганный взгляд и, еще раз присев в книксене, поспешила исчезнуть.

Дядя Оливер сейчас выглядел так, что она побоялась бы ослушаться любого его приказа.

Глава 7

Дядя появился у кабинета не скоро: прошло больше десяти минут. Он не был зол, но держался холодно и отстраненно. А еще он выглядел усталым: осунулся и будто бы постарел. В кабинете пахло табаком и виски, на столе был не такой идеальный порядок, как обычно. Флоренс опять подумала, не ее ли вина во всем этом.

– Садись, Флоренс. – Дядя устало указал на привычное уже кресло, и Флоренс села, положив руки на колени и выпрямив спину.

Пока она ждала в коридоре, в голове успело родиться с десяток причин, почему она здесь. А еще Флоренс очень переживала за Бенджамина. О чем они говорили? Что Бенджи натворил, раз дядя Оливер так строго с ним держался и выставил Флоренс за дверь?

Дядя задумчиво почесал подбородок: на коже проступала щетина, совершенно немыслимо, потому что он следил за своей внешностью и всегда был гладко выбрит, опрятно одет. И обычно не курил в кабинете так часто и много, чтобы запах табака начал бить в нос.

– Не знаю, должен ли я благодарить тебя или придумать тебе наказание, – лорд Силбер сказал это задумчиво, рассматривая племянницу каким-то новым взглядом. Глаза у него были воспаленные, как у человека, который мало спал или провел несколько часов за чтением.

– Дядя, я очень сожалею о том, что случилось за ужином! – выпалила Флоренс.

Если быть честной, а в ночной темноте Флоренс определенно была честна сама с собой, жалко ей было себя. На лорда Маккензи Флоренс злилась – и очень удивилась, обнаружив в себе эту злость. Все-таки в обители Святой Магдалены послушниц и помощниц сестер учили смирению, милосердию и состраданию. Но к лорду Маккензи Флоренс сострадания в себе не нашла.

– Я верю, что ты сожалеешь, – хрипло ответил дядя. – Но не виню тебя. Моей жене следовало тщательнее продумать расстановку стульев. И не сажать глупую девчонку напротив болтливого бездельника.

– Вы про лорда Дугласа? – осмелилась спросить Флоренс.

– Про него. – Дядя встал, и опять одна его рука сжалась в кулак. – Нельзя не пригласить сына третьего городского судьи на званый ужин, о котором кое-кто сболтнул при нем, но речь не о том. В общем, мисс Голдфинч, я не хотел бы, чтобы в этом доме лишний раз вспоминали вашего отца. – Лорд Силбер одернул штору, впуская в кабинет яркое солнце, и болезненно сощурился. – У меня есть причины не любить его.

Щеки Флоренс вспыхнули, а ладони похолодели.

– Но я не позволю никому говорить, что дочь моей сестры – что-то вроде паршивого щенка-смеска!

Флоренс вздрогнула, словно ярость, с которой это было сказано, направлялась против нее.

Значит, дядюшка знает.

Пришлось вытереть руки о юбку, потому что ладони покрылись холодным потом. А еще на глазах выступили слезы: дядя впервые защищал ее вот так, открыто! Раньше он на любые жалобы отмахивался: сама виновата, таковы правила, думать нужно было раньше, и вообще! Со временем Флоренс смирилась с тем, что единственный в мире взрослый, связанный с нею кровными узами, никогда не полюбит ее как родную дочь.

А сейчас ей показалось, что это возможно.

– Лорд Маккензи оказался ненадежным партнером, – продолжил дядя Оливер уже спокойнее. – Я не буду посвящать тебя во все подробности нашего разговора, но скажем прямо, дорогая племянница: ты и твой батюшка, не к месту упомянутый его сиятельством лордом Эдвардом Милле, помогли мне разоблачить эту старую пронырливую крысу!

Лицо лорда Силбера стало одновременно злым и довольным, словно ему принесли вести о безвременной кончине злейшего врага. Флоренс шмыгнула носом.

И правда – показалось.

– Не стоит плакать, Флоренс. – Дядюшка потрепал ее по плечу, возвращаясь за стол. – Я не простил Лайонеллу обиды, которую он нанес моей семье. А для тебя у меня есть хорошая новость.

Дядя покопался среди бумаг, книг и свитков, которые лежали на столе, и вытащил конверт – плотный, кремового цвета, с золотистым узором по кромке, он не был запечатан.

– Я постарался, дорогая племянница, выбрать тебе в мужья того, кого сам считал достойным, и получил позорный щелчок по носу. – Дядя протянул Флоренс конверт. – У меня, конечно, есть еще два шанса, но посмотри сама: судьба решила улыбнуться тебе!

Он глядел на нее с ожиданием, как на ребенка, которому вручили подарок и теперь ждут реакции, и Флоренс открыла конверт. Гербовая бумага, идеально подходящая по размеру, тоже была украшена золотистым узором. Это оказалось письмо от леди Имоджены Милле лорду Оливеру Силберу как к главе семьи, а к нему шли шесть плотных карточек-приглашений и еще одно письмо, не такое официальное, для Флоренс Голдфинч. Незапечатанное – чтобы старший родственник мог прочитать и убедиться, что бумага не хранит ничего предосудительного.

Мисс Голдфинч, мое неуместное любопытство, по-видимому, доставило Вам неприятности. Я крайне сожалею о том, что затронул в разговоре тему, которой не должен был касаться, и расстроил Вас. Первое впечатление нельзя произвести дважды, но прошу: дайте мне шанс исправиться и доказать, что я приятный сосед за столом и почтительный, интересный собеседник.

Старшая из моих сестер, леди Клара Милле, скоро празднует день рождения. Вы не знакомы, поскольку Клара еще слишком юна для выхода в свет, но уверен, что Вы нашли бы с ней общий язык. В моей семье принято пышно праздновать некоторые события, поэтому в честь дня рождения Клары мы даем небольшой бал.

С огромной радостью я приглашаю на него лорда Оливера Силбера и его семью: леди Кессиди Силбер, их дочерей и сына, а также племянницу, то есть Вас, мисс Флоренс Голдфинч.

Это приглашение сделано из величайшего уважения к лорду Силберу, который, насколько я знаю, был партнером моего отца в некоторых делах, а также из желания отблагодарить леди Кессиди, чудесную хозяйку вечера, который я умудрился едва не испортить.

Надеюсь увидеть вас всех.

С уважением,

лорд Эдвард Фердинанд Милле, пятый граф Лоуренс

Флоренс перевела растерянный взгляд на дядюшку. Тот смотрел на нее, задрав подбородок.

– Он не врет – я правда сидел с его отцом рядом в палате лордов, – проворчал Оливер Силбер. – И поступает умно: пишет и тебе, и нам всем и зовет всех. Но подумай, Флоренс, с чего бы такому блистательному джентльмену и завидному жениху вдруг присылать записку девице, которую он видел один раз?

– Он… вежлив и правда сожалеет? – предположила Флоренс.

Нужно было сказать что-то, как на уроке, к которому плохо подготовилась, но мысли словно ветром выдуло. Лорд Милле, тот красивый и приятный в общении мужчина, не просто ее запомнил – он пригласил их всех к себе в дом!

– Ему что-то от нас нужно! – резко возразил дядя.

Флоренс подумала, что «глупую девчонку» в конце фразы он не добавил лишь ценой серьезного волевого усилия. В носу снова защекотало от подступающих слез.

– Или, что тоже вероятно, ты ему понравилась, и он хочет познакомиться поближе. Эдвард Милле в том возрасте, когда пора уже искать невесту. – Дядя забрал из рук Флоренс и конверт, и письмо, предназначенное ей. – И ты будешь последней дурой, если не попытаешься его очаровать.

Флоренс моргнула. Потом еще раз.

– Очаровать? – переспросила она. – Простите, дядя Оливер, но меня никогда не учили очаровывать мужчин. Скорее наоборот. – Что-то внутри Флоренс сейчас взбунтовалось, и даже ее голос вдруг стал смелее и звонче. Слова сами слетали с языка: – Меня учили быть скромной, прилежной и тихой, держаться подальше от красивых молодых людей, а еще рассказывали, что флирт изобретен врагом Господа нашего, равно как соблазнительные наряды, и горе тем девицам, которые…

– Довольно. – Дядя со злостью бросил конверт на стол, и Флоренс осеклась. – Скромность – твое сильное качество, но моя жена права: красивое личико продает невесту куда лучше. Я не потому выбирал тебе женихов, что они мои партнеры. И совсем не из желания тебе досадить. Я выбирал тех, с кем тебе не придется бедствовать и брак с кем не опозорит Силберов, как брак твоей матери.

Флоренс шмыгнула носом. Вся смелость слетела с нее, стоило конверту упасть на стол. Дядя налил воды из графина – там оставалось совсем немного – и протянул ей стакан.

– Спасибо, – прошептала Флоренс.

– Я прощу твою дерзость, потому что ты юна и не понимаешь, что я желаю тебе лишь блага. Сможешь породниться с Милле – получишь жизнь лучше, чем я мог представить. – Он усмехнулся. – Хотел бы я тебя уязвить, Флоренс, я бы не показал тебе его письма. И постарался бы сделать так, чтобы его заинтересовала, к примеру, Дженнифер. Но я даю тебе этот шанс. – Он потянулся, чтобы открыть ящик стола, и, пока искал в нем что-то, добавил: – Впрочем, выбор за тобой. У меня есть еще два партнера, которым я отдам тебя без раздумий, если попросят… и которые отнесутся с должным почтением и к тебе, и ко мне, и, так уж и быть, к твоему покойному отцу.

Он вытащил еще стопку писем, перехваченных толстой зеленой нитью вроде тех, которыми перевязывают свечи или свертки из бакалейной лавки. Стопка была небольшой.

– А что касается очарования… Думаю, тебе стоит на это взглянуть. – Он рассек нить канцелярским ножом и отдал письма Флоренс. – Я долго думал, показывать тебе это или нет, и моя жена была со мной не согласна, но, раз уж все так сложилось, смотри, дорогая племянница: это прислали те, кто жаждал новой встречи с тобой.

Просто у них не было графского титула, подумала Флоренс, перебирая конверты, – двенадцать, все как один распечатаны и распотрошены, потому что дядя Силбер не посчитал зазорным ознакомиться с содержанием писем.

Ни графского титула, ни хитрости, ни сообразительности. Ни шансов.

А главное, она с трудом вспоминала имена, которыми подписывались отправители. И это было, пожалуй, обиднее всего.

Флоренс дрожащими руками собрала письма и встала из кресла, чтобы положить их на стол.

– Спасибо, дядя Оливер, но я не хочу их читать.

Он посмотрел на нее, приподняв брови: мол, молодец, правильное решение!

– Ты ничего не потеряла, дорогая племянница, – сказал он с жесткой усмешкой. – Можешь быть свободна. И попроси у леди Кессиди средство от припухших глаз: будет обидно потерять цветущий вид перед встречей с графом Милле.

Встретиться с принцессой во второй раз оказалось сложнее. Пришлось подключить все свои связи, точнее – все связи Эдварда, чтобы убедить Ее Высочество уделить несколько минут Ронану Макаллану, Черному ловцу.

Ее Высочество Элизабета, урожденная Третья принцесса Мироверская, была чрезвычайно занятой особой. Вся ее жизнь подчинялась строгому распорядку: чаепития, музицирование, встречи с высокородными леди, рукоделие и работа в саду.

В саду они и встретились. Элизабета сидела в легком переносном шатре: несколько деревянных перекладин его каркаса в конце дня складывались и уносились в теплицу. Полотна белого шелка защищали фарфоровую кожу принцессы от солнечных лучей. Элизабета пила розоватый чай, пахнущий мелиссой и лемонграссом, и наслаждалась тем, как ее фрейлины и несколько служанок подстригают садовые розы и избавляют грядки с ароматными травами от сорняков.

Рядом с Элизабетой стояли три лакея, готовые исполнить любой ее каприз, а вокруг были глубокие кадки со свежесрезанными цветами. Один из лакеев держал в руках опахало, которым отгонял от госпожи и от цветов опасных насекомых. Впрочем, работы у него было немного: в траве у шатра стояло несколько курительниц с благовониями.

– Герр Охотник! – Элизабета улыбнулась и протянула Ронану руку – под тонким кружевом сверкали кольца, а запястье обвивал браслет из серебра. – В этот солнечный день вы выглядите еще мрачнее, чем я вас помню!

Ронан осторожно сжал ее пальцы и поклонился, следуя протоколу.

Ее Высочество только выглядела как хрупкая фарфоровая статуэтка, но было в ней что-то почти опасное. Принцесса снова улыбнулась – кармин на ее губах делал зубы ослепительно-белыми:

– Эдвард сказал, у вас ко мне дело, – проговорила она и подала лакеям какой-то знак.

Двое вышли, третий занялся цветами в кадках: начал перебирать их, вытаскивая те, которые, видимо, находил несовершенными.

Ронан снова поклонился. В Мировере, он слышал, правила этикета куда строже, чем в Логрессе: сложная иерархия и система титулов, жесткий дворцовый протокол. Он догадывался, что, выйдя замуж, Элизабета была вынуждена принять чужой уклад. Но Ронан сейчас очень нуждался в ней как в союзнице и очень старался показать свою приязнь. Так, чтобы это выглядело естественным почтением, а не попыткой подольститься.

– Да, Ваше Высочество. – Он протянул ей сложенный вдвое лист со сломанной сургучной печатью. – Я бы хотел обсудить этот вопрос наедине.

– Это будет сложно, – ответила она, лениво взяв письмо.

Кодекс ловцов запрещал принимать анонимные жалобы на злое колдовство: тот, кто обвиняет другого в столь тяжелом преступлении, должен обвинять открыто. Исключения делались для жертв, чей обидчик оставался на свободе. Но в таком случае личность скрывали лишь от публики и лишь до тех пор, пока шло следствие. Кто-то из фрейлин Ее Высочества не знал об этом и был достаточно нагл, чтобы написать донос на сеньору дель Розель, адресованный Ронану и преподобному Томасу Льосскому – человеку, который отвечал за работу ловцов при дворе Логресса.

– Какое… интересное письмо, – задумчиво сказала принцесса.

На ее кукольном личике появилось что-то похожее на скрытый гнев.

Интересно, злилась она на бедняжку-фрейлину, написавшую донос, на Ронана, который показал ей письмо, или на Глорию дель Розель, которую попытались обвинить в использовании черной магии.

– Оно пришло в двух экземплярах, Ваше Высочество, – тихо сообщил Ронан.

Лакей за его спиной сложил неугодные цветы в охапку и, подхватив ее, вышел из шатра.

– Мне и одному из моих начальников, – добавил он. – У которого содержание этого письма вызывало лишь восхищение потрясающей фантазией его автора.

– А у вас? – спросила принцесса, все еще разглядывая аккуратную, словно на станке отпечатанную, вязь букв.

Ронан не сомневался, что ее фрейлины владели каллиграфией.

– Я не совсем понял вас, Ваше Высочество.

– Мне интересно, герр Охотник, что вы думаете про это письмо?

Она жестом попросила налить ей еще чая – и Ронан подчинился.

Пузатый чайник был тонкостенным, белым, с узором из розовых и сиреневых лепестков и золотых листьев. А еще он был теплым, почти горячим. Скорее всего, внутри лежал камушек, сохраняющий тепло.

– Я, несомненно, тоже оценил богатую фантазию автора, – признался Ронан. – Но мне, в отличие от Его Святейшества Томаса Льосского не было смешно. Через две недели я должен представить сеньору дель Розель перед Комиссией Ордена ловцов, которая выдаст ей лицензию и закрепит за ней право использовать магию на территории Логресса, – спокойно и обстоятельно объяснял он, стараясь не думать о том, что Элизабета смотрит не на письмо и не на него, а куда-то в сторону розовых кустов. – Но Комиссия, Ваше Высочество, будет искать любой повод, чтобы эту лицензию не дать. Они не доверяют иностранцам и женщинам, обладающим способностями к магии. Анонимного доноса, тем более содержащего такой набор суеверий, недостаточно, чтобы арестовать сеньору дель Розель. А вот для Комиссии он может стать тем, что позволит затянуть решение. Особенно если за одним таким письмом последуют другие.

Она кивнула, все еще не смотря в его сторону.

– Кто-то из моих девочек хочет, чтобы моя стригоя попала под нож охотника, – произнесла она задумчиво.

Ронан промолчал, не зная, что ответить. Он боялся, что Ее Высочество фыркнет или отвернется, спросит «Ну и что мне с того, герр Охотник, что ваша работа усложнилась?» или что-то в этом духе. Хотя сеньора дель Розель, если верить ей, хотела получить лицензию в первую очередь ради интересов принцессы, с которой приехала в эту страну.

– Может быть, это кто-то со стороны, Ваше Высочество, – сказал Ронан. – Кто-то желает подставить одну из ваших фрейлин. Тот, кто знает то же, что знают они, живет во дворце и вхож в ваш близкий круг. Этот человек куда умнее и опытнее служанок, горничных или лакеев. И осведомлен о содержании нашего разговора за утренним чаем. Выводы, Ваше Высочество, довольно просты и сужают круг подозреваемых.

Принцесса кивнула и нахмурилась.

– У вас есть способы узнать, кто написал письмо? – спросила она.

– Несомненно, Ваше Высочество.

– Но вы хотите чего-то еще, так? – Она наконец подняла на него взгляд – совершенно не кукольный, взрослый и серьезный.

Ронан чуть не вздрогнул и еще раз напомнил себе, что фройляйн Элизабета из Мировера не фарфоровая статуэтка в кружевном платье.

– Если вы дадите разрешение, Ваше Высочество, я бы хотел побеседовать с каждой из ваших фрейлин, – снова поклонившись, сказал он. – Со мной будет секретарь из Ордена, который запишет их показания. Если ни одна из них не даст повода усомниться в честности и верности сеньоры дель Розель, хорошо. Если же нет и у нас с секретарем возникнут подозрения, что сеньора не так чиста, как хотела бы казаться…

– То я буду очень разочарована, – хмуро произнесла Элизабета.

«Я тоже», – подумал Ронан, но сказал другое:

– Кроме того, я смогу вычислить автора доноса, если он среди ваших фрейлин. Немного напугать его и объяснить остальным, что Кодекс ловцов работает… не так, как кто-то из них думает.

– А если нет? – Принцесса снова посмотрела на него, но в этот раз взгляд у нее снова был по-кукольному стеклянным и наивным. – Что вы будете делать, если это не кто-то из них, герр Охотник?

Способов было много, и они с Эдвардом не испробовали ни одного лишь потому, что боялись навлечь на себя гнев принцессы: мало ли как она воспримет попытки прощупать ее ближний круг без разрешения.

Разрешение Ронан сейчас получил.

– Есть способы найти его, Ваше Высочество, – сухо заверил он и помолился, чтобы принцесса не стала выпытывать подробности.

С чутьем ловца он мог бы начать поиск прямо сейчас.

Интересно, спрашивала ли Элизабета о ловцах? Интересовалась ли, на что они способны? Даже если так, она пока ничем не выдавала своей осведомленности.

– Понимаете, в чем дело, – принцесса аккуратно поставила чашку на фарфоровое блюдце, – я очень не люблю предателей.

– Я тоже, Ваше Высочество.

– Прекрасно! – Она снова улыбнулась – идеальной, правильной улыбкой. – Найдите крысу, которая решила позариться на мою любимую куколку, герр Охотник, и я найду способ выразить вам свою благодарность!

В шатер зашел лакей, который возился с цветами: в руках у него была свежая охапка пионов, пахнущих так оглушительно, что Ронан чуть не чихнул.

– Обязательно, Ваше Высочество. – Он поклонился и снова пожал протянутую ему руку. – Сделаю все, что могу.

Когда он вышел из шатра, дышать стало легче.

Принцесса Элизабета сидела в креслице и смотрела, как фрейлины обрезают розовые кусты.

Ронан поймал себя на мысли, что все прошло куда лучше, чем он надеялся, а еще теперь он был уверен, что они с принцессой играют на одной стороне. Только вот обещание награды почему-то тревожило.

Кто знает этих заграничных принцесс, что они почтут за награду, а что – за наказание.

Принцесса выполнила обещание быстрее и точнее, чем Ронан ожидал. Они получили ее официальное письмо уже на следующий день, а встречу назначили на ближайший понедельник, чтобы фрейлины могли беспечно провести выходные, не думая о том, что их ждет нечто не слишком приятное.

В другом письме, менее официальном, она напомнила, что встреча фрейлин с ловцами не допрос, и попросила быть с ее девочками помягче. «Мера вины, герр Охотник, невелика, а моя обида имеет свойство быстро вспыхивать и так же быстро гаснуть, если не подбрасывать ей еще пищи, как огню в сухое лето. И если так сложится, что крыса завелась в моей стае, я прошу вас: позвольте мне самой разобраться с ней!»

Ее Высочество Элизабета умела быть по-своему жестокой. Ронан подумал, что стоит предупредить Эдварда об этом, но такой разговор лучше было вести с глазу на глаз, а Эдвард с головой ушел в семейные дела.

День рождения Клары близился, Имоджена Милле переживала, и сыновний долг требовал от Эдварда быть опорой и поддержкой для матери. Поэтому то он появлялся в Ведомстве с букетом цветов, отдавал распоряжения на бегу и исчезал, то на его столе между письмами агентов и отчетами, о которых должны были знать три человека во всем Логрессе, попадалась папка с образцами тканей, цветного картона для карточек или меню.

Не знай Ронан друга давно, подумал бы, что Эдвард Милле теряет хватку. Но и цветы, и карточки легко могли быть пылью, пущенной в глаза тому, кому стоило думать, что Эдвард вдруг начал превращаться из королевской гончей в маминого сына. Лезть в это не стоило, и Ронан не лез, сосредоточившись на собственной работе.

Утро понедельника выдалось суетным и свежим. После дождя, прошедшего перед самым рассветом, город словно притих, замедлился и казался чище, чем обычно. К полудню Ронан и секретарь Ордена, мистер Янг, уже прибыли во дворец.

Стены большой гостиной были выкрашены в белый и розовый; камин из розового мрамора был декорирован пионами, зеркала сияли серебряным блеском, а из окон тянуло запахом цветов, зелени и влажной земли. Широкий стол – столешница была из того же мрамора, что и камин, – отдали в полное распоряжение ловцов.

Пока мистер Янг, обманчиво хрупкий молодой человек со взглядом въедливого юриста, раскладывал приборы для письма и стопки бумаг, Ронан подошел поближе к окну. Маленькие форточки были раскрыты, чтобы впустить в комнату, которой редко пользовались, свежий воздух. Ронан прислушался: снаружи не долетало ни звука. Ни пения птиц, которые обитали в королевском саду и несли свою маленькую птичью службу, услаждая слух придворных, ни голосов слуг – два подмастерья садовника как раз шли невдалеке по тропинке, прихватив корзины и инструменты. В просвете деревянной рамы воздух рябил, как бывает над костром.

– Кто-то благополучно оградил нас от лишних ушей, – сказал Ронан мистеру Янгу.

– Если это переговорная, то заклятие могли заложить еще на этапе проекта, – отозвался тот равнодушно.

Максимиллиан Янг вообще редко чему-то удивлялся или сочувствовал. Работа на Орден превратила некогда восторженного юношу, влюбленного в философию и считавшего право основой справедливости, в сухого педанта. Юристом Макс был прекрасным – с блестящей памятью и подвешенным языком. А вот был ли он хорошим человеком? Ронан не мог ответить на этот вопрос.

Пока Макс проверял, не высохли ли вдруг чернила, которые еще утром были в полном порядке, и затачивал гусиные перья, Ронан осмотрелся пристальнее. Нежная розовая комната скрывала несколько секретов, созданных для безопасности тех, кто сюда заходил. Только зеркало над камином выглядело подозрительно.

– Принцесса надеется подсматривать за нами, – сказал он.

– Словно у тебя были сомнения в этом. – Макс даже не оторвался от перьев. – За зеркалом наверняка тайный кабинет, в котором оно лишь прозрачное стекло. Интересное будет представление.

– Очень, – согласился Ронан.

– Не боишься, что с принцессой рядом будет кто-то еще? – Взгляд мистера Янга поверх очков был настороженным. Острым, как ножик в его руке. – Кто-то, кому скажут, что ты жесток и злоупотребляешь своими полномочиями?

Ронан покачал головой.

– Это не допрос, – напомнил он. – Мы пришли сюда запротоколировать показания близких знакомых кандидата. Никто не собирается давить на них или запугивать.

– Конечно. – Тонкие губы Макса растянулись в ехидной усмешке. – Только проверять кристаллом истины и сверять отпечаток ауры со следом на анонимном доносе. Не много ли чести для одной ведьмы? – проворчал он.

Ронан хотел ответить, что за эту ведьму и ее право использовать колдовство в Логрессе открыто попросила сама принцесса Элизабета, но не успел. Дверь, ведущая в коридор, открылась, впуская Эдварда Милле, сияющего, как июльское солнышко после дождя, и двух лакеев.

– Ваш ланч, господа, – сказал Эдвард голосом церемониймейстера на приемах.

– Что ты тут делаешь? – спросил Ронан, пожимая руку друга.

– Узнал, что кое у кого возникла небольшая неприятность. – Эдвард сделал знак лакеям выйти. – И решил, что полдюжины мироверских красавиц – это слишком даже для такого опытного ловца, как ты. Поэтому пришел на помощь. Мистер Янг. – Он с улыбкой пожал руку секретарю, спокойному и ни капли не удивленному. – Предлагаю выпить кофе и начать. Лиззи уже устроилась на своем месте в первом ряду.

Он повернулся к зеркалу и с самодовольным видом поправил шейный платок.

На одном из подносов стояло шесть одинаковых тонкостенных кофейных пар с узором из роз.

Фройляйн Аннабета, первая из девушек, которая появилась в дверях, была очень похожа на госпожу: те же светлые локоны, та же внешность фарфоровой статуэтки, разве что платье попроще и другой взгляд – было в нем что-то неуловимое, из-за чего фройляйн Аннабета казалась если не старше принцессы, то грустнее и серьезнее.

Она прошла к своему месту – обитому розовым шелком стулу с удобными подлокотниками, и Ронан, застывший за плечом мистера Янга, осознал, что столешница не просто так была столь широкой. Хрупкая девушка на другой стороне казалась очень одинокой и беззащитной; полупустая комната за ее спиной и мраморный зев камина, настолько большого, что фройляйн Аннабета при желании могла бы спрятаться в нем, лишь усиливали это ощущение. Усадив их всех в эту комнату, Ее Высочество поступила хитро: Ронану казалось, что она проверяла его на способность сочувствовать.

Он видел, как в зеркале отражаются острые плечи фрейлины, ровная спина и серебряная заколка, скрепляющая на затылке узел из тонких кос. Камни в ней поблескивали, когда Аннабета качала головой.

Хрупкая мироверская красота вызывала желание защищать ее и беречь. Но Ронан хорошо помнил о том, зачем он здесь, а еще о том, как посмотрела на него принцесса в саду: кукольная внешность была обманчива, и наверняка это касалось не только Элизабеты, но и ее приближенных.

Вряд ли она взяла с собой бесполезных нежных дев.

Фройляйн Аннабета поблагодарила за кофе, но пить не стала.

– Я так понимаю, это будет деловой разговор, господа ловцы? – спросила она с легким акцентом и коротко посмотрела на Эдварда. – И лорд Милле. Вы же не ловец.

Это было утверждение, а не вопрос. Удивление на лице фрейлины показалось Ронану искусно сыгранным – еле заметным, проявленным настолько тонко, что его можно было бы принять за искреннее.

– Нет, миледи, – ответил Эдвард со светлой улыбкой. – Я немного в другом ведомстве.

На полных губах, подкрашенных кармином, мелькнула улыбка. Фройляйн Аннабета положила руки на стол.

– Я готова.

– В таком случае мистер Янг коротко расскажет вам о сути дела. – Ронан заложил руки за спину и посмотрел на Аннабету свысока. Сегодня ему предстояло отыграть роль Черного ловца со всем старанием, на которое он был способен. – А также уведомит вас о том, что грозит вам в случае, если вы нам соврете.

В этот раз удивление у нее получилось наигранным, а сквозь него еле заметно проступил страх.

– Право слово, подозревать кого-то из нас в лукавстве…

Ронан приподнял брови. Он мог бы сказать, что уж в чем в чем, а в лукавстве он бы заподозрил придворную даму в первую очередь, но говорить это сейчас было недипломатично.

– Это формальность, фройляйн, – произнес он.

Макс передал ему завернутый в черный бархат кристалл – большой кусок чистого горного хрусталя на серебряной подставке, и Ронан, обойдя стол, положил его перед Аннабетой.

– А это – гарантия того, что вы действительно не соврете, фройляйн Аннабета, – сказал он вкрадчиво, нависая над девушкой, как коршун.

Плечи под тонким шифоном цвета лепестков розы напряглись. Сейчас страх Аннабеты можно было почувствовать, как запах пионов в букете. Для Ронана он ощущался как что-то терпкое на самой границе обоняния – легкий, тщательно обернутый в самоуверенность и острую, пахнущую сталью и морозом злость. Если взять девушку за руку, кожа к коже, ловческое чутье развернется в полную силу: Ронан считает ее всю, не мысли, конечно, – такого он не умел, и никто не умел, – но чаяния и стремления – легко.

– Кристалл истины, миледи, – сказал он. – Снимите перчатку и кольца и положите на него руку. И назовите нам свое полное имя.

– Правую руку, милорд? – спросила она с мурлыкающей интонацией, словно флиртовала. Скрывала страх, как умела.

– Совершенно все равно, миледи, – мягко ответил Ронан и с легким поклоном отстранился.

Фройляйн Аннабета была похожа на свою госпожу не только внешне: лукавство и взрослый расчет прятались за маской хрупкой нежности. Но письмо точно написала не она.

Все шло куда лучше, чем Ронан рассчитывал. Аннабета и следующая за ней девушка, Грета, темноволосая красавица с оленьим взглядом, отвечали на вопросы ровно и четко. Кристалл под их пальцами оставался спокойным: не искрил, не обжигал кожу, не начинал светиться, выдавая сомнения или беспокойство. Если бы одна из них солгала, грани изменили бы цвет на красный. Но и Аннабета, и Грета не сказали ни слова лжи – по крайней мере, намеренной. И ничего плохого о сеньоре дель Розель они тоже не сказали: обе опасались ее, но не испытывали неприязни, тем более злобы.

– Фройляйн Глория держится отстраненно, – сказала Грета Бак. Она говорила медленно, потому что логресский, кажется, давался ей с трудом. – Я не знаю, что у нее на уме, господа, но я не слышала о ней ничего дурного. По крайней мере такого, что звучало бы правдиво.

– А неправдиво? – переспросил Ронан.

Перо в руке мистера Янга замерло. Грета задумалась.

– Некоторые фрейлины верят, что фройляйн Глория стригоя, – сказала она. – А значит, летает на помеле в полнолуние и пьет кровь младенцев.

– Кто так считает, фройляйн Бак?

– Я слышала это от Юстины, – не моргнув, выдала она другую девушку. – Она младше всех и верит в сказки, герр Макаллан. В этом нет преступления, только глупость.

Сказано это было беззлобно, но даже сквозь акцент Греты пробивалась колючая ирония.

Юстина оказалась четвертой в очереди. Ронан узнал ее – та самая маленькая злючка, которая следила за Глорией, когда они все вместе пили чай. Сейчас Юстина казалась искренне напуганной, и чутье Ронана потянулось к ней – проверять, не она ли написала донос.

Чутье говорило, что ее след где-то рядом.

Ронан осторожно подал знак Эдварду и Максимиллиану.

Макс отложил перо в сторону, на хрустальный валик, и размял руку.

– Сколько вам лет, фройляйн? – сухо спросил он, рассматривая девушку.

Та потупилась и ответила едко:

– Негоже спрашивать девицу о возрасте.

Голос был тоненьким, почти детским. И прическа – мелкие кудри, присобранные голубыми бантиками, – и платье с подолом чуть ниже колен, из-за которого Юстина еще больше напоминала фарфоровую пастушку, и маленький вздернутый нос – все наводило на мысль, что перед ними вдруг оказался ребенок.

– Буква закона требует от меня попросить присутствие опекуна, если мы имеем дело с несовершеннолетним, фройляйн Гримм, – так же сухо сказал Макс. – Кристалл перед вами распознает ложь. Положите на него руку и назовите свой возраст. Только снимите перчатку.

На ее лице отразилась злость – почти неприкрытая. Предыдущие девушки отлично скрывали свои чувства, но Юстина, кажется, не овладела этим искусством на должном уровне. Она с обиженным видом сняла перчатку и коснулась пальчиками кристалла, осторожно, словно боясь обжечься или дотронуться до чего-то противного.

– Я Юстина Гримм, – произнесла она совершенно четко. – Третья виконтесса Шейбон из Мировера. В возрасте семнадцати лет я примкнула к свите моей принцессы, Элизабеты Франциски Сесилии Мироверской, и через два года оказалась при дворе Логресса, после того как моя госпожа вышла замуж за принца-регента.

Кристалл остался прозрачным и холодным. Фройляйн Гримм посмотрела на мистера Янга с плохо скрываемым злым торжеством.

– Вполне доходчиво, виконтесса Шейбон, – сказал тот, не меняя тона, разве что голос звучал более устало, чем в начале их беседы с фрейлинами. – Значит, вы совершеннолетняя и звать опекуна нам не потребуется. В таком случае я считаю своим долгом напомнить вам, что ложь представителям Ордена ловцов считается преступлением против интересов общества, а в вашем случае – против интересов Короны. Будьте предельно честны перед святыми и перед лицом представителя Ордена, а главное – перед собой. – Он достал чистый лист бумаги с гербом Ордена и отдал Ронану, чтобы тот положил его перед Юстиной. – Если вы боитесь, что сказанное вами может навлечь беду на вас или ваших близких, у Ордена есть способ защитить вас. Также, пока мы не начали, фройляйн Гримм, напомню, что в случае, если вы что-то вспомните или решите донести до нас новую информацию после того, как мы закончим, вы сможете сделать это письменно. Но учитывайте, что Орден не принимает анонимные доносы и обвинительные письма.

Плотный лист бумаги и новое перо легли перед девушкой. Ронан придвинул поближе чернильницу.

– Что это? – спросила она и посмотрела на Ронана снизу вверх.

– Формальность, фройляйн Юстина, – заверил ее Ронан спокойным голосом, словно ловческое чутье сейчас не сходило с ума от близости нужного следа. – Просто напишите все то, что вы только что сказали. Ваше полное имя, возраст, титул. Чтобы в дальнейшем у нас не возникло недопонимания.

Алек Макаллан учил сына, что врать нехорошо и недостойно того, кто родился на землях Эйдина. Поэтому Ронан мысленно попросил прощения и у отца, и у Эйдина, и у тех богов, в которых верили у него на родине. А Юстина Гримм послушно, пусть и с некоторым раздражением, написала то, что он просил. Почерк у нее был хороший, каллиграфически четкий, похожий на работу печатного станка. Таким пишут, к примеру, имена на пригласительных карточках – сплошное искусство и никакой личности за ним. Для анонимных доносов тоже пригодится.

Ронан поймал взгляд Эдварда и кивнул.

Крысу они нашли.

Только вот прежде, чем сдавать ее в ласковые, но цепкие руки хозяйки, стоило понять, что именно произошло.

– Спасибо вам, мистер Макаллан, но дальше мы разберемся сами.

Улыбка принцессы была сладкой, как сахарный сироп.

Комната за камином оказалась маленькой и тесной, с одним узким окном, сверкающим мелкой сеткой стекол. Света проникало достаточно, а вот разглядеть что-либо внутри или снаружи было невозможно. Зато сквозь изнанку зеркала все было прекрасно видно: и розовую гостиную, и то, как мистер Янг проверяет бумаги и сортирует их, и серебряный поднос с шестью чашками из тонкого фарфора.

Одна из них так и осталась чистой.

– Ваше Высочество. – Ронан низко поклонился.

Элизабета была недовольна – это читалось в поджатых губах, в том, как она нервно дергала виноградины с веточки, лежащей рядом на столе, в том, как откидывала голову, – она не скрывала недовольство, наоборот, демонстрировала его Ронану. Недовольство, к счастью, было направлено не на него. Но он все равно радовался, что здесь, в этой полутайной комнате, предназначенной для слежки, оказался вместе с лордом Милле. И пока Эдвард не нервничал, пока он сиял спокойной солнечной улыбкой, Ронан тоже ничего не боялся.

По крайней мере, боялся не за себя.

– Позвольте вступиться за леди Гримм…

– Фройляйн, – поправила она мягко.

– За фройляйн Гримм. – Он снова поклонился. Ее Высочество милостиво кивнула, но глаза остались холодными, совсем не кукольными, с той пугающей взрослой силой в глубине. – Я подозреваю, Ваше Высочество, что она действовала не из желания навредить сеньоре дель Розель, а из страха перед ней. Возможно, и это мое предположение, а также, если позволите, мое ощущение как ловца, кто-то запугал фройляйн Гримм. Она суеверна. На этом могли сыграть.

Принцесса выслушала его внимательно, лишь один раз позволив иронии проступить на лице, – когда Ронан упомянул ловческое чутье.

– Вы подозреваете кого-то из моих девочек, герр Охотник? – спросила она.

Ронан переглянулся с Эдвардом. Тот помотал головой.

– Пожалуй, нет, Ваше Высочество. Мы с лордом Милле склонны считать, что за этим должен стоять кто-то, скажем, выше по возрасту или по статусу.

– А ваше чутье, герр Охотник? – Уголок губ принцессы дернулся вверх. На секунду. – Оно тоже подсказывает, что мою детку надоумил побыть крысой кто-то поумнее ее?

– И мое чутье, Ваше Высочество, и мой опыт. – Ронан заставил себя еще раз поклониться принцессе. – Позволите дать вам совет?

Элизабета посмотрела на него удивленно и медленно кивнула, отправив в рот еще одну виноградинку.

– Тот, кто ее надоумил, может чувствовать в сеньоре дель Розель конкурента. Просто решил устранить его чужими руками. Понаблюдайте за фройляйн Гримм, прежде чем наказывать ее. Может быть, она сама выведет вас к нужному человеку.

Лицо принцессы никак не изменилось.

– Знаете, герр Охотник, какие советы полезны? Те, которые повторяют очевидное, когда гнев или обида мешают нам это очевидное разглядеть, – сказала она ровно. – Благодарю вас. И за совет, и за милосердие, проявленное к Юстине. Хотя, на мой взгляд, трусость и спесь подобного не заслуживают.

Принцесса встала. Каблучки ее туфель стукнулись о паркет. Она злилась, эта злость витала в воздухе, похожая на запах далекой грозы.

Ронан очень не хотел, чтобы эта гроза вдруг обрушилась на его голову, но выяснить, куда делась еще одна девушка, шестая, чашка которой осталась нетронутой, было необходимо. Потому что на чаепитии, куда привела его Глория, девушек вокруг принцессы тоже было пять, а имя Жанетты Альбы сегодня несколько раз прозвучало.

Эдвард спас положение.

– Ваше Высочество, – мягко позвал он принцессу, поправлявшую оборки на юбке. Как самая обычная маленькая девочка, которая хочет выглядеть опрятно.

– Что, герр Милле? – Элизабета на него даже не посмотрела.

– А шестая фрейлина, – сказал Эдвард с той же солнечной улыбкой, с которой смотрел на своих сестер в саду. – Она заболела?

– Жанетта? – Элизабета Мироверская бросила на них рассеянный взгляд, и тут же ее глаза превратились в щелочки. – Да, герр Милле, Жанетта больна. Но она не сказала бы ни слова против моей стригои, герр Охотник, и не стала бы ей вредить ни при каких обстоятельствах. – Принцесса повернулась к Ронану. – Потому что только сеньора дель Розель способна унять ночные кошмары бедной девочки. Я позволила фройляйн Альбе сегодня не прийти. – Плечи принцессы дернулись, она будто вспомнила что-то неприятное и содрогнулась. Или пыталась показать им двоим, что произошла ерунда, ничего не значащее событие. – Вряд ли встреча с вами в подобных обстоятельствах улучшила бы ее самочувствие. У нее есть причина опасаться мужчин.

II. Розы

Глава 1

Пансион теперь казался Флоренс прошлой жизнью – совсем прошлой: словно там, в стенах бывшей монастырской школы, основанной самой святой Мартой для девочек из обедневших семей, в сумрачных дортуарах, в лекториях и комнатах для ремесел, всегда прохладных, будто древние камни всю зиму впитывали холод, жил кто-то другой. Другая Флоренс.

Прилежная ученица, честная и неспособная на подлость юная леди.

Та Флоренс была полна надежд: она верила, например, что однажды у нее будет теплая семья, такая, какой она помнила свою – до гибели отца и болезни матушки. Небогатая, но честная и полная любви. Что дядя Оливер, для которого Флоренс всегда была скорее обузой, чем родной племянницей, легко отпустит ее замуж за какого-нибудь хорошего парня, возможно – из младшего дворянства, если повезет. Но даже клерк или сельский пастор подошли бы. Или художник, хотя художника дядя бы точно не потерпел.

О лордах Флоренс даже не помышляла. О том, что она вдруг может стать из обузы чем-то вроде выгодного вложения, тоже.

Больше всего Флоренс удивляло то, как легко она все это приняла: и женихов, и то, что леди Кессиди, которая годами воспринимала племянницу мужа как кошку или фамильного призрака, иногда подающего признаки своей нежизни с чердака, вдруг превратилась если не в любящую тетушку, то почти в союзницу.

Или то, что в ее маленькой жизни вдруг стало так много людей, что она иногда не успевала запомнить их имена.

Или вот, например, сегодняшнее утро.

Останься она в пансионе – останься вообще этот пансион приличной школой, куда почтенные семьи Логресса не боятся отдавать дочерей! – сейчас, в конце июля, Флоренс бродила бы по полупустым комнатам и помогала бы строгим сестрам, остающимся на лето вместе с несколькими ученицами, сиротами или такими, как мисс Голдфинч, нежеланными племянницами и дочерьми, убирать сад. Он когда-то тоже принадлежал монастырю: святая Марта была сведуща в лекарственных растениях и, поговаривают, саму школу строила изначально, чтобы передать эти знания.

Но взгляды на женское обучение менялись. И жизнь тоже менялась, поэтому вместо того, чтобы подсчитывать связки розмарина, вывешенные на просушку, или переписывать для монахинь отчеты, или просто сидеть с книгами в пустой комнате для занятий, Флоренс выбирала ткань для бального платья в компании леди Кессиди и кузин.

Это было странное чувство.

Раньше для Флоренс никогда не шили платьев на заказ. Нет, дядя Оливер не поступал как злой опекун из дешевых книжек: Флоренс не доставались обноски, это было бы недостойно семейной чести Силберов! Ее платья и белье, перчатки, шляпки, чулки – все было добротное, новое, просто купленное в магазине готовой одежды. В хорошем магазине, где не зазорно одеться девушке из приличной, пусть и обедневшей семьи.

Впрочем, Флоренс, большую часть времени проводившая в форменных платьях пансиона (лен или шерсть неярких оттенков, простой силуэт и белые манжеты по праздникам), и не нуждалась в том обилии вещей, которое было, к примеру, у Дженни.

Сейчас Дженни, морща хорошенький носик, разглядывала большую папку с шелком всех оттенков, которые только можно было вообразить. Леди Кессиди сидела рядом, свежая, как майская роза, после «Пробуждающей утренней маски сестер Лавендер».

– Милая, посмотри на этот небесно-синий! – промурлыкала она.

Уголки губ при этом дернулись так, словно леди Кессиди отчаянно пыталась удержать улыбку.

Дженни закатила глаза.

– Я уже носила синий, бирюзовый, незабудковый и цвет майских небес, – пробурчала она. – Я хочу красное платье, матушка!

Матильда, которая сидела рядом и листала каталог перчаток, посмотрела на Дженни. В ее взгляде читалось удивление, что-то вроде «серьезно, сестрица?».

– Дженнифер Силбер, ты же прекрасно знаешь, что красный – это не девичий цвет. – Голос леди Кессиди стал строже.

Дженни яростно выдохнула, ее тонкие ноздри дернулись.

– Конечно, матушка, когда я выйду замуж, я смогу заказать себе столько красных платьев, сколько захочу! – Она захлопнула папку и отбросила в сторону, словно та была ядовитой или дурно пахла. – Я подумаю. Лучше помоги крошке Флоренс, а то она, кажется, сейчас упадет в обморок от счастья.

Дженни замолчала, откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди. Леди Кессиди обернулась к Флоренс и виновато улыбнулась.

Ситуация была неприятной, и Флоренс, улыбнувшись в ответ, протянула свою папку, раскрытую на странице, полной зелени.

– Я признательна за возможность выбрать материал, леди Кессиди, – сказала Флоренс мягко, пытаясь сгладить неловкость и самую малость побыть лучше кузины. – Если такое возможно, я бы хотела зеленое платье. Буду благодарна вам за помощь в выборе оттенка.

Дженни фыркнула, Матильда посмотрела на Флоренс почти с уважением, хотя на миг глаза ее подозрительно сощурились.

– Конечно, дорогая, уже иду. – Леди Кессиди встала со своего места. – Только попрошу принести нам еще чай и печенье!

Она вышла из гостиной, шелестя юбками. Флоренс тут же почувствовала на себе острый взгляд Дженни.

– Только посмотри на нее, Матильда, – сказала кузина язвительно. – Сиротка, которая двух слов никогда связать не могла, вдруг стала такой приторно вежливой! Притворяется паинькой!

– Я думаю, дорогая сестра, – ответила Матильда и распрямила плечи, – что тебе стоит быть повежливее с матушкой. А не вести себя как капризный ребенок, которому запретили есть слишком много сладкого.

На идеально белых, как сливки, щеках Дженни вспыхнули алые пятна. Она приоткрыла рот, но тут же захлопнула его, только шумно вздохнула и бросила на Флоренс еще один злой взгляд.

Матильда оставалась спокойной.

– Хороший выбор, – сказала она Флоренс. – Зеленый. Только подберите с матушкой оттенок понежнее, – посоветовала она вполне дружелюбно, но тут же позволила себе ехидство: – А то дорогая сестрица Дженнифер позеленеет сама, что кто-то вдруг посмеет быть ярче нее.

И она показала сестре язык. Дженни хмыкнула и отвернулась.

– А я, пожалуй, соглашусь на небесно-голубой, – пробормотала Матильда себе под нос. – Мне не принципиально.

Она достала из кармана маленькую книжицу и уткнулась в нее.

Когда леди Кессиди вернулась, все еще свежая, с влажными волосами у кромки лба и слишком блестящими глазами, ее встретило глубокое, полное тревоги молчание.

– Давай, дорогая. – Леди Кессиди присела поближе к Флоренс. – Показывай, что тебе приглянулось.

Флоренс выбрала матовый шелк фисташкового цвета и узкое белое кружево на отделку. А потом леди Кессиди заставила их съесть бранч и собраться в город, в торговые ряды, шумные и пестрящие тканями, украшениями, обувью, зонтиками, сумочками, дорогими безделушками и множеством услуг. От завивки волос с Чудесной фиксирующей помадой из лавки сестер Дольче (локоны продержатся до трех суток, если вы не попадете под дождь или не решите искупаться в фонтане) и подгонки купленной одежды по фигуре до срочного ремонта сломанных каблуков, разошедшихся швов, порванных подолов, разбитого сердца и раненой души. Последние два пункта обещали кондитерские, где за блестящими стеклянными витринами прятались нежные пирожные, похожие на облака или живые цветы.

У Флоренс закружилась голова почти сразу, как они с леди Кессиди и кузинами вышли из кареты. В простом светлом платье, одном из тех, которые были у нее на лето, в соломенной шляпке, украшенной лишь розоватой лентой, Флоренс чувствовала себя случайным гостем, по ошибке попавшим на маскарад в сказочном дворце. Глаза разбегались от обилия красок и вывесок, со всех сторон раздавались смех, зазывающие крики торговцев сладостями, фруктами и засахаренными орехами, лимонадом и прохладным чаем, кто-то задорно торговался, кто-то пытался ругаться, а на углу на маленькой сцене играл самый настоящий оркестр.

– Пойдем скорее, не отставай! – ворчливо шепнула Матильда ей на ухо и схватила за запястье.

Флоренс мотнула головой и постаралась сосредоточиться на том, чтобы не отстать от семьи.

Наверное, кучер мог бы остановиться ближе к той лавке, где леди Кессиди предпочитала покупать перчатки, туфли и свои любимые баночки с чудодейственными кремами, но торговый квартал был пешеходным. Поэтому им пришлось идти, осторожно лавируя в толпе.

Флоренс покрепче перехватила руку Матильды, понимая, что если вдруг отстанет, то и правда рискует потеряться: прежде у нее не было ни шанса, ни повода побывать здесь. Она только слышала от кузин и от девочек в пансионе, как приятно пройтись по лавкам, а потом засесть в одной из кондитерских за чашкой чая с каким-нибудь воздушным десертом из тех, которые, по словам торговцев, ничуть не вредят талии.

А еще, хотя сюда и пускали не всех и констебли следили, не мелькнет ли в толпе неопрятно одетая дама или мальчика-бедняк, продающий газеты, сомнительные личности все же могли попасться. У Флоренс, конечно, не было кошелька, который мог вытащить карманник, но все равно она немного боялась.

– Между нами, Флоренс, – снова шепнула Матильда, которая взяла кузину под локоть и подстроилась под ее шаг. – Это правда, что Эдвард Милле прислал нам приглашения из-за тебя?

Флоренс посмотрела на нее и чуть не споткнулась на ровном месте.

Матильда, любимая дочь дяди Оливера, допущенная к его серьезным взрослым делам и в кабинет, вполне могла сунуть нос в переписку. Но признаваться ей не хотелось: что-то подсказывало Флоренс, что восторженный честный ответ может вызвать совсем не ту реакцию, которой хотелось.

– Я не думаю, что он сделал это, потому что провел пару часов по соседству со мной за ужином, – сказала она. – Может быть, у него с дядюшкой есть какие-то дела…

– Семья Милле никогда не была нашими друзьями, – пробормотала Матильда, поглядывая вперед, где в нескольких шагах шли Дженни и леди Кессиди и тоже о чем-то переговаривались. – А приглашение на день рождения Клары – жест больше дружеский, нежели официальный. Официально лорд Милле мог бы выпить с папой в клубе. Но он прислал нам приглашения на скромный семейный праздник, который вдруг стал скромным семейным балом. После того как он не просто посидел с тобой рядом, а стал причиной некоторых… неприятностей.

Флоренс едва не вздрогнула.

– Беседа правда свернула немного не в ту сторону, дорогая кузина, но…

– Кстати, а умеешь ли ты танцевать? – перевела вдруг тему Матильда.

Голос ее звучал уже не заговорщически, а весьма бодро, даже Дженни обернулась и бросила на них удивленный взгляд поверх плеча.

– Вполне, хотя признаюсь честно: мне недостает практики. – Флоренс улыбнулась.

– Значит, стены подпирать не будешь, – хмыкнула Матильда и добавила: – Я тут долго думала и поняла, что как-то слишком плохо знаю свою маленькую кузину. Чем ты занималась в этом пансионе, чем жила? – Она вздохнула. – Упущение с моей стороны, не правда ли?

Флоренс растерянно промолчала, не зная, что ответить.

А потом они пришли в лавку: слуга в форменном костюме любезно открыл перед ними витражную дверь и забрал у леди Кессиди и девушек зонтики от солнца и шляпки. Внутри было прохладно, пахло цветами и журчал фонтанчик с мраморной чашей и фигурой нимфы. Ее оплетал живой зеленый плющ, как платье, прикрывающее наготу.

Женщина, которая вышла им навстречу, могла бы посоревноваться в красоте с какой-нибудь нимфой. Она присела в книксене, придерживая пальцами юбку бледно-желтого платья, и сказала, выпрямившись и сложив руки на поясе:

– Очень рада, что вы почтили визитом этот дом, леди Кессиди. И привели сюда своих дочерей и… – Она посмотрела на Флоренс и вопросительно приподняла брови.

Улыбалась дама при этом так, словно у нее свело скулы. А еще Флоренс заметила, что ее веки блестят, будто покрыты тонким слоем слюды.

– Племянницу мужа, – сказала леди Кессиди, – мисс Флоренс Голдфинч. Нам с мисс Голдфинч понадобятся услуги мисс Голдилокс, пока мои дочери пьют чай и выбирают дорогие безделушки. Список я присылала.

– Будет исполнено, моя госпожа. – Дама поклонилась все с той же улыбкой и обернулась к Матильде и Дженни. – Пройдемте, юные леди, мне есть чем вас заинтересовать!

Флоренс посмотрела на леди Кессиди. Она совершенно потерялась здесь, в месте прекрасном, как сады небесные на фресках в монастыре, но полном роскоши, как дворцы в сказках. Леди Кессиди стояла с видом королевы, ждущей, когда свита начнет выполнять ее приказ.

– Пока мы ехали, я подумала, что нужно сделать что-нибудь с твоими волосами, дорогая, – сказала леди Кессиди ласково. – И решить еще пару вопросов. Пойдем, это за нами.

И они пошли в глубину этого странного дома вслед за слугой – по застекленной галерее, с одной стороны которой сквозь неровные толстые стеклышки смутно виднелись шумные улицы, затем наверх по широкой белой лестнице с зеленым ковром. Там, за дверьми, украшенными золотыми узорами, была маленькая круглая комната, полная яркого солнечного света.

Огромное арочное окно выходило во внутренний дворик – никакой толпы и суеты, только зеленый клочок земли, засаженный розовыми кустами, соседняя крыша и ясное бледно-голубое небо. Вдоль белоснежных стен высились комоды и полочки, заставленные болванками – искусственными головами. Их украшали парики и фантазийные уборы: обручи с цветами и лентами, крошечными шляпками или чучелками птичек; диадемы из тонкой проволоки; кружевные повязки. А еще всюду виднелись баночки и бутылки из темного стекла, от которых пахло, как в аптеке.

На стенах висели зеркала – овальные, квадратные, даже в форме полумесяцев, в тонких, почти незаметных металлических оправах. Напротив одного из зеркал, высокого, в человеческий рост, стояло удобное кресло с низкой спинкой.

Когда леди Кессиди и Флоренс переступили порог, звякнул колокольчик. Почти тут же открылась неприметная, спрятанная за зеркалом дверь в стене, и в комнату вошла еще одна дама. Молодая, в том возрасте, когда у хороших жен появляется первый ребенок и они теряют девичью гибкость, обретая теплую, уверенную степенность движений.

– Мисс Голдилокс, я привел к вам леди Кессиди Силбер и мисс Голдфинч, – сказал слуга и с поклоном оставил их.

Мисс Голдилокс поставила фарфоровую чашку на край комода и посмотрела на Флоренс долгим изучающим взглядом. А Флоренс посмотрела на нее.

Дама была невысокой и состояла из мягких овалов: покатые плечи, округлые бедра, талия совсем не тонкая, но подчеркнутая поясом так умело, что фигура все равно казалась изящной. И двигалась мисс Голдилокс изящно, и руки ее, чуть пухлые, заканчивались маленькими кистями с длинными пальцами. А еще у нее были золотые волосы – толстая длинная коса, перекинутая на грудь, с вплетенной в нее зеленой, в тон платью, лентой.

– Что-то подсказывает мне, леди Кессиди, что не вам нужны мои услуги, – произнесла мисс Голдилокс.

– Все верно, дорогая, – улыбнулась леди Кессиди и царственно прошла к низкой бархатной софе в углу. – Я принесла вам алмаз, который нуждается в огранке. Мисс Флоренс Голдфинч – племянница моего мужа.

Флоренс почувствовала себя породистой лошадкой, которую со всех сторон обходит внимательная, хваткая покупательница, знающая цену и себе, и лошадям. Мисс Голдилокс действительно обошла ее со всех сторон, разглядывая совершенно бесцеремонно, но, к счастью, не прикасаясь.

– Если вам хочется услышать мое мнение, леди Кессиди, то я бы оставила этот алмаз таким, как есть, – сказала она деловито. – Прекрасные волосы, чистая кожа, я не вижу ни искаженных потоков, ни старых шрамов. – Она нахмурилась, застыв прямо перед Флоренс и вглядевшись ей в лицо. Флоренс смущенно потупилась. – Может быть… может быть, немного закрепощенности, которую легко спутать с девичьей скромностью, но это поправимое дело. Желаете чаю, мисс Голдфинч?

Флоренс вздрогнула от неожиданности.

– Д-да… – выдохнула она.

– Ромашка? Чабрец? Гибискус и розовые лепестки? – бодро уточнила мисс Голдилокс. – Или имбирь с медом?

Она все еще стояла так близко, что можно было заметить и бутылочно-зеленый цвет ее глаз, и крошечный шрамик над правой бровью.

– А можно лимонный с мятой? – осмелилась попросить Флоренс, и мисс Голдилокс звонко рассмеялась.

– Безусловно, дорогая, все можно! – Она подтолкнула Флоренс к креслу напротив зеркала. – Сейчас прикажу все принести, а вы пока присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. Раз попали в мои цепкие руки, не отпущу вас отсюда такой, как прежде.

Она снова скрылась в потайной комнате, а Флоренс удивленно посмотрела на леди Кессиди. Та листала какой-то каталог.

– Что такое, дорогая? – Леди Кессиди подняла взгляд. – Не бойся, это не цирюльник, и твоим прекрасным локонам угрожает разве что цветочное масло. Ах, да, – она перелистнула страницу, – и еще выведем тебе веснушки.

– Она колдунья? – спросила Флоренс шепотом.

Леди Кессиди приподняла брови и кривовато усмехнулась.

– Сложно сказать наверняка, Флоренс, ведь что есть колдовство в нашем мире? Но мисс Голдилокс определенно умеет что-то такое, чего не умеет врач моего мужа. Разглаживать морщины, снимать усталость, заставлять волосы виться, а глаза – блестеть. Что это – наука или магия? – Она посмотрела на Флоренс и еще раз усмехнулась. – Мне не так уж важно, пока оно действует.

Флоренс подумала, что леди Кессиди и правда выглядит куда моложе и свежее, чем другие женщины в ее возрасте. Правда, эти «другие» в мире самой Флоренс были или сестрами обители, или теми, кто в эту обитель приходил, ища защиты и помощи. Пожалуй, ни волшебных кремов для лица, ни компрессов для глаз, ни услуг мисс Голдилокс никто из них себе позволить не мог.

– Но зачем здесь я? – спросила она. Во рту почему-то пересохло.

– Затем, что лучшей партии, чем Эдвард Милле, у тебя не будет, дорогая, – сказала леди Кессиди таким тоном, словно Флоренс спросила, зачем брать зонтик и надевать шляпку, когда на улице вовсю печет яркое июльское солнце. – И если я могу помочь тебе очаровать его, я сделаю все, что в моих силах. Так что расслабься, – она тряхнула каталог, расправляя странички, – и думай о том, какой красавицей ты выйдешь отсюда.

Мисс Голдилокс не сделала ничего особенного.

Она подровняла волосы Флоренс маленькими серебряными ножницами и нанесла на них ароматное масло – смесь цветов и трав, легкий, нежный запах, который Флоренс с радостью носила бы каждый день.

Маленькие изящные руки мисс Голдилокс были умелыми и ловкими, а их прикосновения сделали голову легкой и пустой, как после хорошего, долгого сна, когда тебе снится, что ты летаешь.

Она расчесала волосы Флоренс щеткой, каждую прядь по несколько раз, пока они не легли мягкими, ровными локонами, хотя сами по себе вились лишь чуточку, особенно во время дождя или в туманные, влажные дни.

– Хватит надолго, мисс Голдфинч, – пообещала мисс Голдилокс и указала Флоренс на фарфоровую миску и кувшин, которые только что принесла служанка. – Займемся вашим лицом.

Сидеть с мокрым полотенцем на лице было не очень приятно, а когда мисс Голдилокс стирала с кожи Флоренс остатки воды, пахнущей чем-то горьковатым, как травяная микстура, стало стыдно. Будто она запачкалась, и ей, как маленькой, стирают с лица размазанный пудинг.

Леди Кессиди к тому моменту, к счастью, вышла из комнаты проверить дочерей.

– Можно я сама? – попросила Флоренс.

Мисс Голдилокс отстранилась, убрала руку с салфеткой от ее подбородка и ласково сказала:

– Потерпите, мисс Голдфинч. Понимаю, неприятно чувствовать себя беспомощной, но таковы правила. Вот и всё. – Она смахнула с кончика носа Флоренс капельку воды. – Посидите и отдохните, осталось чуть-чуть.

Она подошла к окну и открыла треугольную форточку – в комнату тут же ворвались свежий ветер и запахи согретого солнцем сада.

– А что было в этой воде? – спросила Флоренс.

Кожу немного щипало, очень хотелось дотронуться до нее, но было страшно сделать что-то не так и все испортить.

– Травы и немного тайных знаний, – ответила мисс Голдилокс лукаво. – Ваша уважаемая тетушка приводила ко мне свою старшую дочь, Матильду, кажется. Взросление далось ей нелегко.

Флоренс хотела возразить – леди Кессиди была для нее не родной тетушкой и, пожалуй, обиделась бы, назови ее Флоренс так, но мысль перескочила на другое: Матильда и правда сталкивалась с проблемами, обычными для девушек в тринадцать-четырнадцать. Флоренс помнила, как приезжала летом в дом дяди на несколько недель, и все это время Матильда старалась не выходить из комнаты, а на прогулки надевала шляпу со смешной вуалью якобы от солнца. На самом деле на подбородке и щеках кузины краснели мелкие прыщики, ужасно болезненные – это Флоренс успела подслушать.

Ей самой очень повезло.

– У вас нет таких проблем, мисс Голдфинч, но ваши волосы – знак, что кожа у вас тонкая и нежная, а еще на ней могут появиться веснушки. – Мисс Голдилокс взяла что-то с полки и подошла ближе. – А мы сделаем так, что, даже если вам вдруг волей случая придется провести под солнышком пару часов, ваше лицо останется белым, каким оно и должно быть. Прикройте глаза и постарайтесь не чихать.

Флоренс послушно зажмурилась. Ее лба и носа коснулась кисточка, жестковатая и потому щекотная. Пахло пудрой и все теми же травами.

– Я дам вашей тетушке еще кое-что. Когда будете принимать ванну, мисс Голдфинч, добавите это в воду. – Кисточка прошлась по щекам. – Точно такой же порошок, только концентрация… тайных знаний выше. Всё, открывайте глазки. Вас проводят к кузинам, они как раз вовсю обсуждают лорда Эдварда Милле, и я, признаюсь, не могу их осудить.

Она помогла Флоренс, которая пригрелась в кресле, встать.

– Месяца через три приходите снова. – Мисс Голдилокс сняла с одной из болванок ленту нежно-желтого цвета, отделанную кружевом. – А это на удачу. Ах, да, Флоренс… – Ее голос стал тише, а голова склонилась, как у заговорщика, который собирается передать опасную тайну: – Постарайтесь не беспокоиться по пустякам. Кому-то вроде вас душевное равновесие будет не лишним.

Она улыбнулась, явно сказав все, что хотела сказать, а потом на пороге между колонн появилась леди Кессиди, и Флоренс пришлось идти с ней.

Желтую ленту она свернула и убрала в карман.

Кучер ждал их под раскидистым дубом, через дорогу от границы торгового квартала. Рядом журчала вода в трехъярусном фонтане, на краю которого сидели воркующие голуби и мелкие городские птички.

– Погода чудесная, – сказала леди Кессиди, когда они все устроились в коляске.

Лицо Дженни приобрело такое выражение, словно матушка заставила ее залпом выпить стакан лимонного сока.

– Я бы хотела немного покружить по городу. – Леди Кессиди поправила шляпку и развернула веер. – Джеймс, можем ли мы позволить себе маленькое приключение?

Кучер, которому в темном костюме было жарковато, вытер пот со лба.

– Почему бы и нет, миледи, – ответил он. – Отвезти вас в парк принцессы Люсиль?

– Нет, пожалуй, этот парк я и так вижу слишком часто. Я соскучилась по самому городу.

– Большой город, миледи, иногда тесноват…

– Джеймс, – в голосе леди Кессиди послышался добрый укор, – я верю, что ты найдешь для нас красивые виды и пустые улицы.

Джеймс усмехнулся и поправил шляпу.

– Попробуем, миледи. Попробуем.

Коляска Силберов, дорогая, с открытым верхом, с наложенными чарами баланса, которые делали ход мягким, а поездки комфортными, – тоже заслуга леди Кессиди, которая регулярно оплачивала эти чары, – тронулась с места. Флоренс, сидевшая спиной к кучеру, смотрела, как отдаляется фонтан вместе с птицами и статуями вокруг, и сжимала в кармане желтую ленту.

Чувствовала она себя странно, особенно когда леди Кессиди смотрела на нее: во взгляде мелькало и беспокойство, и удовлетворение, она будто пыталась понять, нравятся ли ей еле заметные изменения во Флоренс. Флоренс и сама не могла понять, изменилось ли в ней что-то, а если да, то как к этому относиться. Но запах трав сменился запахом розовой воды, а еще почему-то казалось, что солнце сегодня сияет как-то по-особенному. И мир стал ярче, словно прошел дождь и смыл всю пыль.

Город жил своей жизнью, а Джеймс действительно находил улицы, где не приходилось ни стоять в ожидании, пока проедут другие кареты и повозки, ни лавировать между прохожими, рискуя случайно кого-то задеть.

Они проехали мимо парка принцессы Люсиль, мимо аллеи с давно отцветшей сиренью, покружили рядом с храмовой площадью – здесь остановились купить лимонад и свежие ягоды, которые захотела Дженни.

Для Флоренс, знания которой о столице ограничивались путешествиями от дядюшкиного дома до обители, какого-нибудь парка, набережной или чужого особняка, Августа была совершенно новым миром. Гринхилл, район, где жили Силберы, принадлежал богачам: особняки и парки, широкие улицы, фонтаны и аллеи для прогулок. Это было безопасное место, тихое, респектабельное и роскошное. Светлое и цветущее. И очень, очень прогрессивное, каждое новшество жители Гринхилла пробовали первыми: например, аллеи давно освещали яркие фонари, не дающие копоти, потому что внутри у них горел холодный магический огонь.

Площадь же у храма Великого Павла, верховного святого, почитаемого в Логрессе, была серой и древней – самым старым местом в городе, как сказала Матильда, когда заметила, что Флоренс стоит, задрав голову, и смотрит на огромное витражное окно-розу. Синие, красные, желтые, фиолетовые кусочки цветного стекла сияли на ярком солнце.

– А внутри еще краше… – заметила Матильда как бы между делом. – Цветные отблески на сером камне.

Сейчас храм молчал, двери его были прикрыты, но на ступенях лежали нежные белые и розовые лепестки, оставшиеся после чьей-то свадьбы.

– А мы можем войти туда? – спросила Флоренс.

Кузина покачала головой.

– Только свадьбы, похороны и богослужения по большим праздникам, – сказала она. – Для жертвователей храма. Видишь, здесь даже нищих нет, хотя совет Логресса разрешил просить милостыню у храмов. Пойдем, матушка хочет к реке!

Флоренс бросила последний взгляд на зачаровавший ее витраж и позволила Матильде увести себя к коляске.

По дороге к реке нужно было пересечь площадь Адмирала Тернера, по словам Матильды, красивую и величественную, но Джеймс остановился.

– Что-то случилось? – спросила леди Кессиди.

На ее лице мелькнуло беспокойство.

– Ничего, миледи, – ответил Джеймс. – Думаю, как бы лучше объехать толпу.

Никакой толпы рядом они не видели и не слышали. По узким тротуарам деловито шагала публика, в основном одетые в серое клерки и настороженные полисмены. Но Джеймс махнул хлыстом куда-то в сторону площади.

– Я слышал, пока ждал вас, миледи, что сегодня принимают какой-то закон и под статуей Доброго Уилли будет шумно, – сказал он, обернувшись. – Не при леди говорить, но эти свободолюбицы, вы понимаете, о ком я, задумали облить ступени Сената красной краской. Через площадь было бы ближе, но не хотелось бы попасть в капкан. Видите, сколько полицейских?

Полицейских, на взгляд Флоренс, было и правда много, но кто знает эти городские улицы, может, тут так и должно быть?

Леди Кессиди осмотрелась, поджала губы и кивнула.

– Делай, как считаешь правильным, Джеймс, – сказала она.

Они обогнули площадь, хотя для этого и пришлось выехать на широкую оживленную улицу – Дженни демонстративно приложила кружевной платок к носу. Флоренс сидела, вжав голову в плечи и вцепившись в обитое светлой кожей сиденье, потому что здесь, посреди бушующего потока карет, колясок, снующих между ними мальчишек с газетами и прохожих, рискующих жизнью, чтобы пересечь дорогу, ей тоже стало дурно. И совсем не из-за запахов, хотя они, конечно, приятными не были.

Просто вокруг было слишком много всего.

Флоренс заставила себя глубоко дышать и прикрыла глаза. Рука нырнула в карман. Конечно, флакона с пилюлями там не нашлось, но прикосновение к шелковой ленте, подарку мисс Голдилокс, почему-то подействовало. Стало спокойнее. И в воздухе снова зазвучал аромат трав и розовой воды, а не пота, лошадей и дорожной пыли.

Когда Флоренс осмелилась приоткрыть глаза, карета как раз проезжала мимо площади, широкой, окруженной величественными зданиями: Сенат, Верховный Суд Логресса, Палата Министерства финансов, Центральная Биржа с высокими колоннами и монументом святого Александра, покровительствующего справедливой торговле.

У шестиугольного постамента со статуей адмирала Тернера, изображенного молодым красавцем в треуголке, собралась пестрая толпа женщин; некоторые держали развернутые плакаты. Флоренс попыталась вглядеться в надписи, но перед глазами рябило – и она не смогла ничего разобрать.

– Как же душно здесь, – проворчала леди Кессиди, обмахиваясь веером. – Дженни, милая, у тебя нет с собой флакона с солью? Кажется, Флоренс дурно.

Дженни нехотя достала из сумочки синюю бутылочку и протянула матери.

– Конечно, – сказала она со сдержанным ехидством. – Ничего не жалко для дорогой кузины.

Ресторан с окнами, выходящими на площадь Адмирала Тернера, был дорогим – настолько, что по своей воле Ронан бы в него не пришел. Он, конечно, не бедствовал, но отдавать за ужин деньги, которые обеспечили бы ему целую сытую неделю, считал глупым расточительством.

Здесь были высокие окна, по краям украшенные цветочными витражами, мраморные колонны и пол, живые цветы в глиняных кадках и даже искусственный пруд с пятнистыми карпами. Из магических ламп лился мягкий свет: теплый, оранжевый, обрамленный белым кружевом абажуров. Гостей оказалось очень, очень мало: такие заведения заполнялись ближе к вечеру, днем сюда заглядывали разве что перебравшие накануне сыновья почтенных семейств да такие, как Ронан Макаллан, получивший с утра записку.

Почему сеньора дель Розель назначила встречу здесь, Ронан не знал. Это казалось по меньшей мере странным: «Мраморный дворец» не слишком подходил для деловых бесед. Но он пришел, опоздав почти на четверть часа. Строгий распорядитель зала встретил его с таким выражением лица, что Ронану очень захотелось вернуться сюда в компании Эдварда Милле.

– Меня ждет сеньора дель Розель, – сообщил он спокойно.

На лице распорядителя тут же расплылась вежливая улыбка.

– Конечно, сэр, – сказал он льстиво. – Я провожу вас.

Глория ждала его в одном из полузакрытых кабинетов с окном, выходящим на площадь. Среди сияющей белизны мрамора и блеска серебра ее черное платье казалось еще более траурным. Сама же Глория была на удивление бодра и приветлива. Перед ней стояла чашечка с горячим шоколадом.

Эйдинский мальчишка в Ронане очень хотел утащить маленькую серебряную ложку, которая лежала на блюдце, шутки ради, чтобы отомстить льстивому распорядителю, но этот поступок, конечно, был недостоин взрослого мужчины.

– Принесите мистеру Макаллану крепкий кофе и медовое печенье, – приказала Глория и добавила, когда распорядитель, быстро поклонившись, исчез: – Очень рада видеть вас, Ронан. Присаживайтесь.

– Я могу сам выбрать то, что хочу, сеньора дель Розель, – сказал Ронан. Стул был удобным, как кресло, скатерть – плотной, белоснежной, с узором серебряных нитей.

Глория улыбнулась:

– Будем считать, что я угощаю вас достойнейшим, что есть здесь, в благодарность за вашу помощь. Неоценимую. Кофе здесь лучший во всем городе, поверьте. – Она поднесла свою чашку к губам. – И шоколад один из лучших. Почти как моя матушка делала.

Ронан смотрел на нее, улыбаясь, и ждал, когда сеньора дель Розель прекратит эту отвлекающую болтовню и перейдет к делу.

– Господин Артзен, врач моей принцессы, очень ее разочаровал, – сказала наконец Глория.

Ронан кивнул, стараясь придать своему лицу выражение сочувствия.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. – Ее губы изогнулись в искренне печальной улыбке. – Я многому у него научилась и хотела бы научиться еще большему. Но иногда мужское честолюбие мешает честному партнерству. Ее Высочество не хотела бы выносить это за пределы своих покоев, так что для всех прочих герр Артзен просто отправился в продолжительный отпуск назад, в Мировер. Тем более фройляйн Юстина Гримм тоже захотела домой, родители нашли ей хорошую партию. Вот такие новости, мистер Макаллан.

Ронан кивнул. Значит, он оказался прав, предположив, что за доносом Юстины стоял кто-то более взрослый и опытный. И принцесса Элизабета сообщила об этом тем способом, который сочла уместным.

Глория не выглядела расстроенной, скорее усталой, но Ронану почему-то казалось, что предательство этого человека, ментора и начальника, заставило ее грустить.

– Ее Высочество будет искать нового личного врача? – спросил он приглушенно.

Глория пожала плечами.

– Думает пригласить кого-то из Мировера. Но может и передумать. Моя госпожа очень ценит вашу помощь, мистер Макаллан, – она усмехнулась, – но пока не решила, как вас отблагодарить. К слову, Орден ловцов связался со мной.

– Приглашают лично прийти в наше логово?

– Именно. – Глория улыбнулась официанту, который поставил на стол поднос с серебряным кофейником, двумя тонкими фарфоровыми чашками и хрустальной вазочкой с печеньем. – Принесите мне апельсиновое суфле, будьте добры. И оставьте нас. – Она посмотрела на Ронана, когда они снова остались одни, отгороженные от остального зала деревянными панелями и лимонным деревом в кадке. – Так вот. Мне нужно быть готовой к чему-то… особенному?

– Нет. – Ронан покачал головой. – Это формальность. Разве что, сеньора дель Розель, вы что-то умело от меня скрыли. А я очень сомневаюсь в этом.

– Звучит самоуверенно, – заметила она.

– Я хороший ловец, сеньора, и разглядел бы злонамеренность в вас, если бы она была. Но вы вполне чисты. И честны. – Ронан налил себе кофе и сделал глоток. И правда превосходно. – Внутреннюю честность, если вам интересно, очень хорошо видно.

Она посмотрела на него иначе – заинтересованно и лукаво – и, совершенно против правил этикета поставив локоть на стол, подперла ладонью подбородок. Ронан мог бы подумать, что с ним флиртуют, но во взгляде сеньоры дель Розель интерес был совсем иного рода. Не кокетки, завлекающей мужчину в сеть, а исследовательницы.

– Если я попрошу вас рассказать, как работает ловческое чутье, вы откажете мне, мистер Макаллан? – спросила она прямо.

– Это не государственная тайна, сеньора, – ответил Ронан. – Хотя рассказать будет… сложно. Не все проявления магии можно выразить формулой или вписать в механическую схему.

– Но вы постарайтесь.

Ронан ненадолго задумался. Взгляд зацепился за толпу на площади: вокруг статуи Уилли Тернера собиралась люди. Женщины – это стало понятно, когда Ронан пригляделся. Некоторые держали транспаранты и свернутые полотна. Веяло от толпы злой решимостью и неприязнью. Ронан вздрогнул и заставил себя перевести внимание на собеседницу.

– Я бы сказал, что это похоже на еще одно чувство, – начал он. – Как интуиция, о существовании которой ученые спорят с мистиками. Ловцы видят чуть больше связей в мире: например, связь между созданием и создателем или между совершенным действием и чьим-то намерением его совершить.

– То есть вы сродни медиумам или ясновидящим? – уточнила Глория.

Ронан покачал головой и усмехнулся:

– Нет, сеньора. Мы скорее как гончие псы, которых выдрессировали брать нужный след или искать добычу в непролазных зарослях. Видим переплетение связей и направление намерения. Если бы вы желали причинить колдовством боль, зло или горе, я бы выследил вас и заставил отвечать перед судом по Закону «О непричинении вреда магией». – Он отпил еще кофе и все-таки взял печенье из вазочки. Голод брал свое. – Мой скромный дар развивали в этом направлении. На большее его не хватило бы.

Глория задумалась.

– Я не буду спрашивать вас, почему вы стали ловцом, – сказала она и нахмурилась. – Но с таким даром можно было бы раскрывать преступления…

– Не связанные с проявлением магии? – догадался Ронан. – Без сомнения. Иногда нас зовут на помощь, да, под видом консультации: например, нет ли на ограбленном доме отпечатка злого колдовства. Но у Ордена есть Кодекс, и он запрещает нам применять дар там, где нет покушения на порядок через магическое воздействие.

Глория заинтересованно наклонила голову набок.

– Не то чтобы это было совсем нельзя, – пояснил Ронан. – Но нас не очень много, сеньора, и поверьте – без дела ни один ловец не сидит. Использовать нас там, где без этого можно обойтись, было бы чем-то вроде расточительства. Хотя, возможно, многое сделало бы проще.

Глория отстранилась. Уголки ее губ почему-то печально опустились.

– Хотели попросить меня об услуге? – спросил Ронан.

– Нет, мистер Макаллан, – ответила она. – Лишь сожалею о том, что мир наш несправедлив и несовершенен.

Официант поставил перед ней овальную фарфоровую тарелку с ярко-оранжевым суфле, украшенным засахаренными лепестками цветов.

– Увы, сеньора дель Розель, нам остается лишь смириться с этим и делать все, что в наших силах, чтобы сохранить баланс. – Он кивнул в сторону окна. – Сегодня на площади будет неспокойно как раз поэтому.

– Борьба за права, я слышала. – Глория ковырнула десерт маленькой серебряной вилкой. – Протест против Закона о наследовании. Не всем нравится, что в Логрессе женщины пока наследуют вдовью долю.

– Или могут быть прямо указаны в завещании. И дочь получает личное имущество матери, если она единственное дитя. В Эйдине у женщин прав больше, – проворчал он. – И их никто не оспаривает.

– Эдвард говорил, что этот закон не примут, – сказала Глория как бы между делом и жестом попросила Ронана налить ей кофе тоже.

– Эдвард? – Он взял кофейник за ручку.

– Он мой друг, так же как ваш, – ответила Глория с улыбкой. – К слову, мистер Макаллан, не будете ли вы так добры и не проводите ли меня до экипажа? Боюсь, на площади может стать небезопасно для случайной прохожей.

Глава 2

Июль подходил к концу. В доме лорда Силбера ближе к вечеру все чаще подавали горячий шоколад вместо лимонада. В саду и парках цвели поздние розы, у воды становилось прохладно, а не свежо, и на очередной пикник Флоренс взяла легкую, как паутинка, шаль, подарок из пансиона.

Цвет у нее был желтый, солнечный, как у лепестков бархатцев, и Флоренс очень ее любила – и за тепло на плечах, и за то, что шаль сохранила воспоминания обо всем лучшем, что осталось в прошлом. В настоящем хорошего тоже было много, но Флоренс чувствовала тревогу. Дядя не говорил с ней наедине с того раза, когда показал письма, но Флоренс часто ловила его взгляд. Не злой и не добрый, просто внимательный – похожим дядя просматривал утренние газеты или важные письма.

Флоренс боялась его подвести и оказаться вдруг чем-то вроде неправильной инвестиции, на которую сделали слишком большую ставку.

В книгах, которые иногда подкидывал ей кузен Бенджи, героини бунтовали против правил. Флоренс за это лето сделала вывод, что бунт хорош только для романов, в жизни у нее не хватило бы духу вылезти ночью через окно и отправиться в морское путешествие, лишь бы избежать навязанного замужества. Тем более кузен сам посмеивался над этими книгами.

– В этих фантазиях нет места ни морской болезни, ни изнуряющей жаре, ни другим вещам, о которых люди предпочитают не думать, – сказал он как-то. – Но, конечно, нет ничего дурного в том, чтобы читать их. Даже если почтенные господа вроде мистера Мильчина ворчат в своих заметках о сомнительном влиянии дешевых приключений и ужасов.

Флоренс не знала никакого мистера Мильчина, а леди Кессиди к чтению дочерей и условной племянницы относилась снисходительно. Главное, чтобы не портили глаза, читая в полумраке, и не усердствовали, рискуя заработать сутулость и отеки. Чем книга была тоньше, а обложка симпатичнее, считала леди Кессиди, тем лучше, а уж что там, под этой обложкой, если она сама по себе приличная, не так важно.

Поэтому Матильда прятала экономические трактаты, напечатанные мелким шрифтом, в яркие тканевые переплеты сказочных повестей.

Сегодня, правда, она не взяла с собой книги: шел сезон цветения какого-то особого сорта астр, и Матильда надеялась зарисовать цветы, а если получится, сорвать парочку для гербария. Поэтому в парке она быстро куда-то исчезла вместе с одной из близняшек, Дейзи, и леди Кессиди изредка оглядывалась, проверяя, маячит ли нежно-голубая шляпка старшей дочери где-нибудь рядом.

– Мисс Голдфинч?

Флоренс обернулась, не сразу узнав голос. Темная фигура, загородившая солнце, сдвинулась и оказалась лордом Дугласом.

Привычное самодовольство, которым он лучился, куда-то исчезло, молодой человек выглядел скорее сконфуженным и виноватым, поэтому Флоренс, тоже смущенная, сдвинулась вбок, освобождая место на подушках рядом с собой. Ничего неприличного в разговоре не было: леди Кессиди сидела рядом, с ней – другие дамы постарше; Флоренс отлично слышала фразы, которыми они обменивались. А вот Дженни она не нашла. Может, отошла куда-то вместе со стайкой подружек.

Подружки эти больше походили на свиту и всегда собирались вокруг кузины, стоило той куда-то прийти. Матильда смотрела на них с презрением, Бенджамин – без тепла, Флоренс же разглядывала их с интересом: в пансионе у популярных девиц тоже были стайки фрейлин. Все тянутся к свету: и цветы, и люди. И пусть Дженни часто вела себя почти дурно, она была красивой и знала об этом.

– Да, лорд Дуглас? Вы ищете мою кузину?

– Кузину? – Он на секунду растерялся. – Ах, Дженнифер! Нет, мисс Голдфинч… Я искал вас.

Сердце почему-то екнуло.

– Меня? – выдохнула Флоренс, не скрывая изумления.

Лорд Дуглас улыбнулся – очень сложно было не смотреть на эту улыбку – и отвел взгляд, словно все еще стеснялся.

– Я хотел извиниться. И за то, что посмел задирать вас тогда, за столом, и за то, что поднял тему, которая была вам неприятна. – Он вздохнул и протянул Флоренс руку в перчатке. Казалось, он искренне раскаивается. – Примете мои извинения, мисс Голдфинч? Позволите ли вы мне попробовать стать вашим добрым другом?

Флоренс растерянно моргнула и пожала его руку. Ее ладонь, узкая, по-детски маленькая, почти утонула в его руке. На одном из пальцев лорда Дугласа блестел крупный перстень со сверкающим камнем.

Он правда тогда ее задирал, но беззлобно – память Флоренс не сохранила и отпечатка обиды, особенно после выходки лорда Маккензи. Будь на ее месте кто-то более бойкий, пожалуй, шутки лорда Дугласа превратились бы в легкий флирт.

– Я принимаю ваши извинения как обещание стать мягче, – сказала она. – Особенно с теми, кто по каким-то причинам бывает слишком молчалив.

Под его ресницами, чуть опущенными, сверкнуло то самое лукавство.

– У молчаливости и скромности немало достоинств, – ответил он. – Жаль, я не сразу понял это. Принести вам пунша в знак примирения, мисс Голдфинч? Позвольте, я поухаживаю за вами сегодня.

Флоренс не смогла сопротивляться. И правда, что плохого в том, что лорд Дуглас, давно – уже два с лишним месяца – знакомый и вхожий в дом дядюшки, принесет ей стакан освежающего напитка и скрасит день беседой? Это лишь вежливость, не более. Флоренс покосилась на корзинку с рукоделием: вышивка лентами давалась ей легко, но успела наскучить.

Дженни все еще не появлялась. Может, ушла искать сестру и любоваться цветением астр?

Лорд Дуглас оказался куда более приятным собеседником, чем Флоренс привыкла считать. Высокомерие, задиристость и самодовольство, которые она приписала ему, куда-то исчезли, осталось лишь обаяние и легкое лукавство, от которого в груди почему-то становилось щекотно.

Они, конечно, первым делом обсудили погоду, а потом вышивку Флоренс, потом немного поговорили о городах, где лорд Дуглас успел побывать: о далеком Иль-де-Клер, о землях Карнутты, выходящих к морю, о путешествии в суровый Эйдин. Лорд Дуглас говорил так вдохновенно, что Флоренс словно заново с ним познакомилась. И это новое знакомство определенно ей нравилось и самую малость льстило.

Лорд Дуглас посмотрел куда-то вдаль, где прекрасная зеленая поляна спускалась к искусственному пруду с белоснежной оградой.

– Мисс Голдфинч, позволите, я задам вам вопрос? Если вы решите, что не готовы на него отвечать, я пойму.

Прозвучало это ну очень серьезно. Флоренс поежилась. В груди кольнуло что-то холодное, как предостережение: после такого обычно спрашивают о вещах неприятных или сообщают дурные вести. Но запретить почему-то было еще страшнее, чем услышать вопрос.

– Задавайте, – сказала Флоренс.

Лорд Дуглас снова на миг опустил ресницы и посмотрел на Флоренс прямо, с легкой печальной улыбкой.

– Это про вашего отца. Нет, постойте, не убегайте! – Он схватил ее за рукав, осторожно и так, что со стороны это вряд ли можно было заметить.

Флоренс недоуменно на него посмотрела. Она и не собиралась убегать – просто дернулась от неожиданности.

– Простите?

Лорд Дуглас разжал пальцы, отпустил светло-голубой шелк.

– Работы Томаса Голдфинча висят в Королевской художественной галерее Эйдина, – он понизил голос, опасаясь, что их услышат. – Я был в Грейн-Стоуне и видел их. Вашим отцом гордятся, мисс Голдфинч, а вы… вы стесняетесь его? Вы не знали? Ох, вы смотрите на меня так, словно увидели по меньшей мере призрака!

Флоренс и правда на миг забыла, как дышать. Имя, запретное в доме дяди, который не мог простить отца – за поруганную честь сестры, за унижение благородной фамилии Силберов мезальянсом, да много за что еще! – звучало сейчас применительно к какому-то чужаку. Чужаку, обладающему талантом. Славой. Уважением. Связать этих двух Томасов Голдфинчей у Флоренс не получалось.

– Простите, – прошептала она. – Можно мне еще пунша?

Лорд Дуглас растерянно кивнул и поспешил исполнить просьбу. Почти ледяной напиток в стакане, запотевшее стекло которого приятно холодило пальцы, помог уняться рою растревоженных мыслей. Флоренс выдохнула.

– Я правда не знала, – сказала она и прочитала на лице лорда Дугласа неподдельное сочувствие. – Расскажите мне о…

Договорить она не успела. Блуждающий взгляд зацепился за стройную фигуру в белом: Дженни вернулась и шла к ним, опасная и сияющая, как тропическая змея из иллюстрированного Каталога Королевского террариума. Или как ястреб, нацелившийся на законную добычу.

Хмурая Матильда, прижимавшая к груди альбом для набросков, осталась где-то за спиной сестры. В ее взгляде, направленном на Флоренс, читалось недовольство и удивление.

К счастью, Дженни не стала закатывать сцену и даже язвить.

Но весь остаток дня Флоренс чувствовала тревогу. Она боялась сделать что-то не так и сказать что-то не то. Лорд Дуглас незаметно исчез, отговорившись важной встречей.

Когда Бенджамин приехал, чтобы поцеловать матушку в щеку, Флоренс попросила его проводить ее домой.

– Ты уже уходишь, дорогая? – с сожалением спросила леди Кессиди.

Флоренс поплотнее запахнула шаль.

– Голова разболелась, – соврала она. – Хочу побыть в тишине.

– Попроси Мартину дать тебе капли доктора Доттера, – посоветовала леди Кессиди и сжала ладонь Флоренс. – Они отлично помогают от мигрени. И масло с шалфеем и мелиссой у меня на туалетном столике. Если нужно, конечно, возьми.

– Спасибо, леди Кессиди. – Флоренс улыбнулась, чувствуя укол совести.

– Отдыхай, дорогая. Ты правда какая-то бледная.

Леди Кессиди грустно улыбнулась ей на прощание и попросила Бенджамина не задерживаться.

И масло, и капли, конечно, оказались в спальне Флоренс, так же как миска с холодной водой, в которую добавили розовый экстракт, и мягкие полотенца, чтобы намочить их и положить на лоб. Из приоткрытого окна тянуло запахом скошенной травы: в саду стригли газон и приводили в порядок кусты. Флоренс лежала прямо на покрывале, скинув только туфли, и смотрела в потолок.

Масло леди Кессиди помогало не только от мигрени – от его запаха рой тревожных мыслей тоже стих, на душе стало легко и тихо. Флоренс глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

Она не знала, что талант ее отца был признан. Даже подумать не могла.

Мир живописи вообще простирался от нее далеко, о нем Флоренс знала не больше, чем любая другая девушка ее круга. Талантливых художников ценило общество, они получали достойное содержание, но часто страдали от душевных болезней или дурных привычек. Их картины выставлялись в галереях и залах Королевской академии; некоторые расписывали стены и потолки в храмах, создавали витражи, брали заказы на портреты знатных особ.

У Томаса Голдфинча не было ничего из этого. По словам дяди Оливера, Томас Голдфинч не приносил миру никакой пользы, только зря переводил холсты и краски.

Флоренс помнила его мастерскую: под крышей дома в пригороде Августы, не самом богатом, но чистом. Туда нужно было подняться по узкой деревянной лестнице, открыть люк – маленькой Флоренс на это не хватало сил, поэтому в мастерской отца она бывала только с кем-то из взрослых. Там было светло, опрятно, опрятнее даже, чем в гостиных, несмотря на запахи и пятна красок. Их отец смешивал сам в отдельной крошечной комнатке под скатом крыши, куда Флоренс пустили лишь однажды, – она помнила, что там стояли большой деревянный стол и печь, похожая на кухонную, помнила стеклянные колбы на полке и сложную блестящую конструкцию, которую отец назвал пеликаном. Конструкция громоздилась на полу и размером была почти с саму пятилетнюю Флоренс. Еще там находилось много старых книг и мелких зеркал, водяные часы, купленные для красоты, и часы механические, по словам отца, самые точные из тех, которые он мог достать. Комната казалась волшебной. Пахло там, правда, резко и неприятно, несмотря на открытое настежь маленькое окно.

Отец рисовал картины, которые иногда покупали люди, приходившие в их дом, дружелюбные и веселые. Томас Голдфинч называл их друзьями.

Были ли они друзьями на самом деле? На этот вопрос Флоренс ответа не знала. И спросить ни у кого не могла.

То, что произошло потом, событие, разбившее ее прежнюю жизнь, осталось в памяти какими-то осколками. Сколько Флоренс ни пыталась их собрать, записывая мысли и редкие сновидения, где оживало прошлое: дом, садик, заросший розами, бело-желтыми, очень нежными, каким-то сортом, который выбирал отец, его лицо, искренний смех матери, – получалось вспомнить лишь разрозненные эпизоды и ощущение липкого ужаса в конце.

Флоренс знала: именно тогда у нее начались приступы. Врач, который выписывал ей пилюли, говорил, что такое случается. Сильные душевные потрясения, тяжелая болезнь или беда с кем-то из близких могли разрушить память о прошлом. Иногда она восстанавливалась полностью, но Флоренс была совсем маленькой – в таком возрасте дети не видят полной картины мира и событий, поэтому шансов вспомнить все от и до у нее было мало.

Дядя Оливер не помогал – наоборот, словно старался заставить ее все забыть. Сейчас Флоренс подумала, что это похоже на воровство: дядя отнимал часть ее воспоминаний, часть ее самой, оставляя лишь то, что было нужно ему.

Эта мысль заставила ее вскочить с кровати и достать из ящичка под туалетным столиком дневник, который она вела в пансионе. За перечитыванием записей ее и застала Матильда.

Кузина деликатно постучала в дверь. Флоренс не сразу поняла, что это за звук: Бенджамин стучал по придуманной ими в детстве схеме, а слуги обычно сразу громко заявляли о себе. Когда стук раздался снова, Флоренс спрятала дневник под подушку и осторожно встала, расправив юбки. В зеркале отражалась бледноватая, но опрятная девушка.

– Войдите! – произнесла Флоренс.

Матильда открыла дверь и сначала опасливо просунула в комнату голову. Войдя, она застыла, спрятав руки за спиной. Флоренс точно так же застыла у кровати.

– Я решила проведать тебя, кузина, – сказала Матильда. – Надеюсь, твоя головная боль прошла.

Ее взгляд блуждал по комнате, словно Матильда пыталась что-то найти. Она впервые оказалась здесь, по крайней мере в присутствии Флоренс. Заходила ли Матильда в ее комнату сама, этого Флоренс не знала, но очень надеялась, что нет.

– Да, давно прошла, – ответила Флоренс. – Спасибо за заботу.

– Позволишь присесть? – Матильда наконец посмотрела ей в глаза.

Она поджимала губы, и Флоренс поймала себя на мысли, что сравнение с жабой было и правда метким. Стало неловко и неприятно: думать гадости о Матильде казалось предательством, учитывая, что она явно искала сближения в последнее время.

– Да, конечно. – Флоренс указала ей на кресло у стены. – Садись, пожалуйста, вот сюда. Если хочешь, я могу позвонить и попросить принести чай. Я как раз думала…

– Нет, скоро ужин, если ты забыла, а я пришла по делу и не хочу ждать. – Матильда опустилась в кресло.

На ней было то же платье, в котором она гуляла по парку. Флоренс заметила, что край подола запачкался.

Матильда немного выждала. Взгляд ее снова забегал по комнате, руки сжались и разжались на подлокотниках. Матильда откинулась на спинку и посмотрела на Флоренс из-под полуопущенных ресниц.

– Тебе стоит держаться от лорда Дугласа подальше, – вдруг сказала она тоном своей матушки.

Флоренс не сразу поняла.

– Прости? – переспросила она, наклонив голову набок.

– Тебе. Стоит. Держаться. От. Лорда. Дугласа. Подальше, – кузина повторила слова одно за другим, как для маленького ребенка, который никак не может запомнить сложную фразу.

Флоренс моргнула.

– Мне казалось, я и без того не ищу его внимания.

Хотелось добавить: я вообще не ищу ничьего внимания, дорогая кузина, потому что твой отец – мой дядюшка – уже почти определил мою судьбу.

– Я заметила, как ты его не ищешь, сегодня в парке, – сквозь наставительный тон прорвалось ехидство. – Сиди он на пару ладоней ближе, можно было бы решить, что вы заняты чем-то неподобающим.

Флоренс вспыхнула.

– Он сам…

– Ну конечно, он сам! – хмыкнула Матильда, постукивая пальцами по подлокотнику. – И о чем вы говорили, интересно?

– О живописи, – честно ответила Флоренс и скрестила руки на груди.

Мысли про жабу уже не казались гадкими.

Глаза кузины стали круглыми от удивления – видимо, она ждала чего-то другого? Интересно чего? Что Флоренс расплачется, замнется от стыда или начнет оправдываться?

– Лорд Дуглас был мил и приветлив, – сказала она четко и медленно. – Он посчитал нужным загладить неловкость, которая возникла за столом во время того ужина. Ты же знаешь, дорогая кузина, – Флоренс не удержалась, и в последние два слова просочилась капелька яда, – что у меня не может быть к нему никакого интереса, а его интерес я пресеку, поскольку…

Дыхания не хватило, и Флоренс замолчала. Щеки все еще горели – не от стыда, правда, а от возмущения. Матильда смотрела на нее и хмурилась.

Из сада слышались песня, которую напевал один из подмастерьев садовника, и хруст, с которым он отрезал от кустов роз все лишнее.

Матильда встала. Голову она держала прямо, почти царственно, как графиня в изгнании, вынужденная терпеть унижения.

– Я поняла тебя, дорогая кузина, – сказала она чопорно. – И не вижу причин тебе не верить, поскольку мой отец уверен, что Флоренс Голдфинч не склонна ко лжи. Разве что к самообману.

Флоренс снова моргнула – от удивления: ей всегда казалось, что дядя Оливер лишь ищет повод упрекнуть ее в нечестности или лукавстве.

– Но я спешу тебе напомнить, – продолжила Матильда; сейчас ее голос звучал как у одной из сестер обители, когда те отчитывали маленьких учениц, попавшихся на шалостях в первый раз, – что существует такая вещь, как сестринская солидарность. Лорд Дуглас ухаживал за Дженни. – Ее взгляд метнулся в сторону. – Тебе не стоит флиртовать с ним из уважения к сестре, а если он попытается быть с тобой более чем вежливым, твоя обязанность – не принимать его ухаживания.

Наверное, будь ее тон другим, Флоренс бы кивнула: уводить поклонников у сестер и подруг правда гадко. Дженни была задирой, но кто знает, как изменился бы ее характер, получи она немного больше любви – или внимания от молодого человека, запавшего в сердце? Но Флоренс разозлилась – впервые за долгое время, и эта злость затуманила мысли.

– А иначе что? – спросила она с несвойственной себе дерзостью.

На лице Матильды снова проступило изумление, правда, она быстро с ним справилась: приподняла брови и усмехнулась уголком рта.

– А иначе, дорогая кузина, – она тоже не удержалась от яда, – иначе, поверь, я найду способ усложнить твою и без того паршивую жизнь. Какой бы капризной дурой ни была иногда Дженни, она моя родная сестра, – добавила она со странной искренностью, порывисто и серьезно. – Ради ее счастья я готова пойти на подлость.

Может быть, так лег свет, но Флоренс почудился румянец на щеках Матильды и лихорадочный блеск в ее глазах. Кузина дернула плечом, еще раз стрельнула глазами по углам – неужели искала в одном из них лорда Дугласа? – и, прежде чем Флоренс нашла что сказать, вышла из комнаты, аккуратно затворив за собой дверь.

Замок еле слышно щелкнул. Словно не было ни спора, ни угроз.

Флоренс села на край кровати и потерла ладони друг от друга – пальцы были холодными и влажными, чуть дрожали. Мысли перепутались настолько, что, когда пришла служанка Мартина напомнить юной госпоже, что нужно переодеваться к ужину, Флоренс ответила что-то совсем глупое.

– Что-то с вами не то, мисс, – нахмурилась служанка. – Может, простудились? Или голова все еще болит? Принести ужин в комнату?

– Если леди Кессиди позволит, – сказала Флоренс медленно, потому что язык все еще не слушался. – Я бы предпочла поужинать здесь. Да. У меня все еще болит голова.

Леди Кессиди позволила.

А голова действительно разболелась – так, что не утихла и к утру.

Глава 3

Бенджамин сидел на перилах беседки в углу сада и читал, спрятавшись от мира за разросшимся шиповником. Флоренс очень не хотелось ему мешать, но ей было нужно с кем-то поговорить и пожаловаться. Или просто посидеть рядом и помолчать, не чувствуя осуждения.

День начался с суеты: сразу после завтрака леди Кессиди отвезла их с Дженни и Матильдой к модистке снимать мерки и утверждать ткани и фасоны. Флоренс очень старалась получить от всего этого удовольствие, но глубокая благодарность ближе к обеду начала превращаться в раздражение и головную боль. Сейчас Флоренс чувствовала себя настолько вымотанной, словно проработала половину дня в госпитале обители, а не просто постояла с раскинутыми руками, пока помощницы мастерицы измеряли обхват ее талии и длину локтя.

Так что на обеде в гостях она, к неудовольствию общительной хозяйки, отвечала односложно и с неохотой.

– Я не потревожу тебя? – спросила она, прежде чем подняться на две ступеньки.

Бенджамин, лицо которого сейчас было серьезным и сосредоточенным, а губы шевелились, повторяя текст, вздрогнул и поднял взгляд.

– Ох, малышка Фло! – улыбнулся он. – Какая-то ты бледная. Давно ела?

– Спасибо, мы пообедали у леди Тулли, – ответила Флоренс. – Только что вернулись.

Бенджамин захлопнул книгу и спрыгнул с перил.

– О, ты познала утомительные радости светской жизни! – хмыкнул он. – Через годик начнешь искать уединения, как я.

Флоренс зарделась.

– Прости! – воскликнула она.

– О, ты мне не помешала, поверь! – Бенджи спустился к ней, зажав книгу локтем и сунув пальцы за петли на сюртуке. – Для тебя я всегда найду лишнюю минутку. Что-то случилось? Леди Тулли снова подняла неудачную тему? Или мои сестры начали тебя задирать?

О разговоре, который состоялся у нее в спальне несколько дней назад, Флоренс не рассказала: в пансионе не поощряли ябедничество, а ябедничать кузену на его родную сестру было бы дуростью. Тем более утром, до завтрака, Матильда поймала Флоренс в коридоре и неумело извинилась за свой тон. Она сказала что-то вроде: «Я осуждаю тебя, дорогая кузина, и не отказываюсь от сказанного, но некоторые слова выбрала крайне неудачно» – и после этого весь день была с Флоренс более чем мила.

Это сбивало с толку.

– Нет. – Флоренс улыбнулась. – Я просто очень устала, хотя не сделала совсем ничего!

– Ничего? – Бенджи приподнял брови. – Насколько я понял из разговоров слуг, моя матушка сегодня возила вас к модистке. Флоренс Голдфинч, быть хорошенькой юной леди – тяжелый труд! Тебе срочно требуется чай с маковым кексом, свежайшим! – Он подмигнул ей. – Я уже пробовал, но с радостью разделю с тобой еще порцию!

К чаепитию в малой столовой присоединилась Матильда. Она успела переодеться в домашнее платье и забрать из кабинета отца свежую газету, которую раскрыла, но не торопилась читать.

– Я смотрю, дорогой брат, ты решил взяться за ум? – спросила она, покосившись на томик в темной обложке, лежавший рядом с Бенджамином.

Флоренс, которая не обратила внимания на то, что читает кузен, вытянула шею, пытаясь рассмотреть буквы на корешке. Тонкие золотые линии складывались во фразу «Невидимая рука», и Флоренс первым делом подумала, что Бенджи вдруг увлекся дешевыми ужасами.

– Только не говори об этом отцу, – улыбнулся он и перевернул книгу лицевой стороной вниз. – Не хочу его разочаровывать.

Матильда пожала плечами и поблагодарила лакея, который принес чай и нарезанный ломтиками кекс.

– О, боюсь, отец удивится, узнав, что ты умеешь читать, – сказала она едко. – К слову, я сейчас услышала, что на ужин к нам заглянет его друг. Лорд Монтгомери.

Говоря, Матильда посматривала в газету и размешивала молоко в чае.

– Вот так, без предупреждения? – удивился Бенджамин и покосился на Флоренс.

Та застыла. Головная боль, отступившая после сытного и вкусного обеда у леди Тулли, снова кольнула висок.

– Матушка тоже недовольна. – Матильда лениво повернулась к ним. – Но этот лорд Монтгомери вроде как вернулся из Айова на днях, и отец жаждал обсудить с ним дела. Так что, дорогая кузина, сложный день не закончился, а только начался.

Сказала она это сердито, и Флоренс поняла, что Матильда тоже успела устать: и от примерок, и от дружелюбной, но утомительной болтовни леди Тулли и ее не то компаньонки, не то младшей сестры.

Кекс и правда оказался выше всех похвал, даже мысли о визите лорда Монтгомери не могли его испортить.

Мало ли зачем он придет? Может быть, после приглашения от лорда Милле дядюшка успел передумать и уже не намеревался выдавать Флоренс за кого-то из партнеров, так что сегодняшний ужин лишь знак вежливости? Или нет? Все же, кроме того приглашения, Флоренс не приходило ни писем, ни мелких подарков вроде букетов и конфет. Дженни получала такие знаки внимания раз в несколько дней, особенно после выездов.

– Ты чего надулась? – спросил вдруг Бенджамин.

Флоренс моргнула. Видимо, тревога отразилась у нее на лице, и кузен заметил это.

– До бала три недели, – сказала она. – Успеют ли сшить платье?

– Успеют, – отозвалась Матильда, увлеченная, казалось, сводками новостей. – Для матушки эта модистка сделает все что угодно, не переживай так, Флоренс.

– А какое у тебя платье, если не секрет? – лукаво улыбнулся кузен.

– Нежно-зеленое. – Флоренс окинула глазами комнату, пытаясь найти похожий цвет. – Как первые весенние побеги.

– А у тебя, Матильда? – Он сжал в руке салфетку и посмотрел на сестру.

Матильда снова пожала плечами.

– Какое-то, – ответила она неохотно. – Ты же знаешь, я равнодушна к этим штучкам. Зато у Дженни сразу два, лавандовое и розовое. Матушка согласилась, лишь бы не терпеть ее нытье всю обратную дорогу.

– Весьма в духе Дженни, – пробормотал Бенджи, и Матильда подняла на него удивленный взгляд. – Что? То, что я не участвую в ваших детских играх, дорогая сестра, не означает, что я не интересуюсь вашей жизнью!

– Несомненно, – согласилась она с ехидцей. И замолчала, сосредоточившись на газете – или делая вид, что сосредоточилась.

Бенджамин продолжил спрашивать о ерунде: о том, что подали на обед у леди Тулли, о взгляде Флоренс на моду, на цветущие под окнами гладиолусы и на маковый кекс. Флоренс же вспоминала, как в прошлый раз, когда они с Бенджи сжигали листовки на кухне, лорд Силбер выставил ее за дверь. Интересно, о чем тогда он говорил с Бенджи? Ей очень хотелось спросить, но она не могла этого сделать в присутствии Матильды. И еще раз расспросить Бенджамина о лорде Монтгомери или о семье Милле тоже не могла.

Флоренс казалось, что кузен должен знать, желает ли Эдвард Милле сейчас найти себе невесту, или его широкий жест действительно лишь проявление вежливости и попытка наладить утраченную связь. Но Бенджамин, если и знал что-то, помалкивал.

Пришлось разговаривать о цветах и шляпках.

Леди Кессиди велела девушкам переодеться к ужину, хотя стол накрыли все в той же малой столовой, не в парадной, как знак, что гостя решили встретить в теплом семейном кругу. Когда Флоренс спустилась, зябко ежась в том самом платье незабудкового цвета, ее кузины уже сидели за столом, немного смущенные и очень нарядные.

Леди Кессиди схватила Флоренс за руку и отвела на место – слева от дядюшки, который, конечно, сидел во главе стола.

– Будь внимательна и мила, – шепнула она на ухо Флоренс. – Лорд Монтгомери здесь исключительно с деловым визитом, но Оливер решил, что будет не лишним вас представить.

Сердце, конечно, екнуло, а живот от волнения скрутило так, что Флоренс еле ковырялась в тарелке.

Лорд Кристофер Монтгомери оказался симпатичнее своих портретов. Ему уже перевалило за сорок пять, он был приземистым и плотным, казался грузным на фоне стройного и высокого дяди Оливера. Тонкие рыжеватые волосы были редкими и короткими, как у маленького ребенка. Пенсне он все еще носил, а вот щеки в сравнении с тем, что Флоренс видела на газетных вырезках, будто бы сдулись. На лорде Монтгомери был добротный строгий костюм, коричневый, в мелкую темную полоску, и чистый шейный платок. Пахло от него, как иногда от Бенджамина, чем-то безусловно дорогим.

– Мисс Голдфинч. – Он наклонил голову, когда дядя Оливер представил их друг другу, – место лорда Монтгомери было напротив Флоренс. – Наслышан о вас.

За стеклами пенсне, темноватыми, словно в стекло намеренно добавили краситель, цвет его глаз терялся. Лицо казалось удивленным, но дружелюбным, и улыбка лучилась искренностью.

– Я не планировал оставаться, но Оливер, мой добрый друг, был очень настойчив, – сказал лорд Монтгомери леди Кессиди. – А я не смог устоять перед обещанием дичи в ягодном соусе, которую на вашей кухне, леди Кессиди, как я помню, готовят, как в королевском дворце.

Слуги поставили на стол несколько канделябров и зажгли свечи: на улице уже сгущался вечер, и, несмотря на высокие окна, в столовой стало сумрачно.

Бенджамин, сидевший на противоположном краю стола, словно побаивался отца, предпочел есть молча. Дженни и Матильда переглядывались, но не шептались, при этом Дженни то и дело сладко улыбалась и отводила взгляд, стоило лорду Монтгомери повернуться в ее сторону.

Хотя смотрел он вовсе не на нее.

Из-за пенсне отследить направление его взгляда было сложно, но Флоренс казалось, что лорд Монтгомери вертит головой, как любопытная птица, осматривая каждый угол комнаты. Говорил он в основном с леди Кессиди – о ерунде, как несколько часов назад Бенджамин говорил с Флоренс.

– Дела увели меня далеко от сияющего Логресса, – сказал он, когда леди Кессиди любезно поинтересовалась, где же он путешествовал. – К югу, к Срединному морю, к белому камню Антиквы, столице Айова, и ее удовольствиям. Оливки, вино и сыры – я ищу способ сломить предубеждения жителей Агридженто против торговли с Логрессом. Если уж в деловых кругах меня называют за глаза торговцем наслаждениями, – ухмыльнулся он, – стоит оправдывать это имя.

И лорд Монтгомери расхохотался, добродушно, как могут смеяться лишь люди, довольные жизнью и собой.

– Но разве торговля не портит репутацию джентльмена и лорда? – спросил Бенджамин из своего угла.

Флоренс с тревогой проследила за дядюшкой, но тот лишь нахмурился на миг.

– Пока я везу им вино из Анжу, ткани Восточной Империи и пряности Земли Слонов, дорогой мой мальчик, – так же добродушно отозвался лорд Монтгомери, – ни у кого и язык не повернется напомнить мне, что труд, любой, будь то торговля или вдумчивое управление имением, есть занятие, недостойное моей фамилии. Но даже если так, я легко могу пошутить, что это все не более чем хобби, а иметь хобби – достойная джентльмена практика.

Он снова рассмеялся, и леди Кессиди рассмеялась тоже, пусть и несколько наигранно, как показалось Флоренс.

– Прекрасный ответ, милорд, – отметил Бенджамин с улыбкой.

Лорд Монтгомери отпил еще вина.

– Вопросы чести, как по мне, это пережиток прошлого, – сказал он, поставив бокал на стол. – Мы гордимся своей практичностью, но забываем о ней, когда желание устроить дела разумно, с пользой для всех сталкивается с предубеждениями и суевериями. Можно ли лорду то, можно ли леди это, имеет ли происхождение или пятно на репутации невесты большое значение, когда невеста красива, а приданое и деловые связи, которые она принесет в дом, обеспечат семье беззаботное будущее? Пожелай я жениться, друг мой, – пенсне повернулось к лорду Силберу, – я бы подошел к этому прагматично. Красивая, здоровая девица с образованием и деньгами – приобретение более выгодное, чем болезненная дочурка обедневшего графа. Вот увидишь, – добавил он, подняв палец, – не пройдет и века, как титулы обесценятся, а золото и связи – о, они будут иметь ценность всегда! И красивые детки тоже, – хохотнул он. – А какие детки сейчас у графов и герцогов, которые женились на кузинах?

Леди Кессиди явно смутилась и, чтобы скрыть это, приложила салфетку к губам.

– В тебе говорит торговец, Кристофер, – покачал головой лорд Силбер.

Флоренс, которая боялась, что дядюшка возьмет и разозлится, удивилась тому, как он спокоен. Если разговор и был ему неприятен, лорд Силбер не показывал этого и не пытался увести гостя от сложных тем.

– А в тебе – аристократ с раздутой гордостью за родословную! – Лорд Монтгомери снова рассмеялся. Огоньки свечей отразились в пенсне, и Флоренс показалось, что это сами глаза вдруг вспыхнули пламенем. – Звучит обидно, мисс Голдфинч, но я знаю этого пройдоху больше лет, чем вы живете на свете, и привык, что порой он упускает выгоду, когда родовая честь, как ему кажется, задета.

Лорд Силбер нахмурился. Сердитая складка пролегла рядом с уголком его плотно сомкнутых губ.

– Оставим вопросы родовой чести, – снова вмешался в разговор Бенджамин, почуявший, что дело грозит обернуться чем-то нехорошим. – Я думаю, юным леди будет интересно услышать о вашем путешествии по Антикве, лорд Монтгомери!

– Только, ради всех святых, выбирайте приличные истории! – добавила леди Кессиди и встала из-за стола. – Прошу прощения, пойду напомню слугам про десерты!

– А что, бывают и неприличные? – спросила Дженни с воодушевлением, когда мать оказалась за дверью.

Матильда шикнула на нее.

– Чего только не случается в дальних странах, леди Дженнифер. – Лорд Монтгомери знаком попросил зашедшего в столовую лакея подлить ему еще вина. – Но из уважения к вашему батюшке, чья родовая честь так хрупка, я лучше расскажу вам про виноделие. К слову, моей будущей жене, – Флоренс снова показалось, что он посмотрел на нее, – придется разбираться в этом лучше, чем в вышивании лентами или создании букетов из цветной бумаги. Обожаю вино! Даже не как напиток, как товар и культуру вокруг него! Но жениться я не планирую еще года три, – он улыбнулся, посмотрев в сторону Дженни, – что не мешает мне наслаждаться компанией столь прекрасных особ!

Матильда оказалась права: платья действительно успели сшить, и в один из дней за обедом леди Кессиди с сияющей улыбкой сообщила об этом девушкам. Дженни восторженно захлопала в ладоши, Матильда восприняла новость со свойственной ей сдержанностью, а Флоренс…

А Флоренс не почувствовала ничего.

Платья, да и само приглашение на бал существовали как нечто отдельное, чужое, не принадлежащее ей. Стоило, наверное, радоваться и наслаждаться жизнью, ее маленьким ярким отрезком, который приносит радость любой девице и становится приятным воспоминанием о юности, когда сама девица превращается в замужнюю даму и ее начинают волновать другие вещи. Но почему-то все ощущалось совсем не так.

На последней примерке, стоя перед зеркалом в изящном наряде из шелка цвета первых весенних побегов, Флоренс на миг задумалась о том, что дядя Оливер отдаст за это платье деньги, и еще о том, что она все лето вела праздную, полную развлечений жизнь. Ту самую, которую отец Сэмюэль в проповедях любил называть пустой, потому что ничего хорошего из нее не рождалось. И платье в тот же миг перестало казаться красивым и удобным, а девушка в отражении – тем, кого Флоренс хотела бы там видеть.

Наверное, выражение ее лица стало недовольным: одна из помощниц модистки с тревогой спросила:

– Вам что-то не нравится, мисс? Мы не смогли вам угодить?

И это расстроило Флоренс еще больше.

Конечно, они сделали лучшее, что могли. И она должна была чувствовать благодарность: и к девушкам из салона, и к леди Кессиди, и, конечно, к дядюшке Оливеру.

Сейчас, за обедом, она перехватила его взгляд, внимательный и обеспокоенный. В голове вертелось очень многое из того, что нельзя было говорить, и Флоренс не нашла ничего лучше, чем просто поблагодарить.

– Спасибо, – сказала она, страшась, что это прозвучит слишком сухо. Лучше сухо, чем неискренне! – Дорогой дядюшка, я очень благодарна вам за наряд и разрешение пойти на бал.

Взгляд дяди Оливера стал изумленным. Он тряхнул газету, которую читал после того, как закончил с обедом.

– Это инвестиции в твое будущее, дорогая племянница, – ответил он и, мельком взглянув на жену, вернулся к чтению.

Леди Кессиди пожала плечами, перехватив взгляд Флоренс.

– В счастливое будущее, вы это хотели сказать, мой дорогой муж?

Дженни фыркнула и что-то ворчливо пробормотала, а Матильда посмотрела на сестру, а потом на кузину.

– Столько суеты из ничего, – тоже проворчала она.

Бенджамин ухмыльнулся и уткнулся взглядом в тарелку. Он опоздал к обеду, потому что вернулся домой под утро и лег спать, так что сейчас старался помалкивать, чтобы не вызвать недовольство отца. Лорд Силбер же делал вид, что сына за столом нет.

После обеда они никуда не пошли, и Флоренс заперлась в комнате: ей было чем заняться. Лорд Дуглас случайно дал ей настоящее сокровище: теперь Флоренс знала, что ее отец не нищая бездарность, как любил говорить лорд Силбер, а тот, чьи работы ценятся в Эйдине и, возможно, не только там. А значит, она может найти о нем что-то в книгах или газетах.

Библиотека Силберов была достаточно богатой, пусть ею и мало пользовались. Силберы, еще с прадеда лорда Оливера, считали, что коллекционирование книг – статусное хобби, поэтому библиотека регулярно пополнялась новыми изданиями. Не всегда теми, которые были востребованы семьей, но неизменно теми, которые подчеркнули бы, что Силберы – умные, образованные люди с утонченным вкусом. Так сказал Бенджи, который когда-то открыл Флоренс тайну: лорду Оливеру в общем-то все равно, что попадает в библиотеку, так что книги покупает специально нанятый человек, один из управляющих, – увлеченный знаток литературы и искусства и добрый друг Бенджамина (о чем лорду Оливеру знать вовсе не обязательно).

Поэтому Флоренс без особого труда – и не без помощи кузена – нашла на полках и эссе о современных художниках, и немного трудов об алхимии и алхимиках, а потом долго не могла понять, почему не сделала этого раньше. Не было подсказок? Или того, кто легко обсмеет идею, что юным леди не стоит и браться за сложные книжки? Читает же Матильда работы по экономике! Почему бы Флоренс не сунуть нос в «Искусство природы» мистера Бэкона?

Это и правда оказалось очень сложно, но Флоренс не теряла надежды что-то понять. Приходилось только прятать книги и делать перерывы, чтобы леди Кессиди не упрекнула ее в том, что она вредит красоте, усердствуя в чтении.

Иногда приходилось разрезать страницы. А иногда признавать, что ее ум и все те знания, которые давали девочкам в пансионе Святой Марты, не годятся для высокой науки. Впрочем, Флоренс скорее радовала эта почти иллюзорная сопричастность к тому, чем занимался ее отец.

В «Десяти лекциях маленьким леди об искусстве» про Томаса Голдфинча было буквально три абзаца. Но они были – и Флоренс радовалась им, как бедняк, выкопавший в поле горшок золота.

Сегодня она хотела вернуться к книге по истории алхимии – довольно нудной, но с каждым разом, если действительно вникать в написанное, дававшейся проще и проще. Пришлось, правда, поприставать к Бенджи – мальчикам в частных школах Логресса, особенно в элитных частных школах, основы наук преподавали, так что кузен очень помог ей разобраться с формулами и философскими метафорами, спрятанными в них.

Не то чтобы стало совсем ясно. Но, перечитывая параграфы, Флоренс чувствовала, что многое понимает лучше. Учиться она любила и умела, и пусть то, чем она занималась, больше походило на девичью блажь, Флоренс словно вдруг заново обрела какой-то смысл. И жизнь уже не казалась ей пустой.

Стук в дверь раздался внезапно. Флоренс вздрогнула и захлопнула книгу, пытаясь придумать, куда ее спрятать.

– Мисс, позволите мне войти?

Голос Розалин не был встревоженным или сердитым. Возможно, горничная пришла по поручению кого-то из старших или просто предложить Флоренс чашку послеполуденного чая.

– Минуту! – откликнулась она и, не найдя ничего лучше, сунула книгу под перину.

Обычно она хранила все в ящике комода, там же, где лежали чулки, сорочки и разные девичьи мелочи. Но до комода было далеко.

Флоренс встала у стола и зачем-то пригладила волосы и юбку.

– Розалин, можешь войти! – разрешила она.

Горничная осторожно приоткрыла дверь.

– Я думала, вы отдыхаете, мисс, – сказала она виновато, – и не хотела тревожить. Но лорд Силбер попросил передать вам, чтобы вы зашли к нему в кабинет до ужина. Мисс Флоренс, у вас все хорошо? – поинтересовалась она, когда Флоренс не смогла сдержать дурацкую улыбку.

Сердце на самом деле упало, а руки похолодели.

– Не знаю, – выдохнула она. – Я сейчас приду. Можете передать дяде.

Розалин поклонилась ей с выражением растерянности на лице и вышла.

Флоренс потратила несколько минут на то, чтобы перепрятать книгу, привести в порядок стол и собственные мысли. В чем она могла провиниться, кроме чтения книг, без разрешения взятых в домашней библиотеке? Да ничем! И волноваться тоже не о чем.

Только вот руки все равно дрожали.

Дверь в кабинет дяди была приоткрыта, и Флоренс вошла без стука. Лорд Силбер сидел за столом и что-то записывал – торопливо и сосредоточенно. На появление Флоренс он отреагировал – поднял голову и, сощурившись, словно пытался разглядеть племянницу получше, кивнул.

– Сядь пока и подожди. Там лимонад, если хочешь, – предложил он и снова опустил взгляд в бумаги.

Флоренс послушно налила себе лимонад, прохладный, но не ледяной, и села в кресло. Часы все так же размеренно тикали, и пахло в кабинете все тем же: хвоей, бренди и табаком. И еще лимонами из графина. Окно было приоткрыто, тюль чуть надувался от ветра, и сквознячок скользил по ногам. Флоренс обхватила стакан и поставила его на колени, чувствуя холодок сквозь легкую ткань юбок. Ей вдруг стало почти спокойно. Что бы там ни случилось и что бы дядюшка ни решил, Флоренс готова была принять это со странным, незнакомым равнодушием.

Лорд Оливер отложил перо и протер руки платком, смоченным в очищающем лосьоне.

– Рад видеть тебя, дорогая племянница, – сказал он, не вставая из-за стола.

Вообще-то они виделись и за обедом, и даже за завтраком – сегодня дядя никуда не уходил. Похоже, все его дела можно было решить, не покидая кабинета.

– Отец Сэмюэль недавно написал мне письмо, – продолжил лорд Силбер, разворачивая какое-то письмо. – Рассказывал о том, что Флоренс Голдфинч, достойная молодая леди, проявляет усердие и смирение в служении на благо мира под крышей обители. И пусть его несколько беспокоит то, что мисс Голдфинч, как любая юная девица, может поддаться соблазнам светских развлечений, он уверен, что у нее хватит стойкости духа, чтобы сохранить свои добродетели.

В интонациях дяди Флоренс почудилось ехидство, если не открытая насмешка.

– Я… – Она запнулась, не зная, что сказать. – Я рада, что отец Сэмюэль столь высокого мнения о моей работе и о моем характере.

– Пожалуй, он пытается таким образом выразить опасения, что ты, дорогая племянница, делаешь шаг в сторону от обители. – Дядя положил письмо на стол. – Что закономерно. Отец Сэмюэль исповедует не только святую веру, он весьма предан и святой Марте, и святому Петру, и интересам обители – более материальным, чем благодетели, покаяние и помощь обездоленным. Может быть, в мае ты была слишком юна, чтобы это разглядеть, но я надеюсь, что столкновение с обществом более разнообразным, чем монахини и институтки, заставило тебя смотреть на вещи иначе. Но позвал я тебя не за тем. – Дядя выдержал паузу. – Отец Сэмюэль написал, что Аделина чувствует себя лучше.

В ушах зашумело, и Флоренс на миг показалось, что она разучилась дышать.

– Матушке лучше? – переспросила она, чувствуя, что хватает воздух, как рыбина, которую бросили на дно лодки.

– Да, она узнаёт монахинь и начала разговаривать. Таких улучшений не было давно. – Он нервно постучал пальцами по поверхности стола. – Я знаю, что у нас сложные отношения… и с тобой, и с ней, но, Флоренс, не хочешь ли ты завтра со мной съездить и навестить Аделину… свою мать?

Это ощущалось одновременно и как удар кинжала в живот, и как обещание самого желанного подарка. Флоренс растерялась еще больше. А еще ей показалось, что голос дяди Оливера вдруг дрогнул. Пальцы Флоренс сомкнулись вокруг стакана так, что еще чуть-чуть – и она раздавила бы хрусталь.

– Да, – сказала Флоренс, стараясь смотреть на часы.

Еще не вечер, только конец дня, и впереди долгие часы перед сном, в которые ей придется занять себя чем-то, не требующим такой сосредоточенности, как история алхимии.

– Я ожидал большего воодушевления. – Дядя тоже посмотрел на часы. – Но рад, что ты стремишься исполнить дочерний долг. Можешь идти, Флоренс, я скажу горничным, во сколько завтра помочь тебе собраться.

Аделина Голдфинч, в девичестве Силбер, в молодости была настоящей красавицей. Хрупкая, тонкая, она походила на снежную деву из сказки, ту самую, что являлась путникам, замерзающим в ледяных фьордах Нордхейма, и забирала их боль и жизнь.

Руки притом у нее были теплые, улыбка тоже, и это Флоренс помнила хорошо. Матушка в ее памяти жила именно такой: нежной, хрупкой, красивой, с теплыми руками, в платьях из мягкой ткани, скромных, с фартуком, чтобы не запачкать юбки красками или едой.

Человек, которым Аделина Голдфинч стала потом, был для Флоренс кем угодно, кроме матушки.

Когда все случилось и Флоренс поселилась у дяди, она надеялась, что еще немного – и матушка тоже окажется в этом доме, такая же, как прежде. Или – всякий раз, когда лорд Силбер возвращался домой, – что он позовет Флоренс к себе и скажет, что матушка хочет ее видеть. Но этого не было. Флоренс не разрешали встречаться с матерью долго, почти до пансиона, это ранило, злило и доводило до отчаяния. Лишь отец Сэмюэль мог тут немного помочь: забирал неловкие письма Флоренс к матушке, рассказывал, как проходят ее дни, – конечно, не без упоминания святых и их небесного заступничества. Сейчас, в темной карете дяди, полной взаимного молчания, Флоренс думала о том, что, пожалуй, эти разговоры и заставили ее посвящать несколько дней в месяц благотворительности.

Наверное, ей казалось, что так она может вымолить у святых если не выздоровление для матушки, то хотя бы прощение для самой себя. Но святые оставались немы и равнодушны.

Уже в пансионе Флоренс получила от матери несколько коротких писем, почти записок, – почерк напоминал детские каракули, а в словах было так много ошибок, что сначала Флоренс подумала, что это розыгрыш.

А потом она стала постарше и увидела мать в доме умалишенных. Одного короткого свидания хватило, чтобы понять: Аделины Голдфинч, урожденной Силбер, в этом мире уже почти не существует.

Флоренс переживала это тяжело, наедине с собой, потому что к тому моменту дядя, холодный, сдержанный, вечно недовольный ею и словно бы стремящийся от нее избавиться, – в общем, дядя Оливер стал совсем-совсем чужим.

– Что-то не так, дорогая племянница? – спросил вдруг он.

Он сидел напротив с прямой спиной, будто не в карете ехал, а восседал на троне в парадном зале, и демонстративно смотрел в окно.

– Простите? – удивленно отозвалась Флоренс.

– У тебя такой вид, будто я везу тебя не на долгожданное свидание с матушкой, а на похороны, – ответил дядя сквозь зубы и снова повернулся к окну.

Флоренс заметила, что его щека дергается, и губы тоже. Казалось, он пытается сдержать рвущиеся изо рта слова, злые и колкие. И совершенно несправедливые.

– Боюсь, дорогой дядя, в той человеческой оболочке, которую мы оба увидим, от моей матушки осталось немногое, – ответила Флоренс.

От изумления рот дяди вытянулся – Флоренс думала, что это фигура речи, но сейчас наблюдала подобное воочию. Глаза стали круглыми, а лицо таким растерянным, будто сама святая Гертруда, покровительница здравого ума и утешительница умалишенных, постучалась в дверь их кареты и попросила подвезти до посвященной ей обители.

Флоренс прикрыла рот рукой. Она сказала то, что думала, – и сказала прямо, не сдерживая себя. И если дядя сейчас разозлится за подобную дерзость…

Но он не разозлился.

Он собрался, снова выпрямился и, положив руки на набалдашник трости, которую взял с собой – видимо, для статусности, – посмотрел на Флоренс уже иначе. Как на того, кто смог его приятно удивить.

– От моей сестры, мисс Голдфинч, в этой, как вы сказали, человеческой оболочке тоже осталось мало, – начал он глухо. Холодные глаза смотрели на Флоренс внимательно и с совершенно незнакомой грустью. – И мне каждый раз больно садиться в карету и отдавать кучеру приказ ехать в обитель Святой Гертруды, потому что я прекрасно знаю, что я там увижу, и никогда не питал иллюзий… В отличие от вас, – он перешел на «вы», как делал всегда, если хотел подчеркнуть, что недоволен Флоренс или даже кем-то из своих родных детей. – Я рад, мисс Голдфинч, что вы наконец достигли возраста, когда ваш ум способен принять тот факт, что… О, я вижу, что еще больше вас расстраиваю. – Губы дядюшки едва не изогнулись в печальной и злой усмешке, но он заставил себя лишь покачать головой. – Мне жаль, дорогая племянница, поверьте. И я рад, что мы, пожалуй, теперь лучше понимаем друг друга.

Флоренс, глаза которой щипали слезы, сжала сиденье ладонями.

– Я всегда ждала…

– Чудес? – спросил дядя, наклонившись к ней.

– Нет! – Флоренс посмотрела прямо в его лицо. – Всего лишь того, что кто-то объяснит мне, что происходит! Мне было пятнадцать, дорогой дядя, когда вы позволили отцу Сэмюэлю отвести меня к матушке, взглянуть на нее не одним глазком сквозь окно, но не подойти ближе. – Она всхлипнула, но взгляда не отвела. – И, поверьте, я прекрасно все понимала!

Лорд Силбер моргнул, лицо его снова вытянулось.

– И тогда ее письма перестали казаться мне странными, – призналась Флоренс.

– Письма… Да. – Он выдохнул и в замешательстве попытался найти более удобное положение на скамье, обитой темно-синим бархатом. – Письма Аделины были самым ужасным, если ты хочешь знать. Она же писала их и мне. Она всегда мне писала, даже когда мы не общались и я не находил в себе сил и любви, чтобы ответить ей. Поверь, Флоренс, твоя матушка была поразительно умной и наблюдательной женщиной. До того как… – Он запнулся и тяжело вздохнул. – Так что я понимаю, почему ее письма показались тебе странными…

Флоренс лишь помотала головой и снова всхлипнула, не зная, как объяснить дяде…

– Что еще? – спросил тот.

– Почему… Почему вы не сказали мне?

– Что именно? Что твоя мать и моя сестра лишилась рассудка из-за оплошности твоего отца? – Сейчас дядя больше напоминал себя – холодного, прагматичного до зубовного скрежета, лишенного любых чувств человека, облеченного властью.

– Да нет же! – выпалила Флоренс и отмахнулась, когда он попытался спросить, что же она имеет в виду.

Пришлось достать из сумочки кружевной платок и вытереть щеки и глаза. Дядя наблюдал за этим отстраненно и чуть недовольно: он не любил слез, и это Флоренс тоже выучила почти сразу, как попала в дом Силберов. Потому и старалась не плакать.

– Когда поймешь, что именно я не сказал тебе, Флоренс, я буду рад поговорить об этом, – сказал дядя, когда она успокоилась.

Он стал обычным собой, словно все, что она увидела: и грусть во взгляде, и растерянность, и удивление, – было случайной вспышкой или помешательством. Или словно бы несколько минут с ней в карете ехал не Оливер Силбер, а его двойник – двойник, способный на чувства.

Оливер Силбер, кажется, искренне любил сестру – неправильную, предавшую его однажды ради брака с художником. Любил даже сейчас, но никогда не сказал бы об этом кому-то еще.

Корпус зданий, принадлежащих обители Святой Гертруды, когда-то был вне границ Августы. Его строили в отдалении во время бушевавших в стране эпидемий, на живописном берегу одного из притоков Логры. Тогда там зеленели поля и рощи, но город рос, захватывая земли, и сейчас обитель Святой Гертруды окружали не только собственные сады, но и серо-красные стены фабрик, доходные дома и гостиницы. Еще здесь располагалась станция – один из новых паровозных вокзалов, выросший на месте старого почтового узла, где все еще можно было поменять лошадей и отдохнуть тем, кто ехал издалека.

Флоренс никогда не путешествовала на поездах – даже в пансион ее отправляли в карете Силберов. Леди Кессиди, любительница новомодных изобретений, презрительно морщила носик и говорила, что поезда – это грязные, шумные и опасные машины прогресса и пройдет немало лет, прежде чем настоящей леди будет не зазорно сесть в их железное брюхо. Но далеко не все леди придерживались таких взглядов: и девушки из пансиона, и кто-то на пикниках или обедах рассказывали о путешествиях на поезде из Августы куда-нибудь недалеко, а некоторые ездили даже до границы Эйдина. И ничего страшного не случилось, хотя запах машинного масла и дыма от горящего угля – и чего-то еще, чем пахнет железная дорога, – все находили неприятными.

Вокзал они с дядей проехали, из окна Флоренс увидела его силуэт на другом берегу реки – огромное, похожее на кафедральный собор здание из красного кирпича. Небо над ним казалось сероватым, но стоило отъехать в сторону, как оно вернуло чудесный лазурный цвет – и впереди показались зеленые сады обители Святой Гертруды.

В первый и последний раз Флоренс была здесь весной, в мае. Тогда казалось, что с неба опустилось нежное облако – цвели яблони, вишни, сливы и груши, а миндальные деревья и магнолии, посаженные для красоты, поспевали за ними. Сейчас ветки ломились от плодов, женщины из окрестных сел собирали груши и яблоки в огромные корзины.

Дядя открыл окно кареты – в воздухе пахло зеленью, яблоками, и откуда-то слышалась печальная песня. Слов было не разобрать, но три голоса выводили мелодию ровно, и казалось, что она касается души, как скребок, счищая с нее налипшую грязь и скуку.

Дядя молчал, Флоренс тоже, за окнами проплывали ровные ряды яблонь. Флоренс думала о том, что святая Гертруда, покровительница лекарства, пожалуй, не была против ни яблок, ни сидра, который делали из них, ни легкого грушевого вина или вишневой настойки, – может быть, ими кто-то тоже лечил душевные раны.

Карета остановилась у ворот – нужно было выйти и дальше идти пешком в сопровождении одной из молчаливых сестер.

Флоренс спустилась по ступенькам кареты, любезно поблагодарив дядю за протянутую руку, и подумала, что сейчас уже не сможет сказать ему то, что хотела. Два часа тягостного молчания разрушили то хрупкое взаимопонимание, что появилось из ниоткуда, и оно исчезло, как испуганный зверек прячется в траве.

Время близилось к полудню – колокол на башне обители отбил положенные удары.

Их сопровождающей оказалась низенькая сухая старушка с острым взглядом, одетая в белую рясу и светло-зеленую, словно выцветшую, накидку. Только пояс на ней был яркий, лазоревый. Она не представилась, лишь осенила себя священным символом, означающим приветствие, и почтительно склонила голову перед лордом Силбером. Шла она неожиданно быстро и почти сердито, Флоренс пришлось поспевать, хотя затекшие ноги слушались с трудом.

Трава была все еще зеленой – почти изумрудной. На клумбах горели оранжевые огоньки бархатцев, возвышались степенные георгины, вдоль стен росли вишневые деревья – урожай с них еще не собирали. Сестры обители проходили мимо, никак не реагируя на гостей.

Их с дядей провели вдоль старой стены, заросшей плющом и мхами, к длинному трехэтажному зданию госпиталя. Здесь пахло уже не яблоками и зеленью, не мокрой землей и старым камнем – лекарственными растениями, маслами и чем-то острым и холодным, неприятным, как ожидание дурных вестей.

– Ждите, – сказала проводница с поклоном и исчезла в высоких дверях.

На лице дяди отражалось неудовольствие. Флоренс злорадно подумала, что в любой обители статус теряет значение, сталкиваясь с внутренними правилами, и дяде стоило бы принять это. Они здесь гости, причем не самые желанные, и, сколько бы дядя ни платил обители Святой Гертруды за содержание и уход за сестрой, в стенах обители, женской, посвященной святой женщине, никакой мужчина, кроме отца-настоятеля, не имел власти.

Ждать пришлось недолго – их пригласили внутрь, выдав на входе темно-серые плащи. Флоренс плащ был великоват, она чувствовала себя как маленькая девочка, которая решила примерить платье матери или старшей сестры и утонула в нем, запуталась в подоле. Но правила этого требовали: полного равенства, сокрытия знаков отличия из внешнего мира.

В госпитале их проводницей стала другая сестра – молодая монахиня со строгим взглядом и очень чистым, почти алебастрово-белым лицом. Глаза у нее были умные и добрые, печальные, а движения – четкие и по-мужски уверенные. От сестры Саманты резко пахло лекарствами, травами и жидкостью, которую она назвала антисептической. Ею пришлось омыть руки, прежде чем Флоренс и ее дяде разрешили войти в крыло, где жили больные.

Этот запах, казалось, въелся в пол, стены и волосы сестер.

– Я очень признательна вам, лорд Силбер, что вы откликнулись на просьбу отца Сэмюэля и приехали навестить Аделину, – сказала сестра Саманта, пока они шли по гулким светлым коридорам.

Окна здесь были высокие, с мелкими квадратными стеклышками, сделанные не так давно, как и все крыло: Флоренс смутно помнила, что в прошлый раз, когда она навещала матушку, помещение было другим.

Дядя не ответил, но сестра Саманта не смутилась от его хмурого молчания и даже не заметила, как поджались губы, когда она назвала его сестру по имени, словно подругу или близкую родственницу.

– Я думаю, что знакомое лицо могло бы помочь ей вернуть память и рассудок, – продолжила она. Связка ключей на ее поясе позвякивала в такт шагам. – Моя предшественница, сестра Джоанна, считала душевные болезни необратимыми, а значит, не требующими лечения – только должного содержания пациентов: в покое, чистоте, с соблюдением режима. Я же верю, что доброе отношение и близость других людей творят чудеса.

– Вот как… – пробормотал дядя Оливер.

Сестра Саманта восприняла это как поощрение, хотя Флоренс, знавшая все оттенки дядюшкиного недовольства, отлично расслышала в этом сухом «вот как» просьбу замолчать.

– Доктор Кимберли из Логресского медицинского колледжа опубликовал три года назад статью о расстройствах рассудка. – Сестра Саманта говорила с искренним воодушевлением. – В частности, о потере памяти вследствие потрясений или травм головы. На основе алхимических трактатов мистера Дюпуи, Кэролла и некоторых других он разработал теорию, согласно которой тонкие волны эфира, пронизывающие наш мир, влияют на человеческий мозг. Люди копируют друг друга, воспринимают чужое поведение как должное и быстро адаптируются под новые нормы общества, в котором оказываются. Доктор Кимберли называл это эффектом симпатии. Подобное притягивает подобное. И так поврежденный рассудок, обладатель которого оказывается в правильной среде, в кругу близких или тех, кто о нем заботится, способен восстановиться, потому что срезонирует на правильное…

– Кхм! – сказал дядюшка, глядя вперед. Туда, где коридор упирался в высокие застекленные двери.

– Поэтому, заступив на должность смотрительницы крыла душевнобольных, я постаралась учесть эту новацию. – Сестра Саманта все еще не понимала, что лучше замолчать. – И приглашать родных и близких пациентов…

– Чтобы их здоровый мозг поддался вибрациям эфира и срезонировал с неправильным? – Лорд Силбер, не останавливаясь, повернул голову и коротко посмотрел на растерянную сестру Саманту. – Подобное притягивает подобное, как вы и сказали, добрая сестра, – усмехнулся он. – И что, если мозг одного из близких или родственников окажется восприимчив к порченому эфиру? Я тоже читал и кое-что из тех самых алхимических трактатов, – он бросил странный, острый взгляд на Флоренс, – и работы доктора Кимберли и, кстати, даже был на его дебатах с доктором Махёрин. Давайте мы просто дойдем до палаты моей сестры. Я хочу увидеть, что те деньги, которые я жертвую обители Святой Гертруды каждый год, идут в дело.

Сестра Саманта покраснела и сникла. Она пробормотала извинения, опустила голову – взгляд теперь устремлялся вниз, к ногам, а не вперед.

Флоренс очень хотелось утешить ее, подбодрить и, главное, поблагодарить за чуткий интерес и надежду, но она лишь поймала взгляд сестры Саманты и неловко улыбнулась, словно извиняясь за резкость дядюшки. Хотя, если подумать, его выводы были верны. Верны и честны, но безжалостны.

Флоренс шагнула в крыло душевнобольных вслед за дядей.

Здесь было свежо. Высокие потолки коридора выкрасили в белый, стены – в бледную охру. Сквозь скромные витражи, изображающие деяния святой Гертруды, падал тускловатый дневной свет, поэтому лампы не горели. Витражей было восемь, по четыре с каждой стороны, и они украшали высокие двери. Сестра Саманта бросила на Флоренс внимательный взгляд.

– На этом этаже общие палаты. Стараниями лорда Силбера, – она коротко поклонилась дяде, – и нескольких других благотворителей, чьи имена содержатся в тайне, мы можем позволить себе принимать в обители бедняков и обездоленных. Пройдемте, нам на лестницу. Аделина Голдфинч на третьем этаже.

Флоренс показалось, что на лице дядюшки мелькнуло что-то темное, злое – недовольство или презрение. Но он ничего не сказал.

Они поднялись по белой винтовой лестнице с резными перилами и широкими ступенями, чуть стертыми следами многочисленных ног. Третий этаж был ниже, его коридоры – извилистее, а двери – плотными, из светлого дерева, с маленькими овальными окошечками, прикрытыми решеткой. На каждом повороте за письменным столиком, освещенным зеленоватой лампой, сидела одна из сестер обители: кто-то молился, кто-то изучал книги, а кто-то старательно вносил записи в плотные карточки, сверяясь со свитками, лежащими на столах. Шуршали бумаги и перья, ткань одеяний, глухо звучали шаги – пол устилали плотные серые ковры без узора.

Сестра Саманта проводила их до дверей, которыми заканчивалось ответвление коридора. Еще одна служительница, довольно молодая, с круглыми очками, висящими на серебристой цепочке на груди, почти вскочила при их появлении и подслеповато моргнула.

– Сестра Ангелика, – сказала сестра Саманта строго. – Лорд Оливер Силбер пришел к сестре.

Сестра Ангелика поклонилась. Ее растерянность, похожая на ту, которая бывает у людей, случайно задремавших и вдруг проснувшихся от резкого звука, сменилась деловитым участием.

– Миссис Голдфинч…

– Леди Аделина Силбер, – поправил ее лорд Оливер.

Сестра Ангелика замялась и растерянно посмотрела на сестру Саманту. Та нахмурилась:

– Лорд Силбер, при всем уважении, в этих стенах мы зовем тех, о ком заботимся, именами, под которыми они жили вне…

– Моя сестра – леди Аделина, – ответил он твердо. – И вы можете звать ее как угодно, но при мне будьте добры называть ее фамилией моего рода. И не упоминать другую применительно к ней.

На щеках сестры Саманты выступили яркие пятна.

– Хорошо, – сухо согласилась она. – Как вам будет угодно, лорд Силбер. А теперь, прошу вас, найдите в своем сердце немного мягкости, потому что она потребуется вам. И вам, мисс… – Она с сомнением посмотрела на Флоренс, опасаясь, что и здесь действует запрет.

– Мисс Голдфинч, – любезно подсказал дядя Оливер. – От Силберов во Флоренс ничего нет.

Сестра Саманта нахмурилась. Флоренс показалось, что в ее взгляде мелькнула ярость и лишь прекрасное самообладание помешало чувствам прорваться наружу и обрушиться на голову лорда Силбера.

– А вам, мисс Голдфинч, пожалуй, понадобится немного мужества, – сказала сестра Саманта Флоренс. – Сестра Ангелика, будьте так добры, проверьте, не спит ли леди Аделина Силбер. Мы подождем пару минут.

В комнате, большой, светлой, с витыми решетками на окнах, пахло лекарством и лавандовой водой. Стены здесь были белыми, как и шторы и ковры на паркете. И даже мебель закрывали белые чехлы, как в брошенном хозяевами доме.

Аделина Голдфинч сидела у окна в кресле и, казалось, дремала. Она тоже была белой: серебристые волосы, собранные в высокую прическу, белое платье, или, как оказалось, когда Флоренс присмотрелась, белая рубашка, длинная, из плотного льна. И кожа бледная, как воск.

– Аделина. – Сестра Саманта подошла и мягко дотронулась до спинки кресла. – К тебе пришли.

Она сделала знак Флоренс и лорду Силберу приблизиться. Звук шагов тонул в густом ворсе ковра.

Флоренс бросила взгляд на дядю, но его породистое лицо не выражало ничего: ни презрения, ни удивления, ни печали. Лорд Силбер был бесстрастен, как всегда, – с таким лицом он совершал сделки, наверное, и с таким когда-то выслушивал жалобы Флоренс на одиночество и кошмары.

Аделина Голдфинч медленно пошевелилась. Возможно, она и правда дремала и сейчас медленно просыпалась. Возможно – и Флоренс испугала эта мысль, – настолько ослабла, что даже мелкие движения давались ей с трудом.

Она подошла к матери так близко, что увидела, как дрогнули белесые ресницы, как открылись светлые, выцветшие глаза. Сетка морщинок вокруг них сложилась так, словно Аделина привыкла улыбаться. Голубоватые вены проступали под тонкой кожей.

– Кто пришел? – спросила она, моргнув.

На лице появилось рассеянное, очень жалкое выражение.

– Те, кто очень хотел тебя видеть, – отозвалась сестра Саманта. – Мисс Флоренс Голдфинч и лорд Оливер Силбер.

Аделина задумалась. Ее рассеянный взгляд уперся во Флоренс, белые брови сошлись на переносице, как у человека, который пытается что-то вспомнить или решить сложную задачу. Флоренс заметила нити седины в и без того светлых волосах.

Седины было много. Куда больше, чем у дяди.

– Очень хорошенькая девушка, – сказала Аделина, повернув голову к сестре Саманте. – Такие красивые волосы… как тусклое красное золото.

Сердце Флоренс екнуло, а губы свело от подступивших слез.

– Мне попросить мисс Голдфинч подойти еще ближе? – спросила мягко сестра Саманта. – Может быть, ты хотела бы сделать наброски с нее? Аделина рисует, – добавила она, посмотрев на лорда Силбера. Нежность, с которой она говорила с подопечной, сменилась спокойной вежливостью, даже холодцой. – Я склонна считать, милорд, что это помогает ей преодолеть барьер, который мешает воспоминаниям в ее голове.

Аделина тем временем протянула руку – худую настолько, что плотный манжет на запястье болтался и виднелась косточка на сгибе. Пальцы у нее тоже были бледными, будто слепленными из воска, с прозрачными короткими ногтями. Флоренс поняла этот жест легко – матушка звала ее, просила подойти еще немного.

И Флоренс подошла.

– Прелестное дитя, – сказала Аделина. Голос ее все еще был слабым, а слова она произносила медленно. Будто бы не помнила, как говорить, и заставляла связки и язык шевелиться с заметным усилием. – Подойди к окну, будь так добра! Там больше света.

– Флоренс, – окликнул лорд Силбер строго, как маленьких детей предостерегают от того, чтобы взять лишнюю конфету или поднять с земли грязный, но такой красивый камушек.

Флоренс не вняла. Она вышла вперед и встала у окна, прямо рядом с полупрозрачной шторой, зачем-то закрепленной у пола рядом небольших крючков. От окна тянуло легким сквозняком, штора надувалась, было прохладно и нервно.

И лавандой пахло так горько, что хотелось чихать.

Аделина Голдфинч рассматривала дочь пристально, хмуря брови. Ее губы шевелились, произнося неслышимые слова, а пальцы протянутой руки легонько дергались. Флоренс стало страшно. Взгляд матушки был совсем не материнским, нет, и даже не тем, с которым разглядывают того, кого пытаются вспомнить. Скорее матушка старалась запомнить ее, жадно впитать каждую деталь: оттенок и фасон платья, блеск волос на солнце, игру света на лице и плечах, – в общем, смотрела так, как отец иногда смотрел на вазы с цветами или на разложенные для этюда фрукты. Или на саму Аделину, когда она позировала ему.

Да, Флоренс тогда была маленькой, но уже в том возрасте, когда многое замечаешь и понимаешь, если что-то не так. Однажды она даже спросила у отца, почему его лицо становится таким… незнакомым, и он сказал, что просто внимательно смотрит на мир, пытаясь разобраться, как устроены вещи.

В глазах Аделины, потерявших цвет, как рисунок, слишком долго пролежавший на солнце, осмысленности было не больше, чем во взгляде младенца.

Сестра Саманта ворковала над ней: принесла откуда-то планшет со стопкой бумаги и угольный карандаш, вручила это Аделине, несмотря на хмурый взгляд лорда Силбера, и наблюдала с воодушевлением за тем, как на бумаге проступают неясные, по-детски неловкие линии.

Назад они выехали чуть за полдень, в самую жару, пусть и не такую жестокую, как месяц назад. Флоренс смотрела в окно на яблони и работниц, на зеленые заграждения и каменные стены, и на душе было мерзко, словно кто-то провел по ней скисшей половой тряпкой.

Дядя тоже молчал. Он был недоволен – и тем, что вернувшееся сознание Аделины было не Аделиной вовсе, и общением с сестрой Самантой.

Они говорили в ее кабинете почти полчаса, а Флоренс в это время обедала в столовой обители под присмотром той пожилой дамы, которая была их провожатой от ворот до госпиталя. Она не пожелала представиться, да и вообще больше молчала, даже когда Флоренс задавала прямые вопросы. Есть похлебку с ломтем свежевыпеченного хлеба в ее компании было неуютно: Флоренс казалось, что каждый ее жест, каждый слишком громкий скребок ложки по дну глиняной тарелки, да и она сама – все вызывало у старушки неприязнь.

Поэтому обед, пусть и вкусный, Флоренс едва доела.

– Ты тоже ожидала другого? – спросил вдруг лорд Силбер.

Флоренс смутилась на миг: слишком неожиданным оказался вопрос, и даже подумала, что он, видимо, адресован кому-то другому, но, кроме них двоих, в карете не было никого.

– Совсем другого, – призналась она. – Я думала, что она…

– Что она вернулась, – подхватил дядя. – Или возвращается. Пять лет назад было лучше. – Он нервно постучал пальцами по обивке сиденья. – Тогда казалось, что Аделина становится собой. Может быть, эта молодая дурочка, сестра Саманта, и права, – пробормотал он не для Флоренс, а для себя, укладывая мысли в голове. – И свидания с близкими пошли бы ей на пользу. Но они не должны стать для Аделины потрясением. – Он исказил голос, издевательски передав интонации сестры Саманты: – А ваша желчность, лорд Силбер, только помешает памяти вернуться.

Флоренс нервно сглотнула. Дядя злился, пусть и не на нее, от этого живот скрутило, как перед экзаменом.

– Мне показалось, что она меня совсем не помнит, – сказала она, чтобы не столкнуться ни с давящей тишиной, ни с язвительными замечаниями в сторону сестры Саманты.

Она, может, и была в чем-то слишком восторженной, но Флоренс прониклась к ней искренней симпатией.

– Тебе не показалось. – Взгляд дяди, тяжелый и прямой, пригвоздил ее к сиденью, и, когда колесо кареты попало на камень и их тряхнуло, Флоренс даже не пошевелилась.

Зато дядя взял трость и раздраженно постучал кучеру.

– Ее письма не слишком отличались от этих, с позволения сказать, рисунков, не правда ли? – продолжил он с очевидным злорадством. – Словно бы в теле Аделины сидит даже не она, а другой человек. Ребенок. Который хочет рисовать или писать буквы, но не помнит совсем ничего.

Флоренс промолчала: ей было нечего сказать.

И потом – все еще нечего.

Они возвращались в город той же дорогой, сделав одну остановку – на почтовой станции, где дядя велел кучеру найти им обед. Обедом оказались подветрившиеся сырные сэндвичи и несколько недозрелых кисловатых яблок. Флоренс съела их, запивая дурным чаем, безвкусным, разбавленным или перезаваренным десяток раз, и чувствовала себя обманутой.

Домой они вернулись вовремя, чуть опоздав на чай, и дядя Оливер принял сообщение, что у них гости, с нескрываемым раздражением.

Глава 4

После изматывающей поездки очень хотелось обтереться влажным полотенцем, смоченным в розовой воде – не в лавандовой, лаванду Флоренс сегодня возненавидела, – и остаться в комнате, в тишине и одиночестве. Но леди Кессиди прислала Розалин, и пришлось переодеваться к чаю.

Спускаясь по лестнице, подходя к гостиной, из которой слышались голоса и смех, Флоренс поймала себя на глубоком сочувствии дяде Оливеру.

Может, он не всегда был таким холодным и черствым? Просто устал от чаепитий, обязанностей лорда и болтовни леди Кессиди?

Это была дурная мысль, но она засела в голове как заноза.

– Здравствуй, дорогая! – сказала леди Тулли, когда Флоренс вошла в гостиную.

Она смотрела обеспокоенно, но не торопилась ни о чем спрашивать.

Леди Кессиди, сидевшая на широкой софе, указала Флоренс на место рядом с собой.

– Попросить принести тебе что-то посерьезнее миндального печенья? – спросила она, а потом сказала уже всем: – Флоренс спустилась ненадолго. Они с Оливером сегодня ездили улаживать одно деликатное дело, и, боюсь, оба очень устали.

Дядя Оливер тоже был здесь – стоял у изящной этажерки, полной фарфоровых статуэток и дорогих чашечек, тонких и легких, словно их сделали из кости. Он услышал слова жены, и уголок его губ дернулся.

Флоренс потупилась и кивнула. Лимонные тарталетки и чай появились перед ней быстрее, чем она успела рассмотреть всех собравшихся.

Матильда сидела в углу, листая что-то в обложке от «Великолепной графини: руководства по домоправлению для благородных дев». Леди Тулли делила диванчик с Дженни и еще одной почтенной леди, которую Флоренс видела, но не запомнила имени и фамилии – то ли Фэрфакс, то ли Фоксглоу. В отличие от леди Тулли, эта дама была худой и высокой, но Дженни между ними все равно выглядела зажатой. И недовольной.

Лорд Дуглас, причина ее недовольства, тут тоже был – стоял сбоку от леди Тулли, подтянутый и красивый. Флоренс, к которой, к счастью, никто не спешил приставать с неуместным любопытством, тайком наблюдала за ним и кузиной, которую лорд Дуглас, казалось, намеренно игнорировал.

Жестокосердный!

Второй юноша, сын леди Тулли – имени его Флоренс тоже не помнила, хотя совсем недавно была в гостях и сидела с ним рядом за обедом, – по большей части молчал и краснел, когда матушка просила его о чем-то или с восторгом рассказывала о его успехах в академии. Форменный китель сидел на нем хорошо, не так, как модный сюртук на лорде Дугласе, но Флоренс вдруг подумала, что сын леди Тулли был бы хорошей партией для нее: юноша из достойной семьи, ровесник, без шлейфа слухов и дурной репутации.

Интересно, задумывался ли об этом дядюшка?

Флоренс погрузилась в свои мысли, совсем не заботясь о том, как может быть истолкован ее отсутствующий взгляд. Скорее всего, леди Кессиди, да и все остальные, спишут это на усталость. И будут правы.

Следить за беседой, не вовлекаясь в нее, было тяжело, не следить – еще тяжелее. Минутная стрелка на больших часах в углу комнаты двигалась издевательски медленно, разговоры были совершенно пустые. Дядя Оливер отбыл положенные четверть часа вежливости и сбежал, сославшись на важные дела.

У Флоренс дел не было. Она знала, что может уйти, – нужно только доесть тарталетки и допить чай, улыбнуться и извиниться за то, что покидает столь приятную компанию, сослаться на головную боль. Не пришлось бы даже врать: от усталости голова отяжелела. Но сил не хватало даже на то, чтобы принять это решение, и Флоренс просто сидела рядом с леди Кессиди, грея руки о чашку.

Леди Тулли болтала о погоде. Леди Кессиди поддерживала ее, задавая иногда вопросы об общих знакомых – тех, кого встречала на прогулках в парках. Леди Фэрфакс или Фоксглоу помалкивала, пока к ней не обращались напрямую, Матильда читала, а Дженни злилась – даже на сына леди Тулли, который по настоянию матушки предложил ей свежий чай.

– Я устала от чая, – бросила она с вызовом. – В последнее время он кажется мне каким-то… безвкусным. Матушка, может быть, нам стоит попросить экономку проверить, где его покупают?

Леди Кессиди удивилась.

– Правда? – спросила она, будто не уловив в словах дочери ничего подозрительного. – Я не заметила.

– А я заметила, – настаивала Дженни. Глаза ее горели упрямством и хитростью. – В этом доме многое стало безвкусным, и чай не исключение. Как вам, леди Тулли? – Она повернулась к собеседнице и одновременно к лорду Дугласу. – Не кажется, что чего-то недостает?

Леди Тулли растерянно моргнула и сделала глоток из чашки.

– Хороший чай, – сказала она. – Может быть, самую малость горчит, но это, милочка, дело вкуса. А вы, лорд Дуглас, как думаете?

Ловушка захлопнулась. Лорд Дуглас, если и понял это, виду не подал. Он улыбнулся и перевел взгляд с леди Тулли на леди Кессиди.

– Прекрасный чай, – возразил он, продолжая не замечать Дженни Силбер, словно ее и нет в комнате. – Прекрасный чай в прекрасной компании. Не чувствую ни горечи, ни привкуса пыли, только свежесть. Мисс Голдфинч, – обратился он вдруг к Флоренс с шутливой торжественностью. – Как вы находите чай? После долгой и утомительной поездки по не менее утомительным делам, пожалуй, его вкус и свежесть особенно важны!

Дженни едва не фыркнула. Она скрестила руки на груди и посмотрела в окно, злая, как тысяча ос.

Вопрос и сам спор были настолько глупыми – после сегодняшнего дня-то! – что Флоренс не сразу даже поняла, что обращаются к ней. И растерялась, не зная, что ответить, поэтому сказала правду:

– Я слишком устала, лорд Дуглас, чтобы обращать внимание на вкус, – ответила она, поражаясь тому, насколько холодно прозвучал ее голос.

Почти как у дяди, когда тот отчитывал сестру Саманту.

На лице лорда Дугласа разлилось непонимание – видимо, он не привык, что на его шутки реагировали вот так.

Леди Кессиди посмотрела на Флоренс с искренней тревогой:

– Дорогая, если ты устала, может быть…

– Да, пожалуй, стоит подняться к себе, – сказала Флоренс и поставила блюдце с чашкой на столик рядом с собой. – Мне жаль покидать вас, но, кажется, волнения и дорога забрали все мои силы. Прошу прощения, леди Кессиди. Спасибо за чай и угощение.

Она встала, кивнув в ответ на сочувственный взгляд леди Тулли, и вышла из комнаты. Было так тихо, что Флоренс слышала шелест собственного платья. Но торопливые шаги догнали ее уже в коридоре.

Гулко хлопнула дверь. Шаги утонули в мягком ковре.

– Мисс Голдфинч, подождите!

Флоренс обернулась.

Лорд Дуглас, непривычно растрепанный и растерянный, остановился в шаге от нее и застыл, словно пытался и отдышаться, и подобрать слова.

– Что такое, лорд Дуглас? – устало спросила Флоренс.

Разговаривать с ним не хотелось. А еще рядом почему-то не оказалось никого из слуг – ни лакея, ни горничной, ни спешащей по делам экономки, – и от этого было неуютно.

– Я обидел вас? – спросил лорд Дуглас с искренней печалью.

Флоренс моргнула. И вопрос, и тон, которым его задали, никак не увязывались в ее голове с человеком, стоящим напротив.

– Вы – что? Обидели ли вы меня? – переспросила она и коснулась пальцами лба – там, где сейчас остро кольнуло болью. – Нет, лорд Дуглас, если вы кого и обидели сегодня, то мою кузину Дженни. А я просто устала. Прошу меня простить.

Она кивнула ему и развернулась, чтобы уйти. Святые и преподобные, ну что ему вообще нужно?!

– Я и не думал обижать Дженнифер!

Флоренс замерла и тяжело вздохнула.

– В таком случае, – она снова обернулась, – стоило бы заметить, что она очень старается получить ваше внимание.

– Тем, что язвит и дерзит при каждом удобном случае? – спросил он, став вдруг собранным и серьезным. – И отталкивает меня, когда я мягок и мил с ней?

Словно этого достаточно, чтобы быть хорошим человеком!

Флоренс пожала плечами.

– Я выросла в очень уединенном месте, милорд, не мне судить о том, как в высшем свете принято флиртовать и принимать ухаживания, – сказала она и поправила рукав платья.

Раз лорд Дуглас не торопился уходить и не понимал, что сейчас его компания ее совершенно не радует, стоило сказать то, что она давно хотела.

– К слову, спасибо.

– За что? – растерялся он.

– За Художественную галерею Эйдина. – Флоренс посмотрела в ответвление коридора, где появилась фигура горничной в форменном платье. – Это был полезный… совет. Всего доброго, лорд Дуглас, и хорошего дня!

В этот раз она ушла, не оборачиваясь.

А он, к счастью, и не подумал ее окликнуть.

Платья привезли рано утром, и, проснувшись, Флоренс не сразу поняла, откуда в комнате появилось светло-зеленое пятно.

Горничные повесили платье на ширму, а рядом – все, что к нему прилагалось: длинные перчатки, легкую накидку, пояс и нижнюю сорочку. В комнате пахло пудрой, отпугивающей моль и прочих вредителей, и нежными цветочными духами – их использовала модистка, отчего этот аромат окутывал почти все в ее салоне.

Флоренс почувствовала себя так, словно у нее день рождения. В прошлом, в доме родителей, она знала, что в день рождения проснется и обнаружит подарок, что-то, предназначенное лично для нее. Голдфинчи жили скромно, но находили деньги на эти мелочи, настолько же милые, насколько бесполезные. В четыре года Флоренс получила куклу размером почти с себя саму, в пять – волшебный фонарь, который разбрасывал вокруг звезды и луны, в шесть – маленькую плюшевую таксу в коробочке-кроватке, настолько искусно сделанную, что казалась живым щенком, а в семь… В семь она не получила ничего, потому что дядя Силбер не посчитал нужным запомнить день рождения племянницы.

Конечно, платье было не совсем подарком и не совсем от чистого сердца, скорее что-то вроде сопутствующих расходов, но Флоренс всплакнула, а за завтраком поблагодарила дядю. Тот непонимающе посмотрел на нее поверх газеты, покачал головой и ничего не сказал.

Платье, конечно, пришлось примерить еще раз: убедиться, что швеи все сделали правильно. Нежно-зеленый, как апрельские листочки на деревьях, шелк был прохладным и почти невесомым. Розалин ахнула и заставила Флоренс сесть перед зеркалом. Прямо в платье.

– Не бойтесь, мисс, ничего ему не сделается, – заверила она, доставая из шкатулки гребень и россыпь невидимок. – А вот попробовать соорудить на вашей голове что-то приличное, чтобы посмотреть, как вам пойдет прическа, нужно непременно!

И Флоренс просидела так почти полчаса, а напротив нее в зеркале снова была какая-то незнакомая леди: в прекрасно скроенном платье, отделанном бисером и узкой кружевной лентой, с присобранными локонами цвета красного золота, со сверкающей заколкой – маленькой остророгой луной из серебра, которую Розалин откуда-то принесла, ойкнув и оставив Флоренс наедине с отражением на несколько минут. Когда Розалин вернулась, вслед за ней в комнату вошла леди Кессиди.

– Что же, – сказала она, окидывая Флоренс цепким взглядом. – Свои деньги эти дамы отработали. Переодевайся. Завтра я найду вешалку под него и чехол, чтобы не хранить в шкафу.

Выходя из комнаты – уже в одном из своих обычных платьев, светлых, чуть поношенных и отставших от моды, – Флоренс бросила еще один взгляд на ширму. Платье висело там, напоминая, что до бала меньше недели. Все, что ждало дальше, сейчас казалось Флоренс горным хребтом, скрытым за туманом. Что-то там определенно было, но что?

Она развернулась на каблуках и вышла, закрыв за собой дверь.

Через час они с леди Кессиди и кузинами должны были быть на уроке танцев – решили посетить парочку, чтобы освежить в голове последовательность фигур.

В пансионе Флоренс танцевала – нечасто, в паре с другими ученицами, потому что танцы были чем-то вроде еще одной девичьей добродетели. Благородные леди должны были уметь и на балу себя вести, и в расходных книгах разобраться, если придется. Как бы Дженни ни язвила сегодня по пути на урок, Флоренс кое-что умела – и даже неплохо.

А в том, что Дженни будет язвить, Флоренс не сомневалась.

Дженни не язвила. Она вообще была предельно мила, словно одного строгого взгляда леди Кессиди хватило, чтобы ее приструнить. Всю дорогу до класса Дженни щебетала о погоде – о том, что август удивительно теплый, но не жаркий, и еще немного о модных танцах. Казалось, она пыталась вспомнить их все.

Матильда реагировала на сестру с внимательной вежливостью: ей явно хотелось побыть в тишине, но не поддержать разговор, в который ее втягивали, она не могла. Флоренс молчала. Она все еще чувствовала себя опустошенной и усталой.

Конец лета и правда был очень теплым и ярким. И Августа, большой и шумный город, нежилась в лучах солнца – оно уже становилось другим, по-осеннему сдержанным. Флоренс, которая впервые провела все лето здесь, среди улиц и парков, полных людей, видела, как начали меняться наряды: платья становились плотнее, нежные ткани сменялись сдержанно яркими, а еще казалось, что людей стало меньше.

Леди Кессиди сказала, что многие разъехались после того, как отгремел летний сезон, устав от суеты города, и теперь вернутся только ближе к зиме.

Флоренс не знала, где она будет зимой.

Мерное течение жизни вдруг сменило русло и несло ее куда-то не туда.

Урок прошел спокойно – может, потому, что кроме Флоренс и ее кузин там было еще с десяток девушек в сопровождении матерей и тетушек. Флоренс даже помнила кого-то из них в лицо и по имени.

Пожилой учитель, в прошлом танцор из театральной труппы, стоял у клавира и изредка стучал тростью по паркету, напоминая, что скоро фигура сменится. А за инструментом был его ученик – высокий и нескладный юноша, играющий так, словно ему успели опротиветь и клавир, и танцы, и бесчисленные девицы, которым преподавалась эта несложная наука.

В общем, от уроков в пансионе все отличалось только тем, что здесь было двое мужчин. В пансионе за клавиром сидела пухленькая девушка из старших учениц, потом одна из сестер, такая же равнодушная к музыке, как мистер Уиттем. А обучением занималась мисс Лилиан, и вот с ней было куда веселее, чем здесь!

– Нет, ты видела его спину? – шепнула Дженни сестре, когда они выходили из скромного особнячка старого господина Этьена.

Матильда пожала плечами, и кучер помог ей подняться в коляску.

– Сидит, как будто не раз получал этой тростью по лопаткам. – В голосе Дженни не было сочувствия, только злая насмешка.

– Или по пальцам крышкой, – сказала Матильда. – Его господин не показался мне добрым человеком. И если так, то я не удивляюсь тому, что музыка его не живее, чем из механической шкатулки.

Леди Кессиди посмотрела на них и покачала головой.

– Стоило вместо этого пару раз сводить вас потанцевать где-то в гостях, – сказала она, словно извиняясь.

– Ох, матушка. – Дженни устало откинулась на спинку сиденья. – Это было бы куда более приятно потраченное время. Но мы все понимаем, – она бросила хитрый взгляд на Флоренс, – что этим летом мы несколько… ограничены.

– С чего бы? – Леди Кессиди приподняла бровь. – Мы получали не меньше приглашений, чем раньше, а то и больше, дорогая, ты порой предпочитала остаться дома, ссылаясь на духоту.

– Лето и правда выдалось… душным. – Дженни демонстративно раскрыла веер, который висел у нее на цепочке, пристегнутой к поясу.

– Не более, чем обычно. – Матильда снова пожала плечами.

Леди Кессиди посмотрела на нее и кивнула.

– Обычное лето. Хотя для Флоренс, наверное, совершенно особенное, правда, дорогая? – Леди Кессиди посмотрела на Флоренс, но та не успела и рта открыть, как Дженни радостно подпрыгнула и с улыбкой произнесла:

– Ладно, не будем о грустном! Как вам ваши платья, дорогие сестры?

В глазах ее лучилось странное удовольствие.

Как оказалось, Дженни запланировала выход в лавандовом платье, а второе, розовое, выпросила у матушки «на всякий случай».

– Я так рада, что настояла на своем и не надену голубое! – прощебетала она, не переставая улыбаться. – Лавандовый страшно мне идет и цвет глаз подчеркивает не хуже, а то и лучше! Ты обязательно должна попробовать! – И Дженни схватила Матильду за руку.

Матильда этого не ожидала и ойкнула. Судя по лицу леди Кессиди, она не одобряла настолько яростный восторг.

– Я рада, что ты рада, моя дорогая, – сказала она. – Надеюсь, что вы все рады. Только помни, Дженнифер Силбер, что я пошла тебе на уступки.

– Конечно, матушка! – Дженни расцвела. – Я безмерно благодарна. Но когда я выйду замуж, обещаю, я надену алый на свой первый прием в качестве хозяйки большого дома!

Улыбка леди Кессиди была ласковой и тихой:

– Конечно, дорогая, так все и будет.

Платье стало чем-то вроде памятника Уиллу Тернеру на площади – тем центром, вокруг которого теперь существовала комната Флоренс. Леди Кессиди, как и обещала, нашла вешалку – каркас из дерева и металла, повторяющий девичью фигуру. Платье надели на него, чтобы не потеряло форму, и прикрыли чехлом из белого льна, чтобы не запылилось. В углу комнаты словно поселился призрак – первое время это чуть пугало, но потом Флоренс привыкла.

Правда, сны ее вдруг стали тревожными: то она оказывалась на балу в одной сорочке, то платье накануне праздника становилось слишком узким, то, наоборот, слишком большим, то вместо зеленого шелка Флоренс обнаруживала под чехлом строгую форму воспитанницы, а то и серо-коричневое облачение сестер обители Святой Магдалены.

Флоренс редко видела сны, разве что кошмары, которые заставляли ее просыпаться, дрожа от ужаса. Но сюжеты их оставались в памяти зияющей пустотой – она даже объяснить не могла, что пугало ее. Точно не чудовища под кроватью и не видения собственной гибели. Что-то другое.

А эти сны Флоренс помнила хорошо.

Когда она пожаловалась Бенджамину, тот нахмурился и задумался ненадолго. А потом отвел Флоренс поближе к скамейке, окруженной оранжево-красным ковром бархатцев. Лицо его было при этом серьезным и встревоженным, но в глазах играло лукавство.

– Мне кажется, – сказал Бенджамин, опустившись рядом со смущенной и бледной из-за недосыпа кузиной, – что твое юное сердечко слишком взволновано, Флоренс, а волнения, как говорят некоторые уважаемые ученые мужи, способно проникать в наши сны тревожными и злыми образами. Не хочешь рассказать мне, что тяготит тебя?

Он посмотрел на нее искоса, и Флоренс почувствовала, что ей стало вдруг спокойнее и даже теплее. Она задумчиво осмотрелась. Дом Силберов, богатый и красивый трехэтажный особняк из бело-розового мрамора, утопал в зелени деревьев. Небо над ним было ясным, с легкими перьями облаков, позолоченными клонившимся к закату солнцем.

– Ох, дорогой кузен! – начала Флоренс и прикусила язык.

Что ему рассказать? Про глупые сны? Или о том, что после встречи с матерью – с призраком матери – Флоренс чувствовала себя еще более одинокой, чем в первые недели в пансионе?

Она вздохнула.

– Я волнуюсь перед балом, – сказала она. – Это слишком…

– Ответственно? – Он наклонил голову набок.

– Да. – Флоренс кивнула. – Будь это просто еще один прием, на котором можно танцевать, пожалуй, я бы так не волновалась.

Потому что ни разу за это лето она не повела себя неправильно – леди Кессиди была ею довольна и с каждой неделей, с каждым новым выходом в свет, казалось, относилась к Флоренс теплее и теплее. Если не как к родной дочери, то как к настоящей племяннице.

– Я боюсь подвести дядю, – шепнула она. – Он, видимо, уверен, что молодой граф Милле всерьез заинтересован мною…

– А ты не уверена? – спросил Бенджамин.

– Разве можно заинтересоваться кем-то, кого ты знаешь всего три часа? – воскликнула Флоренс.

– Чудеса случаются, кузина! – Бенджи попытался улыбнуться и нежно сжал ее ладонь. – Но я рад, что ты мыслишь здраво.

– Розалин сказала, что я настроена пессимистично.

– Розалин выучила слишком много слов, значения которых не понимает, – фыркнул кузен. – Но в целом, пожалуй, она права. Выше нос, Фло! – Он приобнял ее с братской нежностью. – Через три дня повеселишься на большом празднике в доме прекрасной семьи! Кстати, матушка уже решила, какой подарок вы сделаете Кларе? Если нет, у меня есть пара идей…

Снам Флоренс, к сожалению, суждено было сбыться.

В один из дней, когда она вернулась после работы в обители, в комнате что-то изменилось. Будь Флоренс более усталой, наверное, она бы даже не заметила ничего, просто бы переоделась и спустилась в гостиную. Но сегодня у сестер не оказалось для нее серьезных поручений, и Флоренс несколько часов занималась простой, пусть и полезной ерундой вроде переписывания карточек для гербария.

Поэтому чувство неправильности не ускользнуло от нее и заставило внимательно осмотреться.

Покрывало на кровати с утра аккуратно заправили, вещи убрали в шкафы и ящики, письменный столик тоже, казалось, никто не трогал. Сквозь приоткрытое окно прорывался ветер и надувал штору. Вешалка с платьем, прикрытым чехлом, по-прежнему стояла в углу.

Но в комнате чем-то пахло. Не как обычно – розовой водой или лимонадом, цветами с улицы или затхлым туманом, как в июльские ночи. Не чаем. И не чистотой, как после уборки, нет.

Флоренс подошла к комоду и открыла секретный ящик: книги были на месте, дневник тоже – они прятались под аккуратно сложенными сорочками и бельем, и сюда точно никто не заглядывал. От сердца отлегло, но смутная тревога все не отпускала. Флоренс принюхалась: пахло прогорклым жиром, как на кухне пансиона. В доме что-то готовили?..

Она дернула за шнурок сонетки, зная, что Розалин явится через несколько минут, и развязала ленты на шляпке. Взгляд случайно упал туда, где стояло платье, и Флоренс зажала рот рукой.

На самом краю серовато-белого чехла виднелось пятно неправильной формы, словно ткань сложили и окунули углом в воду. Это можно было бы принять за игру света и тени, но Флоренс приблизилась, наклонилась – и запах стал сильнее, а край ткани и правда оказался влажным и неприятно скользким.

Она не стала проверять, что под ним.

Розалин пришла быстро, но Флоренс эти минуты показались бесконечно долгими. Горничная бросила на нее вопросительный взгляд:

– Мисс, что-то случилось? Нужна моя помощь?

– Да, – выдохнула Флоренс, кивнув. И указала дрожащей рукой на вешалку. – Мне кажется, что-то не так. Чувствуете, как пахнет? Я только зашла, и…

Лицо Розалин из приветливого и ласкового стало встревоженным, она жестом велела Флоренс сесть на край кровати – вовремя, потому что от волнения ноги подкосились, – и быстро подошла к платью.

Рука, которой Флоренс дотронулась до чехла, была липкой, касаться ею чего-то еще в комнате не хотелось.

– Мисс, успокойтесь, я думаю, что всё в порядке. – Голос Розалин был теплым и уверенным. – Просто на кухне готовят что-то… ОЙ!

Они переглянулись – теперь Розалин выглядела испуганной и рассерженной. Она выскочила из комнаты, коротко велев Флоренс никуда не выходить и ничего не трогать, и вернулась буквально через минуту с леди Кессиди и одним из лакеев. Старшим, тем, который заведовал почти всеми слугами в доме, кроме экономки и личного помощника лорда Силбера.

Леди Кессиди держалась сосредоточенно и строго, казалась немного недовольной: судя по пятну на подбородке и запаху водорослей, ее отвлекли от очередной модной покупки, которую нужно было наносить на лицо. Пятно леди Кессиди стерла платком, заметив его в зеркале, и после этого посмотрела и на Флоренс, и на Розалин.

– Итак? – Ухоженная бровь приподнялась.

Хозяйка дома ждала объяснений. Розалин подобралась.

– Я позвала вас, госпожа, чтобы вы все сами увидели, – сказала она. – Не решилась без вас. Вот, смотрите. – Она указала леди Кессиди на пятно. – Юная мисс позвала меня сразу, как пришла. Кто-то заходил сюда, а что он сделал… это, леди, мы сейчас все увидим. Чтобы вопросов не было.

Она была какая-то незнакомая сейчас – сердитая, почти злая, и Флоренс сквозь туман паники поняла, что сердится Розалин не на нее, а на того, кто посмел испортить юной мисс дорогую вещь.

От этого стало если не спокойнее, то теплее.

Леди Кессиди нахмурилась и кивнула.

– Хорошо, Розалин, давайте посмотрим вместе. Мистер Андерс в случае чего будет свидетелем. Снимайте чехол.

Это заняло меньше минуты – расшнуровать завязки, которые крепили лен к витым рожкам на вешалке, снять его, освобождая зеленый шелк, и увидеть, что на подоле платья, которое никто не надевал и которое вообще не выносили из комнаты, растекается большое жирное пятно. Да и сам подол был испорчен, словно по нему прошлись тупыми ножницами или попытались пропороть дыры ножом.

Флоренс думала, она позорно расплачется у всех на глазах, но почему-то сначала появился смех – злой, хрустально-звонкий, он захватил ее настолько, что Флоренс не смогла остановиться. Она согнулась, обхватив колени, спрятала лицо в собственных юбках, но смеяться не переставала.

Плечи ее дрожали.

Сквозь шум в ушах до Флоренс донесся голос леди Кессиди, жесткий приказ:

– Розалин, на туалетном столике бутылочка темного стекла с именем Флоренс Голдфинч на этикетке, дай ее сюда и срочно, слышишь, срочно позови лорда Силбера! Пусть вызывает констебля! Я не потерплю такого в собственном доме!

Лорд Силбер был, конечно, расстроен. Мягко говоря. На деле же он был зол. Флоренс показалось, что, когда он зашел в комнату, чтобы лично посмотреть на произошедшее, пока старший лакей собирает внизу, в холле, всю прислугу, находившуюся сегодня в доме, воздух стал почти ледяным.

Дядя ничего не сказал, только покачал головой и странно посмотрел на Флоренс, которая сидела здесь же, закутанная в плед.

Леди Кессиди заставила ее выпить одну из пилюль, видимо опасаясь приступа. Приступа не было. А вот озноб и крупная дрожь были.

Розалин даже вывела ее из комнаты на кухню, поближе к очагу.

Констебль Гроув, совсем молодой и худой настолько, что форма на нем едва не висела, появился очень быстро. Когда ему рассказали, что произошло, на его лице мелькнуло выражение, очень напоминавшее удивление и даже недовольство: словно его отвлекли от чего-то важного ради ерунды. Флоренс, которую снова заставили подняться в комнату, подумала именно так. Впрочем, констебль Гроув быстро взял себя в руки.

– Что же, – начал он бодро. – Платье – важная вещь для юной девицы, а намеренная порча имущества – все еще преступление в этой стране. Попробуем найти вашего недоброжелателя, мисс Голдфинч. А вот с пятнами, боюсь, ваша горничная справится куда лучше, чем я.

И он неловко улыбнулся – именно Флоренс, хотя в комнате была и леди Кессиди, и Розалин, – и попросил разрешения вытащить вешалку с платьем ближе к окну.

– Ох, – сказал констебль озадаченно. – Вижу, дело не только в пятнах!

Флоренс всхлипнула.

– Не могли бы вы оставить комментарии при себе, мистер Гроув? – нахмурилась леди Кессиди.

– Прошу прощения, леди Силбер, – констебль поправил форменную фуражку, – и мисс Голдфинч. Я не хотел задеть ваши чувства. Просто… – Его лицо вдруг потемнело, стало даже печальным, словно констебль Гроув вспомнил о чем-то плохом. – Не важно, мисс Голдфинч. Испорченное платье – это, конечно, не срезанный кошелек с последними деньгами, но вы огорчены произошедшим. Ваш опекун, как я вижу, тоже недоволен тем, что в его доме появился кто-то, способный на подлость. Попробуем разобраться. Напомните мне, во сколько вы вернулись? Не заметили ничего подозрительного?

Флоренс рассказала ему все, что произошло с момента, как она вошла в дом, а потом ответила на вопросы о своем утре. Речь ее на удивление звучала ровно, будто бы все чувства разом исчезли, спрятались, и можно было подумать, что произошедшее совсем ее не трогало.

Ладонь леди Кессиди все это время лежала на ее плече, прохладная и крепкая, пальцы почти вжимались в кожу, будто леди Кессиди боялась, что Флоренс вдруг сорвется с места и попытается убежать.

Констебль Гроув слушал внимательно, ничему не удивлялся и вообще выражение лица сохранял на удивление доброжелательное и пустое. Флоренс даже подумала, что, пожалуй, он думает о ней как об избалованной дурочке, которая расстроилась из-за куска дорогой тряпки и устроила сцену, заставив весь дом бегать вокруг. И от этой мысли было куда хуже, чем от прикосновения к заляпанной старым жиром ткани.

– Я опрошу слуг, с позволения вашего мужа, леди Кессиди, – сказал констебль, выслушав Флоренс. – И задам вопросы управляющему. Потому что, следуя обычной логике, мы можем предположить, что кто-то из старых слуг, преданных дому и его обитателям, вряд ли отважился бы на такой гнусный поступок. Может быть, вы, мисс Голдфинч, замечали за кем-то недоброе отношение к себе?

Флоренс покачала головой.

– Нет, констебль Гроув.

Разве что за дядюшкой, который казался порой жестоким, и за кузинами, особенно за Дженни, но жаловаться на кузин при леди Кессиди Флоренс не решилась бы. За ябедничество в пансионе могли начать щипать до синяков, подкинуть в кровать лягушку или сырую курицу. Солидарность учениц была сильнее взаимных обид, их предпочитали решать друг с другом, а ко взрослым идти только в случаях, когда сами не справлялись с чем-то куда большим, чем взаимная неприязнь двух девчонок.

– Такого дурака еще поискать надо, – проворчала Розалин.

Леди Кессиди покосилась на нее, а потом повернулась к констеблю:

– Пусть Джонс составит список слуг, нанятых в последние месяцы. И стоит, наверное, узнать, кто и где был сегодня днем. И не сбежал ли стремительно ближе к обеду. Утром же все было в порядке, так, Флоренс?

Флоренс кивнула.

И попросила посидеть где-то не здесь, не в своей комнате, пока констебль выполняет свою работу.

В библиотеке было тихо, прохладно и пахло книжной пылью и мокрой землей: за окном совсем недавно поливали клумбу. Флоренс расположилась в кресле рядом с пустующим камином и сидела, глядя в его темный зев.

Розалин не отходила от нее ни на шаг – и сейчас тоже была здесь, тихая, словно тень. Может, она и хотела бы что-то сказать, но видела, как дергается уголок губ Флоренс от каждого звука, и потому помалкивала.

Время здесь казалось застывшим. Флоренс сосредоточилась на ощущении прохлады от сквозняка, тянущего от окна, и прикрыла глаза.

Пальцы уже не так дрожали. Мысли уже не так путались в голове.

Констебль Гроув, может быть, и правда считал ее капризной дурочкой, но его вопросы не только заставили Флоренс шаг за шагом вспомнить весь день: от пробуждения, тревожного, как во все последние дни, до возвращения в карете Силберов из обители. Эти вопросы еще помогли отстраниться – наверное, вот самое правильное слово. И сейчас, сидя перед библиотечным камином, вдали от суеты, поднятой ею самой, пусть и невольно, Флоренс чувствовала уже не страх, а злость.

И непонимание.

Знакомый стук раздался чуть раньше щелчка дверной ручки. Кузен Бенджи, стремительный, как пастушья собака на выгоне, вошел в библиотеку.

– Розалин, – сказал он и перевел дыхание, прежде чем продолжить: – Не могла бы ты принести нам с Флоренс чай? Пожалуйста.

Флоренс моргнула и посмотрела на кузена. Тот выглядел непривычно строгим, нет, злым: ни капли привычного теплого лукавства в глазах, даже черты словно заострились, как бывает у тяжелобольных или страшно усталых людей.

– Я не хочу больше чая, спасибо, – попыталась возразить она.

Бенджамин посмотрел на нее как на ребенка, вздумавшего упрямиться из-за ерунды.

– Как прикажете, милорд, – проворчала Розалин и вышла, оглядываясь.

Бенджамин ловко подхватил стул, стоявший у стены, и сел на него, закинув ногу на ногу, напротив Флоренс.

– Я сам найду тебе новое платье, – сказал, нет, почти прошипел он. – И придушу эту дуру Дженни своими руками…

– Дженни? – Флоренс вспыхнула.

Губы ее снова едва не задрожали.

– А ты думала, у маленькой посудомойки хватит ума на такое? Ох, моя птичка Флоренс, местами в доме вроде этого дорожат. Сюда не попасть просто так, чтобы ты понимала, моя матушка следит за тем, чтобы слуги были чистыми и честными! – Нога Бенджамина нервно раскачивалась, а пальцы сжимали подлокотник до побелевших костяшек. – Тот малый, констебль, просто выстроил всех младших горничных и помощниц кухарок в ряд у лестницы и пообещал, что мой папочка отпустит с миром ту, которая это сделала, если она признается в течение четверти часа. Есть в этом Грейве…

– Гроуве, – поправила его Флоренс.

Бенджамин закатил глаза.

– Есть в этом Гроуве что-то очень убедительное. Особенно когда за его спиной стоит мой отец. Милая, – голос Бенджамина смягчился, – мне жаль, что меня здесь не было. Я приехал как раз вовремя, чтобы застать сцену допроса в холле. Хочешь со мной чем-нибудь поделиться?

Флоренс посмотрела ему в глаза: острая злоба исчезла, и перед ней снова был Бенджамин, милый Бенджамин, лучший в мире брат, которого только можно вообразить.

– Нет. – Она покачала головой. – Просто посиди со мной, пока все не закончится, ладно? Хотя нет, постой. – Она моргнула. – Почему ты сказал про Дженни?

Дверь библиотеки в этот момент открылась, пропуская Розалин и еще одну горничную с подносом: чайник и две чашки, тарелочка печенья и мед на нем вызвали во Флоренс странное отвращение, а вот Бенджамин искренне обрадовался. Он кивнул, когда Розалин сказала, что останется, – так ей приказала леди Кессиди, которая сейчас вместе с лордом Силбером и констеблем решала, что дальше делать с провинившейся служанкой.

Флоренс посмотрела на Бенджамина и нахмурилась. Она так делала в детстве, когда его шутки начинали казаться ей более злыми, чем им стоило быть. Бенджамин бросил короткий взгляд на Розалин, которая уселась на стуле у окна, как сторожащая комнату кошка.

– А у тебя, дорогая кузина, не было ощущения, что в этом, без сомнения, приветливом и теплом доме, – сквозь спокойствие в его голосе прокралось ехидство, – кто-то сильно недоволен чем-то, связанным с тобой? К примеру, тем, что кто-то другой уделяет тебе слишком много внимания? И я не про своего папочку, хотя и в его расчетливости кто-то, несомненно, увидит нежную заботу о любимой племяннице, освободившейся наконец от гнета монастырских стен. – Бенджамин недобро усмехнулся. – Твой добрый нрав и милое личико заставили немало сердец забиться чаще, а этого тебе не простят.

– Да, мисс Флоренс, завистников у вас точно немало, – подала вдруг голос Розалин. – У любой хорошенькой девочки они есть, а вы и красивая, и добрая, только дичитесь и не умеете себя поставить.

Улыбка Бенджамина стала почти самодовольной: вот видишь, дорогая кузина, даже эта горничная со мной согласна.

– Спасибо, Розалин, – сказал он прохладно. – Чай очень вкусный, но к нему хотелось бы сливок.

– Зачем ты гоняешь бедную Розалин туда-сюда? – спросила Флоренс, когда горничная, поклонившись, вышла.

– Потому что ей не следовало вмешиваться в наш разговор. – Бенджи взял с подноса свою чашку. – И еще потому, что Дженни – жестокая тщеславная дура, которую слишком избаловали, чтобы в ее голове завелась хоть одна мудрая мысль, но я никогда не скажу такого о ней при ком-то из прислуги. Это, знаешь ли, вопрос чести.

Флоренс посмотрела в свою чашку – сквозь красноватый чай проступал рисунок на дне: пчелиные соты и цветы, блестящая золотая краска.

Не то чтобы Флоренс понимала в искусстве флирта, но за это лето она успела посмотреть на людей вблизи и сейчас могла сделать какие-то выводы. К примеру, что Дженни влюблена, а тот, кто ей нравится и чьим вниманием она желает владеть безраздельно, несколько дней назад в этом самом доме делал вид, будто Дженни не существует. Зато существует Флоренс – тихая, усталая настолько, что не пожелала с ним говорить. И то, как лорд Дуглас выскочил за ней, когда Флоренс ушла с чаепития, Дженни ранило, а значит…

А значит, Матильда тоже вполне могла вспомнить о своем обещании и испортить Флоренс жизнь, испортив дорогое платье.

Флоренс посмотрела на кузена. Бенджамин пил чай, поза его была ленивой, взгляд – серьезным. Рассказать, что другая его сестра, спокойная, рассудительная Матильда, однажды опустилась до открытой угрозы, Флоренс не могла – так же, как не смогла рассказать об этом констеблю Гроуву. Что-то внутри не давало; казалось – открой ты рот и произнеси имя, ничего особенного, но Флоренс от одной мысли об этом чувствовала, как губы перестают ее слушаться.

– Что-то ты опять побледнела, дорогая кузина, – обеспокоенно заметил Бенджамин, и поза его перестала быть ленивой. – Пилюли с тобой?

Флоренс слабо улыбнулась и достала из кармана платья пузырек.

– Наверное, стоит поесть, – сказала она. – Но после этого… жира я и думать не могу о том, чтобы прикоснуться к еде.

В глазах Бенджамина мелькнуло сочувствие. Он покачал головой и вдруг перевел разговор совсем на другое. На погоду, которая все еще была такой замечательной, что хотелось гулять в парках, наслаждаясь сдержанным теплом и последней яркой зеленью. На книгу, которую недавно принес Флоренс: это была изящная вещица, роман в письмах, главная героиня которого пыталась выжить в строгих правилах высшего света. Пожалуй, некоторые вещи в нем были Флоренс не до конца понятны, поэтому она слушала восторженные объяснения Бенджамина внимательно. До тех пор, пока дверь не открылась и не вошла Розалин. Без сливок к чаю, но с новостями: дядя Силбер попросил позвать Флоренс к нему в кабинет.

Лицо у нее при этом было странным: испуганным, тревожным и грустным, словно Розалин в чем-то глубоко разочаровалась.

Флоренс встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Бенджамин тоже встал и подал ей руку.

– Провожу тебя до отцовской пыточной, – сказал он зло. – И останусь за дверью. Что бы ни случилось, Фло, я буду рядом.

Бенджамин сам открыл Флоренс дверь в кабинет лорда Силбера, но снаружи ему остаться никто не дал: там, в кабинете, были все. И леди Кессиди, и кузины, и сам дядя Оливер, и даже констебль Гроув.

– Проходи, Флоренс, – сказал дядя.

Он стоял рядом со своим столом, без сюртука, с закатанными по локоть рукавами и ослабленным узлом шейного платка. Для всегда собранного и строгого лорда Силбера этот вид, такой, словно он только что опустился до физического труда, был чем-то совершенно невозможным.

– И ты проходи, Бенджамин, – добавил дядя так же прохладно. – Оба проходите и садитесь.

Он был недоволен и зол, от этого хотелось спрятаться где-то, стать тише замершей мышки, незаметной и маленькой. Знакомое чувство беспомощности, которое всегда появлялось перед дверью в дядюшкин кабинет, снова захватило Флоренс. Только в этот раз она оказалась здесь не одна – и оттого было даже тревожнее.

Флоренс села в кресло, на которое указал дядя, Бенджамин встал за ее спиной, тоже притихший и смущенный. Его рука скользнула по плечу Флоренс, ласково сжала: держись, дорогая кузина! Флоренс вздрогнула и огляделась.

Дженни сидела с идеально ровной спиной, сложив руки на коленях, как примерная девочка, и опустив плечи. Темно-розовый шелк ее платья только подчеркивал и бледность кожи, и почти болезненный румянец на щеках. Пальцы комкали платок. Дженни нервничала, и Флоренс, привыкшей к другой кузине – уверенной, самовлюбленной, знающей, что за один взмах ресниц ей простят и дурную шутку, и случайную грубость, – было странно видеть ее вот такой. Не капризно надувшейся, а по-настоящему испуганной.

Матильда же была спокойной и равнодушной. Или усталой. Она сидела рядом с матерью и ждала, ни капли не тревожась. Возможно, подумала Флоренс, ее расстраивает лишь то, что здесь не забьешься в угол с книгой.

– Я рад, что мы все наконец собрались. – Дядя скрестил руки на груди. – Пусть и по столь… неприятному поводу. Констебль Гроув, спасибо, что уделили моей семье внимание. Мне очень жаль, что пришлось отвлекать вас от службы…

– Ну что вы, лорд Оливер. – Констебль улыбнулся. – Моя работа заключается в том, чтобы по мере сил восстанавливать справедливость. Неважно, в испорченном платье дело, в пропавшем котенке или в похищенных ценностях.

Он посмотрел на Флоренс и еле заметно кивнул ей. Лорд Силбер откашлялся и тоже посмотрел на нее – холодно, остро. Дальше взгляд скользнул на Дженни, потом на Матильду и на леди Кессиди, которая тоже сидела, опустив голову и сжав губы, – словно провинившаяся ученица в кабинете директрисы, знающая, что впереди гневная отповедь.

– Я очень разочарован, – сказал лорд Силбер наконец. – Тем, что в моем доме испортили дорогую вещь. Тем, что ее испортили намеренно. А еще тем, что к этому причастен один из членов моей семьи. Один из моих детей. Моя собственная дочь, в сердце которой не нашлось ни благодарности за все, что для нее сделано, ни сострадания к ближнему.

Дженни всхлипнула и опустила голову. Матильда тоже вздрогнула.

– Видимо, я был слишком добр ко всем вам и слишком многое позволял вашей матери, – продолжил лорд Силбер. – Которая вас и избаловала бесконечными потаканиями. Я думал, что мои дочери воспитаны достаточно хорошо, чтобы подать добрый пример сироте, которую я принял в дом, но я ошибся. Единственный пример, который они могут подать, – это пример подлости и злобы. – Голос дяди звучал почти как голос отца Сэмюэля на проповеди, и Флоренс тоже вздрогнула.

Пусть гнев был направлен не на ее, она почувствовала, как кровь жарко забилась в висках и голова стала вдруг тяжелой.

– Папа, я не… – попыталась вмешаться Матильда, но лорд Силбер сделал ей знак замолчать.

– Неважно, кто из вас подкупил служанку, – сказал он холодно. – Вторая должна была предупредить это и не дать сестре совершить глупость. Вы обе будете наказаны. А ты, Дженнифер Силбер, сейчас встанешь и постараешься найти в себе силы извиниться перед всеми. Перед Флоренс и констеблем Гроувом в первую очередь.

Дженни встала с места и замерла. Она все еще была прямой, почти величественной, как на приеме у какой-нибудь герцогини, и ни дрожащие губы, ни крупные слезы, зависшие на подбородке, не умаляли ее красоты.

Их сходство с отцом бросалось в глаза, и дело было не в общем цвете волос, и не в росте, и не в стройности: Дженнифер Силбер сейчас тоже злилась. И взгляд ее тоже был полон разочарования. Она вздернула подбородок и посмотрела на отца так, словно он обманул ее, лишив своей поддержки.

– Мне жаль, – начала Дженни сдавленно и шмыгнула носом. – Мне жаль, мистер Гроув, что моя глупость стала причиной беспокойства.

– Надеюсь, мисс Дженнифер, вы сделаете выводы, – сказал констебль Гроув почти мягко.

– Непременно, мистер Гроув, – ответила Дженни. – Пожалуй, мне стоит обсудить этот случай с духовником, дорогой отец.

– Да, зависть и тщеславие, моя дорогая дочь, – сказал лорд Силбер, выделив слово «дорогая» едкой интонацией. – Зависть и тщеславие не только отравляют душу, но и мешают ясности мыслей. Ты определенно обсудишь это с отцом Сэмюэлем, но сейчас, прошу, выполни мою просьбу. До конца.

Дженни замялась. Она посмотрела на Флоренс коротко и испуганно и снова бросила взгляд на отца. Тот оставался непоколебим.

– Мы ждем, Дженнифер.

– Дорогая… кузина. – Дженни облизала губы и замялась.

Взгляд ее бегал по комнате, останавливался на часах, на полу, на фигуре отца и даже на пятне света на обоях, но только не на Флоренс, словно та была чем-то слишком мерзким, чтобы на нее смотреть.

– Мне жаль, – сказала Дженни.

И замолчала, глядя в пол.

– О чем именно ты сожалеешь, Дженни? – спросил вдруг Бенджамин. – Ну же, искреннее раскаяние отличается тем, что ты понимаешь, в чем именно виноват, и можешь сам себе в этом признаться. Наш отец учил меня этому. Пришло время и тебе научиться.

Дженнифер подняла взгляд и яростно посмотрела на брата. Губы ее снова дернулись, а глаза покраснели, кажется, еще больше. Она опять шмыгнула носом и стерла с подбородка и щек слезы. Платок в ее пальцах, кажется, промок насквозь.

– Прости, что я заставила Китти испортить твое платье, Флоренс, – сказала Дженни глухо. – И испортила тебе настроение и… праздник, наверное. Я обещаю, что постараюсь больше так не делать.

Рука Бенджамина снова легла на плечо Флоренс.

Стоило, наверное, что-то ответить. Флоренс задумалась, глядя в лицо сестры: ни раскаяния, ни сожаления там не было, только обида.

– Я принимаю извинения, Дженни, – сказала Флоренс спокойно. – Спасибо, что смогла их произнести.

Дженни вдруг странно дернулась, издала сдавленный всхлип и, прижав ладонь с платком к лицу, выскочила из кабинета. Матильда, не дожидаясь разрешения отца, бросилась вслед за ней.

Лорд Силбер с шумом выдохнул.

– Я слышал, Кессиди, что ты позволила ей два платья, а не одно, – заговорил он сухо. – Так как Дженнифер не пойдет на бал, пусть какое-то из них перешьют для Флоренс, а другое вернут модистке. А над наказанием для Матильды я подумаю, – добавил он. – Констебль, еще раз большое спасибо. Надеюсь, позор моих дочерей останется в стенах этого дома.

– Можете не сомневаться, сэр, – отозвался мистер Гроув. – Девочки иногда ссорятся, особенно когда делят женихов, например.

– Что именно они не поделили, я выясню. – Лорд Силбер усмехнулся. – И моя дорогая жена мне в этом поможет. А пока, моя дорогая семья, предлагаю вернуться к нашим делам. Кессиди, прикажи кому-то принести мне обед и графин свежей воды сюда, – сказал он, когда леди Кессиди встала и собиралась выйти. – Дел еще немало, а все эти вопросы воспитания успели отъесть у меня большой кусок времени. Флоренс, останься на минуту.

Флоренс, которая хотела догнать Матильду и задать ей вопросы – глядя в глаза, чтобы та не смогла отвернуться, – замерла. Бенджамин перехватил ее взгляд и кивнул, сделав знак, что дождется снаружи.

Когда дверь закрылась, отсекая их с дядей от всех остальных, лорд Силбер достал из ящика стола несколько книг.

– Подойди, – приказал он.

Флоренс подошла. И поняла, что ее тайник все же был обнаружен.

«Чудесное искусство инструментов», «Трактат о связях», слишком сложный, чтобы Флоренс поняла его, «Искусство природы» Бэкона, а также тот самый «Реквием», роман в письмах, доставшийся от Бенджамина, лежали на столе дяди.

– Чтобы больше, – сказал лорд Силбер, указывая на книги, – я не видел, что ты читаешь литературу, которую юным леди читать не следует. Я запрещаю тебе пользоваться библиотекой до совершеннолетия.

– Но дядя… – Флоренс попыталась возразить, что в таком случае у нее совсем не останется развлечений.

– А то, что тебе действительно следует читать, ты получишь от леди Кессиди. Она, кажется, больше думает о собственной увядающей красоте, чем о воспитании трех вверенных ей девиц. Можешь идти, Флоренс. Постарайся не разочаровать меня так же, как это сделали мои дочери.

Глава 5

Клара Милле родилась в середине августа. По воспоминаниям леди Имоджены, в тот день, пятнадцать лет назад, погода капризничала: дождь то шел, то отступал, небо хмурилось, тучи бродили туда-сюда, было душновато, и от этой духоты страшно ныла голова. Леди Имоджене подумалось, что и ребенок, родившийся в такой день, должен быть капризным, но нет: Клара росла спокойной и рассудительной, ее любили все, особенно старший брат.

Ронан пришел на праздник на правах доброго друга семьи. В руках у него был шуршащий сверток – уже не кукла, но что-то поинтереснее: хорошая пастель и сборник легенд Эйдина, проиллюстрированный тем самым Томасом Голдфинчем. Клара Милле рисовала, как все логресские леди, сносно и для души и любила читать, поэтому Ронану не пришлось долго выбирать подарок.

У Клары Милле было все, даже пони. Глупо было бы надеяться подарить ей что-то впечатляющее, да и зачем? Ронан дарил, как говорили в Эйдине, от сердца.

Леди Имоджена расплылась в улыбке, когда увидела его.

– Мистер Макаллан! – Она подставила щеку для поцелуя: продемонстрировала окружавшим ее леди, женам и дочерям высокопоставленных лиц, что мистер Макаллан, похожий на забежавшего в цветник волкодава, действительно имеет право здесь находиться. Как друг. – Рада видеть вас!

Ее взгляд скользнул по свертку, который он придерживал локтем.

– Клара, дорогая! – Леди Имоджена сделала дочери знак, и та, кивнув собеседнице, другой девице, угрюмой дурнушке в небесно-голубом, подошла к ним. – Мистер Макаллан хотел тебя поздравить, солнышко.

Она ласково потрепала дочь по плечу.

Не то чтобы мистер Макаллан хотел сделать это лично, скорее он надеялся положить подарок в общую гору – эта гора копилась на одном из столов – и найти Эдварда или кого-то из знакомых, чтобы избежать светского общения. Клара тоже смутилась, пусть и на миг, – Ронан не мог не заметить, как она растерялась.

Клара посмотрела на него очень серьезно и выжидающе. Ронан протянул ей сверток.

– Рад поздравить вас, леди Клара, – сказал он, судорожно пытаясь сообразить, что пожелать пятнадцатилетней девочке. Такого, чтобы не звучало ни как старческое брюзжание, ни как приторная лесть. Ни как попытка приударить за сестрой друга.

Леди Имоджена и ее окружение смотрели на него и тоже чего-то ждали, это смущало еще больше.

Клара спасла ситуацию: просто взяла свой подарок и прижала к груди, как котенка.

– Рада принять ваши поздравления, мистер Макаллан, – сказала она. – И рада, что вы нашли время прийти сегодня. Хотя я понимаю, что столь занятый и серьезный человек, как вы, пожалуй, склонен избегать светской суеты.

Ронан усмехнулся: она попала в яблочко.

– Было бы некрасиво с моей стороны проигнорировать ваш праздник, леди Клара. – Он поклонился. – И не засвидетельствовать мое восхищение вами. На моей родине принято поздравлять не только именинника, но и его мать. – Он поймал взгляд леди Имоджены, чуть удивленный. – Как садовника, вырастившего столь дивный цветок на радость людям и миру.

Леди Имоджена прижала ладонь к груди и кивнула, принимая поздравления.

– Эйдинцы знают толк в комплиментах, мистер Макаллан, – сказала одна из леди, и все остальные по-доброму засмеялись.

Ронан был свободен.

Пока.

Играла музыка: струнный квартет разминался где-то под самым потолком бального зала, в специальной нише второго яруса, куда можно было попасть только по узкой черной лестнице. Акустическая игрушка, интересное инженерное решение, благодаря которому музыку слышали и те, кто находился в соседних помещениях. Отец Эдварда, который отреставрировал и модернизировал фамильное гнездышко, любил такие вещи.

Ронан попросил у подошедшего лакея лимонад. Пить игристое не хотелось: он не чувствовал себя уютно здесь, среди блестящих драгоценностей, ярких тканей и светских улыбок. Лакей, сообразительный малый, принес лимонад в хрустальном бокале, из таких гости пили вино.

Ронан кивнул ему и пошел искать в толпе знакомых.

Если быть честным, многих сегодняшних гостей семьи Милле он знал. Причем знал о них такие вещи, которые рассказывают только духовнику или поверенному, ну, или человеку, от которого зависит твое будущее и благополучие твоей семьи. Пусть мистер Макаллан, королевский ловец, и не входил в круг близких друзей лорда Ирвина или маркиза Кэнди, он в какой-то момент оказывал им некоторые услуги. Тайно и по просьбе Эдварда Милле. Так что эти почтенные господа при встрече с мистером Макалланом предпочитали здороваться, но сохраняли дистанцию, как осторожный гость держится подальше от старого цепного пса во дворе хозяев. Даже если пес большую часть времени мирно дремлет на солнышке.

Конечно, Милле выслали приглашения семьям, в которых были молодые девицы, – от нежных оттенков их платьев рябило в глазах. Девицы стояли, болтая друг с другом, жались к тетушкам и матерям, кто-то бросал заинтересованные взгляды на Ронана – не заметить его в толпе было сложно. Ради торжества Клары он даже сменил ловческую черную форму, в которой обычно ходил на званые ужины и приемы, на приличный костюм – в цветах клана своего отца, с брошью-чертополохом на лацкане сюртука. Но даже такой Ронан Макаллан не был той партией, которую многие из этих цветущих дев нашли бы подходящей.

И девы, конечно, молча отводили взгляды.

Эдварда нигде не было видно. Пойманный лакей сказал, что господин здесь, просто занят и выйдет к гостям позже, чтобы открыть бал. Так что Ронану пришлось довольствоваться компанией леди Тулли – она была с одним из сыновей, приятным юношей, одетым в китель Морской академии.

– Ох, мистер Макаллан! – Леди Тулли широко улыбнулась и подставила щеку для поцелуя. – Вы все же пришли сегодня! Да еще и, наконец, в хорошем костюме! – Она окинула Ронана взглядом с ног до головы. – Нортон, познакомься с Ронаном Макалланом. – Она тронула сына за локоть, привлекая внимание, и пояснила Ронану: – Это мой младший.

Нортон Тулли, явно непоседливый и любопытный, смутился, но протянул руку. Он был высок и по-юношески худ, хотя форма академии сидела на нем хорошо, и сутулился, из-за чего казался растрепанным воробьем, который пытается осмотреться и понять, нет ли рядом кошки. Но руку пожал крепко и уверенно.

– Рад знакомству, мистер Тулли, – улыбнулся Ронан и спросил, хотя уже прочитал по символам на кителе: – Третий курс?

– Третий. – Нортон кивнул.

– С блестящими результатами! – лучась гордостью, сказала леди Тулли. – Только потому мне и разрешили его украсть. Дисциплина там такая строгая, что мне иногда страшно, не испортят ли они моих мальчиков!

Она покачала головой с хорошо сыгранной печалью, и Ронан поспешил ее успокоить:

– Хорошая дисциплина, поверьте, лишь закаляет характер юноши. А вы, леди Тулли, своей добротой компенсируете излишнюю строгость, к которой склонны учителя Морской академии.

Она рассмеялась – с добродушным кокетством, которое ей очень шло, и легонько ударила Ронана по руке:

– Вы мне льстите, мой мальчик.

– Отнюдь! – Он улыбнулся. – Сыновья Эйдина не склонны к лести. Мы говорим только правду, даже если она горька.

– Значит, мне не стоит спрашивать у вас, хорошо ли я выгляжу, если мы встретимся как-нибудь утром, мистер Макаллан, я запомню это. – Леди Тулли махнула рукой кому-то в толпе и сказала сыну с укором: – Нортон, тебе стоит подсуетиться, а то бальные книжечки юных леди будут заняты прежде, чем ты успеешь договориться о танцах!

От Ронана не укрылось, что Нортон покраснел от смущения. Он пробормотал что-то и отошел в сторону, направившись к пестрой компании девушек, стоящих у чаши с пуншем.

Ронан отдал пустой бокал лакею и заложил руки за спину.

– Это его первый бал? – спросил он. – Позволите совет?

Леди Тулли кивнула, с легкой тревогой наблюдая за тем, как сын общается с девушками.

– Такой большой – первый. Хотя кадетов иногда приглашают куда-то от академии. Но он не слишком много рассказывает мне.

Последнюю фразу она произнесла почти с грустью. Ронан знал, что мальчиков она растит одна, а еще он знал, какой тяжелой бывает даже самая сильная и нежная материнская любовь.

– Позвольте ему сейчас действовать самостоятельно, – сказал он тихо, так, чтобы его слышала только почтенная собеседница. – Самому вспомнить о приглашениях, самому выбрать партнерш, самому поухаживать за ними и, возможно, ошибиться сегодня. Не заостряйте внимание на ошибках и не ругайте его. И, пожалуйста… – Он наклонился ниже и сказал уже ей на ухо, понизив голос: – Ни в коем случае не прикасайтесь к нему и не проявляйте материнскую заботу на людях. Даже если вам его очень жалко и очень хочется поцеловать в лоб или подуть на разбитое колено.

Она моргнула и еще раз кивнула.

И подозвала лакея, чтобы взять у него еще один бокал хереса.

– Пожалуй, вы правы, мистер Макаллан, – сказала она растерянно. – Иногда я чувствую себя ненужной своим мальчикам, а потом думаю, что меня, должно быть, слишком много.

– Вы им очень нужны, поверьте. – Ронан постарался придать голосу мягкость. – Просто у них тот возраст, когда, по древним мужским законам, нельзя показывать слабость на людях. Это шутка, конечно, но в каждой шутке, леди Тулли, есть зерно истины.

Она вздохнула и снова посмотрела туда, где виднелась прямая спина Нортона. И Клара Милле, на правах маленькой хозяйки вечера знакомящая его с другими гостями.

– Значит, придется сегодня поучиться его отпускать, – пробормотала леди Тулли, а потом добавила уже бодрее, с привычной улыбкой лукавой светской дамы: – Только в таком случае, мистер Макаллан, вам придется побыть моим кавалером этим вечером!

– С огромным удовольствием! – ответил Ронан. – Я не планирую задерживаться надолго, но с радостью поухаживаю за вами. Если вы, конечно, пообещаете не расписывать мне преимущества каждой девицы на выданье так, словно я выбираю себе породистую лошадь.

Леди Тулли сделала оскорбленное лицо.

– Мальчик мой, вы сейчас раните меня в самое сердце! – негромко возмутилась она. – Такой, как вы, заслуживает лучшей невесты во всем Логрессе, но так уж и быть, я не буду рассказывать вам про каждую девицу на этом балу. Только про самых достойных. А пока, если вы позволите, – она положила руку ему на локоть, – пойдемте к столу и выберем что-нибудь вкусное. Для кого-то вроде меня угощение – единственная радость балов, после сплетен, конечно же!

Леди Тулли сдержала обещание: она и правда почти не сватала Ронану девиц, проходящих мимо. Вместо этого они поговорили о погоде – приятном августовском тепле, о Кларе, которая, конечно, была очаровательна, о том, насколько вкусными оказались тарталетки с уткой и сыром – сыр был с благородной плесенью, Ронан оценить вкус по достоинству не смог, но восторги леди Тулли принял. Нортон несколько раз появлялся рядом, серьезный и деловитый, кивал матери и снова исчезал. Судя по всему, его имя все же попало в бальные книжки нескольких юных леди, и Нортон почувствовал себя увереннее. Ронан краем глаза следил за ним: за тем, как сын леди Тулли говорит с другими молодыми людьми, как улыбается Кларе, как кланяется леди Имоджене.

А потом появился Эдвард, в праздничном костюме, сияющий светской улыбкой и похожий на принца крови.

– Кстати, я подумал, – сказал Ронан тихо, чтобы его слышала только леди Тулли. – А ведь Милле – какие-то дальние родственники королевской семьи?

Он и сам знал это, но хотел подбодрить собеседницу.

– Да, дорогой, – ответила леди Тулли, хранившая в памяти все обо всех. – Сестра их далекого прадеда вышла замуж за одного из наших королей. Род Милле действительно очень древний, но именно этот союз дал им кровную связь с правящей семьей.

– А не ждут ли они сегодня кого-то из высоких гостей? – спросил Ронан как бы между делом.

Раньше он об этом не подумал, но сейчас воображение нарисовало Элизабету, которая приезжает со свитой из трех самых зубастых фрейлин, как сказочная фея-хранительница на именины подопечной.

Дары фей – коварная штука, никогда не знаешь, чем они обернутся.

– Ох, нет, сегодня очень вряд ли. – Леди Тулли покачала головой. – Но вот на совершеннолетие Клары, я уверена, принцесса или принц будут приглашены. И сама девочка попадет во дворец. Здравствуй, мой милый мальчик! – Она расплылась в улыбке, когда Эдвард подошел ближе. – Как же отрадно видеть тебя счастливым!

Эдвард открыл бал танцем с матерью, а на второй танец пригласил сестру – это был единственный раз за вечер, когда Клара танцевала. Затем она растворилась в толпе, но можно было заметить, как она подбадривает подруг, которые жмутся к стенкам.

Ронан не стал задерживаться в бальном зале, тем более леди Тулли уже несколько раз намекала, что ему стоит развеяться и пригласить на танец какую-нибудь грустную девушку, оставшуюся без пары. Таких было немного: Ронан заметил, к примеру, бледную Абигейл Уоррен, которая с прошлой встречи, казалось, похудела еще больше, – сейчас она стояла у колонны, сверкая огромными глазами, с таким видом, словно без колонны может упасть от слишком сильного сквозняка. На одном из стульев у стены сидела девушка, с которой говорила Клара, когда он пришел, – не слишком изящная, чем-то похожая на жабку блондинка с почти серебристыми локонами. Девушка держала спину прямо и то и дело поглядывала на свои колени. Ронан не без удивления рассмотрел в ее руке книжицу.

Если бы Эдвард настаивал на том, что каждый гость должен сегодня танцевать, Ронан, пожалуй, пригласил бы леди Имоджену. Или попросил бы ее выбрать ему партнершу. Или позвал бы сеньору дель Розель, если бы она здесь была, но Глория сегодня оказалась занята – он это знал. Да и вряд ли она была тем другом, которого Милле могли открыто пригласить на подобный праздник.

В гостиной рядом, почти опустевшей, потому что большая часть гостей переместилась в залу для танцев, сидели пожилые дамы и две младшие дочки Милле, которые под надзором няни уплетали угощение.

– Нужна ли вам помощь, сэр? – учтиво спросил один из лакеев.

Ронан покачал головой:

– Если вы подскажете, куда лучше выйти, чтобы какое-то время не слышать музыку, я буду благодарен.

Видимо, просьба не была чем-то необычным: лакей понимающе кивнул и указал Ронану выход в галерею с окнами, обращенными в сад.

Там правда было тише и прохладнее. Закат догорал за крышами домов, пахло свежестью и чуть-чуть табаком: по саду прогуливались двое незнакомых мужчин. На сиреневатом небе уже зажглись первые звезды и виднелся тоненький серпик растущей луны.

Ронан подумал о том, что в ближайшее полнолуние сеньора дель Розель должна провести нужный ей и принцессе ритуал. Он даже знал некоторые подробности – и от Глории, и не только от нее. Он не был бы ловцом, если бы не попытался выяснить больше, чем колдунья-хитанос ему рассказала, но не обнаружил ни человеческих жертвоприношений, ни жестоких последствий для той, что получала от ритуала нужное ей, ни чего-либо еще, что могло бы его смутить. Для этого пришлось съездить в Нью-Дерби, южный портовый город, рядом с которым когда-то давно была стоянка пави, логресских кочевников. Их потомки все еще жили в городе, отдельно от других, и при любых других обстоятельствах Ронан ни за что бы не сунулся один в их квартал. Но пришлось.

Матушка Эллейн Скарборо, старая ведьма пави, настоящая глава клана – что бы там ни думал их барон, власть была сосредоточена в ее хрупких сухощавых руках, – согласилась поговорить с мистером Макалланом. За услугу, конечно. И за некоторое количество золотых монет.

Про магию хитанос она знала много, может, даже больше, чем Глория.

Ронан облокотился на перила балкончика и с наслаждением вдохнул свежий вечерний воздух. Лето уходило медленно и неохотно, но неизбежно. Осенью он хотел уехать в Эйдин, навестить отца после равноденствия, если служба не преподнесет какой-нибудь неприятный сюрприз. Конечно, в Эйдине уже начнется пора дождей и туманов, но Ронан находил в этом свою прелесть.

От размышлений о том, как приятно в пасмурный день никуда не выходить и наблюдать за туманом из окна хорошо протопленной гостиной, Ронана отвлекло чувство, что что-то не так. И прохлада вдруг стала неприятной и липкой, и запах табака от трубок прогуливающихся по саду джентльменов показался слишком резким. Захотелось уйти в дом.

Это было похоже на внезапно очнувшееся чутье, распознавшее опасность, но куда слабее. Ронан уже привык, что иногда оно сбоило: дар ловца, слишком тонкий инструмент, мог предупреждать даже о мелких неприятностях, которые касались Ронана лично. Это легко можно было спутать с приступом дурного настроения, особенно когда ты совсем не настроен на работу, но Ронан предпочитал прислушиваться.

Как минимум это несколько раз уберегло его от несвежих пирогов в пабе.

В одной из крошечных комнат, предназначенных для гостей, которые устали от шума и толпы, Ронан столкнулся с девушкой. «Столкнулся», конечно, было неправильным словом, скорее увидел розовое пятно платья посреди блеклой гостиной.

Девушка сидела на бархатной скамейке, опустив голову и закрыв ладонями лицо. В почти полной тишине комнаты ее дыхание было громким и рваным. Казалось, за ним скрывались рыдания. Рыжевато-красные, похожие на тяжелые золотые нити, локоны рассыпались по плечам.

В ее позе не было ничего красивого или удобного, сплошное напряжение, словно девушку скрутило от боли. Совсем не похоже на искусно сыгранный обморок или иную попытку привлечь внимание. Чувство неправильности усилилось, чутье закричало о чем-то неясном.

Ронан сделал шаг в сторону и остановился.

– Мисс, у вас все хорошо?

Она не ответила – только подняла голову, и Ронан понял, что все совсем не хорошо.

Наверное, перед большим балом дом, в котором живут девицы, на этот бал приглашенные, должен быть полон радостной суеты и предвкушения.

С домом Оливера Силбера, увы, произошло что-то другое.

Он был тих уже несколько дней. Прислуга ходила по коридорам, как тени в подземном царстве, где грешники ждали прощения святых. Посыльные старались поскорее убраться отсюда, а гостей вдруг перестали принимать совсем: леди Кессиди, хозяйка, чувствовала себя нездоровой и очень хотела набраться сил перед праздником, поэтому попросила не беспокоить ее лишний раз. Только по очень важным вопросам.

Большую часть времени она сидела в своих комнатах или в Зеленой гостиной, окна которой загораживала разросшаяся старая ива, отчего здесь всегда было свежо и темновато. От леди Кессиди стало пахнуть смесью мяты, перца и еще каких-то трав, маслом, помогающим при головных болях и отсутствии воли к жизни.

От Дженнифер Силбер тоже им пахло.

Флоренс встретила ее один раз в коридоре: Дженни была бледной, с опухшими глазами, ее прекрасные волосы словно поблекли. При виде Флоренс она замерла на миг, поджала губы и прошла мимо, не попытавшись толкнуть, подставить подножку или уколоть ехидным замечанием.

Позже Флоренс узнала, что в тот день приезжал отец Сэмюэль: он был духовником всех детей Силберов, хотели они того или нет. С Флоренс он поговорить не успел, но по его просьбе леди Кессиди купила для нее книги: «Наставление о том, как молодой хозяйке содержать дом», «Легенды о святой Агнесс, девичьих судеб защитницы» и «Чудесное в природе: назидательные рассказы о том, как устроен мир».

Флоренс поблагодарила и у себя в комнате спрятала книги в шкаф.

Испорченный наряд унесли, его место пустовало. Новый же наряд – точнее, перешитое розовое платье кузины – привезли накануне бала, и леди Кессиди распорядилась, что храниться он будет в ее покоях.

Леди Кессиди стала грустной, и за это Флоренс тоже чувствовала вину.

– Не нужно думать, что это все из-за тебя, – сказал Бенджамин, когда она поделилась с ним тревогами – тем же вечером, пока они сидели в беседке в саду.

Бенджи снова читал что-то, книга лежала на перилах обложкой вниз.

– У Дженни был выбор, – добавил он. – Из глупой ревности она навредила лишь себе. А что касается матушки, поверь, это не первый раз, когда она разочаровывает моего отца. – Бенджамин горько усмехнулся. – Как ты, возможно, заметила, его способно разочаровать все, что не вписывается в созданную им систему. И я. И ты. И даже Матильда, хотя она, надо сказать, продержалась дольше других. Если не считать того, что родилась девочкой.

Флоренс покачала головой и вздохнула.

– Завтра я разочарую его еще больше, – сказала она.

– Почему это?

– Потому что Эдвард Милле на мне не женится. – Она развела руками.

Еще недавно от этой мысли было неуютно, а сейчас стало никак. И даже дядюшкино разочарование, затаившееся там, в будущем, не пугало. По крайней мере, сейчас, рядом с Бенджамином.

Кузен рассмеялся.

– В таком случае, дорогая, я тем более рекомендую тебе завтра как следует повеселиться, – сказал он и стал серьезнее. – На балу, думаю, и кроме Эдварда Милле будет немало приятных молодых людей. Куда более подходящих для тебя, чем какой-нибудь деловой партнер отца. Странно. – Он задумчиво почесал подбородок. – В этом городе много прекрасных юношей, умных и достойных такого сокровища, как Флоренс Голдфинч, а расчетливый опекун пытается навязать ей богатых стариков.

– Это же сюжет романа. – Флоренс уловила в голосе кузена легкое ехидство. – Одного из тех, которые ты иногда тайком мне приносил.

И которые она не без удовольствия читала, пряча под подушками в дортуаре пансиона.

– Значит, дорогая Фло, тебе остается или принять правила игры, или… – Губы Бенджамина растянулись в широкой улыбке. – Или посмотреть на эту историю под другим углом. Смени жанр. – Он потянулся к своей книге. – А сейчас, если ты не против, я бы очень хотел побыть один.

Он явно хотел от нее избавиться, но Флоренс не уступала. Остался один вопрос.

– Ты рассуждаешь так, – сказала она, – словно не собираешься никуда ехать.

Бенджамин поднял на нее взгляд.

– В точку, Фло, – кивнул он. – Я должен сопровождать отца в одном занудном деле, так что матушке придется извиняться перед леди Имодженой за нас обоих. Но я, признаюсь, не могу представить Оливера Силбера на балу и отдал бы все, чтобы однажды это увидеть!

Живые цветы в прическе не должны были завянуть до вечера – им не позволила бы магия, какое-то очередное чудодейственное средство, которым их сбрызнули, прежде чем украсить присобранные вверх локоны Флоренс. Концы белой шелковой ленты щекотали шею.

Было зябко: все утро погода хмурилась, и пусть после обеда тучки исчезли, ветер оставался не по-летнему прохладным. Поэтому леди Кессиди велела положить в карету шали для нее и для девочек.

Из-за слишком легких атласных туфелек Флоренс чувствовала себя босой. Она медленно спускалась в холл, держа руку на перилах, – так было чуточку спокойнее. Весь мир сегодня казался ей зыбким, и даже знакомая лестница в доме Силберов вдруг стала слишком крутой и высокой.

– Дорогая, поторопись! – Голос леди Кессиди был почти нежным. – Мы ждем только тебя!

Пришлось заставить себя зажмуриться и поторопиться.

Леди Кессиди, одетая в фиолетовый бархат, улыбнулась.

– Что же, – сказала она довольно. – Розовый чуть хуже зеленого, но тоже неплох, Флоренс. Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Немного… странно. – Флоренс качнула головой.

От леди Кессиди пахло жасминовыми духами.

– Ты слегка бледная, мне не кажется? – Леди Кессиди сощурилась, рассматривая Флоренс, но почти сразу расслабилась. – Нужно на воздух. Матильда, ты готова? Мы идем!

Флоренс заметила, как Матильда спрятала в карман платья крошечную книжку. У самой Флоренс карманов не было, только бархатная сумочка на поясе, настолько маленькая, что в нее помещался сложенный в несколько раз платок, и всё. Бесполезная совершенно вещь!

Флоренс бросила взгляд на лестницу: наверху у перил стояла Дженни. На плечи она набросила серенькую шаль, а волосы скрыла под чепцом.

Дженни перегнулась через перила, почти опасно, и махнула рукой.

– Хорошего вечера, дорогая кузина! – весело крикнула она.

Флоренс всегда считала дядюшкин особняк богатым и красивым. Пожалуй, слишком большим, чтобы быть уютным, и слишком чужим, чтобы она могла называть его домом – в том, другом смысле. Леди Кессиди держала его в порядке, он был полон изящных вещиц, а за садом бережно ухаживали слуги.

Но дом семьи Милле оказался прекраснее в разы.

Больше. Выше. Роскошнее. Ярче. Светлее. С мраморной лестницей, с колоннами и арками, с мозаикой на полу в круглом холле, где лакеи встречали гостей. С гирляндами цветов на перилах. С просторными залами и коридорами.

В саду можно было заблудиться, как в глухом уголке городского парка.

Флоренс чувствовала себя сказочной героиней, которая попала вдруг ко двору короля.

Леди Имоджена Милле, хозяйка, встретила их на входе в зал, где собирались гости. Они с леди Кессиди обменялись любезными улыбками, такими, которые тренируют перед зеркалом, – совершенно неискренними, конечно. И фразы их тоже были пустыми: ритуал приветствия, не более.

– Такая честь быть приглашенными…

– Ох, что вы…

– Мне жаль, моя вторая дочь накануне неудачно оступилась на лестнице и не смогла приехать, повредила лодыжку…

Матильда стояла рядом с матушкой, переминаясь с ноги на ногу. Голубое платье шло ей, насколько вообще Матильде что-то могло идти. Леди Имоджена скользнула по ней взглядом, поздоровалась и улыбнулась иначе – немного снисходительно, а потом посмотрела на Флоренс.

– Мисс Голдфинч! – Улыбка снова стала другой: кривоватой, менее любезной, но более честной. – Рада познакомиться. Мой сын немного рассказывал о вас.

Ее ладонь в кружевной перчатке сжала ладонь Флоренс – коротко, уверенно и крепко. От леди Имоджены вкусно пахло, она была красива и казалась наполненной тем прекрасным спокойствием, которое свойственно счастливым людям, знающим, что они любимы. Платье ее было зеленое, сдержанное и подчеркнуто простое, но бисерная вышивка и гладкость ткани говорили о его настоящей стоимости куда красноречивее. Флоренс осмелилась посмотреть в лицо леди Имоджены: вокруг прекрасных глаз, темно-синих, как глубокие тихие озера, проступала легкая сеть морщинок, выдающих веселый нрав.

– Я тоже рада, – сказала Флоренс.

Неужели Эдвард Милле говорил о ней с матерью?

– Что же. – Леди Имоджена посмотрела на них с Матильдой. – Это праздник в честь моей старшей дочери, с которой вы, мисс Голдфинч, насколько я знаю, не знакомы. Сейчас мы это исправим.

Сердце Флоренс забилось чаще. С самого утра она так нервничала, что из головы совершенно вылетело главное: праздник, на который они приехали, устроен в честь пятнадцатилетия Клары Милле. А с ней Флоренс действительно знакома не была – и это создавало определенную неловкость, словно бы ставило их всех на место: вы здесь не потому, что вы желанные гости, а потому, что мой сын решил с чего-то вас позвать!

Самого Эдварда Милле нигде не было видно.

Музыка играла откуда-то сверху. Флоренс задрала голову, но ничего не увидела.

– Ой, простите, – пробормотала она, когда в нее едва не врезался лакей с подносом, на котором стояли тонкие хрустальные бокалы.

– Это вы простите, мисс, я должен быть внимательнее, – улыбнулся тот и вручил ей один из бокалов.

То, что было в нем, щекотало нос пузырьками и пахло сладко, поэтому Флоренс осторожно сделала глоток. Вино. Кисловатое и, наверное, достаточно легкое, но Флоренс предпочла бы что-то другое.

Лакей успел уйти.

Флоренс отошла в сторону, к стене, не зная, куда деть бокал и саму себя. Она всматривалась в толпу, пытаясь найти хоть кого-то знакомого. Людей было немало: девушки в цветных платьях, юноши в парадных костюмах, почтенные леди и лорды, близкие по возрасту дяде Силберу. Клара Милле беседовала о чем-то с другими девушками, стоило бы, пожалуй, подойти к ним, но Флоренс засмущалась: при знакомстве Клара лишь мазнула по ней взглядом, таким же, как у матушки, – темно-синим, грустным, – и поблагодарила за то, что Флоренс пришла.

Леди Кессиди, кажется, приготовила Кларе какой-то подарок, но Флоренс так и не удосужилась спросить, что было в свертке, обвязанном серебристой лентой. И это тоже создавало неловкость. Флоренс чувствовала себя самозванкой. Она будто бы обманывала сразу двоих: любезную леди Имоджену и собственного дядюшку, который возлагал на Флоренс определенные надежды. Она эти надежды явно не оправдает. Стоило бы внять совету кузена Бенджи и просто повеселиться, насладиться музыкой и танцами – не зря же она готовилась! Но Флоренс, устав от всего, что случилось в последние дни, не хотела веселья.

Леди Тулли махнула ей рукой из другого конца зала. Она стояла в окружении незнакомых Флоренс людей и казалась очень счастливой. Ее сын, тот, который недавно был в гостях у Силберов и имени которого Флоренс, к стыду своему, не запомнила, тоже мелькал где-то здесь.

Нортон, точно, Нортон Тулли. А как зовут саму леди Тулли? Кажется, Клодина, и она не любит это имя, поэтому все зовут ее по фамилии мужа.

А еще она знала все обо всех, и Флоренс сейчас очень хотела бы подобраться поближе, потому что леди Тулли не казалась ей надоедливой – напротив, с ней было спокойно. Она умудрялась находить выход из любой неловкости. И она могла бы сейчас помочь, но Флоренс застыла, не в силах сдвинуться с места, потому что заметила в толпе силуэт лорда Дугласа.

Он вошел в зал, болтая с кем-то из дам, красивый и веселый.

Флоренс в этот миг показалось, что она падает с огромной высоты.

Что-то хрустнуло под ногой. Флоренс опустила взгляд и поняла, что уронила бокал, – он просто выскользнул из пальцев и, упав на пол, раскололся. Вино растеклось прозрачной лужицей и выплеснулось на подол платья.

– Всё в порядке, мисс, – сказал подоспевший лакей – не тот, у которого был поднос, другой, но похожий.

– Простите, – прошептала Флоренс. Лицо загорелось от стыда.

Люди вокруг словно не заметили ничего или не придали значения, только одна девушка испуганно отступила на несколько шагов.

– Вы не поранились? – спросил слуга. В голосе его звучало искреннее волнение. – Отойдите, прошу вас, мы уберем осколки. Может быть, попросить вас проводить до дамской комнаты? Принести воды?

Флоренс растерялась: пролепетала благодарности вперемешку с извинениями и отошла в сторону, в тень одной из декоративных колонн. Лорд Дуглас исчез из поля зрения. Может, он вообще ей привиделся? Или она приняла за него другого человека?

Руки тряслись.

Флоренс вышла в соседнюю гостиную, туда, где подавали угощение и где сидели младшие сестры Клары, слишком маленькие для танцев, но достаточно взрослые для фруктовых пирожных. Девочки были нарядно одеты и причесаны почти как настоящие леди. Их привела няня, а еще с ними рядом сейчас стоял сам Эдвард Милле.

Флоренс застыла.

Лорд Милле выпрямился и улыбнулся одной из девочек. Улыбка у него сейчас была теплой, как солнечный луч. Он говорил что-то пожилой леди, продолжая держать сестру за руку, по-настоящему красивый в костюме, расшитом тонким серебряным узором. А потом он заметил Флоренс – и ей захотелось провалиться сквозь землю.

– О, мисс Голдфинч! – Эдвард Милле улыбнулся. – Как ваши дела? Пенелопа, милая, – он строго посмотрел на сестру, которая решила повиснуть на его руке, – тебе оказана огромная честь быть здесь, а ты ведешь себя как маленькая дикарка!

В его словах не было упрека, только шутливость, но она сработала – Пенелопа смущенно рассмеялась и прекратила баловаться. Она посмотрела на Флоренс, махнув пушистыми ресницами, как заправская кокетка.

– Мисс Голдфинч очень красивая, – сказала она брату. – Она твоя гостья?

– Пожалуй, так можно сказать, Поппи, потому что я позвал мисс Голдфинч лично. – Эдвард наклонил голову к сестре. – Но формально она наша общая гостья. Как и ее семья. – Он посмотрел на Флоренс. – Я слышал, одной из ваших сестер нездоровится?

– Дженнифер… подвернула ногу, – сказала Флоренс, вспомнив ложь леди Кессиди. – Она очень расстроилась.

– Как обидно! Вы же передадите ей мои пожелания скорейшего выздоровления, мисс Голдфинч? – Эдвард Милле приобнял льнущую к нему Пенелопу.

Флоренс улыбнулась.

– Конечно, милорд, – соврала она, потому что не собиралась разговаривать с Дженни еще очень долго.

Эдвард нахмурился, словно почуял ее ложь.

– Вы хорошо себя чувствуете, мисс Голдфинч? – спросил он.

– Да, всё в порядке, – соврала она еще раз. – Просто… не привыкла видеть столько людей под одной крышей.

– Надеюсь, со временем привыкнете! Я буду рад, если вы улыбнетесь сегодня. – Он мягко отодвинул Пенелопу. – А сейчас, если позволите, я должен взять на себя некоторые обязанности хозяина дома. Через несколько минут начнется главное, мисс Голдфинч, не пропустите!

И он оставил их. Флоренс на миг забыла, как дышать, и только вежливое покашливание одной из пожилых леди, собравшихся вокруг стола с пуншем, вернуло ее в реальность.

– Мисс Голдфинч? – спросила незнакомая дама. – Может быть, воды?

– Да, пожалуй, это будет не лишним, – отозвалась Флоренс.

Пенелопа Милле успела вернуться к няне и теперь сидела на стуле, нашептывая что-то сестре на ухо и бросая в сторону Флоренс хитрые взгляды.

Музыка, все время игравшая где-то на фоне так ненавязчиво, что Флоренс перестала ее замечать, стихла, чтобы начаться снова – увереннее, ярче, почти торжественно. Там, в зале, что-то происходило. Пенелопа, поймав растерянный взгляд Флоренс, вздохнула и вдруг подскочила:

– За мной, мисс Голдфинч! – Она схватила Флоренс за руку, деловито, как взрослая. – Если вы стесняетесь, так уж и быть, я помогу вам!

Флоренс едва успела поставить бокал из-под воды на место и поблагодарить незнакомую леди, которая протянула его. Вторая сестра Эдварда Милле посмотрела им вслед, прикрыв рот ладонью, словно скрывала улыбку. Няня даже не успела возмутиться.

Может быть, Пенелопа смеялась над Флоренс. Может быть, по-своему пыталась помочь ей справиться со смятением, считая, что находиться в бальной зале – истинное счастье. А может, ей просто хотелось туда попасть и увидеть, как старший брат танцует с матушкой. Леди Имоджена двигалась с легкой грацией, и от входа, из неудобного угла, из-за спин других гостей сложно было разглядеть в ней взрослую женщину, мать взрослого уже мужчины, – она казалась не юной, но совсем молодой.

Пенелопа схватилась за платье Флоренс и замерла, с жадностью наблюдая за матушкой и братом, выглядывая из-за чьих-то не слишком пышных юбок. Флоренс тоже смотрела, завороженная и музыкой, и танцем.

Няня девочек возникла рядом, немного сердитая, но сразу уводить Пенелопу не стала – дождалась, пока музыка закончится, и только потом вежливо позвала юную госпожу.

– Мисс Пенелопа, – тихо сказала она. – Нехорошо так сбегать и пользоваться расположением вашей гостьи!

– Ничего страшного, – попыталась возразить Флоренс.

Пенелопа с неохотой отпустила ее.

– Да, ничего страшного, – согласилась няня, поправляя манжеты. – Но леди Имоджена попросила девочек не мешать гостям. Пойдемте, мисс Пенелопа! А то мисс Даяна заскучает и съест мороженое без вас. Еще раз простите, мисс Голдфинч!

И она ушла, оставив Флоренс одну среди равнодушных незнакомцев.

Пахло смесью духов, вина, пунша и свежими цветами.

Ни леди Кессиди, ни Матильды, ни даже леди Тулли не было видно. Флоренс заметила Нортона, который вышел в круг танцующих с удивительно хрупкой девушкой. У нее были смешные мелкие кудряшки, похожие на нарезанную фигурными ножницами бумагу, и очень тонкие руки. Наблюдая за ними и за другими парами, Флоренс поняла, что ее так никто и не пригласил: новенькая картонная книжечка, предназначенная для того, чтобы записывать в нее очередь из кавалеров, осталась пустой.

– Мисс Голдфинч. – Клара Милле возникла рядом, спокойная и по-прежнему чуть грустная. Ее светлое платье сияло, как одежды небесных созданий на фресках. – Мне кажется, вы совсем не веселитесь.

Флоренс показалось, что Клара видит ее насквозь и потому знает обо всем: и о том, для чего Флоренс пришла сюда, и о лорде Дугласе, и о разбитом бокале, и о том, что Флоренс чувствует себя потерянной и одинокой, а еще неблагодарной и лживой, ведь ее совсем не интересует эта милая девочка, в честь которой сегодня играет музыка.

– Я… – Флоренс хотела было возразить, что она веселится – просто очень по-своему.

Но Клара Милле приложила палец к губам.

– Я бы хотела, чтобы вы танцевали, – сказала она. – Это мой праздник. Пойдемте. – Она взяла Флоренс за руку с той же бесцеремонностью, что и ее младшая сестра чуть раньше, и повела за собой, ловко обходя гостей. – Следующим танцем будет грин-чейн, он простой, и я нашла вам кавалера. Да, пожалуй, это несколько невежливо с моей стороны, мисс Голдфинч, – добавила она, повернувшись к Флоренс. – Но и стоять в тени колонны, прячась ото всех, не слишком вежливо.

Флоренс покраснела. А когда Клара Милле подвела ее к юноше – мистер Эконит был выше на голову, темноволос и бледен, если не считать румянца на щеках, возникшего, по-видимому, от быстрого танца, – Флоренс покраснела еще больше.

– Вот ваша пара на новый танец, мистер Эконит, – сказала Клара Милле. – Я прослежу, чтобы вы передали мисс Голдфинч мистеру Элдерберри на следующий сет, а после него снова вернулись к ней. Этим вы меня очень обяжете.

Мистер Эконит поклонился Кларе.

– Как скажете, моя светлая госпожа, – улыбнулся он. – Готовы, мисс Голдфинч?

Флоренс кивнула и вложила свою ладонь в его руку.

– Спасибо, – шепнула она Кларе, но та лишь рассмеялась. Глаза ее лучились добрым весельем.

Озорная игра грин-чейна сменилась контрдансом, а потом вольтой, от которой кружилась голова. Мистер Эконит отвел Флоренс в сторону и нашел для нее бокал лимонной воды и хрустальную вазочку с фруктами. Он преимущественно молчал, и она тоже, хотя погоду они успели обсудить.

Клара мелькала где-то рядом; казалось, она присматривает за Флоренс. А вот Эдвард Милле исчез, подарив один танец матери, а второй – сестре. Флоренс заметила, что Матильда сидит в уголке, уткнувшись в книжку, пока леди Кессиди обсуждает новости со своими знакомыми.

– Еще один танец, мисс Голдфинч? – спросил мистер Эконит.

– Пожалуй, да. – Флоренс кивнула и улыбнулась ему.

– В таком случае, позвольте, я передам вас новому кавалеру. – Мистер Эконит чуть вытянулся, словно ища кого-то в толпе, – шея у него была и без того длинновата, и от этого он сейчас напоминал выпь с картинки в «Атласе птиц северного Логресса».

– Может быть, не стоит? – Флоренс тоже огляделась. – Как кавалер сегодня вы полностью меня устраиваете.

Он покосился на нее с легким неодобрением.

– Зато, боюсь, остальных не слишком обрадует подобный расклад, мисс Голдфинч. Нравы, конечно, сейчас не так строги, как при королеве Альбертине, да смилуются над ней святые и преподобные и даруют ясность ума. Но в глазах вашей тетушки, да и кого-то еще моя забота может выглядеть… несколько не так. – Он усмехнулся. – Простите, если задел.

Флоренс вспыхнула.

– Нет, мистер Эконит, это я несколько не так поняла правила игры, – прошептала она, а мистер Эконит в этот момент махнул кому-то рукой.

И этот кто-то направился к ним.

– Мистер Дуглас Элрой. – Мистер Эконит приветственно наклонил голову. – Госпожа Клара очень просила меня присмотреть за мисс Флоренс Голдфинч и проследить, чтобы сегодня она танцевала с лучшими кавалерами. Не могли бы вы…

Лорд Дуглас посмотрел на Флоренс, и лицо его просияло, а Флоренс показалось, что она сейчас упадет. Потому что зала вдруг наклонилась.

– Отчего бы и нет, мой друг? – сказал лорд Дуглас. – Мисс Годфинч и я давно знакомы, и мне будет радостно танцевать с ней сегодня.

– Да? – удивился мистер Эконит. – Как прекрасно! Мисс Голдфинч, позвольте, я…

Но Флоренс уже не слышала его. Она отступила на шаг, оглядываясь, как затравленный зверек, пробормотала какие-то глупые извинения и выскочила из залы прочь.

Потом мир стал зыбким.

Как перед началом приступа.

Флоренс успела выскочить из зала прежде, чем приступ накрыл ее волной.

В утренней суете она, конечно, и не подумала положить в бальную сумочку флакон с пилюлями. Да и нашлось бы ему место? Бархатный мешочек с вышивкой был таким крошечным, что серебряный флакон в него просто не поместился бы!

Можно было надеяться, что это просто головокружение, – еще бы, Флоренс никогда не танцевала так много! – но, когда она оказалась в пустой комнате и совершенно неизящно рухнула на скамейку, мир не перестал кружиться. Зажженные лампы, огни и тени вдруг стали почти живыми и насмешливыми. В глубокой тишине чудились странные шепотки и гул.

К счастью, ни лорд Дуглас, ни мистер Эконит не последовали за ней. Наверное, это сделало бы все только хуже.

Флоренс заставила себя медленно дышать и закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть ничего вокруг. Ей было очень страшно, страшнее, чем тогда, в комнате, страшнее даже, чем в детстве, когда приступ случился в первый раз.

Рядом не было никого, кто позвал бы ее по имени или взял бы за руку, поэтому Флоренс казалось, что она сейчас потеряет сознание и очутится в странной, опасной, пугающей темноте.

В той темноте, в которой однажды заблудилась матушка.

Мир словно сошел с ума: Флоренс слышала и отголоски музыки из зала, и хихиканье девиц, и разговоры мужчин в курительной комнате, и даже щебет вечерних птиц в саду. И чужие шаги она, конечно, приняла за злую шутку своего сознания.

– Мисс, у вас все хорошо?

Чей-то голос заставил мир на минуту затихнуть, и Флоренс подняла взгляд. Она боялась, что не увидит никого, но нет – и голос, и его обладатель были реальны.

– Мисс?

Высокий темный силуэт расплывался, как нависшая над нею тень. Флоренс еле нашла в себе силы мотнуть головой: губы не слушались, из раскрытого рта почему-то не вырывалось ни звука.

Силуэт опустился рядом, перед ней, как пылкий возлюбленный, решивший сделать предложение героине романа, и, кажется, схватил Флоренс за запястья. Как будто она тонула, а он пытался вытащить ее из воды.

– Мисс, послушайте меня, – сказал голос, спокойный и четкий. – Вам нужно успокоиться и сохранить ритм дыхания. Вы слышите меня?

Флоренс кивнула.

– Считайте про себя и дышите на четыре счета. Закройте глаза, если так легче. Я не отпущу вас, не бойтесь, и ничего дурного вам не сделаю. – Незнакомец крепче сжал ее руки. – Вы в безопасности. Сейчас вы успокоитесь, и я позову кого-нибудь из слуг, чтобы он нашел ваших родителей. Вы помните, с кем вы, мисс?

Флоренс снова кивнула.

Мистер Эконит, наверное, обиделся. Леди Кессиди вряд ли волновалась, она была занята – сплетничала с дамами постарше, а Матильда неплохо проводила время с книгой, прячась от матушки в углу. И Эдварду Милле тоже совсем не было дела до Флоренс – просто еще одной гостьи среди пары десятков других юных леди, приглашенных на день рождения его сестры. Что бы там дядя Оливер ни придумал, он ошибся, и Флоренс тоже подвела его.

Она всхлипнула, и дыхание сбилось на миг, но глубокий вдох все исправил – и темнота, шорохи, весь этот невнятный гул ставшего вдруг зыбким мира отступили.

Флоренс открыла глаза.

Голова все еще кружилась, но мир обрел четкость, а в тишине больше не было чего-то неправильного. И тот, кто ее спас, тоже перестал быть просто силуэтом. Он превратился в молодого мужчину – высокого, темноволосого, в хорошо сидящем сюртуке, на почти лиловом лацкане которого блестела серебряная брошь в виде цветка чертополоха.

Незнакомец был старше юношей, с которыми Флоренс привыкла общаться, – скорее, ровесник лорда Милле, – и сейчас смотрел на нее с неподдельной тревогой в светло-серых глазах. Он подал Флоренс руку и помог встать. Флоренс пошатнулась, но поняла, что ноги ее держат, и отстранилась, чувствуя, как краснеет.

– Простите, сэр, я… – начала она, разглядывая брошку, которая оказалась прямо перед ее глазами.

Торопливые шаги показались сначала еще одним фантомом, но нет – леди Тулли, очень встревоженная, почти подлетела к ним.

– Мисс Голдфинч! – воскликнула она, но тут же с удивлением повернулась к спасителю Флоренс. – Ох, и мистер Макаллан! Только не говорите мне, что…

Мистер Макаллан отошел на шаг.

– У девушки был приступ паники, – сказал он все тем же ровным голосом, которым говорил с Флоренс, не позволяя ей провалиться в темноту. – Я могу все объяснить…

Леди Тулли шумно вздохнула и недовольно покачала головой.

– Мисс Голдфинч, сядьте! – приказала она и опустилась на скамейку рядом с Флоренс. – Вам стоило подойти ко мне, а не сбегать из зала!

Флоренс покраснела еще сильнее. Ладони вспотели, и во рту пересохло от волнения. Казалось, она только что прошла в полуметре от рухнувшей на землю гранитной глыбы и чудом избежала чего-то плохого. Наверное, в глазах леди Тулли она сейчас выглядела взбалмошной дурочкой, но сил объяснять, чего именно она испугалась и почему не хотела оставаться среди шумной толпы, не было.

Леди Тулли протянула Флоренс флакон с нюхательной солью – розмарин, мята и лаванда. Острый запах трав заставил чихнуть. Но в голове правда прояснилось.

– Мистер Макаллан, – сказала леди Тулли строго, сжимая плечо Флоренс, словно та могла вдруг снова сбежать. – Я бесконечно уверена в том, что честь для вас не пустой звук. Поэтому я совру, чтобы ни вы, ни юная леди не пострадали. Мы нашли Флоренс вместе, мистер Макаллан.

– Спасибо, дорогая леди Тулли, – ответил мистер Макаллан. – Это действительно звучит разумно.

Казалось, ничто не способно нарушить его спокойствие.

– Мисс Голдфинч, как вы? – Он снова опустился рядом с Флоренс, чтобы их лица оказались друг против друга. – Лучше?

Она кивнула и снова потянулась к флакону с солью.

– Голова еще кружится.

– Вам стоит посидеть в тишине и выпить горячего крепкого чая с куском пирога. – Мистер Макаллан встал и осмотрелся. – А леди Тулли – наконец представить нас друг другу.

Пальцы леди Тулли на плече Флоренс разжались – почтенная дама снова всплеснула руками. Она улыбнулась с видимым смущением и покачала головой.

– Мальчик мой, это звучит почти грубо! – сказала она с укором.

Флоренс посмотрела на мистера Макаллана – высокого, широкоплечего, похожего на воина с героических полотен – и еле сдержала улыбку. Леди Тулли отличалась немалой смелостью, раз могла назвать этого человека «мой мальчик»!

– Я сожалею, дорогая леди Тулли, – ответил мистер Макаллан с удивительной мягкостью. – Может быть, дело в том, что я был несколько взволнован.

Очень захотелось по-глупому хихикнуть, поэтому Флоренс снова заставила себя сунуть нос в горлышко флакона – и чихнула. Леди Тулли погладила ее по спине.

– Флоренс, моя милая, это мистер Ронан Макаллан, добрый друг хозяина дома и королевский ловец, – сказала она. – Ронан, мисс Флоренс Голдфинч, племянница лорда Оливера Силбера и замечательная юная леди!

– Рад знакомству, мисс Голдфинч, – кивнул Ронан Макаллан. – Пусть его обстоятельства и так странны.

– Спасибо вам, мистер Макаллан! – отозвалась Флоренс.

Она хотела встать, но не получилось: ноги казались сделанными из ваты, как у большой куклы. Леди Тулли снова ласково сжала плечо Флоренс.

– Посиди, милая, а потом мы найдем тебе самый вкусный кусок пирога!

Пирог Флоренс не очень-то хотела – из-за волнения она вообще не чувствовала голода, но идея почему-то показалась ей разумной. Главное, снова не столкнуться с лордом Дугласом.

После того, что случилось, Флоренс не желала его видеть: в памяти сразу оживали запах жира и ощущение липкой пленки на руках. Флоренс понимала, что Дженни вряд ли снова решится навредить ей, но все равно не хотела, чтобы какие-то слухи и домыслы дошли до кузины. Может быть, стоило найти леди Кессиди и попросить у нее разрешения уехать домой?

– Моя… леди Кессиди, наверное, волнуется.

– Когда я видела Кессиди Силбер в последний раз, десять минут назад, она отлично проводила время за партией в вист и сплетнями с леди Коул и ее подругами, – сообщила леди Тулли с легким недовольством. – А твоя прелестная кузина, Матильда, больше увлечена чтением в углу, чем окружающим миром, ну, и еще блюдом с фруктовыми тарталетками.

Значит, подумала Флоренс, в зале ничего не изменилось. А леди Тулли важно добавила:

– Так что не беспокойся, моя дорогая, если у кого-то и будут неловкие вопросы, я смогу на них ответить.

– У меня есть вопрос, – вмешался вдруг мистер Макаллан. – И он довольно неловкий, если вы позволите.

Флоренс посмотрела на него и чуть испугалась, потому что сейчас он глядел на нее слишком строго. Без той тревоги, которая – и это было открытием! – почему-то ужасно льстила.

– Конечно, – кивнула она.

И поняла, что очень хочет пить, – настолько пересохло во рту.

– Часто с вами такое, мисс Голдфинч? – Ронан Макаллан остановился в нескольких шагах напротив них. – Такие… обмороки? И знает ли об этом ваш опекун? Да, понимаю, – добавил он мягче, заметив, видимо, что леди Тулли решила возмутиться. – Это не мое дело, но я уже видел подобное. И ни к чему хорошему оно не привело.

Леди Тулли приобняла Флоренс, словно пытаясь ее защитить – то ли от Ронана Макаллана, то ли от призвука угрозы в его голосе.

Да, это было не его дело, но что-то заставило Флоренс ответить.

– С детства, мистер Макаллан. Это со мной с детства. После несчастного случая с моими родителями, поэтому, поверьте, дядюшка обо всем осведомлен, – добавила она, не без удовольствия наблюдая, как на лице Ронана Макаллана, приятном, в общем-то, по-мужски красивом, пусть и лишенном юношеской тонкости, появляется сначала смятение, а потом сочувствие. – Успокаивающие пилюли, которые мне прописал врач, помогают, но сегодня…

– Вы их забыли, – догадался он. – И испугались чего-то.

Или кого-то. Или последствий встречи с кем-то. Флоренс вздрогнула.

– Устала, мистер Макаллан, – сказала она. – День выдался сложным. – Повернулась к леди Тулли: – Мне стоит сообщить леди Кессиди, что я хочу уехать. После пирога, конечно. – И добавила, смущаясь: – Я буду очень вам благодарна, если вы проводите нас в зал, мистер Макаллан. И вообще… большое вам спасибо!

Потому что, если бы не он, Флоренс не знала, что бы с ней случилось.

Бурный водоворот, в который превращался мир во время приступа, лишь один раз накрыл ее с головой.

Она мало что помнила об этом, но закончилось все очень печально.

III. Аконит

Глава 1

Видеть принцессу здесь, в маленьком кабинете, было сродни тому, чтобы встретить где-нибудь посреди эйдинских пустошей знатную даму. Ее Высочество Элизабета пришла не одна – в коридоре Ронану преградили путь и обыскали его два джентльмена с ничем не примечательной внешностью и острыми взглядами, предельно вежливые и строгие. Еще с ней были две фрейлины, которым принцесса сразу же приказала выйти: Грета Бак, которую Ронан запомнил, и вторая – имя ее стерлось из памяти, а сама девушка выскочила из кабинета так быстро, что стало ясно: ей все это не нравится и она с куда большим удовольствием продолжала бы пить чай и подрезать кустовые розы, чем сопровождать принцессу в столь неуютное место, как штаб-квартира Ордена.

Ронан с Элизабетой остались вдвоем.

Для встречи Ее Высочество выбрала скромное платье, по цвету похожее то ли на пожухлую траву, то ли на осеннее болото, совершенно невнятное и неприметное, пусть и скроенное хорошо, точно по фигуре, из тяжелой, дорогой ткани. И шляпка, скрывающая прелестные кукольные кудри, была такой же – пожухлой, скромной, с широкими полями, заслоняющими лицо. Принцесса сжимала зонтик – на руках у нее были перчатки из черного кружева – и нервно постукивала им по паркету.

Она стояла у окна, выходившего на темный, почти пустой угол улицы. Такой себе вид, конечно, не слишком пригодный для любования или размышлений, но Ее Высочество продолжала смотреть вдаль, словно чего-то ждала. Ронан тоже ждал: он растерялся и не знал, что думать. В его кабинете пахло цветами, туберозой и жасмином, так ярко, будто кто-то открыл это проклятое окно, а за ним оказался не каменный мешок, а июньский сад.

Наконец принцесса пошевелилась – как ожившая куколка, в спине которой провернули ключ.

– Мистер Макаллан. – Она подняла взгляд на Ронана и растянула губы в улыбке. – Найти вас было сложнее, чем я думала.

Ронан постарался выпрямиться и не двигаться, как рекомендовали действовать при встрече с опасным диким зверем.

– Я очень польщен тем, что вы решили навестить меня здесь, Ваше Высочество, – признался он.

Элизабета ухмыльнулась.

– Я рассчитывала пригласить вас на чай, герр Охотник, но мои фрейлины убедили меня, что подобное приглашение может сделать вам… доставить вам неудобства.

Ронан отметил, что, несмотря на ужасный цвет одежды, любую другую даму способный превратить в зеленоватый полутруп, Элизабета сияла.

– Не буду отрицать, Ваше Высочество. – Он отвел взгляд. – Я бы принял ваше приглашение как великую честь, но это заставило бы меня испытывать неловкость.

– Ценю вашу прямоту. – Голос Элизабеты дрогнул от улыбки. – Есть вещи, которые сложно доверить бумаге или чужим устам, поэтому я пришла сама.

Ее шаги были звонкими, каблуки ударялись о паркет. Принцесса подступила ближе к Ронану, и он пожалел, что она выставила за дверь обеих фрейлин. Будь тут Грета Бак, пожалуй, было бы менее неловко.

Почему-то вспомнилась девушка на балу у Милле, мисс Голдфинч, и то, как ловко леди Тулли спасла их обоих от слухов и домыслов. Сейчас Ронану пригодилась бы помощь почтенной леди, и он бы очень хотел, чтобы кто-нибудь спас его от принцессы. Или от гнева принца-консорта, когда тот обо всем узнает. Если узнает. Интуиция и опыт подсказывали Ронану, что Альберт, возможно, был в паре тем, за кого решают.

Ловческое чутье молчало. По его мнению, никакой опасности в визите Элизабеты не таилось. Разве что немного неприятностей.

– Моя любимая стригоя не ошиблась, – сказала принцесса. – Наш замысел воплощен, и скоро я буду рада сообщить об этом городу и миру. Мой муж хотел наградить вас, герр Макаллан, но он не может сделать этого открыто, ведь вашей заслуги формально в свершившемся нет.

Ронан кивнул. Он и не ждал награды от короля.

– Но я все же считаю, что должна вам. – Элизабета улыбалась. Зубы у нее были ровные, как жемчужинки в дорогом ожерелье. – У магии, как вы знаете, есть одно свойство. Она не терпит неблагодарности. А я благодарна вам совершенно искренне. Не только за помощь Глории, но и за… за ловлю крыс.

– Это было частью нашей с сеньорой дель Розель работы, – ответил Ронан с легким поклоном.

– Значит, я хочу отблагодарить вас за то, что эта работа выполнена хорошо. – Принцесса сделала еще один шаг вперед. – Но, к сожалению, ни наград, ни почестей по нашему случаю не придумали, поэтому, герр Охотник, я хочу узнать у вас: чего вы хотите?

Несмотря на улыбку, на почти мурлыкающие нотки в голосе, Элизабета была серьезна, как поверенный, объявляющий о наследстве. И Ронан понял, что отказывать ей нельзя. Это не проверка скромности или преданности, нет, принцесса действительно хотела как-то отплатить ему за хорошую работу. Было это ее собственной идеей или, может, колдовство Глории действительно требовало благодарности к каждому, кто оказался причастен к счастливому исходу? Ронан не знал.

Наверное, если бы сейчас в кабинете стоял Эдвард, было бы проще. Ронан попросил бы у него какую-то ерунду вроде бутылки редкого дорогого вина. Элизабета, с этой ее улыбкой, со шлейфом цветочного запаха, не выглядела как тот, у кого можно попросить безделушку. Она ждала ответ, склонив голову к плечу, и напоминала коварного эйдинского духа с пустошей. Сделки с такими заключать не стоило, а уж если пришлось – проси так, чтобы твою просьбу нельзя было вывернуть наизнанку и обратить бедой.

– Хотите повышение? Я могла бы это устроить!

– Новые заботы – новые печали, Ваше Высочество. – Ронан покачал головой. – Меня устраивает мое место. Я на нем – это я, а не кто-то другой.

Элизабета нахмурила брови.

– Я могла бы устроить ваш брак с одной из своих фрейлин! – предложила она.

Ронан едва не рассмеялся.

– Ваши фрейлины – чудесные девушки, но, боюсь, даже если бы я планировал жениться в ближайший год, ни одну из них не смог бы сделать счастливой, – сказал он с улыбкой.

Да и Алек Макаллан не понял бы, если бы младший сын привел в дом фарфоровую чужестранку, хрупкую и ядовитую, как южный цветок.

В глазах принцессы сиял азарт и еще, кажется, удовлетворение: ей нравились его ответы, а все остальное было чем-то вроде странной игры. Ронан подумал, что, пожалуй, если однажды она все же пригласит его на чай, он расскажет ей про духов с пустошей, народец из холмов, обманщиков и хитрецов, способных на чудеса. И возможно, Элизабете это понравится.

– Презренное золото, герр Макаллан, предлагать не вижу смысла. Но все же предложу. Достаточно, чтобы сделать любую девушку счастливой!

А потом это золото обернется сухими листьями в первое же новолуние!

– Я получаю жалованье, – сказал Ронан. – И его вполне достаточно. А делать девушек счастливыми можно не только с помощью золота, Ваше Высочество, и вы это прекрасно знаете.

Принцесса замолчала. Она стояла, подняв подбородок, из-за чего казалось, что она смотрит на Ронана сверху вниз, как на мальчишку, хотя он был выше на полторы головы.

– Что же, – сдалась Элизабета. – Я ценю вашу прямоту и вашу честность. Но все же хочу быть благодарной.

Теперь она смотрела на него как маленькая девочка, ждущая подсказки. Скорее всего, решил Ронан, дело и правда в ритуале. Магия иногда просила плату, вот Элизабета и пыталась откупиться везде, где могла. И в том нет корысти, разве что расчет умного человека, понимающего, кому он должен.

– В таком случае, Ваше Высочество, – заговорил Ронан, подумав, – я прошу вас однажды исполнить мою просьбу. Если она не будет касаться вас, королевской семьи или Логресса, но потребует вашего вмешательства, чтобы мир стал чуточку справедливее.

На лице Элизабеты мелькнуло удивление, а потом глубокая задумчивость. Принцесса кивнула.

– Хорошо, – сказала она, поправляя перчатки с видом победительницы. – В течение года у вас есть право попросить меня о чем-то, что не причинит вреда мне, моему мужу, его семье или стране, которой я принадлежу. И я постараюсь помочь вам – по мере своих скромных сил. Святые и преподобные, – фыркнула она. – Чувствую себя так, словно заключила сделку с проказливым духом!

– Я тоже, Ваше Высочество, – усмехнулся Ронан. – Я тоже.

Сэр Герберт Найтингейл родился в не самой знатной, но процветающей семье. Его прапрадеду был дарован титул барона и земли на юге Логресса, а дед то ли выиграл в карты, то ли удачно заключил пари, но так или иначе получил угольные шахты в Эдингтоне.

Сэру Герберту было около семидесяти лет – возраст уже почтенный, он пережил жену, сохранил ясный ум и отменное здоровье, пусть и использовал трость не ради украшения, а потому что сломанная несколько лет назад правая нога действительно иногда уставала.

Сейчас Найтингейлу принадлежали не только угольные шахты, но и фарфоровый завод, торговый корабль, несколько доходных домов – и это только официально. Бенджамин считал, что, как любой прагматичный человек, сэр Герберт, скорее всего, владеет чем-то, о чем не склонен распространяться, чтобы это не повредило его деловой – и светской – репутации.

Еще у него были поместье под Августой, очаровательное и цветущее, и большой дом в столице – ближе к площади Тернера, в деловом квартале.

Флоренс смотрела на портрет будущего жениха и думала о том, что ей стоило бы радоваться. Или наоборот – рыдать от горя. Горевать Флоренс было не о чем, кроме свободы. Прошедшее лето изменило ее больше, чем годы в пансионе, и сегодня утром, наблюдая в зеркале, как Розалин расчесывает ее локоны, накрученные на ночь на маленькие бумажные жгутики, Флоренс думала о том, что в отражении она видит кого-то другого.

Не ту девушку, которая была в нем в начале лета. Она казалась себе взрослее и строже, а еще не настолько потерянной.

Мир за пределами пансиона блестел и сиял, он был утомительным и ярким, свежим и огромным. А она была в нем чем-то вроде песчинки на берегу океана. Флоренс ни за что не хотела бы вернуться в серые стены – пансиона ли, обители, не важно, но и мысли о том, что было бы с ней, сбеги она ради иллюзии свободы, приводили ее к неутешительным выводам.

Мир поглотил бы ее, как волна, набежавшая на берег.

И брак сейчас казался самой правильной, самой удачной дорогой. Флоренс, конечно, переживала, но счастливые в супружестве молодые леди, с которыми она успела познакомиться, делали ее переживания не такими острыми.

Лорд Найтингейл должен был приехать после полудня. До того Флоренс просидела в гостиной с кузинами и леди Кессиди. Дженни читала вслух фрагменты из дамского журнала, Матильда делала вид, что ей интересно, и перебирала свои заметки и зарисовки, а леди Кессиди следила за тем, чтобы Флоренс выдержала маску на лице ровно столько времени, сколько нужно, чтобы смесь из белой глины и масел сделала ее кожу нежной, как шелк. Это было скучно и неловко, особенно когда маска чуть застыла и кожу неприятно стянуло, но Флоренс чувствовала бесконечную благодарность: останься она наедине с собой, пожалуй, не смогла бы справиться с ураганом мыслей в голове.

Перед завтраком она на всякий случай выпила еще пилюлю: произошедшее на балу заставило Флоренс стать бдительнее. Лекарства в серебряном флакончике осталось чуть-чуть, но дядя, с которым несколько дней назад состоялся не самый приятный разговор, обещал, что врач примет Флоренс на следующей неделе.

Дядя был разочарован, но не зол.

– Что же, – сказал он. – У тебя был шанс, Флоренс Голдфинч, но ты его упустила.

Флоренс хотела бы сказать, что шанса у нее не было и дядя об этом отлично знал, но она промолчала. И приняла волю опекуна с покорностью и смирением, как полагалось благодарной племяннице.

Он рассказал ей, что лорд Найтингейл сейчас ищет супругу: молодую, с хорошим образованием, приятной внешности, доброго нрава. Ищет, подумала Флоренс, слушая дядю, как иные ищут породистую лошадку или пса, но не спутницу жизни. Или как дом в провинции, оценивая расположение, площадь и участок. Ну и пусть, Флоренс даже не чувствовала обиды. Что-то надломилось в ней и заставило принять как должное и лорда Герберта Найтингейла, и то, что через месяц она станет его женой.

Потому что дядя Оливер уже почти договорился.

– Говорят, королевская чета готова официально объявить о том, что Ее Высочество ждет ребенка, – сказала вдруг Дженни.

Она сидела с хмурым видом уже несколько минут.

Дженни вообще была всем недовольна со дня, как ее наказали за платье, особенно если приходилось терпеть рядом Флоренс.

Чаще она отговаривалась головной болью или делами, придумывая многочисленных подруг по переписке или желание поупражняться в живописи, пока сад еще не отцвел, но все, включая леди Кессиди, понимали, что происходит. Сегодня она изволила выйти из пещеры, как выразилась Матильда, и сидела, щурясь, будто кошка на слишком яркий свет.

– С каких пор тебя интересует королевская чета? – спросила леди Кессиди.

– С тех, дорогая матушка, как в этом доме стало сложно и неуютно, – отозвалась Дженни. – Куда приятнее наблюдать за тем, как счастлив кто-то, кому на роду написаны богатство и благополучие. И верить, что, может быть, и тебе перепадет немного волшебной пыли.

Леди Кессиди удивленно наклонила голову. Матильда издала сдавленный смешок:

– А уж тебе-то оно как перепадет, сестрица?

– Как-нибудь, – огрызнулась Дженни. – Та женщина в шатре, гадалка, помнишь? К которой мы ходили на весенней ярмарке? Она сказала, что если правильно мыслить, то мир вокруг начнет исполнять желания.

Матильда посмотрела не нее так, словно вместо слов изо рта Дженни выпрыгивали маленькие лягушки, как в сказке, и вдруг рассмеялась. Флоренс и леди Кессиди переглянулись: смех Матильды, искренний и громкий, удивил их обеих.

Дженни сконфуженно отбросила в сторону журнал и скрестила руки на груди. Она обиделась.

– Матильда, – ласково начала леди Кессиди. – Я рада слышать твой смех, но не кажется ли тебе…

– Той гадалкой была переодетая леди Фоксглоу! – Матильда вытерла слезы, брызнувшие из глаз. – Ну и дурочка ты, Дженни Силбер, раз не смогла распознать игру!

Дженни засопела. Казалось, еще одно слово – или смешок, усмешка, да даже тень усмешки! – и она вспыхнет и накричит на них всех.

Леди Кессиди собиралась уже вмешаться, но в дверь постучали: Розалин пришла сообщить, что гость, которого они ждут, обещал быть через полчаса. А значит, пора было собираться.

Леди Кессиди хлопнула в ладоши и обвела девочек деловитым взглядом.

– Флоренс, – сказала она мягко. – Иди умойся. Розалин поможет тебе привести себя в порядок. И не переживай, – добавила она, подойдя ближе и погладив Флоренс по волосам. – Это не экзамен и не испытание. В этот раз точно нет.

Лорд Найтингейл появился ровно в полдень. Он был один – никаких слуг или сопровождающих, только тяжелая трость, на которую этот сухой, хрупкий старик опирался. Герберт Найтингейл был худ и невысок, словно годы не только выбелили его волосы, но и иссушили тело. Дорогой костюм из отличного сукна сидел на лорде Найтингейле неплохо, но Флоренс почему-то казалось, что в этом сюртуке и жилете он похож на юнца, только что вылетевшего из отцовского гнезда.

Обед прошел по-деловому тихо. Флоренс наблюдала за тем, с кем скоро окажется связана узами брака. А он, если и следил за ней, делал это незаметно.

Она вспоминала лорда Монтгомери – душевного и веселого, болтливого, интересного и яркого. Лорд Найтингейл почти все время молчал, отвечая лишь на прямо заданные вопросы. Голос его был спокойным и по-стариковски тихим, но взгляд и суждения – ясными. А еще он мало ел и отказался от вина, попросив налить в бокал чистой воды без добавок.

– Я слышал, у вас скоро день рождения, мисс Голдфинч? – спросил лорд Найтингейл как бы между делом.

– Да, – сказала Флоренс. – Двадцатого сентября.

– Вы бы предпочли провести этот день с семьей или с подругами? – Лорд Найтингейл смотрел на нее исподлобья, постукивая по скатерти кончиком ножа.

Флоренс задумалась. Все последние дни рождения она встречала в пансионе, в кругу тех, кого не могла назвать подругами. Это были приятельницы, соседки по дортуару, милые, славные, но чужие для нее девушки. Кусок яблочного пирога на завтрак, освобождение от занятий и веселая песенка вечером – вот чем были ее дни рождения.

– Пожалуй, с семьей, – сказала она осторожно.

Лорд Найтингейл кивнул – ее ответ словно бы устроил его.

– А будете ли вы рады видеть меня в этот день? Как часть своей семьи, – спросил он.

Бенджамин закашлялся. Дядя Оливер вдруг выпрямил спину и посмотрел на Флоренс как наставник, ученик которого проваливает экзамен у уважаемого профессора.

– Если вы готовы стать частью моей семьи, – ответила Флоренс, чувствуя, как во рту пересыхает, – то почему бы и нет?

Лорд Найтингейл снова кивнул. Они оба знали, к чему все идет, и остальные за столом тоже. К чему такие вопросы? Или он пытается узнать то, что нельзя спросить прямо?

Флоренс нервно выдохнула и отвела взгляд.

Тарелку с жареной форелью сменил десерт – ягодное суфле со сливками, на столе появился чай.

– Нет, леди Кессиди, я верю, что ваша кухарка знает толк в десертах, – сказал лорд Найтингейл, посмеиваясь. – Но, боюсь, даже овсяный пудинг – это не то, что я в мои годы могу себе позволить.

– Ваши годы еще не… – попыталась возразить леди Кессиди с любезной улыбкой.

– Не стоит льстить мне, дорогая. – Лорд Найтингейл погрозил ей пальцем, как строгий дедушка. – Стариковское здоровье хрупко, как птичьи косточки, и я делаю все, чтобы сохранить ясный ум и те крохи энергии, что остались в этом дряхлом теле. Но не будем о грустном. За этим столом сидят по-настоящему прекрасные цветы, и я рад поднять чашку прекрасного чая за то, чтобы их цветение стало для нас надеждой!

После обеда Флоренс велели подождать в комнате рядом с лестницей, которая вела к дядюшкиному кабинету. Здесь было тихо, единственное маленькое окно выходило в тень за бузиновым кустом в дальнем уголке сада, и Флоренс просидела четверть часа, наблюдая, как качается маятник в старых настенных часах. Стрелки двигались медленно, делать было совершенно нечего, а мысли отчего-то вертелись не вокруг брачного договора, о котором предстояло говорить, а вокруг всякой ерунды.

Простила ли ее Дженни? Или нет, и стоит ждать холодности или – упаси святые! – нового удара? Будет ли Матильда скучать, когда Флоренс покинет этот дом? Как дела у Клары Милле? Можно ли будет после помолвки выезжать на прогулки с леди Кессиди и кузинами, или новый статус запрещал это?

Сидя на стуле напротив двери, как у кабинета директрисы после проступка, Флоренс нечаянно растрепала кончик ленты на рукаве.

Шелковые нити посыпались.

– Мисс Голдфинч. – Лакей появился на пороге, когда Флоренс пыталась как-то это исправить. – Вас ждут.

Флоренс медленно поднялась по ступеням и постучала в дверь.

Кресло, на которое указал дядя, стояло прямо напротив того, в котором сидел лорд Найтингейл. В кабинете пахло фенхелем, очень сильно, и это было так непривычно, что Флоренс заозиралась. На дядюшкином столе стояла одинокая фарфоровая чашка, от которой поднимался пар.

– Мой напиток, мисс Голдфинч, – сказал лорд Найтингейл, извиняясь. – Я должен пить это каждый день после еды, потому что так рекомендует мой врач. Ваш дядя любезно согласился оставить нас с вами наедине на четверть часа. Вы же не против?

Флоренс покачала головой и села в кресло. Дядя Оливер посмотрел на нее так пристально, словно ожидал каких-то слов или даже сопротивления, а потом кивнул и вышел из кабинета.

Лорд Найтингейл взял чашку – его узловатые пальцы подрагивали – и, осторожно сделав глоток, поморщился от запахов.

– О чем вы хотели поговорить, милорд? – напомнила о себе Флоренс.

Он ответил не сразу – какое-то время разглядывал содержимое чашки, будто там, на ее дне, в травяной пыли таилось послание. Наконец он вернул чашку на стол и, подтянув свою трость, чтобы положить на нее руки и податься вперед, начал:

– Насколько я знаю хорошеньких девиц, мисс Голдфинч, они склонны к романтическим фантазиям, а не к тому, чтобы легко соглашаться на брак со стариком. Поэтому я хотел поговорить с вами прежде, чем обсуждать с вашим дядей договор. Вы понимаете, на что подписываетесь?

Звучало это не укоризненно, скорее заботливо. Флоренс удивилась. Впервые кто-то, кроме Бенджамина или Розалин, прямо спросил у нее, чего она хочет.

– Не до конца, – призналась она.

– Вас принуждают к замужеству?

– Не совсем. – Флоренс замялась.

Взгляд лорда Найтингейла был проницательным и лучился добротой, не ласковой и льстивой, а какой-то другой, правильной, похожей на искренний интерес к ней, Флоренс Голдфинч. Поэтому она не стала врать.

– Этой весной пансион, в котором я должна была обучаться еще год, закрылся. Я хотела бы пойти по другому пути, стать гувернанткой в хорошей семье…

На этой фразе губы лорда Найтингейла исказились в усмешке.

– Или остаться учительницей в пансионе, но, как видите, милорд, все пошло не так. Дядя предложил… нет, он поставил меня перед выбором! Либо я выхожу замуж, либо ухожу в обитель Святой Магдалены!

– И замужество кажется вам более приятным выбором?

– Без сомнения, милорд. Я люблю помогать людям, но мне не хочется провести всю свою жизнь… – Флоренс замолчала, подбирая слова, – взаперти.

Особенно после того, как увидела, насколько яркой эта жизнь может быть. Флоренс почувствовала ком в горле: она испугалась вдруг, что лорд Найтингейл сочтет ее неблагодарной, вздорной, злой… Но, кажется, этого не произошло.

– Понимаю. – Он задумчиво постучал пальцами по инкрустированной эмалью рукояти своей трости. – Понимаю. У замужества за стариком есть одно преимущество перед уделом какой-нибудь Серой Сестры. Однажды наш брак естественным образом закончится. И вы обретете подобие свободы. Может быть, куда более близкое к настоящей свободе, чем любой иной исход для вас. Может быть, это случится раньше, чем мы оба надеемся. А может, и позже.

Флоренс посмотрела на лорда Найтингейла, приоткрыв рот. Она даже не могла сказать, что удивило ее больше: спокойствие, с которым Герберт Найтингейл говорил о собственной смерти, или то, что эта мысль никогда раньше не приходила ей в голову.

– В семнадцать лет, мисс Голдфинч, время кажется другим, – хрипло рассмеялся лорд Найтингейл. – Юность не умеет ждать и не мыслит в перспективе. Вам важен момент здесь и сейчас, потому что у каждого вашего момента еще есть блеск новизны. В мои годы все выглядит иначе. Я знаю, что, когда меня не станет, вы будете еще прекрасной молодой женщиной, способной не только прожить жизнь, но и дать ее новому человеку.

Он замолчал, разглядывая узор на обоях.

– Я не думала о таком исходе, милорд, – призналась Флоренс.

– Значит, вы глупее, чем стоило бы быть, – ответил он беззлобно.

Флоренс смутилась еще больше.

– Впрочем, чего ждать от ребенка, выросшего в пансионе, – проворчал лорд Найтингейл. – Вы не видели жизнь, как вы можете ее ценить? Вы знаете лишь прутья собственной клетки, как щегол, которого богатая семья купила для украшения гостиной. В том нет вашей вины. Моя жена…

Он снова замолчал, задумавшись или подбирая слова. Взгляд его стал печальнее, тусклее – казалось, лорд Найтингейл погрузился в прошлое, в глубину памяти, перестав внимательно разглядывать внешний мир.

А Флоренс думала о щеглах: это сравнение, словно выуженное из ее собственных мыслей, в чужих устах звучало почти печально.

– Моя жена была прекрасной женщиной, научившей меня милосердию и доброте, мисс Голдфинч. Но она, к сожалению, не подарила мне детей. Я одинок и с каждым годом все острее осознаю, как пуста жизнь, которую не с кем разделить. – Он говорил спокойно и прямо. – А я, мисс Голдфинч, больше всего боюсь превратиться в того злобного старика, который утратил сочувствие к людям и думает только о деньгах. Поэтому я думал взять в дом сироту и передать ему все, чем владею… но это сопряжено с некоторыми рисками. Сироты, мисс Голдфинч, не всегда бывают по-настоящему благодарными и честными в намерениях, они разбаловываются и начинают думать, что все должно доставаться им так же легко, как кусок яблочного пирога на завтрак. – Лорд Герберт покачал головой, словно его расстроило что-то в его же собственных мыслях. – А потом Оливер сказал, что ищет племяннице жениха. Достаточно взрослого, чтобы она не натворила бед. Достаточно богатого, чтобы он не думал о том, сыта ли она и не замерзает ли темными вечерами. Как по мне, так все то же можно получить и от юноши из хорошей семьи, но ваш дядя, Флоренс, уперт как осел во всем, что касается родных.

Флоренс едва удержалась от улыбки.

– И я подумал, – продолжил лорд Найтингейл; он выпрямил спину и чуть вытянул шею, бледную и тонкую, как у цыпленка, – что вот он, достойный вариант сделать на излете жизни что-то хорошее. Да, я не дам вам всего того, что дал бы человек моложе, и, возможно… Вы что, плачете, милая? – Он наклонился ближе, когда понял, что Флоренс всхлипнула. – Я напугал вас или неприятен?

– Нет. – Флоренс замотала головой. – Нет, лорд Герберт, вовсе наоборот…

Он посмотрел на часы.

– У нас не так много времени, мисс Голдфинч, вытрите слезы и выслушайте. То, что я предлагаю вам, иной счел бы за благотворительность, но вам стоит понимать, на что вы соглашаетесь. Пять, десять, пятнадцать лет своей юной жизни вы будете женой старика. Я не стану требовать от вас исполнения некоторых брачных обязанностей, потому что не в моем возрасте думать об этом, но вам придется вести мой дом. Быть моим утешением. Сопровождать меня в путешествиях, которые порой трудны для меня. Изучить рекомендации моих врачей и следить за их исполнением. Знаете, это больше похоже на обязанности компаньонки, чем молодой жены. – Он рассмеялся. – И иногда – быть одной.

– Это не кажется мне сложным, милорд, – ответила Флоренс.

– Быть одной?

– Нет, ухаживать за вами и вести дом. Я помогаю в обители Святой Магдалены и знаю…

– Достаточно. – Он сделал ей знак замолчать. – Поверю на слово. Но еще вам придется быть доброй женой в глазах мира. То есть, даже если вы вдруг влюбитесь в кого-то молодого и сильного, а я не отрицаю такого исхода, мисс Голдфинч, потому что достаточно хорошо знаю юношеские порывы… Если вдруг вы решите сбежать или изменить мне, я не прощу этого. Что, о таком вы тоже не думали? И о том, чтобы найти хорошенького юношу и сбежать с ним в Грин-Лоу, где вас тайно обвенчают?

Флоренс снова покачала головой. Нет, у нее и в мыслях такого не было никогда!

– Вы слишком хорошая девочка, Флоренс Голдфинч, – сказал лорд Найтингейл с видимым – и странным – сожалением. – Настолько хорошая, что должно же в вас быть что-то… не то. В чем подвох?

Флоренс пожала плечами, но вдруг нашлась с ответом:

– В том, что моя матушка сбежала с художником? И потеряла рассудок?

– Вышла замуж за талантливого мастера, – поправил ее лорд Найтингейл. – Как честная женщина. И, насколько я знаю, жила скромной жизнью, пока в вашей семье не случилась беда. Я знаю, чья вы дочь, Флоренс Голдфинч, и поверьте, это никак не мешает мне видеть в вас достойную невесту. И если вас не пугает то, что я вам сказал, то зовите дядю. Будем заключать самую главную сделку в вашей маленькой жизни.

К вечеру похолодало, и, чтобы выйти в сад, Флоренс набросила плащ.

Еще не стемнело, но в окне кабинета дяди зажгли свет: они все еще сидели с лордом Найтингейлом, говоря уже о чем-то другом. Флоренс добралась до беседки, места их встреч с Бенджамином, и только здесь, рядом с кузеном, ее наконец настигли рыдания.

Бенджамин выдержал их спокойно, с почти философской стойкостью, лишь в какой-то момент подал Флоренс платок.

– От соли лицо покраснеет, – сказал он, пока она, всхлипывая, вытирала щеки и подбородок, и спросил тревожно: – Он не понравился тебе настолько?

Флоренс покачала головой.

– Нет, он… как добрый дедушка, – ответила она. – И ему нужна не жена, а компаньонка. Он так и сказал.

– Что же, – задумчиво произнес Бенджамин. – Это честно.

– И грустно! – И Флоренс выложила ему все, что говорил лорд Найтингейл. От одной только мысли, что этот добрый старик однажды умрет и ей придется устраивать его похороны, она снова начинала плакать.

– Такова жизнь, дорогая кузина. – Бенджи ласково похлопал ее по плечу, как если бы она была одним из его друзей. – Но мне будет очень не хватать тебя, когда ты уедешь.

От этого Флоренс снова расплакалась.

Когда она успокоилась, они побродили по саду, болтая о ерунде. Потом стемнело, за оградой на аллее зажглись фонари, и стало еще холоднее. Легкие туфельки Флоренс не спасали от промозглой сырости, и пришлось пойти в дом.

Когда они поднимались по ступенькам, прямо у ворот Силберов остановилась карета: в сумерках было видно герб, украшающий ее дверь, и то, как бликует лакированное дерево. Бенджамин присвистнул:

– Дорогая игрушка! Не за твоим ли женихом приехали?

Из кареты вышел мужчина. Он был строен, в ладно сшитом сюртуке и высоком цилиндре, а двигался самодовольно, с грацией юного лорда. Словно все в этом мире ему позволено: и разъезжать на роскошных каретах, и легко открывать калитки в чужие сады, и ухмыляться при виде тех, кто ему встретился.

Незнакомец приблизился к лестнице и застыл, рассматривая Флоренс и Бенджамина в свете двух ярких фонарей.

– Это же дом Оливера Силбера? – спросил он, приподнимая цилиндр.

Волосы у него были светлые, остриженные коротко, а лицо вытянутое, с четкими, крупными и приятными чертами.

Флоренс кивнула.

– Да, лорд Силбер – мой отец, – сказал Бенджамин, выступая вперед, словно поздний гость представлял для Флоренс какую-то опасность.

– Прекрасно. – Тонкие губы растянулись в улыбке. – Я мистер Джон Феджин. Мой господин, лорд Герберт Найтингейл, просил меня приехать к семи часам, чтобы забрать его домой.

– Лорд Найтингейл с отцом сейчас беседуют, – ответил Бенджамин. – Я могу предложить вам подождать на кухне.

Мистер Феджин усмехнулся:

– Буду благодарен, лорд Силбер-младший. – Он слегка поклонился.

И посмотрел на Флоренс так, что ей стало не по себе.

– Кто этот человек? – спросила она у Бенджамина уже в коридоре, ведущем в комнаты.

– Ты задаешь много вопросов, милая кузина, – отозвался Бенджамин ворчливо. – На этот, увы, у меня ответа нет. Я же не знаю каждого лакея в Августе.

Флоренс посмотрела на него исподлобья: Бенджамин, казалось, слышал все сплетни в городе и хранил их, чтобы знать всё обо всех.

– Ладно, – с нарочито горьким вздохом сказал он. – Я слышал, что он личный помощник Найтингейла и его воспитанник, и… ох, милая, ходят слухи, что он его сын. Не в законном браке рожденный, понятное дело, и не признанный. Но это слухи, а они, сама знаешь, бывает, и врут.

Глава 2

Сентябрь начался с холодов и мороси, с темного неба и пронизывающих ветров, но к середине месяца погода успокоилась. Да, небо иногда хмурилось, и по утрам на улицах собирался неприятный, холодный, липкий туман. Он таял после рассвета, исчезал к полудню, а к вечеру воздух прогревался и порой становился не по-осеннему жарким.

В саду рядом с домом Силберов цвели хризантемы, астры и пышные поздние розы – бело-розовые, оранжевые и красные. Деревья пожелтели, но листья пока держались на ветках, а дикий виноград, ползущий вверх по беседке, медленно становился почти багровым. Бенджамин, который все еще приходил сюда по вечерам, до заката, теперь брал с собой плед.

День рождения Флоренс прошел скромно: на нем была только семья, ее жених со своим компаньоном и отец Сэмюэль, который заглянул ненадолго и, конечно, воздержался от вина.

Помолвочное кольцо на пальце все еще казалось чужим. Флоренс снимала его на ночь, боясь случайно погнуть тонкие переплетения серебряных нитей или, того хуже, пораниться во сне о лепестки крошечных фиалок, а утром забывала надеть. За завтраком леди Кессиди иногда останавливала цепкий взгляд на руке Флоренс и хмурилась.

– Такие вещи, моя дорогая, носят постоянно, – сказала она как-то, когда они сидели в гостиной, занятые обычными женскими делами: Флоренс читала «Наставление будущим новобрачным», а леди Кессиди втирала в ногти ароматизированный воск, который должен был укрепить их и заставить блестеть.

– Я боюсь потерять кольцо. – Флоренс посмотрела на свою руку.

Сейчас кольца на ней не было. Оно лежало в комнате, в фарфоровой шкатулке вместе с другими украшениями Флоренс, немногочисленными, но любимыми.

– Это было бы дурной приметой. – Леди Кессиди кивнула. – Но от судьбы не убежать, а лорд Найтингейл расстроится, если зайдет к нам в гости и не увидит на твоем пальце того, что должно там быть. И потом, Флоренс, – леди Кессиди оторвалась от своего занятия и защелкнула жестяную крышку баночки с воском, – через несколько дней на твоем пальце будет уже другое кольцо. И вот его ты будешь носить денно и нощно, хочешь ты того или нет.

Флоренс поникла и посмотрела в окно.

Солнце сияло почти как в августе, но воздух уже менялся. Он становился прозрачнее, а небо – словно бы выше и немного бледнее.

По вечерам в городе пахло дымом – он долетал от костров, на которых сжигали первые опавшие листья, старые ветки и вещи, не пережившие лето.

Лорд Найтингейл показывал Флоренс свои владения. Они отправились туда вместе с леди Кессиди, Матильдой и мистером Феджином. Последний все еще пугал Флоренс, особенно после слов Бенджамина: казалось, он неотрывно следит за ней, как ревнивый пес – за новой гостьей хозяина. Она то и дело ловила на себе его пристальный взгляд, не злой, но и не добрый. Мистер Феджин будто бы оценивал ее, пытаясь понять, кто она такая и можно ли будет доверить ей все эти комнаты, залы, лестницы и галереи.

А комнат и лестниц было много.

Поместье под Августой стояло пустым. В нем жило несколько слуг, достаточно, чтобы поддерживать порядок и не давать плющу слишком расползтись по стенам. Достаточно, чтобы проверять, не завелись ли в обивке кресел мыши, а на чердаке – сычи. Достаточно, чтобы розовые кусты не замерзли зимой, а циннии на клумбах сложились в узоры. Но и розы, и плющ, и циннии, и зеркала, и мрамор, и лепнина, и фрески на потолках в гостиных и залах – все застыло во времени, и некому было на это смотреть.

Поместье стояло недалеко от реки, и утром, когда они приехали, в парке было туманно. Флоренс вышла на широкий балкон, с которого открывался чудесный вид на каскад лестницы и зеленый – уже рыжеющий – лабиринт. Было зябко, пахло прелыми листьями, дымом и дождем. Снизу, из-под балкона, доносился голос леди Кессиди, которая восхищалась статуями, украшающими парк.

– Я вижу на вашем лице восторг, мисс Голдфинч, – сказал мистер Феджин.

Он появился незаметно, Флоренс даже не услышала стука его шагов. Она обернулась: мистер Феджин стоял у распахнутого балконного окна, высокого, похожего на арку.

– И страх, – добавил он. – Боитесь, что не сможете быть хорошей хозяйкой для такого большого дома?

Это прозвучало дерзко, пусть и без яда в голосе. Флоренс напомнила себе, что, кем бы мистер Феджин ни был, он ей не ровня.

– Безусловно, здесь очень красиво, – отозвалась она, расправив плечи и заставив себя держать голову прямо. – Верно и другое: я неопытна в том, чтобы быть хозяйкой. Но я приложу все усилия и стану так же совершенна, как этот парк.

Мистер Феджин приподнял брови, затем улыбнулся и притронулся пальцами к краю своей шляпы.

– Уверен, что со временем вы преуспеете в этом, мисс Голдфинч. Вы же помните, что вам всегда есть к кому обратиться, если вашего опыта вдруг будет недостаточно?

– Конечно, мистер Феджин, – ответила Флоренс. – Конечно. Спасибо. Я уверена, что леди Кессиди найдет в своем сердце место для меня, даже когда я уеду из дома дядюшки.

– Леди Кессиди? – удивился мистер Феджин.

Ничего добавить он не успел. На балкон вышла Матильда, и мистер Феджин вдруг словно бы ссутулился, засуетился и сник. Он кивнул им обеим и, извинившись, сказал, что должен проверить, готовы ли слуги накрыть для них поздний завтрак. Матильда проводила его недоуменным взглядом.

– Ну что, дорогая кузина? – Она подошла к перилам балкона и посмотрела вдаль, поверх лабиринта, где за высокими липами пряталась витая ограда. – Нравятся твои будущие владения?

Флоренс все еще не могла принять их как что-то свое. Даже сейчас, спустя несколько недель после того, как побывала в доме Герберта Найтингейла у площади Тернера – не таком пустом, но очень холостяцком, как сказала леди Кессиди. После того, как примерила свадебное платье, после того, как жених отвез ее в ювелирный салон, чтобы выбрать кольца и украшения, после нескольких прогулок и серьезного женского разговора с леди Кессиди, показавшегося Флоренс совершенно лишним, она все еще не чувствовала себя на пороге таких больших перемен. И воодушевления или предвкушения новой жизни она тоже не чувствовала, пусть Дженни и пыталась шутить, даже беззлобно, о том, как ловко ее кузина устроилась и как приятно будет тратить богатства на платья, прогулки и дорогие лакомства.

Может, сама Дженни так бы и поступила, но Флоренс, привыкшая к тому, что дядюшка все решал за нее, даже не думала о деньгах лорда Найтингейла.

Единственное, о чем она думала, – получится ли уговорить его после свадьбы съездить в Эйдин, посмотреть на картины отца в галерее?

День свадьбы Флоренс Голдфинч был солнечным и прохладным.

Ночью прошел дождь, Флоренс слышала сквозь сон шелест и стук капель, но отчего-то совсем не волновалась, словно знала: дождь скоро стихнет, оставив после себя только свежесть и чистоту. Так и было, и утром после ванной, сидя за столиком с чашкой крепкого чая, пока Розалин распутывала многочисленные ленточки на ее голове, Флоренс наблюдала, как мягкий солнечный свет проникает в комнату и ложится пятнами на полу.

Локоны получились чудесные. Леди Кессиди еще с вечера велела нанести на волосы «Закрепляющий кудри раствор миссис Керли», который, как обещала инструкция, придавал естественным завиткам роскошный вид и не позволял распрямляться до вечера. Они это уже проверяли.

Локоны пока спрятали под чепцом, и к отцу Сэмюэлю на исповедь Флоренс спустилась не как цветущая невеста, а как скромная дева, готовящаяся стать послушницей и примкнуть к одному из сестринских орденов.

Солнце сопровождало ее весь день: слепило глаза, лежало на полу и на стенах комнаты, проходило сквозь стекла в коридорах и оставляло квадраты пятен. Даже черные одежды отца Сэмюэля были сегодня будто бы не такими черными. Говоря с ним, отвечая на вопросы о том, как она чувствует себя сегодня, какие тревоги и радости одолевают ее на пороге взрослой жизни, Флоренс следила за пылинками, танцующими в солнечном луче.

– Не хочешь ли ты сказать мне что-то, дитя? – спросил отец Сэмюэль, когда понял, что ее ответы односложны. – Что-то пугает тебя?

Флоренс моргнула. Ладаном пахло так, что хотелось чихать.

– Нет. – Она помотала головой. – Лишь волнуюсь, что хозяйка дома из меня выйдет прескверная.

Отец Сэмюэль вдруг рассмеялся.

– Насколько я знаю тебя, Флоренс Голдфинч, – сказал он, вытирая со лба пот кружевным платком, – плохой хозяйкой ты не будешь. И расточительной тоже. Разве что слишком мягкой, но у каждого из нас есть недостатки, ведь правда?

Дальше он рассказал ей притчу, ту, в которой к святой Агнессе обратилась скромная девица, желавшая счастья в замужестве, а святая Агнесса сказала, что счастье жены в покорности мужу и бережливости.

– И пока она исполняла заветы мужа, пока была скромна и пуглива, святая Агнесса покровительствовала ей и делала ее путь простым, – говорил отец Сэмюэль. – Но потом девица возжелала обмануть мужа, потому что его друг, приходящий в дом, показался ей ласковее, и тогда…

Флоренс читала эту историю и еще десяток других в книге, которую отец Сэмюэль передавал ей. К сожалению, они не вызвали у нее ни желания быть скромнее, ни покорности, только глухое раздражение и попытки едко шутить, пересказывая все эти притчи Бенджамину.

Или просто странную брезгливость.

К счастью, четверть часа, положенная отцу Сэмюэлю, быстро истекла. Солнечные пятна даже не успели доползти до туфелек Флоренс.

В волосах кузена Бенджи, когда он поймал Флоренс в галерее, подхватил на руки и, улыбаясь от радости, закружил, тоже сияло солнце, превращая их в искрящееся серебро.

– Я смотрю, мисс Голдфинч, вы вся в делах! – Смеясь, он поставил ее на пол. Голова чуть кружилась. – Но время на то, чтобы выпить чашку чая с любимым кузеном, у вас же найдется, правда?

Ей было нужно это – четверть часа с Бенджамином, чтобы стереть из памяти четверть часа с отцом Сэмюэлем и забыть странное, неприятное ощущение, будто ее душу пытались вскрыть, как вскрывают ножом жестяную банку с фабричным соусом.

Гостиная, где они пили чай, тоже была полна солнца. Розалин, не в меру ворчливая сегодня, потому что волновалась за Флоренс даже больше, чем сама Флоренс, приоткрыла окно и впустила в комнату запах улицы – прохладную свежесть, аромат листьев и увядания, влажной земли и почему-то яблок.

– Даже погода ради вас постаралась, мисс Голдфинч, – сказала она. – Такая красота на улице! Правильно матушка моя говорила, что Люсиль преподобная покровительствует сироткам, значит, она и попридержала солнышко для вас. Чтобы замуж вы шли как положено, в сиянии сентября!

Бенджамин перехватил взгляд Флоренс и заговорщически подмигнул ей:

– Без сомнения, Розалин. – Он поднес фарфоровую чашку ко рту. – Самый красивый день сентября выпал на свадьбу Флоренс. А с завтрашнего дня пусть снова хмурится, уже не жалко.

– Пусть. – Розалин улыбнулась. – Пусть хоть всю Августу затопит, но завтра.

Спустя несколько часов Флоренс смотрела, как сияет в лучах солнца ее подвенечное платье. Оно было очень красивым и скромным, как платье леди Имоджены Милле на балу: белый шелк и белое кружево – тонкое, похожее на пену, на лепестки цветущих в мае яблонь и вишен. Узкий корсаж и пышные юбки делали талию Флоренс еще тоньше. Никакого длинного шлейфа или богатой вышивки – только веточка флердоранжа, искусственная, конечно, но похожая на настоящую. Ее прикололи к корсажу, а венок из таких же цветов лег на голову Флоренс вместо драгоценной тиары.

Из нее и правда получилась красивая невеста.

Когда дядя, одетый в черное, – как полагается тому, кто ведет невесту к алтарю, – зашел в комнату, чтобы надеть на голову Флоренс фату, он замер на миг. Наверное, в таких случаях говорят что-то вроде: «Ты так похожа на свою мать», но Флоренс знала: Аделину она напоминает разве что тонкими чертами лица. Дядя принял у горничной фату – похожую скорее на саван, чем на украшение, – и набросил на Флоренс, закрепил заколками.

– Пойдем. – Он протянул ей руку в тонкой бежевой перчатке.

И она пошла.

Сквозь кружево мир казался другим, размытым и нечетким. Флоренс не различала лиц, скорее угадывала, кто есть кто: пухленькую Матильду и стройную Дженни в одинаковых нежно-розовых платьях, долговязого Бенджамина, леди Кессиди в красном бархате – Флоренс не помнила у нее этого платья и удивлялась. В закрытой карете, где они ехали с дядей Оливером, было душновато, а солнце падало сквозь окошки на колени Флоренс, на туфли дяди, на его руку, лежащую на сиденье. Флоренс хорошо видела эти пятна, а все остальное расплывалось.

Она помнила, что приняла одну пилюлю с утра – на всякий случай, чтобы не волноваться. Больше было нельзя. Теперь пилюли Флоренс хранились в обычном аптекарском пузырьке из темного стекла, а не в серебряном флакончике. Новый врач, к которому отводил Флоренс дядя, сказал, что так правильнее, хотя Флоренс жалела: серебряный флакончик был уникальным, а эту баночку от других отличало только имя хозяйки на этикетке. Лекарство уже, наверное, упаковали в ее вещи, которые привезут в особняк Герберта Найтингейла к вечеру. Остальное должны были сразу отправить в поместье, куда она уже как леди Найтингейл уедет завтра рано утром.

Интересно, сбудется ли предсказание Розалин? Будет ли новое утро хмурым и пасмурным, или Флоренс успеет увидеть лабиринт и парк в лучах теплого солнца?

Когда они приехали на площадь у храма Великого Павла, свет солнца стал почти золотым. В тени высоких зданий из серого камня было сумрачно и прохладно. Дядя помог Флоренс спуститься по ступенькам кареты. Он молчал всю дорогу и сейчас тоже, от этого было неловко, но Флоренс заставила себя думать, что дядюшкино молчание куда лучше его же нотаций.

Наставлений и советов от леди Кессиди она выслушала за эти дни так много, что уже пропускала их мимо ушей.

Флоренс посмотрела наверх – туда, где в сером камне сиял огромный витраж. Сквозь фату его было сложно разглядеть, он превратился просто в круглое пятно.

Рука дяди потянула ее вперед, и Флоренс пошла – по ступеням храма наверх, вслед за маленькой девочкой, чьей-то дочкой, которая рассыпала перед ней белые лепестки. По красной дорожке между скамеек из темного дерева, вперед – туда, где у алтаря, под статуей Великого Павла, распростершего руки в благословляющим жесте, ее ждал тот, с кем она проведет – если повезет – ближайшие десять лет своей жизни.

Пока смерть не разлучит их.

В храме пахло свечным воском, цветами, благовониями – горьковатыми травами, а еще сыростью и пылью. Флоренс не поднимала головы, потому что мир и без того кружился, но чувствовала высоту сводов, нависших над нею.

Фату поднимут через несколько минут, и она увидит храм Великого Павла. Самый красивый во всем Логрессе. Самый большой по эту сторону моря. Такой большой, что их с лордом Найтингейлом гостей хватило, чтобы еле-еле заполнить половину скамеек.

Свадьба получилась очень скромной – со стороны Флоренс на нее некому было пойти, кроме семьи и нескольких деловых партнеров лорда Силбера. Наверное, среди гостей со стороны жениха был кто-то влиятельный, кого нельзя было не пригласить, не засвидетельствовать в их глазах этот странный союз, но сквозь вуаль Флоренс видела их всех просто темными фигурами.

К счастью, она не споткнулась. Не запуталась в собственных юбках. Не потеряла сознание. Дядя Оливер довел ее почти до алтаря – перед ним было еще несколько ступеней – и передал жениху. Лорд Найтингейл в темно-сером костюме, украшенном одной-единственной маленькой желтой розочкой, протянул Флоренс руку, помог подняться и откинул фату.

С непривычки Флоренс моргнула и осмотрелась. Запах трав стал сильнее – рядом с ними висели курительницы, от которых наверх, к темным сводам, поднимался сизый дымок. А вокруг – на стенах, на полу, на статуе Великого Павла, на колоннах и скамьях, где сидели гости, – везде мерцали цветные блики, фиолетово-розовые, сине-зеленые, и это было так красиво, что Флоренс на миг замерла, уставившись в сторону окна-розы. Солнце сияло где-то за ним, а его лучи, проходя сквозь цветное стекло, превращали сумрачную глубину храма в нечто волшебное. Флоренс почувствовала, как в носу защипало от восхищения.

– Хороший день сегодня, – сказал лорд Найтингейл. – Красивый.

Флоренс повернулась к нему и покраснела.

Молодой священник, совсем не похожий на отца Сэмюэля, терпеливо ждал знака.

– Готовы, мисс Голдфинч? – спросил у нее жених.

Здесь, под высокими темными сводами, он казался хрупким, как ребенок. Шляпы в храме дозволялись только женщинам, и Флоренс, стоя рядом с лордом Найтингейлом, видела, что кожа на его голове бледная, покрытая пятнами, а седые волосы совсем тонкие.

Она почувствовала странный укол жалости и кивнула.

– Да, я готова.

– В таком случае, преподобный Бэзил, мы можем начинать, – сказал лорд Найтингейл священнику.

Глава 3

Семейная жизнь Флоренс Найтингейл началась с завтрака в компании мужа и его верного слуги. За окнами по-мужски строгой гостиной было серо и хмуро: пасмурный день навис над богатым деловым кварталом. Здесь совсем не оказалось зелени, как рядом с домом Силберов, зато из окон можно было разглядеть внизу экипажи и клерков в похожих черных костюмах.

– Как вам спалось на новом месте, дорогая? – спросил Герберт Найтингейл, расстилая на коленях салфетку.

Флоренс отошла от окна.

– Спасибо, замечательно. – Она села на стул, любезно отодвинутый мистером Феджином. С другой стороны стола, прямо напротив мужа. И далеко от него. – Я настолько устала, что уснула, как только голова коснулась подушки.

И даже не выпила горячее молоко, которое слуги принесли для нее.

Лорд Найтингейл кивнул и раскрыл перед собой газету.

Мистер Феджин сел по левую руку от него.

На завтрак был омлет, и густая каша с ягодами, и поджаренный бекон, и кофе со сливками, и кусок пирога – настоящий пир! Флоренс, которая вчера так волновалась, что на ужине в честь собственной свадьбы едва заставила себя съесть несколько кусочков жаркого, справилась со своей порцией быстро. И поймала хитрый взгляд мистера Феджина.

Впрочем, тот быстро отвернулся и сделал вид, что кофейник интересует его больше.

– Кухарка расстаралась ради вас, Флоренс, – добродушно сказал лорд Найтингейл, поглядывая на нее поверх газеты. – Ей хочется порадовать молодую хозяйку, тем более что мое здоровье не предполагает изысков.

Напротив него стояла лишь миска с жидковатой овсянкой, а в чашке был не кофе и не чай – что-то из трав, пахнущее фенхелем и лемонграссом на всю комнату.

– Ешьте хорошо, дитя, у нас с вами сегодня запланировано путешествие.

После завтрака Флоренс поднялась в свою спальню – просторную комнату, расположенную на одном этаже со спальней мужа, но не смежную с ней. Казалось, этот дом вообще не предполагал наличие у хозяина супруги. Он был, как сказал бы Бенджи, – Флоренс представила, как кузен говорит это, – абсолютно холостяцким и совершеннейше мужским.

Свадебное платье успели сложить в похожую на гроб коробку – его забирали с собой, в пригородную усадьбу. Горничные приготовили для Флоренс дорожный костюм, простой, удобный, цвета разбавленного сливками кофе. Пока одна из женщин расчесывала ей волосы и скрепляла локоны так, чтобы те не выбивались из-под шляпки, Флоренс разглядывала и комнату, и себя в зеркале, и то, что проступало за оконным стеклом, – крошечный внутренний двор.

Ей очень не хватало сейчас Розалин – шуток и ласковых слов, которые та всегда находила для юной госпожи. И Бенджамина тоже не хватало.

– Я могу написать пару писем? – спросила она, поморщившись.

Служанка, которая как раз собиралась прикрепить непослушный локон шпилькой, покачала головой.

– Если успеете, леди Флоренс, – сказала она. – Пожалуйста, не вертитесь.

Это было так странно: зваться леди, но не иметь возможности повернуть голову!

Она успела быстро написать два послания: одно – для кузена, второе – для леди Кессиди. На самом деле для дяди, но писать ему через леди Кессиди почему-то было не так страшно. Это были не долгие, пространные письма, которые Флоренс порой отправляла бывшим подругам по пансиону, просто короткие весточки, что с ней все хорошо и что она обязательно, всенепременнейше напишет, когда окажется за городом, в Дивейлу. Там у Флоренс будет достаточно времени и на письма, и на сон, и на созерцание парка в тумане.

Сентябрь заканчивался. Вместе с ним уходило лето, а вместе с летом та, другая, прежняя жизнь.

От тряски в карете у Флоренс разболелась голова. Она грустно смотрела в окно, за которым, размытый дождем, проплывал сначала город, а потом печальные ландшафты пригорода, фабричные постройки, старые мосты, бескрайние поля и сиротливо облетевшие сады.

Они приехали в Дивейлу уже в сумерках: на небе клубились темные тучи, ветер подвывал где-то в вышине и шелестел кронами деревьев, с которых уже начали осыпаться листья. Закат догорал на западе, как отблеск пожара. На подъездной аллее зажглись фонари, тускло-голубые, как далекие звездочки.

Дождь только что закончился, было холодно и тихо. Здесь, вдалеке от шумного центра Августы, тишина казалась оглушающей.

Флоренс смутно помнила, как вышла из кареты, как приняла поздравления слуг – их стало больше с прошлого приезда, как вытерпела ужин в огромной столовой. Стол здесь был таким длинным, что она с трудом различала лицо мужа, сидевшего на другом краю, а мистер Феджин, который опять сидел рядом с лордом Найтингейлом, но в тени, вообще казался размытой тенью.

Новая спальня Флоренс была просторной, холодной и словно бы вымокшей насквозь. Чистые простыни казались влажными. Промозглость кое-как разгоняло тепло от камина, перед которым Флоренс сушила волосы, проклиная себя за желание принять после дороги ванну. Теперь она рисковала подхватить воспаление легких и умереть от лихорадки, как несчастная леди из страшного романа о волшебстве, который Флоренс читала весь сентябрь, пряча, по примеру Матильды, в обложку из-под «Святой Агнесс». Правда, в том романе леди умерла за несколько дней до свадьбы, но это не спасло ее от замужества.

Когда волосы чуть просохли и опасность заболеть миновала, Флоренс решила исследовать комнаты, в которых ей предстояло жить. В ее собственной – о святые защитники! – гостиной на стенах горели рожки, свет их был таким же тускло-голубым, как у фонарей в саду. Если прислониться к оконному стеклу, можно было разглядеть во тьме и эти фонари, и аллею, и мрачные очертания сада.

Гостиная была милой и почти пустой. Прежняя хозяйка, та женщина, которая когда-то обставляла это жилище, выбрала для мебели нежно-голубой шелк с золотым узором. На полу лежали мягкие ковры, потолок украшала лишь скромная лепнина. Флоренс чувствовала, как жар камина проникает сюда: одна из стен была достаточно теплой, чтобы греться рядом, и именно возле этой стены стояли удобный диванчик и низкий столик.

Взгляд Флоренс зацепился за маленькую дверь, удачно вписанную в ритм настенных панелей. Скорее всего, там прятался какой-нибудь коридор для прислуги. Флоренс потянула на себя ручку двери…

И оказалась на балкончике, от которого спускалась деревянная лестница.

Пахло табачным дымом и виски, пылью, кожей, чем-то еще. Флоренс чихнула.

– Кто здесь? – спросили ее.

Флоренс высунулась из-за перил. Внизу, в кресле рядом с письменным столом, сидел мистер Феджин. Поза его была раскованной и спокойной, как у Бенджи, когда тот отдыхал после ночных кутежей. Мистер Феджин держал в руке бокал, на треть заполненный бренди. Бутылка стояла на столе рядом.

– Ах, леди Флоренс, – сказал он, не думая вставать, как должен был бы сделать при ее появлении. – Обнаружили тайный ход в кабинет мужа?

Флоренс моргнула и плотнее запахнула на груди полы халата. Было неловко, словно она застала мистера Феджина за чем-то неподобающим.

– Обычно тайная дверь соединяет спальни, – продолжил мистер Феджин, задумчиво рассматривая бокал на просвет. – Но отец лорда Найтингейла слишком любил поработать по ночам, поэтому в покои жены проникал из этой прекрасной комнаты.

Его рука с бокалом описала полукруг.

– А что вы здесь делаете? – спросила Флоренс, сделав вид, что не заметила ехидной интонации в голосе мистера Феджина.

– Я? Отдыхаю после сложного дня, миледи, – сказал он. – И составляю компанию лорду Герберту в его отдыхе.

Скрипнула дверь. Шаги раздались так тихо, что Флоренс не сразу расслышала их. Лорд Герберт, все еще не сменивший дорожный костюм на что-то более удобное, появился в поле зрения Флоренс и обернулся к ней.

– Что-то случилось, моя дорогая? – спросил он. – Вам не спится?

– Нет, я… я просто осматривалась, – пробормотала Флоренс.

– Вам нравится ваша комната? Кажется, мы в прошлый раз обсуждали, не стоит ли в ней что-то поменять…

– Да, я…

Флоренс помнила это.

– Я пока осматривалась, – повторила она с вежливой улыбкой. – Комнаты чудесные. Простите, что помешала.

– Ах, что вы, моя дорогая. – Лорд Герберт немного неуклюже сел за стол и позвонил в колокольчик, который стоял на краю. – Если решите, что вас не устраивает цвет мебели или яркость люстр, просто скажите. Кстати, завтра должны прийти настраивать фортепиано. Вы же играете, насколько я помню?

Конечно, Флоренс играла, как любая девочка из пансиона. Плохо, бестолково и без какого-либо вдохновения.

– В библиотеке есть какие-то ноты, но я обязательно прикажу выслать вам новые, когда буду в городе. – Лорд Герберт принял у подошедшего слуги чашку с чем-то горячим.

Флоренс снова почувствовала запах фенхеля и лемонграсса.

– Завтра я уеду, сразу после обеда, – сказал лорд Герберт, обращаясь к жене и словно бы не к ней. – Побудете здесь неделю без меня, осмотритесь и обживетесь. А пока идите спать, дорогая. Насколько я помню, у вас сегодня болела голова.

Впервые в жизни Флоренс получила свободу делать то, что захочется. В определенных пределах, но тем не менее. Она осталась одна в огромном поместье, если не считать слуг. В ее распоряжении была библиотека – куда богаче, чем у дядюшки, волшебный парк и приятная, пусть и холодная погода. Прозрачный воздух, яркая листва, поздние ягоды шиповника, тихие тропы и утренний туман, на который Флоренс смотрела с балкона бального зала.

У нее было множество комнат, по которым разрешалось бродить. Кроме кабинета и комнат мужа – их Флоренс почему-то воспринимала как место, запретное для праздных визитов.

Первым делом Флоренс написала несколько обстоятельных писем. Длинное и сердечное – Бенджамину. Не менее длинное, полное вопросов и рассуждений о новой роли – леди Кессиди, с просьбой передать нежные приветы кузинам и наведываться в гости, когда она окончательно обустроится. Два коротких и формальных – дяде и отцу Сэмюэлю. И еще парочку – подругам из пансиона. Она все лето не писала им, а сейчас, когда все решилось и когда у нее появилось время, решила исправиться.

Потом она переговорила со строгой экономкой и дворецким, которого лорд Найтингейл называл не иначе как Уилсоном. Этот сухопарый человек средних лет смотрел на нее свысока.

– Я понимаю, что вам не терпится войти в роль хозяйки, миледи, – сказал он. – Но вы пытаетесь заглотить кусок, который стоило бы есть по частям. Милорд просил меня помогать вам и содействовать, – добавил он мягче. – Но, при всем уважении, я пока готов доверить вам только выбор сорта тюльпанов, который мы посадим весной.

Флоренс нахмурилась.

– Я обучалась домоводству, мистер Уилсон, – сказала она, постаравшись придать голосу строгость.

– Не сомневаюсь, что вы получили образование, достойное девушки вашего круга. – Уилсон поклонился. – Но Дивейлу – большое поместье, и вникать в процессы, которыми оно живет, нужно постепенно. Побудьте пока гостьей, – добавил он тоном доброго дядюшки, который отговаривает крошку-племянницу трогать ружье, висящее на стене. – А через пару недель, когда вы осмотритесь получше, мы с миссис Форстоун обязательно проведем для вас экскурсию как для хозяйки дома.

Флоренс, конечно, обиделась: это был настоящий щелчок по носу, вежливое указание на место, которое ей надлежит занять. Но она его заняла, с головой нырнув в книги по искусству, садоводству и истории Логресса.

И в собственный дневник, который хранила в ящике нового, куда более просторного комода.

Флакон с пилюлями занял свое место на туалетном столике, рядом с зеркалом – тяжелым, в резной лакированной оправе. Все отражалось в нем так четко, что Флоренс оно казалось дверью в другой мир.

Зеркало, конечно, не было новым – тоже принадлежало кому-то из прошлых леди Найтингейл и, скорее всего, видело времена отца королевы Альбертины. Отражение в нем почему-то получалось теплым, словно там, в холодной зазеркальной глубине, застыл навеки золотой предзакатный час.

Так прошла половина недели.

На пятый день своей семейной жизни леди Флоренс Найтингейл совершала прогулку по собственному парку. Погода была солнечная и ветреная, но в глубине зеленого лабиринта ветер почти не чувствовался. Флоренс бродила по тропам, усыпанным гравием, среди ровных кустов покрасневшего боярышника, усыпанного ягодами, зеленого можжевельника и поблекших роз. Пахло хвоей и пожухлыми листьями.

Гравий шуршал под ногами. Флоренс не сразу поняла, что ее уединение нарушили: ритм чужих шагов смешался с ее собственным. Но кто-то явно был здесь. Этот кто-то не боялся, что его услышат. Флоренс, погруженная в меланхоличные мысли, почему-то испугалась, хотя, конечно, это мог быть и кто-то из слуг.

– Кто здесь? – громко сказала она, остановившись и поплотнее запахнув плащ. – Пожалуйста, назовитесь!

На соседней дорожке зашуршало сильнее, и зеленая изгородь пошатнулась.

– О, леди Найтингейл, это вы! – раздался голос мистера Феджина. – Как чудесно вас встретить!

Флоренс замерла.

– Что вы здесь делаете? – спросила она, глядя на куст, за которым, видимо, стоял мистер Феджин.

Шаги снова раздались – они уходили в сторону.

– Прогуливаюсь, как и вы, – голос раздался справа. – Лорд Найтингейл отпустил меня в поместье по делам, и я не мог не… подождите минуту, я найду нужную тропу…

Снова зашуршало, а потом мистер Феджин с довольной улыбкой появился из крошечного, еле заметного просвета между можжевеловыми деревцами. Шляпа с него чуть не слетела, задетая упругой веткой, а на темно-коричневом пальто виднелись сухие листики и веточки.

– Доброго дня, миледи, – сказал он с поклоном. – Румянец на ваших щеках можно было бы списать на укусы осеннего холода, но я льщу себе мыслью, что вы смущены от радости видеть меня сегодня!

Флоренс и правда вспыхнула – не от радости, а от возмущения. Скажи что-то такое Бенджамин, она, наверное, засмеялась бы и была бы польщена, но странная любезность со стороны этого человека скорее пугала.

У мистера Феджина был совсем не такой взгляд, как у Бенджи, не теплый, а совсем-совсем другой. Флоренс казалось, что он смотрит на нее, как в тот первый день, за завтраком, смотрел на блюда на столе, выбирая, что положит себе в тарелку. И улыбка у него была неискренней, и расстояние, на которое он подошел к ней, слишком маленьким. Флоренс даже могла почувствовать сквозь запахи осеннего сада аромат сладковатых мужских духов. Дешевых, как сказал бы Бенджи.

– Что вы здесь делаете, мистер Феджин? – снова спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и холодно.

– Я же сказал, прогуливаюсь, как и вы, – повторил он, стряхивая с себя веточки. – С делами в поместье я точно не справлюсь до вечера, а в ночь ехать в Августу нет смысла, дороги развезло из-за дождя. Поэтому решил развеяться немного, а вечером вернуться к делам. Вы составите мне компанию за ужином, леди Найтингейл?

Его улыбка была учтивой и хитроватой. Флоренс не сразу нашлась с ответом. Ее супруг выделял этого человека и позволял ему сидеть рядом с собой. Но сейчас она одна, если не считать слуг, и вряд ли миссис Форстоун примет приглашение разделить ужин в компании хозяйки и личного помощника хозяина. Не будет ли это нарушением правил и поводом для сплетен, если Флоренс поужинает с мистером Феджином один на один?

– Боюсь, мистер Феджин, я предпочитаю ужинать в своей комнате, – сказала она. – Столовая слишком неуютна и просторна для одной меня.

Уголок его губ дернулся, словно с них чуть не слетело непристойное замечание – Флоренс поняла, что ее слова можно было бы истолковать двояко. К примеру, как приглашение в комнату.

– В этом доме есть еще одна столовая, поменьше. А впрочем, не столь важно. – Мистер Феджин посерьезнел и посмотрел на небо. – Проводить вас до дома, леди Найтингейл? Не дай святые хлынет дождь, в этих местах в это время года короткие злые ливни не редкость.

– Спасибо, – ответила Флоренс. – Но я знаю, где выход к лестнице.

Он снова ухмыльнулся:

– Тогда не мешаю. – И с поклоном, придерживая шляпу рукой, скрылся за углом тропы.

Уже в доме, отогревая озябшие руки чашкой чая с розами и ягодами бузины, Флоренс спросила у Уилсона, знает ли он, что мистер Феджин здесь.

– Конечно, миледи, – сказал дворецкий. – Он по поручению милорда должен найти что-то… Право слово, не знаю, что именно. Он напугал вас?

Взгляд Уилсона стал пристальным, а на лице появилось настороженное выражение – похожее бывает на морде сторожевого пса, почуявшего, что хозяин чего-то опасается.

– Я… Мне… – Флоренс замялась.

К таким вещам леди Кессиди ее не готовила!

– Мой муж очень ценит помощь мистера Феджина, как я успела заметить, – начала она, тщательно подбирая слова.

Уилсон склонил голову набок, показывая, что внимательно слушает.

– Но я не уверена, что мне стоит распространять эту почти дружбу, – она нахмурилась на миг, думая, правильно ли выбрала слово, – даже близость, наверное, на саму себя как на супругу лорда Найтингейла.

Уилсон, помедлив, кивнул.

– Я понял, о чем вы, миледи. Пожалуй, вы правы. Вам стоит воспринимать мистера Феджина как… меня, миссис Форстоун или кого-то из старших горничных и лакеев. И то, что он проведет пару ночей под этой крышей, миледи, совершенно не должно вас смущать. Он часто выполняет задания милорда и может приехать в глухую полночь или перед самым рассветом. Скажите, сегодня вы ужинаете как обычно? В малой столовой?

Флоренс покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Сегодня я бы предпочла поужинать в своей гостиной, если вас это не затруднит.

– Будет исполнено, миледи.

Флоренс не слишком хорошо разбиралась в музыкальных инструментах: рояль в пансионе стоял скорее потому, что так полагалось, а не потому, что на нем любили играть. Он был немолод, расстроен и ворчлив, как обиженный старик, в одну из зим из-за влажности он даже перестал звучать, и пришлось вызывать мастера. В доме лорда Силбера музыку тоже не жаловали: дядю раздражали громкие звуки. Видимо, в этом случае, выбирая между приличиями и личным спокойствием, дядя выбрал последнее.

Так что у Флоренс правда было мало опыта в музицировании. Может быть, даже меньше, чем обычно у девицы ее круга. Но на шестой день своей замужней жизни после еще одной прогулки в парке, откуда ее прогнал начавшийся мелкий дождик, Флоренс наконец решилась проверить работу настройщика.

Темно-коричневый рояль фирмы «Макинтош» стоял в музыкальной гостиной. Эту просторную комнату украшали картины, изображающие юношей и девушек, играющих на лютнях и флейтах; вдоль стен стояло много стульев – видимо, на случай, если семья вздумает пригласить гостей на вечер. Флоренс знала, что в округе есть еще поместья, частные дома, но никого из соседей пока не встречала, а они явно не торопились с визитами к новой хозяйке Дивейлу.

Флоренс открыла крышку. Рояль откликнулся на прикосновение ее пальцев легко. Звук был приятным, чуть механическим, словно хрустальным. На полке резной этажерки в углу стояли сборники нот. Флоренс взяла один, полистала, пытаясь найти знакомые пьесы или просто что-то несложное, и в итоге со вздохом села перед роялем и замерла в раздумье.

Мистер Феджин появился, когда Флоренс пыталась по памяти подобрать «Зеленые рукава». Это было несложно, игра увлекла ее, и тень, мелькнувшую в углу зрения, Флоренс заметила, только когда мистер Феджин зааплодировал. И напугал ее, конечно.

Флоренс развернулась к нему и вскочила со стула.

– Что вы здесь делаете?! – почти крикнула она.

Сердце забилось часто-часто.

– Услышал, как вы играете, леди Флоренс, – ответил мистер Феджин. – Не смог пройти мимо. Вашему мужу будет приятно узнать, что вы пользуетесь его щедрыми дарами. А я буду рад передать ему это, когда мы увидимся. Интересный выбор песни, стоит заметить.

Флоренс смутилась: песню она выбрала лишь потому, что та засела у нее в голове, и потянулась к обручальному кольцу – тяжелому, из белого золота, с восемью маленькими бриллиантами, выложенными цветком. Кольцо все еще ощущалось чужеродным предметом, но в минуты волнения или раздумий Флоренс часто начинала вертеть его на пальце.

– Вы меня напугали, – сказала она спокойнее.

– Мне так жаль… – Ни капли сожаления в голосе! – Могу ли я загладить вину тем, что побуду вашим слушателем?

Не дожидаясь ответа, мистер Феджин отодвинул от стены один из стульев и сел, закинув ногу на ногу.

– Ну же, леди Флоренс! – Он несколько раз хлопнул в ладоши. – Публика ждет! В хмурый осенний день хочется услышать песню про радости жарких летних ночей!

Флоренс опешила. Сердце забилось еще чаще, и в голове зашумело.

Хотелось резко закрыть крышку, так, чтобы несчастный рояль зазвенел от удара, но Флоренс сдержалась. Рояль не виноват. И мистер Феджин вполне может быть искренен в намерении ее подбодрить. Просто… очень неуместно шутит! И совет Уилсона воспринимать этого человека, который держался с ней, словно праздный аристократ на светском рауте, как слугу, как того, кто не ровня леди Флоренс Найтингейл, жене лорда Герберта Найтингейла, барона Дивейлу и одного из сотни самых богатых людей Логресса, она не забыла.

Флоренс осторожно закрыла крышку рояля и сказала:

– Простите, но я закончила и планирую пообедать.

– Как чудесно! – Губы мистера Феджина растянулись в улыбке. – Я тоже проголодался.

Было в этом что-то плотоядное и совсем не про тот голод, который они обсуждали.

Каждая комната Дивейлу была выдержана в своем стиле. Бальная зала, к примеру, поражала имперской роскошью и блеском золоченых зеркальных рам. Просторный холл напоминал о рыцарских замках, правда, был скорее их современной, уютной вариацией. Большая столовая, где Флоренс ужинала в первый вечер здесь, продолжала эту линию: походила на зал какого-нибудь лорда из прошлых веков, в котором тот пировал с верными вассалами. Библиотека напоминала просторный кабинет ученого, а комната Флоренс – будуар принцессы времен юности Альбертины.

Малую столовую сделали похожей на сельскую кухню: она правда была уютной и скромной, с низким потолком, мебелью из светлого дуба, резными дверцами буфета, бежевыми салфетками и скатертью, вышитой одной из деревенских мастериц. Окна выходили на задний дворик.

Флоренс сидела за большим деревянным столом, сделанным нарочито грубо, и ковырялась вилкой в блюде. Перед ней была прекрасная форель с лимонным соусом, печеные овощи и свежий хлеб. И мистер Феджин на другой стороне стола.

– Спасибо за такое угощение, миссис Форстоун, – сказал он с улыбкой. – Думаю, дальше мы с леди Найтингейл справимся сами.

Экономка, которая стояла тут же, проверяя работу горничных, сдержанно поблагодарила его, вышла – и Флоренс осталась с этим человеком один на один. Это не нравилось ей, это отдавало чем-то неприятным, как подпорченный, слишком долго пролежавший в буфете хлеб.

– Как ваши дела, миледи? – спросил мистер Феджин, кусочек за кусочком отправляя рыбу в рот. – Расскажите, как живется здесь молодой хозяйке! Может быть, я смогу дать вам какой-то совет, а то вы кажетесь такой потерянной.

Флоренс посмотрела на тарелку: ее край был украшен синим узором, завитки и точки, вроде бы один из тех, которые придумали для Королевской фарфоровой фабрики в честь дня рождения принца.

Мистер Феджин говорил с ней ласково, как с ребенком, но Флоренс, пусть и чувствовала себя одиноко, почему-то совсем не хотела открывать ему душу.

– Мои дела идут неплохо, мистер Феджин, – сказала она. – Здесь достаточно развлечений…

– И работы?

Нож Флоренс неприятно царапнул по тарелке.

– Мистер Уилсон пока не подпускал меня к работе. Он считает, что мне стоит осмотреться. – Флоренс вздохнула. – Впрочем, я изучила сад и библиотеку, а также разобралась в расположении комнат.

– Нашли еще тайные ходы? – лукаво поинтересовался мистер Феджин.

– Не искала их, – ответила Флоренс, думая, как бы перевести тему. – Как дела в столице? Чем занят лорд Герберт?

Мистер Феджин рассмеялся и покачал головой.

– Августа еще более сера и печальна, чем пустоши Эйдина, – сказал он. – Но работа кипит. Милорд Герберт ведет переговоры о покупке… Впрочем, вам не стоит забивать хорошенькую головку этой ерундой. – Он улыбнулся ей, а Флоренс почувствовала себя уязвленной. – Дела идут, и это главное. Вы пьете, леди Флоренс? Стоило бы, пожалуй, открыть вечером бутылку вина, чтобы отметить неделю вашей замужней жизни.

– Я не пью.

– Жаль, жаль. – Мистер Феджин лениво повертел в руке столовый нож. – Милорд Герберт не слишком разбирается в вине, но моими стараниями его погреб стал… изысканным.

Флоренс непонимающе посмотрела на него. Самодовольство в его голосе было таким неприкрытым, что она не сразу поверила своим ушам.

– Вот как… – только и смогла сказать Флоренс.

– Есть удовольствия, миледи, старикам уже недоступные. – Мистер Феджин смотрел на нее пристально, как кот – на неосторожную мышь, почти следил взглядом за каждым ее движением. – Хорошая выпивка, хорошая драка… Общество красивой женщины. Что-то можно купить за деньги, конечно, но вот насладиться этим… – Он цокнул языком и покачал головой в притворном сожалении. – Насладиться этим уже не выйдет. Хотя вино, в отличие от женщин, с годами не портится.

Флоренс сглотнула слюну. От страха во рту появился горьковатый привкус, который не могли перебить даже прекрасные соусы, поданные к обеду.

– Нет радости в вине, пылящемся в подвале, и нет радости в красоте, увядающей без любви… – мистер Феджин почти пропел это, но в его глазах сейчас было что-то нехорошее.

То, что Флоренс заметила тогда, в зеленом лабиринте.

Он смотрел на нее и чего-то ждал.

– Я не понимаю, к чему вы завели этот разговор, мистер Феджин, – сказала Флоренс, глядя себе в тарелку. – И вряд ли смогу его поддержать.

Он, кажется, усмехнулся – звук был именно такой.

– Жаль, что не понимаете, миледи. Или делаете вид…

Наверное, щеки у нее в этот момент стали почти пунцовыми.

– С меня довольно. И еды, и разговоров, – холодно ответила Флоренс и положила приборы на край тарелки. – А вам, мистер Феджин, стоит знать свое место.

Она встала и вышла из столовой.

– Вам тоже неплохо было бы знать ваше, миледи! – донеслось ей вслед.

– Этот человек должен уехать, – сказала она мистеру Уилсону, едва не дрожа от гнева. – Я не хочу, чтобы он находился здесь.

Уилсон поджал губы и задумчиво нахмурился.

– Есть ли какие-то… хм… объективные причины для того, чтобы выдворить из поместья человека, который присутствует здесь по приказу лорда Найтингейла? – спросил он сухо.

– Да! – воскликнула Флоренс. – Он ведет себя крайне дерзко.

– Мистер Феджин отличается, скажем, эксцентричностью поведения. – Дворецкий покачал головой. – Милорд избаловал его, приблизив к себе, и это, безусловно, дурно повлияло на юношу. Но я уверен, что вам нечего опасаться, миледи.

Теперь уже Флоренс нахмурилась. Уилсон вздохнул.

– Но я поговорю с мистером Феджином, а заодно напишу письмо лорду Герберту, – пообещал он. – Вас беспокоит что-то еще?

Флоренс поняла, что стоит перед ним, вытянувшись в струнку и крепко сжав кулаки. Подбородок ее дергался.

– Пожалуй, да, – призналась она с горечью. – Чувствую себя птичкой в клетке, – Флоренс усмехнулась, – которую оставили в комнате с дворовым котом. Простите, мистер Уилсон, я не должна была так говорить…

– Отчего же? – Дворецкий задумчиво поднял бровь. – Лучше выразить свою тревогу, миледи, чем потом жалеть. А дворовых котов стоит гонять, пока чего не стащили. – Он рассмеялся, но, заметив, что Флоренс остается серьезной и даже слегка обиженной, замолк и, хмыкнув, вытянулся. – Прошу прощения за неуместные шутки. Я понял вас. Ужин мистеру Феджину подадут в его комнате. И я попрошу его сосредоточиться на поручениях милорда Герберта.

– Спасибо! – выпалила Флоренс и развернулась, чтобы уйти в глубину дома.

Например, в библиотеку.

– Миледи, – окликнул ее Уилсон. – А не хотите ли начать экскурсию для хозяйки поместья прямо сейчас? Я сам, увы, занят, но мне есть кого попросить ввести вас в курс дела.

Флоренс замерла, не веря своим ушам. В нее поверили! В ней наконец увидели не забавную говорящую куколку, которую хозяин Дивейлу приобрел по сдельной цене и берег, как одну из дорогих картин в длинной комнате, идущей вдоль бальной залы. Нет, теперь она была почти равной лорду Герберту Найтингейлу, его женой не на бумаге и словах, а на самом деле.

И значит, пустое серое безделье, которое наполняло ее дни, подходило к концу.

– Да, конечно! – радостно закивала Флоренс.

Уилсону, казалось, сделалось дурно от ее радости. Он отшатнулся, словно бы от слишком громкого звука.

– Тогда, миледи, вы начнете с кухни и столовой. Самое неприятное, но, наверное, самое интересное. Подождите пару минут, я пришлю к вам горничную и договорюсь с кухарками.

К вечеру следующего дня погода испортилась, и началась настоящая осенняя буря. Ветер трепал деревья, срывая с них листья. На подъездной дороге и тропинках сада поднялась пыль. Слуги суетливо проверяли, плотно ли закрыты окна и форточки, потому что в одной из комнат порыв ветра распахнул раму и разбил стекло.

Было в этом что-то зловещее: и в яростном ветре, и в том, как дребезжали стекла, и в том, как стало вдруг темно и тихо в поместье, как мерцали в полумраке голубоватые огоньки светильников.

Флоренс сидела в своей гостиной с «Атласом садовых цветов центрального Логресса» и пыталась если не читать, то хотя бы отвлекаться, рассматривая цветные иллюстрации на страницах.

Темный дом был полон звуков: поскрипываний, шорохов, стука, с которым ветер бился в окна, протяжного воя в каминной трубе. Буря накинулась на Дивейлу, как призрачная охота из Эйдинских легенд. Наверное, будь Флоренс не одна, а с кем-нибудь, с кем можно было сидеть у камина и рассказывать друг другу сказки, добрые, страшные, смешные или волшебные, она не чувствовала бы себя так… странно.

Словно буря терзала не только парк вокруг дома, но и ее душу.

Или дело было всего лишь в чувствительности к погоде, на которую порой жаловалась леди Кессиди?

Флоренс вздохнула.

Странный стук она сначала приняла за еще один из многочисленных звуков, которые вдруг наполнили дом. Но нет, это были шаги. С легким щелчком повернулась ручка потайной двери, и вот мистер Феджин зашел в комнату.

Он был в жилете, с расстегнутым воротником рубашки, похожий на влюбленного кровопийцу из книжки с дешевыми ужасами, которые иногда читал кузен Бенджи. Он странно улыбался.

Флоренс замерла.

– Что вы здесь де… – начала она.

– Ох, леди Флоренс. – Мистер Феджин по-хозяйски устроился в кресле напротив, развернув его так, чтобы видеть Флоренс. – Вы постоянно задаете мне этот вопрос. Я пришел поговорить.

Она закрыла «Атлас» и посмотрела туда, где из стены свисала сонетка, шнурок для вызова слуг. Прямо у входной двери. Далеко.

От мистера Феджина это не укрылось.

– Уилсон, старый пес, заявил, что молодая госпожа мною недовольна, – сказал он с усмешкой, в которой Флоренс распознала злость.

Или это была игра теней?

Лампа рядом с Флоренс давала достаточно света, чтобы при ней можно было читать. Уютный круг, оранжево-желтый, как отблески камина, заканчивался у самых ног мистера Феджина, поэтому разглядеть его лицо – и тем более прочитать эмоции – можно было с трудом.

– И я не мог не прийти лично, чтобы убедиться в этом. Объясните мне, леди Флоренс, причину, по которой я удостоился вашего порицания!

Голос его был чуть хриплым и насмешливым. Флоренс расправила плечи и отложила «Атлас» в сторону.

– Мне бы хотелось, чтобы вы ушли из моих комнат, – сказала она строго.

Мистер Феджин рассмеялся – так нагло, словно чувствовал, что в любом случае останется безнаказанным. Словно ему разрешалось куда больше, чем самой Флоренс.

– Ваши комнаты, леди Найтингейл, пока еще принадлежат вашему мужу, как и вы сама, – сказал мистер Феджин. – Как и я, к слову, принадлежу ему – в той же мере, что и вы, если следовать догмам логресского права. Знаете, когда вы сможете сказать, что вы – своя собственная?

– Нет, – ответила Флоренс, чувствуя подвох.

– Когда Герберт Найтингейл умрет, – бросил мистер Феджин холодно. – А вы станете вдовой. Очень богатой вдовой, я замечу. Пусть и не все родовое имущество Найтингейлов отойдет вам лично – а вы, как я понимаю, не станете матерью наследника мужского пола. – Он снова усмехнулся, от чего у Флоренс в животе как будто ледяной комок зашевелился. – Но даже вдовья доля от этих богатств обеспечит вам безбедное существование на всю вашу жизнь.

– Уйдите, пожалуйста, – сказала Флоренс.

Руки стали холодными и влажными, а голос задрожал. Но мистер Феджин и не думал уходить. Он лишь закинул ногу на ногу.

– Только вот здоровье лорда Герберта куда прочнее, чем можно подумать, – продолжил он. – И ваша молодость, леди Флоренс, может пройти в бесконечной скуке и одиночестве. В дурной игре на фортепиано, глупых книгах и планировании меню на обеды и ужины, которые вы будете одиноко есть в своей гостиной. Потому что вы как вино в коллекции, предмет роскоши, который выставляют напоказ и которым не пользуются по назначению.

Флоренс посмотрела на него, сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома, и повторила:

– Мистер Феджин, уйдите.

– А то что? Вы закричите? Сколько угодно, моя дорогая, поместье огромно, а слуги сейчас заняты тем, что пытаются собрать осколки окон в галерее. Буря безжалостна. – Он подался вперед. – А я пришел предложить вам сделку, леди Флоренс.

Ветер ударил в стекла так, что они почти зазвенели. Флоренс вздрогнула и посмотрела на окно – темное-темное, оно отражало комнату и неясные тени в ней, светлое платье Флоренс, мрачный силуэт человека в кресле, оранжевое пятно лампы.

Лампа мигнула – ее свет потускнел. Видимо, заряда магии, хранящегося в ее основании, перестало хватать.

– Я молод, как вы, – голос мистера Феджина сделался вкрадчивым, – и знаю Герберта Найтингейла лучше, чем любой другой человек в мире. Кроме, пожалуй, его матушки, которая давно кормит червей на семейном кладбище недалеко отсюда. Вы там еще не были, дорогая, и, надеюсь, окажетесь не скоро. – Он рассмеялся своей шутке. – Я в курсе всех его дел, а еще… ох, не бледнейте так, леди Флоренс, я не предлагаю вам убить лорда Найтингейла, нет.

Он замолчал. Флоренс встала и указала рукой на дверь.

– Уйдите, – приказала она с незнакомой твердостью, словно вдруг кто-то другой завладел ее голосом, отчего в нем появились стальные нотки.

Мистер Феджин тоже встал – плавно, с действительно кошачьей грацией. Но никуда уходить он не собирался.

– Я хочу стать вашим другом, леди Найтингейл, – сказал он ласково и подошел ближе. От него пахло выпивкой. – А может быть, даже больше, чем другом. Столь прекрасный цветок, как вы, не должен так бессмысленно завянуть.

Его рука коснулась подбородка Флоренс, заставив ее поднять взгляд.

Лицо мистера Феджина, приятное в общем-то, сейчас было близко: даже в полумраке Флоренс различала тонкие морщинки вокруг глаз и рта. И это было настолько неправильным, что она застыла, как зверь перед дулом охотничьего ружья, не зная, что делать. Никто не учил ее сопротивляться, наоборот – она всегда принимала чужую волю с внутренним смирением. Но прежде эта чужая воля не несла для Флоренс явного вреда…

Почти не несла.

Мистер Феджин, видимо, забыл побриться, поэтому, когда он поцеловал Флоренс, она почувствовала, как щетина колет ее кожу.

Прежде Флоренс не целовалась по-настоящему, конечно. Она даже не позволяла себе думать об этом, хотя Дженни с подругами обсуждала игры в фанты и венки омелы на зимних праздниках. На свадьбе лорд Найтингейл коснулся губами ее лба, как благословляющий отец – лба любимой дочери, и все приняли это как должное.

Сейчас Флоренс показалось, что все происходит не с ней. Неприятное влажное прикосновение к ее губам, жесткие пальцы не подбородке, запах виски, который ударил в нос, тяжелое горячее дыхание – все это было с кем-то другим. Флоренс словно наблюдала со стороны, понимая, что это неправильно, совершенно недопустимо и не нравится ей, но сделать ничего не могла.

Мир закачался. Отражение комнаты в окне исказилось.

Рука Флоренс уперлась в плечо мистера Феджина – резко, как если бы в этой руке был нож. И мистер Феджин отпрянул, потирая плечо.

– Вам не понравилось, Флоренс? – спросил он вкрадчиво. – Об этом можно было бы просто сказать, моя дорогая! – Но тут он увидел ее лицо и побледнел. – Флоренс? Все хорошо?

– Нет. – Она покачала головой. – Нет, все не хорошо.

Как он вообще смеет спрашивать?!

– На столике у зеркала – темная баночка с моим именем, – прошептала она, оседая на диван. – Принесите ее и воду. Срочно. Пожалуйста.

Рассказывать ему – и не только ему, – что он совершил огромную ошибку, она будет потом. Когда вернет самообладание.

Мистер Феджин, кажется, понял, что она не шутит. Он исчез в спальне и вернулся быстро, держа в одной руке флакон с пилюлями, а в другой – графин с водой.

– Я все думал… – Он вгляделся в этикетку – там, кроме имени Флоренс, была какая-то врачебная тайнопись. – Думал, дурочка вы или расчетливая стерва, истинная племянница этого хитреца Силбера? А если дурочка, то как много усилий нужно, чтобы сломить вас и развлечься? А тут, кажется, могу спросить напрямую. – Он остановился в нескольких шагах и спрятал за спину руку с пилюлями. – Так кто вы, Флоренс?

– Дайте мне лекарство! – почти крикнула она, сжимая кулак.

Приступ поднимался, как паводок. И Флоренс почти потеряла в этой страшной воде себя.

– Так что мне сделать, чтобы получить вас? – Мистер Феджин улыбнулся – почти оскалился. – Предложить вам свою рыцарскую верность или трепать ваши нервы, как спаниель – хозяйскую старую шляпу? Или лучше рассказать, как свести Герберта Найтингейла в могилу, чтобы вы получили наследство, а я – вас? Скажите мне, кто вы, и я отдам вам…

Он не успел договорить, потому что отлетел в сторону и ударился о стену со странным, неприятным чавкающим хрустом.

Флоренс встала. Незнакомая сила и ярость заставляли ее всю дрожать. Этой силы было так много, что кровь стучала в висках и отдавалась в кончиках пальцев быстрой, злой пульсацией.

Флоренс подошла ближе к мистеру Феджину, застывшему, как сломанная кукла, у стены. Он упал, ударившись о деревянную панель, и оставил на ней вмятину. Взгляд, испуганный, но осмысленный, остановился на Флоренс, губы дернулись, но вместо слов раздалось сдавленное бульканье.

Под туфелькой Флоренс хрустнул осколок стекла – разбитый бокал лежал в луже воды. Нужно было найти пилюли, но мистер Феджин, конечно, разжал ладонь, и баночка куда-то закатилась.

«Жив ли он?» – спросила себя Флоренс. Она все еще словно бы оставалась в стороне – тонула в темном водовороте, опускалась все ниже и ниже, растворялась в пугающей ярости.

Мир обрел странную четкость: сумрак наполнился оттенками, воздух – запахами, а звуки доносились отовсюду. Вой ветра, скрип ступеней, шаги в коридорах, разговоры слуг, торопливые и тревожные приказы Уилсона.

И стук сердца мистера Феджина. И его затухающее дыхание тоже.

Флоренс было жаль его, хотелось помочь, но она не знала как. Не потому, что не умела останавливать кровь или сращивать сломанные кости, а потому, что сейчас не могла помочь даже самой себе. Она застыла, позволив миру, слишком громкому в этот момент, поглотить себя.

И когда позади снова открылась тайная дверь и раздались неловкие шаги, перемежающиеся ударами трости о деревянный пол, то, чем стала Флоренс, обернулось и ударило наотмашь.

Глава 4

Чудовищное преступление в поместье лорда Герберта Найтингейла, барона Дивейлу, потрясло всю Августу. Эта история казалась одной из тех страшных выдумок, которые печатают на дешевой бумаге по пенни за лист: кровавая месть, убийства и безумие, голодные потусторонние чудовища и призраки, прикосновение которых заставляет сердце остановиться.

Дурно написанные, эти истории были лишь сказками, но вдруг одна из них ожила. Юная леди Найтингейл, тихая, милая и бесконечно добрая, если верить леди Тулли, через неделю после свадьбы убила мужа и его верного слугу. Произошло это в день, когда разыгралась страшная осенняя буря.

– Вот ведь правда, – сказала Имоджена Милле задумчиво. – О свадьбе этой бедняжки не писали так много, как о… том, как закончилось ее замужество.

Леди Тулли, бледная и печальная, лишь покачала головой.

В начале октября совсем похолодало, и чай в доме Милле пили не на веранде, а в столовой, большие окна которой выходили в сад. Сад пламенел: солнце клонилось к закату, и весь мир заливало этим золотистым светом. Остатки пышных крон, уже пожелтевшие, казались еще ярче.

Ронан чувствовал себя неловко. Он попал на чаепитие случайно – пришел по делам к Эдварду, а того не оказалось дома. Леди Имоджена умела быть вежливой и убедительной, а еще ей, кажется, немного не хватало компании. Поэтому уже почти полчаса Ронан сидел за столом рядом с ней и леди Тулли и слушал светскую болтовню, поглядывая в окна, за которыми садовники собирали опавшие листья в большие кучи.

– Ронан, вы же помните? – Леди Тулли откашлялась, привлекая его внимание. – Та девушка на балу, которая чуть не упала в обморок. Флоренс Голдфинч.

– Так что с ней? – рассеянно переспросил Ронан.

– Убила мужа, – ответила леди Имоджена сухо. – Разве вы не слышали? Весь город только о том и говорит, что девчонка превратила своего старого мужа в кровавое пятно на стене. Это по вашей части, мистер Макаллан, – добавила она, поежившись. – Разрушительная магия. Как представлю, что она могла устроить такое здесь, на балу, дурно становится.

– Ну что вы, дорогая, – заворковала леди Тулли. – Все же хорошо.

Взгляд, который она бросила на Ронана, был грустным, как у старой собаки, провинившейся перед хозяином.

– Я был в отъезде, миледи, – сказал Ронан. – И не слышал всех новостей.

– Давайте лучше поговорим о чем-то хорошем! – Леди Тулли позвонила в колокольчик. – Вы слышали, что принцесса ждет первенца?

Конечно, об этом они слышали.

Когда Эдвард наконец вернулся, уже стемнело. Сквозь его сияющую улыбку пробивалась усталость, лицо было осунувшимся, а еще от Эдварда еле заметно пахло спиртным – виски, легко определил Ронан.

Леди Имоджена лишь поморщилась.

– Где ты был, милый? – спросила она, обнимая сына и позволяя поцеловать себя в щеку.

– Ох, матушка. – Эдвард сел за стол рядом с ней. – Важные государственные дела отнимают куда больше времени, чем хотелось бы. Я был во дворце. Спасибо, что присмотрели за мистером Макалланом, пока он ждал меня.

Эдвард неторопливо раскуривал трубку. Осенние сумерки сгустились, кабинет освещали лишь лампа на столе и огонь в камине. Обсуждение работы закончилось вместе с чаем, и сейчас беседа стала дружеской, не деловой.

– Прости, что заставил тебя ждать, – еще раз сказал Эдвард. – Есть вещи, которые невозможно предугадать.

– Важные государственные дела как-то связаны с чрезмерным употреблением виски?

Укол попал в цель. Эдвард усмехнулся и покачал головой.

– Его Высочество очень переживает из-за смены ролей. Будущее отцовство кажется ему чем-то куда более сложным, чем управление страной, а Ее Высочество, как ты можешь догадаться, пользуется своим положением и проявляет характер.

Элизабета, если хотела, могла быть совершенно невыносимой. Ронан почему-то представил, как она изводит капризами свой выводок мироверских змеек, и улыбнулся.

– А ты поощряешь пагубные привычки принца-регента и распиваешь с ним виски? – укоризненно спросил он.

– Не с ним! – Эдвард поднял палец. – А вместо него. С людьми, которые очень хотят воспользоваться мальчишеским смятением в своих интересах.

Принц Альберт, когда началось его регентство, казался потерянным щеночком, попавшим в вольер с зубастыми хищниками. Он успел вырасти и научиться скалиться, но был все еще неуклюж, длиннолап и пуглив. Ронану не хотелось думать, что могло бы произойти, не окажись при дворе его матери действительно преданных ей людей. Да и их преданность – тут Ронан иллюзий не питал – могла не пройти испытание большой властью.

– Ты же слышал про нее? – спросил вдруг Эдвард, глядя в огонь.

– Про кого?

– Про эту девушку… леди Найтингейл. – Эдвард покачал головой. – Что именно произошло?

Ронан удивился. Он ожидал подобных расспросов от леди Имоджены, но не от ее сына, который, если бы захотел, выяснил бы все, что нужно, сам.

– Я знаю не больше твоего, – ответил Ронан. – Меня не было в Августе, когда все случилось, и мои дела в Ордене сейчас далеки от… скажем так, летальных случаев.

После Глории дель Розель Ронан вернулся к тому, чем занимался прежде: к нелегальным лабораториям, запрещенным зельям, артефактам, которым не стоило попадать в руки тех, кто мог использовать их во вред обществу Логресса. Это было рутинно, но спокойно и ощущалось куда безопаснее, чем общение с ближним кругом Элизабеты Мироверской.

Ронан почти на месяц нырнул в это с головой, чувствуя себя собой на самом дне мира: в притонах, в трущобах, в заброшенных усадьбах, которые облюбовали алхимики-нелегалы, думая, что заросли ежевики и терна помешают правосудию добраться до них. Там пахло гнилью, ядом и человеческой грязью. После таких приключений хотелось с головой уйти в обжигающе горячую воду и отскрести с кожи налет копоти, но, по крайней мере, запах туберозы и пионов прекратил мерещиться Ронану в кабинете, на улицах и в собственном доме.

– А ты можешь узнать? – Вопрос Эдварда прозвучал тихо и четко.

– Могу, – ответил Ронан, все еще удивляясь. – Но зачем?

Он, конечно, помнил Флоренс Голдфинч, и помнил обстоятельства встречи, и свой совет ей тоже помнил. Он не удивился бы, узнав, что приступ паники, из которого он помог ей выкарабкаться, был предвестником пробуждения магии. Такое случалось: неконтролируемое, дикое волшебство пробуждалось в крови человека, например, в случае опасности или при сильном душевном потрясении. Иногда это имело разрушительные последствия и для мира, и для самого человека, который терял власть над собственным рассудком, растворяясь в обрушившемся на него могуществе.

Ронан Макаллан видел, что магия делала с людьми, и не любил об этом вспоминать.

Эдвард подумал какое-то время.

– Ты знаешь, кто такой Томас Голдфинч? – вдруг спросил он.

– Живописец из Эйдина, – ответил Ронан. – И алхимик. Глория рассказывала о нем.

Эдвард кивнул.

– Он не только занимался алхимией, но и исследовал безумие. – Эдвард откинулся на спинку кресла. – В том числе заклятия и эликсиры, способные разрушить или восстановить рассудок. Задолго до того, как королевскую семью постигло несчастье и Ее Величество Альбертина Вторая окончательно… заболела, были известны похожие случаи. И теперь люди, которые пытаются вернуть нашей королеве память и разум, используют исследования Голдфинча… Да, Флоренс Найтингейл – его дочь.

Если бы Ронан был внимательнее и чуть больше интересовался людьми вокруг, наверное, он бы уже знал это. Леди Тулли не забыла бы рассказать ему все, что знала о рыжеволосой девушке из галереи и о ее семье. Наверное, в том числе потому Ронан тогда поспешил сбежать: не хотелось, чтобы случайный добрый поступок обернулся суетой, сплетнями или неприятностями и для него самого, и для Флоренс – тогда еще Голдфинч.

– И я подумал, – продолжил Эдвард, – что раз уж некоторые работы мистера Голдфинча небесполезны для блага Логресса, было бы несправедливо оставить его дочь без помощи, когда она попала в беду. Как ты находишь это, Ронан Макаллан? Достаточно веским поводом, чтобы поинтересоваться ее судьбой?

– Ты снова хочешь попросить меня об одолжении?

– Именно. – Эдвард затянулся трубкой. – Будем считать, что это еще одно из тех деликатных дел, которые стоит доверять только лучшим. Я не прошу тебя искать оправдания совершённому. Я хочу, чтобы ты узнал, действительно ли она виновна или оказалась жертвой обстоятельств.

Дело леди Флоренс Найтингейл вел мистер Джонатан Данлоу. Этот опытный ловец, сухой и черствый педант, всегда следовал букве закона так четко, словно души у него нет, а вместо нее сложный выверенный механизм, принимающий решения без эмоций. Ронан уважал Данлоу за опыт и знания, но эту вот черствость в нем не любил: она хороша, когда имеешь дело с магами-отступниками или торговцами волшебной пыльцой, погружающей в сладкие грезы, но работа ловцов заключалась не в том, чтобы наказывать за применение магии.

Ловческий Кодекс считал непричинение вреда величайшей ценностью. Магия не была злом – она служила людям, и ловцы следили, чтобы магия не применялась во вред, а не за тем, чтобы она не применялась вообще. Данлоу частенько забывал об этом и бывал чрезмерно суров.

– Закройте за собой дверь и проходите, – сказал он Ронану, когда тот оказался в его кабинете.

Этот кабинет был похож на хозяина: строгий, аккуратный, ничего лишнего – только рабочие папки, книги, наградные листы на стенах и стоящий на столе портрет дочери в круглой рамке. Они были похожи: узколицые, с длинноватыми носами и нависшими бровями, отчего взгляд приобретал неприятную суровость. Дочь Данлоу, Сьюзан, была замужем за каким-то торговцем и жила в соседнем графстве.

– Для начала, мистер Макаллан, позвольте узнать, в чем ваш интерес? – Взгляд Джонатана Данлоу был холоден и полон подозрений.

Ронан спросил разрешения сесть на один из стульев, стоящих вдоль стены, и, получив его, подвинул стул поближе.

Врать не было смысла.

– Мой хороший друг, лорд Эдвард Милле, очень интересуется судьбой этой молодой женщины, – сказал он. – По личным причинам.

Это должно было прозвучать как «Эдвард Милле берет леди Флоренс Найтингейл под свою протекцию». Данлоу услышал как надо и помрачнел. Ему, орденскому псу, должно быть, не нравилось внимание лорда Милле, пусть тот нередко помогал Ордену в других деликатных делах.

– Лорду Милле следовало раньше думать о судьбе леди Найтингейл, – проворчал Данлоу и откашлялся. – Впрочем, ему не о чем волноваться. Перед Орденом леди Найтингейл чиста. Вам пересказать своими словами или вы подождете, пока мой секретарь принесет отчет?

– Я согласен выслушать, – ответил Ронан.

– В таком случае, если вы не против, я попрошу кофе. Воспользуюсь вашим визитом как поводом для передышки. А вы пока почитайте вот это. Будет полезно.

Он протянул Ронану подшивку газетных вырезок и вышел за дверь.

Журналисты успели прозвать леди Найтингейл Черной невестой: кто-то удачно использовал это для заголовка, остальные подхватили – и оно покатилось, как камушки с горы. Орден не привык к такой огласке; дел, вызвавших, как сказал бы Эдвард, широкий общественный резонанс, ему не доставалось давно. Пожалуй, с тех пор, как в Приморье поймали безумного колдуна, приносившего в жертву старым богам младенцев. Еще несколько лет назад была серийная отравительница – семикратная вдова, знавшая много не только о ядах, но и о любовных зельях, с помощью которых и заманивала мужчин, в основном молодых наследников знатных семей, в свои объятия.

Поэтому Логресс и видел в леди Найтингейл только злодейку. Того и гляди она станет героиней одной из городских легенд. А потом – парочки романтических баллад у каких-нибудь бледных поэтов, склонных любить трагедии.

– Впечатляет? – спросил Данлоу, вернувшись. – Газетчики выжимают из этой истории все соки, а мы пока даже не можем достойно ответить им.

– Все так сложно?

– Отчасти. – Данлоу сложил руки перед собой и сцепил кончики пальцев. – Я склонен считать, что леди Флоренс Найтингейл невиновна в намеренном причинении вреда. Она никогда не обучалась этому, и все, кто ее знает, свидетельствовали, что магией она не владела и не интересовалась. Не более, чем любая другая девица ее возраста, которая подобралась близко к семейной библиотеке. Это обычный выплеск, да, с печальными последствиями, но не более. Поэтому лорд Милле может не беспокоиться – его подопечная, если мне позволено так ее назвать, не попадет в тюрьму Ордена и, скорее всего, будет оправдана.

Он вздохнул.

– Но? – Ронан наклонил голову набок.

За окном зашумел осенний ливень.

– Вы же знаете, чем отличается невиновность от непреднамеренного убийства, Макаллан? – спросил Данлоу. – Конечно, знаете. А вот знала ли сама леди Найтингейл о том, на что способна, – это большой вопрос. Она очень милая девушка и явно напугана случившимся и очень расстроена. – Ронан заметил, как Данлоу покосился на портрет Сьюзи. – Но стоит нашей с ней беседе затронуть события того вечера, как леди Найтингейл начинает рыдать или падает в обморок. Это не игра – игру я бы быстро раскусил, и это очень бы меня огорчило. Но без ее рассказа картина пока не сложилась.

Ронан поймал себя на мысли, что не ожидал такого от Данлоу: сквозь его сухость и строгость проступило вдруг что-то новое. Совершенно незнакомое.

– Мы виделись с леди Флоренс, тогда еще – Голдфинч, в августе, – признался он.

– Вот как? – Данлоу напрягся, как почуявшая чужака собака.

– Да, у Милле на празднике. – Ронан подался вперед, но в этот момент в дверь постучали: принесли кофе.

И пришлось подождать несколько минут.

Кофе горчил, а сливки Данлоу попросить не догадался: он предпочитал пить кофе черным и несладким.

– Так что было на празднике у Клары Милле? – спросил он, сделав глоток. – Продолжайте, Макаллан. Если вы это упомянули, это что-то да значит.

И Ронан рассказал о своей встрече в одной из комнат. И о том, что ей предшествовало, тоже рассказал.

– Это было похоже на обморок из-за волнения, – добавил он. – Но еще – на начало всплеска. У меня не было ни времени, ни возможности проверить это, но…

– Но вы рассказываете об этом мне. – Данлоу глухо рассмеялся.

– Я спросил у мисс Голдфинч, знает ли об этом ее опекун. Она сказала, что да. И что пьет специальные пилюли, которые ей назначил врач.

– Ах, пилюли! – Данлоу поднял палец, словно что-то вспомнил. – Про них мы тоже знаем. Правда, в баночке, которую мы нашли рядом с телом бедняги Феджина… слуги погибшего лорда Найтингейла, было вовсе не то, что должно было быть.

– А вы спрашивали ее врача?

– Конечно. – Данлоу почти обиделся. – У Флоренс Голдфинч после трагической гибели отца были приступы паники. Так сказал ее дядя, лорд Силбер. Тот врач, что работал с ней в детстве и в пансионе, подобрал лекарство, которое их купировало, а новый продолжил работать с ним. Когда я спросил его, может ли это вещество блокировать и магические способности, он подумал и, знаете, что ответил?

– Что может? – предположил Ронан.

– С очень, очень большой вероятностью, если они у нее были, да. – Данлоу допил кофе и поставил чашку на блюдце. – А то, на что его подменили, действовало иначе и могло спровоцировать приступ. Видите, сколько сразу «но»? Так что передайте лорду Милле, что, если его беспокоит судьба этой молодой леди, пусть выяснит, кому она перешла дорогу. Впрочем… – Данлоу вдруг задумался и посмотрел на Ронана другим взглядом. – Есть у меня подозрение, что с леди Найтингейл стоит поговорить какой-нибудь другой леди. Сначала с глазу на глаз, а потом под протокол. Нет ли у вас на примете умной и молчаливой женщины, готовой посодействовать Ордену в столь деликатном вопросе?

Глория дель Розель пришла вовремя, минута в минуту. Она была в черном: строгое платье, перчатки и короткий жакет, украшенный брошью – серебряным гранатом с веточкой. Почему-то это совсем не выглядело как траур.

– Не думала, что вернусь сюда, мистер Макаллан, – сказала Глория после короткого приветствия и протянула руку Данлоу. – Рада познакомиться и быть полезной, мистер Данлоу. Расскажете, что от меня требуется сегодня?

Данлоу посмотрел на Ронана, приподняв брови, мол, неужели ты не ввел ее в курс дела? Ронан пожал плечами.

– Мне сказали, для чего я нужна, – пояснила Глория. – Но я хотела бы услышать это еще раз. От вас, как от того, кто отвечает за всё.

– Что же. – В глазах Данлоу мелькнуло уважение. – С радостью расскажу вам, что к чему, мисс…

– Сеньора, – поправила она и улыбнулась.

В штабе тоже была комната с зеркальным окном, маленькая и темная. Глория зашла в нее, оглянувшись через плечо.

– Я бы не отказалась от кофе, – сказала она с улыбкой. – Можно мне кофе?

В общем, она вела себя так, словно не служила принцессе, а была как минимум почти равна ей. Это царапало. Ронан понимал, что ее помощь может обойтись ему дорого, дороже, чем почти капризная просьба о кофе. А еще он понимал, что сеньора дель Розель слишком умна, чтобы делать что-то просто ради каприза. Она проверяла их.

– Конечно, сеньора, – кивнул он и поймал в коридоре одного из клерков.

Глория остановилась у темного стекла, за которым в скудно обставленном зале для допросов сидела леди Флоренс Найтингейл. Девушка была почти такой, как Ронан ее запомнил: хрупкой и потерянной, даже сидела почти в той же позе, что и в комнате особняка Милле. Только сейчас на ней было не розовое платье, а черное, застегнутое под горло, а рыжие волосы, собранные в узел, прятались под черным кружевным платком, положенным вдовам. Стекло искажало цвета и все остальное, но, когда Флоренс подняла голову, чтобы промокнуть платком слезы, Ронану показалось, что она очень похудела: слишком резкими стали тени на лице, слишком острыми – скулы.

– Не похожа на убийцу, – отметила Глория.

Она вытащила шляпную булавку, острую, длинную, и Ронан подумал, что в руках сеньоры эта булавка вполне могла бы стать смертельным оружием.

– Но, к сожалению, убила двух человек, – сказал Данлоу.

– Может быть, они заслужили? – Глория положила шляпку на стол, булавку рядом с ней и расстегнула пуговицы жакета.

– А это, сеньора, вам и предстоит выяснить. – Данлоу не улыбался. – Мистер Макаллан…

– Рассказал мне все, – повторила Глория. – Расскажите еще и вы, будьте так любезны.

Данлоу вздохнул. Ронан не без ехидства подумал, что он бы посмотрел на спор этих двоих.

– Я предполагаю, что леди Найтингейл – жертва в не меньшей степени, чем ее муж. Столь разрушительный всплеск силы обычно имеет причины, особенно если до того человек не проявлял подобных склонностей и не практиковал магию. Возможно, она что-то унаследовала от отца, который…

– Был художником и алхимиком, мистер Данлоу, я знаю, его картина висит у меня в гостиной.

Данлоу, может быть, удивился, но не подал виду.

– Но к нашему делу не относится то, откуда у нее магия. Нам нужно выяснить, почему она вдруг проявилась. И тут, сеньора дель Розель, и кроется наша проблема. Леди Найтингейл, стоит нашей беседе подойти близко к событиям той ночи, или плачет, или замолкает. У меня есть подозрения, – он наклонил голову и понизил голос, – что с ней случилось что-то, о чем леди обычно не говорят никому, кроме матери или старшей сестры.

– И вы предлагаете мне роль старшей сестры? – Глория повертела в руках булавку.

– Именно так.

– Тогда у меня есть условие. – Она отложила булавку и посмотрела на Данлоу так, что на его месте Ронан отошел бы на несколько шагов. – В первый раз я поговорю с ней одна. Без вас или вашего человека.

– Это несколько… нарушает протокол. – Данлоу поправил шейный платок.

– Многое нарушает протокол, мистер Данлоу, – ответила Глория, развязывая тонкий черный шарфик. – Но если вы хотите разговорить девочку, которую пытались, к примеру, изнасиловать, вам стоит держать ее подальше от других мужчин. Даже от порядочных и безопасных. Поэтому в первый раз я поговорю с ней одна.

Данлоу хотел возразить, но дверь открылась. Максимиллиан Янг пропустил клерка с подносом, на котором стояли кофейник и три чашки.

– А потом, так уж и быть, разрешу мистеру Янгу записать все, что она сможет повторить, – закончила Глория и поблагодарила за кофе.

Она говорила с Флоренс долго. Ронан и Данлоу наблюдали за беседой из-за стекла, которое заглушало все звуки, и всё, что им оставалось, – это предполагать, о чем идет речь. Данлоу иногда доставал часы и проверял время, постукивал пальцами по деревянным панелям, которыми была обита комната, ходил из стороны в сторону. Он беспокоился. Максимиллиан, наоборот, лениво пил кофе, прислонившись к стене в углу.

– Я верю в сеньору дель Розель, – сказал он, когда Данлоу в очередной раз хмуро на него посмотрел. – Она как-то умудряется справляться с фрейлинами Элизабеты, а это, мистер Данлоу, тот еще маленький дворцовый серпентарий.

Глория тем временем сняла жакет и, набросив его на плечи Флоренс, приобняла ту.

– Лед разбит, – сказал Ронан.

Данлоу почти прижался к стеклу лбом.

– Знаете, что мне интересно? – Мистер Янг налил себе еще кофе. – Кто выдал ее репортерам и запустил все эти слухи? В городе только и разговоров о том, как выглядела комната в Дивейлу, когда туда приехали констебли.

– Слуги? – предположил Ронан.

– Значит, не очень-то они ее любили, – сказал Максимиллиан. – Виновата она или нет, сейчас она одна против всего мира. Семья дяди отвернулась, семья мужа никогда и не поворачивалась, насколько я успел понять.

– Ты вовлекаешься, – заметил Данлоу.

– Вы тоже, мистер Данлоу, – ответил Макс. – Вы тоже. Но я не осуждаю.

Глория за стеклом наклонилась и сказала что-то Флоренс, голова которой лежала у нее на плече. А потом подняла взгляд и посмотрела прямо на Ронана, словно знала, где он стоит. Она коротко кивнула и улыбнулась.

– Я смотрю, мистер Янг немилосердно лишил меня кофе, – проворчала Глория, когда вернулась, чуть растрепанная и с покрасневшими глазами.

– Простите, сеньора. – Максимиллиан оскалился. Судя по виду, он ни капли ни о чем не сожалел.

– Прокляну, – пообещала она и вздохнула. – Вы были правы, мистер Данлоу, и вы должны мне услугу, потому что я разозлилась так, что пальцы трясутся до сих пор.

Она вытянула руку – ее пальцы, тонкие, с несколькими серебряными кольцами, действительно дрожали. Глория прислонилась к стене и закрыла ладонями лицо, словно не хотела никого видеть. Ее пальцы прошлись по лбу, скулам, очертили контур носа и век. Взгляд блуждал по комнате рассеянно, не останавливаясь ни на чем, а цвет глаз снова напоминал ртуть.

Мистер Янг осторожно вернул свою чашку на поднос. Обещание проклятия уже не казалось ему шуткой.

– У нее состоялся неприятный разговор с мистером Феджином, – сказала Глория. – Несколько неприятных разговоров. Не знаю, возомнил ли он себя равным хозяину или проверял ее – по своей инициативе или приказу лорда Герберта, в чем я сомневаюсь, – но он перешел все границы. И она защитила себя так, как могла. Точнее, – Глория потерла виски, глядя в пространство, – магия ее защитила. Вот вам и ответ, мистер Данлоу. Достаточно будет, чтобы признать ее невиновной?

Мистер Данлоу молчал и хмурился.

– Я обещала ей, что ее накормят, – сказала Глория уже спокойнее. – А потом мы с мистером Янгом еще раз с ней поговорим. Но пока, если вы не против, я бы хотела немного подышать свежим воздухом. Ронан, вы не составите мне компанию?

Он вышел следом за ней и молчал, пока они не оказались во внутреннем дворе, сером, холодном и сыром. Глория дрожала и не смотрела Ронану в глаза, она прятала руки под мышками и вообще не была похожа на себя.

– Что случилось, сеньора? – спросил Ронан.

– Мне ее очень жаль, – ответила Глория, глядя в сторону. – Я тоже человек, мистер Макаллан, и мне бывает грустно, когда я сталкиваюсь с несправедливостью этого мира. Кажется, мы это уже обсуждали.

На миг Ронану показалось, что она плачет, но это, конечно, мог быть просто дождь, который как раз начинался.

– Помните, мы тогда еще говорили про ловческое чутье? – Глория наконец повернулась к нему. – Что вы можете отличить намерение причинить вред от случайности?

– Конечно. – Ронан поежился. – И не только я.

Было и правда холодно.

– Значит, вы не увидите вины за этой девочкой. И никто не увидит. Ни Данлоу, ни Янг, ни еще кто-либо из ваших верных псов на страже порядка. Кроме нее самой, мистер Макаллан, никто не увидит за ней вины, если будет смотреть внимательно. Но много ли тех, кому нужна справедливость?

Ронан протянул ей платок – Глория промокнула слезы.

– Леди Найтингейл оказалась в сложной ситуации, – согласился он.

– Орден ее оправдает?

– Скорее всего. – Он не стал обещать, понимая, что последнее слово даже не за Данлоу. – Но дело не только в Ордене, так ведь?

Конечно, дело было не только в нем, но и во всем остальном. В родственниках лорда Найтингейла, немногочисленных, но имеющих права – и притязания – на его деньги и поместье. В семье самой девушки, которая отвернулась от нее. В Имоджене Милле, в леди Тулли, во многих, кто теперь не пустит ее на порог. Чтобы противостоять этому, нужно быть кем-то более зубастым, чем сиротка из пансиона. Покровительство графа Милле могло бы подправить ситуацию, но не спасти ее. Если только Эдвард не решит на Флоренс жениться, чего он, конечно, делать не собирался.

– Я сказала ей, что она не виновата. – Глория поплотнее запахнула жакет.

Ронан не сразу понял, о чем она, потому что размышлял о другом. О том, к примеру, что у него остался один козырь в рукаве и этот козырь сейчас можно было бы обратить во благо.

– Это звучит неубедительно, – сказал он. – Если леди Найтингейл сама считает себя виноватой.

– Я сказала это так, мистер Макаллан, что через какое-то время она это примет, поверьте, – почти проворчала Глория. – Пойдемте, я хочу побыстрее закончить с этим днем и достать из запасов бутылку сухого вина из виноградников своей бабки. Если хотите, мистер Макаллан, можете присоединиться. Я приглашаю.

– Пожалуй, я откажусь, – сказал он, открывая перед ней дверь. – Мне есть над чем подумать сегодня вечером, и для этого нужна трезвая голова.

Принцесса сидела на удобном диванчике в гостиной, похожей на шкатулку, а не на жилую комнату. Здесь было много темно-синего и золотого, много маленьких зеркал, блестящих жирандолей и картин в круглых рамках: осенние пейзажи, портреты матерей с детьми, охотничьи собаки и астры. У горящего камина стояла одна из фрейлин, Грета, в кресле у окна сидела вторая с раскрытой книгой. Глория дель Розель тоже была здесь, на пуфе у ног своей госпожи, похожая на черную кошку, главную любимицу, удостоившуюся дорогого ошейника за преданность и ловлю дворцовых крыс.

Пахло пряностями и травяным отваром, который принцесса пила из тонкой фарфоровой чашки.

Ничего розового – только охра, золото и огонь. Лето прошло, его краски схлынули – и двор Элизабеты тоже преобразился.

Изменения в Ее Высочестве Элизабете были едва заметны. Она пока не прибавила в весе, ее фигура, затянутая в бархат цвета осенних листьев, оставалась по-девичьи стройной. Все та же фарфоровая куколка, но другим был ее взгляд – в нем поселилось умиротворенное спокойствие. Движения рук стали мягче, улыбка теплее, голос глубже.

– Я рада видеть вас снова, герр Охотник, – сказала Элизабета и жестом велела ему сесть на второй пуф.

Это было несколько неудобно и даже почти несолидно, поэтому Ронан решил постоять. Принцесса недовольно дернула плечом и нахмурилась.

– Что же, значит, беседа будет короткой. Я знаю, зачем вы здесь. Моя картахенская ведьма рассказала мне о вашей беде.

Ронан бросил взгляд на Глорию – та, не улыбаясь, покачала головой.

– Я пришел просить вас об услуге, которую вы мне обещали.

– Да, я помню. – Принцесса взяла с серебряного подноса ореховую конфету и, придирчиво осмотрев, отправила ее в рот. – Вы хотите попросить не для себя, а для другого. Помилования для леди Флоренс Найтингейл, убившей мужа магией.

– О помиловании речь уже не идет, Орден признает ее невиновной, – возразил Ронан.

– Вот как? – Принцесса подняла бровь. – Значит, моя стригоя неточно объяснила мне, что произошло.

Глория виновато улыбнулась, но глаза ее оставались почти холодными.

Скорее всего, передала она точно. Но принцесса поняла по-своему. Так, как желала понять.

– Но раз Орден признает, что вины этой бедняжки в случившемся нет, то в чем проблема? – спросила Элизабета.

Она сделала Грете знак – и та подошла к чайному столику, чтобы снова наполнить чашку госпожи. Запахло шиповником, ромашкой и медом.

Ронан задумался. Все, что он собирался сказать, почему-то вылетело из головы. Элизабета выжидающе смотрела на него. Как кошка – на птичку за окном.

– Есть те, кто будет не согласен с решением Ордена, – наконец сказал Ронан. – Семья погибшего, к примеру, или те, кто видит в ней преступницу. Они не смогут оспорить его, но могут попытаться признать леди Найтингейл опасной для общества…

– А она безопасна для общества? – вкрадчиво спросила Элизабета.

– Со сдерживающим браслетом на руке – да, полностью. При должном обучении контролю – тоже.

– А если этот браслет снять? – Пальцы принцессы обхватили чашку. – Если, к примеру, кто-то хитрый и злонамеренный выкрадет Флоренс Найтингейл из-под грозного ока Ордена и попытается использовать в своих целях? Ронан Макаллан, я предлагала вам помощь на условиях, что это не принесет вреда мне, моей семье и этой стране, но, кажется, вы пытаетесь попросить меня о том, что идет вразрез с нашей договоренностью.

Ее интонация не утратила доброжелательности и мягкости, просто сейчас под бархатом обнаружилась холодная сталь.

– Лорд Милле считает, что…

– Так пусть лорд Милле приходит сюда и просит за дочь Томаса Голдфинча, – улыбнулась принцесса, – а не использует вас. Право слово, герр Охотник, эта дружба иногда похожа на службу! Вам стоит подумать об этом.

Она покачала головой. Ронан подумал, что, пожалуй, она в чем-то права. У Эдварда правда куда больше возможностей повлиять на кого бы то ни было, чем у него.

– Вы же можете сделать многое, Ваше Высочество, – сказал Ронан. – Взять ее в свиту, даровать титул, который защитит ее от нападок, пообещать ее руку кому-то влиятельному, наконец. А не оставлять беззащитную девочку в одиночестве.

Можно было ожидать, что Ее Высочество Элизабета нахмурится, как осеннее небо, разозлится и укажет ему на дверь, но она лишь снова покачала головой.

– В моей свите есть одна ведьма, герр Охотник, и мне того достаточно. Титул у леди Найтингейл пока есть, сама она станет выгодной партией для тех, кому я могла бы ее пообещать, только через год, когда истечет срок ее траура. А что касается одиночества… напомните, кажется, у нее есть дядя?

– Лорд Силбер выдал ее замуж за старика. И проглядел все остальное.

И им еще предстояло выяснить, почему в баночке из темного стекла было совсем не то, что должно там быть.

– Так пусть снова выдаст замуж… – Элизабета пожала плечами и сощурилась. – За кого-то более подходящего. Ему тоже придется подождать, но что поделать.

Грета хихикнула.

– Что такое? – повернулась к ней принцесса.

– Позволительно ли будет сказать, что ваша фрейлина думает, моя госпожа? – Грета посмотрела сначала на нее, а потом на Ронана.

И улыбнулась.

– Говори, – разрешила Элизабета.

– Если герр Макаллан, Черный королевский ловец, то есть тот, кто лучше многих знает о вреде колдовства, так печется о благополучии этой женщины, – начала Грета, – не будет ли справедливым позволить ему опекать ее отныне и впредь? Перед миром и перед святыми.

Элизабета смотрела не нее, задрав подбородок, глаза зажглись азартом, губы хитро изогнулись.

– А как же траур? – спросила она. – В этой стране он серьезное препятствие против брака.

В воздухе, казалось, повисло напряжение, как перед грозой.

Грета на миг задумалась.

– Да, моя принцесса, вы правы. – Она покорно наклонила голову. – Но лишь в тех случаях, когда союзы заключаются у всех на виду и должны быть, как любят говорить в этой стране, респектабельными. Тайные же браки нереспектабельны по своей природе, но несут совершенно те же последствия. – Грета посмотрела на Ронана, как ему показалось, с лисьим прищуром. – Это то, что я хотела сказать, моя принцесса, и я замолкаю.

Ронан хотел спросить, правильно ли он все понял, но не успел.

– Какое… изящное решение проблемы! – сказала принцесса радостно. – Как вам кажется, сеньора? – обратилась она к Глории. – Справедливо ли оно?

Глория вздохнула и бросила на Ронана странный взгляд – я же говорила, читалось в нем, я тебя предупреждала, глупый мальчишка, что стоит быть осторожнее с просьбами к кому-то вроде нее.

– Вполне справедливо, Ваше Высочество, – отозвалась Глория, улыбаясь, но только губами. – Хотя и кажется мне несколько… насильственным.

– А я вижу здесь лишь хорошую сделку. Герр Охотник получит богатую хорошенькую невесту, а леди Флоренс Найтингейл – верного защитника, который точно будет соблюдать условия их договора. И никто не пострадает. Ни он и его карьера, ни она и ее права, ни порядки в стране. Что думаете вы, Ронан Макаллан, Черный ловец? Устроит ли вас такое решение? Я в таком случае буду рада исполнить роль… доброй тетушки-колдуньи для невесты. Кому-то другому я бы оплатила платье и украшения, а для Флоренс сделаю так, чтобы ее случайный проступок как можно скорее перестал иметь для нее любые последствия. На бумаге и в умах общества.

Она улыбалась, словно проказливая девчонка, совсем как летом, когда наблюдала из своего шатра, как фрейлины работают в саду. Делают то, что она приказала им делать.

– Нет, Ваше Высочество, – честно сказал Ронан. – И леди Найтингейл, боюсь, оно тоже может не устроить.

Принцесса пожала плечами:

– Что же… У вас есть время подумать. Если не найдете решения лучше, вы знаете, где меня искать.

Глава 5

Бенджамин Силбер любил свою семью. Очень, по-настоящему, и потому все было так сложно. Он любил леди Кессиди, хотя порой невыносимо хотелось сказать ей, что чудодейственными маслами от головной боли пустоту душевную не излечить. Он любил Матильду и знал, что в глубине души она просто боится людей. Он очень любил Дженни, которую порой стоило бы спускать с небес на землю и щелкать по носу. И он любил кузину Флоренс и переживал, как это наивное дитя сможет выжить в сложном, жестоком мире за пределами дома Силберов и пансиона.

И отца он тоже любил: за долгие годы взаимного молчания увидел в нем кого-то большего, чем еще одного закостеневшего, циничного богача из историй мистера Чарльза.

Поэтому, когда все случилось, когда малышка Флоренс натворила дел – Бенджамин не верил, что она могла бы убить кого-то намеренно, она даже ос, утонувших в варенье, и тех жалела! – и особняк Силберов накрыло тревожное, тягостное, чреватое бурей молчание, Бенджамин поступил так же, как делал раньше.

Он сбежал из дома.

Три года назад, когда его выставили из Колледжа Святого Льюиса за нарушение дисциплины, он тоже сбежал. Начал делать все то, чего ожидал – в чем обвинял – его отец. Предался порокам. Пороки оказались скучными, после них болела голова, но этот опыт, короткое и увлекательное путешествие по темной стороне человеческой жизни, заставил Бенджамина Силбера остыть. А еще он принес некоторое количество полезных, пусть и не совсем приличных для юноши его круга знакомств. И сейчас эти знакомства оказались кстати.

Вряд ли он один мог как-то помочь Флоренс. Но он мог помочь себе и на время уйти из дома, чтобы не видеть, как его любимая семья старательно делает вид, что ничего не случилось.

Вернулся Бенджамин через неделю, поздно ночью, когда все уже легли спать. В середине октября ночи были холодными, а он, как назло, ушел без теплого шарфа, в слишком легком костюме и даже не взял с собой зонт. Пока он поднимался в темноте по лестнице, с волос капала вода.

В комнате, конечно, оказалось лишь самую малость теплее, чем на улице: отец, видимо, велел не растапливать камин, раз Бенджамин предпочитал жить где-то в другом доме.

Он зажег свечи и устало сел на заправленную горничными постель.

И тут же упал на нее, раскинув руки.

В комнате пахло лавандой и воском.

В мокрой одежде было холодно – стоило переодеться, чтобы не простыть. Он успел расстегнуть жилет и развязать ворот рубашки, когда в дверь постучали – очень неуверенно и тихо, Бенджамину сначала показалось, что это ветка ударила в окно. Но стук повторился – настойчивее и смелее. Пришлось подойти и открыть дверь.

В темном коридоре стояли его сестры – с волосами, убранными для сна в косы, в ночных рубашках, с шалями на плечах. Обе напуганные и бледные, у Дженни – темные круги под глазами, хотя в полумраке, конечно, чего только не покажется.

– Не нужно ли вам спать, юные леди? – сердито спросил Бенджамин.

Сестры переглянулись. Матильда пихнула Дженни локтем в бок.

– Кое-кто хотел что-то тебе рассказать, дорогой братец, – сказала она таким тоном, что Дженни, если та и хотела сбежать, было уже не отвертеться.

– А до утра это не подождет?

– Она третью ночь не спит. – В тихом голосе Матильды звучало ехидство. – Так рвется с тобой поговорить.

Очень хотелось сменить одежду – ту, которая пропахла потом, табаком и вином и еще много чем, а после промокла под осенним дождем. Но во взгляде Дженни было что-то такое, что Бенджамин подумал: четверть часа он еще потерпит – и распахнул дверь пошире.

Дженни выглядела так же, как в детстве, когда утащила у матушки хрустальные баночки с дорогими духами и случайно разлила их, балуясь в саду. Она тогда не растерялась и просто вернула все на место, только тщательно вымыла руки, чтобы от пальцев не пахло жасмином и амброй. Леди Кессиди подумала на свою горничную, и только тогда Дженни, которой эта горничная позволяла перебирать матушкины украшения, примерять шляпки и таскать в комнату пирожные, испугалась. Она, конечно, волновалась не о ком-то, только о себе самой, но Бенджамин смог прокинуть мостик между сестрой и леди Кессиди и уладить все.

– Что ты еще натворила? – спросил он у Дженни.

Может, это и правда была игра света, но казалось, ее всегда прекрасное личико выглядит изможденным: нос заострился, щеки запали, глаза нехорошо блестели, а еще Дженни шмыгала носом, словно готовилась заплакать. Матильда молчала, ожидая, что сестра заговорит сама.

– У Флоренс… была баночка с таблетками, – сказала Дженни хрипло.

Бенджамин осмотрелся: графин для воды сейчас стоял пустым.

Предлагать сестре вина, которое он захватил с собой оттуда, где провел последние два дня, не стоило.

– Была, – согласился Бенджамин.

Дженни помолчала, раскачиваясь, как безумный призрак, а потом схватила его за руку и выпалила:

– Только ты не подумай, я не виновата! Я не думала, что случится что-то плохое!

И тут Бенджамин испугался по-настоящему.

– Сядь, – велел он и резко потянул сестру к краю кровати.

Она послушно села, а он опустился на корточки напротив.

– Что ты сделала?

– Я…

Ее глаза забегали. Когда Дженни посмотрела на Матильду, взгляд стал просящим. Умоляющим. Матильда покачала головой и сжала губы.

Пальцы Дженни вцепились в покрывало. Она зажмурилась, как ребенок, который на спор пообещал пойти в темную комнату и собирается с силами на ее пороге, а потом, резко выдохнув, заговорила быстро-быстро:

– Он сказал, что вреда не будет, и велел мне подменить таблетки. Сказал, врач дал ей не то лекарство, он новый, он ошибся! Я не знала, правда! – Она всхлипнула и вытерла слезы рукавом. – Я не думала, что получится… вот так! Вдруг это случилось, потому что… Бенджи, ты же поможешь мне?!

В первый момент Бенджамин хотел ее ударить. Вывернуть руку до боли и отволочь за волосы к отцу. Это было бы недостойно: девочек не бьют, никогда, даже за самые ужасные поступки. Поэтому он просто схватил Дженни за запястья – ледяные и скользкие от слез – и крепко сжал их.

Кажется, ее это отрезвило.

– Глубокий вдох, – сказал он, наверное, самому себе. – И выдох.

Дышала Дженни хрипло, а еще на нее напала икота – и это было так жалко, что ярость схлынула.

– Какие таблетки ты подменила? – спросил Бенджамин тихо.

Хотя и так понял.

– У Флоренс у зеркала стояли. Помнишь, к нам приходил врач незадолго до ее помолвки?

Вдох. Выдох.

– Да, помню. У Флоренс случались приступы вроде обмороков, поэтому…

– Все говорят, что она свихнулась! И убила мужа, потому что она сумасшедшая! – яростно перебила его Дженни, словно оправдывалась, и добавила тише: – Она и так была странная всегда. Подняла шум на званом ужине, помнишь? Когда лорд Маккензи сказал ей, кто она такая.

– Лорд Маккензи был крайне груб. Наговори он тебе подобных мерзостей, ты бы тоже расплакалась. – Бенджамин посмотрел в лицо сестры, но в глазах Дженни не было сожаления о сказанном – только страх.

– Говорят, что она заразилась безумием от матери, – прошептала она. – И я подумала: а что, если пилюли его сдерживали? А я по глупости…

Дженни колотило. Она замолчала, кусая губы. Пришлось снова сжать ее запястья, холодные как лед. По крайней мере, подумал Бенджамин, по крайней мере, она понимала, что поступила плохо. Очень плохо.

– Дженни. – Бенджамин увидел, как ее глаза расширились от ужаса. – Есть здесь связь со смертью лорда Найтингейла или нет, ты поступила отвратительно. И все настолько серьезно, что за это могут посадить в тюрьму. Кто подговорил тебя?

Он поднялся и положил руки ей на плечи. Дженни, удивленная и зареванная, смотрела на него круглыми глазами, пустыми как у куклы, и открывала рот. Наверное, она ждала чего-то другого. Что Бенджамин ее пожалеет. Или сразу успокоит, мол, связи и правда нет, просто их кузина оказалась злой колдуньей. Или за ручку отведет к отцу, как сделал в детстве, и скажет, что она не виновата, она не думала, она не…

Но Бенджамин лишь смотрел на сестру и ждал, а когда она снова захныкала, легонько встряхнул за плечи – голова Дженни мотнулась из стороны в сторону.

– Кто. Тебя. Подговорил?

– Отец… – сказала она заплетающимся языком, и сердце упало. – Отец Сэмюэль.

– Что?

Бенджамин не поверил своим ушам. Матильда тоже – вопрос они задали вместе. Видимо, ей сестра не рассказала всех подробностей.

Дженни моргнула – опять по-кукольному. Она всегда так делала, когда ее в чем-то обвиняли. Обвинения злили ее, заставляли выкручиваться и врать, и сейчас сквозь страх вновь проступала эта злость.

– Он же священник, – растерялся Бенджамин. – И всех нас знал с детства.

– И что? – Дженни сощурилась, а потом с нее слетела вся злоба, и она разревелась, как маленькая девочка. – Я дура, правда, я дура! Я не подумала! Бенджи, я не хочу в тюрьму! Давайте никому не скажем?

Матильда скрестила руки на груди.

– Ну и сука ты, Дженнифер Силбер, – выдохнула она.

На лице Дженни расцвело изумление. Такое иногда бывает у тех, кто получает пощечину в ответ на дерзкие слова.

– Я? – попыталась возмутиться она.

– Хватит! – одернул их Бенджамин и прикрыл глаза.

Сосчитать до десяти оказалось достаточно, чтобы вернуть спокойствие. Сестры все это время пристыженно молчали. Бенджамин посмотрел на Дженни: она сидела, сгорбившись, как мокрая птичка. Очень жалкая, очень… несчастная.

– Дженни, – позвал он.

Она подняла взгляд, и сейчас Бенджамин действительно видел на ее лице сожаление.

– Ты сможешь повторить то, что ты сказала мне, другим людям?

– Папе? – спросила она испуганно.

Да, в этом случае запретом на посещение чаепитий с подругами она бы точно не отделалась.

Но в голову Бенджамина закралось нехорошее подозрение.

– Нет. Констеблю Гроуву, например. Завтра утром.

Она шмыгнула носом:

– Меня отправят в тюрьму?

Матильда нахмурилась.

– Нет, – сказала она. – Если ты не врешь и действительно верила, что не делаешь ничего плохого, дорогая сестра, то не отправят. Бенджи, а не найдется ли у тебя успокоительных таблеток? – спросила она брата. – Мне кажется, кое-кому они сегодня точно не повредят.

Здание Ордена ловцов было старым, серым и большим. Оно стояло будто бы чуть в стороне от других домов – или эти дома, которые занимали другие ведомства, дорогие апартаменты для короткой аренды, ресторации, публичная библиотека и еще много чего, старались отодвинуться подальше.

Бенджамин, который не раз и не два бывал в полицейском участке – пусть и не в роли обвиняемого или подозреваемого, но отцу не стоило об этом знать, – растерялся. Он смутно представлял, как это все работает, к кому нужно обратиться и где искать того сухого седого господина, мистера Данлоу, который приходил к ним в дом и расспрашивал о Флоренс.

Он говорил только с отцом и матушкой, видимо посчитав, что младшие Силберы не скажут ему ничего нового. Но Бенджамин вызывался сам, надеясь, что хоть так сможет помочь кузине. Мистер Данлоу задавал вопросы хитро, их было много, и Бенджамин не хотел бы попасться ему в лапы как преступник. За Флоренс он очень переживал.

– Как мне найти мистера Данлоу? – спросил он у дежурившего на входе констебля.

Обаятельная улыбка и вежливость хорошего юноши из приличной семьи не раз открывали Бенджамину двери, которые держались закрытыми.

Но констебль лишь смерил его холодным взглядом.

– Мистер Джонатан Данлоу занят, – сказал он. – Если у вас к нему дело, вы можете записаться через секретаря.

Хотелось закатить глаза, но Бенджамин лишь шире улыбнулся.

– А как найти секретаря? – спросил он.

– Напишите официальное обращение, молодой человек. – Констебль рукой преградил ему путь, когда Бенджамин попытался проскользнуть в здание. – И отправьте Королевской почтой.

И Бенджамин остался на улице, под дождем. Осенняя морось оседала на ресницах и щеках неприятной холодной пленкой. Очень хотелось куда-нибудь в тепло, к камину, к бокалу с крепленым вином, например. Еще хотелось найти среди знакомых – тех, о которых отцу тоже не следовало знать, – кого-нибудь достаточно могущественного, кто мог бы провести его куда угодно, кроме внутренних покоев королевской семьи. И попросить об одолжении.

Это стоило бы самому Бенджамину немало, но…

– Мистер Силбер?

Бенджамин удивленно обернулся. Он не отошел далеко от крыльца штаба, даже не успел повернуть за угол.

Молодой темноволосый мужчина, худощавый и невысокий, смотрел прямо на него из-под черного зонта. Бенджамин точно где-то видел этого человека.

– Добрый день… мистер?

Но не мог вспомнить где.

– Мистер Максимиллиан Янг, – подсказал тот учтиво. – Секретарь Ордена. Я был у вас дома, мистер Силбер… Хотя вы вряд ли обратили на меня внимание.

Кривая улыбка скользнула по его губам: мистер Янг, наверное, думал, что Бенджамин – еще один избалованный мальчишка, высокомерный и самовлюбленный.

– Нет, я вас помню. – Бенджамин нахмурился. – Не помнил только имя… потому что обстоятельства нашей встречи…

– Были неприятными, да. – Улыбка стала почти любезной. – Вы что-то хотели? Узнать о кузине? Она в порядке. Я слышал, как вы спрашивали о Данлоу…

Бенджамин задумался на миг: злость и недоверие боролись в нем с надеждой. Он всю ночь, пока не заснул, прокручивал в голове варианты развития событий и собственные догадки, как шахматную партию, которую наблюдал со стороны. Что бы там ни думал Оливер Силбер, его сын не был дураком, нет. И ему хватило ума догадаться, что идти стоит не к констеблю, с которым отец хорошо знаком, а к тем, кто напрямую связан с расследованием.

Бенджамин провел рукой по лицу, смахивая влагу. Из-за усилившегося дождя казалось, что мир вокруг расплывался и силуэт Максимиллиана Янга тоже.

– Да, – сказал Бенджамин. – У меня есть то, что мистеру Данлоу стоит узнать. Вы поможете мне?

Кажется, секретарь Янг кивнул. А может быть, нет. Но он точно сделал знак Бенджамину, чтобы тот спрятался под зонтом, потому что с неба вдруг полило по-настоящему.

– Конечно, мистер Силбер. – Мистер Янг поудобнее перехватил зонт. – Можете не сомневаться.

Однажды утром Флоренс проснулась и поняла, что она жива.

Она была в доме у площади Тернера – пустом, потому что в нем не осталось слуг, только пара женщин, сестры Лора и Тара из обители Святой Агнесс, нанятые Орденом присматривать за Флоренс. В спальне было темно и холодно, подушка промокла от слез, в нос бил раздражающий запах лекарства, без которого Флоренс не могла заснуть.

С ним сны были черными, словно она каждую ночь проваливалась в глубокую яму, со дна которой ни звезд, ни облаков не разглядеть.

Сегодня что-то поменялось.

Может быть, потому, что Флоренс отпустили домой – в место, которое было ее домом не больше, чем казенная комната в штабе Ордена, – и сейчас, спустя несколько дней, усталый разум это осознал. Может быть, потому, что Флоренс поговорила с сеньорой дель Розель, странной женщиной в черном. У сеньоры дель Розель были теплые руки, сладкие духи и голос, за которым хотелось идти. И она оказалась единственным человеком, который слушал – по-настоящему слушал Флоренс и хотел ее услышать.

Сеньора пыталась убедить Флоренс, что она ни в чем не виновата.

Поверить было сложно: вина и раскаяние – это то, чем Флоренс жила с момента, как очнулась в своей гостиной и увидела, что натворила.

– У всего есть срок, – сказала сеньора дель Розель, когда Флоренс плакала у нее на плече. – У жизни, у любви, у скорби. Наша кожа стягивается, и заживают порезы, срастаются кости, и спадает жар. Так однажды и твоя боль уймется, просто нужно время. Много-много времени, дитя. И может быть, тепло.

Времени у Флоренс было достаточно – целые дни, занятые размышлениями и воспоминаниями. Или сном – она предпочитала спать, хотя даже во сне кошмары не оставляли ее, становились все вычурнее с каждым разом. Это, впрочем, утешало: клыкастые чудовища и рушащиеся под ногами лестницы были не так ужасны, как лицо лорда Найтингейла, с которым Флоренс беседовала как-то раз. В том кошмаре лорд Найтингейл не знал, что она его убила.

Поэтому она проснулась в слезах, и констеблю, который дежурил у ее комнаты-камеры, пришлось звать фельдшера.

Флоренс опустила ноги на холодный пол и вздохнула.

Сегодня было как-то… легче.

Завтрак, кусок пирога с овощами, она съела и запила дурным кофе потому, что нужно было есть, а не потому, что она хотела.

Потом она долго лежала на заправленной кровати, смотрела в потолок и плакала.

На руках у нее были браслеты из черных металлических пластин. Мистер Данлоу, ловец, который вел дело Флоренс, сам надел их, защелкнув на запястьях тайные замочки. Браслеты гасили магию, любую, впитывали ее – так говорил мистер Данлоу, – и, если бы Флоренс снова попыталась колдовать, они бы нагрелись и обожгли ее.

Только Флоренс не хотела никакой магии!

Потому и плакала, уткнувшись в подушку.

А потом в дверь постучали.

У дома рядом с площадью Тернера был недостаток: здесь Флоренс оказалась один на один с миром, который и отталкивал ее, и пытался поймать, играя, как кошка с полузадушенной мышью. Она знала, что под дверь особняка, несмотря на сторожащего ее констебля, подсовывают газеты и что в день, когда ей разрешили сюда вернуться, под окнами собралась демонстрация недовольных – в большинстве своем женщин, почтенных матерей и жен, но мелькали там и мужчины, молодые и хорошо одетые. Ордену пришлось вызывать полицию, чтобы разогнать их, но одна из стен все еще была испачкана бычьей кровью.

Флоренс как раз думала о том, что стоило бы уехать, но куда? В Дивейлу она бы не вернулась даже под угрозой смерти, а больше ей идти было некуда. Разве что в обитель, но…

Но если Флоренс, уставшая от скорби и ненависти, и знала о себе что-то, так это то, что в обитель она тоже не хочет!

Думать о чем-то еще просто не было сил.

Дверь приоткрылась, сестра Тара – та из двух, которая не питала к Флоренс совсем никаких теплых чувств, – зашла в спальню.

– Ваш дядя пришел, миледи, ждет внизу, – сказала она.

Флоренс заставила себя подняться на локтях.

– Лорд Силбер?

– А у вас есть еще один дядя?

Дверь закрылась.

Флоренс могла бы разозлиться, но у нее не было сил, да и что скрывать, ей казалось, что она все это заслужила.

Сестра Лора раздобыла для нее траурное платье – черный креп и простое кружево, удобный крой, пуговицы расположены так, что можно застегнуть и без горничной. Флоренс похудела настолько, что прежние наряды висели на ней, а ведь она всегда была хрупкой!

Шерстяные чулки заставили ноги чесаться. Флоренс одернула юбки, собрала волосы в косу и обернула ей голову.

Все это далось ей с трудом, пришлось сесть и подышать. В зеркале на стене она видела свои скулы – не лицо, а череп! Может быть, она скоро умрет?

Голос сеньоры дель Розель раздался в голове: жизнь – дорогой дар, слишком дорогой, чтобы обрывать ее, когда еще есть шанс выкарабкаться, зацепиться и прорасти. Флоренс не думала, что ее жизнь хоть сколько-то ценна, но в самом голосе Глории дель Розель было что-то… что успокаивало, даже если это лишь воспоминание о голосе.

Она подарила Флоренс брошку, маленький серебряный гранат. Флоренс нашла ее в кармане и приколола к воротнику.

И вышла к дяде.

Тот был не один. Пахло ладаном: отец Сэмюэль тоже пришел. Флоренс замерла у порога гостиной, не зная, что делать. За все те недели, пока она была наедине со своей бедой, дядю Оливера она видела лишь раз, издалека, – он общался с мистером Данлоу. Единственный взгляд, которым он тогда одарил племянницу, был ледяным.

– Здравствуй, дитя! – Отец Сэмюэль заключил ее в объятия.

Это было неприятно – Флоренс мутило от запаха ладана, от чужой близости и от волнения.

– Ты совсем плоха, – с сожалением сказал священник, держа руки у нее на плечах.

Ох, как это было тяжело! Просто невыносимо! И его руки, и ладан, и это ощущение, что отец Сэмюэль навис над нею и сейчас случится что-то дурное.

– Можно я сяду? – взмолилась Флоренс.

– Конечно, дитя, конечно! – Отец Сэмюэль усадил ее в кресло. – Ты, должно быть, устала от горя. Мы пришли, чтобы тебе было легче.

– Флоренс. – Дядя наконец приблизился.

Он казался усталым и бледным. Он смотрел на нее, и лицо его было непроницаемо. Флоренс не знала, что он хотел сказать: что рад ее увидеть? Что она ужасно выглядит? Что он разочарован? Что он пришел ей помочь?

– Я хочу забрать тебя отсюда, – произнес наконец дядя Оливер.

– Что?

Сердце забилось чаще. Флоренс почувствовала надежду: она вдруг снова нужна кому-то, она не осталась совсем одна. Но где дядя был раньше? Где он был, когда от нее отвернулись все, когда она лежала, глядя в белую стену камеры, чистой, предназначенной, видимо, не для простых людей, а для высокородных преступников? Где он был, когда мистер Данлоу раз за разом задавал вопросы, на которые Флоренс очень хотела ответить, но не могла, потому что слезы сразу начинали ее душить?

Дядя замялся. На его лице что-то двигалось, он сжимал и разжимал челюсти, проводил языком по зубам, примериваясь к словам.

– Флоренс, твой дядя хочет предложить тебе защиту, – сказал отец Сэмюэль.

– Да. – Лорд Силбер кивнул. – И помощь. Ты ужасно выглядишь.

Он держался на расстоянии и был словно не уверен в том, что сейчас делает. Словно не до конца для себя все решил.

Хотелось ответить, что чувствует она себя не менее ужасно, но в горле пересохло, а губы не слушались. Флоренс просто не могла разомкнуть их.

Может быть, она ждала чего-то другого. Извинений, к примеру. Или отповеди. Или объятий.

– Так ужасно, что я вижу: отец Сэмюэль прав, и не следовало оставлять тебя одну. Мы заберем тебя в обитель Святой Магдалены прямо сейчас. – Он с шумом вдохнул воздух. – Если ты хочешь, конечно.

– Я не…

– Это нужно, Флоренс. – Отец Сэмюэль взял ее за руку – ладонь его была горячей и влажной. – Я всерьез боюсь, что твой рассудок сейчас хрупок, как у твоей матери. Тебе нужна тишина и забота, а здесь… – он обвел комнату взглядом, – здесь ты ее не получишь. Пойдем с нами. Ты знаешь, сестры обители добры и милосердны. Сколько бы тебе ни понадобилось времени, чтобы вернуться к себе, к той юной цветущей девушке, способной улыбаться, столько времени у тебя будет. Я обещаю, – его пальцы сжались сильнее, – я прослежу за этим.

Флоренс вздрогнула и посмотрела на дядю.

Тот молчал. Губы его были плотно сжаты, а взгляд бегал по комнате.

Флоренс моргнула.

– Вот так просто? – спросила она.

И не без труда отдернула руку. Отец Сэмюэль недовольно покачал головой и отступил на шаг, будто осуждал ее.

– Что «просто»? – не понял дядя Оливер.

В голове зашумело, а в носу защипало, словно она вот-вот чихнет.

– И никаких обвинений в том, что я ужасная дочь своего отца и нанесла дому Силберов несмываемый позор? – Флоренс никогда бы не подумала, что способна произнести такое, но сейчас произнесла.

Дядя непонимающе уставился на нее.

– Дитя, ты несправедлива, – сказал отец Сэмюэль мягко, как маленькому ребенку, который заигрался и поступил с кем-то жестоко. – Мы пришли, чтобы помочь тебе…

Флоренс сцепила руки на коленях и вздохнула. Она много о чем думала и много о чем молчала.

– Несправедливо все то, что происходит, – возразила она наконец. – Я никуда не уйду. Вы не помнили обо мне, дорогой дядя, когда мне нужна была помощь. И сейчас вы пришли не помогать! Не забрать меня домой, не простить, а…

Она замолчала, задыхаясь от гнева и слез.

Отец Сэмюэль подошел к дяде и что-то шепнул ему на ухо. Он смотрел на Флоренс почти испуганно, но ей казалось – может быть, просто казалось! – что в этом взгляде нет ни сочувствия, ни милосердия. Лишь какой-то расчет.

Дядя, которого слова Флоренс заставили растеряться – он, видимо, ждал от нее покорности, как обычно, а не гневной отповеди, – сощурился.

– Значит, слухи ближе к правде, чем я думал, – сказал он холодно. – Она просто сходит с ума.

Флоренс встала и указала ему на дверь.

– Вон, – велела она так твердо, как могла.

– Ты моя племянница…

– Я – вдова лорда Найтингейла, дядя, и уже не твоя племянница, – напомнила она.

И удивилась, откуда вообще это взялось.

– Ты сумасшедшая девчонка! – почти прошипел дядя. – Я докажу это и получу опекунство над тобой, а потом запру в обители, чтобы ты больше никому не навредила!

– Оливер, – попытался остановить его священник. – Не надо так!

Но на Флоренс он посмотрел уже иначе: тяжело и почти зло.

– Это все Голдфинч! – выплюнул дядя. – Отступник и безумец! Он погубил рассудок моей сестры, а их дитя от рождения несло в себе это… разрушение!

Наверное, он мог бы сказать что-то еще, но на пороге появился констебль, которого позвала сестра Лора.

– У вас какие-то проблемы, леди Найтингейл? – спросил он, положив руку на пояс, на котором висело оружие.

Флоренс передернуло от этого обращения – еще одно незнакомое чувство!

– Мой дядя уходит, – холодно сказала она, понимая, что с минуты на минуту расплачется. – Помогите, пожалуйста, ему и отцу Сэмюэлю найти выход из дома.

– Конечно, миледи. – Констебль кивнул. – Лорд Силбер, будьте так добры…

Дядя посмотрел на нее, отдернул руку, за которую держался отец Сэмюэль, и первым вышел из комнаты. Флоренс дождалась, когда за ними обоими закроется дверь, и без сил упала на кушетку.

Она не знала, сколько она так просидела – глядя в одну точку и вытирая слезы, но платок, который был в кармане платья, промок.

Мысли в голове крутились, как листья, поднятые злым ветром; Флоренс перебирала услышанные слова – осколок за осколком восстанавливала, кто и что кому только что сказал в этой комнате и как. Выводы были неутешительные.

Когда сестра Тара снова постучала в дверь – уже в другую дверь, в другой комнате, у Флоренс не нашлось сил сказать: кто бы там ни пришел, может идти туда, откуда явился! Она не хотела видеть никого! Может быть, кроме кузена Бенджи, если в его сердце осталась хоть капля тепла для нее. Ну, или мистера Данлоу, тогда она сказала бы ему о визите дяди и спросила бы, имеет ли дядя право сделать то, что пообещал.

Но на пороге появился другой гость – темноволосый мужчина, смутно знакомый. Флоренс пришлось напрячь память и глаза, воспаленные от слез, чтобы понять, кто это.

– Ронан Макаллан, – представился гость. – Мы встречались как-то раз, леди Найтингейл. Давно. Вас тогда звали иначе.

– Вас не должны были пропустить, – сказала она и икнула.

– Я коллега мистера Данлоу, – объяснил Ронан Макаллан. – И я здесь по его просьбе. Пришел проведать вас. Что-то случилось? – Голос его был полон искреннего сочувствия. – Ну, кроме того, что случилось.

От удивления Флоренс даже прекратила плакать. На время. Потом она вспомнила дядю, его слова – и слезы снова полились. Мистер Макаллан на миг исчез и вернулся с полным стаканом воды, который протянул Флоренс.

– Возьмите. От обезвоживания сильно болит голова. Так что случилось? – повторил он вопрос, когда Флоренс немного успокоилась.

– Мой дядя приходил.

– Лорд Силбер? Да, констебль Джонс сказал. Он обидел вас чем-то?

Флоренс задумалась – не о том, обидел ли ее дядя, а о том, может ли мистер Макаллан выслушать ее и понять. Он посмотрел на ее воротник, коснулся своего и почему-то улыбнулся.

– Брошка, – сказал он. – Я думал, Глория потеряла ее.

– Она подарила ее мне, когда мы… беседовали несколько дней назад, – ответила Флоренс и вдруг поняла, что готова все ему рассказать. – Мой дядя считает меня сумасшедшей и хочет отправить в обитель Святой Магдалены.

– Вот как?

Она не могла понять, была ли в его голосе ирония.

– Спросите у сестры Тары. Она все слышала. Если не верите мне!

– Тихо, Флоренс, – сказал он. – Я вам верю. И у меня даже больше причин доверять вам, чем словам сестры Тары или констебля Джонса. Я могу вам помочь. – Он забрал у нее пустой стакан. – Другой вопрос, можете ли вы довериться мне?

– У меня нет вообще никого, кому я могу доверять, мистер Макаллан, – вздохнула Флоренс. – Но я могу попробовать.

– Тогда скажу честно. – Он протянул ей руку, помогая встать. – Вам может очень не понравиться мой план.

IV. Чертополох

Глава 1

В Королевском вагоне было так роскошно, что это сбивало с толку.

Словно ты оказался не в поезде, а просто в богато обставленной гостиной, разве что без камина: мебель из дуба, мягкие сиденья, перегородка, за которой пряталась откидная лавка для сна, и даже письменный стол. На стенах висели миниатюрные пейзажи, окна были закрыты шторками, спадающими мягкими складками, – точно такая же занавеска прикрывала дверь, ведущую наружу, в соседний вагон.

Почти настоящий дом, только на железных колесах. Под их мерный стук леди Найтингейл задремала, свернувшись в кресле, в которое забралась с ногами, по-детски. Черные туфельки остались на ковре.

Ронану это не нравилось: мало ли что может случиться? Погоня, нападение, внезапная остановка посреди северных пустошей – и придется тратить несколько минут на то, чтобы леди Флоренс завязала шнурки!

Ронану вообще все не нравилось с самого начала, вся эта идея с фиктивным браком, приказом Его Высочества, а ехидца в голосе принцессы просто выводила из себя.

«Ну так вы же Черный ловец, герр Охотник? Вы знаете, как обращаться с женщиной, у которой слишком много колдовства в крови? Кто защитит нас от нее, а ее от нас, если не вы?»

Эти слова все еще звучали в ушах, и стоило закрыть глаза, как перед ними вставала грустная улыбка Элизабеты. Кармин на белоснежной коже. Пятно крови на фарфоровой чашке.

На принцессу Ронан злился. На девушку, которую сейчас вез в Эйдин, – нет.

Леди Найтингейл, конечно, совершенно ни в чем не была виновата. Ну, кроме двойного убийства, в котором раскаивалась так глубоко, что это стало ее кошмаром наяву. И пусть ее память милосердно не сохранила сам момент чужих смертей, Флоренс Найтингейл отлично помнила то, что увидела, когда очнулась – одна, в темноте, пахнущей кровью.

Сейчас она дремала, положив голову на жесткую дорожную подушку, на бледной коже виднелись красноватые пятна – следы тех слез, которые леди Найтингейл успела пролить за две недели. Во сне лицо смягчилось, дыхание стало ровнее. Капли, которые дала Глория, действовали – без них, Ронан был уверен, леди Найтингейл не смогла бы заснуть.

В Эйдине, в Грин-Лоу, храме на границе, перед лицом святых эта девушка станет его женой – по воле принца-регента, но, кажется, вовсе не по собственному желанию. Выбора у нее не было.

У Ронана выбор был, и он выбрал за них обоих.

Словно почувствовав, что он смотрит на нее, Флоренс Найтингейл проснулась. Ее ресницы дрогнули, на лице мелькнуло капризное выражение, как бывает у разбуженных детей, и леди открыла глаза. Наверное, она не закричала только потому, что не успела.

– Это всего лишь я, леди Флоренс, – сказал Ронан, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.

Она резко села, поправляя задравшиеся юбки. Румянец испуга схлынул с ее лица, Флоренс глубоко вздохнула несколько раз, оглядываясь и вспоминая, что к чему и где она находится.

Ронан указал на плетеную корзину, которая стояла на столе.

– Хотите перекусить? – предложил он.

– Почему вы на меня смотрели? – спросила она вместо ответа.

Ронан пожал плечами.

– Просто. Задержал взгляд на вашем лице.

Можно было бы сказать какой-нибудь глупый комплимент или напомнить, что через несколько часов она станет его женой – формально и на бумаге, для тех, кто хочет заполучить ее деньги и ее саму. Но Ронану это казалось неправильным. Плохой идеей.

Флоренс Найтингейл ловко зашнуровала туфли.

Проделать это в корсете было бы сложно, а значит, она правда была настолько тонкой, что это казалось болезненной худобой, а не изяществом юной леди. Впрочем, после того, что она пережила, неудивительно.

Черное вдовье платье делало ее похожей на тень.

Флоренс встала и посмотрела на себя в зеркало, висевшее рядом с дверью вагона. Она сморщила носик и тряхнула головой, после чего покраснела и взяла с полки свой маленький саквояж.

– Что вы делаете, леди Флоренс? – спросил Ронан.

– Ищу расческу. Я растрепалась во сне. – Она достала из саквояжа льняной мешочек с приборами для волос. – Простите, я покину вас на несколько минут, мистер Макаллан. Мне нужно… побыть одной.

– Только недолго, леди Найтингейл, – сказал он, разглядывая штору, чтобы не смотреть на спутницу и не смущать ее. – Судя по времени, скоро за окном начнутся красивые виды.

Флоренс застыла на миг: ее собственная фамилия напугала ее.

– Хорошо, мистер Макаллан, – кивнула она сухо, а потом добавила, обернувшись: – Кстати, я не собираюсь сбегать или… делать с собой что-то, если вы волнуетесь.

Ронан волновался, это правда. Вдруг она решит выпрыгнуть из подходящего окна? Или попытается ринуться в соседний вагон и привлечет лишнее внимание к ним обоим? Но Флоренс, кажется, была благоразумна, хотя и напугана до смерти.

Когда она вернулась, с влажными волосами у лба и висков, Ронан сидел за столом, рассматривая проплывающий за окном пейзаж: ровные поля центрального Логресса начали сменяться холмами вокруг Эброука, каменными изгородями и мостами через мелкие речки. Небо было ясным, солнце почти достигло зенита.

– Я впервые путешествую на поезде, – сказала Флоренс Найтингейл.

Она тоже посмотрела в окно – и ее взгляд вдруг ожил.

– И впервые забираетесь так далеко от Августы?

– Да, – ожидаемо ответила она, моргнула, смахивая подступившие вдруг слезы, и посмотрела Ронану в лицо.

Припухшие глаза были золотисто-карими, прозрачными, как сосновая смола или как хороший, дорогой бренди.

– Бывает же так в жизни, мистер Макаллан, – сказала Флоренс, – что ничего не происходит, не происходит, а потом происходит все и сразу. Одно за другим, словно святые смеются над тобой.

– Да, – согласился он. – Бывает так.

– Вот я устала от этого. – Флоренс скрестила руки на груди и откинулась на спинку сиденья.

Вместо потерянности в ее глазах блеснуло что-то очень похожее на злость.

Не будь у нее на руках сдерживающих магию браслетов, наверное, можно было бы начинать волноваться, не размажет ли самого Ронана кровавым пятном по стене вагона.

– В таком случае посмотрите на овечек. – Он кивнул на окно.

Со склона холма как раз спускалась отара, подгоняемая черно-рыжими овчарками. Флоренс прилипла к окну, как городской ребенок, которого впервые вывезли в деревню. Ронан подумал, что для чьей-то жены она, пожалуй, слишком молода.

Интересно, что скажет отец? Успеет ли добраться до него хотя бы одно из писем, или они вдвоем свалятся на голову Алеку Макаллану раньше, чем королевский посыльный передаст ему радостную весть: младший сын наконец приведет в родовой замок молодую жену? Рыжую, как многие дочери Эйдина. И в какой-то степени действительно дочь Эйдина. Если считать Томаса Голдфинча достойным сыном этой страны и забыть, что у Флоренс совершеннейше логресское образование и, возможно, такая же душа: нежная, как лилия. Или как одна из тех роз, лишенных шипов, – сорт, выведенный для логресских садов, чтобы нежные леди не искололи себе пальцы.

– Знаете, о чем я думаю, мистер Макаллан? – спросила Флоренс, все еще разглядывая пейзажи за окном.

– Нет, леди Флоренс, к сожалению, чтение мыслей не относится к моим талантам.

Она слабо улыбнулась.

– Вы назвали меня леди Найтингейл, и я подумала, а могу ли я называться так? – Она снова повернулась к нему. – Месяц назад я была мисс Флоренс Голдфинч, потом стала леди Флоренс Найтингейл… Завтра утром я буду кем? Миссис Макаллан? Или все еще леди Флоренс?

– Вам интересно, – Ронан наклонился к ней и понизил голос, – останется ли за вами титул, если вы перестанете быть вдовой?

– Именно так. – Она нервно засмеялась. – Мне надо думать о другом, а меня интересуют юридические тонкости наследования.

– Ваш рассудок цепляется за то, что проще упорядочить, – сказал Ронан серьезно. – Так он защищает вас. Поэтому, например, люди, которых постигло глубокое горе, начинают делать мелкие дела по дому. А вы думаете о наследовании титулов. Я думаю, у лорда Милле найдется на это ответ.

Она покраснела, когда он упомянул Эдварда.

– Если хотите еще поспать, леди Флоренс…

– Пожалуй, нет. – Она сложила руки перед собой и опустила на них подбородок, не прекращая смотреть в окно. – Лучше расскажите мне о том, куда мы едем и зачем. Пожалуйста. – Она повернулась к нему. – Я хочу уложить это в голове. Зацепиться и упорядочить, если хотите.

И Ронан рассказал, предварительно налив себе воды из графина, – рассказывать предстояло много.

– Мы едем на самом быстром поезде, который соединяет Августу и Грей-Стоун. Завтра к вечеру мы будем в замке моего рода, но для этого нам придется пересесть в экипаж. Мы возьмем его в Грин-Лоу, пограничной деревне, мы будем на месте через несколько часов… У поезда там короткая остановка, техническая, но мы сойдем.

– В той деревне есть храм, где венчают без согласия опекунов, – упавшим голосом сказала Флоренс.

– Да, именно. – Ронан кивнул. – Мы с вами, имея на руках разрешение Его Высочества, могли бы обвенчаться в любом храме, но лучше сделать это там, где не задают вопросов. К примеру, почему невеста бледна и в черном. Ваша слава, леди Флоренс, к сожалению, оказалась слишком громкой и распространилась слишком далеко… не плачьте, пожалуйста. – Он осторожно взял ее за руку.

Флоренс не надела кружевные перчатки, оставила их на углу дивана, и ладонь ее была горячей и сухой.

– Лорд Герберт спросил меня, – Флоренс всхлипнула, – почему я не нашла себе хорошего юношу и не сбежала с ним до Грин-Лоу. А я и не думала о таком, представляете, мистер Макаллан?

– Вы, наверное, просто были слишком…

Какой? Слишком невинной? Слишком глупой или, наоборот, слишком умной для такого? Хотя, может быть, сложись все иначе и будь лорд Силбер умнее, прозорливее и внимательнее к племяннице, всего этого можно было бы избежать?

– Слишком тихой, – сказала Флоренс. – Послушной и правильной. Да, я бы никогда не пошла на такое. Та я не пошла бы на такое, – добавила она, задумавшись на миг. И прекратила всхлипывать.

– А новая вы? – Он склонил голову набок. – Пошли бы против воли своего опекуна?

Она усмехнулась – совсем не по-детски, криво и зло:

– Я убила двух человек, мистер Макаллан.

– Их убила магия, – поправил ее Ронан. – Которой вы не могли управлять. С точки зрения закона у вас не было намерения кого-то убивать, тем более, – он почувствовал неловкость из-за того, что пришлось напомнить ей о событиях той ночи, – как я понял, вы защищали свою честь, а может быть, свою жизнь или как минимум здоровье.

Флоренс посмотрела на него как на безумца и побледнела.

– Давайте вернемся к путешествию, мистер Макаллан, – сдавленно сказала она. – Значит, после Грин-Лоу, где я формально, – она подчеркнула это слово голосом, – стану миссис Макаллан, мы с вами отправляемся в дом вашего отца?

– В замок, леди Флоренс, – уточнил Ронан. – Лагган – это старый замок, и пусть сейчас там живут только мой отец и его люди, это дом всей моей семьи. Ехать до него немало, поэтому, к сожалению, вам придется потрястись в экипаже. Но обещаю, я попрошу возницу останавливаться на самых красивых перевалах, чтобы вы могли ими полюбоваться.

И еще, подумал он, хорошо бы, чтобы в экипаже была шерстяная шаль, а лучше плед. Потому что от суровых эйдинских ветров ее платье и даже ее тонкое шерстяное пальто не спасут.

Священник не был рад их видеть. Конечно, никому не нравится, когда тебя будят после доброго ужина и заставляют работать. Но блеск серебра неплохо приободрил брата Райана, а бумага с королевской печатью заставила окончательно расстаться с сомнениями.

Церковь Святого Энгуса в Грин-Лоу была маленькая, скромная, не то что столичные храмы. Никаких витражей и шпилей – только темный зал, пропахший розмариновым дымом, окна, похожие на бойницы, и божественный огонь у алтаря.

Флоренс испуганно жалась и пряталась за спиной Ронана. На миг ему показалось, что она просто упадет в обморок – от тяжелых запахов, усталости, волнения, ну и от воспоминаний, конечно.

Всю дорогу, пока они сюда добирались и пока ему не приходилось рассказывать леди Флоренс Найтингейл об Эйдине, о себе, о своей работе или о чем-то еще – к примеру, о тюленях-оборотнях, в которых верили на западных островах, – он думал. Мысли касались не только его будущего: карьеры и этого странного брака, который его карьеру едва не разрушил. Еще он думал о том, что чувствует девушка, которая сидит напротив него в тряской карете? Что заставляет ее губы превращаться в тонкую скорбную линию? Тоска по семье, которая от нее почти отреклась? Сожаления о том, что она сделала? Скорбные мысли о собственной судьбе?

– Я думал найти комнаты в гостинице, – сказал Ронан, когда Флоренс положила под голову подушку и набросила плед на плечи. – Но в Грин-Лоу, к сожалению, есть либо номера для молодоженов, либо такие, в которые я вас, леди Флоренс, не решусь провести. Да и время поджимает.

Флоренс устало кивнула и развязала ленточки шляпки.

– Значит, посплю так, – равнодушно ответила она. – За окном все равно мрак. И ничего не видно. Постарайтесь не будить меня.

– Мне придется будить вас на стоянках, чтобы вы размяли ноги. Иначе к утру, леди Флоренс, вам будет тяжеловато ходить.

– Хорошо. – Она накинула плед себе на голову, прячась под ним. – Спокойной ночи, мистер Макаллан.

– Добрых снов, леди Флоренс.

Называть ее миссис Макаллан он не рисковал.

– И далось вам это путешествие ночью, мастер, – проворчал возница, когда Ронан, не желая тревожить Флоренс, залез на козлы. – Переночевали бы где, не мучили бы себя и даму. Или торопитесь?

– Тороплюсь, – ответил он.

Если возница и подумал о том, что Ронан увозит в глубину Эйдина какую-нибудь логресскую дурочку, выскочившую за него против воли отца и матери, он этого не сказал. Будь у них больше времени, отец успел бы прислать своего человека, а так им пришлось довольствоваться тем, на кого указал брат Райан. В безопасности Ронан не сомневался, но раскрывать лишнее незнакомцу не хотелось, поэтому он лишь кивал, слушал и изредка отвечал на вопросы – так коротко, как мог себе позволить.

Последнюю остановку они сделали уже на рассвете.

Было холодно. На бурой траве застыл иней, как сахарная глазурь на пирожных со стола Элизабеты. Небо светлело, сизая темнота утренних сумерек рассеивалась, уступая место розовому и золотому. На западе гасли последние звезды, а из низин поднимался туман.

Сонная Флоренс вышла из кареты с трудом. Неудобная поза сделала свое дело: она покачивалась и осторожно переступала с ноги на ногу. Волосы, конечно, растрепались за ночь, и сейчас Флоренс вытаскивала из них последние шпильки. Красновато-рыжие пряди рассыпались по серому покрывалу, которое она набросила на плечи.

Вокруг все было так же: красновато-рыжее, и бурое, и еще серое – там, где за холмами начинались скалы. Самый высокий пик, Бенн-Бремар, нельзя было разглядеть отсюда, но если проехать северо-западнее, то вдалеке появлялась его седая вершина.

Флоренс застыла на краю холма, через который проходила дорога. Рядом с ней рос чертополох, высохший, с белым пухом на месте лиловых цветов. Флоренс смотрела вдаль, туда, где за изгибами холмов и низинами, за озерами, покрытыми туманной дымкой, и серыми камнями, торчащими из земли, как кости древнего чудовища, на фоне рыжего еще леса, поднимающегося по холму, виднелись стены крепости.

– До Лаггана еще больше часа, успеет потеплеть, – сказал возница и глубоко зевнул. – А я надеюсь, мистер Макаллан, у вас там найдется для меня комнатушка и хороший обед.

– Без сомнения, – ответил Ронан. – Мой отец отличается гостеприимством. Флоренс, леди Флоренс, – позвал он. – Нам пора.

Она обернулась и разочарованно вздохнула.

Флоренс проснулась в сумерках и не сразу поняла, где находится.

Пахло здесь совсем иначе, чем она привыкла, – сухим деревом, можжевельником и чем-то совершенно незнакомым. Сумрак рассеивал только закатный свет, льющийся из окон.

Флоренс села на кровати – такой огромной, что на ней, кажется, легко могли уместиться пять человек.

Она в Эйдине. В глубине соседней страны, дикой и красивой. Со ржавыми от сухого вереска холмами и белыми вершинами гор на горизонте. На родине отца. В старом замке, который принадлежал семье человека, пообещавшего защитить Флоренс.

Они приехали сюда утром – сегодня или вчера? сколько она проспала? – и все, что Флоренс помнила, – это как кивала в ответ на вопросы и как осталась одна в спальне. Здесь был низкий потолок с деревянными балками, кровать с резными столбиками для балдахина, маленькие узкие окна, а еще очень уютно и тепло. Настолько тепло, что Флоренс, переодевшись в ночную сорочку, заснула, едва коснувшись щекой подушки.

И то, что ей снилось, было далеко от тревожных кошмаров.

Флоренс осторожно выползла из-под одеял и постаралась найти платье, чулки и туфли. Платье, конечно, стоило постирать, но запасного у нее не было, а выходить из комнаты в одной сорочке точно не стоило.

Происходящее казалось чем-то ненастоящим: и отблески заката в окнах, и каменные стены в коридоре, и гобелены, и пологая деревянная лестница, которая спускалась в большой зал с камином и креслами, и портреты на стенах – преимущественно мужские, с фигурами на фоне замков или пустошей. Флоренс показалось, что все эти люди чем-то неуловимо похожи на Ронана Макаллана, просто старше и суровее.

Но это, конечно, могла быть игра теней: солнце садилось. Нужно было найти кого-то, кто знает, где здесь есть свечи, лампа, что угодно, – и ужин, конечно. Потому что от голода начала кружиться голова.

Флоренс чудом не заблудилась и думала уже вернуться в комнату или закричать, стоя посреди замкового зала, но тут наверху лестницы раздались шаги. Нарочито громкие, потому что тот, кто спускался по ступеням, считал долгом предупредить о своем приближении.

Флоренс подняла взгляд.

Лорд Алек Макаллан, хозяин этих земель, стоял, опираясь на перила. Тяжелый старый подсвечник он держал легко, будто бы тот весил не больше, чем чайная чашка.

Утром, когда Флоренс едва соображала от усталости, этот человек встретил их на пороге замка. Высокий, широкоплечий, совсем не старый, пусть среди черных волос и в короткой бороде пробивалась редкая седина, он показался Флоренс настоящим великаном! Она очень смутилась и тогда, сбитая с толку и растерянная, потому что не представляла, как к ней отнесутся и знает ли этот человек, кто она такая?

– Ах, вот и пропавшая леди, – дружелюбно сказал лорд Макаллан. – Как раз к ужину.

Прозвучало это так, словно на ужин была сама Флоренс. Она отступила на шаг и чуть не споткнулась о ковер, лежащий на полу.

– Да не бойтесь вы так, – рассмеялся лорд Макаллан и легко, почти бесшумно спустился к ней. – Друзья моего сына – мои друзья, а его гости – мои гости. Как мне звать вас, леди? По имени или… – Он сощурился и склонил голову набок, ожидая ее ответа. – Или как-то иначе?

– Вы же знаете, да? – спросила она.

– Конечно. – Улыбка лорда Макаллана выглядела странной, как если бы огромный суровый пес вдруг вздумал улыбнуться, – получался почти оскал. Глаза его при этом злыми не были, наоборот, они как раз улыбались по-настоящему, совсем не страшно. – Но звать вас миссис Макаллан мне как-то неловко, а вам, кажется, будет неловко отзываться на это. Сойдемся ли мы просто на Флоренс или поищем что-нибудь еще?

– Макалланы живут на этих землях так долго, милая леди, что представить страшно. Король Кеннет Третий подарил моему далекому прапрапрадеду право построить здесь замок, и мы пустили корни на века.

Они шли по дороге, петляющей между холмов и разбросанных по ним ферм. Алек Макаллан двигался удивительно плавно для его огромного роста – высокий, в тяжелом шерстяном плаще и старой шляпе, он здесь казался еще большим великаном, чем в замке. Вслед за ним и Флоренс бежал пес – огромный, под стать хозяину, кудлатый, с жесткой черной шерстью и медвежьей мордой. Пса звали Ричард Третий – в честь логресского монарха, который подчинил Эйдин.

Алек Макаллан находил это неплохой шуткой. Флоренс подумала, что эта шутка скользит по самой границе дозволенного, но не переступает ее.

– А что пес? – сказал лорд Макаллан утром, когда они вышли за стены замка, чтобы, как он выразился, леди могла размять ноги после кареты. – Преданный и умный. Я бы обрадовался, если бы в мою честь назвали такого пса! Да, Ваше Высочество? – И он с добродушным оскалом потрепал Ричарда за ушами.

Погода была солнечной, но ветреной и холодной. Флоренс куталась в широкий, похожий на плед серый шарф из овечьей шерсти – пальто лорда Макаллана было из такого же сукна. От шарфа, очень теплого и чуть колючего, пахло почему-то псиной, словно Ричард Третий любил на нем валяться.

Флоренс успела узнать, что сукно это делали из шерсти местных овец: она видела их на окрестных пастбищах. Сукно получалось тоньше, чем обычное, но тепло сохраняло лучше, и платили за него хорошо.

Овечья шерсть и виски, вот что сделало род Макалланов богатым.

Известным его сделала доблесть.

Об этом Флоренс тоже успела услышать.

– Я хочу показать вам кое-что, Флоренс, – сказал лорд Макаллан, когда они свернули от ферм к северу, в ту сторону, где на горизонте пряталась за дымкой серая полоса гор. – Это, скажем, добрый сюрприз, не стоит бояться.

Флоренс почему-то совсем не боялась. Ни этого человека, огромного, как какой-нибудь горный дух. Ни его пса, челюсти которого, казалось, могли перекусить ей руку. Ни крутых подъемов на холмы, ни узких и шатких мостов над быстрыми холодными речушками, текущими откуда-то с гор. Ржавые пустоши, уходящие к горизонту, серые камни, темно-зеленый сосновый лес, выцветший вереск и седой чертополох – все это было похоже на что-то, о чем Флоренс знала, но забыла.

Солнце поднялось в зенит. Пахло осенью, сладковато и терпко, туманом и отжившими свое травами. И еще было тихо, настолько, что каждый звук оглушал: треснувшая под ногой веточка, резкий порыв ветра, отозвавшийся свистом где-то высоко-высоко, шумное и горячее собачье дыхание или лай.

– Опять погнал кого-то, – рассмеялся лорд Макаллан, когда Флоренс вздрогнула и заозиралась: Ричард Третий носился по склону холма и облаивал россыпь камней, похожих на огромные пористые кости. – Почти пришли.

Они спустились к ручью, текущему в неглубоком овраге. Здесь было стыло и зябко, холодное осеннее солнце не доставало сюда. Колючий кустарник рос вдоль берега, камни были скользкими, и лорд Макаллан предложил Флоренс свою руку.

Они вышли к руинам часовни, спрятанной здесь, между тремя холмами. От здания уцелели только контур, остов арки и единственная стена с торчащими из оконного проема осколками цветных стекол.

– Это часовня Святой Уиннифреды, – сказал лорд Макаллан. – Ее разрушили злые люди еще при короле Викторе, отце нашей доброй леди Альбертины.

Кто разрушил храм и зачем, он объяснять не стал, лишь позволил Флоренс осмотреться, рассказывая и о святой Уиннифреде, и о ее источнике, который, если верить легендам, дарил покой мятущимся душам, излечивал безумие и смягчал боль утраты. Почва здесь была топкая, липла к подошвам.

А источник журчал внутри, в маленькой выемке прямо под расколотым витражом, – крошечный ледяной ключ.

Кто-то – может, сам лорд, а может, заходящие сюда паломники и крестьяне, – выложил для него чашу из камней и цветных стеклышек, обточенных водой за долгие годы. Флоренс видела свое неясное отражение. Солнечный луч падал на дно чаши, и стеклышки мерцали, как драгоценные камни.

Какая-то невидимая птица насвистывала незатейливую мелодию.

Тени птиц побольше иногда мелькали в вышине.

Вода была холодной, аж зубы сводило, и вкусной. Правда, Ричард Третий деловито подбежал и сунул в источник сначала морду, а потом, оступившись, одну из грязных лап.

– Раньше здесь, говорят, целое озеро было. – Лорд Макаллан терпеливо ждал, пока Флоренс осмотрится. – А потом высохло, потому что ключи иссякли.

– А так бывает? – удивилась Флоренс.

Про озера, реки и ключи она знала мало.

– По-всякому бывает, – усмехнулся лорд Макаллан. – В этой стране, леди, выдумки правдивее, чем отчеты Королевского казначейства. Спроси любого эйдинца, он тебе расскажет, где в его родной деревне случались чудеса.

Флоренс отряхнула юбку – с одной стороны на подол налипли колючки и веточки.

– Живописное место, – сказала она.

Лорд Макаллан, жующий какую-то травинку, хитро сощурился.

– Да, Флоренс, очень живописное. Один малый тоже так говорил, когда приехал сюда писать, как он сказал, этюды. Лет двадцать как дело было, Ронан не помнит, а старший мой тогда с матерью уезжал к ее родне.

Ричард нашел что-то в траве и басовито гавкнул.

– Был тот малый худым и рыжим, как тусклое красное золото. – Лорд Макаллан шикнул на пса и продолжил: – Шлялся тут месяца полтора по холмам и пустошам, картинки рисовал, расспрашивал. Я потом узнал, что в Грей-Стоуне в галерее эти картинки, стало быть, висят. И замок мой тоже нарисованный. А парня того звали Томас. Томас Голдфинч.

Сердце Флоренс екнуло.

– Так что, я когда узнал, как вас звать и чья вы дочка, не мог вас сюда не привести. – Алек Макаллан улыбался, почти как мальчишка. – Я вам потом еще холм покажу, с вершины которого ваш батюшка замок рисовал. Но там сами сходите. С Ричардом. И ему полезно, – он погладил подбежавшего пса по широколобой голове, – и вам безопасно.

Ронана они встретили на половине обратного пути, у старого сухого дерева, к которому были прибиты доски, подсказывающие направление. И возвращались уже вчетвером, если считать Ричарда Третьего.

Флоренс отстала, и пес шел рядом с ней, такой огромный, что она легко могла положить руку ему на голову и запустить пальцы в густую шерсть. Мохнатый бок терся о юбку.

– У вас никогда не было собаки, Флоренс? – спросил Ронан.

Он остановился, чтобы подождать ее.

– Нет. – Флоренс покачала головой. А потом вспомнила: – Только такса в коробочке.

– Такса? – улыбнулся он.

– Да, игрушечная, размером с ладонь, – зачем-то рассказала Флоренс. – Родители подарили мне ее как-то раз на день рождения…

И она замолчала, смутившись вдруг и от своей болтовни, и от его интереса. Это была обычная вежливость, конечно же, но смущала она не меньше, чем ухаживания лорда Дугласа.

– Должно быть, это выглядело мило, – так же неловко ответил Ронан.

Он сказал какую-то незнакомую фразу, наверное, по-эйдински, и Ричард громко гавкнул в ответ.

– Я научу вас паре команд, которые он понимает, – пообещал Ронан.

На Флоренс он не смотрел – взгляд его был прикован к чему-то вдалеке, то ли к камням, то ли к какой-то точке на горизонте.

– Зачем, мистер Макаллан? – спросила Флоренс.

– Затем, леди Флоренс, что возможность приказать этому кудлатому чудовищу откусить кому-нибудь зад… простите, что-то ненужное, – Ронан тряхнул головой, – не помешает, если вы задержитесь здесь дольше и будете гулять по холмам вокруг замка.

– Но ваш отец сказал, что здесь безопасно!

– С такой охраной – определенно да, миледи.

В замке их ждали теплый обед, прогретые комнаты и отдых. Точнее, отдыхать можно было Флоренс – ей так и сказали, разрешив заходить в любые комнаты и докучать слугам любыми вопросами. Правда, перед тем как спуститься к обеду, Флоренс пришлось отчищать собачью шерсть, налипшую на подол платья.

Никто здесь не потребовал бы от нее выполнять все условности, положенные молодой вдове, – часть она уже успешно нарушила, согласившись на предложение мистера Макаллана. Но Флоренс даже не думала менять черный креп своего траурного платья или серую шерсть дорожного костюма на что-то другое. Может быть, как заметила служанка, помогавшая ей, это стоило бы сделать: то, что годилось для осени в Августе, совершенно не подходило для эйдинской зимы. Флоренс пообещала подумать.

Здесь все было другим. Запахи, звуки, вид из окон, краски и люди тоже. Флоренс ловила себя на мысли, что она закрыла глаза в поезде и проснулась в совершенно другом мире, как герой какой-нибудь сказки, уснувший под кустом бузины или у корней священного дуба в запретном лесу.

Ей все еще хотелось много спать, или лежать, разглядывая узоры на покрывале, или плакать, жалея себя, но что-то поменялось. Лорд Макаллан, в отличие от лорда Найтингейла, дал слугам приказ занимать чем-то молодую гостью, чтобы она не скучала, и у Флоренс вдруг образовалось множество разных дел. Она научилась взбивать масло, попробовала готовить – оранжевые свежие тыквы пахли так, что голову кружило; смешивала ароматические масла, которыми в замке сбрызгивали шторы, занавеси, ковры и спрятанную на зиму легкую одежду от насекомых, в общем, почувствовала себя не гостьей, а почти настоящей хозяйкой.

И это тоже было новым и странным. Среди всех этих мелких дел, которые были совершенно не обязательными, если она хотела, к примеру, посидеть у камина с книгой или прогуляться, Флоренс вдруг почувствовала себя свободной и очень удивилась этому.

Глава 2

Гончаром в Лаггане была женщина по имени Сирша. Флоренс никогда раньше не видела таких женщин: худая, как юноша, с узким, острым лицом, красноватым от глиняной пыли. Волосы у нее были с проседью, непонятного пегого цвета, с бусинами на концах многочисленных тонких косиц. А еще у Сирши были ловкие руки, тоже красноватые от глины, острый, пристальный взгляд и привычка сидеть на полу, скрестив ноги. Носила она выцветшие и заляпанные мужские штаны. Флоренс очень удивилась, увидев однажды Сиршу в нарядном платье, веселую и говорливую, и даже подумала, что обозналась.

В мастерской Сирша по большей части молчала, открывая рот, только чтобы усмехнуться или сделать замечание, всегда точное и по делу.

Прежняя Флоренс, наверное, держалась бы от нее подальше, опасаясь грубоватых манер. Но Сирша умела молчать, а нынешней Флоренс иногда этого не хватало, поэтому, попав в мастерскую однажды, она вернулась в нее еще раз. А потом – еще.

В том, чтобы чувствовать под пальцами сопротивление глины, было что-то правильное и нужное. И в запахах, которые здесь царили, – не всегда приятных, – тоже.

Хозяйка мастерской, кажется, отнеслась к ней как к балующемуся ребенку, за которым попросил присмотреть лорд.

– Только не разбей ничего, – сказала она, когда Флоренс пришла во второй раз. Голос у Сирши был хриплым, как воронье карканье. – И не суйся к печи!

Еще было нельзя трогать то, что стояло в стеклянных бутылках в самом темном углу, и отвлекать Сиршу, если она поворачивалась к Флоренс спиной. А вот «портить глину» можно было сколько угодно – ее много, не жалко.

В какой-то момент Флоренс, предоставленная сама себе, забыла о том, что леди не сидят, широко расставив ноги, и руки у леди должны быть чистыми и ухоженными, а юбка – без пыли и пятен. Юбка, к счастью, была старая, а руки Флоренс вымыла в рукомойнике у стены. Вода оказалась холодной настолько, что пальцы заломило и они покраснели. Флоренс попрощалась с Сиршей и вышла из мастерской, одурев от того, каким свежим был воздух и высоким небо.

Ронана она встретила у куста шиповника, растущего рядом с тропинкой, поднимающейся к воротам. И тут же вспомнила и про пыль и пятна на юбке, и про то, что глина забилась под ногти, – чтобы ее оттуда вычистить, нужно было чуть больше времени, жесткая щетка и теплая вода с мылом.

Ронан посмотрел на Флоренс сверху вниз и улыбнулся. Здесь, в Эйдине, он тоже стал немного другим: не таким строгим, словно сквозь выправку королевского ловца проступало что-то другое, настоящее и диковатое, как этот вот разросшийся шиповник, никогда не знавший садовых ножниц.

– Я думал идти вызволять вас из плена глиняной ведьмы, – шутливо сказал Ронан. – Но по вашему довольному взгляду понятно, что вы провели бы у нее еще пару часов.

Он был прав. Руки Флоренс не привыкли к такой работе, запястья свело, и пальцы казались перенапряженными, но, если бы не это, она бы с радостью осталась с молчаливой Сиршей до вечера.

– Сирша порой забывает, что обычным людям нужно обедать, – подмигнул Ронан и прежде, чем Флоренс спросила, что значит это «обычным людям», добавил: – У вас на щеке грязь.

И дотронулся до собственной скулы.

Флоренс смущенно потерла щеку – и правда, засохшее пятнышко глины неприятно царапнуло кожу.

– Ой, – сказала она.

– Отмоете в замке. – Ронан сделал ей знак идти за ним. – Там есть и вода, и зеркало.

Он провел ее через кухню – там и правда нашлось и зеркальце, и смоченное в горячей воде полотенце, которым пятно было легко оттереть. И обед тоже: лорд Макаллан отлучился по делам, поэтому обедать пришлось с Ронаном наедине.

Миска перед Флоренс была глиняной. Возможно, ее даже сделала Сирша, кто знает.

– Мистер Макаллан, могу ли я задать вопрос? – спросила Флоренс, разглядывая узор на салфетке – вышитые маленькие колоски и цветочки.

– Конечно, Флоренс, о чем речь.

– Вы можете не отвечать, если сочтете его слишком… личным или грубым, – начала она, чувствуя, как во рту пересохло от волнения. Она подняла взгляд: Ронан был спокоен и, казалось, не ждал никакого подвоха. – Вы помогли мне, хотя могли ничего не делать. Совсем ничего. Или сделать только то, что входит в ваши обязанности как ловца. Но вот я здесь – в вашем доме, рядом с вашей семьей, ем еду с вашего стола и не делаю ничего такого, что можно было бы считать достаточной благодарностью за помощь, еду и кров.

– Законы гостеприимства, Флоренс, освобождают вас от обязанности быть благодарной, – напомнил Ронан мягко.

– И все-таки! Мистер Данлоу на вашем месте точно поступил бы иначе!

Ронан почти не изменился в лице. Почти – Флоренс показалось, что он заставил себя не хмуриться. Рука его, держащая столовый нож, дернулась, и нож глухо ударился о глиняный бок миски.

– Это… сложный вопрос, Флоренс.

– Вы правда можете не отвечать!

Ронан покачал головой и усмехнулся, глядя в сторону.

– Милосердно с вашей стороны разрешить мне это, но… – он перевел взгляд на Флоренс, – но любопытства в вас больше, чем милосердия, как мне кажется.

Выглядел он сейчас так, словно она загнала его в угол и приставила к горлу нож. Флоренс заерзала. Платье вдруг показалось тяжелым и колючим, а ботинки – слишком жесткими.

– Вы верите в то, что судьба порой дает нам второй шанс, чтобы исправить ошибку, Флоренс? – спросил он, отложив в сторону приборы.

Флоренс моргнула.

– Нет, – призналась она.

– Конечно. – Ронан кивнул. – Ваша жизнь пока не так длинна, чтобы начать верить в совпадения и вторые шансы. Я тоже не верил. Слишком уж это похоже на веру в добрых фей, исполняющих желания. Уж скорее я готов верить в то, что не повторю некогда совершённой ошибки, последствия которой для меня что псы Дикой Охоты.

Флоренс не до конца поняла, о чем он, но лишь кивнула, услышав знакомые слова, и в голове у нее появился Ронан, темная фигура среди пустошей на фоне хмурого неба, облака на котором были похожи на страшных псов.

– И когда я вдруг оказался в обстоятельствах, похожих на те, в которых когда-то был, я решил поступить иначе. Не формально, как было с Айсой, – он откашлялся, словно имя кольнуло горло, – с одной моей знакомой. А так, как того требовало сердце. Может быть, Флоренс, я ошибся, но это будет другая ошибка и другие последствия. – Он замолчал.

И Флоренс поняла, что спрашивать о чем-то еще было бы лишним.

Ронан не ответит. Он и так открыл ей больше, чем мог бы. Больше, чем хотел бы открыть кому-то вроде нее.

– Большое спасибо за ответ, мистер Макаллан, – сказала Флоренс.

Кажется, он облегченно вздохнул.

– Спасибо за вопрос, Флоренс.

Время шло медленно и в Августе, и здесь, но это было разное медленно. Там, в большом городе, заключенная в стенах дома, который так и не смогла назвать своим, Флоренс думала о времени как о грязной воде, которая остается после стирки, или о пыльном окне, выходящем на шумную, суетливую улицу. Первые дни после того, как все случилось, она вообще потерялась: иногда казалось, что прошел уже месяц, иногда – что она проспала неделю, иногда – что на миг закрыла глаза, а очнулась на следующие сутки. Приходилось постоянно спрашивать, какой сегодня день, потому что эти дни были очень похожи один на другой: как будто бы ты идешь по дороге сквозь туман. Приходил мистер Данлоу вчера или сегодня? Новая встреча с врачом, который расспрашивал про ее приступ и пилюли, назначена на завтра или через три дня? Флоренс казалась себе куклой, которую иногда тормошили, чтобы она заговорила или заплакала.

Здесь, вдалеке от людей и шума, туман перестал быть метафорой. Флоренс видела его утром из окна спальни: густой, поднимающийся из низин, он таял в лучах солнца и исчезал. Но сама Флоренс в нем не блуждала – разве что однажды, в день, когда холодная дымка продержалась подольше, они с Ричардом немного заблудились, но быстро нашлись.

Лорд Макаллан даже не успел отправить никого искать их.

Казалось, прошел месяц, хотя на деле она провела в Лаггане меньше двух недель. Здесь не было ни ежеутренних газет с датой выхода, ни чаепитий, за которыми обсуждали новости столицы, ни обязанности выходить в люди. Ничего. И в этом Флоренс находила своеобразное удовольствие: отсутствие новостей, которое раньше тревожило бы ее, сейчас казалось тем единственно правильным вариантом существования, который только мог быть.

Поэтому, когда новости все же появились, ей показалось, что земля ушла у нее из-под ног.

– Дело сдвинулось, леди Флоренс, – сказал Ронан.

Он спускался по лестнице в холл, держа в руке письмо.

День был пасмурным, и не стоило даже думать о том, чтобы пойти прогуляться. Флоренс сидела в старом глубоком кресле, закинув ноги на специальную скамеечку – очень удобно, и читала, точнее, листала справочник по ботанике.

Ричард спал под креслом. Лорд Макаллан, заметив привязанность пса к гостье, сказал, что, видимо, тот воспринял ее как внезапно появившегося в замке ребенка, за которым нужно следить. Возможно, так и было.

Когда Флоренс резко встала, пес обиженно заворчал.

– Мистер Данлоу прислал письмо. – Ронан протянул лист Флоренс. – Хотите прочитать сами или мне пересказать вам?

– Расскажите! – попросила она, потому что от тревоги мысли вдруг спутались.

– Как я и говорил, Орден принял решение в вашу пользу, поздравляю. – Он позволил ей взять письмо в руки. – Целиком и полностью, перед законом и перед людьми леди Флоренс Найтингейл, простите, что называю вас так, оправдана. Теперь это закреплено печатью Ордена, и никто не вправе это оспорить. О неприятном и приятном одновременно: ваша вдовья доля тоже сохранена за вами, несмотря на обстоятельства произошедшего… Флоренс, вам плохо?

– Нет, я… – Строчки расплывались перед глазами. – Пожалуй, сяду.

– Конечно. – Он осторожно подхватил ее под локоть и помог вернуться в кресло. – Принести воды? Нюхательную соль? Не стоило мне говорить все так резко, но я обрадовался за вас.

– Спасибо. – Голос еле слушался ее. – Сейчас все пройдет. Мне нужно отдышаться.

Браслет оставался холодным. Мистер Данлоу, надевая его на запястье Флоренс, предупредил, что он впитывает магию и нагревается. Но этого не случилось ни разу: разрушительная волна силы поднялась лишь однажды, когда Флоренс угрожала опасность, и схлынула, оставив хозяйку разбираться с последствиями. Флоренс не хотела никакой магии. Никогда больше.

И радовалась тому, что ее нет.

Больше всего она боялась, что кошмар повторится. Что-то выведет ее из душевного равновесия, захлестнет, и мир снова начнет терять четкость и расплываться. Поэтому она старалась не волноваться: сеньора дель Розель рассказала, как переключать внимание, и напомнила, как правильно дышать, если Флоренс покажется, что она теряет контроль.

Сегодня ее спокойствие впервые пошатнули так сильно, что сердце начало колотиться в груди быстро-быстро, а руки похолодели.

– Может быть, пройдемся? – предложил Ронан мягко. – Хотя бы по дому, раз за дверью льет.

– Прекрасная идея! – Флоренс вскочила, снова резко, и Ричард опять заворчал. – Тихо, малыш. – Она потянулась к его ушам. – Прости, я не специально…

– Я рад, что вы нашли с собакой общий язык, – сказал Ронан, когда они поднимались по лестнице мимо портретов его предков. – И называете это чудовище малышом. Вы же помните, как приказать ему защитить вас, если почувствуете опасность?

– Конечно, мистер Макаллан, – ответила Флоренс, не особо задумываясь, о чем он спросил. В голове вертелись совсем другие мысли. – Я теперь могу вернуться в Августу?

– А вы так хотите возвращаться? – Он посмотрел на нее сверху вниз.

Флоренс покачала головой.

– Я не знаю, – призналась она.

– У вас есть время подумать. – Ронан улыбался спокойно и тепло. – Если же ваш вопрос звучал как «Должна ли я вернуться в Августу?», Флоренс, спешу вас уверить, что не должны. Я обещал вам гостеприимство и помощь, пока вы нуждаетесь в ней, и я держу свое слово.

Она остановилась у перил на втором ярусе и посмотрела вниз: просторный холл отсюда казался чуть меньше, чем если сидеть в кресле перед огромным, сейчас пустым камином. Красивая комната в кукольном домике.

– Данлоу пишет, что назначенный вам поверенный сейчас заканчивает последние дела. – Ронан оперся на перила рядом. – Поместье Дивейлу, конечно, останется у Найтингейлов, отойдет побочной линии рода, а вот дом у площади Тернера и еще некоторые вещи достаются вам. Прямых наследников у лорда Герберта не было. Признанных, – он кашлянул, – признанных детей, которые могли бы оспорить решение суда, тоже нет. И нет, если вам все еще интересно, титул вы не наследуете и никаких обязанностей, связанных с ним, не несете. Можете забыть произошедшее как страшный сон.

Флоренс натянуто улыбнулась.

– Вряд ли я это забуду.

– Можете вернуть себе прежнее имя, – мягко сказал Ронан. – Это не прежняя жизнь, но хоть что-то. И главное: суд постановил признать вас дееспособной, но обязал носить браслет и раз в полгода общаться с представителем Ордена. Либо по вашему желанию вы можете…

– Я пока не готова думать об этом, мистер Макаллан, – осторожно перебила его Флоренс.

– Я не настаиваю.

Он замолчал. Флоренс тоже не знала, что сказать, поэтому их общее молчание было неловким. Согласно правилам этикета и наставлениям старших, следовало в таком случае обсудить погоду или найти способ сделать собеседнику не слишком личный комплимент. Ну, или извиниться и уйти, сославшись на дела или головную боль. Но Флоренс очень не хотела оставаться одна сейчас. Как и обсуждать свое будущее.

– Я бы хотела побывать в Грей-Стоуне, – призналась она.

– Это несложно устроить. – Мистер Макаллан, кажется, только и ждал, чтобы она что-то сказала. – В Грей-Стоуне живет моя двоюродная тетка… Еще там есть, и вам, Флоренс, это может понравиться, курсы старшей школы для женщин. Посещать их можно с разрешения мужа или опекуна, но вам, вдове с хорошим достатком, никакой опекун не нужен. Не на этих землях, по крайней мере…

Флоренс замерла и выпрямила спину. Что-то не сходилось.

Ронан все время говорил так, словно не было кое-чего еще. Важного. Того, что позволило ей быть здесь, – вернее хваленого эйдинского гостеприимства и милосердия Макаллана-старшего.

– Вы путаете, мистер Макаллан. – Она говорила осторожно, но с каждым словом все более четко. – Если я правильно помню, а на память я, хвала святым и преподобным, в последнее время не жалуюсь, в середине месяца ночью в месте под названием Грин-Лоу вы взяли меня в жены перед лицом небес и в присутствии брата Райана. И пока ни вы, ни я, ни смерть кого-то из нас, ни внешние обстоятельства не расторгли этот брак, разрешение на который, опять же, если я правильно помню, выдал Его Высочество принц-регент.

Ронан ответил не сразу. Он удивленно посмотрел сначала на нее, потом в сторону – туда, где на одном из портретов его предок опирался на огромный, почти ему по грудь, клинок. Этот меч висел рядом с другим оружием на стене возле камина, и лорд Макаллан в один из вечеров рассказывал, как дед запрещал малышу Алеку к нему прикасаться – боялся, что поранится.

Ронан вздохнул. То ли печально, то ли устало.

– Напомню вам, миледи, что это было сделано с одной лишь целью – чтобы у вас в случае притязаний со стороны недоброжелателя, – он выделил последнее слово, – был законный опекун, готовый защищать ваши интересы, а не продавливать за ваш счет собственные. Я хозяин своему слову и не буду держать вас. Наш брак – фикция, любой судья признает его недействительным.

Он сказал это совершенно спокойно, как если бы рассказывал ей, к примеру, о способах удить рыбу в местных озерах, холодных и глубоких, или объяснял, как по лишайникам на стенах определять стороны света.

Флоренс показалось, что ее ударили в грудь, вышибли из легких весь воздух, а с ним тепло и то чувство уюта, которое владело ею меньше четверти часа назад. Ронан не сказал ничего дурного, наоборот, подтвердил, что их договоренность в силе. В его голосе не сквозило равнодушия или ехидства, он был, как всегда, спокоен и добр, но Флоренс почему-то ощущала это как ссадину, оставленную на душе.

– Да, мистер Макаллан, – упавшим голосом сказала она. – Я помню это. Просто…

– Просто боялись, что я обманул вас? – Он приподнял бровь, отчего на лице его мелькнула незнакомая хитринка.

– Простите.

Она покраснела и отвела взгляд.

– Ваше недоверие меня не обидело, я на вашем месте тоже не доверял бы никому. Позволите? – Он протянул руку, его ладонь зависла над ладонью Флоренс, судорожно сжимающей краешек перил.

Она кивнула, не понимая, о чем он просит, и пальцы Ронана осторожно коснулись ее пальцев. Кожа была теплой, почти горячей, а прикосновение уверенным, словно он пытался поделиться с ней чем-то, силой ли, теплом ли, собственным ли спокойствием.

Флоренс вздрогнула. Он убрал руку и коротко, кривовато улыбнулся.

– Возможно, мне придется уехать через несколько дней, – сказал он. – Оставлю на вас отца, Ричарда Третьего и всех прочих обитателей этого места. Справитесь, Флоренс? Справитесь, я в вас верю.

Глава 3

Ронан уехал, как и сказал, пообещав, что вернется скоро, а заодно привезет еще какие-нибудь хорошие новости. Флоренс восприняла это как должное: никто не обещал ей в Эйдине развлечений и светской болтовни каждый вечер, мистер Макаллан помогал ей из доброты и благородства. Но ей все равно было немножечко горько и тоскливо.

В пансионе девочек обучали многому, и вышивке в том числе. В один из дней, слишком промозглый, чтобы гулять, да еще и ветреный настолько, что птиц в небе сдувало, Флоренс выпросила у экономки пяльцы, ткань и цветные нитки побаловаться. Она хотела вышить себе ленту незамысловатым узором из мелких цветочков – незабудок, например, – но игла плохо слушалась и норовила впиться в пальцы, стежки выходили косыми, нити ложились неровно. Лорд Макаллан, глядя на эти мучения, добродушно посмеивался.

– У некоторых цветов есть шипы, и их не сорвать безнаказанно, – сказал он, когда Флоренс, в очередной раз уколов палец иголкой, ойкнула и зажала ранку. – Роза, шиповник и терн берегут себя от жадных рук и злых намерений, да и чертополох не дастся так просто. А правда ли, Флоренс, что в логресских садах растут розы, у которых шипов нет?

Флоренс посмотрела на палец – кровь не шла.

– Не совсем, – ответила она, откладывая на время рукоделие. – В саду моего дяди растет один куст. Шипы у него есть, но мягкие и совсем не колючие. Так, наросты на стебле.

Собственная неловкость расстраивала ее, хотя стоило признать, что получалось уже лучше. Еще несколько дней – глядишь, вспомнит, как это делается.

– У нас в саду есть только дикий шиповник, – сказал лорд Макаллан. – И яблони. После смерти жены у этого дома так и не появилось хозяйки, чтобы следить за клумбами и цветниками, а мне хватает того, что есть. Да и слишком нежные цветы, знаете ли, не приживаются в этих землях.

Флоренс показалось, что он сегодня слишком ворчлив. Обычно спокойный – вот откуда у Ронана это спокойствие, видимо! – Алек Макаллан с утра был встревожен, будто непогода и воющий за окнами ветер разбудили в нем какую-то застарелую боль. Флоренс сама чувствовала себя странно: не только игла не слушалась ее, но и мысли разбегались во все стороны. Дорожный костюм, который она надела, потому что в траурном крепе мерзла, был непривычным и словно бы кололся даже сквозь нижнее платье.

– Для дома без хозяйки, милорд, это место слишком уютно, – сказала Флоренс вежливо. – Здесь тепло, чисто, красиво и спокойно.

Ей не хотелось спрашивать ни про его жену, ни про то, почему его сыновья – а у Ронана был старший брат, это она успела выяснить – еще не женаты, да и вообще задавать какие-то слишком личные вопросы. Но сказать что-то хорошее, проявить благодарность, о, этого она очень хотела!

Лорд Макаллан посмотрел на нее, хмыкнул и встал из кресла.

– Я прогуляюсь, – сказал он. – Посмотрю на отцветший чертополох.

– Но там же ветер! – Флоренс испугалась, что сказала что-то не то.

– Легкий бриз, – рассмеялся лорд Макаллан. – Не переживайте за меня, Флоренс, и спокойно обедайте, когда придет время. Возможно, я прогуляюсь дальше, чем обычно.

Ричард поднялся с места, нагретого собственной шкурой и теплом от камина, и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Охраняй, – приказал тот.

И пес обиженно опустился.

Дверь хлопнула, казалось, громче обычного. Флоренс вздрогнула и замерла, прислушиваясь к замку. В камине потрескивало разгоревшееся пламя, окна изредка дребезжали от порывов ветра, Ричард громко дышал, как любая большая собака, а еще иногда из коридора доносились шаги слуг. Она не осталась одна, и ее не бросили. Просто, наверное, лорду Макаллану тоже иногда нужно побыть в одиночестве, подальше от навязанной гостьи.

Флоренс сунулась в коробку с нитками и нашла там лиловую, фиолетовую и темно-зеленую. И мелок, которым могла нарисовать на ткани то, что хотела. К обеду был готов контур, а после, когда сумерки начали сгущаться, на ткани пророс чертополох. Он был немного растрепанным и кривым, но Флоренс почему-то осталась довольна работой. И пальцы, к своему удивлению, она почти не колола.

Слуги зажгли светильники, фонари и подкинули в камин дров. Сквозь узкие окна холла было видно, как там, снаружи, темнеет низкое небо. Флоренс выпила чай, который ей принесли, полистала геральдический справочник, прошла вверх по лестнице, разглядывая портреты семьи Макалланов пристальнее, чем обычно.

Ричард следил за ней, подняв лобастую голову. Он лежал на своем месте, не двигаясь, но Флоренс видела, как пес поворачивается и смотрит на нее. Он сторожил, как ему и приказал хозяин.

А лорд Макаллан все не возвращался.

Флоренс набросила плащ и высунулась наружу: в воздухе словно висела мелкая водяная пыль, холодная-холодная. Порыв ветра ударил в дверь так, что чуть не вырвал ее из рук Флоренс. Ричард, застывший за спиной, заскулил: видимо, испугался, что молодая госпожа свихнулась и потянет его гулять в этот кошмар.

– Зайдите в дом, мистрис, – проворчала старая служанка, вынырнув из дождя. В руках у нее был какой-то пустой ящик. – Еще не хватало вам простудиться!

– Лорд Макаллан еще не вернулся, – смутилась Флоренс, но дверь закрыла и плащ вернула на место.

– Вернется, куда он денется. Ему-то что? Нашего лорда сама Дикая Охота боится! – Служанка рассмеялась. – Встретит и убежит.

Она скинула капюшон с головы, обвитой седой косой, как короной. Лицо у нее было морщинистое, но зубы – целыми и крепкими.

Флоренс вздохнула.

Чувство тревоги в ее сердце лишь разрасталось, и уже ни рукоделие, ни книги не могли его унять. Она постучалась на кухню и попыталась попросить работу, но кухарка прогнала ее, сказав, что для юной леди у нее работы нет. Поэтому Флоренс вернулась в большой зал.

Вышивку, брошенную на кресле, аккуратно сложили в корзину. Стало стыдно: Флоренс было не пять лет, чтобы за ней убирали, как за маленькой девочкой, могла бы сама сложить игрушки на место!

Она села на ступени лестницы и подперла кулаками голову. Ричард устроился ниже.

– Что мне делать, большой пес? – спросила Флоренс, понимая, что он не ответит.

Сейчас ей очень не хватало Бенджамина с его способностью любую тревогу снимать одной шуткой или метко заданным вопросом. Что бы сказал ей он? Что нет смысла переживать из-за того, что изменить не можешь? Пожалуй! Что стоит выпить еще чая с куском сладкого пирога?

Флоренс посмотрела на стену, на которой висело оружие, блестящее в отсветах пламени. И встала, чтобы пойти и попросить себе чай.

Ричард тоже поднялся, но как-то не так. Он вскочил, напрягся, прижался к Флоренс и жутко, утробно зарычал. Рычание было тихим, но Флоренс хорошо его слышала, а еще лучше чувствовала, как вибрирует горячее собачье тело рядом с ее ногой.

В этот миг ей стало очень страшно. Сначала за себя, потому что она помнила, какие у Ричарда Третьего челюсти: ее ладонь легко умещалась между них, а зубы могли прокусить ее насквозь! А потом, поняв, что слышит шаги и голоса, Флоренс испугалась иначе.

Обычно пес Макалланов лениво дремал или игрался. Даже когда мимо проходили, переругиваясь о своем, служанки, он лишь провожал их недовольным взглядом. Сейчас Ричард вел себя совсем иначе, а значит…

А значит, в доме кто-то чужой!

Флоренс осторожно положила руку между собачьими ушами и мягко сказала одно из слов, которым научил ее Ронан.

Слово означало «тихо» и «сидеть» одновременно.

Ричард сел и затих, он уже не рычал, но оставался настороженным, напряженным, как натянутая струна.

Тяжелая дверь открылась резко, пропуская лорда Макаллана. Его голос, громкий и ясный, звучал почти весело:

– Эйдин славится гостеприимством, господа, а не впустить вас в дом в такую ночь было бы с моей стороны преступлением. Располагайтесь! Сейчас принесут горячее и горячительное, чтобы вы могли согреться!

Флоренс высунулась из своего укрытия и чуть не охнула.

На пороге зала стоял ее дядя собственной персоной – в дорожном костюме и с тростью, в цилиндре, который не торопился снимать. А за ним черной тенью замер отец Сэмюэль.

Сердце упало. Хотелось с криком выбежать отсюда и исчезнуть где-то в осенней мороси и туманах.

Ее предали!

– Осторожнее, лорд Силбер! – насмешливо сказал лорд Макаллан. – Это место моей невестки. Она увлеклась рукоделием на днях и, пожалуй, могла забыть в кресле пару иголок. Согласитесь, чертополох у нее неплохо вышел!

– Вполне. – Дядя был холоден и немногословен. Флоренс знала этот тон: лорд Оливер Силбер приехал общаться по делу. – Мистер Макаллан…

– Лорд Макаллан, – поправил его хозяин замка.

– Лорд Макаллан, – голос дядюшки стал приторным от яда, – я не хочу задерживаться надолго.

– Вам придется немного задержаться, лорд Силбер, потому что я не могу нарушить закон этих земель и не угостить вас виски, а виски на голодный желудок пить не стоит.

– Вы не поняли, лорд Макаллан. – Флоренс видела, что дядя, в отличие от отца Сэмюэля, садиться в одно из кресел не торопится. – Я приехал за своей племянницей. Где она?

Повисла тишина. Флоренс боялась пошевелиться или чихнуть, она зажимала Ричарду пасть рукой, чтобы он тоже их не выдал.

– Ваша племянница? – беспечно уточнил лорд Макаллан.

– Моя племянница. Флоренс Найтингейл. Тонкая рыжеволосая девица. – Дядя явно начал злиться из-за того, что кто-то вздумал ему перечить.

Отец Сэмюэль откашлялся, привлекая внимание.

– Понимаете ли, лорд Макаллан, – заговорил он – куда теплее, чем лорд Силбер, – Флоренс… нездорова. Ее нежная душа ранена, и без своевременной помощи, боюсь, это будет лишь усугубляться.

Лжец – вот что хотела сказать Флоренс, а заодно напомнить, что ложь – это грех.

Лорд Макаллан тяжело вздохнул.

– Не знаю, с чего вы взяли, что в этом доме стоит искать Флоренс Найтингейл, но…

– Понимаете ли, лорд Макаллан, – снова подал голос отец Сэмюэль, – из достоверного источника нам известно, что некий Ронан Макаллан, королевский ловец, нарушив протокол, предписанный в таких случаях, и поступившись волей опекуна бедняжки, вывез ее из Логресса в Эйдин. Может статься, мальчик просто не знал всех обстоятельств и сделал это из добрых побуждений, но…

Лжец. Лжец. Лжец!

Ричард тявкнул.

– Здесь еще кто-то есть? – Дядя Оливер заозирался.

– Всего лишь мой пес, – все так же добродушно ответил лорд Макаллан. – Трусливый, зараза, прячется в галерее наверху. Значит, вы говорите, Ронан Макаллан вывез из Логресса больную девицу, так?

– Он же ваш сын, насколько я понимаю, – сухо сказал дядя.

– Мой сын, лорд Оливер, давно не мальчишка. – Сейчас в спокойном голосе лорда Макаллана чудились отзвуки грозы. – И точно не стал бы пинать осиное гнездо ради забавы или похищать девчонок, потому что понравилось личико. Я учил его поступать по совести.

Может, он сказал бы что-то еще, но в этот момент дверь снова раскрылась – слуги принесли выпивку и снедь. Лорд Макаллан сделал им знак выйти и снова остался один на один с дядей Оливером и отцом Сэмюэлем.

– Угощайтесь, господа! – Он опустился в кресло. В свое кресло, самое старое в зале.

К нему была прислонена трость – точнее, клинок, спрятанный в трости. Однажды Флоренс удивилась, зачем лорду Макаллану, с его-то отменным здоровьем, трость, а тот хитро улыбнулся и предложил ей потянуть за рукоять – в дереве пряталась сталь.

– Право слово, лорд Макаллан…

– Погода дурная, – мягко сказал он. – Да и мой сын обещал вернуться к вечеру, если дороги не размоет. Вот и спросите у него, куда он дел Флоренс Найтингейл.

Кажется, дядя и священник переглянулись.

– Значит, в вашем доме ее нет?

– Я же сказал, отец Сэмюэль. Флоренс Найтингейл здесь нет.

Флоренс показалось, что Алек Макаллан смотрит в ее сторону. По крайней мере, она видела, что его голова повернута к ней.

Стало тихо.

– Как тонко, лорд Макаллан, – сказал вдруг дядя едко и хлестко. – В этом доме нет Флоренс Найтингейл. А кто тогда здесь есть? Что за рыжую девушку, говорят, видели в местных холмах вместе с большой кудлатой псиной?

– Не знаю, – усмехнулся лорд Макаллан. – Может, дух из-за тумана?

– Я не верю в духов.

– А зря, лорд Силбер. В этой стране они иногда встречаются.

Дядя замолчал. Флоренс, казалось, чувствовала, как воздух наполняется его злобой.

– Вы сказали, у вас есть невестка, лорд Алек. – Отец Сэмюэль взял с подноса что-то и отправил в рот. – Ваш старший сын женился?

– Кеннет путешествует, отец Сэмюэль, и даже не думает пока обзаводиться семьей, хотя это меня и огорчает.

– Грин-Лоу, – почти прошипел дядя. – Они поженились в Грин-Лоу! Флоренс Найтингейл здесь нет, здесь есть Флоренс Макаллан!

Лорд Алек ответил не сразу. Он налил виски в стакан и сделал глоток.

– Вы правы, лорд Оливер, – сказал он спокойно. – А если вы подумаете над моими словами немного, то поймете кое-что еще.

Кажется, дядя был настолько возмущен, что не нашелся с ответом. Зато отец Сэмюэль не растерялся. Он рассмеялся – громко, раскатисто, долгим смехом человека, из-под носа которого увели что-то важное. Лорд Макаллан терпеливо ждал. Флоренс тоже. Ричард Третий терпел ее пальцы на своем ухе.

– Я бы хотел увидеть свою племянницу, – заговорил лорд Силбер совсем другим тоном. – Если это возможно.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – усмехнулся лорд Макаллан и, подняв голову, громко позвал: – Флоренс, милая! Если ты хочешь, можешь спуститься и поздороваться с дядей! Но я не настаиваю, – добавил он тише. – Девочка сама решит, а если ей что-то не понравится, поверьте, она сумеет приказать псу отгрызть вам половину лица, лорд Силбер.

– А как же ваше хваленое гостеприимство?

– Оно перед вами. – Лорд Макаллан провел рукой над накрытым столом. – Я не заметил, чтобы вы пользовались им, господа.

Флоренс и не собиралась выходить, только высунулась из-за перил. Она видела, как дядя нехотя потянулся к виски и как отец Сэмюэль, угрюмый и немного жалкий, занял все кресло, то самое, в котором она сидела днем. Она втянула воздух, но ладаном почти не пахло – его перебивал запах дров, дыма, виски, копченого мяса и пряного вина. И запах собачьей шерсти, конечно, потому, что Ричард все еще сидел рядом.

– Вы же понимаете, – сказал отец Сэмюэль, – что любой судья признает этот союз недействительным, потому что ваш сын не живет с леди Найтингейл, как положено жить мужу с женой. Это фикция. Осмотра врача и свидетельства будет достаточно, чтобы аннулировать брак.

Флоренс замутило, и в животе шевельнулось что-то холодное.

– Вы слишком прагматичны для священника, отец Сэмюэль, – ответил лорд Макаллан спокойно. – И как-то забываете о сострадании к ближнему. Этот брак начался недавно и в обстоятельствах, которые предполагают некоторую… деликатность. Ни вы, ни я не можем предположить, что случится через месяц, два, полгода, а такие процессы, вы знаете, часто идут с неохотой и затягиваются.

– Их при желании можно и подстегнуть, если договориться с судьей.

– Можно, – согласился Алек Макаллан. – Но я бы не рекомендовал вам договариваться с судьей на моей земле, отец Сэмюэль. Я тоже знаю право, – добавил он ехидно. – Мой старший сын учился на юриста в Университете Грей-Стоуна, а младший – Черный ловец. Так что право, господа, я знаю очень хорошо.

Он не предостерегал открыто, поняла Флоренс, но прозрачно намекал, что будет стоять на своем до конца. А они, видя это – и то, что замок полон преданных лорду слуг, и то, что рядом с его креслом стоит трость, сама по себе тяжелая, – не посмеют делать глупости. Возможно, лорд Макаллан даже не знал, что Флоренс прячется здесь, а если знал, вел разговор так, чтобы стороннему слушателю все было понятно.

И сейчас Флоренс почти ненавидела дядю, но отца Сэмюэля она ненавидела еще больше. Он так открыто лгал, не зная, что она рядом! И словно намеренно заговорил о неприятных вещах, когда понял, что его жертва здесь.

Он рассуждал совсем не как духовник, знавший ее с детства.

Она подумала про свою хрупкую мать, запертую в обители Святой Гертруды. Если бы не Ронан, сама Флоренс могла бы оказаться в таком же положении – просто в другом месте, возможно менее приятном. Только она, в отличие от матери, не была безумной!

Просто несчастной, но ведь это же не безумие, правда?

И здесь, в окружении чужих людей, которые проявляли к ней доброту и делились теплом, она не перестала быть несчастной совсем, но определенно чуточку приблизилась к чему-то противоположному. Сложно назвать это счастьем. Скорее цельностью? Казалось, в мире вдруг снова появился кто-то, кому важна сама Флоренс, а не то, что от нее можно получить. Как она была важна Бенджи. А до того – маме с папой, насколько она могла их вспомнить. И это ощущение собственной нужности встало на место, как недостающий кусок разбитой чашки. Оставалось только взять Волшебный Прозрачный Клей Доктора Клебера и склеить осколки.

Флоренс встала. Скрипнули ступеньки. Ричард Третий бесшумно поднялся и последовал за ней.

– А вот и она. – Лорд Макаллан взял трость и положил ее себе на колено, словно играясь. – Я вижу, вышивка побеждена?

Флоренс кивнула.

Его присутствие почему-то вселяло уверенность. Слова Ронана о том, что там, в Августе, решение приняли в ее пользу и теперь никто, вообще никто не вправе распоряжаться ее судьбой, тоже придавали сил.

– Стоило изменить нежным незабудкам логресских лугов и выбрать цветок с характером, лорд Макаллан, как дело сразу пошло на лад! – Флоренс улыбнулась. – Видимо, эта земля так на меня влияет.

Он почти улыбнулся, но сдержался, стараясь продолжить задуманную игру. Большая рука на трости лежала расслабленно.

Флоренс посмотрела на дядю, это далось нелегко. Она поняла, что не хотела бы видеть его еще долго, а то и никогда. Лорд Силбер сидел с прямой спиной на краешке кресла, с таким лицом, словно выпил не виски, а стакан кислого сока.

– Здравствуйте, дядя, – сказала она.

Лорд Силбер кивнул. Она не могла прочитать его лицо, слишком напряженное сейчас, слишком закрытое, с плотно сомкнутым ртом. О чем он думал? Переживал за нее на самом деле – просто на свой лад, глубоко внутри, за внешним холодом и сдержанностью, как переживал за ее мать? Или приехал не за племянницей, а за украденной инвестицией?

– Скажи то, что хочешь сказать, – мягко велел лорд Макаллан. – Карты раскрыты. Почти.

Флоренс задумалась на миг, а потом посмотрела на дядю снова.

– Я бы хотела, дядя Оливер, чтобы вы ушли, – сказала она спокойно, хотя грудь от волнения сдавило и дыхания еле хватало. – Но я не хозяйка этого дома и не вправе выставить вас за дверь. Кроме того, погода сейчас ужасна, и это правда было бы совершенно немилосердно. Но я не вернусь в Августу с вами.

– Флоренс… – начал дядя, подавшись вперед.

– Я не безумна, что бы этот человек… – она указала на отца Сэмюэля, – что бы он ни говорил вам.

– Дитя мое… – отец Сэмюэль улыбнулся. – Ты была бледна и несчастна, и твой разум… не справлялся с этим. Я рад, если сейчас тебе лучше.

Флоренс повернулась к нему – и тут произошло то, чего она боялась.

Браслет на руке нагрелся. Еле заметно, чуть-чуть, но она почувствовала это, словно запястье обвила теплая влажная тряпица.

Дверь зала снова открылась, пахнуло дождем, холодом и почему-то болотом. Ронан Макаллан остановился и пропустил вперед сначала Глорию дель Розель, странно-изящную, в траурно-черном плаще и шляпке с вуалью, а потом тонкого, почти хрупкого молодого человека, которого Флоренс помнила как мистера Максимиллиана Янга. Он появлялся вместе с мистером Данлоу и записывал все, что она говорила, всегда слегка недовольный, если Флоренс не сразу отвечала на вопросы или слишком долго думала. Еще мистер Янг, и это Флоренс тоже почему-то запомнила, ловко точил перья маленьким блестящим ножом, который носил в кармане сюртука.

– Я так понимаю, все участники решили собраться здесь? – Мистер Янг улыбнулся тонко и зло и обвел залу взглядом. – А вы, должно быть, лорд Алек Макаллан, владелец этого гостеприимного дома и отец нашего Ронана? Страшно рад наконец познакомиться!

Он, кажется, хотел подойти к мистеру Макаллану и пожать тому руку, но Глория дель Розель остановила его, бесцеремонно схватив за рукав.

– Похоже, мы только что помешали нежным семейным объяснениям, мистер Янг, – сказала она напевно и посмотрела на Флоренс, откинув с лица черное кружево. Серебристые глаза сверкнули, словно светились сами по себе. – Здравствуйте, Флоренс. Я рада видеть, что ваши дела идут лучше, чем прежде.

Ронан закрыл дверь.

– Что это значит? – холодно спросил лорд Силбер.

Улыбка мистера Янга стала еще более острой. Почти злодейской. Он, кажется, что-то знал и предвкушал, как будут развиваться события.

– Ничего особенного, лорд Оливер. – Ронан прошел в глубь комнаты и подвинул к центру один из старых стульев. – Глория, это для вас. Господам стоило бы, конечно, встать, но мы спишем это на растерянность.

Глория отдала ему плащ и, сев, замерла с легкой улыбкой на губах.

Флоренс тоже не понимала, что происходит. Она застыла там, где стояла, растерянно сжимая юбку в пальцах.

– Флоренс. – Ронан положил руки ей на плечи, отвел в сторону и заставил сесть в заботливо подвинутое кресло. – Все хорошо.

Флоренс вздрогнула. Это был не вопрос – утверждение и, пожалуй, обещание.

– Да, мистер Макаллан, – сказала она тихо. – Все неплохо.

Если не считать того, что она перестала что-либо понимать.

Ричард Третий куда-то исчез. Наверное, тоже смутился из-за такого количества гостей и предпочел забиться под лестницу.

– Раз мы все наконец на месте, думаю, мистеру Янгу есть что сказать. – Ронан замер за спинкой кресла Флоренс. – Правда, понравится это не всем.

– Я здесь как представитель Ордена. – Максимиллиан Янг снял шляпу и положил ее на каминную полку. – Лорд Силбер и почтенный отец Сэмюэль со мной знакомы и не должны усомниться в моем праве исполнять эту роль, раз уж история приобрела некоторый… налет театральности. Сеньора дель Розель, фрейлина и доверенное лицо принцессы Элизабеты, приглашена в качестве свидетельницы. Лорд Макаллан, – он кивнул хозяину дома, – надеюсь, вы не откажетесь быть вторым свидетелем?

– Почту за честь, – ответил Алек Макаллан, оскалившись.

– В таком случае, господа и… леди, – он посмотрел на Флоренс, наклонив голову, – будем считать, что формальности соблюдены. Лорд Оливер Силбер, скажите, для чего вы здесь?

Дядя, кажется, готов был задохнуться от возмущения. Прежде чем ответить, он схватил воздух ртом и закашлялся. Мистер Янг терпеливо ждал. Он уже не улыбался, снова был серьезным и чуть недовольным.

– Вы задаете странные вопросы, мистер Янг, – сказал лорд Силбер. – Я здесь для того, чтобы вернуть свою племянницу домой.

– Насколько я знаю, ваша племянница – совершеннолетняя особа, к тому же вдова, за которой оставлено некоторое состояние. Не такое, как у вас, лорд Оливер, но достаточное, чтобы жить спокойно в собственном доме у площади Тернера. – Мистер Янг говорил спокойно и четко, хотя Флоренс казалось, что в его словах прячется насмешка.

Дядя поджал губы.

– Когда я видел свою племянницу в последний раз, – сухо сказал он, – ее состояние было таковым, что я хотел оформить попечительство над ней.

– Похвальная забота, лорд Оливер. – Мистер Янг заложил руки за спину и сделал несколько шагов вдоль стены. – Угнетенное состояние после трагического события закономерно, и поддержка близких – то, что помогает излечить душу. Но это не слабоумие, не потеря памяти и не что-то еще, лишающее способности принимать взвешенные, разумные решения. В попечительстве не было бы смысла. Вам отказали бы в этом…

– Вы же знаете, мистер Янг, – начал дядя Оливер осторожно, – что Флоренс была больна. Трагедия, унесшая жизнь ее отца и рассудок матери, оставила отпечаток и на ее душе. А сейчас случилась еще одна трагедия.

– Ее так называемая болезнь, и сеньора дель Розель это подтвердила, тоже не имеет ничего общего со слабоумием, лорд Силбер, – ответил мистер Янг спокойно. – Но хорошо, что вы об этом вспомнили. Насколько я знаю, Флоренс долгие годы принимала лекарство и в конце августа этого года получила новый флакон.

– Это так. – Дядя кивнул.

Сквозь недовольство и отчужденность проступило что-то новое. Он посмотрел на Флоренс – казалось, теплее, чем прежде.

– Изменились обстоятельства ее жизни – и приступы участились.

– Скажите, а эта консультация была с тем же врачом, что назначал ей лекарство раньше? – спросил мистер Янг, будто не знал ответа и без того.

Ему нужно, чтобы дядя сказал это сам! Флоренс только сейчас поняла, что представление, которое она наблюдала из кресла, чувствуя себя зрительницей в театре, было не просто беседой, а чем-то вроде допроса.

– Нет, мистер Янг. Доктор Корнуэлл умер весной. Его преемник, доктор Чайлд, просто повторил предписания.

– Он поменял состав лекарства? Осматривал Флоренс? Беседовал с ней?

Мистер Янг посмотрел на лорда Силбера и сощурился. Тот тоже посмотрел, но уже на отца Сэмюэля, словно ища поддержки или совета. Священник покачал головой.

– Насколько я знаю, нет, мистер Янг, – сказал лорд Силбер. – Он лишь повторил то, что делал доктор Корнуэлл.

Алек Макаллан неодобрительно нахмурился, но Максимилиан Янг сделал ему знак молчать.

– Допустим, вы правда не знаете, лорд Силбер, хотя меня – не как секретаря и представителя Ордена, а просто как человека – очень удивляет, что вы не обратили внимания на то, что именно назначают вашей племяннице, о здоровье которой вы так заботитесь.

Укол достиг цели – дядя Оливер помрачнел, то ли потому, что и правда был виноват, то ли потому, что его упрекнули в несовершенстве, ткнули носом в ошибку и задели его гордость, гордость человека, замужество собственной сестры пережившего как предательство. Только вот когда все случилось, когда Флоренс вдруг стала той, кого боятся, дядя Оливер не просто не помог ей – отвернулся, как отворачивался от ее матери. Ведь она бросала тень на его семью. Неудобная. Неправильная.

Флоренс казалось, что у нее на глазах распутывается сложный узел – такой, в котором одна нить тянет за собой другую, и если дернуть слишком резко, то все станет лишь хуже. И по мере того как этот узел распутывался, в ее голове тоже что-то вставало на место.

– А вот теперь самое интересное! – Мистер Янг развернулся на каблуках.

Последние несколько минут он ходил из стороны в сторону. Флоренс это немного раздражало, дядю Оливера раздражало сильнее, остальные, кажется, не обращали внимания.

– Отец Сэмюэль, ваша очередь отвечать на вопросы.

– Я немного не в вашей юрисдикции, мистер Янг, – спокойно возразил священник.

– Вполне в моей! – Мистер Янг опять улыбнулся – той же тонкой улыбкой, которая играла на его лице в начале беседы. – Я представляю Орден, отец Сэмюэль, это не светский суд. Я могу передать вас суду храмовников, если за вами будет обнаружена вина, но вести следствие и задавать вопросы я, как секретарь Ордена, имею полное право!

Отец Сэмюэль выпрямил спину.

– Я знал Флоренс Голдфинч с детства. С ее восьми лет, мистер Янг, – начал он мягко, как говорил с самой Флоренс на исповеди. – Она всегда была… чувствительной девочкой. Я сожалею о том, что с ней произошло, и, наверное, в этом есть немного моей вины. Я не разглядел за болезнью, за приступами, которые считал следствием пережитой трагедии, беду куда более серьезную.

– И вы предложили лечение в обители Святой Магдалены? – спросил мистер Янг, остановившись.

– Да. – Отец Сэмюэль кивнул. – Приют и лечение. Это безопасное место. И для Флоренс… – Он замялся. – Право слово, не знаю, называть ее сейчас леди Найтингейл или иначе? И для тех, кто ее любит, это тоже было бы хорошее решение. И для тех, кто ее окружает, потому что сестры обители знают, как сдерживать дикую магию.

– Магия не бывает дикой, – вмешалась Глория, и все повернулись к ней. До того сеньора молчала. – Магия бывает неприрученной, отец Сэмюэль, если уж мы говорим метафорами. Она откликается на веление воли, на боль, на угрозу, если человек достаточно чувствителен к тонким материям. Когда леди Флоренс угрожала опасность, когда ее не защищали ни ее дядя, ни вы, ни законный муж, магия пришла ей на помощь и поступила так, как сочла нужным. Вы поэтому хотели запереть ее в уютной тюрьме, которую называете лечебницей для душевнобольных?

Максимиллиан Янг посмотрел на нее.

– Сеньора, – сказал он строго, – ваш комментарий, конечно, разумен и ценен, но не могли бы вы не мешать мне?

Глория улыбнулась ему и поправила перчатки.

– Безусловно, мистер Янг. Обещаю молчать, пока вы не закончите с ними.

Он кивнул.

– Тогда продолжим. Отец Сэмюэль, скажите, обитель существует на пожертвования?

– По большей части да.

– И если к вам попадает богатый пациент, состояние которого принадлежит лично ему, вы имеете право претендовать на эти деньги?

Дядя вздрогнул и растерянно моргнул. Отец Сэмюэль остался спокойным.

– Вы намекаете…

– Я не намекаю. Просто отвечайте. Или не отвечайте – я могу процитировать закон, могу вспомнить практику, поверьте, я достаточно готовился к этому разговору. А еще, – он достал из внутреннего кармана сюртука сложенные вдвое листы бумаги, – у меня есть протокол общения с Бенджамином Силбером и с Дженнифер Сарой Силбер, которые рассказали кое-что интересное…

Дядя Оливер вскочил с места.

– Что с моими детьми? – почти крикнул он.

Ронан, который оказался рядом так быстро, что Флоренс даже удивилась этому, схватил его за плечо.

– Сядьте, лорд Оливер! – приказал он.

Тот не послушался, но замер, перестал рваться вперед.

– С вашими детьми, лорд Оливер, все в порядке, – сказал мистер Янг. – Они поступили по совести и сами пришли в Орден, чтобы рассказать о том, что… – он раскрыл протокол и пробежался по нему глазами, – что отец Сэмюэль попросил Дженнифер Сару Силбер подменить лекарство кузины. Она это сделала.

– Дженни… что сделала? – выдохнул дядя Оливер.

У Флоренс стало сухо и почему-то очень горько во рту, словно она съела ложку лекарственного порошка. Дядя выглядел не просто растерянным – почти убитым.

– Это ужасный поступок, я согласен, – сказал мистер Янг. – И в Августе вас ждет не самый приятный сюрприз и хлопоты. Хотя, если хотите мое мнение не как представителя Ордена, а как человека… это было сделано не со зла, а по глупости. Может быть, это примут во внимание, когда будут…

Дальше случилось сразу много всего.

Дядя Оливер попытался вырваться и ударить отца Сэмюэля.

Ронан схватил его за воротник сюртука, ткань затрещала, но выдержала.

Лорд Макаллан поднялся, поудобнее перехватив трость, и встал так, чтобы священник не смог сбежать. Он свистнул, отдал команду, на которую Ричард Третий не мог не откликнуться, и пес появился у двери, совершенно не похожий на обычного себя, спокойного и добродушного.

Мистер Янг спрятал бумаги в карман и пригладил волосы. Он смотрел на всех так, словно прикидывал, с какой стороны вклиниться в драку, если она случится.

И только Глория оставалась спокойной. Она повернулась к Флоренс и улыбнулась, указав взглядом на ее руку.

– Ваш выход, дорогая, – сказала Глория, прикрыв сверкающие ртутью глаза, как ленивая кошка. – Заставьте их бояться. Им полезно не забывать, что в мире есть силы, которые они не могут взять под контроль.

Она говорила тихо, но Флоренс почему-то услышала все так явственно, будто сеньора дель Розель шепнула эти слова ей на ухо.

Браслет слетел с ее руки, рассыпался пластинками из плотного черного металла. И в этот миг Флоренс почувствовала себя всемогущей.

Теперь она не была одна, не падала и не тонула в изменчивом мире. Кто-то словно взял ее за руку и направил, не дал оступиться, поэтому мир остался прежним, просто Флоренс увидела в нем куда больше, чем раньше.

Она почувствовала ярость, ненависть, холодный расчет, обиду и триумф, настороженное ожидание и ужас, а еще огонь, дерево и металл: много стали, бронзы и серебра за своей спиной. В этом металле звенела сила, страшная, разрушительная, но не злая, эта сила привыкла защищать. И когда Флоренс попросила, сила откликнулась.

– Лорд Макаллан, – откашлялся мистер Янг и посмотрел на Флоренс с чем-то, похожим на уважение. – У вас очень красивая коллекция оружия. Но если мы сейчас ничего не сделаем, боюсь, она может обрушиться на нас.

– Что? – Алек Макаллан обернулся, тоже посмотрел на Флоренс – за спину Флоренс, и на его лице медленно разлился ужас.

Он прошептал что-то, но Флоренс это не услышала, скорее уловила, почувствовала слова молитвы к святой Уиннифреде.

Отец Сэмюэль был бледен, Флоренс чувствовала, как его сердце бьется где-то под ребрами, под плотной тканью священнического одеяния. Она знала, что может заставить это сердце замереть, и это ее ужасало – Флоренс совсем не хотела кого-то убивать! Она не одна здесь, и пусть с отцом Сэмюэлем разбирается кто-то другой. Тот, кто знает, как именно с ним разобраться.

Флоренс вздохнула, как ее учили, и постаралась успокоиться.

– Милая! – Глория, оказавшаяся рядом, взяла ее за руку ласково и осторожно. – Милая, достаточно. Пожалуйста, положи на место то, что взяла.

За спиной Флоренс раздался грохот, а потом она потеряла сознание.

Приходить в себя было тяжело. Флоренс казалось, что она заснула после лихорадки и проспала больше суток, из-за чего разболелось голова, а тело отвыкло двигаться.

У ее ног лежало что-то теплое и живое. Флоренс чуть не вскрикнула, а потом поняла – это всего лишь Ричард Третий. Наверное, она уснула у камина: его оранжевые отблески она увидела, стоило приоткрыть глаза.

В нос ударил резкий запах спиртного. Виски. Флоренс чихнула и дернулась, пытаясь отодвинуться подальше.

– Очнулась, – сказал лорд Макаллан. – И кажется, вполне в сознании. Флоренс, вы слышите меня? – Она кивнула, а он провел рукой у нее перед лицом. – Сколько пальцев?

– Три, лорд Алек.

Язык шевелился с трудом. Мир кружился – не как во время приступа, иначе. Казалось, разум Флоренс медленно, кусочек за кусочком, собирал его в целое. Вот камин. Вот серьезный и сосредоточенный Ронан, на лице которого так много тревоги, что это почему-то греет душу. Вот его отец, тоже волнуется, но скрывает это за добродушной грубостью, с которой пытается шутить. Вот дядя – злой и бледный, с блестящими глазами и совершенно незнакомым выражением лица, потерянный и жалкий, а рядом с ним пустое кресло.

Память возвращалась.

Флоренс резко села, отчего голова отозвалась болью. Сеньора дель Розель мягко сжала ее плечо.

– Не стоит волноваться, дитя, – сказала она, и почему-то Флоренс не смогла не послушаться, как тогда, в их первую встречу. – Все хорошо. По крайней мере, для вас и ваших союзников.

Что-то звякнуло.

Флоренс обернулась: за ее креслом на полу лежали мечи, ножи, шпаги, кинжалы – в общем, все то, что еще недавно украшало стену каминного зала Макалланов. Лорд Алек подошел и поднял фамильный клеймор – легко, будто тот весил не больше столового ножа.

– Здешний воздух и правда неплохо влияет на вас, маленькая мисс, – с насмешкой сказал он.

Флоренс перевела взгляд на остальных. Дядя не смотрел в ее сторону, словно боялся или не хотел видеть, потому что это причиняло ему боль.

– А где…

– Священник? – спросил Ронан. – В личных покоях. Темница Лаггана давно не использовалась, но мы постарались устроить его со всем возможным уютом. Мистер Янг заберет его завтра утром и поможет добраться до Августы без приключений. Как и вашему дяде.

Флоренс снова посмотрела на дядю Оливера и наконец поймала его взгляд. Сила в ней притихла, но все еще была рядом, поэтому Флоренс знала: дяде и правда больно. И стыдно. Может быть, Флоренс из прошлого почувствовала бы укол вины за это, но сегодняшняя Флоренс подумала, что не хочет с этим разбираться. Не сейчас.

– У меня болит голова, – сказала она Глории.

Та положила руку ей на лоб. Кружево перчатки чуть кололось.

– Это бывает, милая, – ответила сеньора дель Розель. – Тебе стоит пойти поспать, пока лорд Макаллан немного побеседует с твоим дядей. О воспитании. Думаю, им есть что обсудить.

Флоренс оперлась на ее руку и осторожно встала. Мир был еще зыбким, а ноги слабыми. Ричард поднялся вместе с ней и пошел за ними прочь из зала.

– Я не знаю, как вы все, – сказал мистер Янг, Флоренс успела это услышать, – но я страшно голоден. Мы ехали сначала на поезде, а потом Ронан встретил нас в Грин-Лоу, и эти часы в карете были совершенно ужасны.

Он сейчас был другим, не таким, как Флоренс его запомнила, более непосредственным, что ли?

– Что поделать, – отозвался Алек Макаллан. – Зато здесь тихо. И живописно, но сейчас, увы, этого не оценить.

Эпилог

Род Макалланов был очень древним и очень многочисленным. Их семейное древо ушло корнями глубоко в землю Эйдина и дало ростки даже там, куда не доставала тень от его кроны.

В Грей-Стоуне, городе, который многие сотни лет был столицей этой страны, к примеру, жила кузина Алека Макаллана. Она выходила замуж трижды, и каждый раз не без приключений. Сейчас Элоизе Пак было почти полвека, она курила трубку и воспитывала пятерых внуков, троих сыновей и двух невесток. В общем, наслаждалась жизнью.

На просьбу принять у себя Флоренс Элоиза Пак ответила пространным письмом, в котором упрекала Алека Макаллана в братской нечуткости, горячо расспрашивала о его здоровье, ругала бродягу Кеннета и удивлялась тому, как Ронана угораздило вляпаться в такие дела. Конечно, она была согласна, если девица разумна и сама того желает. Она обещала присматривать за Флоренс, чтобы та действительно училась, а не бегала по танцам и чаепитиям, а еще грозилась приехать в Лагган, когда старший внук подрастет достаточно, чтобы бегать по тропинкам, а не ползать за бабушкой.

– Мне дорого это обойдется. – Лорд Макаллан смеялся, пока читал письмо. – Но что поделать.

Прежде чем уехать в Грей-Стоун, Флоренс пришлось закончить дела в Августе. Это было неприятно, но это требовало ее присутствия. Ее подписей на документах. Ее руки, на которую снова надели браслет, но уже один и в этот раз с застежкой, которую можно было расстегнуть и без разрешения Ордена, ведь сеньора дель Розель лично поручилась, что Флоренс научится контролировать силу, и подтвердила, что в этом есть прогресс. Это требовало встреч и разговоров с теми, с кем Флоренс никогда-никогда в жизни больше не хотела бы встречаться и говорить.

Она пообщалась только с дядей, и это было сложно для них обоих. Флоренс искала в себе силы если не простить лорда Силбера, то увидеть его слабым и одиноким, неидеальным человеком, застрявшим в своей гордыне, как заяц в силках. Так сказал о нем лорд Макаллан и так, наверное, было на самом деле. Но даже воспоминания об этом разговоре ранили Флоренс, и она пока не позволяла себе думать о дяде.

Хотя пообещала лорду Макаллану, что не даст своему сердцу окаменеть. Тот посмеялся и сказал, что не сомневается в ней.

Ронан и кузен Бенджи постоянно были рядом и еще Розалин, которую удалось уговорить перейти от лорда Силбера к новой хозяйке. Без них Флоренс, наверное, сломалась бы. Вышитый чертополох она постоянно носила в кармане, напоминая себе о грубых стеблях и острых шипах и о том, что чертополох растет там, где нежным садовым цветам не выжить. Значит, и Флоренс может цепляться за жизнь и тянуться к солнцу, несмотря ни на что!

К тому моменту, как все закончилось и прошлое превратилось в ворох воспоминаний, бумаг и цифр на банковском счету, наступила весна. Небо было ясным, в парках пробивались первоцветы, по городу ползли новые слухи – уже о ком-то другом.

Флоренс спустилась по лестнице в холл дома у площади Тернера – в последний раз, потому что мистер Макаллан должен был продать его и уже даже нашел покупателя. Деньги, которые она с этого получит, Флоренс попросила разделить между обителью Святой Гертруды, где лечилась ее мать, и движением мисс Лилиан. У нее и так было достаточно средств, чтобы прожить долгую спокойную жизнь.

За окнами стоял яркий солнечный день.

На голых ветках деревьев набухли первые почки.

Розалин открыла окна в одной из комнат – теперь в доме было очень свежо, пахло льдом, ветром и влажной землей. Флоренс даже пожалела, что не останется в Августе и не увидит, как город медленно оживает и расцветает. Впрочем, кто знал, что ждет ее в Грей-Стоуне? Говорят, он тоже красив весной!

Ронан стоял в холле, рядом с вещами Флоренс – в этот раз их стало больше. Он был в дорожном костюме, но с брошью-чертополохом на лацкане, гладко выбрит и строг. Флоренс улыбнулась. За почти полгода жизни рядом она успела привыкнуть к мистеру Макаллану, и сейчас в сердце тянуло чем-то сладко-горьким, как весенний ветер.

– Флоренс. – Он снял шляпу и пригладил густые темные волосы.

За все это время он ни разу не оговорился и не напомнил ей, что их связывает чуть больше, чем это странное покровительство.

– Как настроение?

– Чудесное. – Улыбка Флоренс стала шире, но в носу почему-то защипало. – Я готова, но, если вы не против, хотела бы немного посидеть, прежде чем мы уедем отсюда.

Он вытащил часы из кармана и открыл их:

– Полдень, почти ровно. Четверть часа у нас есть, но больше я бы не рискнул.

Флоренс прошла в комнату с открытыми окнами – они выходили в крошечный, в десяток шагов по диагонали, внутренний сад, пустой, с единственным кустом шиповника посередине.

– Не жалко вам продавать этот дом? – спросил Ронан, оглядываясь.

Флоренс пожала плечами.

– Он напоминает совсем не о том, что мне хотелось бы сохранить, мистер Макаллан, – ответила она. – Так что я не жалею. Пусть те, кто поселится здесь после меня, сделают его лучше.

Ронан улыбнулся и покачал головой.

Флоренс высунулась в окно, привстав на цыпочках, и посмотрела вверх. Небо было синим, с легкой, почти прозрачной вуалью облаков где-то очень высоко. Весенний холод обжигал щеки и нос.

– А есть ли то, что вам хотелось бы сохранить? – вдруг спросил Ронан где-то за ее спиной.

Голос у него дрогнул. Прежняя Флоренс, пожалуй, не заметила бы этого или посчитала бы чем-то, что не связано с ней.

– Без сомнения, мистер Макаллан, есть вещи, которые мне очень хочется сохранить, – сказала она, не торопясь оборачиваться. – К примеру, ту команду для Ричарда Третьего, которой вы меня научили. Кажется, вы замялись и покраснели, когда я уточнила, как это переводится, и сказали, что это приказ откусить что-нибудь ненужное плохому человеку. Но знаете, – она обернулась, – я потом нашла перевод.

Сейчас Ронан действительно покраснел. Флоренс тоже – и опустила взгляд. Паркет, который недавно вычистили и натерли каким-то специальным воском, тускло блестел. Между носками ботиночек Флоренс – тонкая кожа, крошечные каблуки, приподнимающие ее на несколько дюймов, – и строгими туфлями Ронана было какое-то неприлично крошечное расстояние. Один шажок, полшага – совсем чуть-чуть!

– Я хочу попросить вас кое о чем, Ронан, – сказала Флоренс, не поднимая взгляда.

Она обхватила себя руками, не зная, куда их деть.

– Да, Флоренс? – Его голос звучал глухо.

– Если это можно… – начала Флоренс и запнулась. Пришлось поднять взгляд и посмотреть Ронану в лицо.

Он слушал ее очень внимательно и будто бы тоже чего-то боялся.

– Если это не доставляет вам проблем, я бы хотела не расторгать наш брак. Хотя бы еще какое-то время, – сказала она и замерла.

Было очень страшно.

Ронан ответил не сразу, словно сказанное нужно было разложить в уме по полочкам и смыслам и что-то решить. Сначала он медленно улыбнулся – светло, как человек, услышавший радостную новость, в которую не сразу поверишь.

– Вы просите об этом, Флоренс, потому что вам так спокойнее? – спросил он осторожно. – Или по какой-то другой причине?

Флоренс и правда было спокойнее рядом с ним, да и вообще рядом со всем, что с ним связано. Но заданный вопрос требовал другого ответа.

– Второе, – сказала Флоренс.

В книгах обычно писали что-то вроде «сердце ее упало и разбилось на осколки», и сейчас Флоренс поняла, что книги не врали. Не преувеличивали. Это правда ощущалось так – словно падение, нет, полет над бездной.

Ронан посмотрел на нее – казалось, глаза его на миг потемнели.

– В таком случае, Флоренс, пожалуй, я соглашусь, – сказал он совсем тихим голосом. – И мне не доставит это никаких проблем, только радость.

Часы в холле пробили четверть первого. Флоренс вздрогнула – этот звук, совершенно лишний и несвоевременный, вернул ее в настоящее.

Она сделала шаг вперед, к Ронану, и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала его в щеку.

Благодарности

Список благодарностей был скупым и коротким, будто бы его успели наметить, но оставили на столе, чтобы довести до ума когда-нибудь потом. Составлен он, очевидно, в хронологическом порядке.

Чату авторов ромфанта – за идею, которая в итоге стала совсем не тем, на что я рассчитывала.

Тасе и Птице – за прекрасную прогулку по лесам и возможность проговорить вслух и уложить в сюжет все идеи. Отдельно – большому псу Ричарду, который в итоге попал в книгу:)

Соне Ролдугиной, Ирине Котовой и Элизе – за невероятную поддержку в процессе, обратную связь и эмоции.

Хайм, Аннетт и Сварт – за картинки! И другой Соне – за картинки, которые вошли в книжку!

Марсель – за безумства и шутки про отравленных мужей.

Ульяне и Сове – за нежные покусывания, когда я унывала.

Моей семье – за возможность сосредоточиться на любимом деле.

Миндальным круассанам и том-яму за то, что я смогла выдержать марафон, а еще центральной библиотеке имени М. Ю. Лермонтова за уютные залы, тишину и бесплатный вайфай.

Кате Звонцовой – за потрясающую редактуру и за то, что смогла указать мне на мои сильные стороны. Помогать кому-то верить в себя – это суперсила.

Анне Неплюевой – за то, что поверила в проект и взяла его. Дарине Андреяновой – за бережное ответредство (мне правда сложно отпускать контроль).

И конечно, читателям, которые дошли до этих строк. Надеюсь, вам понравилось. Спасибо, что прочитали!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Екатерина Гришина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрация обложки Rezoeline

Иллюстрации в блоке и на форзацах sontiypontiy

Корректоры Дарья Ращупкина, Анна Быкова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Мария Покусаева
Черная невеста

I. Маргаритки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

II. Розы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

III. Аконит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

IV. Чертополох

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог

Благодарности

Над книгой работали