Парини Шрофф

Королевы бандитов

Артуру, моему штурману, позывной Невада-1-2-1-Папа-Папа

Parini Shroff

THE BANDIT QUEENS

Серия «Когда женщины убивают»

Печатается с разрешения литературного агентства Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Перевод с английского Ольги Павловской

© 2023 by Parini Shroff

© Павловская О., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1

Женщины злились и судачили. Кредитный инспектор должен был подъехать через пару часов, а им все еще не хватало двухсот рупий. Точнее, не хватало Фарах и ее двухсот рупий. Остальные четыре участницы одной из нескольких деревенских групп программы коллективного кредитования уже собрались, как всегда по вторникам, перед общим сходом, чтобы потом вскладчину выплатить проценты.

– Где же она? – поинтересовалась Гита.

Ей никто не ответил. Вместо этого женщины продолжили перемывать косточки Фарах, которая, на взгляд Гиты, в банных процедурах не сильно-то и нуждалась. Тон всему разговору задавала Салони – способность этой женщины источать яд могла сравниться лишь с ее же склонностью к обжорству.

– И ведь не в первый раз, заметьте, – сказала Прия.

– Можешь не сомневаться, и не в последний, – заверила Салони.

Когда же Прити заявила, что она своими глазами видела, как Фарах вроде бы покупала гашиш, Гита сочла своим долгом снова попытаться вернуть коллег к прозе жизни.

– Варунбхай[1] будет недоволен, – подала она голос.

– Ну ясно, теперь мы знаем, куда улетают денежки Фарах, – проигнорировала ее Прия.

– Скорее уж не туда, а к одному набожному мусульманину, всем вам известному, – фыркнула Салони, взмахнув рукой с изяществом, доступным при ее габаритах.

В последнее время она пыталась позиционировать свои пышные телеса как символ высокого общественного статуса, да и с ее сверхъественной способностью к буллингу они тоже неплохо сочетались. Но Гита знала Салони и все ее семейство с самых ранних лет – с тех пор, как та верховодила еще на детской площадке, а не в группе заемщиц, – и потому могла с уверенностью обосновать ее нынешний избыточный вес генетикой, подстроившей Салони подлянку после тридцати, а вовсе не обретенным ею богатством и влиянием. По иронии судьбы, Салони первые девятнадцать лет жизни постоянно голодала, была тоненькой, как иголочка, и, как иголочка, умела больно кольнуть уже тогда. Потом она вышла замуж, превратилась в роскошную красавицу, после первых родов ухитрилась вернуть себе стройную фигуру, а вот после вторых ей это уже не удалось.

Гита слушала пересуды и с исследовательским интересом наблюдала, как женщины упражняются в злословии. Должно быть, точно так же они шептались и у нее, у Гиты, за спиной, после того как пропал Рамеш, называли ее «падшей женщиной, смешанной с грязью», замолкали, когда она приближалась, да изображали сочувствующие улыбки, искренние, как обещания политиков. Но сегодня, спустя пять лет после исчезновения мужа, она чувствовала себя уже не парией, а частью коллектива, и всё благодаря отсутствию Фарах. Честь эта, впрочем, была сомнительная.

Гита машинально коснулась мочки уха. Раньше, когда еще носила украшения, она часто так делала, проверяя, на месте ли сережки. Ощутимый, но приятный укол «гвоздика» в подушечку большого пальца очень успокаивал. И привычка эта сохранилась у Гиты даже после того, как из ее жизни ушел Рамеш и она перестала надевать какие бы то ни было побрякушки – кольцо для ноздри, браслеты, серьги.

В конце концов она устала слушать сплетни и прервала измышления женщин о предательстве Фарах:

– Если каждая из нас добавит еще по пятьдесят рупий, мы наберем для Варунбхая нужную сумму.

На этот раз ей удалось привлечь их внимание. В комнате сделалось тихо. Гита даже снова услышала слабое гудение своего вентилятора под потолком. Крутящиеся лопасти сливались в полупрозрачный диск и покачивались, как маленький хулахуп. Эта штуковина выполняла чисто декоративную функцию – неумолимый зной не собирался из-за нее отступать. Вентилятор висел на толстой веревке, которую Рамеш приладил к нему еще в их старом доме. Это было в самом начале их семейной жизни, поэтому, когда муж неуклюже взгромоздился на стремянку, Гите еще можно было смеяться, и он даже сам хохотал вместе с ней. Приступы ярости у Рамеша начались лишь на втором году брака, после смерти родителей Гиты. Когда ей пришлось переехать в этот дом, поменьше, она уже самостоятельно лазила под потолок привязывать веревку.

Ящерка стремительно пересекла стену по диагонали и шмыгнула под притолоку. Мать говорила Гите, что ящериц бояться не надо – они, мол, приносят удачу. Сейчас ей ужасно хотелось, чтобы эта рептилия шлепнулась из темноты на темечко кому-нибудь из женщин, – предпочтительно Салони, которая панически боялась любой живности, за исключением почему-то пауков. Двух других заемщиц, сестер Прию и Прити, нельзя было назвать ни злыми, ни добрыми, но они всегда слушались командиршу Салони. В каком-то смысле Гита им сочувствовала, потому что и сама когда-то беспрекословно подчинялась ее воле.

– Ни в коем случае, – заявила Салони в ответ на предложение Гиты. – Это проблема Фарах.

Гита прошлась мечтательным взглядом по темной стене в ожидании чемпионского броска ящерицы. Но ничего не произошло.

– Нет, наша, – возразила она. – Если мы не выполним обязательства по договору, Варунбхай не даст нам еще один кредит на следующий год.

Женщины помрачнели – все знали, что власти выдают в деревнях только групповые кредиты, на индивидуальные можно не рассчитывать. И началось: базарные бабы тотчас превратились в мучениц и давай жаловаться друг дружке, состязаясь за первенство в том, кто тут самая бедная и несчастная.

– Мне детям надо учебники покупать, а книги всё дорожают и дорожают, – скривила губы Салони. – Но быть матерью – бесценный дар.

– А мы только что еще одну буйволицу купили. Дети у меня молоко хлещут как не в себя. Я им говорю: если пить захотелось, пейте воду! – Прити закашлялась. – Но ребятишки – это ж такая радость.

– У меня сын ухо застудил, к врачу его везти надо. Кричит как ненормальный целыми днями! – Прия вздохнула и поспешила добавить: – Но сыновьями нас благословляют боги.

– Счастье материнства, – подытожили они хором, – величайшее благо!

Прити и Прия, близнецы, некогда были неотличимы друг от друга, а сейчас на лице и шее Прити алым блеском отливали шрамы от ожогов, когда она энергично кивала в знак согласия с вышесказанным.

– А ты чего притихла, Гитабен[2]? – осведомилась Салони. Короткие рукава чоли – блузки, надетой под сари, – туго натянулись на ее широких пухлых плечах, а дальше плечи переходили вдруг в изящные локти и тонкие предплечья, оставшиеся такими же, как в юности. Казалось, эти части рук принадлежат двум разным женщинам.

– Мне счастье материнства незнакомо, – произнесла Гита, когда смолкли все охи и вздохи. Голос ее был спокоен, но улыбка мрачна и беспощадна. – Зато я знаю, что такое счастье хорошо выспаться и потратить деньги на себя.

Никто не засмеялся. Женщины устремляли взгляды куда угодно – в потолок, на вентилятор, на дверь, друг на друга, но только не на нее. Гита давно поняла одну вещь: человеку нужно иногда смотреть кому-то в глаза, чтобы не чувствовать себя невидимкой. Она уже начала привыкать к тому, что люди рядом с ней испытывают дискомфорт – никто не любит напоминаний о том, что ему задаром достались блага, отнятые у другого судьбой. При этом ощущение горечи от того, что Рамеш украл у нее все без остатка, бросив вот так, в одиночестве, Гиту больше не посещало. Порой ей хотелось сказать женщинам: цепляйтесь и дальше за своих мужей-кровососов, я не испытываю ни капли зависти к вам, не мечтаю о вашей доле, не претендую ничуть на вашу жалкую занюханную жизнь. Да, у нее больше не было друзей, зато была свобода.

Еще одна ящерка шмыгнула по стене. Гита, конечно, ценила удачу не меньше, чем кто-либо, но две ящерицы для нее были перебором. Еще вспомнились приметы про старого друга: увидеть, как две ящерицы спариваются, – к неожиданной встрече с ним, а как они дерутся – к вашей ссоре.

– Я заплачу́, – сказала Гита, протягивая руку к стоявшей в углу садовой метле. – У меня нет детей, нет мужа и нет буйволицы. – Она потыкала жесткими прутьями метлы-джхаду в темный угол потолка, упустила ящериц и дважды от души шарахнула по стене.

Кто-то задушенно ахнул. Прия нырнула за широкую спину Салони, как будто Гита представляла угрозу. Собственно, многие про Гиту именно так и думали. Ее считали чурел – злобным духом из тех, что, по преданиям, пожирают детей и делают женщин бесплодными, а мужчин – бессильными. Чтобы разгуливать в нашем мире в виде чурел, Гите, по тем же преданиям, сначала следовало бы умереть, но эта логическая нестыковка деревенских сплетников не смущала.

Салони тыльной стороной ладони вытерла пот над верхней губой, но там тотчас снова заблестели капельки. Она смерила Гиту взглядом, и та сразу вспомнила ее в четырнадцать лет – как эта владычица двора стояла, тоненькая, надменная, прислонившись бедром к велику, в окружении своей свиты, а мальчишки вздыхали.

Одна ящерица в конце концов отвалилась с потолка, пролетев, к сожалению, мимо презрительного лица Салони, и закружилась на полу, оглушенная. Гита метлой отогнала ее к открытой двери на улицу.

– Что ж, – сказала Салони. – Значит, договорились: Гита возместит недостающее, а с Фарах сама потом разберется. Все правильно. – В ее интонации не было и намека на вопрос.

Одобрение было выражено властно и бесповоротно, так что остальные даже не пикнули в знак протеста. Социальный вес Салони не уступал весу физическому. Ее свекор возглавлял панчаят – деревенский совет. Пять лет назад, когда правительство потребовало соблюдать квоты и одно из пяти мест в совете предоставить женщине, выбор очевидным образом пал на Салони. И еженедельные встречи их отдельно взятой группы перед общим собранием всех деревенских заемщиц тоже проходили обычно у нее, но на этой неделе женщины решили прийти в пустой дом Гиты, не потрудившись объяснить ей причину.

Близняшки поглядывали на Гиту с опаской, словно видели перед собой грозную богиню Кали, у которой вместо метлы в руках острый серп. Гита догадывалась, что в тот момент они думали о Рамеше, о том, что она могла с ним сделать. И ощущение причастности к коллективу вдруг куда-то испарилось – теперь женщины избегали смотреть ей в лицо и старались не коснуться ее руки, когда отдавали деньги на пути к выходу. Одна только Салони удостоила ее взглядом, и хотя Гита отчетливо увидела в ее глазах привычную насмешку, это все-таки было какое-никакое признание, какой-никакой ответ – пусть и не слишком вежливый, но положительный – на вопрос о присутствии Гиты в этом мире, в этой деревне и в этом сообществе.

Когда все трое покинули ее дом, Гита захлопнула за ними дверь.

– Не стоит благодарности, – пробормотала она себе под нос, обращаясь неведомо к кому в ответ на неизреченное «спасибо».

* * *

Фарах явилась к ней тем же вечером, подавленная и робеющая, с восковой тыквой в качестве подношения. Левый глаз у нее был багровым и заплывшим – тоненький пестик на фоне пурпурного цветка, – нижняя губа разбита. Гита мысленно приказала себе не таращиться на фингал, когда Фарах протянула ей продолговатый зеленый овощ.

– Это еще зачем?

Фарах покачивала тыквой в воздухе, пока Гита ее не взяла.

– Все же знают – нельзя в чужой дом стучаться с пустыми руками. Ко мне заходила Салонибен. Сказала, ты покрыла мой долг. Спасибо тебе. Еще она сказала, что я должна обсудить с тобой процентную ставку, потому что…

– Салони – та еще сука! – отрезала Гита, и Фарах невольно моргнула от крепкого словца. – У меня только один вопрос, – продолжила Гита, прислонившись плечом к дверному косяку и уперев длинную тыкву одним концом в ладонь, как дубинку. Приглашать визитершу в дом она, судя по всему, не собиралась.

Фарах нервно переступила с ноги на ногу:

– Я расплачу́сь с тобой, как только…

– Навратри[3] закончились, а значит, как я могу догадаться, у тебя недавно было много заказов на новые платья, – перебила Гита.

Фарах кивнула.

– Мне кажется, мы обе знаем, кто так разукрасил твое лицо.

– Этого я от тебя не слышала, Гитабен! – Фарах обхватила себя за локти и попятилась.

– Что ты будешь делать, если муж опять отберет у тебя деньги? – задала обещанный вопрос Гита.

Фарах закрыла глаза:

– Не знаю.

– На что он потратил твой заработок?

– Отнес Карембхаю.

Гита знала Карема, так же, как и ее муж, Рамеш. Карем продавал в своем магазинчике бижутерию, оставшуюся после смерти жены и на редкость безобразную. Прибыли этот бизнес не приносил, зато подпольная торговля алкоголем[4] позволяла ему прокормить целую ораву детей.

– Если другие женщины расскажут про твою беду своим мужьям, возможно, те сумеют как-то повлиять на твоего.

– Нет! – Широкие брови Фарах взметнулись вверх, а здоровый глаз округлился от ужаса так, что теперь заплывший казался еще меньше.

Зрелище было такое неприятное, что Гита предпочла смотреть куда-то в область ее ключиц.

– Нет, пожалуйста, не надо, не рассказывай никому! – взмолилась Фарах. – Самир будет в бешенстве. И потом, вряд ли тебе удастся договориться с другими женщинами – меня здесь не любят.

Это стало для Гиты новостью – она считала себя единственным аутсайдером в группе заемщиц и удивилась словам Фарах.

– Тогда, может, спрячешь свои деньги где-нибудь подальше от дома и солжешь мужу? – вздохнула Гита.

– Я уже подумала об этом на прошлой неделе, когда муж отобрал у меня первую часть заработка. – Фарах сглотнула, и Гита невольно проследила, как у нее на шее дернулся под кожей хрящик. Фарах указала на свою разбитую губу: – Но он нашел, где я спрятала новую выручку. – Она шагнула вперед. – Можно мне войти?

– Зачем? – спросила Гита, машинально отступив в сторону, чтобы ее пропустить.

Фарах наклонилась снять сандалии, и тонкая ткань блузки-чоли натянулась на острых лопатках, будто под ней шевельнулись нарождавшиеся крылышки.

Гита не предложила ей присесть, не подала стакан воды. Гостей по традиции следовало принимать как богов, но Фарах не была гостьей, да к тому же Гита хоть и посещала храм трижды в год, не была такой набожной, как ее мать.

Две женщины стояли босые друг напротив друга посреди единственной комнаты в домишке Гиты. Фарах подступила ближе, и Гита испуганно сделала шаг назад. Ей не нравилась эта бесцеремонность, как будто Фарах самочинно назначила ее себе в наперсницы. Подругами они никогда не были – Гита покрыла долг Фарах не по доброте душевной, а по необходимости, и вот теперь Фарах добивалась ее внимания с упорством брошенной собаки.

Гите вдруг захотелось сказать ей: имей гордость, хоть капельку достоинства, соберись, таких людей, как твой муж, обкрадывающих своих близких, пруд пруди. Это при том, что Гита всегда старалась не только не вмешиваться в чужие дела, но и не раздавать советы. Совет предполагал некую заботу о человеке, а ее девизом было безразличие.

Но тут Фарах заявила:

– Ты ведь должна помнить, как это тяжело. Рамешбхай тоже все время ходил к Карему раньше, пока…

И желание как-то утешить эту женщину у Гиты пропало напрочь. Фарах осеклась, не договорив, – видимо, запоздало проснулось чувство такта, однако главное уже прозвучало и умолкать было поздно. Разнообразные варианты окончания этой фразы словно закружились по комнате, как оборванные хвостики ящериц, заметались эхом слухи, которыми полнилась деревня, с тех пор как Рамеш пропал: «…пока она не подсыпала ему в еду толченое стекло», «…пока она не выпила из него всю кровь», «…пока она не порубила его тело на куски и не скормила собакам…».

– Да, – наконец вымолвила Гита. – Раньше.

Фарах пора было убираться восвояси, Гите не терпелось захлопнуть за ней дверь, чтобы больше не видеть заплывшего глаза – этого живого упрека – и ее нахальных попыток завязать панибратские отношения. Но Фарах не сдавалась:

– Мне нужна твоя помощь. Одна услуга.

Просьба была настолько дерзкая, что Гита не просто удивилась, а почувствовала что-то вроде завистливого уважения к нахалке.

– В смысле – еще одна услуга? – уточнила она. – У меня больше нет для тебя денег.

– Нет-нет, я не об этом. Мне кажется, я знаю, как отделаться от Самира.

– Вот и славно, – кивнула Гита. – Отделайся. Тогда сможешь вернуть мне долг. – Она начала теснить незваную гостью к двери, как ящерицу нынче днем, разве что не прошлась метлой по босым растрескавшимся пяткам Фарах.

– Нет, погоди. – Фарах проскользнула еще дальше в комнату, и Гита лишь вздохнула. – Ты ведь отделалась от Рамеша. Он напивался и бил тебя, я же знаю. Я видела! Все видели.

– Все видели, – повторила Гита. – И никто ничем не помог.

Фарах поникла головой и будто бы снова оробела:

– Это же были дела семейные…

Гита кивнула:

– Вот и у тебя дела семейные. Всего хорошего, Фарахбен. – Добавлять к имени собеседницы почтительный суффикс «-бен» – «сестра» – от нее вовсе не требовалось, потому что она была старше Фарах. Но таким образом Гита создавала между ней и собой своего рода дистанцию и от этого чувствовала себя комфортнее. Она уже потянулась к дверной ручке.

– Научи меня! – выпалила Фарах; ее здоровый глаз лихорадочно блестел – Гита никогда раньше не видела ее в таком нервном возбуждении. – Я тоже хочу отделаться от мужа. Мне просто нужно знать, как ты отделалась от своего, как тебе удалось все сделать по-тихому!

– То есть под словом «отделаться» ты имеешь в виду…

– Убить его! – докончила за нее Фарах, и это было слишком пылко и громко, к тому же она сопроводила свое заявление шлепком одной ладони по другой, прозвучавшим неприятно смачно. – Грохнуть. Избавиться навсегда. Прикончить, как собаку. – Она прищелкнула языком, одновременно чиркнув себя по шее большим пальцем.

Гита уставилась на нее во все глаза:

– Ты, часом, по дороге сама-то не закупилась у Карема?

– Разумеется, нет! – На лице Фарах отразилась такая обида, будто сама мысль об этом нравственном преступлении была ей отвратительна. Она тяжело и часто дышала, почти задыхалась.

– Успокойся, – велела Гита.

Фарах кивнула, замахав на разгоряченное лицо ладонями, будто двумя веерами, и быстро забормотала на выдохе:

– Кабадди, кабадди, кабадди…

– Ты что несешь? – опешила Гита.

Дыхание Фарах потихоньку выровнялось.

– Мне это помогает глубже дышать. Ну, знаешь, как в игре[5]. – Она пожала плечами. – Когда я нервничаю или сильно чего-то боюсь, меня это успокаивает. Как будто мантру читаю.

– Твоя мантра – «кабадди»?!

– Ну да, понимаю, звучит странновато…

– Нет, странновато ты вела себя до сих пор, а это уже дико странно! – Гита тоже сделала глубокий вдох. Разговор, который должен был уложиться в две фразы («Спасибо, Гитабен». – «Не за что, Фарах»), превратился в какое-то сумасшествие. И если она позволила собеседнице зайти так далеко, что та уже контроль над собой теряет, неужели виной всему ее, Гиты, неутоленная жажда общения? Так изголодалась по компании, что теперь потворствует Фарах в ее безумии?.. Гита поправила выбившиеся из прически пряди волос и продолжила очень спокойно: – Ты сама не понимаешь, что говоришь, Фарах. Не мни себя Королевой бандитов, ты не она, чтобы убивать мужчин направо и налево. Иди домой и постарайся думать о чем-нибудь другом.

– Я думаю только об этом! – Фарах сжала кулаки – большие пальцы нырнули в них, как головы двух черепах в панцири. Она была похожа на избалованного ребенка, готового удариться в истерику из-за того, что любящие родители отправляют его в свою комнату. – Если не избавлюсь от Самира, я все потеряю – и кредиты, и свой бизнес. Йа’Аллах![6] Или закончу, как бедняжка Руни. – Фарах поежилась. Даже Гита невольно сглотнула при упоминании о несчастной женщине, которая когда-то была участницей их группы заемщиц.

– Он же отец твоих детей, – напомнила Гита. – Подумай, каково им будет…

– Я хочу сделать это именно ради них! Ты не знаешь, на что он способен. Он… – Фарах сделала долгий вдох и выдох. – Если бы дело было только во мне, я бы как-нибудь перетерпела. Но я не могу быть в нескольких местах одновременно, а детей у меня трое, и иногда я… – Она часто заморгала. – Нет, ты не подумай, я не жалуюсь.

– Конечно, я так не думаю.

– Нет, правда, я жутко благодарна за…

– За счастье материнства, – докончила за нее Гита.

Фарах закрыла глаза, словно принимала благословение:

– Такая драгоценная награда – быть матерью. Но поверь, Гитабен, без Самира всем станет лучше – и мне, и детям. И нашей группе заемщиц. Прошу тебя! – сложила она ладони в молитвенном жесте. – Помоги мне снять кольцо из носа!

Это выражение Гита не слышала много лет, но сразу поняла, что имеет в виду Фарах: «Помоги мне стать вдовой». Она скрестила руки на груди:

– Двое исчезнувших мужчин в одной деревне – такое точно не пройдет незамеченным. Что ты скажешь полиции?

Фарах аж подскочила на месте, преисполненная надежды и кипучего энтузиазма:

– Пусть найдут труп, все будет выглядеть как несчастный случай! К тому же Рамеш-то давно пропал, лет пять уже прошло, да?

– Несчастный случай? У тебя мозги есть? Самир что, споткнется и пару раз упадет на кухонный нож? Или застрелится из пистолета, которого у него нет?

– Так, окей, я не все детали продумала, для того ты мне и нужна! Мы сделаем в точности как ты пять лет назад, только выдадим результат за несчастный случай.

– Мы? – Гита попятилась, выставив руки ладонями вперед. – Я тут вообще ни при чем.

– Еще как при чем. – Побитое лицо Фарах вдруг сделалось странно спокойным, плечи расслабились, голос стал тише. Отчего-то в ней проявилось чувство собственного достоинства, и даже спина гордо распрямилась – Фарах как будто стала выше ростом.

Гита оторопела от такого внезапного преображения.

– Остальные заемщицы уже ждут, что ты и дальше будешь покрывать мои долги, если Самир продолжит отбирать у меня деньги. Подумай об этом хорошенько. Ты в группе единственная, кому не надо заботиться о семье. А если нам перестанут выдавать кредиты, ты станешь единственной, о ком семья не сможет позаботиться. – Фарах опять подступила ближе. – Так что именно «мы», Гитабен.

Ее логика была безупречна – она сказала чистую правду. Но эта смелая демонстрация ума вызвала у Гиты злость.

– Держи свои киношные реплики при себе и убирайся к черту из моего дома!

Фарах тотчас поникла, растеряв весь кураж, и Гита снова узнала ее, жалкую и несчастную.

– Гитабен, прошу тебя…

– Нет.

Фарах уходила так же, как пришла, – с поникшей головой, сгорбив плечи, будто вечерний воздух давил на нее неподъемным бременем. Гите, глядевшей этой женщине вслед, вдруг захотелось окликнуть ее, позвать обратно – не для того, чтобы согласиться на ее дурацкий план, а чтобы угостить чаем с молоком и специями, поговорить об ужасающем одиночестве и затаенной ненависти, которые всегда сопутствуют заплывшим синяками глазам и сломанным ребрам. Но потом Гита вспомнила, что Фарах идет домой, к детям. И порыв угас сам собой.

2

Гита считала себя самостоятельной женщиной, которая всего добилась сама. Всего, кроме вдовства. Вопреки мнению соседей, она «сняла кольцо из носа» не потому, что убила Рамеша. Более того, у нее ни разу в жизни не возникло желания его убить. Хотелось уничтожить только некоторые свойства его натуры – те, что делали его гневливым и злопамятным, заставляли напиваться и обвинять ее в том, что у них нет детей, хотя причина с равной долей вероятности могла быть и в нем самом. Но в ее семейной жизни, даже когда отношения с мужем стали токсичными и он начал распускать руки, был не только негатив, никуда не исчезло то, что Гита в нем любила – те свойства Рамеша, которые сейчас, если она теряла бдительность, утрачивая контроль над своими чувствами, по-прежнему вызывали у нее непрошеную нежность.

Теперь она думала о Рамеше скорее по привычке, чем из чувства долга. Ей казалось, что воспоминания о нем принадлежат не ей, а кому-то другому – они сделались какими-то нереальными, киношными, что ли. К примеру, как Рамеш спас руки Гиты от ожогов, идеально поджарив пападам[7] вместо нее, когда его родители пришли на смотрины невесты. Или как в первый год их брака он засыпал, забыв свою ладонь у нее на плече, на бедре, на животе. Как учил ее свистеть двумя пальцами, как хохотал, когда у нее это не получалось и вместо свиста изо рта с шипением вырывались брызги слюны. Он хохотал, и от уголков глаз у него разбегались морщинки.

Но со временем Рамеш научил Гиту не только свистеть. Он научил ее не перебивать его, не пересаливать еду, правильно извиняться, если ему казалось, что еда все-таки пересолена («Ты был прав, я не права, прошу у тебя прощения»), и молча принимать пощечины. А еще кормить его на половину семейного бюджета, потому что вторую половину он оставлял в лавке Карема, но при этом по-прежнему требовал себе полноценный рацион.

Гите никакие уроки были больше не нужны. Когда Рамеш исчез, она поначалу винила себя, потом – Карема. Этот человек ассоциировался у нее с запахом самогона, которым разило от Рамеша, – сладковатым, но омерзительным. Эта тошнотворная вонь пропитала кровать, Гиту, весь дом. Ей вдруг подумалось, страдает ли Фарах от мужниного перегара так же, как она, научилась ли дышать ртом? И сразу возникло острое желание выговориться и выслушать Фарах, поделиться с ней откровениями человека, уже претерпевшего кораблекрушение и выжившего на необитаемом острове.

«Если тебе так одиноко, – разозлилась на себя Гита, – заведи собаку».

Рамешу не хватило духа достойно уйти, хлопнув дверью после громкой ссоры, – нет, он попросту исчез однажды безоблачным вечером вторника. За ужином Гита не перебила его ни разу, ундхью[8] не было пересолено, а когда пришло время ложиться, он поцеловал ее, и она заснула с улыбкой на устах. Как блаженная идиотка. Последний удар от Рамеша был таким: он подло сбежал, оставив жене свои долги и ее бесполезное лоно, а всем остальным в деревне – бесконечный простор для слухов и пересудов о том, какие-такие зловредные козни супруги заставили его исчезнуть. При этом надо добавить, что до сих пор Рамеш никого не прислал за своими вещами и не заявил прав на дом. Даже его старший брат, который жил в бунгало в городе и заботился о пожилых родителях, не сумел с ним связаться. После этого слухи у Гиты за спиной и вовсе расцвели пышным цветом. Все сходились в одном: Рамеш наверняка мертв, другого объяснения быть не может.

В деревню явились полицейские с расспросами и грубыми намеками на то, что за определенную мзду они готовы заняться каким-нибудь другим делом, но, быстро уяснив, что в этом смысле с Гиты мало что можно поиметь – и как с мужней жены, и как с наследницы покойных родителей, не замедлили резво убраться восвояси. Местных, однако, это ничуть не убедило в невиновности Гиты, и ей единодушно отвели место социально отверженной, как какой-нибудь парии[9]. Тогда-то и пошли слухи, что она чурел из народных сказаний – злой дух, у которого ноги, как известно, вывернуты назад, и он, а вернее, она, зловредная ведьма, скитается по миру живых, чтобы мстить мужчинам, причем ступни, смотрящие в другую сторону, служат обманкой, чтобы жертвы, увидев ее следы, бежали не от нее, а к ней.

В деревне Гита сделалась изгоем, ее имя – оскорблением. Она стала одной из тех, кого называют «смешанными с грязью». За пять лет можно было бы привыкнуть, но сказать, что Гита не чувствовала унижения, означало бы солгать. Однажды, еще будучи слишком наивной, чтобы верить, будто с уходом Рамеша ничего по большому счету не изменилось, она отправилась навестить любимую тетушку, старую деву. Когда Гита постучала в знакомую зеленую дверь с облупившейся краской, на нее сверху вдруг пролился дождь из картофельных очисток, гнилых помидоров, яичных скорлупок и тому подобных мокрых отбросов. Она подняла голову и увидела в окне второго этажа тетушку Дипу – щуплую, сухонькую, с такими знакомыми морщинками… и с пустым мусорным ведром в руках. Потрясая этим ведром, тетя Дипа громогласно велела племяннице немедленно убраться восвояси и унести с собой свой позор.

Гита подчинилась, слушая хихиканье соседей и выдирая из волос заваренные чайные листья. По дороге домой она подбадривала себя мыслями о Королеве бандитов, вспоминая все, что слышала об этой женщине по радио и читала в газетах, хотя в рассказах о ней имелось много противоречивых деталей. Так или иначе, было известно, что девочка-далит[10] родилась в 1963 году в захолустной деревеньке и получила простое имя Пхулан Маллах[11]. Когда ей было одиннадцать лет, она ввязалась в ссору с двоюродным братом, который позарился на земельный участок ее семьи, даже попыталась дать ему отпор, и он в запале ударил девочку обломком кирпича. Родители, желавшие оградить дочь от неприятностей, решили отослать ее подальше от деревни и выдали замуж за тридцатитрехлетнего мужчину. Он бил и насиловал ее, а когда она сбежала, вся деревня отправила ее обратно к мужу и к его жестокой второй жене. Когда же Пхулан исполнилось шестнадцать, тот самый злокозненный двоюродный брат подстроил так, чтобы ее бросили в тюрьму в первый (и не в последний) раз. В тюрьме подговоренные кузеном надзиратели били ее и насиловали три дня подряд, после чего она либо сбежала с бандой вооруженных грабителей, либо была похищена ими – тут мнения расходились. И если уж Пхулан сумела не только выжить, но и обрести свободу, чтобы люто отомстить своим прежним мучителям, тогда уж брошенная жена точно сможет дойти до дома, пока люди таращатся на облепившие ее гнилые объедки, убеждала себя Гита.

Со временем она научилась извлекать пользу из своего положения отверженной, как на ее месте наверняка сделала бы Пхулан. Преимущества у бездетной чурел-мужеубийцы действительно были неоспоримые, а именно: деревенские ребятишки перестали шумно играть в кабадди возле ее дома («Да она проглотит тебя, как банан, и кожурой не подавится!»), торговцы теперь никогда с ней не препирались из-за цены и качества товара («Да она любого может разорить навеки одним взглядом!»), и даже кредиторы Рамеша отказались взыскивать с нее долг («Она проклянет твою жену, так что у вас только мертвые дети будут рождаться!»). А потом в деревню понаехали чиновники, предлагавшие микрокредиты с низкой процентной ставкой, – городские власти озаботились помощью сельскому населению исключительно женского пола, которое должно было таким образом обрести доход и независимость.

«Была не была!» – подумала Гита и подписалась на это дело. Сначала она ела соль отца, потом соль мужа, настало время обзавестись своей собственной. После ухода Рамеша деньги вдруг сделались жизненно важной субстанцией, как кислород. Первый кредит Гита потратила на оптовую закупку бусин и ниток, ради чего совершила трехчасовое пешее путешествие в ближайший город Кохру. Дома она вычистила старенький шаткий стол и прикнопила над рабочим местом зернистую фотографию Королевы бандитов, чтобы та служила напоминанием: если уж ее, Гиту, «смешали с грязью», она теперь в хорошей компании.

Поначалу продажи были нулевыми – суеверные невесты не спешили покупать свадебные ожерелья с наложенными на них чарами мужеубийцы. Но после двух кратковременных браков, когда молодую жену выгоняли из мужниного дома почти сразу после свадьбы и отправляли обратно к родителям, деревенские суеверия обратились в пользу Гиты – народ постановил, что, без мангалсутры[12] от «Гита’с Дизайнз» брак продержится не дольше, чем свадебная хна[13].

Гиту в деревне не уважали, но боялись, и страх этот был ей на руку. Все складывалось хорошо, свобода была благом, однако Гита пришла к выводу, что для дальнейшего выживания нужно соблюдать два строгих правила: 1) брать единовременно только один кредит и 2) тратить его на материалы для работы. Легко было попасть в ловушку, позволив себе набрать микрозаймов и купить дом или телевизор. А уж недальновидная Руни, бедняжка, взяла целых три бизнес-кредита на производство сигар и потратила их на образование для сына. Сын с деньгами помахал ей ручкой, и жизнь Руни закончилась весьма плачевно.

Из-за неожиданного визита Фарах Гита припозднилась с запланированным походом в магазин. Когда она, выпроводив гостью, выходила из дома, небо уже потемнело, сгустились сумерки, но обойтись без кое-каких овощей и крупы она не могла. Джутовая сумка неприятно царапала полоску голой кожи на боку, там, где заканчивалась чоли и начиналась нижняя юбка. На дне сумки остались белые и лиловые шкурки от сладкого лука, и Гита на ходу вытряхнула их на землю; они спланировали в грязь, присоединившись к блесткам, мишуре, пестрым оберткам, разноцветным сломанным дандия[14] – ко всем праздничным атрибутам, уже превратившимся в мусор.

Навратри закончились в конце сентября. Девять ночей люди в их деревне танцевали и чествовали своих богинь. Сама Гита никогда не участвовала в ритуальных плясках, не исполняла вместе со всеми гарбу[15], зато очень любила сказание о победе богини Дурги над Махишасурой – могучим демоном с головой буйвола. Махишасура получил бесценный дар от Брахмы: его не мог убить ни человек, ни бог, ни зверь. Многие боги пытались совладать с Махишасурой, но не сумели. Тогда от отчаяния они объединили свои силы, чтобы создать богиню Дургу. Она оседлала тигра и бросила Махишасуре вызов, в ответ на что демон надменно заявил, что уж лучше он женится на ней. Богиня не отступила. Битва длилась пятнадцать дней, и в итоге Дурга отрубила демону голову. Гиту забавляла очевидная мораль этой истории: никогда не поручай богу работу богини[16].

Дальше путь Гиты лежал мимо местной школы. Когда она сама здесь училась, стены здания были оранжевыми, но с тех пор солнце высветлило их до бледно-желтого оттенка. Фасад пестрел рыжими пятнами от жевательного табака – мальчишки и парни постарше вечно устраивали здесь соревнования по плевкам. Россыпи пятен перемежались с правительственной социальной рекламой, агитирующей за «чистую Индию» и за семьи, в которых должно быть не более двух детей. Слоганы были намалеваны пузатыми буквами по трафарету. Другие надписи выглядели куда менее официально: кроваво-красными буквами кто-то призывал противостоять «любовному джихаду»[17] и жаловался, что мигранты из Бихара[18] отнимают у него работу. В деревне, где насчитывались всего две мусульманские семьи и нельзя было встретить ни единого гастарбайтера, эти вопли души, по мнению Гиты, звучали крайне глупо.

Сейчас на грязном дворе школы ребятишки играли в кабадди, отчего Гите снова вспомнилась Фарах. Рейдер из одной команды сделал глубокий вдох и бросился на другую сторону импровизированного игрового поля, затянув: «Кабадди, кабадди, кабадди!». Его задачей было «осалить» защитников другой команды, вернуться на свою половину, пока его не поймали, и всё это на одном дыхании. Гита и так уже опаздывала в магазин, тем не менее остановилась, услышав спор.

– Ты вдохнул! – закричала рейдеру одна девчонка. Она стояла, держась за руки с другими защитниками своей команды; все вместе они выстроились в форме буквы W. В такой маленькой деревеньке Гита, конечно, должна была бы знать и девочку, и ее мать, но сейчас никак не могла сообразить, с кем имеет дело. Будь она сама матерью, вовлеченной в дурацкий круговорот родительских собраний и школьных мероприятий, непременно помнила бы, какой ребенок кому принадлежит.

– Я не вдыхал!

– Вдохнул! – Девчонка разорвала W-образную цепочку игроков и, подскочив к рейдеру, так его толкнула, что он упал на землю, подняв облако пыли.

Забияка была выше других детей, а выражение ее лица отчетливо напомнило Гите совсем юную Салони. Вот почему, вместо того чтобы отправиться дальше за покупками, она крикнула, стоя у ворот школы:

– Эй!

Девчонка обернулась:

– Чего?

Взгляды других игроков нервно заметались между чурел и забиякой.

– Отстань от него, – велела Гита.

– А то что? – поинтересовалась девчонка. – Суп из меня сваришь? Ну давай, рискни.

У Гиты брови поползли вверх от удивления – она привыкла, что дети при встрече с ней демонстрируют почтительный страх, а не нахальство. Перед тем как ретироваться, посрамленная ведьма все же громко произнесла несколько названий фруктов на санскрите – прозвучало достаточно загадочно и грозно, чтобы кто-то из команды охнул от ужаса, но это была не забияка с замашками Салони.

Вдали от школы вечер казался непривычно тихим. Нигде не видно было четырех младших детей Аминов, хотя обычно они не упускали случая улизнуть на улицу из духоты родной хижины, чтобы поиграть в кабадди или подзаработать на карманные расходы курьерскими доставками. Гита прошла мимо их жилища – жестяной клетушки, крышу которой придавливали три кирпича и большущий камень, чтобы не снесло ветром. А на прошлой неделе до Гиты долетел слух, что Амины строят себе новый четырехкомнатный дом.

К овдовевшей миссис Амин она относилась со всем почтением. Этой женщине, как и Гите, приходилось самостоятельно зарабатывать деньги. Муж миссис Амин был фермером. Однажды в засушливый год, когда не на что было купить семена и удобрения, он поддался на уговоры кредиторов, настойчиво предлагавших ему деньги. Но в следующем году дождей опять было мало. И через год тоже. А потом мистер Амин однажды добавил в свою чашку приготовленного женой чая со специями щедрую порцию пестицидов, ошибочно полагая, что правительство выплатит его семье компенсацию за потерю кормильца. Но овдовевшая миссис Амин получила только его долги. В итоге она, сняв кольцо из носа, взяла микрокредит, чтобы начать торговать сладостями домашнего приготовления, а теперь уже не успевала их готовить – столько было заказов. Ей даже пришлось забрать старшую дочь из школы, чтобы помогала удовлетворять невероятно возросший спрос.

Гита предпочла бы оказаться в группе заемщиц миссис Амин, где не только вдова, но и другие женщины не тратили время на пустую болтовню, а занимались настоящим делом, в отличие от той же Салони, которая присоединилась к их тесному кружку только потому, что привыкла повсюду быть в центре внимания, а попросту – в каждой бочке затычкой. Много лет назад с той же смесью фальшивой заботы и презрения на лице, какая была у нее сегодня, Салони ополчилась на Гиту, когда родители последней взялись устраивать для дочери будущий брак с Рамешем.

Гита поставила бы сумму процентных выплат по кредиту аж за пять месяцев на то, что на самом деле Рамеш никогда не интересовал Салони как мужчина. Той просто хотелось, чтобы он сам ее возжелал, как все мужчины вокруг, – такова уж была природа этой женщины уже тогда. Но Рамеш, которого и писаным красавцем-то никак нельзя было назвать при его щербатой коже и кривых зубах, Салони не возжелал. Он женился на Гите, а когда бросил ее и бесследно исчез, Салони не удостоила подругу детства ни единым словом поддержки, не принесла еды в знак сочувствия, как велит традиция, и лишь подогревала разлетевшиеся по деревне слухи: «Чего Гите стоило подсы́пать щепотку крысиного яда ему в чай со специями, а? Иначе что там вообще могло произойти – в доме-то кроме них двоих никого и не было. А кому, как не мне, знать, какая она завзятая лгунья – врет и не краснеет. Даже на контрольных у меня вечно списывала и ухом не вела, знаете ли».

Сколько же яда тогда излилось из уст той девушки, к которой Гита на протяжении девятнадцати лет своей жизни относилась, как к родной сестре. Они были неразлучны, делились едой, шмотками, секретами, списывали друг у друга и, прикрывая друг друга, врали хором одними словами об одном и том же. Отец Гиты однажды сухо прокомментировал: «Накал ко бхи акал ки зарурат хай» – «Даже на то, чтобы списать, нужны хоть какие-то мозги». Салони предпочитала проводить время в маленьком доме замученных жизнью родителей Гиты, а не у себя, в таком же маленьком доме таких же замученных жизнью своих отца и матери. Но это отнюдь не возвышало Гиту в их отношениях. Номером первым, альфой, всегда оставалась Салони. Прекрасная Салони (чье милое личико было всего лишь маской, скрывавшей истинную ее натуру, вечный злокозненный оскал) знала толк в детских интригах и намного превосходила в этом Гиту. Лишь от каприза Салони зависело, какую девочку они будут всем классом доводить до слез на этой неделе, какого мальчишку признают красавчиком, какой киношный герой теперь в тренде, а какая песня – полный отстой. И Гита охотно ее капризам потакала, довольная своей надежной, безопасной, непритязательной ролью беты, номера второго. Так было до тех пор, пока семья Гиты не объявила о ее помолвке с Рамешем. А потом Салони, стремительная и неудержимая, как пуля, изменила правила и взяла в перекрестье прицела своих насмешек ошеломленное лицо давней подруги.

Гита обошла сидевшую посреди улицы корову, которая что-то жевала, в неровном ритме двигая челюстью. Хвост у нее тоже подергивался, но полчища мух этим было не запугать – они облепили тощий коровий хребет, ни на что не обращая внимания. К тому времени, когда Гита добралась до магазинов, было уже поздно – входные двери повсюду спрятались под ставнями из гофрированного железа, размалеванными в разные цвета, и на ставнях красовались висячие замки. «Да чтоб тебя, Фарах», – подумала Гита и повернула обратно.

Но долетевшие откуда-то голоса заставили ее остановиться. Гита даже зажмурилась, чтобы лучше слышать. Двое мужчин разговаривали в лавке на краю торгового ряда – у Карема. Гита подошла ближе, стараясь ступать потише. Входная дверь лавки была широко распахнута. Несмотря на поднявшийся вечерний ветер, у Гиты защекотало под мышками – ее вдруг бросило в жар.

Она, задержав дыхание, прислушалась к словам Карема. Второй голос, низкий и хриплый, ей тоже показался знакомым. А потом она его узнала – говорил муж Фарах, Самир, заядлый курильщик.

– Пока должок не выплатишь, ничего не получишь! – отрезал Карем.

Даже Гите, притаившейся на улице, стало ясно, что торговец нелегальным алкоголем теряет терпение. Она прижалась спиной к стене соседнего магазинчика, где продавалась всякая всячина.

– Ты не к сестре на свадьбу пришел, чтобы пить в три горла задаром. А мне к тому же детей кормить надо, – добавил Карем.

Гите не видно было собеседников, но она живо их себе представила – Карема с густой гривой волос над узкой полоской лба и с маленькой серьгой в правом ухе, а рядом Самира с круглым черепом, покрытым редким мягким пушком, как у птенчика.

– Я ж тебе вчера сотню отдал! – возмущенно напомнил Самир.

– Бэй яар[19], ты мне должен пятьсот.

– Всё верну в ближайшее время! Ну выручи сегодня, а?

– Нет.

Самир выругался. А вслед за этим раздался громкий треск – кто-то (вероятно, именно он) шарахнул кулаком по столу. Гита подскочила, от чего у нее слетела сандалия, с грохотом ударившись о дощатую стенку. Она тотчас замерла, панически гадая, не услышали ли ее мужчины, и в теле сжалось все, что могло сжаться – от челюстей до ягодиц.

– Я скоро верну тебе деньги, – спокойнее произнес Самир.

– Вот и отлично.

– Нет, правда верну. У моей жены есть подружка, которая ей уже помогла. И мне она тоже поможет.

По позвоночнику Гиты поползла капля пота.

– С чего бы ей тебе помогать?

– С того, что, если откажется, я заставлю ее пожалеть об этом.

– Да делай что хочешь, – хмыкнул Карем. – Вернешь долг – получишь дару[20].

– Не забудь припрятать для меня что-нибудь позабористее. Твоя тхарра[21] коня с копыт скопытит.

Гита поспешила прочь – сердце отчаянно колотилось, рука сама тянулась к мочке уха, в которой не было сережки. Она свернула в заваленный мусором проход за торговым рядом – так ей предстояло сделать крюк по дороге к дому, зато она чувствовала себя безопаснее, потому что, если бы Самир сейчас вышел из лавки Карема, тотчас увидел бы ее на улице. При мысли об этом она сорвалась на бег – сумка заколотила по бедру, как парализованная рука. Бегать Гита не привыкла, но мысль об угрозе, исходящей от Самира, кружилась в голове и подстегивала. Что он собирается сделать – просто избить ее и ограбить или шею свернуть? А вдруг он ее изнасилует?.. Где-то неподалеку от хижины Аминов страх отпустил, уступив место гневу; круговерть мыслей унялась.

Значит, этот упившийся чутья[22] решил, что все нажитое ею нелегким трудом, вся ее жизнь, построенная на тщательно оберегаемом одиночестве, для него – кубышка, куда он может запустить свои грязные лапы? Королева бандитов такого не потерпела бы. Она убила множество мужчин, издевавшихся над ней. После того, как примкнула к банде головорезов, Пхулан вернулась в свою деревню, избила первого мужа и его вторую жену, тоже изводившую и унижавшую ее, а потом выволокла мужа на улицу и то ли зарезала его, то ли переломала ему руки и ноги – Гита на сей счет слышала разные версии. Так или иначе, Королева бандитов оставила его на месте с запиской, в которой предостерегала стариков от женитьбы на маленьких девочках. Такая концовка, скорее всего, была чистым вымыслом, потому что Пхулан Маллах грамоты не знала и писать умела только собственное имя, зато тут присутствовал назидательный смысл, так что Гита не возражала. Для нее, собственно, важным было другое: если бы Королева бандитов узнала, что в ее окружении назревает предательство, она не стала бы дожидаться, когда ее предадут. Как говорится, грамм действий на упреждение стоит килограмма мести.

К тому времени, как Гита добралась до дома Фарах, в горле у нее пересохло и она отчаянно нуждалась в холодном душе, зато была уверена, что обогнала Самира, поэтому смело заколотила во входную дверь. В ожидании она наклонилась, уперев ладони в коленки, чтобы отдышаться. Оглушительно стрекотали сверчки. Сердце, гулко отдаваясь в ушах, громыхало в раздражающем ритме «кабадди-кабадди-кабадди».

– Гитабен? – озадаченно уставилась на нее открывшая дверь Фарах.

Гите пришлось сделать еще пару вдохов и выдохов, прежде чем ей удалось проговорить:

– Я в деле.

3

Шел одиннадцатый час, когда Гита услышала возле своего дома шаги. Прихватив фонарь на солнечных батарейках, она открыла дверь прежде, чем Фарах успела постучать. Если бы не свет фонаря, внутри дома царила бы такая же непроглядная темень, как на улице. Плановые кратковременные отключения электроэнергии в деревне («электровыходные», как их называли, словно жителям предлагалось устраивать у себя домашние вечеринки в полной темноте под стук коленками о предметы мебели в качестве музыкального сопровождения) становились все менее кратковременными и все менее плановыми. Детство Гиты и ее ровесников прошло при керосиновых лампах и свечах, но после многочисленных пожаров в их деревню явились представители разных неправительственных организаций, фонтанировавшие заботой, и принесли дары, в результате чего жители обзавелись портативными светильниками, а в самых оживленных местах поселения выросли большие уличные фонари на солнечных батареях.

Фарах замерла, забыв опустить руку, которой собиралась постучать в дверь.

– О, привет! – с радостным удивлением выпалила она, словно они случайно столкнулись на рынке; Гита уже заметила эту ее неприятную привычку находить забавное во всем, даже в предумышленном убийстве. – Итак, какой у тебя план? – Фарах потерла ладони, и Гите почудилось, что весь ее дом наполнился суховатым шуршанием и скрипом.

Этот самый вопрос крутился у Гиты в голове уже несколько часов. Фарах рассчитывала на нее как на чемпионку по убийствам, ведущую со счетом один-ноль, а Гите уже давно надоело отстаивать свою невиновность. Сказать людям правду означало попросить их поверить ей, но она никого ни о чем не желала больше просить в этой деревне и сейчас тоже не видела смысла что-либо объяснять – да и сомневалась, что это будет так уж легко сделать, поэтому самым что ни на есть заговорщическим тоном сообщила:

– Действовать нужно ночью. Все должно выглядеть так, как будто он умер во сне. И никакой крови – это негигиенично.

Гита прошла в дом, села на кровать, а Фарах, последовав за ней, опустилась рядом на пол.

– Ты тоже так сделала? С Рамешем?

– Тебя это не касается.

– Ладно. – Фарах вздохнула. – Значит, сейчас ты пойдешь со мной и… Или когда?

Гита прищурилась:

– Я сказала, что помогу тебе, но не говорила, что сделаю это за тебя.

– Но ты же умнее, чем я! У тебя все получится как надо, это точно, ты такая молодчинка, а я наверняка все испорчу!

– Если бы ты столько масла мазала себе на бутерброд, вместо того чтобы умасливать меня, не была бы такой костлявой, – хмыкнула Гита.

– Аррэ яар[23]! И в мыслях не было, я совсем о другом толкую. Просто хочу сказать, что ты-то ведь уже убивала, тебе не впервой, ты лучше справишься!

– Твой гребаный муж – ты и убивай.

Фарах опять невольно поморщилась, услышав от Гиты грубое слово, но промолчала и покорно побрела за ней на улицу. С фонарем в руке Гита повела ее подальше от открытых водных каналов и главных улиц, на окраину, куда все в деревне выбрасывали мусор. Фарах прикрыла нос и рот краешком сари, отчего ее голос прозвучал приглушенно и жалобно:

– Зачем мы сюда пришли?

Гита наклонилась, разглядывая отбросы у себя под ногами.

– Искать пластиковый пакет, – отозвалась она.

– Для чего?

– Ты свяжешь Самиру руки и ноги, когда он заснет, и наденешь пакет ему на голову, – пояснила Гита таким тоном, как будто это было само собой очевидно. – Задушишь его, короче. Он умрет, ты снимешь кольцо из носа, я сохраню свои деньги. Раз-два, все счастливы.

– Грандиозно. – Фарах взглянула на нее с безграничным обожанием, как будто любая ее идея была гениальной и она ни в чем не могла ошибаться по определению.

Такое преклонение невольно вызвало у Гиты желание оправдать доверие, доказать, что она действительно способна на многое. Ей даже подумалось, что детишки так же, как Фарах на нее, смотрят на своих всемогущих мамочек.

– Согласна.

– Так, значит, вот как ты избавилась от Рамеша, да?

Гита выпрямилась, даже плечи расправила, чтобы выглядеть величественно и надменно:

– Если тебе нужна моя помощь, перестань конопатить мне мозги своими вопросами. Что я сделала, тебя не касается.

Фарах, снова приняв вид побитой собаки, чуть ли не всхлипнула:

– Бэй яар[24], хорошо-хорошо. А что я скажу людям? Ну, потом, в смысле…

– Скажешь, что у него был сердечный приступ, что он напился до смерти… да что угодно. Главное, не дай полиции провести вскрытие.

– Окей, – медленно проговорила Фарах. – Но если ты задушила Рамеша, почему не использовала подушку? С пластиковым пакетом как-то больше возни, по-моему.

Гита озадаченно моргнула: «Черт…» Эта мысль не приходила ей в голову. Она скрыла свое замешательство, гневно топнув ногой:

– Я не говорила, что задушила Рамеша!

Фарах всплеснула руками:

– Правда, что ли? Тогда зачем мы здесь? Я думала, мы сделаем то, что уже один раз сработало!

– Эй! Как говорил мой отец, даже чтобы правильно списать, надо иметь мозги, поняла? Тебе нужна моя помощь или нет?

– Мне нужен твой опыт, – надула губы Фарах, – а не твои эксперименты.

– Тогда расходимся. Почему я вообще должна из-за тебя напрягаться?

– Нет-нет! Ну прости, прости, окей? – Фарах схватилась обеими руками за мочки ушей в традиционном жесте чистосердечного раскаяния. – Давай дальше искать, хорошо?

Они пошли по самым популярным участкам свалки, где кучи мусора были больше. Гита ногой отбрасывала с дороги упаковки из-под мухваса[25], печенья и вафель. В нескольких метрах находились общественные туалеты, недавно установленные по распоряжению правительства. Их было два – мужской и женский, и чтобы никто не перепутал, на них красовались желто-синие рисунки: король и королева из карточной игральной колоды. Гита каждый день пользовалась этими туалетами с напольными унитазами, над которыми нужно было присаживаться на корточки, но только сейчас ей почему-то пришло в голову, как глупо выглядят рисунки.

У большинства деревенских жителей, в отличие от Гиты, были рядом с домами сортиры с выгребными ямами, но она часто видела, как мужчины бегают справлять нужду в чистом поле. Несмотря на недавно поднятый в обществе шум вокруг вопросов принародной дефекации и антисанитарии, ее эта проблема не волновала: она с детства делала то же самое, как и все остальные. Те, у кого были сортиры во дворе, не пользовались ими, потому что содержимое выгребных ям требовалось периодически откачивать, а индусы из высших каст боялись осквернить себя, убирая собственное дерьмо. Некоторые пытались нанимать для этого местных далитов, что на официальном уровне считалось незаконным, но власти редко вмешивались в такие дела, так что нарушителей к ответу обычно не призывали.

Так или иначе, для женщин правительственное нововведение в виде общественных и частных туалетов стало благом. Мужчины могли справлять нужду где угодно и когда угодно (Гита слышала, что даже на Западе, где чистые и комфортные уборные со всеми удобствами на каждом шагу, они почему-то ссут где ни попадя – видимо, такова уж животная природа человека), тогда как женщинам и девушкам предоставлялась возможность опорожниться только на рассвете и на закате, иначе они рисковали стать жертвами домогательств. Так что им приходилось терпеть. И в любом случае уж лучше было повстречаться в процессе со скорпионом, чем с сексуально озабоченным крестьянином.

Вокруг безумолчно стрекотали сверчки, поэтому Гита едва расслышала вопрос Фарах, когда та побрела к другой куче мусора, без особого энтузиазма разгребая ногами отбросы. Фарах остановилась, подняла и сразу отшвырнула пакет из-под чипсов, в котором расположилось на постой целое воинство муравьев-древоточцев, и осведомилась самым что ни на есть обыденным тоном:

– А почему, кстати, труп Рамеша так до сих пор и не нашли?

Над свалкой в ночном воздухе из-за жары усилился едкий запах гари – днем в деревне жгли мусор.

– Ты прямо как те суки из нашей группы заемщиц, которым лишь бы посплетничать, – проворчала Гита.

Фарах скривилась, но уже не от вони:

– Почему ты так много ругаешься?

– Потому что ты так много болтаешь.

– Женщинам нельзя сквернословить. И тебе это к тому же не идет совсем. – Через несколько секунд Фарах снова заговорила: – А вы с Рамешем… ну, это… по любви поженились? Или по сговору?

– А ты почему интересуешься?

– Чего ты такая подозрительная? Мы же на одной стороне. – Фарах вздохнула. – Ты не хочешь говорить о том, как закончился ваш брак, и я подумала, что воспоминания о его начале, быть может, для тебя не так тягостны. Вот мы с Самиром поженились по любви. Мои родители были против, но мы сбежали от них, и в итоге я переехала сюда. – На губах Фарах появилась странная, мечтательная улыбка.

– Наверно, тебе стоило послушать своих родителей, – заметила Гита.

Улыбка исчезла.

А на Гиту нахлынули неуместные воспоминания о Рамеше – о тепле его ладони, накрывшей ее руку, когда у нее подгорела лепешка-пападам, и о том, как ласково он оттеснил ее в сторонку, пообещав все исправить.

– У нас был брак по сговору, – сказала Гита. – Всё устроили родственники.

– А… – Фарах шмыгнула носом и вытерла его запястьем, отчего кончик приподнялся, и Гита увидела в ее ноздре застежку кольца. – Извини…

– Ничего страшного. Я-то, по крайней мере, могу винить в своем несчастье родителей, а тебе вот некого, кроме себя самой.

– Ну да. – Фарах подняла с земли розовый пакет с красными буквами. – Такой не подойдет? – Она натянула пакет на голову, и ее нос с кольцом вылез в дырку у него на боку.

Гита брезгливо фыркнула, слегка хлопнув ее по лбу:

– Черт побери, в Индии даже приличного мусора не найти.

– Что это здесь происходит? – прозвучал вдруг позади женский голос, и Гита сразу узнала Салони.

Ну ясное дело – у этой толстухи как будто был встроенный радар, пеленгующий поводы для свежих сплетен и ситуации, которые давали возможность покомандовать. Гита, сделав глубокий вдох, повернулась спиной к Фарах, пока та пыталась содрать с головы пакет.

– О, привет, – с притворной любезностью улыбнулась Гита Салони. – Рам-Рам[26].

Фарах задышала шумно и прерывисто, а в следующую секунду Гита чуть не выругалась, услышав за спиной ее бормотание:

– Кабадди, кабадди, кабадди…

– Рам-Рам. – Салони стояла в нескольких метрах от них, держа в руке такой же фонарь на солнечных батарейках, как у Гиты. – Так что же вы здесь делаете, а?

– Кабадди, кабадди, кабадди…

– Не сейчас, Фарах, – прошипела Гита.

Салони прищурилась, пытаясь получше их разглядеть в темноте:

– Мне послышалось или она говорит «кабадди»? Вы что, играете?!

– Мы… – начала Гита, но ни одного правдоподобного объяснения в голову не приходило.

Мантра Фарах, видимо, сработала, потому что голос ее был предельно спокоен:

– Мы тут ищем пакет, который случайно выбросила Гита.

– Этот, что ли? – Салони кивнула на розовые лохмотья в руках у Фарах.

Гита откашлялась и, выдернув у Фарах рваный пакет, прижала его к груди:

– Да. Он мне дорог. Как память.

Салони уставилась на нее:

– Я что-то даже не удивляюсь. Ты всегда была чудилой. Но знаешь, если теперь твое имя смешано с грязью, это не означает, что ты должна в буквальном смысле возиться в грязи.

У Гиты от ярости сердце сначало замерло, потом пустилось вскачь. Если тебя называют чудилой в тридцать пять лет, это можно как-нибудь пережить, не бросаясь в драку. Ее взбесило другое – то, что Салони в очередной раз не упустила случая воткнуть нож поглубже в рану и провернуть. Эта женщина получала удовольствие, изводя окружающих.

– А ты-то что здесь делаешь в такой поздний час? – сердито поинтересовалась Гита.

Салони переступила с ноги на ногу:

– Отвечу, хоть это и не твое дело. Мой сынок забыл в школе тетрадь, и разумеется, кроме меня, больше некому сбегать за ней по темноте. – Она встрепенулась. – Но я счастлива помочь деточке. Ведь это такая малость.

– Ибо дар бесценен, – закивала Фарах.

– Радость материнства, – подхватила Салони машинально, устремив взор к небесам. – Ну не благословение ли? Хотя, конечно, очень утомляет. Порой я думаю: «Салони, как тебе вообще удается воспитывать этих детей и одновременно заниматься бизнесом?»

– Да ты просто богиня! – пылко заверила Фарах.

– Ох ты ж божечки… – пробормотала Гита.

– Да ладно вам, – отмахнулась Салони, но, подумав, все же согласилась: – Пожалуй, что-то божественное во мне есть. Но все мучения ради детей того стоят, уж поверьте. Я всегда говорила: пока не вернешь долг природе, создав новую жизнь, будешь чувствовать себя неполноценной.

Гита, не сдержавшись, прыснула от смеха и уже ждала, что Салони, открывшая свой гадючий рот, сейчас забрызжет ядом в ответ, но та, прищурившись, перевела взгляд на Фарах.

– Не знала, что вы такие подружки, – сказала Салони.

– О, мы как сестры, – отозвалась Гита. – Поэтому я величаю ее «бен».

Бровь у Салони выгнулась под прямым углом:

– Да ты ко всем женщинам так обращаешься.

– Не ко всем, Салони.

На демонстративное отсутствие почтительного суффикса после своего имени Салони ответила хмурым взглядом. Ветер принес к ее ногам обертку от печенья, и она отбросила бумажку пинком.

– На твоем месте, Фарах, я бы поменьше копалась в мусоре и побольше думала о том, как буду возвращать деньги рассчитавшейся за тебя с кредитным инспектором премногоуважаемой Гитабен.

Фарах тотчас поникла, а Салони с чувством выполненного долга удалилась. До сих пор Гита была слишком озабочена собственным статусом парии, чтобы обращать внимание на то, что и Фарах находится не в лучшем положении. Она схлопнула надутый ветром розовый пакет, представив себе, что это голова Салони.

Фарах тем временем повернулась к ней, прижав руки к груди и глядя на Гиту сияющими глазами.

– Ты правда считаешь, что мы как сестры? – с надеждой спросила она.

Гита закашлялась.

– Вот кого надо было бы прикончить в первую очередь, – кивнула она в том направлении, куда ушла Салони, – а не твоего мужа. Сука паршивая. «Салони, как тебе вообще удается воспитывать этих детей и одновременно заниматься бизнесом?» – передразнила Гита. – Ну даже не знаю, может, все благодаря твоему богатенькому муженьку, а, Салони?

– Что вы тут вообще устроили? – недоуменно нахмурилась Фарах.

– Ты о чем?

– Вы так откровенно наезжали друг на друга, как будто у вас взаимная неприязнь…

– И что? Салони вообще никому не нравится, все только притворяются, что хорошо к ней относятся, а на самом деле ее просто боятся.

– Я ее не боюсь.

– Да уж у тебя есть жупел пострашнее.

– О, я вовсе не считаю тебя жупелом…

– Я не про себя, – возмутилась Гита, – а про твоего мужа!

– А… Ну да, конечно. – Фарах закашлялась. – Но я имела в виду, что вы ведь по правде друг друга ненавидите, и давно, верно? Прямо-таки сильно друг друга не любите. Ну, бывает, конечно, что не любят кого-то… не знаю, кого-нибудь противного. Но обычно такая нелюбовь проявляется только в присутствии этого человека, а потом он уходит, и о нем больше не думают. А у вас с Салони какая-то неистребимая взаимная ненависть.

– Ты к чему клонишь-то?

– К тому, что, по моему опыту, за такой ненавистью всегда скрывается увлекательная история.

– И что?

– А то, что я обожаю увлекательные истории.

– Я тут не для того, чтобы тебя развлекать, Фарах. Мы обе пришли сюда с одной конкретной целью.

Фарах вздохнула:

– Я тебе не враг, Гитабен, не надо так со мной. Ты оказываешь мне великую услугу, великую-превеликую, а я просто стараюсь облегчить тебе задачу. Ведь если мы подружимся, все будет проще. Между настоящими друзьями обычно все легко и просто, знаешь ли.

– Мы с Салони были настоящими друзьями, – сказала Гита. – Очень давно.

На лице Фарах отразилось сочувственное внимание, располагающее к дальнейшей откровенности:

– И что же случилось? Все из-за какого-нибудь мальчишки? В большинстве случаев дело именно в мальчишках.

– Я сказала, что мы с Салони были друзьями, не для того, чтобы посплетничать с тобой, Фарах. Я сказала это, чтобы возразить тебе, потому что между настоящими друзьями не всегда все легко и просто.

– Я же сказала «обычно». С Салони у тебя не заладилось, это понятно. Но неужели у тебя никогда больше не было подруг? Вот уж не верится!

– Отвяжись, ясно? Раньше ты мне в друзья не набивалась, пока помощь моя не понадобилась.

– Я…

– После того как Рамеш пропал, вы все и взглядом меня не удостоили, не то что беседой по душам. И меня это вполне устраивает. Так что не надо мне тут проповедовать о важности дружбы. – Гита отшвырнула пакет в грязь. – Всё, тема закрыта. Пошли отсюда.

Фарах не сдвинулась с места:

– А как же твой план?

– Салони нас видела. Если Самир умрет сегодня ночью, это вызовет подозрения. Она паршивая сука, но далеко не дура.

Фарах вскинулась:

– Опять ругаешься!

– А что, скажешь, я не права? Она не паршивая сука?

Фарах открыла было рот, но Гита напомнила:

– Ты не забывай, что ложь – более тяжкий грех, чем сквернословие.

И Фарах ничего не оставалось, как захлопнуть рот, щелкнув зубами.

4

«Все из-за какого-то мальчишки? В большинстве случаев дело именно в мальчишках».

Неприятно было констатировать проницательность Фарах и собственную заурядность, то есть принадлежность к большинству. Гита должна была признать, что дело было именно в мальчишке. Если, конечно, так можно было назвать Рамеша, у которого в пятнадцать, когда его семья переехала из соседней деревни, уже росли усики, а к двадцати двум он щеголял в густой бороде. Как и сама Гита, Рамеш не отличался ни красотой, ни легким, веселым нравом. Будь это не так, его внимание наверняка вызвало бы у Гиты подозрения. Будь это не так, он непременно приударил бы за Салони. Но пока все местные мальчишки грезили о том, чтобы заглянуть к Салони под юбку, их родителей интересовала только ее кубышка с приданым, а там было ровно ноль рупий ноль пайс[27]. (В начальной школе учитель экономики рассказывал им о традиции платить семье жениха за невесту. Салони тогда ему возразила, что это жених должен платить семье невесты – ведь он получает целого человека, который будет заниматься домашним хозяйством. Учитель рассмеялся – мол, нет, жениху платят, потому что он берет на себя ответственность и в его доме появляется лишний рот, который надо кормить, к тому же человека нельзя купить, у нас ведь нет рабства. Но Салони продолжала яростно спорить, учитель потерял терпение, и до конца урока экономики она простояла за партой наказанная.)

Салони выросла в крайней нищете. Семья Гиты была бедной, но не нищей – у них на столе всегда были овощи с рисом или с чапати[28]. В семье Салони ели через день, составляя расписание, когда кто ужинает, а кто ложится спать голодным, при этом предпочтение всегда отдавалось мальчишкам. В школу ее отдали только из-за государственной программы бесплатных обедов для учеников. Вторую половину дня она обычно проводила в доме Гиты. Однажды отец Гиты принес с работы выброшенные яблоки с подгнившими бочка́ми и пятнышками, которые мать Гиты собиралась вырезать, а пока она ходила за ножом на кухню, Салони уже слопала свое угощение целиком – с сердцевиной, семечками, хвостиком и гнилью. Родители Гиты ничего не сказали, но когда они доели яблоки, Салони вспыхнула от стыда – на ее светлой коже отчетливо проступил румянец, – потому что она увидела отложенные несъедобные части, огрызки и все такое. Тем вечером родители Гиты настояли на том, чтобы подруга дочери осталась у них на ужин. За почти два десятилетия их дружбы Салони никогда не приглашала Гиту к себе домой, а Гита никогда не напрашивалась.

В каких-нибудь других странах уровень бедности Салони непременно стал бы поводом для буллинга. Но у них в деревне все жили более чем скромно – у большинства людей была совсем простая одежда и по две пары обуви. Шоколад и пирожные считались деликатесом; на Дивали[29] готовили домашние сладости. Но пусть Салони ходила босая, всем остальным она не была обделена – остроумная, заводная девчонка из самой высшей касты, да к тому же еще и красивая. Сказочно, невероятно красивая – золотисто-зеленые глаза, смущавшие ее собственных родителей, точеные скулы и губы сердечком над очаровательным острым подбородком. Хорошенькая девочка превратилась в прекрасную девушку – в переходном возрасте Салони не знала проблем ни с прыщами, ни с подростковой угловатостью. Как волны морские повинуются луне, совершая приливы и отливы, так их одноклассники уступали воле Салони. Ее власть в коллективе была неоспорима – всем хотелось оказаться поближе к Салони, словно ее внимание возвышало и других тоже.

Однако нищета в совокупности с дерзким нравом отпугивает женихов. Старших сестер Салони выдали замуж в дальние деревни за немолодых вдовцов, не претендовавших на приданое, – таким образом и малолетняя Пхулан когда-то досталась тридцатитрехлетнему извращенцу.

Неудивительно, что главной целью в жизни для Салони стали деньги, и она не делала из этого секрета. Однако мечтала она вовсе не о баснословных деньгах на царские хоромы, тачки и столичные развлечения – нет, Салони была амбициозной, но не жадной, она мыслила в практическом направлении. Вместо нищеты ей нужна была нормальная, не запредельная бедность, тот скромный уровень жизни, который был в деревне у всех остальных и который люди почему-то не ценили – они вздыхали из-за растущих цен на рис, но по-прежнему могли есть этот чертов рис в свое удовольствие. Ей нужно было ровно столько денег, чтобы покупать себе еду по вкусу и настроению, ровно тот уровень бытового комфорта, который позволяет не задумываться о стоимости товаров первой необходимости.

Каждое утро ее отец шел на погрузочную площадку и до вечера вместе с другими семью мужчинами таскал камни в кузовы грузовиков за двадцать рупий в день. Ее будущий муж, говорила Салони душными ночами, когда они укладывались спать на Гитиной веранде под открытым небом, мерцавшим звездами над головой, вовсе не должен быть богатым, как Амбани[30], обойдемся без кроров[31], он должен быть перспективным и точно знать, как добиться успеха. Пока Гита на одной скамейке с ней в третьем ряду класса сражалась с простыми уравнениями, Салони уже понимала, что правильный старт – залог победы. Можно быть умным, как ее отец, и при этом ничего не добиться в жизни. Можно быть гением и всю жизнь надрываться ради жалкого заработка, который будет целиком исчезать в желудках твоих ребятишек, скребущих ложками по быстро пустеющим тарелкам.

Поэтому Салони уже в двенадцать-тринадцать лет начала строить планы на будущую жизнь и развила бурную предпринимательскую деятельность. От дешевых безделушек, вечно побрякивавших в ее рюкзаке, от ластиков в форме фруктов, которые ничего не стирали, от всего, чем задаривали ее мальчишки, не было никакого проку. Нет, Салони нужны были деньги, чтобы обеспечить самой себе приданое, а значит, и жениха.

– Чтобы хорошо заработать, сначала нужно щедро потратить, – однажды сказала она Гите, но та с ней не согласилась.

– Ты всем парням в окру́ге нравишься, и когда-нибудь появится тот единственный, который заставит своих родителей отказаться от приданого. Тот единственный, которому нужна будешь только ты. Я уверена. Тебе достаточно будет глазом моргнуть.

Салони в ответ рассмеялась и подтолкнула подругу плечом:

– Не будь такой наивной, Гита.

– Ты что, сомневаешься, что все они хотят тебя, а не какие-то там деньги?

– Может, и так. Но если и хотят, то недостаточно сильно, чтобы бросить вызов своим папкам и мамкам.

Гита повертела сережку-«гвоздик» в мочке уха.

– Нет, я не верю.

– Это потому, что ты меня любишь, – хмыкнула Салони. – Ты смотришь на меня по-другому, не так, как все. – Она цокнула языком: – И еще потому, что ты дура.

Гите приходилось скрепя сердце участвовать в ожесточенной борьбе Салони с нищетой чаще, чем хотелось бы. Однажды они пытались продавать школьные тесты, но быстро выяснилось, что надо где-то добывать еще и правильные ответы, чтобы обеспечить себе регулярный доход. В другой раз Салони заключила сделку с торговцем всякой второсортной бижутерией, пообещав сделать рекламу его зашкварному товару, и на снятой вскоре общей фотографии все их одноклассницы сидели с дурацкими дешевыми заколками-бабочками в волосах, словно это был обязательный элемент школьной формы.

За дурацкими заколками последовали побрякушки под слоганом «Пусть все девчонки обзавидуются», а за побрякушками – помада и румяна с девизом «Пусть все мальчишки обалдеют». Гормоны у их ровесников уже играли вовсю, и Салони вдруг обнаружила, что до сих пор упускала из виду половину рынка своих потенциальных клиентов – собственно мальчишек. После этого настала кратковременная эра агентства знакомств, которая закончилась под аккомпанемент звонких пощечин парням и вопли Салони: «Я сваха, дурень, а не шлюха!»

Еще были надувательская лотерея, розовый карандаш для глаз с эффектом конъюктивита, платная служба телефонной связи, состоявшая из Салони и ее дешевого мобильника и натолкнувшая всех жителей деревни на мысль обзавестись собственными дешевыми мобильниками, а также кулинарный конкурс на лучший второй завтрак, имевший неожиданный успех у пожилых женщин, которые, однако, быстро смекнули, что могут обойтись без Салони в качестве организатора, и дали ей отставку.

Восстановить точную хронологию всех этих предприятий – в каком году что происходило и в каком возрасте – Гита уже не могла, поскольку в ту пору время их не волновало. Зато она четко помнила, что им было около девятнадцати лет, когда отец с матерью сообщили ей о предстоявшем визите молодого человека с его родителями – на смотрины. «Меня выдают замуж», – сказала она Салони, и ее затошнило от радостного возбуждения, смешанного с непонятно откуда взявшимся ужасом. Если бы жених оказался уродом или тридцатитрехлетним стариком, Гита смогла бы легко отказаться от помолвки – она в этом не сомневалась, потому что знала своих добрых, потакавших ей во всем родителей. Она была их единственным ребенком, и они дали ей все, что было в их силах, в том числе образование.

При виде Рамеша, переступившего порог родительского дома (с правой ноги, и никак иначе, потому что, как вскоре выяснилось, он был ужасно суеверен), Гита испытала удивление. Нельзя сказать, что оно было приятным или неприятным. Просто удивление. Гита уже замечала этого парня в деревне – он ремонтировал стулья, кресла и другие сломанные предметы мебели. А теперь вот очутился здесь, в их гостиной, взял печенье с поданного ею подноса и попытался заглянуть ей в глаза, стремясь ее подбодрить или успокоить. Но нужно было блюсти санскары – «обряды и добродетели», – ведь на нее смотрели родители жениха, поэтому она отвернулась. Отец и мать Рамеша не спускали с нее взгляда, пока она разливала чай, а через полчаса ей предстояло снова оказаться под прицелом этих глаз, когда они будут оценивать, насколько правильно она приготовила пападам.

Помолвка родителей Гиты состоялась именно потому, что ее будущей матери удалось не сжечь пападам дотла. Будущие дедушка и бабушка Гиты по отцовской линии услышали о девице подходящей касты и цвета кожи и явились в ее дом проверить этот навык потенциальной невесты. Пришли, расселись, давай попивать чай с печеньем, как водится, но главное в любой помолвке – это, конечно же, перформанс под названием «Приготовление пападама».

Пока будущий отец Гиты сидел перед тарелкой с горкой печенья и в поясницу ему противно упирался диванный валик, ее будущая мать была на кухне, и хлопотала она вовсе не над чаем с молоком и специями, который уже приготовила заранее, и не над печеньем, которое придирчиво выбрала раньше, утром. Родители отца Гиты стояли и смотрели, как потенциальная невеста, взгромоздившись на два кирпича, подбрасывает и вращает на руках круглый плоский диск из теста над чулхой – земляной печью, – готовая пожертвовать собственными пальцами ради пападама. Наконец лепешка пошла волнами по краям и пожелтела, как брошенное в огонь любовное письмо. Когда родители жениха убедились, что она не сожгла ни единого кусочка, ни зернышка, ни крошечки, все было решено. Они переглянулись над ее склоненной головой в молчаливом согласии о том, что девушка достаточно терпелива, чтобы стать их невесткой.

Десятилетия спустя пришел черед Гиты. Она подхватила на ладони сырой пападам и шагнула к жаровне-сигри. Рамеш заглянул на кухню взять еще печенья, потому что его родители уже расправились с целой коробкой, и застал там Гиту – с длинной толстой косой, тяжелой, как колокольный канат, и в лучшем материнском сари. Голая поясница, не прикрытая тканью, манила, как тайна. Гита конечно же почувствовала его взгляд, и хотя он не разбудил в ней пылкой страсти, все же заставил занервничать, в результате чего она сожгла пападам. А когда собиралась выбросить подгоревшую лепешку, Рамеш в один миг оказался рядом с ней, забрал у нее угольки, взял со стола еще один диск сырого теста и принялся поджаривать его на огне, пока родители допивали чай в соседней комнате.

Он действовал умело и методично – Гита тоже так могла бы, если бы не растерялась из-за него. Теперь, когда взгляд Рамеша сосредоточился на лепешке и они были одни, появилась возможность получше рассмотреть жениха и решить, внушает его лицо симпатию или отвращение, а может, что еще хуже, оно не вызывает никаких чувств. Рамеш вертел на пальцах диск из теста, который извивался, изгибался по краям, но и не думал подгорать. Наконец он уложил готовый пападам на блюдо, погасил огонь в жаровне и вышел из кухни.

Пападам удался, и помолвка Гиты состоялась.

Доброта Рамеша ее взволновала. Но еще больше растревожило другое, ибо в тот день на кухне произошло нечто еще, не только приготовление пападама. До того момента Гита не осознавала, что в ней, как и в любой женщине, живет универсальное непреодолимое желание чувствовать себя единственной, уникальной, самой-самой. Рамеш смотрел на ее волосы, на толстую косу, аккуратной дорожкой спускавшуюся вниз к запретной полоске голой кожи на пояснице, и каким-то образом она точно знала, принимая это знание с упрямой, неколебимой покорностью, заставляющей современных дам тайком вздыхать над бульварными романами, знала, что он ее хочет.

Гите и в голову не приходило, что Рамеш и Салони могут не поладить друг с другом. Но по мере приближения свадьбы она все чаще становилась причиной их ожесточенных поединков, будто они сражались за нее на дуэли. Если Салони нравился красный наряд, который Гита примеряла, Рамеш заявлял, что его невесте больше идет оранжевый цвет. Если Салони предлагала купить бархатцы для букетов, Рамеш настаивал на розах. Салони считала, что нельзя обойтись без натха[32], Рамеш заявлял, что это слишком провинциально.

– Никогда в жизни не видела, чтобы мужчина так активно влезал в подготовку свадьбы, – проворчала как-то Салони.

– Но это же так мило, что он всем интересуется, разве нет? – отозвалась Гита. – Ему вроде как не все равно.

Она уже стала невестой, а Салони еще только предстояло позаботиться о собственном будущем. Гита это обстоятельство упустила из виду, а Рамеш – нет.

– Это не твоя свадьба, Салони, – бросил он однажды подруге невесты, не позаботившись добавить вежливый суффикс «бен».

– Я знаю, Рамеш. Но и Гиту я тоже знаю. Оранжевый ей не идет. У нее кожа темная, на ней красный будет лучше смотреться.

– Ну, теперь-то ты понимаешь, о чем я говорил? – повернулся Рамеш к Гите, которая с ужасом заметила, что зеленые глаза подруги сузились от гнева (Салони по этой его реплике, конечно же, поняла, что они обсуждали ее за спиной). – Видишь, как она к тебе относится? Перестань ее унижать, Салони!

– Да она вообще не любит оранжевый цвет!

– А я люблю! К тому же Гита не должна выбирать для себя свадебный наряд – это дурная примета!

– Да всем плевать на приметы, Рамеш! Никому давно нет дела до черных кошек, все стригут ногти после заката и не парятся! Это же чушь собачья, старье замшелое.

– Слышишь, как она со мной разговаривает? – вскинулся Рамеш.

– А может, вот этот подойдет? – Гита выхватила из вороха шелков первый попавшийся отрез. – Вроде бы красный, а вроде бы и оранжевый, в зависимости от освещения.

Они оба проигнорировали ее предложение.

Позднее, наедине с Рамешем, Гита спросила:

– Между вами что-то было?

– Это она тебе так сказала?

– Нет! Я просто… Мне не понятно, почему она тебе так не нравится.

– Мне не нравится, как она с тобой разговаривает. Так, как будто ты хуже ее. А ты не хуже, Гита. Без такой подруги, как ты, она была бы никем, полным ничтожеством. И еще у нее хватило наглости заявить, что в оранжевом ты выглядишь уродиной.

– Правда? А мне показалось…

– Правда. Ты что, забыла? Она сказала, что у тебя слишком темная кожа, чтобы носить такой яркий цвет. Меня это дико взбесило.

– Но… Я к такому уже привыкла, у Салони это обычный стиль общения. Да, она прямолинейна и грубовата, но из лучших побуждений.

– Зачем ты ее защищаешь? Она этого не заслуживает, вот и все, что я могу ответить. Друзья должны относиться к тебе по-доброму.

– У нее была тяжелая жизнь.

– А у тебя нет?

– Не настолько, как у нее, Рамеш. Ты же не знаешь ничего. Ты вырос в другой деревне.

Он присвистнул:

– Ну прости, что желаю для тебя только самого лучшего. Прости, что не промолчал в тряпочку, пока тебя абьюзили, а ты покорно это сносила!

– Кто меня абьюзил? – рассмеялась Гита. – Салони? Вот уж нет.

– Если она тебя не избила, это не значит, что в ее действиях не было абьюза! Абьюзить кого-нибудь можно и тем, что ты говоришь, или не говоришь, или… – Он сбился и замолчал.

– Она ничего такого не делала…

– Делала! Из ревности. – Тут Рамеш своевременно потупил взор, приняв смиренный и предельно искренний вид, как будто всем сердцем сожалел о том, что ему сейчас придется сказать Гите, и как будто это его признание никак не могло быть самонадеянным, нахальным и смешным. – Салони тебе завидует. Я видел, как она на меня смотрит, – доверительно сообщил Рамеш. – Она… она в меня по уши втрескалась, Гита.

Разумеется, Гита ему не поверила. Салони полностью принадлежала ей. Они не просто играли в одной команде, они были одним игроком. От этого все их победы удваивались, а поражения делились пополам. И даже независимо от их дружбы нельзя было не признать со всей объективностью, что Салони – писаная красавица. Самые прекрасные кинозвезды умерли бы от страха перед непобедимой конкуренткой, знай они о ее существовании. Или, скажем так: в мире фруктов Гита и Рамеш были бы незатейливыми манго, а Салони – охрененно изысканным спелым «кремовым яблоком», которое еще зовется черимойей.

Гита, однако, не допустила ужасной ошибки – не позволила себе громко фыркнуть от смеха. И пришедшую на ум ироничную поговорку тоже воздержалась произнести вслух. Поговорка была о пригожих девушках, за которыми увиваются неказистые парни: «виноградина в лапе макаки». Вместо всего этого Гита дипломатично и снисходительно сказала Рамешу:

– Салони со мной так не поступила бы.

А сама задумалась, во что превратится ее жизнь, если она в самом начале не погасит эту искру враждебности между ними. Разрываясь между мужем и лучшей подругой, она никогда не будет знать покоя. Чтобы чувствовать себя счастливой, ей нужны оба. Один подарит ей детей, другая поможет их воспитать. Один будет доводить ее до слез, другая – утешать. Поэтому у Салони она тоже спросила чуть позже:

– Между вами что-то было?

– Это он так сказал?

Гита даже не задумалась о причинах их одинаковой реакции. Возможно, из чувства самосохранения. Истина угрожала ее планам на идеальную семейную жизнь, которые родились, когда Рамеш готовил на кухне пападам. В итоге Гита сыграла свою роль до конца и задала подруге тот же вопрос, что и жениху:

– Почему он тебе так не нравится?

– Я не говорила, что он мне… – Эта попытка Салони съехать с темы была такой беспомощной, что Гита даже не стала что-либо добавлять – она просто смотрела на Салони, пока та не продолжила со вздохом: – В общем-то мне до него дела нет, ясно? Но он все время ходит за тобой как привязанный и не дает тебе со мной видеться.

– И чего ты хочешь? Чтобы я отказалась от замужества и могла проводить все время с тобой?

– Что?! Конечно, нет! Ты должна выйти замуж. Только не за него.

– Почему?

Ответа не последовало, и у Гиты возникло ужасное подозрение, что Рамеш, возможно, был прав.

– Почему, а? Ты что… завидуешь мне?

– Что?! Да ты посмотри на меня! С какой стати я буду тебе завидовать?

Это был болезненный удар. Вспомнились другие слова Рамеша – о том, что Салони считает ее хуже себя. О том, что Салони называет ее уродиной. О том, что друзья должны желать друг другу добра.

– Салони… – нарушила молчание Гита. – Ты в него… втрескалась?

Ни деликатности, ни актерских способностей Салони, в отличие от Рамеша, не проявила. Она расхохоталась. А Гита мгновенно перешла из ее команды в команду Рамеша. И хотя недавно заявление жениха вызвало у нее такую же реакцию и она с трудом сдержала тогда смех при мысли о том, что Салони – богиня, а Рамеш – простой смертный, сейчас, когда подруга доказала очевидность этого факта своим очаровательным и вместе с тем жестоким смехом, у Гиты внезапно возник новый вопрос: что Салони думает о ней на самом деле?

– Какая прелесть, – выдавила Салони. – Ну прелесть же! – И закашлялась. – Нет, Гита, что за ерунда? Я его в этом смысле вообще не рассматривала.

– Потому что он недостаточно хорош? – прищурилась Гита.

Салони пожала плечами:

– Ну да.

Обида тотчас уступила место гневу:

– Потому что ты такая распрекрасная? Красота не вечна, Салони! Когда-нибудь ты станешь старой, седой и морщинистой. А может, даже лысой! И толстой! И в любом случае, мы обе знаем, что тебе никак не удается выйти замуж, несмотря ни на что! И не важно, плох для тебя Рамеш или хорош, он все равно тебе не достанется, потому что он хочет меня!

Салони озадаченно моргнула.

– Вообще-то, – тихо произнесла она, – я имела в виду, что он недостаточно хорош для тебя.

Возможно, это была чистая правда, а может, и нет. Так или иначе, это больше не имело значения. Было слишком поздно для объяснений – Салони уже посмеялась над ней, и теперь, что бы она ни сказала, Гита воспринимала это как намеренную и не слишком умную попытку оправдаться.

– Ты был прав, – чуть позже рыдала Гита, пока Рамеш гладил ее по руке. – Она мне больше не подруга. И наверное, никогда не была!

– Ты ошибалась на ее счет.

– Да!

Он резко сжал ее руку:

– Скажи это вслух.

Гита взглянула на него сквозь слезы:

– Я же только что сказала.

– Скажи четко и ясно. Ты передо мной виновата, потому что заставила почувствовать себя дураком, хотя я был прав – все это время Салони оставалась нашей проблемой.

– Мне так жаль, я не должна была заставлять тебя чувствовать себя дураком.

Его пальцы расслабились, прикосновения снова стали ласковыми, и под ними кожа Гиты покрылась мурашками, несмотря на тепло его ладони и жару в комнате.

– Скажи: «Ты был прав, я не права, прошу у тебя прощения».

Поскольку это были всего лишь слова, поскольку проще казалось подчиниться, чем возражать, поскольку в тот день она и так уже слишком много потеряла, Гита сказала:

– Ты был прав, я не права, прошу у тебя прощения.

5

Следующим вечером Фарах поднялась на две бетонные ступеньки крыльца Гиты с гордой улыбкой. В деревенских храмах настало время вечерних бхаджанов[33], и над домами плыли тягучие стоны шенхаев[34], размеченные барабанным ритмом. Гита не успела открыть дверь пошире, а Фарах уже проскользнула в дом.

– Я все сделала, – заявила она, усевшись в этот раз не на пол, а на кровать Гиты.

Хозяйка кровати вскинула бровь при виде такой бесцеремонности, но любопытство пересилило возмущение:

– Что ты сделала?

– Высыпала все его снотворные таблетки в бутылку с дару. – Фарах сделала руками жест, будто отряхивала грязь с ладоней. Синяк вокруг ее подбитого глаза сегодня уже казался фиолетовым, а не багровым. Бинди[35], маленькая, коричневого цвета, была нанесена криво, не по центру лба. – Он сдохнет с минуты на минуту.

Гита с облегчением перевела дух:

– Я впечатлена. А что за снотворное вам удалось добыть в нашей дыре? Ты упаковку не выкинула?

Фарах протянула ей блистер размером не больше игральной карты, с пустыми сплющенными ячейками. Гита прищурилась, разбирая название на мятой фольге, и перевела взгляд на Фарах, которая расположилась на ее кровати, как магарани[36] на царском ложе.

– Это «Финкар», средство для роста волос. Самир не сдохнет, зато похорошеет.

– Что?! – подскочила Фарах. Она выхватила у Гиты блистер и обалдело уставилась на него. – Самир сказал, ему доктор выписал эти таблетки и он не может без них обойтись! Я что, платила десять рупий в день за его волосы? – Фарах с треском смяла упаковку в кулаке. – Йа’Аллах! Убью обманщика!

– Это если у тебя получится. – Гита покачала головой. – Как ты могла не знать, что́ это за таблетки? Неужели не проверила, что покупаешь?

Лицо Фарах скривилось от отчаяния, из-за чего бинди и вовсе съехала вбок. Непонятно было, чего от нее ждать в следующий момент – то ли рыданий, то ли вспышки ярости. Наконец Фарах простонала:

– Я не умею читать! – и с силой отшвырнула блистер.

Несмотря на мощное ускорение, упаковка была слишком легкой и лениво спланировала на пол, что лишь усилило дурное настроение Фарах. Она пнула подушку, словно та была главной виновницей неудачи.

– Теперь же он еще будет выяснять, куда подевались его таблетки! – взвыла Фарах.

– Зачем ты вообще сегодня это затеяла? – не выдержала Гита. – Не могла подождать?

– Подождать чего? Самого идеального пластикового пакета во всей Индии? Пока я буду ждать, Самир опять отберет у меня деньги. Мы тут с тобой просто время теряем, Гитабен, воду в ступе месим! И каждый раз, когда я спрашиваю, что ты сделала с Рамешбхаем, ты только огрызаешься. Это что, такой педагогический прием в деле обучения убийствам? Тогда он не работает, потому что я так ничему и не научилась у тебя!

– Окей, успокойся, – велела Гита. – Придумаем что-нибудь другое.

– Например?

– Ну, в общем-то отравить его было хорошей идеей. Яд – легкий и чистый способ…

– Моя идея была хорошей? – просияла Фарах, и ее рот растянулся в улыбке. От этого лопнула едва затянувшаяся трещина на разбитой нижней губе. – Ой…

Гита протянула ей носовой платок, Фарах промокнула губу и потрогала ранку языком.

– Да, – кивнула Гита в неожиданном приступе великодушия, затем кивнула на мятый блистер, валявшийся на полу: – Идея хорошая, только исполнение подкачало.

– Так что́ мы теперь будем делать?

Гита на пару секунд задумалась.

– А что Самир обычно пьет?

Фарах воззрилась на нее, как на идиотку.

– Дару он пьет, – медленно произнесла она. – В этом вся проблема.

– Нет, дубина, я не об этом, – поморщилась Гита. – Что он пьет, кроме алкоголя? Может, молоко?

– Молоко он терпеть не может.

– Соки?

Фарах покачала головой:

– Он считает, что в соках слишком много сахара, а в стране эпидемия диабета, знаешь ли.

– Да у него печень вот-вот отвалится, а он диабета боится? – Размышляя, Гита принялась расхаживать по комнате. – Думаю, других вариантов нет: придется купить ему еще бухла.

Фарах даже придушенно охнула от неожиданности:

– Ты вообще на чьей стороне?!

Гита продолжала рассуждать, словно говорила сама с собой:

– Дешевле было бы отравить его еду, наверное, но лучше пусть он будет пьяный – тогда не заметит постороннего привкуса или не обратит на него внимания…

– Какая ты умная. Значит, раньше это уже сработало? С Рамешем? – невинным тоном поинтересовалась Фарах.

– Отличная попытка. Пошли к Карему.

– А не могла бы ты… – замялась Фарах, – сама сходить? Ну, типа, ты же там и без меня обойтись сможешь. Или я тебе нужна?

Предположение, что ей кто-либо может быть нужен, взбесило Гиту:

– Разумеется, нет! Но…

– Просто понимаешь… Люди ведь могут увидеть, что я покупаю дару. Что обо мне подумают?

Гита сердито покосилась на нее:

– А обо мне, значит, пусть думают, что хотят?

– Но я же мать и мусульманка, и понимаешь, люди… Да ладно, Гитабен, ну ты же сама знаешь, что в деревне о тебе и так думают всякое, а тебе и дела никакого нет до пересудов – я, кстати, всегда считала, что это ужасно круто, вот так, как ты, плевать на чужое мнение. Так что какая тебе разница?

– Хорошо, – кивнула Гита.

Глупо было звать Фарах с собой за компанию, подумалось ей. Она ведь сама возражала против всяких «мы» и точно знала, что ее с этой женщиной совсем ненадолго свела жизненная необходимость, а вовсе не дружба. Кроме того, решила Гита, ей лучше действительно не появляться на людях с Фарах накануне смерти Самира – это могло бы впоследствии вызвать подозрения.

– Я куплю дару и потом встретимся еще раз у меня.

– О-о… А не могла бы ты занести бутылку ко мне домой? Мне так было бы удобнее. Понимаешь, дети, и все такое…

Гита скрипнула зубами – все-таки наглости Фарах было не занимать.

– Гитабен, ты чудо! – выпалила та, приняв молчание за знак согласия. – Ой, а чем же мы его отравим-то?

Тут ответ у Гиты уже был готов:

– Чем-нибудь простым и дешевым, например крысиным ядом.

– Окей, тогда я куплю крысиный яд!

Гита вздохнула:

– Мы не можем купить его здесь. Тебя так вычислят в два счета. Нам нужно съездить в город.

Фарах медленно склонила голову в знак согласия и постучала пальцем по виску:

– Какая ж ты умная, Гитабен. Ну, типа, мозговой трест мира.

– Я в курсе.

– Так это… не хотелось бы тебя торопить, но ты ведь сходишь к Карему? Пока он лавку не закрыл сегодня, да?

Гита задумчиво на нее посмотрела:

– Как так вышло вообще, что твой муж портит жизнь мне?

Фарах уходила такая довольная, что у Гиты возникло неприятное чувство, будто ее надули. Ловко и быстро. Как воздушный шарик. «Что, если Фарах только прикидывается простушкой?» – возник вопрос. «Да ладно, не парься, – сказала она себе, надевая сандалии. – Просто сбегай за бухлом и покончи уже со всей этой фигней».

Она зашагала по той же дороге, что и вчера вечером. Дети на школьном дворе теперь играли в крикет, соорудив воротца из камней. Диктаторского визга мини-Салони на этот раз не было слышно.

В забегаловке на углу было всего три клиента. В это время суток, после посещения храмов, большинство мужчин из их деревни проводили время, покуривая кальяны и играя в карты около конторы панчаята. Здесь же, у забегаловки, двое сидели на пластиковых стульях – читали газеты и потягивали что-то из маленьких стеклянных бокалов. Третьим был босоногий далит, засунувший сандалии за пояс, – он держался в отдалении, как требовала традиция, и пил чай, который ему подали, как и всем далитам, даже постоянным клиентам, в одноразовом пластиковом стаканчике.

Возле лавки Карема Гита сделала глубокий вдох, перед тем как войти. Карем хоть и удивился, но явно был рад ее видеть, что показалось Гите странным. Обычно радости при виде ее никто не проявлял, даже покупатели, которые считали, что сделанные ею украшения приносят удачу.

– Гитабен! Чем могу служить?

Пластиковые коробки с разноцветной бижутерией лежали пыльной радугой на витринах под стеклом. Было очевидно, что их оттуда не доставали многие годы. Даже сквозь мутное стекло Гита могла оценить низкопробные материалы и бездарную, некачественную работу покойной жены Карема. Она молчала в растерянности, задумавшись вдруг, нужен ли для покупки нелегального алкоголя какой-то пароль – тайное слово или фраза, – потом решилась:

– Одну бутылку, пожалуйста.

Карем уставился на нее во все глаза, на его лице отразилось сомнение.

– Тебе нужно спиртное? – уточнил он на всякий случай.

– Да.

– У тебя гости или типа того?

– Нет, – быстро сказала Гита. – Это для меня. Я люблю… выпить.

Он заулыбался:

– Ну, тогда ладно. Что предпочитаешь?

– Предпочитаю? Э-э…

– У меня есть дези-дару[37] и тхарра собственного изготовления.

– Э-э… А тхарра нынче на что похожа?

– Нынче? – переспросил Карем с некоторым недоумением и иронией, весело заломив бровь. – Да на самогон она похожа, как всегда. Грубовата, но задачу свою выполняет исправно.

– Ясно, – кивнула Гита, как ей казалось, со знанием дела. – А дези-дару?

Карем достал из-под прилавка пузатую стеклянную бутылку с прозрачной жидкостью. На этикетке в окружении надписей на хинди и на английском красовались рисунок пальмы и вездесущий значок, оповещающий индусов о том, что продукт сугубо вегетарианский: зеленый кружок, вписанный в зеленый квадрат. Это было первое, что увидела Гита. Она пригляделась, и выяснилось, что дези-дару произведен в Барели – городке штата Уттар-Прадеш на севере Индии. Штат этот был знаменит ремеслами, растущим наркотрафиком и Тадж-Махалом. И еще в Уттар-Прадеше родилась Королева бандитов.

– Это наш, местный ром. В смысле отечественный, – пояснил Карем, держа перед Гитой бутылку, как заправский сомелье. – Не какой-нибудь там поддельный инглиш-финглиш, а натуральный продукт, мейд-ин-Индия.

– Где берешь?

– В Кохре.

– А, – кивнула Гита. – Я как раз завтра туда собираюсь. Сколько стоит бутылка?

– Шестьдесят пять. Но в Кохре можно купить дешевле.

– А тхарру почем продаешь?

– Двадцать. – Карем осклабился. – Это уж совсем местный продукт и натуральнее некуда.

– Тогда я возьму тхарру.

– Окей, только не увлекайся, Гитабен. Эта штука коня с копыт скопытит. – Он ухмыльнулся шутке – не знал, что Гита уже слышала эти слова от Самира, когда стояла под дверью во время их разговора.

Не дождавшись от нее ответной улыбки, Карем неловко кашлянул. Безо всякого трепета, с которым доставал бутылку дези-дару, он извлек из-под прилавка пластиковый пакет с такой же на вид прозрачной жидкостью. Пакет был меньше молочного и завязан наверху простым узлом. Сложно было поверить, что такое жалкое количество алкоголя может кого бы то ни было «скопытить».

– Это что, всё? – удивилась Гита.

– Поверь, когда выпьешь, тебе мало не покажется. – Карем перекинул пакет с ладони на ладонь и обратно; самогон отозвался приятным плеском. – Здесь больше, чем достаточно.

– Мне два пакета.

– Что? Зачем?

– Тебе мои деньги нужны или нет? – огрызнулась Гита. – Если бы ты Рамеша так отговаривал, я бы сейчас могла пошевелить этими двумя пальцами. – Она подняла левую кисть, которую муж сломал ей на четвертом году их совместной жизни и кости которой неправильно срослись. Эта травма, к счастью, не слишком сильно ограничила ее возможности в изготовлении украшений из бусин, но там особой ловкости и не требовалось. А вот если бы увечье помешало ей заниматься каким-нибудь более сложным делом – к примеру, если бы Гита была пианисткой, – ее благодарность судьбе была бы не так велика.

Карем некоторое время молчал.

– Я не знал, – наконец произнес он. – Ну, то есть до некоторых пор.

Гита недоверчиво хмыкнула.

– Клянусь тебе. – Он оттянул двумя пальцами кожу на кадыке в качестве традиционного знака подтверждения клятвы. – Не знал. Откуда я мог знать? Я не видел тебя с переломом. И вообще ты никогда раньше сюда не приходила.

– Вся деревня знала.

– Все женщины! А я узнал, только когда Рамеш исчез и все вокруг о вас заговорили. Даю честное слово, Гитабен.

У нее не было желания обсуждать эту тему, и она жалела, что бросила обвинение Карему в лицо – не потому, что прониклась вдруг сочувствием к нему, а потому, что не хотела выставить себя жертвой, и уж кто-кто, а Карем не годился на роль утешителя. Гита внезапно разозлилась на себя за собственную глупость.

– Не нужно мне твое честное слово. Лучше дай мне два пакета тхарры.

Карем послушно достал второй пакет.

– Мне правда искренне жаль, Гитабен.

– Да иди ты.

– По крайней мере, Рамеш свое получил. Слепота – тяжкая кара.

Гита оцепенела:

– Что-что?

Карем взглянул на нее и тотчас потупился. Вид у него был, как у человека, которому приходится ступать по сухим веткам в логове спящего льва.

– Что? – невинно повторил он за ней.

– Что ты сказал про слепоту?

– Ничего. Про какую слепоту?

– Ты только что произнес слово «слепота», – медленно процедила сквозь зубы Гита.

– Это был… комплимент. Ну, я имел в виду, что Рамеш, конечно же, был слепой, если решил бросить такую женщину, как ты.

Он лгал. И лгал настолько неумело, что в этом даже была своя прелесть – как будто перед Гитой был злодей, неспособный на обман, или дошколенок в деловом костюме с галстуком. Но у Гиты имелись заботы поважнее, чем разгадывание дурацкого ребуса от Карема – завтра ей предстояло три часа прошагать по жаре до Кохры, чтобы купить крысиного яда. Она выложила на прилавок четыре банкноты по десять рупий.

Карем помотал головой, косясь куда-то в сторону:

– Нет, не надо.

Гита так долго буравила его взглядом, что ему пришлось все же неохотно посмотреть ей в лицо. И тогда она сказала:

– Нет, надо. Не хочу, чтобы ты думал, будто этой подачкой можешь загладить свою вину. Не выйдет.

6

Дома Гита оставила сандалии у порога и омыла грязные ноги в крошечной душевой кабинке. Вёдра с водой почти опустели, но она решила, что наполнит их завтра. Состояние было необычно нервозное, так что некоторое время Гита мерила шагами единственную комнату, шлепая по полу мокрыми ступнями. Обычно здесь ей было уютно и спокойно – она давно поняла, что принадлежит к тем женщинам, которые не тяготятся одиночеством. Но сейчас Гита места себе не находила и всё бродила туда-обратно, от рабочего стола до кухонного закутка, где она оставила два пакета с тхаррой. На одном взялась было развязывать узел, но так и не стала открывать пакет.

За дверью черного хода во двор у Гиты была старая земляная печь, которой она до сих пор довольно часто пользовалась, поскольку коровьи лепешки, которыми ее можно было растапливать, стоили куда дешевле газа. В правом углу кухонного закутка, у стены, где любила отдыхать вездесущая ящерица – нагло устраивалась там, разинув крошечную пасть, и наблюдала за хозяйкой, Гита собиралась поставить холодильник. Она понемножку откладывала деньги на эту покупку, с тех пор как вступила в группу заемщиц. Как удобно будет готовить сразу на несколько дней вперед и хранить еду про запас! Нередко Гита так погружалась в работу, что забывала о времени, и когда вставала из-за стола, у нее голова начинала кружиться от голода, а готовить в столь поздний час было уже немыслимо, так что приходилось довольствоваться парой заскорузлых бисквитов, чтобы не грохнуться в обморок.

Кроме того, когда у нее будет холодильник, она сможет наконец покупать скоропортящиеся продукты, разные фруктовые соки и маринады в банках – с тем, что целая семья легко съест и выпьет за один день, одинокая женщина не справится. Хлеб у нее перестанет так быстро покрываться плесенью, молоко можно будет хранить дольше, независимо от времени года, и возможно, она даже начнет покупать куриные яйца. При этом Гита хорошо понимала, что наличие холодильника изменит не только уровень ее домашнего комфорта, но и отношение к ней со стороны жителей деревни. Как говорила ее мать, когда слон идет на базар, тысячи собак лают. Гита уже привыкла к презрению соседей, оно утратило остроту и новизну, теперь же ей предстояло пережить очередную волну внимания, вызванную завистью и злобой, а заодно шквал свежих пересудов. Она могла сколько угодно убеждать себя, что ей это безразлично, что она справится, но при мысли о гнусных насмешках со всех сторон у нее сосало под ложечкой.

Что ж… Ни насмешек, ни холодильника не будет, если она сейчас же не вернется к работе. Гита перешла из кухонного закутка к столу. Баночки с черными бусинами выстроились по периметру, как солдаты, ожидающие приказов. Порядок на столе ее очень успокаивал. Сейчас можно было бы включить музыку и набросать эскиз мангалсутры. Если дело не заладится и под настроение захочется чего-нибудь другого, она превратит мангалсутру в браслет. Это был новый тренд у современных невест – свадебный браслет лучше сочетался с джинсами, чем традиционное массивное ожерелье. И Гиту такая мода более чем устраивала – так у нее прибавлялось и работы, и, соответственно, заработка, поскольку ей заказывали мангалсутру для церемонии и браслет, чтобы новобрачная могла носить его после свадьбы.

Гита отперла ключом дверцу шкафа. На верхней полке хранились бордовая деревянная шкатулка и металлический ящичек-сейф с электронным замком, в котором она держала золотую проволоку и бусины для дорогих ожерелий. Замок она открывать не стала, взяла шкатулку. Подняла крышку, вдохнула слабый аромат шафрана. Фетровая обивка внутри потемнела от времени по краям, но оставалась мягкой. На фетре лежало ее собственное свадебное ожерелье, а под съемным дном – денежные накопления, все 19 012 рупий.

На второй год их с Рамешем семейной жизни умерли родители Гиты – сначала мать, через несколько месяцев отец. По милости судьбы, они успели увидеть дочь счастливой и не дождались крушения ее брака. Отец, наделенный множеством достоинств (чувство юмора, доброта, нежная привязанность к жене и дочке), не обладал одним – бережливостью. Эта тайна открылась лишь после его смерти, когда он уже не мог скрывать истинное состояние своих финансов. Дом, в котором выросла Гита, был давным-давно отдан под залог банку. Отец набирал новые кредиты, чтобы покрыть старые, взятые, опять же, на возмещение прежних долгов. Рамеш, изучивший его бумаги, покачал головой: «Черт ногу сломит, Гита. Натворил твой старик дел». И она, убитая горем, тогда не обратила особого внимания на столь бесцеремонную критику ее покойного отца. «Твоим родителям повезло, что моя семья считает приданое пережитком прошлого и не потребовала за тебя денег, но теперь нам придется продать твои свадебные украшения, ведь мы унаследовали долги по твоей линии», – заявил муж. Гита сочла это справедливым и понадеялась, что Рамеш сумеет все уладить без огласки. Но он раструбил про ошибки свекра на всю деревню, жаловался каждому встречному – мол, его, зятя, даже не удосужились поблагодарить за то, что он не взял за жену приданое. Девичья фамилия Гиты умерла вместе с отцом, но, наверное, так было к лучшему, поскольку Рамеш заявил ей, что та фамилия покрыта позором.

А потом Рамеш исчез, оставив ей еще кучу долгов, и только мангалсутра пережила многолетние попытки Гиты удержаться на плаву. Она не раз боролась с искушением продать ожерелье. Это украшение стоило не меньше 20 000 рупий, и она давно могла бы сразу купить холодильник, да еще бы и осталось. Но тогда получилось бы, что холодильник она приобрела за счет Рамеша, а этого Гита не хотела. Она ела свою соль, не чужую.

Гита полюбовалась свадебным ожерельем, которое выбрал для нее Рамеш, потрогала бусины, проверила надежные, качественные переплетения цепочек.

Возможно, в том, что она решила сохранить мангалсутру, было слишком много неуместного пафоса, и совсем уж неуместно было тратить время на мысли о пропавшем Рамеше, но с ним были связаны годы ее жизни, на протяжении которых она не знала никого другого. Поначалу одиночество пугало Гиту. Дружеское общение могло бы смягчить стресс. Но как и холодильник, дружба была для нее непозволительной роскошью, так что Гита научилась без этого обходиться.

Она обнаружила у себя способности к созданию украшений, а со временем сделала еще одно открытие: оказалось, что та Гита, какой она была до уроков, которые взялся ей преподавать Рамеш, еще жива. Пусть никто не интересовался ее существованием, но она никуда не исчезла. Гита вспомнила, что она любит пересоленную еду и не любит извиняться, что ей нравится слушать музыку и танцевать вместо зарядки по утрам, включая старенькое радио (однажды она, правда, наткнулась на увлекательный рассказ о косатках и после этого оставила настройки приемника на частоте «Гьян Вани»[38], чтобы почаще слушать передачи о природе). Печенье и томатные чипсы казались ей идеальным ужином, а отсутствие детей ее не печалило, потому что детей она никогда особенно не любила. Хотя не исключено, что в последнем случае она себя обманывала, выдавая невозможность получить желаемое за иллюзию осознанного выбора, то есть хаяла то, до чего, как в басне про лису и виноград, не могла дотянуться. Так или иначе, зелен был виноград или восхитительно спел, Гита предпочитала другие фрукты. Социальная среда, а не собственные склонности, внушила ей когда-то, что она хочет детей, а Рамеш, обвинявший жену в неспособности стать матерью, в конце концов избавил ее от давления стереотипов.

Гита положила мангалсутру обратно в шкатулку. Она была солидарна с Королевой бандитов, высказавшей неутешительное мнение о браке: «Ожерелье, которое жених надевает на шею невесте, ничем не лучше веревки, которой козу привязывают к дереву, лишая свободы».

Однажды Гита прочитала или услышала где-то такое определение свободы: это возможность человека самостоятельно распоряжаться тем, что ему дано. Собственной свободой она воспользовалась, чтобы начать свое дело. И пусть ей никогда не дорасти до уровня крупного бизнеса, фирма «Гита’с Дизайнз» появилась только благодаря ее таланту и умению планировать, что в глазах кредитного инспектора возводило ее в ранг entrepreneur[39].

Но всех французских слов в мире не хватило бы на то, чтобы опровергнуть непреложный факт: она успешна и самостоятельна ровно настолько, насколько ей позволяют быть таковой окружающие из числа представителей мужского пола. Как недавно продемонстрировал Самир, мужчине даже не нужно быть твоим мужем, чтобы испортить тебе жизнь. Со стороны микрокредиторов было весьма любезно повысить абла нари[40] до нари шакти[41]. Это было достижение, одновременно блистательное и бесполезное, потому что микрокредиторы уходят и приходят, а женщины остаются, и удел их вечен – терпеть. И как бы кто ни называл нари – «слабой» или «сильной», – она оставалась всего лишь женщиной.

Гита снова подошла к пакетам с тхаррой. За всю жизнь ее губ не коснулась ни одна капля алкоголя, но было любопытно, из-за чего весь сыр-бор. Рамеш променял ее на алкоголь. Ради алкоголя Самир был готов причинить ей вред.

Случайно услышанные угрозы Самира в ее адрес напомнили ей, как она уязвима. Поэтому, когда раздался стук в дверь, Гита подскочила на месте, выронив пакет с тхаррой – он шлепнулся на стол с тихим плеском.

Но за дверью она увидела не Самира и даже не Фарах – на земле у нижней ступеньки стоял Карем. То есть он поднялся на крыльцо, постучал и спустился обратно. Это был знак уважения к ее частному пространству, который Гита оценила, но виду не подала.

– Что нужно? – спросила она.

– Я… Мне надо съездить в Кохру завтра утром. За товаром.

– В смысле за бухлом?

Он вздохнул:

– Да. Хочешь поехать со мной?

– С чего бы?

– Ты сказала, что пойдешь до Кохры пешком, а я предлагаю тебе бесплатную поездку – договорился с приятелем, чтобы он меня подбросил на грузовике.

Гита подавила порыв сразу отшить его и обдумала предложение. Карем явно пытался как-то загладить свою вину перед ней – на это ей было наплевать, зато поездка на грузовике сильно сэкономит ей время и можно будет забежать в магазин бытовой техники, чтобы взглянуть на холодильники.

Она медлила с ответом, и улыбка на губах Карема постепенно становилась какой-то нервной и кривоватой.

– Будет весело, – добавил он.

– Весело?..

– Окей, Гитабен, это будет невесело. То есть не будет весело. Короче, это деловая поездка, ничего, кроме бизнеса. Поедешь, а? Выиграешь время и не придется топать по жаре. Даже адарш нари иногда нуждаются в отдыхе.

– Вряд ли меня можно назвать «идеальной женщиной».

Карем покосился в дверной проем – Гита приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы встать на пороге.

– Ты одна? – спросил он и тотчас спохватился – до него дошло, что эти слова, обращенные мужчиной к женщине, независимо от контекста и тона, всегда таят в себе угрозу. Поэтому Карем тотчас неуклюже отступил на шаг назад. – Нет-нет, я ничего такого не имел в виду… Просто хотел узнать – может, к тебе гости пришли, а я тебя тут отвлекаю. Ну, и это объяснило бы твою покупку самогона…

– Я же сказала, что купила для себя.

Карем уставился на нее с недоверием, и на секунду Гите показалось, что он начнет и дальше ее расспрашивать про гостей, но его нахмуренный лоб разгладился.

– Попробовать-то уже успела? – поинтересовался Карем.

– Нет.

– Ладно, потом расскажешь, как она тебе. Если что, тхарру лучше пить охлажденной, конечно. – Он сунул руки в карманы коричневых слаксов. – Поедем в восемь тридцать, поэтому не напивайся так уж.

– Не буду.

– Спокойной ночи, Гитабен.

– И тебе того же.

* * *

Утром Гита пришла к магазину Карема – он был ближе к шоссе, чем ее дом. Карем ее уже ждал. Вдвоем они зашагали по мощеной деревенской дороге, и Гита вдруг обнаружила, что молчание ее тяготит больше, чем спутника.

– Не боишься детей одних оставлять? – завела она разговор.

– Они в школе, – отозвался Карем. – Видит Аллах, эти бездельники ничему не учатся, зато за ними там бесплатно присматривают полдня.

– Сколько им сейчас?

– Одиннадцать, девять, шесть и пять… нет, погоди, семь и пять.

Гита могла бы сострить, но ее слишком уж поразило неожиданное открытие, что Карем определенно заботливый отец.

– Ого.

– Ну да, я в курсе – «планирование семьи», «нас двое – их двое» и все такое. Но мы с Саритой очень уж хотели дочку, и у нас получилось только с четвертого раза.

Гита постаралась подсчитать годы в уме.

– Кажется, твоя жена умерла в…

– Пять лет назад это было. Примерно в то время, когда Рамеш…

– Пропал.

– Ну да.

– Тяжело тебе, должно быть, справляться со всем в одиночку.

Карем пожал плечами:

– Да и вдвоем не легче. Брак есть брак.

Цветастый грузовик фирмы «Тата Моторз» обогнал их и остановился чуть впереди. На заляпанном грязью заднем бортике кузова читались буквы «HONK OK PLEASE»[42]. Плоский красный капот его был покрыт желтыми и синими узорами, на кабине и бортах теснились, налезая друг на друга, все цвета радуги. Машина казалась громоздкой, но веселенькой. Поздоровавшись с приятелем-водилой, Карем запрыгнул в кузов, заваленный соломенными брикетами, и сверху протянул руку Гите. Та, гордо отвергнув помощь, подобрала полы сари в кулак и сама взгромоздилась на солому, отстояв тем самым свою независимость, но слегка подрастеряв величие.

Привязанный ближе к кабине буйвол при виде их выразил вялое недовольство мычанием и снова уткнулся в жестяное ведро с травой. Пассажиры уселись друг напротив друга, прислонившись спинами к бортам. Карем уперся ладонями в широко расставленные колени; Гита села, закинув ногу на ногу и сверху пристроив джутовую сумку.

– У тебя там… – Карем коснулся пальцами своих волос.

– Что?

– Соломинка.

– А. – Она ощупала пучок и извлекла травинку.

Они поехали на юг, по деревенской окраине, где в тесных, плотно пристроенных одна к другой лачугах жили далиты. Крытые соломой и тростником халупы были такими низкими, что их полностью скрывали заросли вокруг поселения, лишь некоторые, более высокие, дома из глины и бетона были видны. И еще Гита узнала висельное дерево. «Висельным» его здесь никто не называл, но она в детстве слышала историю, произошедшую в этих краях, и с тех пор всегда о нем так думала.

Однажды ранним утром, задолго до рождения Гиты, две девочки двенадцати и тринадцати лет из низшей касты были найдены повешенными на их собственных дупаттах[43]. Трусы у обеих были спущены до лодыжек. С остывших пальцев капала роса. В деревню понаехали копы и предложили безграмотным родителям сестер подписать заявление о полицейском расследовании изнасилования и убийства. Вместо заявления стражи порядка по чьему-то наущению подсунули им ложное признание в том, что мать с отцом, дескать, уличили дочерей в распутстве и сами их повесили, чтобы сохранить фамильную честь. Сразу после этого их бросили в тюрьму – так, на рассвете, в мгновение ока была уничтожена целая семья.

Гита оторвала взгляд от висельного дерева. Реальный это был случай или же легенда, она не знала, но слышала, что далиты из их деревни совсем недавно обращались в панчаят с жалобами на то, что неизвестный мужчина в черной балаклаве нападает на девчонок по утрам, на рассвете, когда те ходят справлять нужду в поле, придушивает их и лапает. Местные жители выбрали в панчаят пятерых уважаемых людей для самоуправления на основе самых что ни на есть демократических принципов. Но с этой бедой деревенский совет никак помочь не мог, разве что посочувствовать семьям – правосудие отреагировало уклончиво, потому что опознать и поймать преступника не предвиделось возможным.

Зеленые, бурые, золотистые поля потянулись по обеим сторонам дороги. Однажды грузовик резко затормозил и долго стоял, дожидаясь, когда дорогу перейдет бесконечная вереница буйволов. Карем держался крепко и лишь покачнулся, когда машина встала как вкопанная, а Гита не успела вовремя за что-нибудь ухватиться и свалилась в сено. У Карема хватило великодушия притвориться, что он этого не заметил. Потом они сделали остановку у строительной площадки, рядом с которой громоздилась груда кирпичей – фургон еще разгружался, и местные девушки длинной вереницей носили от него на голове по одному-два кирпича, добавляя их к быстро растущей пирамиде. Вокруг паслись стада коров и коз, мирно щипали травку под присмотром пастухов в красных тюрбанах. Гита и забыла, сколько зелени в этих краях.

Минут через двадцать, хотя ей показалось, что времени прошло в два раза больше, они добрались до соседней деревни. Приятель Карема закинул в кузов несколько связок сахарного тростника, потеснив Карема, Гиту и невозмутимого буйвола. Мотор грузовика снова зарокотал; они продолжили путь. Карем вытянул из связки длинный стебель и предложил Гите, но та отказалась. Тогда он сам принялся жевать тростник, высасывая сладкий сок и сплевывая на дорогу жесткие волокна.

Гита невольно попробовала представить его пьяным. Каким он становится под воздействием спиртного – веселым, унылым, беспомощным, буйным, жестоким, любвеобильным? Последнее предположение ее внезапно испугало, и она отвернулась, щурясь на солнце, потому что не могла смотреть, как Карем пальцами снимает с языка тростниковую щепку. И щеки ее в этот момент запылали, конечно же, от жаркого солнца, а не от чего-нибудь там еще. Кожа у Гиты была слишком смуглая, поэтому румянец на ней не проявлялся – в отличие от Салони, которая легко краснела, и сейчас, наверное, впервые в истории Индии женщина возблагодарила судьбу за темный цвет лица.

Лишь когда они приехали в Кохру, Гита снова повернулась к Карему, чтобы договориться, где и через сколько часов они встретятся, чтобы отправиться обратно. Но у Карема были другие планы.

– Идем со мной, – позвал он.

– Что? Нет. У меня тут свои дела.

– Это ненадолго. Заглянем кое к кому, а потом пойдем по твоим делам.

– Если я пойду одна, управлюсь быстрее.

– А куда тебе торопиться? Водитель грузовика вернется за нами не раньше половины шестого.

Когда Гита снова открыла рот, чтобы возразить, Карем вздохнул:

– Гитабен, если хочешь идти за своими покупками одна – иди, пожалуйста, только позволь мне сначала кое-что тебе показать. После можешь делать что хочешь. – Он ущипнул себя за кожу на кадыке: – Слово даю.

Гита тоже вздохнула, сдавшись:

– Ладно. Пошли тогда, покончим с этим поскорее.

Они направились в жилой квартал, а не к ближнему базару, как ожидала Гита, и это ее слегка насторожило. В итоге Карем привел ее к большому двухэтажному особняку с террасой, обнесенной замысловатыми резными перилами. Возле низкой калитки, за которой начиналась обсаженная цветами дорожка к ярко-синей двойной двери дома, на улице играли дети. Гита услышала собачий лай, но самих собак нигде не было видно.

Когда они вошли за калитку, из дома показался мужчина лет сорока пяти и устремился к Карему с распростертыми объятиями. На террасе, обрамленной высоким пышным кустарником, стояли качели с проржавевшими креплениями, но хорошо отполированными железными цепями.

– Карембхай!

Мужчины обнялись, Гита остановилась поодаль. Поверх плеча Карема она видела бледную лысую макушку хозяина дома. Они с Каремом были примерно одного роста, но у незнакомца огромное пузо так натягивало коричневую тенниску, что ткань грозила лопнуть.

– Гитабен, – обернулся Карем, – познакомься с Бада-Бхаем[44].

Бада-Бхай сложил ладони в приветственном жесте, и Гита ответила тем же.

– Твоя старшая сестра? – осведомился он у Карема.

– Нет, подруга, – сказал Карем, а Гита тем временем мысленно пересчитала все свои морщинки и седые волоски. – Она в Кохре по своим делам.

– У нее тоже есть рецепт первоклассной тхарры? – весело поинтересовался Бада-Бхай, провожая гостей в дом.

Когда Гита снимала сандалии у порога, она заметила на гвозде рядом с дверным проемом лимон со связкой зеленого перца. Рамеш в свое время повесил такую же композицию у них над кроватью для защиты от бури назар – «дурного глаза», – хотя сглазил их брак именно он.

– Если ее тхарра так же хороша, как твоя, Карембхай, мне, возможно, придется сменить поставщика, – пошутил Бада-Бхай.

– Ну уж нет, – рассмеялся Карем, следуя за ним в гостиную, где стояли три дивана и телевизор.

Женщина в длиннополой одежде и домашних тапочках подала им на подносе стаканы с водой. Гита, выпив воду и поставив пустой стакан обратно на поднос, заметила у нее на руках племенные татуировки рабари[45] и постаралась перехватить взгляд женщины, чтобы завязать разговор. Ей хотелось сказать, что пастухи-рабари каждую зиму встают на постой в их деревне, и спросить, откуда она – из Раджастана или из Кача[46]? Но незнакомка неотрывно смотрела в пол, и Гите вдруг сделалось не по себе – она почувствовала, что здесь что-то не так. Да и в любом случае трудно было себе представить, чтобы человек из кочевого племени, тем более женщина, нанялся прислугой в городской дом.

Карем тоже взял стакан воды.

– Гитабен украшения делает, – пояснил он хозяину.

– О, как Сарита-бхабхи[47]?

У Гиты даже голова заболела от новой обиды, добавившейся к незаслуженному намеку на возраст. Сравнить ее украшения с поделками покойной Сариты было все равно что уподобить высокому искусству столярное ремесло. Но жена Карема умерла, а пузатого грубияна Гита видела впервые в жизни, так что возражать ему было бы пустой тратой времени и сил.

Карем покачал головой:

– Нет, она занимается дизайнерской бижутерией, для нее это не хобби, как для Сариты. У Гитабен своя фирма – «Гита’с Дизайнз». И кстати, я хотел показать ей твой магазин. Программа коллективного кредитования сейчас многим позволяет расширить бизнес, и Гитабен подумывает о выходе на рынок покрупнее, чем наш, деревенский.

Для Гитабен и «Гита’с Дизайнз» это стало весьма неожиданной новостью.

– Шабаш![48] Этак ваша деревня скоро станет экономическим центром покрупнее Кохры!

Вероятно, в устах Бада-Бхая это был комплимент, пусть и несколько снисходительный, но Гита почувствовала себя не столько польщенной, сколько предупрежденной о том, что лучше далеко не высовываться. Бада-Бхай между тем хлопнул в ладоши:

– Карембхай варит лучшую тхарру из тех, что я когда-либо пробовал. Не знаю уж, что он вытворяет с сахарным тростником, но у него получается отменный ром!

– О, – скромно взмахнул рукой Карем, – до рома моей тхарре далеко. – И пояснил Гите: – Несколько лет назад, после смерти Сариты, Бада-Бхай мне очень помог. У меня тогда не было ни сбережений, чтобы начать свое дело, ни связей. Но он появился и сказал, что на мою тхарру можно найти покупателей, и теперь она пользуется популярностью.

Бада-Бхай похлопал его по спине:

– Он говорит так, будто я взялся не тхарру его продавать, а втюхивать гобар[49] пастухам! Попробовал бы кто не продать самогон в этом штате – да его тут с руками отрывают! Кстати, раз уж такое дело, у тебя для меня что-нибудь есть?

– Да, – кивнул Карем и протянул Бада-Бхаю джутовую сумку.

Тот, заглянув внутрь, подозвал человека, тихо стоявшего в углу гостиной – до сих пор Гита его не замечала. Человек взял у Бада-Бхая сумку и отдал ему конверт, а затем вышел из комнаты.

– О, чуть не забыл, – спохватился Бада-Бхай, перед тем как вручить Карему оплату, достал из кармана монету в одну рупию и бросил ее в конверт: – На удачу.

Традиция добавлять одну рупию к каждому денежному подношению[50] всем была хорошо известна, но Гита никогда не видела, чтобы эту практику распространяли на деловые расчеты, а не только на подарки ко дням рождения и свадьбам.

– Пересчитай.

– Я тебе доверяю. – Карем сунул конверт в карман.

– В бизнесе всегда есть место для сомнений, – заметил Бада-Бхай.

– Зато в дружбе им делать нечего, – улыбнулся Карем.

Гита, которой все это время не давали покоя мысли о женщине-рабари и разбирало любопытство, спросила у хозяина разрешение воспользоваться туалетом. Путь туда лежал мимо открытого прохода на кухню, и, приближаясь к нему, Гита услышала отголоски ссоры.

– …категорически неприемлемо, Лакха, – категорически! – чтобы сын служанки обедал вместе с…

– Он сын не только служанки.

Гита ускорила шаг и успела увидеть, как хорошо одетая дама примерно ее лет дала пощечину женщине-рабари. Гита поспешила дальше, кипя от гнева из-за такого обращения со служанкой, и, отвлекшись на мысли о ней, сама не заметила, как оказалась на заднем крыльце. Взгляд уперся в ограждение из проволочной сетки, покосившейся и покрытой ржавчиной, вокруг клочка голой земли. Насколько чудесным и ухоженным был передний двор, настолько же неуютным и уродливым казался задний. Сортира с выгребной ямой там не было видно, поэтому Гита повернула обратно в дом. Только сейчас ей пришло в голову, что в городах, даже таких небольших, как Кохра, повсюду есть канализация и все удобства. Снова залаяли собаки – на этот раз так громко и близко, что она вздрогнула и обернулась.

К проволочной изгороди были привязаны четыре пса. Поводки были настолько коротки, что лапы пленников едва доставали до земли. Никто не позаботился отвести их в дальний угол двора, в тень, падавшую от деревьев, – оставили прямо на солнцепеке, при этом никакой посудины с водой поблизости Гита на пустынной площадке не увидела. Она уже собиралась вернуться в дом и напомнить Бада-Бхаю, что днем обещали повышение температуры до сорока одного градуса, но заметила, что самый маленький и молодой пес из четверки странным образом извивается, выгибая спину дугой и прогибая ее вниз, будто принимает йогические позы кошки и коровы – марджариасану и битиласану. Сначала Гита подумала, что он просто потягивается, но тут пес разинул пасть и издал характерный звук, более похожий на человеческий, чем на звериный – Гита поняла, что его сейчас вырвет, за секунду до того, как это случилось. Сородичи бедолаги шарахнулись в сторону, чтобы их не накрыло фонтаном, но увернуться не вышло, потому что все они были в одной связке.

Гита переступила порог дома и снова остановилась. Королева бандитов не побежала бы за помощью, она бы сама справилась. Гита в очередной раз развернулась и осторожно приблизилась к собакам – не хватало ей еще уколов от бешенства. И хотя животных она никогда не боялась, в отличие от той же Салони, но и особой симпатии к ним не питала и никогда не умилялась, видя в кино, как богатенькие люди в роскошных особняках сюсюкают со своими пушистыми питомцами, которых почему-то всегда зовут Таффи и кормят лучше, чем прислугу. Однако было очевидно, что этих четырех «питомцев» у изгороди недавно приволокли с улицы, и Гита сомневалась, что они не захотят напасть на нее и покусать. Дыхание у нее участилось от волнения, на солнцепеке кружилась голова. Она машинально зашептала на выдохе: «Кабадди, кабадди, кабадди», – и внимательно осмотрела привязь.

Все поводки были пристегнуты к изгороди одним простым карабином. Она нажала на пружинную защелку и отбежала к крыльцу, на случай, если собаки решат на нее наброситься, когда поймут, что свободны. «Кабадди, кабадди, кабадди… Ну должна же помочь эта чертова мантра! – Бормоча без остановки, Гита постаралась выдохнуть весь воздух из легких перед новым глубоким вдохом, чтобы выровнять сердцебиение. – Если Фарах узнает, что я переняла ее привычку, радостного визгу будет – не заткнешь…»

В голове наконец прояснилось, она обернулась посмотреть, что там с собаками. Веревки перестали давить им на шею, и лапы прочно встали на землю, но они так и стояли одной кучкой, не спеша воспользоваться свободой. И все смотрели на Гиту. Потом один пес сделал несколько шагов по направлению к тенистой стороне двора. Поводок волочился за ним. Следом устремилась вторая собака, затем третья. Больной пес завалился на бок – ребра, покрытые коричневой шерстью, ходили ходуном, хвост безвольно валялся в пыли, как грязный кусок веревки. Ему нужна была вода. И медицинская помощь не помешала бы.

Гита прошла вдоль изгороди до ворот. Замка́ на засове не было. Собаки внимательно наблюдали, как она дергает засов. Открыть удалось со второй попытки – створка качнулась. Гита задвинула засов обратно, вернулась в дом, и, уже забыв о том, что ей надо по-маленькому, направилась сразу в гостиную. Но там было пусто. Откуда-то доносились голоса – они привели ее к комнате, оборудованной под целую лабораторию. Гита помедлила на пороге, вытянув шею, чтобы осмотреться. На нескольких столах выстроились стеклянные и глиняные чаши, колбы, банки, змеевики. Между столами ходили незнакомые люди. Карем и Бада-Бхай стояли у стены напротив входа и наблюдали, как еще один человек наливает тхарру, принесенную Каремом, в глиняную емкость. Он налил совсем немного, остальное отставил в сторону.

– Зачем это нужно, Бада-Бхай? Я думал, тебе понравился мой рецепт как есть.

Бада-Бхай рассмеялся, но Карем был совершенно серьезен.

– Ну конечно, мне понравился твой рецепт! У него только один недостаток – он слишком хорош.

– Не понимаю…

– Нужно разбодяжить твою тхарру. На этом и строится хороший бизнес. В результате мы удвоим прибыль. – Бада-Бхай хлопнул Карема по плечу. – Поэтому я и плачу тебе так много.

– А это что? – Карем указал на прозрачную жидкость, которую работник этой лаборатории наливал в ту же глиняную емкость. – Другая тхарра?

Бада-Бхай промолчал.

– Этиловый спирт? – Снова не дождавшись ответа, Карем уже не спросил, а констатировал упавшим голосом: – Метанол.

– Это хороший бизнес. Не парься.

– Но вы же можете так кого-нибудь убить…

Бада-Бхай прищурился, улыбка под густыми усами сделалась натянутой:

– После всего, что я для тебя сделал, у тебя есть сомнения во мне? – Он пожал плечами. – Пока еще никто не умер. Мы протестировали продукт.

Тут Гита переступила порог, громко поинтересовавшись:

– На собаках?

Карем с недоумением обернулся, и она кивнула в сторону двери:

– Там на заднем дворе привязаны собаки.

Бада-Бхай досадливо вздохнул:

– И что? Собакам дали полакать самогона. Через пару дней будет ясно, годен ли он для продажи.

– Если выживут? – уточнила Гита.

Бутлегер пожал плечами:

– Большинство точно выживут.

Карем все это время стоял с видом человека, которому сказали, что его отец – евнух.

– Это… это жестоко, – наконец выговорил он.

– И что? Сам вызовешься в тестировщики? – Бада-Бхай доверительно ухмыльнулся Гите, словно призывая ее в союзницы, и сообщил: – Он вообще не пьет. Забавно, да?

Карем поморщился:

– Думаю, учитывая источник моих доходов, это вполне естественно.

– А вы пьете? – спросила Гита.

Бада-Бхай шмыгнул носом и разгладил коричневую тенниску на внушительном чреве.

– Позволяю себе иногда. Это ж не преступление. – Он замолчал и поправился: – По крайней мере не грех.

– Тогда, быть может, это вам следовало бы продегустировать яд, которым вы напоили тех несчастных собак? – Гита широко улыбнулась. – Раз уж вы себе столько всего позволяете иногда.

– Слушай, буди, – погрозил ей указательным пальцем Бада-Бхай, – укороти язык. Это всего лишь дворняги. Вот если бы я тхарру на детях тестировал, тогда да, у тебя были бы все основания объявить меня монстром.

Обижаться на то, что он назвал ее «буди» – «старуха», – времени не было.

– Ничего получше в свое оправдание вы не придумали? Может, я вас еще и похвалить должна за то, что вы не привязали к ограде детей и не напоили их ядом? Знаете, а прямо-таки странно, что на Нобелевскую премию столько раз выдвигали Ганди, а не вас!

– Эй, полегче! Я привел этих беспризорных и больных собак в дом, я их приютил, накормил, велел дать таблеток от глистов и кастрировать, то есть это… ну, что там делают с бродячими собаками?.. В общем, у них есть всё – еда, вода…

– И яд, – добавила Гита.

– Так, мне не нужны нотации от старой скучающей домохозяйки, которая мастрячит второсортные побрякушки. Карем, уйми ее наконец!

– Почему это второсортные? – вскинулась Гита. – Почему побрякушки?!

– Она не скучающая домохозяйка! – выпалил Карем.

Гита постаралась не обращать внимания на тот факт, что он не стал оспаривать эпитет «старая».

Бада-Бхай раздраженно засопел и, надвинувшись пузом на Карема, который машинально попятился, начал теснить их обоих к выходу из помещения.

– Это мой бизнес, и если ты, Карем, хочешь, чтобы я продолжал тебе платить, не суй свой нос куда не следует.

– Отпустите собак, – потребовала Гита.

– Нет.

– Отвяжите их немедленно, или я вызову полицию.

– Гитабен… – вмешался Карем, и она, решив, что он принял сторону Бада-Бхая, возмутилась до крайности:

– Что?!

Карем указал на кустарную лабораторию:

– Мы не можем вызвать полицию. Меня арестуют. И тебя, возможно, тоже.

– О…

– Слушай, что тебе мужчина говорит, – надменно кивнул Бада-Бхай. – У него-то, по крайней мере, есть мозги.

– Мы не будем звонить в полицию, – сказал ему Карем. – Но не задержимся здесь ни на секунду. Это была последняя партия тхарры, которую ты от меня получил.

Бада-Бхай пожал плечами:

– Да и ладно. Но не надейся, что сможешь продать свою тхарру кому-нибудь еще в Кохре. Я позабочусь о том, чтобы все узнали, какую отраву ты гонишь. Именно поэтому, как ни тяжело мне об этом говорить, я должен разорвать с тобой деловые отношения… – Он прижал ладонь к сердцу и картинно возвел глаза к потолку. – Совесть не позволяет мне подвергать риску жизнь своих клиентов, втюхивая им метиловый спирт. Но, к счастью для них, я найду новую, чистейшую тхарру.

– И разбодяжишь ее метиловым спиртом?

– Естественно. Но кому они поверят, по-твоему? Какой-то вшивой деревенщине из окрестностей Гхогхи[51], толкающей шмурдяк из сахарного тростника, или уважаемому бизнесмену? – Бада-Бхай заметил, как Карем сжал зубы, и покачал головой. – Ты сделал большую ошибку, Карем. Как ты теперь детишек своих прокормишь? Придется тебе объяснить им, когда они, голодные, будут просить есть, что их глупый на всю голову папочка променял их на свору бродячих псов.

– Он не глупый, – сказала Гита.

– Глупый, если думает, что другие бутлегеры работают иначе. Это бизнес, Карем. И ты со своей матерью Терезой о нем ничего не знаешь.

Гита поджала губы. Да сколько же ей лет, по мнению этого чутьи?!

– Нет, – отрезал Карем. – Бизнес требовал от меня поставлять тебе качественный продукт, а не травить людей за несколько рупий.

– За несколько рупий! – расхохотался Бада-Бхай. – Да как раз потому, что ты согласился на эти жалкие деньги, я и понял, что ты деревенщина. До тебя что, не дошло?

– Пойдем отсюда, Гитабен, – сказал Карем. – Нам пора.

– Сейчас, – кивнула она. – Только вот… – И подняла вытянутый мизинец – знак того, что ей надо в туалет по-маленькому.

– Опять? – воззрился на нее Карем.

– Ничего страшного, – внезапно осадил его Бада-Бхай. – У моей матушки та же проблема. Такое бывает с возрастом.

Гита скрипнула зубами.

– Подожду тебя на улице, – вздохнул Карем.

Бада-Бхай проводил ее к туалету, не отходя ни на шаг. В коридоре Гита снова увидела женщину, которая недавно ударила Лакху по лицу.

– Чинту! – бросилась женщина к Бада-Бхаю. – Я больше не могу ее терпеть! Не могу и не буду!

– Будешь как миленькая, – пренебрежительно отрезал он. – Сама знаешь, почему. Потом поговорим, я занят.

Около двери туалета Гита, взявшись за ручку, обернулась и чуть не наткнулась на выпирающий живот Бада-Бхая.

– Вы что, и в сортир со мной пойдете? – сердито спросила она.

На лице хозяина отразился неподдельный ужас, что было вдвойне оскорбительно.

– Разумеется, нет!

– Тогда, может, отойдете подальше?

Он не двинулся с места.

– И что, по-вашему, я здесь сумею натворить без присмотра? – Гита указала пальцем на себя – мол, взгляните на старуху в доспехах из сари и с оружием в виде джутовой сумки.

Он поколебался, но потом, похоже, согласился с ее безмолвной оценкой самой себя.

– Господин! – позвал его из дальнего конца коридора маленький мальчик.

Бада-Бхай тотчас устремился к нему и наклонился, ласково положив руки на плечи ребенку.

– Называй меня «папа», – поправил он, увлекая малыша за собой на кухню.

Дверь туалета Гита так и не открыла – поспешила на задний двор, к воротам. Отодвинула засов, распахнула створку и шепнула собакам:

– Бегите! Живо! Брысь!

Три из них послушались и шмыгнули за ворота. Четвертый, молодой пес, а может, и щенок, пошатываясь, описал неровный круг.

– Сюда, – шепнула она ему. – Иди на мой голос.

Он двинулся было к ней по многообещающей дуге, но, продолжив путь, ткнулся носом в проволочную изгородь и опрокинулся на бок.

– Да чтоб тебя… – У Гиты не было времени с ним возиться. Даже если она вынесет его за ворота, далеко он не уйдет – подручные Бада-Бхая быстро его найдут. Она потрепала пса по шее, дала ему понюхать свою руку, и он ткнулся черным носом ей в ладонь. Затем Гита подхватила тощую коричневую тушку на руки. У пса было длинное тельце и короткие толстые лапы. На макушке торчком стояли большие остроконечные лисьи уши с розовой кожицей внутри; по сравнению с изящной тонкой мордой они казались огромными. Шерсть у него была грязная, хвост болтался, как замызганная толстая веревка. Под ладонями Гита чувствовала теплую кожу, туго обтянувшую ребра. Когда она устраивала его в своей пустой джутовой сумке, он заскулил, высунув язык, но сопротивления не оказал – сразу сдался, обреченно сжавшись в комочек, отчего Гиту вдруг накрыло волной сострадания и гнева.

Вернувшись в дом, она осторожно заглянула в коридор и быстро заперлась в туалете. «Кабадди, кабадди, кабадди…» Бешеное сердцебиение едва успело уняться, когда в дверь постучал Бада-Бхай.

– Бен! – позвал он. – Эй, бен! Что так долго? Ты там в обморок не упала?

Гита уставилась на себя в зеркало над розовой раковиной. Да неужели она и правда выглядит настолько старой и немощной, что надо следить, как бы с ней чего не случилось? Ну, допустим, есть у нее по паре морщинок в уголках глаз – такие появляются у всех, кто много смеялся в молодости. Да, ей хорошо за тридцать, и в волосах уже появились седые нити, но их почти не видно, волосы кажутся черными как смоль. И уж по крайней мере, злорадно подумала Гита, они у нее есть, в отличие от некоторых.

Дома у нее было только одно зеркало, старенькое и щербатое, и она туда редко заглядывала – не находила поводов заботиться о своей внешности. Она больше не носила ни бинди, ни украшения и без зеркала знала, как выглядит на ней одежда – практично. Она и волосы собрать в пучок могла на ощупь: расчесываешь, скручиваешь, завязываешь, закрепляешь. Раз-два, и готово. Теперь, внимательно рассмотрев свое отражение, Гита пришла к выводу, что выглядит она не очень. Но кому есть дело до ее внешнего вида? Можно, конечно, привести себя в порядок, повыдергать волосы надо лбом и на висках с усердием школьниц на карикатурах. Но зачем? Прихорашиваться – значит, желать, чтобы на нее все смотрели, а ведь гораздо безопаснее оставаться невидимкой. «И все же… Интересно, сколько мне лет, по мнению Карема?»

С этой мыслью, вызвавшей непрошеное любопытство, Гита спустила воду и открыла дверь туалета, надеясь, что Бада-Бхай не заметит, что ее предположительно пустая сумка несколько округлилась.

– Ну наконец-то! – проворчал он. – Теперь-то ты соизволишь освободить меня от своего присутствия?

Пес, чье тепло Гита хорошо ощущала сквозь ткань где-то в районе талии, заскулил – совсем негромко, но в этой части дома царила полная тишина.

– Это что за звук? – удивился Бада-Бхай.

Гита приложила руку к животу:

– Несварение, – пояснила она. – Такое бывает с возрастом.

7

Карем ждал ее за воротами, хмуро пиная мыском ботинка камешки.

– Все в порядке, Гитабен?

– Да, – отозвалась она. – Но нам лучше поторопиться.

– Я помню, – кивнул он, – тебе надо за покупками. Куда пойдем?

Гита оглянулась. Сколько у них времени до того, как кто-нибудь из людей Бада-Бхая выйдет на задний двор? Она ухватила Карема под локоть, и он с удивлением посмотрел на ее руку.

– Э-э… лучше побежим, – быстро сказала Гита.

– Что?..

Из дома Бада-Бхая донесся свирепый вопль.

– Скорей! Погнали!

Они бросились по улице к перекрестку, хотя оба не имели привычки к спортивным упражнениям, добежали до угла и, завернув за него, оказались на оживленном базаре. Гита устремилась вперед прямо через толпу, вместо того чтобы обогнуть самые большие скопления народа у разных прилавков, – надеялась таким образом оторваться от преследователей. Она боялась, что от тряски псу у нее в сумке станет еще хуже, но и не думала останавливаться. Карем не отставал, хотя наверняка решил, что она спятила. Ленивые продавцы сидели, скрестив ноги, на разложенных прямо на земле кусках брезента и вяло покачивали у себя над головой палками с привязанным к ним носовыми платками – отгоняли мух. Сторонники агрессивного маркетинга стояли в проходах и совали в лицо каждому встречному свой товар – от обуви до пучков фенхеля.

Торговые ряды вывели Гиту и Карема на улицу со зданиями из кирпича и бетона, где они, не сговариваясь, перешли на шаг и сразу остановились.

– Что… – выдохнул Карем, согнувшись и упершись руками в коленки. – Что это было вообще?!

– Я отпустила собак. Не могла иначе.

– Чего-чего ты сделала? – уставился он на нее, но безо всякой злости. Гита хорошо знала, что такое злость. Карем всего-навсего был ошарашен.

Они отошли на тротуар – с базара вырулил грузовик с гирляндами из бархатцев на ветровом стекле и покатил к храму в дальнем конце улицы. На крыше кабины красовались два громкоговорителя и какие-то политические баннеры. Из громкоговорителей неслись пронзительные речи, но у Гиты так оглушительно гудела кровь в ушах, что она не разбирала слов.

Карем наконец отдышался.

– Выпустила собак? – повторил он. – Ну и отлично.

– Ты с ума сошел? А если Бада-Бхай тебе отомстит?

Карем пожал плечами:

– Он уже разорвал нашу сделку. Для меня это и так нехилый удар под дых.

Гита сглотнула. До нее вдруг дошло, что, если они с Фарах убьют Самира, Карем потеряет клиента. То есть они фактически планировали ограбить Карема, хотя до сих пор ей казалось, что в их преступлении не будет ни одной невинной жертвы.

– Найдешь другого партнера, – сказала она.

– Здесь не найду.

Тут Гиту накрыла волна страха за саму себя – теперь ей угрожали уже двое мужчин вместо одного, к Самиру добавился Бада-Бхай.

– А он правда такой крутой криминальный авторитет? – осторожно спросила она.

Карем рассмеялся:

– Он вообще не авторитет, только строит из себя большого босса и мафиозного дона. Сам себе кличку эту придумал – Бада-Бхай, хочет прослыть крутым. А на деле никак не может разобраться со своими бабами – с женой и с… – Он закашлялся и умолк.

– С Лакхой? – подсказала Гита. – С женщиной-рабари?

Карем кивнул:

– А ты наблюдательная. Я, в отличие от тебя, раза три в его доме побывал, прежде чем понял, что она мать его сына.

– Внебрачного то есть?

– Ну да. Но других детей у него нет, так что Бада-Бхай никогда от мальчишки не отречется, как бы жена ни настаивала. К тому же и мать его, Лакху, Бада-Бхай… не то чтобы безумно любит, но очень к ней привязан. Трудно сказать, что из этого бесит его законную жену больше.

У Гиты сразу возникло море вопросов, но вместо этого она поинтересовалась:

– Если он не такой уж опасный бандит, тогда почему ты не можешь найти другого оптовика?

– Городок-то маленький, Бада-Бхай тут единственный скупщик самогона. Мне придется начать с нуля где-нибудь в другом месте. Налаживать контакты, бесплатно поить тхаррой заинтересованных лиц, создавать себе репутацию… А до тех пор… – Он развел руками.

– Мы что-нибудь придумаем. Кредитный инспектор…

– Гитабен, – перебил Карем, – ты же знаешь, что в групповом кредитовании могут участвовать только женщины. К тому же я сомневаюсь, что власти сочтут хорошей идеей финансировать производство алкоголя в штате, где объявлен сухой закон.

– На самом деле ты занимаешься тем, что в других штатах считается вполне легальным бизнесом. Какая-то там пограничная линия, нарисованная на карте, не может сделать тебя преступником.

Карем так посмотрел на нее, что она нахмурилась:

– Чего?

– Ничего, – пожал он плечами. – Просто твоя поддержка меня удивила. Учитывая, что случилось с Рамешем…

– Что ж… – Гита умолкла. Теперь она искренне раскаивалась после всего, что наговорила ему прошлым вечером в магазине, и решила забыть, что думала об этом человеке раньше, потому что тот Карем, который стоял перед ней сейчас, только что отказался травить людей ради собственной выгоды, а следовательно, заслуживал второго шанса. – Рамеш сам сделал свой выбор.

– Да, – кивнул Карем. – Это правда.

Их взгляды встретились, и Гита, занервничав, потянулась по привычке к мочке уха, задев локтем сумку – раздался скулеж, а Карем удивился:

– Это что?..

– О! – виновато спохватилась Гита. Она совсем забыла о псе и поспешила осторожно достать его из сумки. Вид у него был жалкий, задорно торчали только лисьи уши; хвост уныло болтался, шерсть на морде свалялась от засохшей рвоты. – Этому было совсем плохо, даже не смог убежать. По-моему, он ослеп.

Карем потрепал пса за ухом:

– Надо ему воды дать.

– Может, к врачу отнести?

– К врачу для собак? Кохра – это тебе не Бомбей[52].

Они нашли поблизости питьевой фонтанчик. Пес сначала принюхался, дрожа черными ноздрями, потом начал жадно лакать воду и пил, не отрываясь, минуты две.

– Вот теперь он выглядит гораздо лучше, – сказал Карем.

Гита с сомнением покосилась на пса у себя на руках, – он еще подрагивал от усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы напиться. Шерсть на лапах у него была, видимо, белой, но очень грязной; длинное тело – светло-коричневым с темной полосой, опоясывающей его, как ремешок; одно ухо – черным.

– Ты уверен? – покачала головой Гита.

– Ну… вообще-то не очень.

– Как думаешь, он сдохнет?

– Я думаю, если его сейчас не вырвет водой и если он сможет хоть что-нибудь съесть, это будет хороший знак.

– А что едят собаки?

В научно-популярных передачах на радио «Гьян Вани» рассказывали только о мире дикой природы, там не давали советов по уходу за бездомными животными. Гита поставила пса на землю, но он взвыл, и она опять взяла его на руки. Приятно было ощущать тепло и вес небольшого тельца, прижатого к ее животу. Она вдруг преисполнилась материнской заботы и чувства собственной значимости для маленького существа. И надо сказать, что эти ощущения не показались ей такими уж противными.

– Бродячие собаки, ты имеешь в виду? – хмыкнул Карем. – Все, что не приколочено.

Когда они вышли из ближайшей бакалейной лавки с большим пакетом галет «Парл-Джи»[53], он спросил:

– У тебя еще какие-то покупки запланированы?

Гита закашлялась. Она приехала в Кохру за ядом, чтобы отравить одного человека, но наказала другого за то, что он проделал то же самое с собаками. Разница в их преступлениях все же была, Гита это печенкой чуяла, но не могла сформулировать, в чем она заключается.

– Мне нужны бусины и проволока, – ответила она Карему. – Еще заготовки для колец и карабины для цепочек. А, и шпрингели. Всякая фурнитура.

– Ладно, сделаю вид, что понял, о чем ты говоришь. Показывай дорогу.

Шагая по улице, они являли собой забавное зрелище – прохожие косились на грязного пса, которого женщина несла бережно, как младенца. Ей хотелось сказать им, что она не из тех киношных дамочек, у которых больше денег, чем здравого смысла, и что в руках у нее никакой не Таффи, не балованный домашний питомец с чересчур нежными лапками, чтобы ходить по земле.

Магазин, где она обычно покупала все для изготовления украшений, находился между фотостудией, где делали снимки на паспорт, и целым рядом ателье мусульманских портных. Железная винтовая лестница вела на второй этаж, где в основном жили хозяева местных лавок. На повороте кривой спирали сидели, скинув сандалии, двое мужчин и пили чай. Один из них жаловался, что никак не может найти дочери жениха: «И этот кретин, прикинь, говорит мне: «Мой сынок университет закончил, ты нам должен машину и десять лакхов[54] рупий в приданое». А я ему: «Да ты своего сынка видел? Ему двадцать три, а уже лысый, как желудь! Такому велосипеда и одного лакха будет выше крыши». Его собеседник расхохотался, когда Гита с Каремом прошли мимо.

– Приданое… – проворчала Гита. – Варварство какое.

Карем кивнул в знак согласия, и она спросила:

– А ты брал приданое за Сариту?

– Разве что формально. Ее родители в качестве свадебного подарка отдали нам свой магазин. Он был записан на ее имя, но мы оба там работали.

– Это не считается…

– Намасте, Гитабен! – радостно поприветствовал ее владелец бижутерной лавочки, но его лицо тотчас брезгливо скривилось: – А это что такое?

– Домашний питомец.

– У нас тут с собаками нельзя…

– Да вы взгляните на него: он и ходить-то не может толком, не то что разбить тут что-нибудь у вас.

Хозяин молчал, но Гита уже знала, что победила. За прилавком перед ней стоял субтильный человечек с изящными руками, узким лицом и тонкими усиками, из-за которых он напоминал ей мангуста. Она протянула ему список ниток, черных и золотистых бусин и прочей фурнитуры, которая ей была нужна.

– В два раза больше, чем в прошлый раз, Гитабен? – одобрительно заметил мангуст. – Должно быть, дела у вас идут в гору!

При иных обстоятельствах Гита, как обычно, с удовольствием поболтала бы с ним – здесь, в Кохре, она была не ведьмой и не сомнительной вдовой, а частной предпринимательницей, бизнесвумен, – но сейчас лишь пробормотала в ответ что-то уклончивое. Не время было бахвалиться своими успехами, когда и часа не прошло с тех пор, как она фактически лишила Карема источника средств к существованию.

– Сдается мне, – продолжал хозяин лавки, – что вы такими темпами очень скоро купите холодильник.

Гите немедленно захотелось заткнуть этому мангусту рот пригоршней бусин. Но в конце концов, она сама была виновата, что недавно разоткровенничалась с ним. Впрочем, Карем, вопреки ее опасениям, казалось, не проявлял никакого внимания к их разговору – он расхаживал по тесной лавке, с вежливым интересом рассматривая товар на витринах. Тем не менее, когда они вышли на улицу, Гита сочла своим долгом пояснить:

– Я подумываю о покупке холодильника. Если удастся денег накопить. – Она пожала плечами. – Глупая прихоть.

– Нет, почему? Отличная идея. Ты должна гордиться своими достижениями. Тебе эти деньги нелегко даются.

– Нелегко, – тихо повторила Гита, а затем, уже громче и уверенней, подтвердила: – Совсем нелегко.

– Гитабен…

– Почему ты обращаешься ко мне «бен»? – перебила Гита, и вопрос прозвучал резче, чем ей хотелось бы.

– Я… э-э… не знаю, как-то не задумывался. А почему к тебе все так обращаются? Из уважения, наверно. Тебе не нравится?

– Сколько мне лет, по-твоему?

– Э-э… – покосился на нее Карем. – Ты моя ровесница?

Она так сердито зыркнула на него, что он быстро поправился:

– Ой, нет, ты, конечно, младше, намного младше! Ты совсем не похожа на почтенную мать семейства и даже на тетушку.

Учитывая, что все ее сверстницы именно таковыми и были, попытка Карема исправиться не удалась, о чем Гита не замедлила ему сообщить.

– Окей, ты не похожа на мою тетушку, – снова поправился он и тут же изобразил притворное возмущение, чтобы разрядить обстановку: – И между прочим, мне самому всего тридцать девять!

– О, ты не виноват, – утешила его Гита. – У тебя же миллион детей, потому ты и выглядишь старше.

– Ага, ну да, спасибо. Но если ты думаешь, что четыре примерно равно миллиону, тогда ты не выдающаяся бизнесвумен, Гита… – Он заулыбался и докончил: —…бен.

Гита притворно нахмурилась:

– Дурак.

Они прошли мимо индуистского храма, у входа в который стояли десятки пар сандалий и кроссовок. Статуи, мерцая позолотой, смотрели на Гиту сверху вниз.

– А вы с Рамешем не хотели детей? – спросил Карем.

Гита подумала, что с его стороны очень любезно не подозревать ее, как все остальные, в том, что она бесплодна. И в любом случае обсуждать эту тему, чувствуя на руках вес живого существа, было проще, поэтому Гита скормила псу еще одну галету и ответила:

– Я думала, что хочу. Но у нас так и не получилось.

Несмотря на похвальную дипломатичность Карема, ей стало неуютно – большинство людей считают, что в мире нет ничего печальнее, чем жизнь бездетной женщины. Ей от души соболезнуют – вроде бы женщина в их глазах, а вроде бы и нет. И все потому, что людям проще проникнуться жалостью, чем осознать тот факт, что бездетную женщину, возможно, как раз устраивает ее жизнь. Гита полагала, что вообще-то самое печальное и неуместное явление в мире – это женщина с детьми, которых она не хотела.

– Ты думала, что хочешь детей? То есть на самом деле не хотела?

Гита медлила с ответом. Если бездетных женщин общество считает несчастными, то в счастливых бездетных женщинах оно видит нечто противоестественное. Наконец она сказала:

– Не думаю, что хотела.

– Тогда тебе повезло. Надо поступать так, как лучше для тебя, а не так, как от тебя ждут чужие люди.

– И все-таки… Родительство – это ведь привилегия, разве нет? Со всеми там «радостями», «милостями» и «благодатью».

Карем фыркнул:

– Чего? Нет. Ну, то есть иногда да, и радость, и благодать, но в основном это тяжелый неблагодарный труд. Я люблю своих ребятишек, жизни своей без них не представляю, но при этом отлично могу себе представить совсем другую жизнь, без них. – Он рассмеялся. – Странно, да? Но тебе действительно нужно точно знать, что ты хочешь детей, прежде чем рожать, иначе все потеряет смысл. Если не уверена, лучше не делай этого.

– Да мне в любом случае уже поздно об этом думать.

– Ну, не знаю, – протянул Карем. – Я в семье был двенадцатым ребенком, самым младшим. Мать рожала и после сорока.

– Твой папаша никак не мог оставить ее в покое?

– Просто у них тогда еще телевизора не было.

Гита засмеялась:

– А у меня вообще нет такой проблемы.

– Могла бы быть, – сказал Карем, – если бы ты сама пожелала.

И у Гиты от этого потеплело на душе.

– А у тебя есть братья и сестры? – поинтересовался он.

– Нет, я была одна у родителей, – покачала головой Гита, обрадовавшись смене темы на более прозаическую, и подумала, что Салони была ей как сестра, но не сказала этого вслух. – Мне кажется, мама ходила беременная, когда мне было лет шесть, а потом большой живот у нее куда-то исчез, и все. – Она пожала плечами. – Мы никогда не говорили об этом.

Только сейчас, поделившись с Каремом, она вдруг поняла, что у ее матери могли быть и другие неудачные беременности до ее рождения. Но кроме той истории с приготовлением пападама на смотринах Гита ничего не знала о ее прошлом до того дня, когда она стала матерью. Даже после смерти родителей мысли Гиты о них ограничивались ее собственным отрезком жизни. В итоге она пришла к выводу, что если экстраполировать это правило на ее бездетное существование, память о ней полностью исчезнет в миг ее бездетной смерти. И что, возможно, в этом и есть смысл рождения детей – чтобы о тебе помнили.

Впрочем, у Королевы бандитов детей не было, а память о ней осталась. Когда она отбывала тюремный срок за убийство двадцати двух человек в один день, ее отвезли в больницу на срочную гистерэктомию – удаление матки, – и врач перед операцией счел возможным пошутить: «Нам не надо, чтобы Пхулан Дэви наплодила новых Пхулан Дэви». Гита догадывалась, что это «нам» относилось не к добропорядочным людям и не к властям, а к мужчинам.

– Никто о таком не говорит, – кивнул Карем, продолжая диалог. – Сарита тоже через это прошла. Думаю, большинство людей боятся сказать что-нибудь не то, поэтому предпочитают молчать. Но я не уверен, что так лучше.

– Прости, – сказала ему Гита. Ей почему-то казалось, что Карем ни разу не говорил жене «что-нибудь не то» после неудачных беременностей. А даже если говорил, его искренность все сглаживала, и благодаря этому сказанное не могло звучать банально, или грубо, или хуже того – снисходительно.

– И ты меня, – отозвался он.

Было бы нечестно позволить Карему думать, что ей тоже знакома эта скорбь по нерожденным детям, поэтому Гита поспешила уточнить:

– У меня такого не было. Ну то есть… Ни разу.

Он медленно кивнул:

– Хорошо. Это очень хорошо.

Гита перевела взгляд на пса, которого баюкала на руках. Они с Каремом шли по улицам Кохры бок о бок – никто не опережал, никто не отставал.

– Его не вырвало печеньем. Это значит, с ним уже все в порядке?

– Я думаю, это значит, что он поедет с тобой домой.

– Что-что?

– Ну, он тебе теперь доверяет. – Карем потрепал спутанную шерсть у пса за ушами. – Отдохнет немного, откормится и будет для тебя отличным домашним питомцем.

– Мне не нужен домашний питомец.

– О, еще как нужен! – заулыбался Карем. – Ты ведь одна живешь.

– И меня все устраивает.

– В любом случае он для тебя – идеальная пара.

– Откуда ты знаешь? – Гиту это не интересовало, она задала вопрос лишь потому, что по хитрой улыбке Карема догадалась, что он придумал шутку, а ей хотелось проявить великодушие и дать ему возможность высказаться.

– Он красавчик и не болтун!

Лицо Гиты, однако, не дрогнуло.

– Очень смешно, – отрезала она.

– Как ты его назовешь?

– Никак.

– Никак, – повторил Карем, словно примерялся к новому имени. – Ни-как. Куч-нахин, куч-най, – повторил он то же самое на разные лады. И покачал головой: – Мне кажется, это имя ему не очень подходит. К тому же этот парень наверняка и так страдает от заниженной самооценки.

Гита покосилась на Карема:

– Ты что, детишек своих так развлекаешь? И они считают тебя остроумным?

Он расплылся в глупой улыбке:

– Почему считают? Я правда ужасно остроумный.

– Слушай, я этого пса себе не оставлю. Я не хочу, чтобы он сдох, но это не значит, что возьму его с собой.

Карем пожал плечами:

– Посмотрим. – Он прищурился на яркое солнце. – У нас целый час до отправления. Тебе еще что-то купить надо?

Гита успела забыть про крысиный яд, но теперь вспомнила.

– Э-э… гм… я быстро сбегаю и вернусь, хорошо?

– Я с тобой.

– О нет, не надо. Это… женские дела.

Вместо того чтобы шарахнуться от нее, Карем остановился с серьезным видом:

– Если тебе нужны прокладки, Гита, в этом нет ничего постыдного. Вон там слева аптека.

Гита не пользовалась гигиеническими прокладками. Никто в их деревне такую роскошь не покупал. Даже ей, хотя она могла позволить себе дополнительные расходы, жалко было отдавать шесть рупий за одноразовую прокладку. Как и всем женщинам, которых она знала, средствами гигиены ей служили порванная на лоскуты старая одежда и носовые платки, которые каждый раз приходилось стирать. И что же теперь, она в присутствии Карема согласится купить целую упаковку дорогущих прокладок только для того, чтобы оправдать свое странное нежелание идти с ним в аптеку? Вот уж нет. Даже если ее гордость стойко переживет это испытание, кошелек точно не выдержит.

– Аптека вон там… – начал Карем.

– Нет!

– Продавец все упакует так, что будет не видно, что ты несешь, если это тебя беспокоит.

– Не это.

– Но…

– Мне не нужны прокладки! – выпалила Гита так громко, что он отступил на шаг от неожиданности.

– Окей… О-о-о! – взвыл сиреной Карем, словно вдруг понял страшное, и Гита с опаской уставилась на него в ожидании откровения. – Так ты поэтому сказала, что тебе поздно думать о детях? Потому что у тебя… больше не приходят?

Гита машинально прикрыла живот псом, словно Карем мог там что-то увидеть.

– Приходят как миленькие, спасибо за заботу, – ледяным тоном произнесла она и сунула пса ему в руки.

Пес зарычал, и Карему пришлось чесать его за ухом, пока он не успокоился. Лишь после этого Гита одна вошла в магазин. Но крысиного яда у аптекаря не оказалось. Она купила дешевую упаковку капсул «Пудин Хара»[55], которые были ей не нужны, и вышла на улицу.

– О-о-о! – на той же ноте протянул Карем, увидев ее приобретение. – Но ведь понос – это не женская проблема, такое со всеми случается.

– У меня нет поноса, – процедила сквозь зубы Гита.

– А зачем тогда?..

– На всякий случай, ясно? Ты кто вообще, следователь?

– Нет, – радостно осклабился Карем, окончательно взбесив Гиту. – Я очень любознательный просто.

Сейчас они шли мимо магазина бытовой техники. На плакате в витрине зубастая кинозвезда лучезарной улыбкой выражала свое одобрение выбору покупателей.

– Надо зайти! – Карем схватил Гиту за руку, и она сама не заметила, как очутилась в тишине торгового зала с прохладным кондиционированным воздухом.

Здесь, в отличие от лавки с фурнитурой для украшений, Карем не стал бесцельно бродить вдоль полок – он сразу устремился к дальней стене, где над стиральными машинками и посудомойками возвышались холодильники разных моделей. Когда они рассматривали приземистый «Эл-Джи» с дверцей, разрисованной пурпурными цветами, к ним вышел молодой продавец-консультант в рубашке с короткими рукавами и аккуратным отложным воротничком. Он явно занервничал при виде пса на руках у Гиты, но возражать против его присутствия не стал.

– Добрый день, сэр, – обратился к Карему консультант; из его голубого нагрудного кармана торчали кончики двух шариковых ручек без колпачков, опасно повернутых пишущей стороной вниз. – Могу я чем-то помочь?

– Мы просто смотрим, – сообщила Гита. По унылому взгляду, которым парень окинул запыленные слаксы Карема и ее видавшее виды сари, было ясно, что он работает за проценты от продаж.

– У вас можно заказать доставку холодильника на дом? – осведомился Карем.

– Да, сэр.

Карем назвал примерное расстояние до их деревни.

– Да, сэр, туда тоже можем доставить.

– Бесплатно? – спросила Гита.

– Это зависит от цены товара, мэм. Какой холодильник вас заинтересовал?

– Вот этот, – Гита похлопала по стальной дверце ближайшего к ней.

Консультант попытался любезно улыбнуться, но, видимо, он работал в секторе продаж не так давно, потому что было заметно, что ему с трудом удалось сдержать смех.

– У вашей жены хороший вкус, сэр…

– О, он мне не…

– Видите ли, это новая модель «Самсунг», пятьдесят пять тысяч рупий…

Гита отдернула руку от дверцы так, будто холодильник внезапно превратился в мужчину.

– …так что да, доставка, конечно же, будет бесплатной. Но… – Консультант развел руками, тотчас спохватился, что это невежливо, и спрятал их за спину.

– Ага, – сказала Гита.

– Но! – повторил молодой человек с другой интонацией. – У нас есть отечественные модели, которые стоят, разумеется… э-э… не так дорого.

– Разумеется, – кивнул Карем.

– Например, этот? – спросила Гита, указав на дверцу с ужасными пурпурными цветами.

Карем рассмеялся и наклонился к консультанту:

– Все еще считаете, что у нее хороший вкус?

Внезапно все в Кареме стало вызывать у Гиты раздражение – его непринужденность, доверительные интонации, попытки острить. Она почувствовала себя старой, плохо одетой, некрасивой. Разумеется, желать такую женщину, по мнению Карема, настолько абсурдно, что можно паясничать, не боясь быть неправильно понятым ею. И сам факт, что для него это было веселое развлечение – флиртовать с ней, разыгрывать роль счастливого супруга, который, однако, не питает иллюзий по поводу семейной жизни и беззлобно порицает недостатки своей половины, – казался оскорбительным. И пусть это был розыгрыш, она не чувствовала себя соучастницей. Разыгрывали именно ее, а вовсе не этого парнишку, неопытного продавца-консультанта, в чьем кармане обе шариковые ручки уже начинали протекать прямо в шов. Там, на шве, появились два синих пятнышка – пока маленьких, но грозивших расползтись.

– Ну откуда у меня хороший вкус? – хмыкнула Гита. – Вы только посмотрите, кого я себе в мужья выбрала.

К пущему изумлению Карема, она еще и улыбнулась, обнажив зубы. Он нахмурился. Видеть, как улетучивается его самоуверенность, было все равно что есть кулфи[56] одно за другим – восхитительно до тех пор, пока челюсти не сведет от холода и сахара. Консультант тем временем переводил взгляд с одного на другую, не зная, чью сторону принять. В конце концов он решил разрядить обстановку своей болтовней:

– А может, вам больше подойдет мини-холодильник? Если вам не нужно хранить большие запасы продуктов, это будет удобнее. В семье есть дети, сэр?

В фантазиях Гиты холодильник был статен и высок, выше ее головы, как тот, со стальной дверцей. Другой, с пурпурными цветами, был пониже и страшненький, но он хотя бы походил на холодильник, в отличие от уродливой коробки, к которой сейчас направлялся продавец. Ему пришлось наклониться, чтобы открыть дверцу. В общем, этот агрегат выглядел как позорный компромисс, а не победа.

– Это тоже «Самсунг», но стоит всего девять тысяч пятьсот рупий, сэр. А вот этот и вовсе семь тысяч рупий, отечественная модель, сэр.

Карем размеренно и спокойно произнес:

– Во избежание недоразумений. Эта женщина не моя жена, мы просто друзья. Она самостоятельно выберет холодильник, тот, что ей понравится, и купит его на деньги, которые сама заработала.

Продавец покивал с вежливым интересом, которым постарался замаскировать предельную неловкость, и поспешил удалиться, притворившись, что отвечает на воображаемый телефонный звонок. Гите немедленно захотелось сделать то же самое, но она просто вышла из магазина, а Карем последовал за ней.

Гита сразу почувствовала, как от жары, поджидавшей их на улице, разгладилась противная гусиная кожа на руках.

– Прости, – сказал Карем и, передав ей пса, снова засунул руки в карманы слаксов. – Было забавно, что парень принял нас за женатую пару, и я немного увлекся. Не надо было вводить его в заблуждение, что я могу позволить себе купить холодильник.

Гита знала, что в жизни каждого человека бывает момент, когда ему случается вляпаться по уши в собственное свинство. После всего, что в этот день случилось – во многом по ее собственной вине, теперь она отказывала Карему в праве на жалкую фантазию. Иногда она и правда бывала редкостной стервой, но обычно это оставалось без последствий, поскольку рядом не имелось никого, кто мог бы от ее стервозности пострадать. А вот если худшая версия Гиты брала верх на людях, вред она могла учинить невосполнимый.

– Нет-нет, это ты меня прости, – торопливо сказала она с таким нехарактерным для себя пылом, что Карем, кажется, поверил в ее искренность. – Я не думала, что холодильники такие дорогие, – солгала она, – и сорвала на тебе злость от разочарования.

Он примирительно улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

– Что ж, копить придется чуть дольше, но в конце концов ты все-таки его купишь.

Между ними все снова наладилось, они продолжили путь. Гита потеряла счет времени, но Карем спохватился, что пора возвращаться – грузовик скоро должен был их подобрать.

Когда они уже стояли у обочины шоссе, на Гиту вдруг обрушилось осознание беспросветности своей обыденной жизни. Сегодняшний день – поездка с Каремом, спасенный пес, прогулка по магазинам – разительно отличался от привычной рутины и всего того, что ждало ее в деревне (а помимо прочего, ей предстояло вернуться к решению проблемы Самира). Как сказал Карем, «было забавно, и я немного увлекся». Гите нравилось, что в Кохре ее никто не знает, но городская жизнь казалась ей чуждой, и она всегда испытывала легкую тревогу вдали от дома. А сегодня все было по-другому. Как прогулять школу: о последствиях не думаешь, пока не настанет время возвращаться домой, чтобы столкнуться там с суровой реальностью.

Наверное, Карем чувствовал то же самое, потому что, уже сидя в грузовике, он вздохнул:

– Хороший был день.

Гита, примостившись напротив, взглянула на него. Солнце уже садилось, раскрашивая небо в конфетно-розовый цвет.

– Хороший? Несмотря на Бада-Бхая и мое сумасбродство?

Он пожал плечами:

– Не знаю… мне кажется, что все к лучшему и как-то да наладится. Не спрашивай, как и почему, просто у меня есть такое чувство, и оно мне нравится. Долго это чувство не продержится, но пока оно есть.

– Почему долго не продержится?

– Все чувства скоротечны.

– Это печально.

Он удивленно улыбнулся:

– Печально? А меня, наоборот, это всегда обнадеживало. Когда знаешь, что все временно, ставки сами собой понижаются, и можно дойти до самого предела, потому что все точно закончится.

– Значит, любовь тоже временна? А как же твои дети?

– Любовь – навсегда. Потому что это не чувство.

Гита была с ним не согласна, но вместо того чтобы возразить, спросила:

– А что же тогда?

– Обязательство.

– То есть обязанность? Долг, что ли?

– Ну, в хорошем смысле. Я имею в виду, что это сознательный выбор, который ты обязан заново делать каждый день.

Гита подумала о том, что рассказывали в радиопередаче о косатках. И вспомнила о Лакхе, женщине-рабари, которая остается в ужасном доме Бада-Бхая ради своего незаконнорожденного сына.

– Ну, не знаю. Вряд ли ты выбирал, любить тебе или не любить своих детей. У тебя просто… не было выбора. За тебя все решила биология, или природа, или как там это назвать.

– Да, конечно, отцовская любовь – это первобытный инстинкт, но любовь, которая заставляет идти на жертвы и ставить их счастье и потребности выше моих, требует от меня ежедневно делать выбор. – Карем прикрыл глаза – Гита уже заметила, что он всегда так щурится, когда размышляет; с закрытыми глазами ему легче было подбирать слова. – Я сам делаю выбор, и мне важно это осознавать, потому что иначе будут одни обиды и сожаления.

– Тебе одиноко? – Этим дурацким вопросом Гита выдала собственные переживания, но Карем, все еще сидевший с закрытыми глазами, ответил:

– Иногда очень.

– Наверное, тебе тяжелее, чем другим. Помочь некому.

– О, дети сами научились заботиться друг о друге. Старший для них как второй отец. Он даже за мной присматривает, напоминает поесть.

– Как мило.

– Нет, – покачал головой Карем. – Это не детство.

Гита опять почувствовала себя неловко – она разучилась утешать людей, у нее этот навык давно атрофировался, как атрофируются мышцы без упражнений. Когда-то у нее это получалось с Салони. «Это потому, что ты меня любишь. Ты смотришь на меня по-другому, не так, как все. И еще потому, что ты дура».

Если верить Карему, они с Салони тоже выбирали друг друга. Каждый день выбирали друг друга любить. Пока не перестали. (Странно было, что вот уже несколько дней мысли ее постоянно возвращаются к Салони, как прирученный голубь на голубятню.)

А вот выбрала ли она любить Рамеша? Гита подумала, что да. А если бы он остался с ней, продолжала бы она обновлять этот выбор каждый день? Простила бы унижения и побои, соблюдала бы обязательство жертвовать собой ради его нужд, удовлетворять его потребности в еде, сексе, самоутверждении?

Оно того не стоило.

Дорога была утомительная. Гита и Карем спрыгнули на землю из кузова грузовика, когда карамельный закат превратился в пепельно-серый, и распрощались.

Карем напоследок напомнил:

– Придумай ему хорошее имя.

– Имя? – Гита взглянула на пса, свернувшегося клубком у нее на руках. Она так привыкла к его весу и теплу, что и забыла о своей ноше. – Я, если честно, вообще не любительница животных.

– Ничего страшного. Животные умеют любить за двоих.

Гита еще не придумала, как объяснить Фарах, что она не купила крысиный яд, – была уверена, что у нее хватит на это времени. Но когда она подошла к своему дому, Фарах сидела на крыльце, обхватив себя руками и упершись подбородком в колени. При виде Гиты она медленно выпрямилась, словно развернулось ленивое облачко. Последние, самые упрямые отсветы закатного солнца еще разливались в сумерках, и когда Гита разглядела свежие синяки на лице Фарах, распухшую губу и царапину на скуле, стало ясно, что нынешний «школьный прогул» возымел более серьезные последствия, чем можно было ожидать.

8

– Ты где была?!

Гита поставила пса на пол рядом со своей кроватью и повернулась к вошедшей вслед за ней в дом Фарах. Свет голой лампочки, болтавшейся под потолком, был беспощаден к ним обеим: Фарах побита, Гита растрепана, лицо лоснится от пота. Больше всего на свете ей сейчас хотелось принять душ, да и собаку поскорее искупать не помешало бы.

Фарах притащила еще одну тыкву – пришлось взять.

– Что у тебя с лицом? – спросила Гита.

– Где ты была?! Это что у тебя в волосах? Солома?

– Это сделал Самир? – Вопрос был глупый, но Гите требовалось время на размышления, и она указала на свежие синяки Фарах.

– Ты где пропадала весь день? – не унималась та. – И зачем здесь эта шавка?

– Я ездила в Кохру.

– Ох… – Фарах вздохнула с облегчением. – Ну да, точно. Прости. Так значит, ты добыла отраву?

– Частично.

– То есть?

– Я добыла дару, вон она, на кухонном столе, забирай. Но крысиный яд купить не удалось.

– Гитабен! Это же самый важный ингредиент!

Фарах так яростно взвыла, что пес поднял голову и неодобрительно зарычал, обнажив клыки и прижав лисьи уши. Черный нос усиленно принюхивался, раздувая ноздри. Фарах, услышав рычание, вздрогнула, и Гита заметила, как напряглось ее тело – похоже, она в присутствии собак чувствовала себя так же неуютно, как Салони в детстве. Пес тем временем вскочил на все четыре лапы, что Гита сочла признаком улучшения его самочувствия, но в следующий момент бедолага, вместо того чтобы наброситься на Фарах, рванул куда-то вбок, врезался пятачком в ножку кровати и, завалившись на бок, принялся яростно обнюхивать пол. Грязный хвост-веревка вяло болтался из стороны в сторону.

Фарах недоуменно нахмурилась:

– Что это с ним?

– Он слепой.

– А. Так почему ты не купила яд?

– Потому что этот болван Карем не отходил от меня ни на шаг, а я не могла купить крысиный яд у него на глазах.

– Карембхай? Почему он был с тобой?

– Он ехал в город с приятелем и предложил меня подвезти.

– И что, ты не могла отделаться от него всего на пару минут, чтобы купить что нужно?

Гите сделалось совсем неловко. Она заняла оборонительную позицию, потому что считала себя виноватой – пока они с Каремом разгуливали по Кохре, как парочка беззаботных тинейджеров, Самир тут колотил Фарах. «А потом он придет за мной и за моими деньгами», – напомнила себе Гита.

– Ты что, думаешь, я бы от него не отделалась, будь у меня возможность? Думаешь, я была в восторге от того, что он шлялся за мной весь день как привязанный? Нет, мне это не понравилось, совсем не понравилось. Меня это… бесило.

– Окей, окей.

– Нет, правда, – закивала Гита. Она понимала, что лучше уже замолчать, так будет правдоподобнее, но слова сами лились потоком. – Дико бесило, честное слово.

– Гитабен, – закатила глаза Фарах, – ты не должна мне ничего доказывать, окей? Я, может, и безграмотная, но не тупая. Я вижу, что не может быть никакого чаккара[57] между тобой и… – она захихикала, а Гита почувствовала себя не менее оскорбленной, чем сегодня днем в магазине бытовых приборов, – и Карембхаем.

– Почему это не может быть?

– Потому что он далеко не святой. Этот красавчик тот еще женегодник.

– Кто-кто? Женоугодник?

– Сама знаешь кто. – Фарах неопределенно взмахнула рукой. – По женской, короче, части не дурак. Ну да, с такой-то знатной гривой. Полна голова волос, Самиру это прям покоя не дает, он так умилительно завидует, а я такая: «Да чего ты ждал-то? Твой папаша был лысый, как мраморная глыба!» Ну, то есть вслух-то я ему этого, конечно, не говорю, кхе-кхе, сама понимаешь… Короче, Карембхай ездит в город, чтобы… разобраться со своими потребностями. Но ты не такая, Гитабен, совсем не такая, ты у нас по деловой части, в грязь по макушку не полезешь. Честная ты, типа. Сидхи-садхи[58]. – К пущему неудовольствию Гиты, Фарах еще и вздохнула искренне: – Если что, это был комплимент.

– Ладно, проехали, – отрезала Гита, обращаясь скорее к самой себе, чем к ней.

Услышать о любовных похождениях Карема было неприятно, но только потому, разумеется, что Гите не нравилось чувствовать себя круглой дурой, а не по какой-либо другой причине. Она запретила себе думать о том, сочтут ли ее деревенские сплетники подходящей жертвой для Карема, потому что это не имело никакого значения. Да, абсолютно никакого. «Тешить свое эго, – сказала она себе, – так же бессмысленно, как носить воду в море».

– Дальше откладывать нельзя. Надо самим сделать яд, – произнесла она вслух.

– Как?

– Дай мне минутку. – Гита уселась на матрас, задумчиво пощипывая мочку уха. Вторую руку она свесила с кровати, и в нее сразу ткнулся мокрый нос пса, а мокрый язык облизал ей пальцы.

Фарах тем временем мерила шагами комнату. Каждый раз, когда она проходила близко к кровати, пес скалился, морща нос, и глухо рычал.

– А нельзя его на улицу выставить? – скривилась Фарах.

– Он слепой.

– Что же, он теперь с тобой жить будет?

– Я этого не говорила. Но сегодня ночью он точно будет спать здесь.

– По-моему, я ему не нравлюсь.

– Просто он меня защищает. Может, если ты приласкаешь его, он подобреет.

У Фарах на лице отразилось отвращение:

– А это не опасно? Вдруг у него блохи? Или бешенство… – Она внимательно уставилась на пса. – Эй, а ведь это идея! Он может покусать Самира, и тогда, типа…

– Хватит! – Гита вскочила и направилась к двери. – Пошли.

– Погоди, а он нам не понадобится? – спросила Фарах, указав на пса.

– У него нет бешенства, Фарах. И потом, посмотри на него – он свой собственный хвост найти не может, не то что кого-нибудь покусать. Ты идешь или нет?

– А куда?

– В школу.

– Чего? Зачем? Слушай, по-моему, не время учить меня читать.

Гита промолчала, и Фарах, смирившись, молча последовала за ней.

Они так и шли молча – Фарах сопела, стараясь не отставать, Гита освещала путь фонарем. Через несколько минут женщины остановились у некогда белых ворот в ограде вокруг школы. Краска на прутьях местами облупилась, а на некоторых и вовсе осы́палась, обнажив черное железо, так что ворота были похожи на зебру. За оградой стояло длинное одноэтажное здание неопределенного цвета с коричневыми дверями, обрамленными узкими белыми косяками. Вывеска на фасаде гласила: «ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА». Под этими словами в скобках было добавлено буквами помельче: «АНГЛОЯЗЫЧНАЯ», но Гита помнила, что все занятия здесь шли на языке гуджарати, даже уроки английского.

Фарах потерла ладони:

– Дай-ка я! Сейчас открою! – Она поставила одну ногу на нижнюю перекладину ворот, подтянулась на руках и, кряхтя, перекинула вторую ногу на другую сторону.

Пока Фарах сражалась с подолом нижней юбки, чтобы спрыгнуть во двор, Гита толкнула незапертые ворота.

– Ой, – сказала Фарах, описывая дугу вместе с открывавшейся створкой и все еще пытаясь поддернуть запутавшееся у нее между коленками сари.

В школьном коридоре они зашагали вдоль вереницы классных комнат. На стенах здесь висели доски объявлений с длинными списками оценок учеников.

Фонарь в руке Гиты исправно разливал лужицы света; как луна в ясную погоду, он был ослепительно ярок в центре и окружен тусклой мертвенно-бледной короной. Желтоватый свет напомнил Гите, что она так и не сходила в туалет по-маленькому, но возможно, в этой ассоциации был виноват пропитавший коридор запах мочи.

Переходя от одной закрытой двери к другой, Фарах спросила:

– А что мы ищем?

– Заткнись, – цыкнула на нее Гита.

Фарах заозиралась и понизила голос:

– Ну да, потому что нам не надо, чтобы нас застукали.

– Нет, потому что ты меня достала.

– О. Прости. – В желтоватом сиянии фонаря синяки вокруг заплывших глаз Фарах казались фиолетово-черными. Она была похожа на маленькую панду.

Наконец они нашли незапертый класс. Открыв дверь, Гита вошла и осветила фонарем небольшое помещение. Ржавые подтеки в углах, казавшиеся безобидными при дневном свете, сейчас выглядели устрашающе. Ветхая крыша не спасала от дождей. Гита поманила Фарах за собой, и они приблизились к подносу с антимоскитной спиралью[59] – она полностью догорела, на подносе остался только серый комок с дорожками пепла вокруг.

– И что дальше? – поинтересовалась Фарах.

– Нам нужна новая спираль, – сказала Гита.

– Зачем? – уставилась на нее Фарах. – По-моему, ты переутомилась. Пошли отсюда.

– Если ее съесть, можно отравиться.

– Оке-ей… – Фарах задумалась. – Окей! – И захлопала в ладоши.

В ее улыбке не было ничего угрожающего, только радость, но побитое лицо в желтушном свете смотрелось страшновато – Фарах была похожа на человека-оборотня, который медленно превращается в жуткого монстра. Свежие синяки отвлекли Гиту от старых, подживших, зато теперь она ясно видела, что вчерашний подбитый глаз окружен бледным ореолом цвета разбавленной куркумы, словно на стекле застыли грязные разводы.

– Гениальная идея! – Фарах перестала хлопать в ладоши и уперла кулаки в бока. – Вот, значит, как ты избавилась от Рамешбхая!

– Я уже сказала, что это не твоего ума дело.

– Я спрашиваю, поскольку мне надо точно знать, что это сработает. Мы не можем потерять еще один день.

– Я в курсе, что поставлено на карту, Фарах. Мои чертовы деньги. И если тебе так уж не терпится, может, просто зашьешь Самиру рот идеальным швом, как на твоих расчудесных платьях? Тогда он не сможет пить и перестанет обкрадывать твою нищую семью.

Фарах ничуть не обиделась, лишь пожала плечами:

– Нам это не сильно поможет, Гитабен.

Гита вздохнула:

– Я знаю. – Закрыв глаза, чтобы успокоиться, она сказала: – Просто помоги мне найти невскрытую антимоскитную спираль.

Под окнами стояло несколько шкафчиков. Женщины принялись выдвигать ящики – в большинстве лежали линейки, карандаши, тетрадки с тонкими обложками. Фарах, усевшись на пол, пыталась открыть очередной ящик – она дергала изо всех сил, оскалив зубы, и было видно, как под кожей на руках напрягаются жалкие бицепсы. Ящик не поддавался, и Гита протянула ей деревянную линейку:

– Вот, подцепи.

Но Фарах замотала головой:

– Лучше ты.

– Почему?

– У меня уже руки болят. – Она принялась массировать ладони большими пальцами. – Руки – мой хлеб!

– А я, по-твоему, чем деньги зарабатываю? – резко сказала Гита. – Танцами диско?

– Ты бусинки на нитки нанизываешь, с этим любая макака справится. А я – художник, я занимаюсь высоким искусством! – заявила Фарах.

Гита вытаращила на нее глаза:

– Ты портниха!

Фарах сложила руки, как в мусульманской молитве:

– Art[60], Гитабен! – воскликнула она по-английски. – Art!

Гита все еще обалдело смотрела на нее:

– Кажется, теперь я начинаю понимать Самира.

– Да, он бьет меня, но руки мои никогда не трогает. Потому что он знает их ценность!

Надо было бы уйти прямо сейчас, швырнув обвинение в неблагодарности в это и без того избитое лицо. Но они уже были повязаны, сплетены, как страницы в книге, которую Фарах по причине безграмотности и прочитать бы не смогла. Поэтому Гита, вместо того чтобы удалиться, процедила самым что ни на есть мерзким тоном, на который только была способна:

– Очень жаль, что мать из тебя вышла не такая хорошая, как an artist[61]!

У Фарах начали кривиться губы, но Гита не собиралась останавливаться:

– О, ты сама жаловалась, что Самир твоих деток тоже бьет! Наверно, он это делает, чтобы не повредить твои бесценные ручки!

– Я хорошая мать, – тихо проговорила Фарах. – И я сейчас здесь, чтобы защитить своих детей.

Гита с деланым безразличием пожала плечами:

– А мне кажется, хорошая мать не позволила бы насилию в семье зайти так далеко.

– Да что ты вообще знаешь о материнстве? – вспыхнула Фарах. – А?

– Благодаря тебе практически всё. – Гита указала на нее пальцем: – Один беспомощный младенец женского пола. Раз. – И загнула палец. Указала на себя: – Одна замученная женщина, которой постоянно приходится подтирать задницу беспомощному младенцу. Два. – И загнула второй палец.

– Это другое! Ничего ты о детях не знаешь!

– И слава богам. От детей одни неприятности.

Фарах чуть не задохнулась:

– Это не правда! Счастье мате…

– Награда, благословение и все такое, – перебила Гита. – Да-да, я в курсе. А ну отойди-ка. – Она оттеснила Фарах от неподатливого ящика, засунула линейку в щель и нажала изо всех сил, вложив в этот рывок всю свою ярость. Щепки отлетели одновременно от линейки и от деревянного ящика, он выдвинулся из шкафчика. Внутри лежали спички и початая упаковка зеленых спиралей.

Гита вернула сломанную линейку на место в другой ящик, Фарах достала одну антимоскитную спираль. Из школы они выходили в полном молчании, но за воротами Фарах попыталась сделать шаг к примирению.

– Гитабен… – начала она, взявшись за обе мочки, что традиционно означало раскаяние.

– Не надо, – отрезала Гита. – Не хочу ничего слышать. Мы не друзья. И никогда не были друзьями. Я много чего плохого наговорила о Салони – да, она стерва, но не подлая лицемерка. А у тебя всегда мед на языке и нож в кармане.

– Нет! Я…

– Я не буду спорить с тобой о своей работе. Не буду защищаться. Я не ем чужую соль, только свою собственную. И пока ты и твой гребаный муженек не начали меня преследовать, все у меня было нормально. Ты умоляла меня спасти тебя, потому что сама не можешь это сделать. По мне, так ты вообще ни на что не способна.

Фарах начала плакать, но в отличие от ее показных истерик с театральными воплями это были тихие, искренние слезы.

– Пожалуйста, прости меня, – шмыгнула она носом. – Я не хотела тебя обидеть. И я по правде считаю тебя своей подругой, Гитабен. – Тут она набросилась на Гиту с объятиями, и та попятилась от такого бурного проявления чувств.

Объятия были мощные, костлявые руки Фарах оказались неожиданно сильными, Гита вдохнула запах кокосового масла от волос этой женщины и почти на физическом уровне ощутила исходившие от нее страх и сожаление. К объятиям Гита не привыкла, поэтому не ответила ей тем же, но и не оттолкнула – осторожно похлопала ее дважды по спине, прежде чем осторожно отстраниться.

Фарах ущипнула себя за кожу на шее большим и указательным пальцами:

– Клянусь, на этот раз я не облажаюсь. Честное слово, Гитабен! Ты можешь на меня рассчитывать.

9

Пес нужен был только для прикрытия, в качестве предлога для визита, и даже он, похоже, понимал, что не надо туда идти, потому что по дороге к дому Карема не пропустил ни одной кучи мусора и рваной покрышки, как будто чуял намерения Гиты и попросту тянул время. Если он канителился неспроста, Гита готова была восхититься его прозорливостью, поскольку сама она не очень-то ясно понимала, что ей нужно от Карема. В конце концов взбесившись от того, что пес так демонстративно занят своими делами, она подозвала его, подхватила и оставшийся отрезок пути несла на руках. От собачьей шерсти воняло, как от грязных ног и немытых подмышек, – этот запах усилился с тех пор, как они приехали из Кохры.

– Завтра у нас банный день, Бандит.

Кличка возникла сама собой, даже выбирать не пришлось – это была неотвратимая очевидность. Сейчас, когда они дошли до места назначения, пес задергался, заизвивался, полез ей на грудь, тыкаясь мокрым носом в подбородок, словно пытался заглянуть в глаза. Гите пришлось вытягивать шею, чтобы выглянуть из-за этой вонючей морды и постучать в дверь. Возможно, Бандит знал то, что сама она отказывалась признавать: здесь ее ждут неприятности.

После ссоры с Фарах Гите не хотелось оставаться в одиночестве. Когда она добрела от школы до своего дома и открыла входную дверь, Бандит радостно бросился на нее, заскакал, пытаясь облизать лицо розовым языком. Она заахала, обнаружив, что у него восстановилось зрение, принялась ласково трепать лисьи уши. Во время отлучки она совсем забыла о собаке, и теперь было ужасно приятно обрести такую теплую компанию – друга, с которым можно общаться без слов.

В кухонном закутке Гита приготовила кхичди – смесь риса с чечевицей, к которой они с псом оба так и не притронулись. В детстве это была ее любимая еда. Мать всегда готовила кхичди, когда у маленькой Гиты болел живот, и ворчала, если дочь добавляла в свою порцию пару больших ложек острого маринованного манго, – мол, это же сводит на нет весь целебный эффект! Родители Гиты в качестве приправы для кхичди всегда держали дома ачар – маринад с морковкой, крыжовником, зеленым перцем, – приберегали его специально для нее и Салони, и в этом выражалась их любовь, столь скромным и незаметным образом, что отсутствие ачара на ее кухне сейчас не должно было бы стать причиной для слез. Но стало.

Теплая, трепещущая тушка Бандита у нее на руках оказалась целительным средством от раны, предательски нанесенной Фарах как бы между делом. Гита научилась не обращать внимания на привычные оскорбления и обвинения в том, что она насылает косоглазие на детей и бессилие на мужчин, – против подобной ерунды ей удалось построить защитный барьер. Но Фарах ударила в то место, которое Гита не потрудилась прикрыть: она больно задела гордость мастерицы за свою работу.

Сидя на кровати, Гита почесала Бандиту пузо – он, развалившись на спине, сладострастно вытянул задние лапы и наслаждался лаской, пока не задремал у нее на коленях. Похоже, это вызывало привыкание, потому что он просыпался всякий раз, когда она переставала его гладить, и, пока процесс не возобновлялся, смотрел на нее так пристально, что она удивлялась чуду – ведь всего пару часов назад этот пес ничего не видел. Гита ворчала, что негодник уже успел избаловаться, но покорно начинала снова трепать грязную шерсть, и ее это тоже успокаивало.

Приятно было, что маленькое существо так быстро прониклось к ней беззастенчивой любовью в ответ на такую малость. Впрочем, через пару минут Гита раздраженно спихнула пса со своих коленей – обнаружилось, что у нее все сари в собачьей шерсти. Решив, что отряхиваться бесполезно, она переоделась, сменив испачканное сари на черное, и окинула взглядом свое отражение в зеркале. Черное сари было довольно простеньким, но голубая кайма по краю слишком бросалась в глаза и намекнула бы Карему, что у нее было намерение принарядиться. Тогда она надела коричневое сари, но оно так хорошо сочеталось с тыквой, которую Гита собиралась взять с собой, что подчеркнуло бы ее эстетические искания. В итоге она хорошенько встряхнула и почистила то, первое, сари и снова переоделась. Когда она вертелась перед зеркалом, причесываясь и разглаживая брови, Бандит смотрел на ее маневры, и на морде у него было написано полное понимание происходящего. «Лучше б ты слепым остался», – заявила ему Гита.

К счастью, дверь открыл Карем, а не кто-то из его детишек.

– Гита! Что-нибудь случилось?

– Нет, прости, я пришла из-за Бандита. – Она протянула Карему тыкву, которую ей принесла Фарах. – Вот, это тебе.

– Э-э… Спасибо. Из-за бандита?..

Она указала на пса.

– А, отличное имя! Быстро ты придумала.

Гита при виде его довольной улыбки нахмурилась:

– Не начинай.

– Так что с Бандитом?

– Я приготовила ему кхичди, но он не стал есть.

– А ты уверена, что хорошо готовишь? – Карем рассмеялся. – Шучу. Заходи.

Гита покосилась в дверной проем поверх его плеча, но не переступила порог.

– Не хочу беспокоить.

– Ты никого не побеспокоишь. Двое младших уже спят, мы можем поговорить на заднем дворе.

Она сняла сандалии и оставила их на крыльце.

– Хорошо.

Карем почесал мягкую шерстку между глазами Бандита, и тот блаженно зажмурился, а потом внимательно уставился на него.

– Ого! Он же меня видит! – обрадовался Карем.

Гита обратила внимание, что у него в ухе нет колечка. Как и она, Карем перестал носить украшения; в мочке осталась маленькая дырочка.

Ей не терпелось посмотреть, как он живет, и главное тут было не выдать своего нетерпения. Впрочем, внутри дом можно было обвести одним взглядом за секунду. Помещение перед входной дверью служило общей комнатой – здесь на тонком коврике и на бетонном полу валялись самодельные игрушки; в дальнем углу стоял целый штабель металлических мисок и прочей кухонной утвари. По сторонам были две двери, ведущие в спальни; сейчас они были закрыты. Гита подумала, что младшие спят в одной из них, и у старших детей тоже одна комната на двоих. Потом она заметила прислоненный к стене чарпой[62], который со сложенными ножками был похож на гигантское насекомое. Как и многие в их деревне, Карем предпочитал спать на веранде под звездным небом.

Представлять себе лежащего в постели Карема было не лучшей идеей, но тогда уж и заявиться на ночь глядя в его дом – тоже.

– Папа? – Из спальни показался мальчик в шортах и рваной красной майке с надписью «Nike».

– Тише, все хорошо. Иди спать.

Мальчик потер глаза:

– Я пить хочу.

– Не хочешь. – Карем повернулся к Гите: – Это Раис.

– Эй, а вы та тетя со школьной площадки!

Гита пару секунд его рассматривала, потом узнала:

– Ты там играл в кабадди?

– Ага.

– Победил?

Мальчик широко улыбнулся:

– Да! Она сказала, что не боится вас, но это было вранье, потому что все знают, что вы превратите конфеты в какашки, если вас сильно рассердить.

– Я… э-э… Сколько тебе лет?

– Семь. На прошлой неделе исполнилось.

Теперь стало ясно, почему Карем сначала неправильно назвал возраст одного из сыновей по дороге в Кохру.

– Тогда поздравляю с прошедшим днем рождения. Всего наилучшего.

– Спасибо… Хотите посмотреть на мои воздушные шарики?

– Давай не будем сейчас докучать тете Гите твоими шариками, – вмешался Карем. – Она в другой раз на них посмотрит. Тебе пора спать.

– А это кто? – не обратил внимания на отца Раис.

– Его зовут Бандит, – сказала Гита.

– Он кусается?

– Насколько мне известно, нет. Он очень вежливый. Только сначала дай ему себя обнюхать.

Гита поставила на пол пса, которого все это время держала на руках, Раис подошел к нему и уселся рядом, скрестив ноги. Бандит тотчас завалился на спину, задрав лапы и подставив пузо с явным требованием почесать его.

– А какой он породы?

– Хороший вопрос. Понятия не имею. Думаю, в нем много всяких кровей намешано. Наверно, поэтому он такой симпатичный.

– А это ему вы своего мужа скормили?

– Раис! – ужаснулся Карем. – Извинись сейчас же! Прости, Гита.

– Ничего страшного, – сказала Гита, но этот вопрос Раиса задел ее больнее, чем заявление про конфеты. Она потеряла бдительность, забыла, что дети ее боятся. И о том, что ее это всегда устраивало, тоже забыла. – Мальчик не виноват, он повторяет то, что слышит от взрослых.

– В этом доме он никогда не слышал ничего подобного. – Карем не отрывал взгляд от сына. – А ну-ка, извинись, Раис.

– Простите, тетя Гита.

– Все в порядке, Раис. И нет, я не скормила мужа Бандиту.

– А что с ним тогда случилось?

– Еще один хороший вопрос. Ты секреты хранить умеешь? – Когда Раис торжественно кивнул, она наклонилась и поманила его пальцем. Мальчик придвинулся поближе. – Я понятия не имею, что случилось с моим мужем!

– Но это же не секрет! – возмутился Раис.

– Да ну?

– Конечно нет! Секрет – это когда ты разбил папины часы, а потом сказал, что это сделала твоя сестра, потому что она никогда не шалит и ее не заругают! – выпалил Раис и зажал рот ладонью. – Ой, прости, пап.

Карем покачал головой. Фарах была права: волосы у него были очень густые. Седина лишь слегка оттенила несколько прядей на темени и на висках.

– Я забуду о том, что ты сказал, если прямо сейчас пойдешь в кровать.

Но Раис, похоже, был мастером в искусстве добиваться своего, потому что, не обращая ни малейшего внимания на неодобрительный взгляд отца, опять обратился к гостье:

– Тетя Гита, ну пожалуйста, можно я покажу вам мои шарики со дня рождения? Папа нес их всю дорогу из Кохры.

Гита тоже проигнорировала неудовольствие Карема:

– Буду рада на них посмотреть.

Раис, мгновенно вскочив, исчез в своей комнате, Карем лишь успел предупредить натужным шепотом:

– Сестру не разбуди!

– Хороший мальчик, – сказала Гита.

Карем улыбнулся:

– По-моему, он влюбился.

– О… – Гита скромно поправила пучок. – Я бы так не сказала…

– Нет, правда. Он без ума от Бандита!

– А… Ну да.

Раис вернулся с пятью воздушными шариками на бечевках, зажатых у него в кулаке. Шарики еще парили где-то ближе к потолку, но потихоньку начинали сдуваться – резина морщилась, уже не была такой упругой. По какой-то ужасной и неуместной ассоциации Гита с первого взгляда на них подумала о своей груди и о ее перспективах.

Она тихо похлопала в ладоши раздувшемуся от гордости Раису:

– Чудесные шарики!

– В кровать, – велел ему Карем.

Раис сделал безуспешную попытку задержаться, снова напомнив, что хочет пить, а потом, комично свесив голову, побрел все-таки в спальню, волоча за собой воздушные шарики.

Гита последовала за Каремом через комнату на задний дворик, который оказался неогороженным клочком земли, грязным и совсем крохотным. Там валялся велосипед со сломанной подножкой, чуть поодаль спал буйвол, привязанный к колышку рядом с земляной печью и горой жестяных мисок и кастрюль.

– Прости за беспорядок.

– Да ничего.

Гита на секунду вспомнила о собственных проблемах. А точнее, о Фарах. И все эти неурядицы вдруг потеряли для нее значение. Если Фарах сегодня опять облажается с Самиром и прибежит к ней домой, надо будет даровать ей прощение и новый план по избавлению от мужа, решила Гита.

– Так тебе не удалось его отравить? – спросил Карем.

– Кого? – напряглась она.

– Бандита. Ну, своей стряпней, помнишь? Да я шучу!

Гита изобразила смешок, но получилось похоже на всхлип:

– А, да. То есть нет. Я же сказала, что он не захотел есть кхичди.

Это была чистая правда. Гита пришла к выводу, что Бандит слопал столько галет «Парл-Джи», что рис с чечевицей не вызвал у него интереса. Она поставила наконец пса на землю, и Карем присел на корточки, чтобы его погладить. Теперь, избавившись от своей ноши, Гита не знала, куда девать руки. Она схватилась за мочку уха и сверху вниз смотрела на темный затылок Карема.

– Пес выглядит довольным. По-моему, за него теперь можно не волноваться. Он сделал ка-ка?

– Что? – растерялась Гита. Ее шокировал не сам вопрос, а детское словечко, которое произнес Карем.

Он досадливо вздохнул, пока Бандит крутился у его коленок, настойчиво требуя внимания.

– Извини, в этом доме я уже забыл, как разговаривать со взрослыми. В следующий раз спрошу, не надо ли тебе пи-пи.

Бандит запрыгал, норовя лизнуть Карема в лицо. и, не рассчитав усилия, ткнулся с размаху ему в подбородок.

– Бандит! Фу! – Гита хлопнула пса по морде. Тот взвизгнул, но прыгать перестал, и в качестве извинения она почесала ему круп – уже заметила, что негоднику это нравится больше всего. – Ох. Он тебя не покалечил?

Карем засмеялся:

– Нет, конечно, он же размером с твою тыкву. Ах ты уродец, – потрепал он Бандита по загривку. – Такой уродец, что просто прелесть.

– Эй, повежливее! Этот пес, между прочим, герой, потому что подвергся жестокому обращению и выжил.

Карем с улыбкой посмотрел на нее:

– Ты тоже. Но в отличие от него ты выглядишь шикарно.

Гита рассмеялась – не смогла сдержаться. И не потому, что не поверила ему – она, разумеется, и не могла поверить, а потому, что со стороны Карема было очень смело упомянуть о ее прошлом в таком забавном ключе. Из главного злодея Рамеш вдруг превратился в какого-то второстепенного персонажа, и ей это понравилось. Гита в очередной раз восхитилась умением Карема говорить то, что ей хочется услышать, и так, чтобы не обидеть даже такого человека с оголенными нервами, как она.

Наградой ему за это стал дефицитный подарок – правда:

– Это было очень мило с твоей стороны. Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – отозвался Карем. А потом он выпрямился и коснулся ладонью ее щеки.

К Гите уже тысячу лет никто не прикасался намеренно, только случайно. Даже до того, как они с Рамешем окончательно сделались чужими друг другу, задолго до того, как он исчез, она перестала воспринимать его прикосновения как проявление близости. Сначала в них появилась какая-то небрежность. Время шло, и они превратились в злую пародию на ласку. Но ведь физический контакт – естественная человеческая потребность, и Гита, которой любые прикосновения стали нестерпимы, тем не менее жаждала их, повинуясь какой-то маниакальной тяге, сродни той, что заставляет алкоголиков захлебываться собственной рвотой, а наркоманов – курить порошок из мертвых скорпионов. Разум Гиты кричал от ужаса, пока она тянулась к ладони Карема, как цветущие гелиотропы – к солнцу.

И дело было вовсе не в том, что она вдруг обезумела от желания и у нее от проснувшейся страсти свело низ живота. Не в том, что ей пришлось столкнуться с собственной сексуальностью после пяти лет воздержания. Все было гораздо хуже. Гита, прильнув к легкой ладони ничего не подозревавшего Карема, должна была признать несколько ужасных фактов. Что она долгие годы жила с уверенностью в том, что перестала быть объектом желания для кого бы то ни было. Что, несмотря на этот первый факт, она все это время жаждала человеческих прикосновений. И что, несмотря на оба упомянутых факта, она ничего не могла изменить, живя в крохотной деревеньке, где ее имя смешано с грязью.

Поэтому она сама удивилась, когда вдруг оторвала ладонь Карема от своей щеки и поцеловала его.

Она почувствовала вкус табака, но свежего, и это было даже приятно. Он ответил открытым ртом – поцелуй был интимным, при этом безо всякого бесстыдства. В отличие от Гиты в Кареме не было робости, ни капли стеснения, словно его губы не отвыкли от поцелуев. И Гита удивилась еще и тому, как быстро она подладилась под его «стиль», копируя малейшие движения.

Карем погладил пальцем ее шею под самым ухом, прошептав:

– Какой же он дурак… Слепой идиот.

Поцелуй был великолепен, но Гита не настолько потеряла связь с действительностью, чтобы не прервать его вопросом:

– Кто?

– Рамеш.

Она отстранилась:

– Почему ты думаешь о Рамеше?

– Я не думаю. Ну, то есть сначала думал, но теперь…

Гита уже снова ощетинилась было, выставив защитные барьеры, и могла испортить все то, что даже не успело начаться. Они и раньше все время вспоминали Рамеша в отвлеченных разговорах, сейчас Карем всего лишь сделал ей еще один комплимент – так поступают нормальные люди, попыталась убедить себя она, обычные люди, не подавляющие свое либидо изо всех сил.

– Ладно, проехали. Все окей, – сказала она и продолжила поцелуй.

Гиту не заботило, что охватившее ее возбуждение – всего лишь результат опытных действий Карема, его давних успехов «по женской части», как сказала Фарах. Потому что она, Гита, пришла сюда именно за этим. Сейчас, касаясь его губ, она могла себе в этом признаться: ее привела к Карему жажда удовольствий, и ничего больше.

Гита часто задумывалась, как Пхулан, жертва систематического сексуального насилия, могла иметь после всего этого любовников. Оставив в прошлом трудное детство и мужа-абьюзера, эта женщина присоединилась к банде, чей атаман, мужчина из высшей касты, немедленно сделал попытку ее изнасиловать. Викрам, маллах, как и она, убил главаря, после чего стал ее любовником и мужем. Пхулан примкнула к его дакойтам[63], людям разного социального происхождения. Но даже среди разбойников кастовые различия неистребимы. Представители высших каст восстали против Викрама Маллаха и зарезали его, а семнадцатилетнюю Пхулан взяли в плен в своей деревне, избивали и насиловали поочередно, а потом, голую, водили на цепи по соседним поселениям, предлагая в пользование местным мужчинам. Через три недели она сбежала с помощью бандитов из своей касты, один из которых стал ее новым любовником. Они организовали собственную банду, состоявшую только из маллахов. В День святого Валентина Пхулан вернулась в ту деревню и щедро окропила ее кровью двадцати двух мужчин из высших каст. Наказанием за эту месть стало пожизненное заключение, и когда человек по имени Уммед Сингх помог ей обрести свободу, она стала его женой.

Гита думала, что каждый раз, когда Пхулан добровольно вступала в любовные отношения, ею руководили исключительно стратегические мотивы – она искала не столько любви, сколько защиты. Каждый новый мужчина спасал ее от ужасов прошлого. При таких обстоятельствах у нее фактически не было выбора. В мире, где принадлежность к женскому полу – это перманентный источник неприятностей, нет места для таких мелочей, как любовь. Но возможно, думала Гита, Пхулан видела в Викраме нечто большее, она отделяла его от тех, кто был до него, и доверилась ему по-настоящему. Возможно, в этом случае она нашла себе не сильного покровителя, а друга.

Гита была уверена, что заморозила в себе все чувства, но за долгое время они таким образом неплохо сохранились. И пусть она была уже совсем не такой, как прежде, все равно какая-то часть ее, прошлой, еще могла оттаять. Достаточно большая часть для того, чтобы понять мотивы и действия Пхулан.

Однако важно было сохранить все в тайне. Если от овдовевшего Карема все ждали, что он будет улаживать свои физические потребности где-нибудь за чертой деревни, и не стали бы его осуждать, то к ней, Гите, никто подобного снисхождения не проявил бы. Стоит людям в деревне узнать, что она живая женщина, а не чурел, на нее опрокинутся новые ушаты дерьма. Женщины начнут злословить с удвоенной силой, а мужчины выстроятся к ней в очередь с непристойными предложениями. Желая заручиться поддержкой Карема, она кое-как сумела выговорить в промежутках между страстными поцелуями:

– Никто не должен знать.

Губы Карема застыли.

– Что?

– Я хотела сказать… ну, сам понимаешь, деревенька у нас крохотная, а ты…

Он отстранил ее аккуратно, но решительно:

– Что я?

Трудно было взглянуть ему в глаза после того, что между ними случилось. Гите захотелось снова его поцеловать, чтобы избавиться от этой затаенной муки, от зрительного контакта. Она подалась к нему, хотела снова обнять – он ласково, но твердо удержал ее на расстоянии.

– Слушай, тебя никто не обвинит в непотребстве, для тебя это вполне естественно, ведь ты мужчина, но для меня…

– В непотребстве?

– Я о том, что ты делаешь в Кохре… – Она неопределенно помахала рукой. – Ну, или где-то еще.

– А что я делаю в Кохре?

– Сам знаешь.

– Работаю?

– Ага, точно. И еще чаккар и все такое. – Она замолчала и добавила: – Слушай, я тебя не осуждаю. Просто все это касается только нас с тобой. Больше никого не касается. Поэтому…

– Никто не должен знать?

Гита с облегчением вздохнула:

– Да.

Карем кивнул, потирая подбородок, на котором пробивалась щетина. Он смотрел куда-то мимо Гиты.

– Ты вообще сама-то понимаешь, Гитабен, до чего оскорбительно иногда себя ведешь, или тебе наплевать?

Голос Карема прозвучал так холодно и отстраненно, что Гита растерялась, пытаясь понять, что происходит, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. Но она не понимала, как они пришли к этой точке и почему оказались именно в ней.

– Я пойду, – сказала Гита в надежде, что он ее остановит.

– Да.

Дорога от дома Карема до ее собственной входной двери показалась Гите мучительно долгой. Она мысленно корчилась в агонии, а Бандит скакал вокруг, такой довольный и беспечный, что ей хотелось разрыдаться от зависти. Несмотря на обвинение Карема в том, что она ведет себя оскорбительно, Гита сама чувствовала себя глубоко оскорбленной. И отвергнутой. Не говоря уж о том, что еще и полной идиоткой впридачу. Теперь она просто не сможет еще раз взглянуть ему в глаза. А избежать этого, собственно, будет нетрудно, решила Гита, потому что пока не открылся их с Фарах «клуб убийц», она почти и не встречала Карема в деревне.

Быть может, Фарах ни при чем, думала Гита, взяв Бандита на руки, чтобы хоть как-то успокоиться. Может, все дело в ней самой. Она просто не способна поддерживать отношения с людьми. С ней трудно общаться, да просто быть рядом. У нее такой токсичный характер, что она ведет себя ужасно, даже если ей самой кажется, что она старается быть любезной. Она отвадила от себя всех, оттолкнула Салони и Рамеша, чтобы в итоге оказаться одной в пустом доме и ломать голову над тем, почему же это она такая одинокая. Даже Карем – спокойный, терпеливый Карем, чей жизнерадостный настрой не в силах поколебать даже стайка неугомонных детей, – в конце концов не выдержал ее дурного характера.

Все-таки надо было ей родить ребенка, чтобы хоть кто-то в этом мире был вынужден оставаться с ней. Бандит тоже прозреет рано или поздно не только физически – и сбежит. Она мысленно дала псу обещание никогда не брать его на поводок. Он будет свободен, не уподобится ни козе на привязи, ни невесте с ошейником-мангалсутрой.

Гита была слишком поглощена жалостью к себе и не сразу заметила, что по ее щекам катятся слезы, а Бандит облизывает ей лицо.

Она ткнулась носом в его вонючую грязную шерсть.

– Да пропади оно все пропадом…

10

На следующее утро, пока Гита еще прокручивала в голове воспоминания о вчерашнем унижении, а за окном пронзительно звучали утренние бхаджаны, Бандит наконец съел вчерашнее кхичди. Гита внимательно наблюдала за ним, опасаясь, что его опять вырвет, но он встряхнулся и радостно погнался за ящерицей, скользя лапами вокруг стола с бусинами, стоявшего без дела, – в дополнение ко всем своим бедам она еще и работу забросила.

«Это уже совсем никуда не годится», – решила Гита, проводив глазами пса, который с разгона запрыгнул на ее постель.

Она проснулась с тупой головной болью, потому что заснула, устав рыдать в подушку, как какая-нибудь малолетка, скорбная несчастной любовью. Ну, хотя бы ее в этот момент никто не видел. Смотреть на себя в зеркало не было сил – опухшие глаза и губы служили двойным напоминанием о вчерашней ночи. Тогда Гита постаралась взглянуть на неприятные события в новом свете дня и пришла к выводу, что ничего такого уж страшного не случилось: сначала был поцелуй, потом ссора. За свою жизнь она получала удары побольнее, чем резкий отказ, и было бы куда хуже, если бы она попыталась поцеловать Карема, а он немедленно выставил бы ее за дверь. Тем не менее при мысли о новой встрече с ним Гите хотелось залезть под кровать с Бандитом, который скакал вокруг с такой непростительной беспечностью, что это казалось ей жестоким.

– Тебе надо принять душ, – сурово сказала она псу.

Во дворике он сразу устроил игру в салки, ловко уворачиваясь от Гиты, будто разгадал ее намерения. Под конец банных процедур они оба были мокрые, а Гита израсходовала двухдневный запас воды. Все ведра теперь опустели, зато лапы у Бандита стали белоснежными и пахло от него вполне приемлемо. Она заодно постирала ночную рубашку, и, когда выжимала ее, пес встряхнулся, обдав ее фонтаном брызг. Еще не было десяти утра, а солнце уже припекало. На небе не видно было ни облачка. Бандит тяжело дышал, размахивая пушистым хвостом, который мило изгибался в форме вопросительного знака.

– Только посмотри на себя! – вздохнула Гита, глядя на пса. – Кто бы мог подумать, что ты на самом деле такой очаровашка.

Она переоделась и развесила мокрую одежду на веревке. Фарах так и не явилась, чтобы признаться, что заново облажалась, поэтому Гита начинала беспокоиться. Либо Фарах передумала и не стала воплощать в жизнь задуманный ими план, либо у нее на этот раз все получилось. Обе версии одновременно обнадеживали и пугали. Была еще третья, пострашнее: Самир застал Фарах в процессе преступления и расправился с ней сам.

Бандит, уставший скакать, прикорнул на солнцепеке, уткнувшись носом в чистые лапы и разложив рядышком роскошный хвост. Гита никак не могла сосредоточиться на работе, поэтому решила сходить на разведку под предлогом того, что ей нужна вода, – у деревенского колодца всегда обсуждались самые важные местные события. У Салони во дворе дома был собственный насос, но даже она приходила к общественному колодцу, чтобы не пропустить ценные сплетни и слухи.

Гита, прихватив два пустых ведра, на всякий случай пошла окольной дорогой, которая вела к дому Фарах. Скорбящих она увидела издалека; некоторые уже облачились в белое[64], кто-то подвывал, остальные увлеченно шептались. Подойдя ближе, она так и не увидела нигде Фарах, зато заметила ее детей – они стояли, окруженные сочувствующими соседями. Старшая дочь Фарах, тощая, как тростинка, держала на руках маленького братика, посадив его себе на несуществующее бедро. Две младшие сестры плакали, но она не проронила ни слезинки, и по этому странному отсутствующему выражению Гита узнала в ней ту девочку-забияку со школьной площадки: когда она толкнула сына Карема, у нее было такое же пустое, безучастное лицо.

Окинув взглядом всю картину скорбящей безотцовщины, Гита поспешила назад. Пустые ведра колотили ее по икрам, она отбросила их в стороны и резко свернула к старому ниму, едва успев – ее вырвало прямо на сухие корни. Гита постояла, согнувшись и упираясь ладонью в ствол дерева, прерывисто дыша и тупо уставившись на содержимое собственного желудка. Во рту остался горько-кислый привкус желчи.

Когда она распрямилась, в голове оформились две ясные мысли: они с Фарах теперь убийцы, и если ей так плохо, то Фарах, наверное, и вовсе с ума сходит. О том, чтобы присоединиться к людям у дома мертвеца, для Гиты и речи быть не могло: она не сможет изобразить искреннее удивление и ужас, услышав «новость», и уж тем более не в силах будет взглянуть в глаза детям, у которых отняла отца.

Непослушными руками Гита подобрала пустые ведра и побрела к своему дому; желудок свело, горло саднило.

Бандит сразу почувствовал, в каком она состоянии, и бросился вылизывать ей лицо. Она какое-то время принимала это утешение, потом отогнала пса и попыталась выровнять дыхание – повторяла «кабадди, кабадди, кабадди», пока голова не закружилась, после чего принялась бродить по периметру небольшой комнаты. Ощущая, как набирает обороты истерика, Гита говорила себе, что теперь придется свыкнуться с содеянным и жить с этим дальше. Раньше она была слишком поглощена мыслями о том, как помочь Фарах «снять кольцо из носа», и не успела подумать, что после убийства Самира ее собственное будущее окажется в неловких ручонках Фарах. Эта женщина не была ни осмотрительной, ни внимательной к деталям – возможно, она оставила сотню улик, которые приведут полицию к ним обеим.

День тянулся медленно, Гита изнывала от беспокойства. Ее настроение, видимо, оказалось заразным – Бандит, сделавшись понурым и недовольным, как нарочно, путался под ногами. Она включила радио, попыталась послушать увлекательный рассказ о гиенах на «Гьян Вани», но не смогла сосредоточиться. Сейчас она отчаянно желала видеть одного-единственного человека в мире, который понял бы ее муки. И сама осознавала всю иронию ситуации: тот самый человек, от которого она отмахивалась, как от назойливого комара, сейчас нужен был ей, как прохладная вода в знойный день. И этим человеком была Фарах.

Она все-таки пришла – ближе к вечеру, в обнимку с неизменной тыквой. На ней была белая сальвар-камиз[65], украшения отсутствовали. Белый шарф-дупатта покрывал ее голову, но черные волосы заметно посвечивали сквозь тонкую ткань. Фарах улыбалась. Едва войдя в дом Гиты, она скинула дупатту на плечи и закружилась на месте:

– Мне ужасно идет образ безутешной вдовы, согласна? – Фарах, вскинув руки, закачалась в танце: – У меня в носу нет кольца! У меня в носу нет кольца! – Она была в таком хорошем настроении, что даже не шикнула на Бандита, наоборот, наклонилась к нему погладить по загривку: – Привет, псинка-апельсинка!

Бандит не зарычал, но и на спину не завалился, не подставил пузо, бессовестно требуя дальнейшей ласки, как делал обычно, а стоял и молча на нее поглядывал.

– Эй, да он вроде как меня видит! – весело удивилась Фарах, но наткнулась взглядом на искаженное лицо Гиты и поумерила прыть. – Что с тобой? У тебя, что ли, живот болит? Ну-ка присядь, Гитабен. – Она потянула хозяйку дома за собой и усадила на кровать.

– Нам капец, – сказала Гита, спрятав лицо в ладонях. – А также пиндык и звездец.

Ее так давно все вокруг считали убийцей, что она и сама успела забыть о том, что никого никогда не убивала. Сомнений у нее не было: выпутаться из этой передряги им обоим уже не светит – что могут сделать две деревенские женщины против властей со всеми их ресурсами?

Фарах встала на колени возле кровати, сомкнула ледяные пальцы на запястьях Гиты и попыталась отвести ее руки от лица. Гита сопротивлялась, но Фарах победила. Она заглянула Гите в глаза, заставила посмотреть на себя. Разбитые скулы и нижняя губа уже запеклись у нее кровавой коркой, синяки вокруг глаз приняли зеленовато-желтый оттенок. Фарах явно шла на поправку.

– Нет, с нами все будет в порядке, Гитабен. Все будет отлично. Дело сделано. – Фарах встала; зашуршали траурные одежды. Она принялась прохаживаться туда-обратно по комнате, как весь день делала Гита, но ее мысли были заняты более практическими задачами. – Они уже забрали тело.

– Кто? – машинально спросила Гита.

Фарах махнула рукой:

– Кто-то из до́мов[66]. Все очень похоже на алкогольное отравление, потому что Самир блевал перед смертью, но я все-таки кремирую его как можно скорее, просто на всякий случай.

Гита с удивлением взглянула на Фарах. Раньше она не придавала этому значения, но сейчас до нее вдруг дошло:

– Ты же мусульманка!

– Ну и что? – пожала плечами Фарах. – Ты думаешь, мой пьянчуга был праведником? Можешь не сомневаться: если он не попадет в Джанну[67], то уж точно не из-за кремации. И в любом случае пусть горит синим пламенем!

Сама Гита не была слишком религиозной. Она ходила в индуистские храмы по большим праздникам, но у нее в доме не было уголка для пуджи[68], а что еще важнее, там никогда не бывало гостей, которые могли бы ее упрекнуть в отсутствии такового. Зато ее мать была искренне верующей. А может, и нет… может, это привычка заставляла ее каждый день зажигать в лампаде с топленым маслом фитилек, скрученный из хлопковой ткани, и перебирать зернышки джапа-малы[69], перечисляя мириад божественных имен, по одному на каждое зернышко…

Однако сейчас Гиту охватила тревога. Не потому, что некая высшая сила отныне будет ждать удобного момента, чтобы как следует покарать ее за содеянное, а потому, что она переступила некую мистическую черту. Потому, что возомнила о себе больше, чем до́лжно. Они с Фарах не только решили поиграть в богов, решающих судьбу смертных, но и теперь вот еще нарушили правила погребального ритуала. И почему-то ей казалось, что последнее хуже первого, потому что первое как раз можно было, приложив некоторые усилия и совершив пару моральных кульбитов, оправдать поведением Самира – его угрозами, пороками и домашним насилием.

– Что скажут люди?.. – начала она.

– Мы не можем позволить закопать его, – перебила Фарах. – Вдруг у кого-то потом возникнут сомнения в причине смерти? В «Си-Ай-Ди»[70] такое постоянно показывают – вдову покойного начинают подозревать задним числом в дхокебази[71], и все такие сразу: «Ой, нет, как же так, улики пропали!» А у нас тут – опа! – жертва-то мусульманин, значит, вдову удастся прижучить, потому что покойника можно выкопать обратно.

– Эксгумировать, – машинально поправила Гита.

– Ну, типа, да. Без разницы. По-любому, у Самира тут из родни никого не осталось, а сколько у нас всего мусульман в деревне? Трое было, минус один. Я что-то сомневаюсь, что Карем придет ругать меня за то, что я устроила Самиру неправильные похороны. – Фарах бодро пощелкала пальцами. – Да и если что, я всегда могу сказать, что в конторе подписали не те бумажки или что домы всё напутали. Вот видишь, Гитабен, нам осталось самое легкое. Самое трудное ты уже сделала.

– Нам вообще не надо было этого делать. – Гита вдруг заметила седую прядь у виска Фарах и поняла, что эта женщина может быть не такой уж и молодой, как ей казалось.

– Нет, надо. – Брови Фарах сошлись на переносице. – Слушай, все уже сделано. Пословицу помнишь? Что толку плакать, когда птицы склевали все поле.

– А как же твои дети? – начала Гита. – Они…

– Они поплачут и заживут лучше прежнего. Нам всем будет лучше. – Фарах погладила ее по голове. – Не забывай: теперь, когда Самир сдох, никто не заберет наши деньги.

– Дело не в деньгах, – пробормотала Гита и подняла голову – Фарах, стоявшая перед ней в белом, походила на божество, от нее как будто распространялось сияние. Реветь при ней Гита не собиралась, но в глазах стояли слезы. – Зачем нам деньги, если остаток жизни мы проведем в тюрьме?

Склонившись над Гитой, Фарах посмотрела на нее странным взглядом. Странным и будто бы насмешливым:

– Дело именно в деньгах, Гитабен. С самого начала дело было только в них. Отдохни, поспи – и сама поймешь. – С этими словами Фарах ушла, переступив через Бандита и оставив Гиту оцепенело сидеть на кровати.

* * *

Полиция приехала довольно быстро – раньше, чем Гита ожидала, но позже, чем она надеялась, потому что ожидание было мучительным и неотступным, как сотни комаров после дождей, принесенных муссонами. Фарах, насколько ей удалось узнать из сплетен у колодца, отказалась от медицинской экспертизы и потребовала вернуть ей Самира в течение суток для подготовки к погребению по мусульманскому обряду. Однако далит, который готовил тело к похоронам, человек, принадлежащий к низшей касте вне древних варн и, соответственно, не боящийся осквернить себя прикосновением к мертвому телу, похоже, перепутал Самира, несмотря на обрезание, с другим покойником, индуистом, в результате чего мусульманин превратился в три горсточки праха и оказался в погребальной урне, каковую самоотверженная Фарах, снявшая кольцо из носа, нежно прижала к своей вдовьей груди.

Коп явился в разгар еженедельного общего собрания всех групп заемщиц, и его присутствие внесло оживление в толпу женщин, раздразнив их любопытство. Он вежливо ждал окончания мероприятия возле битком набитого дома Салони, где снова сошлись все участницы программы группового кредитования. До своей смерти несчастная Руни принимала их у себя, теперь женщины стали приходить сюда. Несмотря на стоявшие посреди веранды Салони качели, пространство под навесом было обширным, с хорошей акустикой, и прекрасно подходило для больших сборищ.

Кредитный инспектор Варун пристроился на широких перилах веранды, рядом с ним стояла коробка для денег, а женщины уселись тесным полукругом на настиле, скрестив ноги. Варун открыл собрание, и все притихли.

Гита смяла в кулаке деньги своей группы, спохватилась и разгладила купюры. Она старалась не смотреть ни на Фарах, все еще носившую траурные одежды, ни на копа, но ее взгляд тянуло к обоим словно магнитом. Страх давил тяжелым ярмом. Офицер мог заподозрить ее вину уже по тому, как обильно она потела.

Тот факт, что все шесть маленьких групп заемщиц снова собрались вместе, напоминал о том, что пролетела неделя – всего лишь неделя, с тех пор как Фарах, робкая, с подбитым глазом, появилась у нее на пороге и, шмыгая носом, взмолилась о помощи. Но Гите казалось, что прошли месяцы. Та униженная, хнычущая Фарах представлялась ей неприятной и не вполне здоровой, но безобидной. Такой Фарах, какой она стала сейчас, Гита еще не видела. Новая Фарах, скромно сидевшая среди заемщиц, вид имела печальный, но сосредоточенный, синяки у нее на лице зажили, бинди красовалась точно по центру лба. Гита посмотрела на свои руки – она снова скомкала банкноты. Как такое может быть, что Фарах – наиболее виновная в преступлении из них двоих – не показывает ни малейших признаков страха или раскаяния?

Варун провел перекличку и подозвал к себе старост шести групп с еженедельным взносом. Первой подошла миссис Амин и, как всегда, принялась подначивать Варуна – мол, не пора ли увеличить размер предоставляемых кредитов. «Это вопрос не ко мне, а к шишкам покрупнее!» – привычно отозвался он. Инспектора тут все величали Варунбхаем, хотя он был младше большинства присутствовавших женщин. Вырос он в Дели и, говоря на гуджарати, порой запинался, подыскивая нужные слова, но, не будучи обделенным чувством юмора, всегда присоединялся к общему веселью, когда женщины хихикали над его произношением. У Салони этот молодой человек вызывал особый интерес – стоило ему приблизиться, она начинала хлопать ресницами на скорости реактивной турбины. Гита же обращала внимание не столько на него, сколько на его городские ботинки. В деревне все носили плетеные сандалии или кроссовки, а Варун всегда приезжал в черных лакированных туфлях, таких, какие носят с деловыми костюмами. Приезжал в отполированных до блеска, уезжал в запыленных.

Женщины сидели в тесноте, касаясь коленями друг друга, иначе все три десятка участниц не уместились бы на веранде. Заемщицам из группы Гиты достались места где попало: Фарах оказалась напротив нее, а Салони (как и ожидалось) отвоевала себе позицию поближе к Варуну. Близнецы Прити и Прия примостились рядом с Салони. Когда сестрам было по шестнадцать лет, отвергнутый жених Прии хотел плеснуть обидчице в лицо кислотой, но перепутал и попал не в ту сестру. Прити привели в порядок врачи из одной неправительственной организации, которая специализировалась на реабилитации жертв подобных нападений, но следы ожогов все равно остались темными пятнами на лице и шее, а одно ухо так сильно пострадало, что она не могла носить в нем сережки. Два года спустя с согласия родителей на Прити женился тот самый человек, который ее покалечил. А кто бы еще позвал ее замуж?

У Гиты в голове не укладывалось, как (и почему) они теперь все уживаются в одном доме: Прити, ее муж и абьюзер Даршан, а также непострадавшая сестра и зять. Всем на удивление, Даршан оказался бесконечно преданным и заботливым супругом – ходили слухи, что Прити крепко держит его и за яйца, и за кошелек.

Половина участниц собрания принесли с собой маленьких детей, и в тишине на веранде повсюду брякали погремушки. Гита наблюдала, как крошечный мальчик ожесточенно трясет пустой бронзовый колокольчик. Колокольчик не отзывался на эти усилия – он давно потерял язык, и бок у него проржавел до дыр. Ямочки на ручках малыша были очаровательными. При виде его Гита почему-то вспомнила о Раисе. И мысли эти были такими несвоевременными и уютными, что она не услышала свое имя, когда до нее дошла очередь в списке Варуна.

Она встрепенулась и покосилась на Салони, которая в изумлении таращилась на нее, даже челюсть отвесила.

– У нас у всех, вообще-то, дел полно, Гитабен, – сурово покачала головой Салони. – Отдай уже Варунбхаю наши денежки.

Близнецы захихикали, и Гита, встав, протянула инспектору скомканные купюры, собранные с участниц ее группы, под пристальным взглядом полицейского. У нее так сильно взмокли ладони, что пришлось вытереть их о сари, но они тотчас снова сделались потными.

– Простите, – пробормотала она, обращаясь к Варуну, и услышала, как Салони у нее за спиной презрительно фыркнула.

Варун, любезный, как всегда, ограничился словами благодарности. Он пересчитал влажные банкноты привычными скупыми движениями и аккуратно уложил их в жестяную коробку к остальным деньгам, сделав пометку в ведомости. А ведь когда-то Гита гордилась своей собранностью и деловитостью. Теперь же из-за Фарах и этого любопытного копа она превратилась в рассеянную и потеющую ходячую катастрофу.

Собрав взносы со всех шести групп заемщиц, Варун предложил им вместе произнести обязательства, которые они хором повторяли каждую неделю в конце собрания. Когда история с микрокредитами только началась, инспектор раздал женщинам листы бумаги с этой клятвой на гуджарати, и сейчас большинство заемщиц уже знали ее наизусть. У Гиты мелькнула бесполезная мысль о том, что безграмотная Фарах не смогла прочитать текст.

– «Мы здесь для того, чтобы помочь себе и своим сестрам», – хором проговорили все вслух первую строчку.

На второй – «Обязуемся вовремя платить проценты по кредиту» – Салони смерила неодобрительным взглядом Фарах, и Гита увидела, что вдова ответила ей безмятежной улыбкой.

Салони отвела глаза, чтобы прочитать третью строчку клятвы: «В тяжелые времена обязуемся помогать сестрам из нашей группы». Блузка под сари у Гиты пропиталась по́том насквозь. День был жаркий и безветренный, у всех женщин темнели мокрые пятна под мышками; даже безупречно отглаженная рубашка Варуна потеряла свою свежесть.

Собрание закончилось. Гите отчаянно хотелось броситься домой и спрятаться ото всех. Женщины столпились у тесного выхода с веранды, тридцать пар пяток затопали, влезая в сандалии. Все поглядывали на офицера полиции в униформе цвета хаки – редкое зрелище в их захолустной деревне. Расходились парочками и группами, беспардонно обсуждая копа, хотя он стоял в пределах слышимости. Гита увязалась за Прити и Прией, делая вид, что идет с ними.

– Он похож на Сунила Шетти[72], – театральным шепотом высказалась Прити.

– Нет-нет, – отозвалась Прия, – на Аджая Девгна[73].

– О, на комплимент это не тянет! – чересчур громко рассмеялась Гита, влезая в разговор. – Ну что, айда за покупками?

Прити с недоумением обернулась к ней:

– Чего? О чем это ты?..

Полицейский встал между Гитой и близнецами:

– Минуточку…

11

Гита остановилась. И ее сердце – тоже.

– Фарахбен? – спросил Гиту полицейский, и она чуть не задохнулась, издав нечто похожее на всхлип. Голова полицейского закрыла для нее солнце. Близнецы ретировались.

– Это я! – сказала стоявшая на веранде Фарах, затем неспешно отыскала свои сандалии и надела их.

Пока она спускалась по ступенькам, Гите показалось, что прошли века. Коп поздоровался с Фарах, соединив руки в приветствии так, что между ладонями у него оказался блокнот:

– Намаскар.

Фарах в ответ поднесла сложенную чашечкой ладонь ко лбу:

– Салам.

Коп взглянул на Гиту, потом в свой блокнот:

– А вы?..

– Гита. – Она тоже соединила на уровне груди мокрые ладони: – Рам-Рам.

– Джай Шри Кришна[74]. Вы одолжили Фарахбен и ее покойному мужу деньги, так? – спросил он, сверившись со своими записями.

– Э-э… только Фарах, – ответила Гита, схватившись за мочку уха. – Внесла один раз за нее проценты в нашей группе заемщиц.

– Ясно, – кивнул офицер и сделал пометку в блокноте, а Гите показалось, что он подписал ей приговор. Но коп уже потерял к ней интерес. – У меня к вам несколько вопросов, Фарахбен. Мы можем поговорить наедине?

Они отошли в сторону, оставив Гиту сражаться с отказавшими легкими. Почти задыхаясь, она огляделась под барабанную дробь собственного сердца. Вокруг играли дети; взрослые, покончившие с делами, пили чай, читали газеты, играли в карты и курили кальяны на верандах. Нервы Гиты были взвинчены до предела, но она старалась идти медленно и размеренно. Прошла мимо женщины, которая обрывала ветки нима для чистки зубов и складывала свою добычу в корзинку. Около дома Гиты двое мальчишек внимательно разглядывали валявшуюся у обочины дохлую собаку. Но Гиту поразило не столько их оживленное любопытство по отношению к тушке, сколько то, что они стояли слишком близко – никто из ее соседей не стал бы прикасаться к трупу, они всегда вызывали домов – подкасту далитов – с южной окраины деревни, если нужно было забрать мертвое животное, чтобы снять с него шкуру, или труп человека, чтобы отнести его на погребальный костер. Впрочем, удивление мелькнуло и пропало – от лихорадочных мыслей о том, какие вопросы сейчас задает Фарах полицейский, ее отвлекло кое-что другое. На один ужасный миг Гите почудилось, что дохлая собака – это Бандит. Но уже в следующую секунду неугомонный шельмец с радостным лаем выскочил из-за калитки, бодро размахивая хвостом, и она вздохнула с облегчением, мозг заработал в нормальном режиме. Гита поняла, что босоногие мальчики не разглядывают дохлую собаку, а собираются ее унести, и это означало, что они домы. Но для такой работы оба все-таки были слишком малы.

Бандит кружил у ног Гиты, тявкая и подпрыгивая. Гита хотела его приласкать, но тут к ним устремилась какая-то женщина, заколотив одной о другую подошвами снятых чаппал[75], которые она держала в руках.

– Брысь! Пошел вон! – закричала женщина на Бандита. Она была в сари с накинутым на голову вместо дупатты нижним его краем.

Бандит ее проигнорировал, и она снова захлопала подошвами чаппал. В носу у нее поблескивало кольцо, но браслетов на запястьях не было.

– Все в порядке! – сказала Гита. – Это моя собака.

Женщина озадаченно кивнула, не спуская глаз с Бандита. Ее замешательство было вполне понятно: в таких деревнях мало кто позволяет себе держать домашних питомцев, поскольку лишний рот в доме никому не нужен. Животных здесь кормили только из практических соображений.

– Ну, лучше уж эта, чем та, – женщина указала подбородком на дохлую бродячую псину, над которой роились мухи.

– Вы кого-то ищете? – спросила Гита. – Я здесь живу, всех знаю, могу подсказать.

– Нет, я тут по своему делу. – Сандалии незнакомка по-прежнему держала в руках.

– О, вы у нас в деревне работаете?

Женщину вопрос как будто позабавил:

– Не то чтобы на постоянке. Прихожу, когда позовут.

Бандит ускакал взглянуть на павшего сородича, засуетился вокруг мальчишек, путаясь у них под ногами и мешая.

– Бандит! – позвала Гита. – Отстань от них!

Мальчик помладше наклонился его погладить.

– Эй! Не смей! – резко крикнула женщина.

– Не бойтесь, – сказала Гита, – мой пес не кусается.

– Дело в другом. Это мои сыновья.

Значит, женщина тоже была из домов и запретила ребенку прикасаться к Бандиту, чтобы он не осквернил вещи Гиты, к которым относился и пес.

– Ядав, я сказала, не трогай его!

Когда Гита была школьницей, учитель загонял учеников-далитов на задние парты, и обедали они отдельно. Многие родители были недовольны распоряжением панчаята об интеграции далитов в систему школьного образования, но деревенский совет настаивал, поскольку этого требовал государственный закон. С формальной точки зрения незаконно стало также запрещать далитам доступ в храмы и к общественным колодцам, но эти аспекты сегрегации остались, и панчаят ничего не сделал, чтобы их искоренить. В третьем стандарте[76] у них была тихая девочка-далит с двумя косичками, которую Гита считала частью своей компании: они обедали по отдельности, а играли потом все вместе, и если девочке хотелось пить, кто-нибудь из подруг открывал для нее кран, потому что все знали, что ей нельзя к нему прикасаться.

Никому тогда и в голову не приходило, что девочка-далит может быть умной.

Но в один прекрасный день она – Гита уже не помнила ее имени, отчего еще больше чувствовала себя виноватой, – получила высшую оценку на экзамене по математике. Это так разозлило их одноклассника из высшей касты, что он объявил девочку мошенницей. Учитель его охотно поддержал, пообещав разобраться, ведь все знали, что хариджаны[77] ничего не смыслят в науках (такова уж их природа). Загвоздка была в том, что признаков жульничества найти так и не удалось, девочка никак не могла списать ответы, потому что в школе не хватало учебников и ей с еще двумя учениками-далитами их попросту не выдали. Но мальчика из высшей касты это не убедило, он запел оскорбительную песенку, которую все, включая Гиту, подхватили. Там было что-то о том, что от девочки воняет, поскольку Гита помнила, как на припеве все зажимали носы.

Достижения девочки в учебе ничего не значили – она была успешной ровно настолько, насколько ей позволяли быть таковой (впоследствии Гита и сама прочувствовала нечто подобное на собственной шкуре). А на школьной площадке вступил в действие негласный закон: тот, кто даст воды лживой чухре[78], станет следующей жертвой травли под предводительством мальчишки из высшей касты. Девочка стояла и ждала возле крана на солнцепеке, а остальные школьники один за другим весело подбегали напиться воды и уходили, не обращая на нее внимания. Через несколько дней все вернулось на круги своя, а к пятому стандарту девочка перестала ходить в школу.

Сейчас, годы спустя, Гита точно знала, что тогда она вместе со всеми пела ту песню вовсе не из ненависти к девочке-чухре, но знала также, что у нее не хватило духу, чтобы промолчать, поскольку любой воздержавшийся получил бы свою порцию хейта. И теперь Гиту неприятно кольнула мысль о том, что она попросту не способна на мужественные поступки.

– Пусть поиграют, – сказала она женщине, почти физически ощущая, как чувство вины раздирает сердце на части (Бандит в это время не менее эффективно раздирал лапами землю под кустом). Гита должна была честно признаться себе, что сейчас ее больше мучили угрызения совести за то, как они всем классом обращались с девочкой-чухрой, чем за убийство Самира, которое она, Гита, помогла Фарах совершить. Первая из двух жертв не заслуживала своей участи. – Он любит детей.

– Ладно, Ядав, можешь его погладить, – сказала женщина сыну, глядя при этом на Гиту. Незнакомка была старше лет на десять, не больше, а голубоватые пятна на ее зрачках уже свидетельствовали о развитии катаракты. Толстой ее назвать было нельзя, но сари не могло скрыть пышные формы.

– Так вы, значит… – Гита перевела взгляд с нее на мальчиков и обратно. – Извините за любопытство. Просто я никогда не видела, чтобы женщина… Ну, вы понимаете.

Похоронным делом – выносом трупа, обряжением и сожжением – занимались далиты-мужчины, главным образом домы. В деревне вообще редко видели женщин с окраины, потому что те почти не покидали свои жилища. Многие далитские семьи заставляли дочерей блюсти пурдах[79], чтобы уберечь их от домогательств мужчин из высших каст. Это был простой, но не слишком эффективный способ – Гите вспомнились недавние жалобы в деревенский панчаят от девушек-подростков, на которых кто-то нападал на рассвете, когда они выходили справить нужду. Женщины-домы, как у них издавна повелось, делали это по ночам, но другие жители деревни тоже бегали в поле или пользовались недавно установленными общественными туалетами, так что пересекать негласную черту для соблюдающих пурдах было небезопасно. Гита как-то не задумывалась, что и в больших городах все еще остается необходимость в услугах домов, у них есть возможность зарабатывать, но сейчас ей вдруг стало стыдно, что она позволяет себе мечтать о покупке холодильника.

– Да, других таких, как я, мне тоже видеть не доводилось. – Обиженной женщина совсем не выглядела. – После смерти мужа пришлось взять дело в свои руки. Выхода не было. А эти придут мне на смену, – она кивнула на сыновей. – Ядав, ай-яй, что ты делаешь? Это дохлая собака, а не твой первенец, просто возьми ее за задние лапы, ясно?

Гита уже прониклась восхищением к этой женщине.

– Как вас зовут?

– Кхуши.

– А я Гита.

– Гитабен, это ваш дом?

Когда она кивнула, Кхуши широко улыбнулась. У нее не хватало одного премоляра, остальные зубы были ровными, но окрашенными в красноватый цвет, что свидетельствовало о ее склонности жевать паан[80].

– У меня-то дом будет побольше вашего. Когда вы сказали, что этот пес – ваш питомец, я уж подумала, что мадам обитает в хоромах!

Гита была даже рада, что над ней подтрунивают.

– Я живу одна, – пояснила она. – Зачем мне хоромы?

– Что, и детей нет?

– Нет.

Кхуши окинула ее взглядом, видимо, отметив для себя отсутствие украшений и проколотую ноздрю без кольца.

– Вдова? – заключила она.

– Вроде того.

– Что же случилось?

– Он просто… ушел.

Кхуши покивала:

– А мой погиб во время землетрясения.

– Это ужасно, – посочувствовала Гита.

Она пожала плечами:

– Да в общем нет. Жизнь у вдов куда спокойнее, чем у замужних женщин. У меня есть работа и крыша над головой. Крыша, впрочем, не мешает его родственникам поливать меня дерьмом, ай-яй. А вы работаете?

Гите, встретившей родственную душу, захотелось дать ей понять, что она тоже самостоятельно себя обеспечивает.

– Работаю, да. У меня свой небольшой бизнес, занимаюсь украшениями, делаю мангалсутры. Так что когда будете устраивать свадьбы сыновьям, вспомните обо мне.

Это была шутка, но Кхуши кивнула с серьезным видом и посмотрела на своих мальчишек – те уже закончили играть с Бандитом и теперь держали дохлую собаку, один за передние лапы, другой за задние, терпеливо ожидая дальнейших указаний от матери. Гита обратила внимание, что сандалии у обоих засунуты за пояс шортов. Когда они покинут эту часть деревни и вернутся к себе на южную окраину, где нет представителей высших каст, смогут снова обуться.

– Нам пора, – сказала Кхуши.

Гите почему-то не давала покоя мысль о том, что она каким-то образом обидела эту женщину. Может, тем, что невольно подчеркнула разницу в их социальном положении?

– О, да, конечно. Приятно было познакомиться. Еще встретимся?

– Надеюсь, нет, – снова усмехнулась Кхуши и указала подбородком на резвящегося Бандита. – Не хотелось бы приходить за ним.

– И то правда. – Гита помахала им рукой напоследок, прежде чем закрыть свою дверь.

В доме она подлила воды в миску Бандита. Пес пытался не спускать глаз с Гиты, пока пил воду, но у него была привычка моргать всякий раз, когда он лакал, так что похоже все это было не столько на пристальное наблюдение, сколько на флирт. Так приятно было, что он рядом и проявляет к ней знаки внимания, что Гита не сумела сдержать улыбку:

– Я тебе еще не надоела, нет? Ну, хоть кому-то…

Итак, Карем ее ненавидит. А неделю назад она ненавидела Карема. То есть счет сравнялся. Вроде как она ничего не потеряла. Если ей и стоит о чем-то переживать, так это о том, что она убила человека. Или о том, что сама умрет от голода, если не продолжит работу.

Гита отперла ключом шкаф, достала металлический ящичек-сейф и набрала комбинацию цифр на электронном замке (глупо, но она всегда использовала один и тот же пароль, с тех пор как ей исполнилось десять: «2809», день и месяц рождения Салони). Самую дорогую деталь любого свадебного ожерелья, золотую подвеску-амулет тхали, ей, к счастью, никогда не приходилось хранить дома. Она прикрепляла выбранную заказчиками тхали к готовой работе уже после того, как доставляла им мангалсутру. Держать у себя такое количество чистого золота даже под тысячей замков было немыслимо – Гита сошла бы с ума от стресса.

Она попыталась сосредоточиться на дизайне, эскиз которого сделала загодя, но мысли упорно возвращались к допросу, учиненному Фарах полицейским. Гите вдруг подумалось – а что, если Фарах повесит всю вину на нее? В итоге нервы совсем расшалились, а руки так тряслись, что она не могла нанизывать бусины на проволоку. Разозлившись на себя, она подняла голову от работы и наткнулась взглядом на пришпиленную к стене фотографию Пхулан.

– Ты убила много плохих парней, – сказала ей Гита вслух, – и ничего, не раскисла. – Она повернулась и смерила суровым взглядом свое отражение в зеркале. – Вот и ты возьми себя в руки.

Бусинка за бусинкой… Гита надеялась, что работа, как обычно, заставит ее забыть обо всем, не заметить, как за окном стемнеет, пропустить время ужина, а под конец обнаружить, что ей зверски хочется в туалет. Но в этот раз она даже за работой все время ждала, когда придет Фарах, хотя они не договаривались о встрече. Любой звук, исходивший от Бандита, стук или шорох, заставлял ее вскакивать и бросаться к двери, а потом идти обратно к столу, чувствуя себя идиоткой. И как это Фарах удалось превратиться для нее в желанную гостью?

Гита включила радио. В передаче на «Гьян Вани» рассказывали об африканских бонобо – карликовых шимпанзе. Она узнала, что самки бонобо в период полового созревания покидают родную стаю и находят другую семью, тогда как самцы остаются под опекой своих матерей до конца жизни, и те обеспечивают их пищей и половыми партнерами. Гита иронично хмыкнула в ответ радиоприемнику – мол, похоже, эволюция достигла своего предела. В отличие от других человекообразных обезьян, наших ближайших родственников, в сообществах бонобо самки, не связанные родственными отношениями, объединялись в группы, чтобы вместе добывать пищу и противостоять нападениям самцов. Так, две самки в период течки дали отпор сверхагрессивному самцу и в процессе драки откусили ему половину пениса.

Это напомнило Гите историю о том, как Королева бандитов кастрировала одного мужчину. Означенное событие имело место после убийства Викрама и ее трехнедельного пребывания в плену у банды, когда она подвергалась страшным издевательствам. Переодевшись в мужскую полицейскую форму, Пхулан отправилась на разведку в деревню, где жили ее насильники и где она собиралась совершить свою месть. Мужчина, за которым она следила, оказался гостеприимным хозяином – он предложил Пхулан, принятой им за молодого человека, нескольких девушек-далит, которых уже сам растлил. Отрезав насильнику гениталии, Пхулан якобы повесила их ему на шею, как ожерелье. Она оставила того мужчину в живых – Королева бандитов любила повторять, что она никогда не убивает без причины. И Гита задумалась, была ли причина у них с Фарах достаточно веской.

Когда Фарах наконец пришла, Гита испытала такую безмерную радость, что сама себя устыдилась.

– Чего хотел коп? – сразу спросила она.

– Задал пару вопросов о похоронах Самира, – заулыбалась Фарах; она по-прежнему была одета в белое. – Поинтересовался, не желаю ли я подать в суд на того, кто готовил тело к похоронам и отправил его не туда! Представляешь? Честное слово, касты белоручек в этой стране совсем совесть потеряли, притесняют остальных и в хвост и в гриву. Знаешь, у нас в деревне всеми правдами и неправдами убеждали далитов принимать ислам – мол, айда к нам, в Коране нет каст! И местные бханги[81] такие: «Окей, в индуистские храмы нас не пускают, так чего ж тогда отказываться?» Ну и приняли ислам, а после этого мусульмане им такие заявляют со всей наглостью: «Нет-нет, мы не дадим вам осквернить нашу мечеть, мы вам другую построим, специально для бханги». Нет, ну можно себе представить больший грех, а?

Гита открыла было рот, потрясенная прозвучавшей в последних словах Фарах откровенной иронией, но промолчала. А хотела сказать вот что: да, можно, еще как.

– Аллах их покарает, будь покойна, – хмыкнула Фарах.

– И нас, вероятно, тоже, – отрезала Гита. – Ты уверена, что ничем себя не выдала? Коп ничего не заподозрил?

Фарах подошла к рабочему столу Гиты налить себе воды, но кувшин оказался пуст. Тогда она уселась прямо на стол. Это было вопиющее нарушение личных границ, но нарушительница не собиралась извиняться.

– Тебе бы успокоиться надо, Гитабен. Ты слишком нервно разговаривала с этим копом. Если не возьмешь себя в руки, будешь выглядеть виновной.

– Мы и есть виновные! – выпалила Гита, не сдержавшись. – Поэтому нам… то есть тебе надо быть осторожной! – Она тряхнула головой, отвернувшись от Фарах. – Я не намерена из-за тебя садиться в тюрьму.

– Никто не сядет в тюрьму, – твердо заявила Фарах. – Всё в полном порядке. Коп ничего не подозревает.

– Это ты так думаешь. А ты уверена, что не оставила никаких улик?

– Уверена. Замела все следы. Может, перестанешь так нервничать?

– А что тебя удивляет? Ты не самый внимательный в мире человек, Фарах. Я к тому, что в первый раз ты пыталась отравить мужа таблетками для роста волос!

– У меня уже все получилось! Так что отвали! – Фарах обиженно поджала губы.

Но Гита и правда была слишком взвинчена, чтобы обратить внимание на ее резкость.

– Ты точно знаешь, что в этом деле ничто не укажет на тебя? – не отставала она. – Потому что я не намерена за тебя отвечать. Это ты его убила, так что если полиция начнет копать в этом деле по-настоящему, в центре их внимания будешь ты, а не я, понятно? У тебя больше мотивов, чем у меня.

– Ты спятила? – спросила Фарах. – Или прикалываешься? Это была твоя идея!

– Окей, – сказала Гита. Собственные рассуждения вслух ее странным образом успокоили, тогда как Фарах теперь явно занервничала. – Да, я не отрицаю. Просто хочу сказать, что если гипотетически нас поймают, то ты будешь более виновна, потому что… ну, техническую часть выполнила именно ты.

Фарах потерла виски, из-за чего черты ее лица на несколько секунд исказились. Гита смотрела на нее с затаенным ужасом, но Фарах глубоко задышала, покачивая головой из стороны в сторону и бормоча себе под нос «кабадди, кабадди, кабадди», а когда она снова заговорила, голос ее был спокоен и медоточив:

– Я не собираюсь отвечать за это в одиночку. Не собираюсь гнить в тюрьме, пока мои осиротевшие дети будут голодать на улице. Так что не смей мне угрожать.

Гита удивленно моргнула:

– Погоди, я же не…

– Что ты «не»? Не виновна? Я тоже. – Фарах слезла со стола и, сделав несколько шагов по комнате, наклонилась к сидевшей на кровате Гите и уставилась ей в лицо. – Самир был сраным отморозком. Этот гребаный сын свиньи не достоин даже упоминания его имени. Он сдох как собака в луже собственной блевотины, говна и мочи. И даже такого наказания этому чутье мало. Мужики не должны распоряжаться нами, Гита. Они не должны все решать за нас. Мы тоже имеем право принимать решения. И я зашла слишком далеко, чтобы позволить тебе сейчас все испортить. – Она взяла Гиту за плечи и сильно встряхнула. – Ясно тебе?

У Гиты руки онемели от охватившего ее липкого страха. Грубые слова, впервые услышанные ею от Фарах, ударили в лицо порывом леденящего ветра. Где-то в глубине затопившего ее ужаса мелькнула мысль: «Неужели я тоже так отвратительно выгляжу, когда сквернословлю?»

Фарах встряхнула ее еще раз:

– Мы сделали это вместе. Уясни это себе в своей башке. И если нас поймают – гипотетически, – а ты попробуешь сжульничать и переложить всю вину на меня, то тебя засадят на срок побольше, чем могут дать мне. Потому что ты – серийная убийца. Про Рамеша не забыла?

Она так сдавила плечи Гиты, что той казалось, будто пальцы Фарах вонзились в ее кости. Это было больно. Сразу вспомнилось, как восемь лет назад у нее подгорели лепешки-чапати и Рамеш угрожающе надвинулся на нее. Она будто снова почувствовала его горячее дыхание на своей шее.

– Ты понимаешь, почему предать меня – плохая идея, Гита? – прошипела Фарах.

И тут наконец Гита в каком-то отупении все-таки поняла, что ей угрожают. И хотя этот разговор возник из недоразумения, теперь она знала, что Фарах лишь разыгрывала из себя простушку, когда ей это требовалось. Она искусно манипулировала Гитой, играла на ее самолюбии, чтобы защитить саму себя, и обманом втянула ее в это дело.

Фарах ждала ответа, вскинув бровь. У Гиты сработал инстинкт самосохранения, уняв взбаламученные мысли и заставив мозг работать в нормальном режиме. Вера Фарах в то, что она имеет дело с опытной убийцей, была единственным оружием в пустом арсенале Гиты. Нельзя было рассказывать ей правду о Рамеше, потому что эта женщина не была ее союзницей.

Гите оставалось только стиснуть зубы и процедить в ответ на ее вопрос одно слово:

– Да.

Руки Фарах на ее плечах тотчас разжались, напряженное лицо расслабилось. Гита еще чувствовала боль в тех местах, куда только что давили пальцы вдовы.

– Хорошо.

Фарах опустила бровь, и желтый ободок подживающего синяка вокруг ее глаза выровнялся. Он казался сейчас бледно-желтым, скоро совсем должен был исчезнуть. Гита уже и не помнила лицо Фарах, каким оно было до прошлой недели, без синяков и ссадин.

Когда Фарах отпустила ее и вернулась к столу, Гита помахала онемевшими руки, словно стряхивала капли воды. Вентилятор тихо стрекотал, вращаясь у них над головами.

– Миленько, – сказала Фарах, пощупав незаконченную мангалсутру, лежавшую на столе, и наткнулась взглядом на фотографию Пхулан Дэви. – Я тоже кое-что слыхала о Королеве бандитов, – как бы между прочим проговорила она. – Знаешь, что ей сказал ее первый любовник? Его вроде бы звали Викрам или типа того. Он сказал: «Если ты задумала убийство, убей сразу двадцать человек, а не одного. Потому что если ты убьешь двадцать – прославишься, если убьешь одного – тебя повесят как душегубку и забудут».

У Гиты скрутило живот от затаенной ярости: эта неблагодарная тупая сука решила ее переиграть! Но ей требовалось время, чтобы обдумать свой следующий ход, а для этого Фарах должна была уйти, так что Гита молча ждала.

Фарах усмехнулась и повела плечом, будто говорила сейчас не об убийствах, а о том, что кто-то пролил стакан молока.

– Я знаю, что ты восхищаешься Королевой бандитов, Гитабен. А почему бы и нет? Женщина, которую били, насиловали, предавали и унижали, в наших краях не редкость. Но она умела за себя отомстить. И делала это каждый раз. Каждый. Никто из тех мужиков не подозревал, на что она способна. А знаешь, почему она была способна на всё? Ну, это всего лишь моя догадка, не более того, – что́ я вообще могу знать, безграмотная вдова? Я просто думаю, что она была способна на всё, потому что с ней уже всё случилось. Ее били, насиловали, предавали и унижали бесчисленное множество раз бесчисленное множество людей. Она была бесстрашна, потому что уже пережила то, что мы, все остальные, боимся пережить. И я могу ее понять, мне кажется. В меньшем масштабе, конечно, но что-то подобное мне тоже знакомо. И тебе. Но тут есть одна закавыка. Ты не Королева бандитов, Гитабен. Ты не Пхулан Дэви. Ты – Пхулан Маллах, какой она была, до того, как сбежала из мужниного дома, до того, как встретила Викрама и его банду, до того, как обрела славу. Ты – Пхулан Маллах, еще не обладающая истинной силой. Ты бумажный тигр, Гитабен. И это нормально – не всем дано стать Пхулан Дэви. Тебе тоже нужны союзники, сечешь?

Когда Фарах направилась к двери, Гита расслабила оцепеневшие мышцы плеч. Но Фарах обернулась:

– Мы ведь друзья, правда, Гитабен? А ты никогда не предашь друга, да?

Ее голос неожиданно прозвучал жалобно и умоляюще. Гиту снова на мгновение охватил страх.

– Конечно, не предам, – кивнула она.

Фарах лучезарно улыбнулась:

– Я так и думала. – И озабоченно нахмурилась: – Не забудь поесть. Ты что-то похудела за последние дни.

12

На следующей неделе Фарах заплатила свою долю процентов по займу. Был вторник, и заемщицы собрались в доме Салони. Бандита выгнали во двор, после того как Салони и Фарах выразили недовольство его присутствием. Зато Прити успела с энтузиазмом потрепать его за уши и хохотала, когда он облизывал ей лицо, покрытое шрамами от ожогов кислотой. Гита даже почувствовала укол ревности, глядя, как Бандит ластится к другой женщине. После собрания Фарах угостила остальных четырех участниц их группы приготовленными ею утром самосами[82] в качестве благодарности за долготерпение.

– Я подумала, нам всем не помешает как следует подкрепиться перед нашим завтрашним постом. – Фарах потупила взор и коснулась ноздри, в которой теперь не было кольца. – То есть, – печально поправилась она, – перед вашим постом.

Гита наблюдала за этим спектаклем с самоуничижительной иронией, гадая, как она сама вообще до этого докатилась, но близнецы не замедлили выразить вдове свое сочувствие. Несмотря на то что Фарах была мусульманкой, а завтра ожидался Карва-Чаутх – индуистский праздник, все замужние женщины в деревне вместе постились в этот день от рассвета до восхождения полной луны и молились о долголетии для своих мужей.

– Я в порядке, в порядке, – забормотала Фарах в ответ на утешения, блестя увлажнившимися глазами. – Не беспокойтесь обо мне!

Ее свежеобретенное вдовство наладило в группе полнейшее взаимопонимание. Внезапно все забыли о том, что Фарах – бездельница, нарушающая свои обязательства, и выяснилось, что все женщины восхищаются ее честнейшим и благороднейшим нравом, что они всегда верили в ее способность превозмочь финансовые затруднения и что каждая из них была готова покрыть долг дорогой подруги, но они уступили эту величайшую честь Гите как лидеру их группы, хотя все без исключения были бы счастливы занять ее место.

– Для тебя с картошкой и лишней порцией гороха, – сказала Фарах, протягивая Гите пластиковый контейнер с самосами. Судки, которые она раздала другим женщинам, были металлическими. – Всё как ты любишь. Ты и правда похудела, Гитабен, – громко заявила она, на что Салони отреагировала насмешливым фырканьем. – Надеюсь, ты не заболела.

Прити тем временем уже откусила от самосы, держа ее над открытой ладонью, чтобы не просыпать крошки на пол:

– Вкусно!

– Да просто вкуснотища, типа! – подхватила Прия. – Но это мы должны были принести тебе еду после всего, что ты пережила…

Салони свой судок и не подумала открыть.

Фарах приняла притворно застенчивый вид.

– О, – сказала она, – это было так тяжело, и всё же мы справимся. Нельзя плохо говорить о покойниках, но…

Сестры подались к ней, забыв о самосе – запах жареных сплетен был слаще аромата еды.

Фарах вздохнула, словно готовилась расстаться с сокровищем:

– Самир был алкоголиком.

– О нет! – охнула Прити.

– О Рама! – ахнула Прия.

– О да, это правда. Он был алкоголиком, и это еще не всё. – Фарах выдержала паузу, прикрыв глаза и будто бы набираясь храбрости. – Он бил меня. Часто.

– О нет!

– О Рама!

– Я дико извиняюсь, – вмешалась Гита. – Мы что, все будем делать вид, что это для нас новость? Что мы не видели ее побитого лица на позапрошлой неделе? Да у нее глаза были как два баклажана.

Все, за исключением Салони, которая уставилась на Гиту скорее с недоуменным любопытством, чем с привычным раздражением, ее речь проигнорировали. Сделав глубокий вдох, отважная Фарах продолжила:

– Мне стыдно это признавать, но детей он тоже бил.

– О нет!

– О Рама!

– Ох ты ж блин, – пробормотала Гита.

В каком-то смысле было облегчением узнать, что она не единственная святая простота в группе. Рамеш в свое время ловко ею манипулировал, заставляя верить, что она его не заслуживает, и Гита на его манипуляции поддавалась, потому что была слишком молодой и влюбленной. Но позволять Фарах водить себя за нос было нельзя, и Гите требовался план, чтобы напомнить ей, кто тут главный.

Прошедшая неделя выдалась на удивление спокойной. Гита вставала и весь день работала с обычным усердием. Ела с обычным аппетитом. По сути, когда привыкаешь к чему-то, начинает казаться, что по-другому и быть не может и что человеческая способность адаптироваться к любым обстоятельствам велика есть, но Гита чувствовала, что ей понадобится немало времени, чтобы привыкнуть к мысли о том, что она – убийца. Недели три как минимум. Вместе с тем ей было стыдно – не столько по моральным соображениям, сколько потому, что это выдавало ее душевную незрелость, – стыдно признаться самой себе, что куда больше ее тревожили другие события позапрошлой недели, а именно то, как они расстались с Каремом.

Изначальное чувство унижения, заставившее ее дать себе зарок больше с ним не встречаться, успело забыться и уступило место желанию помириться. Сейчас ей нужен был друг больше, чем когда-либо, и хотя она не собиралась ничего рассказывать Карему о своей истории с Фарах, его общество стало бы для нее целительным бальзамом.

В итоге в тот же день, еще до собрания группы заемщиц, Гита не выдержала. Засунув гордость подальше и вооружившись слегка увядшей уже бутылочной тыквой, она направила свои стопы к магазину Карема. Из других лавочек торгового ряда неслась веселая музыка, все объявляли о предпраздничных распродажах, и хотя обещанные скидки были фальшивыми, жители деревни вовсю закупались к завтрашнему Карва-Чаутх хной в конусах для росписи, деревянными горшочками-карвами для подношений, новыми металлическими тарелками-тхали и украшенными мишурой ситами, через которые женщины будут смотреть на Луну и на лицо мужа. Традиция праздновать Карва-Чаутх появилась недавно, поэтому женщины с особым тщанием следили за тем, чтобы на молитвенных блюдах все было на своих местах: рис, киноварь-синдур, чаша с водой, светильник-дия и благовония. Зачем кому-то понадобилось по доброй воле добавлять еще один постный день к длинной череде других постов, выходило за рамки понимания Гиты. Впрочем, кинематограф может чему угодно придать романтический ореол и сделать популярным.

Помимо прочего, участницы Карва-Чаутх прилежно собирали все шестнадцать украшений замужней женщины – солах шрингар. Всё по списку – от бинди до ножных браслетов, от нарукавных повязок до сурьмы для век. Золотые обручи-кольца смыкались на женских шеях, предплечьях, запястьях, талиях, бедрах, лодыжках, пальцах, ушах и, конечно, пронзали ноздри. На день своей свадьбы Гита выбрала хаатпхул – четыре кольца, соединенные с браслетом для запястья изящными золотыми цепочками. Салони настаивала, что ей больше подойдет аарси – массивный перстень с зеркальцем, надевающийся на большой палец (чтобы невеста из-под свадебного покрова могла увидеть отражение жениха). Рамеш был солидарен с Гитой, хотя его поддержку вряд ли можно было назвать таковой («Куда тебе перстень? У тебя пальцы слишком толстые»). В любом случае, после смерти Гитиного отца он продал все ее солах шрингар, за исключением мангалсутры – ошейника, за который она была привязана к воображаемому дереву.

В магазине Карема не было посетителей; в витринах, как всегда, пылились ужасные поделки его покойной жены.

– Еще тхарра нужна? – спросил Карем, не отрывая глаз от своей тетрадки с записями расходов и доходов.

– А? Нет.

– Что тогда?

– Я… хотела узнать, как у тебя дела после…

– После того как ты заявилась в мой дом, чтобы меня унизить и оскорбить?

Гита, растерявшись от удивления, возразила с некоторой запинкой:

– Нет, я имела в виду после ссоры с Бада-Бхаем…

– У меня все в порядке.

– Правда?

– Нет, Гита, не правда. Мне детей кормить надо, а не на что. Они моя главная забота, я не собираюсь тратить время на то, чтобы тебя утешать, если ты переживаешь из-за собственного поведения и дерьмового отношения к людям.

Она так устыдилась, что кое-как пробормотала извинения и сбежала, унося с собой жухлую тыкву.

Сейчас, на этом нелепом собрании группы заемщиц, ей не давала покоя мысль о своих сбережениях, запертых в шкафу на ключ. Это можно было бы назвать верхом глупости, но Гита решила отдать их Карему. Чтобы заслужить прощение – не перед ним, а перед Вселенной. Именно так – ей необходимо было загладить вину. Она забрала жизнь одного человека, но могла помочь выжить пятерым. Карем ни за что не согласился бы принять ее деньги, однако ему необязательно было знать источник помощи. А покупку холодильника нетрудно отложить еще на какое-то время – в конце концов, она и так долго терпела, может и еще потерпеть. Конечно, такое благодеяние не обеспечит ей прямую дорогу в рай, рассуждала Гита, в который она не очень-то и верила, зато легче будет засыпать по ночам. Наверное, легче… Гита вспомнила любимую пословицу своей матери: «Съела кошка девять сотен мышек и отправилась в хадж».

Фарах тем временем вещала:

– …быть сильной ради них. Не хочу зацикливаться на плохом, знаете ли, я просто стараюсь вспоминать о жизни с Самиром только хорошее, лучшие наши времена…

– Те времена, когда он спал мордой к стенке? – пробормотала себе под нос Гита.

– …и двигаться вперед, делать всё для того, чтобы обеспечить моих деток. Ведь это величайшая привилегия.

– Да-да, высшая награда.

– Счастье материнства.

– Женщина-кремень! Какая ты молодец, – закивала Прити. От этого движения качнулись пряди ее волос, и стал виден шишковатый бугорок на том месте, где должно было находиться ухо.

– Да просто молодчинка, типа! – подхватила Прия.

Некоторое время назад Гита заметила, что Прия перестала носить сережки – вероятно в знак солидарности с сестрой.

– Это она-то женщина-кремень? – резко повернулась Гита к Прити. – А ты тогда кто?

– При чем тут я? – удивилась Прити.

– Нет, серьезно! – раскипятилась Гита. – Вы что, все с ума посходили?

Фарах закашлялась:

– Гитабен, не попробуешь самосы?

– У меня аппетит пропал.

– Но я пожарила их специально для тебя! – удрученно возопила Фарах. – В благодарность за твою помощь!

Прити обняла вдову за поникшие плечи и покачала головой, глядя на Гиту:

– Какая ты невежливая.

– Да просто грубиянка, типа! – подхватила, как водится, Прия.

– Ёкарный бабай, – проворчала Гита, – давай твою самосу. – Она открыла пластиковую крышку и выбрала жареную пирамидку. Переводя взгляд с одной близняшки на другую, демонстративно откусила верхушку. Тесто оказалось пережаренным, очень сухим и тотчас прилипло к нёбу, тем не менее Гита старательно изобразила довольное мычание. Пытаясь проглотить, она посмотрела вниз, на самосу, содержимое которой теперь было видно. Куркума и масала окрасили картошку в ярко-желтый цвет, но горох сохранил свой ярко-зеленый оттенок. Одна горошина, впрочем, показалась Гите скукоженной, совсем увядшей. Гита присмотрелась повнимательнее – и опознала скатанный в комок кусочек антимоскитной спирали, заботливо уложенный в начинку самосы умелой рукой знатной портнихи.

Гита, поперхнувшись, уставилась на Фарах. Та была готова – ответила злоехидной улыбкой и взглядом ясных, выжидающих и совершенно здоровых глаз, уже не окруженных синяками. А потом Фарах ей подмигнула, но настолько быстро, что Гита не смогла бы с уверенностью сказать, было ли это сделано намеренно. Она закашлялась, и Салони принялась колотить ее по спине, не остановившись даже после того, как Гита прекратила кашлять.

– Всё, хватит уже, – прохрипела Гита. – Можешь перестать меня бить!

– Да ничего, мне не сложно, – любезно заверила ее Салони.

* * *

После собрания Гита вскрыла все самосы в пластиковом контейнере и обнаружила комочки антимоскитной спирали в каждой из четырех. Сначала ее жизни угрожал Самир, теперь угрожает Фарах. Из огня да в полымя, как гласит пословица. Гита стояла в своем кухонном закутке, глядя на разломанные самосы и пытаясь осмыслить новый поворот событий. Она где-то слышала или читала, что некоторые люди в обстоятельствах смертельной опасности не ударяются в панику, а будто цепенеют и теряют способность соображать, не могут призвать на помощь предыдущий опыт действий в похожих ситуациях, поэтому просто ждут неотвратимого, застыв на месте, как мухи в янтаре.

Более всего Гите хотелось, чтобы к ней вернулся гнев. Гнев был топливом, которое ее подпитывало, пусть и недолго, пока его не побеждало бессильное отчаяние. Однако сейчас гнев не желал разгораться. Гита чувствовала полное опустошение, лишавшее ее возможности двигаться. Годы давили неподъемной массой, и самыми тяжелыми были те, что прошли в одиночестве. «Сделай же что-нибудь, – велела она себе, – хоть что-то полезное и осмысленное, а там, глядишь, одно потянется за другим».

В итоге она взяла и сожгла во дворе мусор, чтобы Бандит не залез в ведро и случайно не съел отравленные самосы, которые она туда бросила. Пока пламя разгоралось, Гита наблюдала за псом – тот забавлялся с порванным мячом для крикета. Резво прыгая вокруг игрушки, он споткнулся о собственную лапу, и короткие ляжки смешно подлетели в воздух. Хвост экстравагантно покачивался, как пышное боа, и выглядел слишком большим для собаки таких скромных размеров, но от этого не менее очаровательным. Бандит был всего лишь безобидным щенком-подростком, который умел только ластиться и требовать внимания к своей особе, вместо того чтобы служить и защищать хозяина. И тем не менее Фарах его опасалась. Она явно боялась пса и его зубов. Бандит был единственной слабостью Фарах, которую Гита пока что сумела заметить. И учитывая, что прямо сейчас в огне сгорал предназначенный ей, Гите, яд, этой слабостью определенно стоило воспользоваться.

– Бандит, ко мне! – позвала она.

Пес откликнулся мгновенно – затрусил к ней, покачивая хвостом, как венчиком из перьев для смахивания пыли. Гита пришла к выводу, что его кто-то уже обучал командам на английском. Неизвестно, как Бандита звали раньше, но он понимал слова «ко мне», «стоять», «сидеть» и «фу».

В доме она сняла наволочку с подушки, намотала тонкую ткань на предплечье и ткнула рукой в морду псу. Бандит отпрянул, но тотчас опять приблизился. Гита опять слегка ударила его по носу – он прижал лисьи уши, однако игривого настроя не растерял и, попытавшись встать ей на руку передними лапами, хотел лизнуть в лицо. Гита его оттолкнула и снова шлепнула по морде. На этот раз Бандит обиделся – отскочил и угрюмо побрел прочь, подметая пол поникшим хвостом.

– Бандит! Ко мне!

Когда он покорно вернулся, Гита снова его ударила. И даже охнуть не успела от удивления – собачьи челюсти крепко сжались на ее обмотанной наволочкой руке. Сквозь тонкую ткань она почувствовала острые зубы, но пес не собирался ее кусать – он хотел предупредить.

– Хороший мальчик! Это называется «взять», Бандит. Команда «взять». Понимаешь? Взять! – Гита оттолкнула пса и повторяла с ним упражнение, пока за окном не стемнело. В награду Бандит каждый раз получал печенье «Парл-Джи», а в качестве добавки Гита чесала ему пузо. Наконец она размотала порванную в лоскуты наволочку и бросила ее на пол в кухонном закутке, а сама отошла в другой угол комнаты, к своему рабочему столу.

– Взять! – велела она, указав на тряпку. – Бандит, взять!

Бандит двинулся к ней, неуверенно перебирая короткими лапами.

– Нет, Бандит! Туда. Видишь, куда я показываю?

Пес уже обнюхивал ее руку в ожидании печенья.

– Нет, облизать – это не «взять», Бандит. Перестань облизывать мою руку! Туда! Взять! Нет, награды не будет. Плохой мальчик. Очень плохой!

После еще нескольких неудачных попыток ей удалось направить пса к наволочке, лежавшей на полу. Бандит рванул к тряпке со всей яростью, прижав уши и рыча. Гита даже захлопала в ладоши, выражая свое одобрение. Хорошенько встряхнув тряпку один разок, пес нашел проем, влез в наволочку всей тушкой, покружился на месте, устраиваясь поудобнее в этой самодельной постельке, улегся и мгновенно заснул.

Глядя на него, уютно спеленавшего самого себя и довольного, хозяйка пробормотала:

– Мне конец.

13

Гита некоторое время смотрела на знакомую дверь, затем заставила себя сделать шаг вперед на ватных ногах. Руки свело от страха, и пальцы вдавились в мягкую тыкву, которую она взяла с собой в качестве подношения. Ирония всей ситуации раздражала: во второй раз за день она скребется в чужую дверь, выпрашивая капельку внимания и общения в обмен на жухлую, никому не нужную тыкву. Бандита она тоже привела, хотя знала, что ему тут будут рады не больше, чем ей. Оставалось надеяться, что выглядит она не настолько жалко, как себя ощущает. Возможно, сейчас ее прогонят, да еще обругают в спину, чтобы придать ускорение, но у нее не было других вариантов. Гордость, конечно, штука важная, но жизнь важнее. Гита вляпалась в скверную историю, ей нужна была помощь.

– Стой здесь, – велела она Бандиту, и пес послушался, вильнув роскошным хвостом.

Гита, приблизившись к двери, нажала на кнопку звонка – тот разразился восемью нотами какой-то мелодии с металлическими отзвуками.

Дверь открылась, из дома донеслись голоса играющих детей.

– Ты что тут делаешь, Гитабен?

– Мне надо было с тобой повидаться! – выпалила Гита, выставив перед собой тыкву, как букет цветов.

– По-моему, две встречи за день для нас с тобой перебор.

– Поверь мне, я бы не пришла, если бы не обстоятельства чрезвычайной важности.

Салони вздохнула:

– Ладно. Только давай выкладывай побыстрее. – Она окинула взглядом тыкву и закатила глаза. – Можно подумать, у нас в деревне одна тыква на всех и она тут гуляет кругами. – Она вышла из дома на веранду с фонарем на солнечных батареях, висящем в петле на запястье, закрыла двустворчатую дверь, уселась на качели и округлила глаза, когда Гита плюхнулась рядом, вместо того чтобы скромно устроиться на перилах. Чтобы освободить для гостьи место, Салони пришлось изрядно поерзать с недовольным пыхтением. Качели пришли в движение и заскрипели, подстраиваясь под их вес.

Салони была в длинном домашнем платье с короткими рукавами и с цветочным узором. Плечи у нее казались очень белыми и пухлыми. Она регулярно делала эпиляцию, так что кожа на руках была идеально гладкой.

– Ну? – поторопила она Гиту, которая, не решаясь приступить к рассказу, принялась молча теребить мочку уха.

– Фарах пытается меня убить, – выпалила вдруг Гита, подумав, что зря сожгла улики – сейчас можно было бы просто предъявить Салони отравленные самосы, вместо того чтобы выставлять себя сумасшедшей, делая подобные заявления. Она поспешила добавить: – Я знаю, звучит безумно и совершенно неправдоподобно, но если ты меня выслушаешь, то…

– Давай рассказывай, – перебила Салони с таким спокойствием, что Гита разнервничалась еще больше.

– Ты что, не считаешь, что это похоже… на гандо[83]?

– О, еще как. Стопроцентная мутотень и бредятина. Но речь же о Фарах, так что продолжай.

Однако ответ Салони так озадачил Гиту, что она даже тряхнула головой, словно пыталась привести мысли в порядок.

– Погоди. Ты думаешь, что Фарах… того? – Гита покрутила пальцем у виска.

Салони фыркнула:

– У этой женщины глаза отмороженной змеи. Прямо как у Дипти из нашей школы. Помнишь такую? Она всем впаривала, что ее настоящий отец – Анил Капур[84].

– Да, но мы же тогда были детьми. Дети врут.

– Нет, Гита, довод неверный, поэтому с тобой и случается вечно всякая шняга. Потому что ты ищешь смысл там, где его нет. Дипти несла полную мутотень не потому, что была врушкой, а потому, что искренне в это верила.

– Правда?

– О да. Так ты будешь рассказывать или нет? Я не собираюсь сидеть здесь с тобой всю ночь. Завтра Карва-Чаутх, если ты не забыла.

И Гита рассказала, честно описав свою долю вины в смерти Самира, но опустив всю сюжетную линию с Каремом.

– И вот сегодня Фарах положила куски антимоскитной спирали мне в самосы, – закончила она и взглянула в бесстрастное лицо Салони, освещенное слабым светом электрической лампочки под навесом.

– Лень ее одолела, что ли? Тебе так не кажется? Почему она решила отравить тебя точно так же, как мужа?

– Я думаю, это скорее было… ну, знаешь… послание.

– Послание? Мы говорим о Фарах, Гита. Она не просто чокнутая на всю голову, она круглая дура. Двух слов связать не может, у нее от этого мозги дымятся. Она не криминальный авторитет, чтобы отправлять тебе послания.

– Тебя вообще не удивляет то, что я рассказала?

– Еще как удивляет. Поверить не могу, что теперь ты настоящая убийца. – Осуждения в голосе Салони не было – только искреннее восхищение. Вместо слова «убийца» она могла бы тем же тоном произнести «премьер-министр».

Тем не менее Гиту это взбесило. Салони была права, но услышать истину, сорвавшуюся с ее ухоженных губ, было невыносимо.

– Ты тоже убийца! – выпалила Гита.

– Чего-чего? – вскинула брови Салони.

– Не разыгрывай невинность. Уже забыла про Руни?

На лице Салони отразились гнев и чувство вины, губы скривились, исказив красивые черты, и Гита мгновенно узнала эту гримасу. Странно было вот так обнаружить, что за прошедшие шестнадцать лет они обе ничуть не изменились. Зеленые глаза Салони потемнели, но виной тому мог быть слабый отблеск лампочки, болтавшейся под стропилами, потому что невозможно было поверить, что в ней сохранилась та, прежняя сила.

Салони поджала губы. Затем проговорила:

– Я никого не убивала. Руни сама повесилась.

– А почему Руни повесилась?

– Не могла расплатиться с долгами.

– Салони, ты убеждаешь себя в том, во что сама хочешь верить. Но я хорошо помню, что́ ты ей тогда наговорила. И как будто одного унижения словами было недостаточно, ты с собой еще и толпу привела. А что же случилось на следующий день? Мы нашли ее труп.

– Я не знала, что она собирается это сделать. – Глаза Салони заблестели в полумраке. – Откуда я могла знать? Панчаят просто хотел, чтобы Руни прекратила брать кредиты у каждого банка, который ей это предлагал. Она бы так разорилась в пух и прах! Мы за нее беспокоились.

– Беспокоились? – Гита презрительно качнула головой. – Да ты понятия не имеешь, зачем нормальным людям нужны кредиты. Для тебя гончарная мастерская – всего лишь хобби. Твой как-его-там зашибает бешеные бабки…

– Моего мужа зовут Саурабх. – Салони сжала кулаки. – И ты ни черта о нас не знаешь. В панчаяте мне сказали, что я должна взять с собой побольше людей, чтобы вразумить Руни. Мне и в голову не пришло, что она решила…

– Ой какая прелесть! «Она решила»! Это ты поставила ее перед выбором. Ты сделала подлость ради подлости, просто потому что ты спец по травле. И всегда такой была!

– Я спец по травле?!

– Ясное дело. Иначе зачем бы я к тебе пришла? Мне как раз нужен спец по травле, чтобы защититься от другого спеца по травле. Я хочу, чтобы ты довела Фарах до ручки, так же как и Руни, пока она не убила меня.

– Я не доводила Руни до ручки! Ты вообще не понимаешь, что несешь, так что лучше заткнись!

– Может, ты не выбила табуретку у Руни из-под ног, но и я не травила Самира этими руками! С технической точки зрения мы обе невиновны.

– Хреновый из тебя детектив. Руни наложила на себя руки, потому что ее сын, безмозглый долбодятел, украл все ее кредиты и потратил их на героин. Так что прекрати витать в облаках и спустись уже на землю, к нам, простым смертным.

Гита разинула рот:

– Что?..

– Руни думала, что сын ходит в школу, но он давно бросил учебу. А потом он сам занял денег, но не у банка, а сама знаешь у кого. Они пригрозили убить Руни и ее мальчишку, если она не расплатится. Так что извини, что мне пришлось прийти к ней и постараться привести ее в чувство. Мальчишка из нее веревки вил, она отдавала ему все что могла, пока сама не дошла до ручки. – Салони прислонилась затылком к спинке сиденья и уставилась в потолок, туда, где были закреплены цепочки качелей.

Гита сгорбилась рядом, не зная, что сказать, изумляясь этой новой ссоре и самой себе – зачем она начала нападать на Салони и бросаться обвинениями, если пришла к ней за помощью? Салони умела действовать на нее, как раздражитель на собаку Павлова, вызывать рефлекс, заставлявший ее бессознательно выплескивать злобу. Но если Салони смогла избавиться от чувства вины, почему бы ей, Гите, не поступить так же? Самир был совсем не таким безобидным, как Руни.

– Я не знала, – сказала наконец Гита. – Извини.

Салони кивнула, голос прозвучал немного напряженно:

– Забудь.

Комары нимбом вились у них над головами. После удушающей летней жары октябрьские вечера казались очень даже терпимыми, и впереди было еще много теплых недель, прежде чем зимняя прохлада заставит всех кутаться по ночам в шали. Гита оттолкнулась одной ногой от пола, раскачав сиденье. Салони подогнула ноги, чтобы не мешать. Гита распознала начало зыбкого перемирия. Какое-то время они качались в полном молчании. Неугомонный ветерок разогнал комаров и растрепал седые прядки волос у женщин возле висков.

На веранде в доме родителей Гиты тоже были качели. Вернее, нечто на них похожее. Гита так по нему скучала, что боялась приближаться и нарочно обходила его подальше, чтобы не наткнуться взглядом на фасад.

– Слушай, – нарушила она вдруг молчание, – а ты не знаешь, в доме моих родителей сейчас кто-нибудь живет?

Салони кивнула:

– Его купили братья Ханда.

– Братья Ханда? – поморщилась Гита. – Это те, которые друг у друга козявки из носа ели?

– Думаю, до сих пор едят.

Гита прыснула от смеха.

– Есть идеи насчет Фарах? – спросила она.

Салони потерла округлый подбородок.

– Если ты найдешь Рамеша, это докажет, что ты его не убивала, а если ты его не убивала, никто не поверит, что ты помогла Фарах.

Гита уставилась на нее, пока качели плавно скользили вперед:

– Это все, что ты смогла придумать? Найти Рамеша? Да его пять лет в глаза никто не видел, а я должна вот просто взять и найти его? Ага, сейчас. А потом я просто возьму и найду пять лакхов рупий. А потом – лекарство от рака. И до кучи «Мерседес». Или… – Она вдруг резко замолчала. – Погоди-ка. Откуда ты знаешь, что Рамеш жив? Ну, то есть… это я предполагаю, что он жив. Я всегда так думала, но ты и вся деревня шептались о том, что я…

– Скормила его собакам? – Салони весело заулыбалась. – Еще я слышала, что ты не убивала Рамеша, а просто высосала из него жизненную силу, и теперь он тот самый дряхлый старикашка, который живет в соседней деревне и кормит голубей изо рта.

Гита даже не улыбнулась:

– Я задала вопрос.

– Гита, ты даже ящерицу убить не можешь. Только распоследнему дебилу может прийти в голову, что ты способна убить человека. – Салони выпрямилась. – Впрочем, сегодня выяснилось, что все-таки способна…

– Тогда откуда взялись все эти слухи про Рамеша?

Салони пожала плечами:

– Деревушка-то у нас маленькая, и не у каждого есть телик, а людям нужно как-то развлекаться.

– Значит, люди на самом деле не думают, что я убила Рамеша?

– О, еще как думают. Большинство считают тебя зловредной чурел-мужеубийцей. Но я-то тебя знаю.

– Тогда большое спасибо, что ты на моей стороне.

Веселости Салони как не бывало:

– То, что ты говоришь мне это сейчас с такой наивной физиономией, лишь доказывает, какой идиоткой ты всегда была, как ты ошибалась насчет Руни, Рамеша… насчет всего.

Хрупкое перемирие затрещало по швам. Гита велела себе не обращать внимания на слова Салони, но у нее вырвалось само собой:

– Сколько лет прошло, а ты все та же стерва, которая злилась на меня за то, что Рамеш достался мне, а не тебе!

– Ох боже мой, ты что, до сих пор думаешь, что мне нужен был Рамеш? Говорю же, хреновый из тебя детектив.

– А что, нет? Хватит притворяться, Салони. В ту самую минуту, когда я с ним обручилась, ты полностью вычеркнула меня из своей жизни.

– Это я тебя вычеркнула? – Салони расхохоталась. – Ты сама сделала выбор, а не я. Какой-то жалкий парень появился – и все твое доверие досталось ему, а не мне. – Салони покачала головой и остановила качели, упершись ногой в пол; сиденье дернулось, цепи, на которых оно висело, лязгнули. – Я с самого начала знала, что ты с ним бед не оберешься. Просто знала.

– А мне почему ничего не сказала?

Салони иронично рассмеялась:

– Я сказала! Только тебе не хватило ума меня услышать. Господи, слышала бы ты со стороны эту свою бесконечную трескотню про него и ту дурацкую историю со сгоревшим пападамом! Один-единственный поступок еще ничего не говорит о натуре человека, Гита. Рамеш отнесся к тебе по-доброму один чертов раз, но это не значит, что он – добрый. Я один чертов раз ужасно поступила с бедной Руни, но это не делает меня ужасной!

– Ты ужасно поступала со мной тысячу раз.

– Ты это заслужила. Потому что ты – предательница.

Лампочка наверху, под стропилами, замигала и погасла. Салони поставила на сиденье между ними фонарь на солнечных батареях.

– Это я-то предательница? – возмутилась Гита. – Когда Рамеш… изменился… когда он начал меня бить, где была ты? Мои родители умерли, от отца не осталось ничего, кроме долгов. Я была унижена, напугана, мне некуда было идти. Одиночество было невыносимым, а ты отказывалась со мной говорить. Ты вообще не желала меня видеть. Такое простить невозможно!

Салони села, расправив плечи и подняв подбородок, – Гита определила бы это как боевую стойку, даже если бы не знала эту женщину всю свою жизнь.

– Простить? А кто сказал, что мне нужно твое прощение? Я…

– Ты должна была вспомнить обо мне, Салони. У тебя были друзья, семья, муж. А у меня не было никого. Я была одна, совершенно одна. Была и осталась.

– Откуда мне было знать, что тебя это не устраивало? Кто мог об этом догадаться? Ты вела себя так, будто у тебя дела лучше всех на свете!

– Эй, ты меня с собой не перепутала?

– Как будто это возможно, – высокомерно фыркнула Салони.

– И то верно. Ты же в два раза шире.

Салони выглядела так, словно готова была лопнуть от ярости. Но вместо этого она величаво нацелила перст в ночную тьму:

– Убирайся из моего дома.

– Я не в твоем сраном доме. У тебя воспитания не хватило даже на то, чтобы пригласить меня войти.

Салони издала очередное фырканье, преисполненное глубокого отвращения:

– Какая же ты зануда! Всегда такой была. Иди уже отсюда.

– О, с удовольствием. – Гита не снимала сандалии, поэтому не пришлось тратить время – четыре шага, и она оказалась на земле.

Бандит залаял, встревоженный разговором на повышенных тонах.

– Ты что, притащила свою грязную шавку ко мне в дом? – взвизгнула Салони.

– Ой, заткнись. Моя собака чище твоих детей!

Салони, вскочив, уперла кулаки в обширные бедра и одарила Гиту слащавой улыбкой:

– Идеальная парочка – две редкостные суки!

– Дура. Это кобель.

– Ты почему еще здесь вообще?

– Жалко, что Карва-Чаутх бывает не каждый день, а то лишний пост помог бы тебе похудеть хоть чуть-чуть.

– Гадхэди[85]. Ты попробуй родить двоих и остаться стройняшкой. – Салони, прикрыв глаза, прижала ладонь к груди. – Но счастье материнства, конечно же…

– Высшая, блин, награда. Всем известно.

– Только не тебе.

Казалось, от их ярости искрит воздух. Гита свирепо прищурилась:

– О, как я тебя ненавижу!

– Я тебя ненавижу в два раза сильнее! И всем сердцем надеюсь, что Фарах грохнет тебя сегодня же ночью!

– Да уж лучше сдохнуть, чем еще раз увидеть твою жирную морду!

– Взаимно!

– Бандит! – взревела Гита. – Взять!

Салони охнула, но оказалось, что бояться ей нечего – в тот момент Бандит был озабочен изучением собственных гениталий.

Всю дорогу домой Гита клокотала от ярости. Сначала ее послал Карем, теперь Салони. Фантастика! Она в очередной раз продемонстрировала свою блистательную способность к общению с людьми. В каком таком временном помешательстве она решила обратиться за помощью именно к Салони, к ней одной из всех людей на земле? Страх лишил ее возможности соображать, и она в отчаянии помчалась к Салони, как брошенная собака, которая пытается найти хозяев.

Бедный Бандит был не готов к разбушевавшейся буре: когда они пришли домой, Гита принялась метаться по комнате, выкрикивая в адрес Салони такие эпитеты, которые раньше и шепотом не решилась бы произнести. В ассортименте были «долбаная свиноматка», «луковая жопа», «жирная мандавошка», «тухлое отродье гнилого семени», «ящерицын хер», «ящерицына пипка», «ящерицына дырка в заднице». Лишь исчерпав свои познания в анатомии ящериц, Гита замолчала и в изнеможении рухнула на кровать.

Бандит, парень сообразительный, предпочел пока из-под кровати не вылезать.

– Ладно, – прохрипела Гита в его адрес. – Черт с тобой. Ты такая же бесполезная тварь, как она.

14

На следующий день Салони прислала за Гитой своего сына. Они не были знакомы, но Гита видела этого мальчика, когда он играл с другими деревенскими детьми, и узнала по глазам. Глаза у него были каре-зеленые, не такие светлые, как у Салони, но той же формы и с густыми длинными ресницами, настолько пышными, что казалось, будто веки подведены сурьмой. Такая роскошь выглядела неуместной на лице ребенка, как гламурный хвост Бандита был неуместен для бродячей собаки. Гита молча стояла и смотрела на мальчика; странно было, что дитя Салони ходит по земле и остается для нее, Гиты, совершенно чужим. В какой-нибудь параллельной вселенной этот мальчик с пеленок называет ее Гита-маси – «тетя Гита». В той же вселенной она участвует в его воспитании. А в этой они друг другу никто.

Почти все утро она провела перед зеркалом на дверце шкафа, выщипывая жесткие волоски на подбородке, которые вдруг настырно полезли год назад непонятно с чего; на них приходилось охотиться, вертеть головой, чтобы поймать солнечный свет. Гита злилась, неловко орудуя пинцетом, и сочиняла монолог со всеми своими претензиями к Салони, как то: Салони могла бы использовать свой авторитет у местных жителей во благо, к примеру, для того, чтобы помочь Гите и Руни, а она лишь сеяла зло; Салони – безжалостная эгоистка; у Салони нет ни одной подруги. Слово «подруги» она заменила на «союзницы», одновременно победоносно выдернув наконец упрямый черный волосок. В этот момент и раздался стук.

– Чего тебе? – проворчала Гита, открыв дверь, перед которой стоял мальчик.

Он опасливо попятился:

– Пожалуйста, не делайте так, чтобы мои кишки поджарились и вывалились из попы.

Тут она могла бы закатить глаза и захлопнуть дверь, но такого Гита о своих способностях еще не слышала и не могла не оценить полет воображения.

– Ладно. Твои кишки останутся на месте.

– Спасибо. – Он на мгновение закрыл глаза и облегченно вздохнул. – Мама сказала, что вы должны срочно к ней прийти.

– Меня не волнует, что говорит твоя мама.

– Почему вы такая злая?

В доме тявкнул Бандит, и круглое лицо мальчика просияло:

– Эй, у вас там собачка? Я люблю собачек, но мы не можем завести питомца, потому что у мамы аллергия на шерсть.

– У твоей мамы аллергия только на здравый смысл, – фыркнула Гита.

Мальчик попытался заглянуть в дом:

– А снеки[86] у вас есть?

«Безобразие», – мысленно ужаснулась Гита. Все-таки то, что этот невежа в коротких штанишках вырос без ее воспитания, было большим упущением.

– Нет у меня снеков, нахаленок. Ты такой же невоспитанный, как твоя мамаша. Иди домой. – И она захлопнула-таки дверь.

Но он постучал снова, и пришлось открыть.

– Тетя, пожалуйста, пойдемте со мной! Мама рассердится, если я вернусь без вас!

Гита помедлила, решив пока не хлопать дверью во второй раз:

– Она что, побьет тебя?

Мальчик изумленно уставился на нее:

– Нет…

– Жаль.

– Она сказала, что если вы откажетесь прийти, я должен напомнить вам про… – Сын Салони напрягся, пытаясь вспомнить, и его лицо собралось в кучку, как будто он боролся с продолжительным запором, а потом расслабилось, когда он сдался. – Не помню. Что-то про тетю Фарах, и самосы, и…

– Пошли.

Они сделали несколько шагов в благословенном молчании, после чего мальчика снова прорвало.

– А у тети Фарах есть еще самосы? – поинтересовался он голосом, полным светлых надежд. – Я люблю самосы.

– От ее самос лучше держаться подальше, – проворчала Гита.

– Почему? – Ответа дожидаться он не стал и без паузы продолжил: – Мама никогда не покупает снеки, потому что она всегда на диете или типа того. Папа говорит, она поэтому такая злая. Прям как вы! Вы, что ли, тоже на диете?

– Нет.

– А почему вы тогда такая злая?

– Давай сыграем в игру.

– Окей! – Мальчик отвлекся, потому что они проходили мимо дома Аминов, и крикнул хозяйке: – Рам-Рам!

Перед лачугой была расстелено большое полотенце с горкой острого перца – яркого еще, но сморщенного. Миссис Амин кивнула сыну Салони в ответ на приветствие и продолжила сортировать перец.

– А это будет не очень спокойная игра? – снова затрещал мальчик. – Взрослые соглашаются играть со мной только в спокойные игры.

– С чего бы это, ума не приложу.

– Я люблю все снеки, но больше всего конфеты.

– Как необычно.

Он покосился на Гиту с недоумением:

– Чего ж тут необычного? Вы, наверно, мало детей знаете.

– Вообще не знаю.

– Ну, ничего, бывает, – милостиво покивал мальчик.

Сегодня вся деревня была охвачена праздничной суетой. Замужние женщины постились и потому были освобождены от повседневных домашних обязанностей; на улицах можно было встретить только незамужних. Гита со своим конвоиром свернула на тропинку, и вскоре их обогнала девушка, у которой на голове балансировали две металлические кастрюли, прикрытые расшитой подушкой. Следом гуськом шагали два подростка, держа на плечах длинную палку с подвешенными к ней ведрами с водой.

Мужчины украшали дома к вечернему торжеству, некоторые лезли по приставным бамбуковым лестницам к балконам вторых этажей. Гирлянды из бархатцев и золотистой мишуры обрамляли дверные проемы и оконные рамы. Почти на всех домах красовался индуистский священный символ – свастика с четырьмя красными точками. Торговцы катили тележки с угощениями, зазывая покупателей.

– Эх-хей! Давайте купим пакору[87]! – Сын Салони окинул взглядом однотонную одежду Гиты. – Вы ведь не поститесь сегодня, да? Потому что у вас ведь нет мужа. То есть он вроде как был, но потом вы слетели с катушек и скормили его…

– Собакам?

Мальчик вытаращил на нее глаза:

– Мне говорили – леопардам… А на самом деле собакам да? То есть… своей собаке? Той, которая у вас дома?!

Гита вздохнула.

– Слушайте, а как вы стали чурел? По-моему, ужасно круто уметь превращать людей в тараканов, или делать так, чтобы они покрывались целиком фурункулами, или заставлять их есть червей…

– Вот последним я бы занялась прямо сейчас.

– А что ваш муж такого сделал, отчего вы прям с катушек слетели?

– Задавал слишком много дурацких вопросов.

Мальчик сочувственно покивал:

– Это я понимаю – у меня младшая сестра есть. Так вы не поститесь сегодня, нет?

– Нет.

– Класс! Мама не разрешает приносить пакору домой, но мы можем быстро съесть ее на улице.

– А деньги у тебя есть?

Он нахмурился:

– Честно говоря, нет.

– И как ты купишь пакору?

– Ну, вы же можете дать мне денег.

Гите в последнее время порядком поднадоели люди, претендующие на ее заработок.

– Да ты взрослеешь не по годам, такими темпами скоро мужчиной станешь.

Мальчик переступил с ноги на ногу:

– Так мы… покупаем пакору?

Гита задумалась на мгновение.

– Я куплю тебе пакору, если ты пообещаешь искупать моего пса.

– Заметано!

Они ударили по рукам, и Гита купила кулек овощей во фритюре. Мальчик не стал ждать, когда они остынут, – заохал и запыхтел, закидывая в рот горячую еду. Вокруг его лица завихрился пар.

– Похоже, аппетит у тебя, как у твоей матушки, – хмыкнула Гита.

– О да, – заулыбался он с набитым ртом, демонстрируя ей полупрожеванную пакору. – Но таким толстым, как она, я ни за что не буду.

– Ну, мало ли. Все меняется. Ты, конечно, не помнишь, но до того, как родилась твоя сестра, мама тоже была худенькая.

Мальчик изумленно отвесил челюсть, и Гита кивнула:

– Правда-правда. В школе она за шваброй спрятаться могла.

– Так вы знали мою маму? Когда она была маленькой, да?

– Конечно. Мы с ней родились и выросли здесь, в этой деревне, так же, как и ты.

– Погодите… – Он замедлил шаг. – Так вы, значит, тоже были маленькой? А чурел вы уже тогда стали? Мини-чурел?

– Да. Нет. Нет.

– А какой мама была в детстве?

– Командовала всеми подряд.

Он возвел глаза к небу:

– Значит, такой же, как сейчас. Эй, а почему вы ни разу к нам домой не приходили?

– Приходила. Я каждую неделю бываю у вас на собраниях заемщиц.

– Нет, почему не ходите к маме просто так, в гости?

– У нас не те отношения для походов в гости. Мы не подруги.

– Так, может, подружились бы, если бы вы к ней приходили?

Они уже подошли к дому, где Салони временно открыла у себя студию росписи хной. Женщины болтали, ожидая своей очереди к кому-нибудь из двух мастеров, которых пригласила хозяйка дома. Прити сидела на качелах, и художник разрисовывал замысловатыми узорами ее руку, положенную на подушечку. При виде Гиты она замахала ей свободной рукой: «Рам-Рам!» – что показалось Гите странным, поскольку они не были подругами. Фарах отсутствовала, ведь появление вдовы на празднике – к несчастью, а здесь собрались женщины, чтобы выполнить обряды, призванные несчастье от них отвести.

При этом, похоже, никому не показалось странным, что на Карва-Чаутх пришла Гита, да еще и впервые. Несмотря на то что ее сюда специально позвали, она в глубине души опасалась, что ее прогонят. Как миссис Амин. Та уже вдовствовала, когда настала пора выдавать замуж старшую дочь, и как только она явилась на торжество, другие гости выставили ее за дверь («Вдова – к несчастью. Сглазит непременно»). У миссис Амин был свой маленький бизнес, она сама растила детей, обеспечила приданое дочери и оплатила ту свадьбу, на которую ее не пустили. Для Гиты это был всего лишь очередной пример того, что женщинам приходится загонять свою жизнь в рамки, установленные кем-то другим. Ей вспомнились слова Фарах: «Они не должны все решать за нас. Мы тоже имеем право принимать решения». Прозвучало это тогда заманчиво, но на самом деле никаких прав у них не было.

– Беги к маме, – сказала Гита мальчику, и тот направился было к дому, но она его остановила: – Как тебя зовут?

– Архан.

– Архан, у тебя крошки, вот здесь, – она указала на его нижнюю губу.

Мальчик быстро слизнул крошки от пакоры языком.

– Спасибо, тетя Гита.

«Возможно, этот невежа не так уж безнадежен», – подумала она.

Салони показалась в дверном проеме между двумя распахнутыми створками. Сейчас, когда веранда была залита солнечным светом и на ней весело щебетали женщины, Гите с трудом верилось, что всего несколько часов назад они вдвоем в сумраке бранились тут почем зря. Еще труднее верилось от того, что Салони, похоже, обрадовалась ее приходу.

– Ну наконец-то! – просияла она, схватив Гиту за руку, и потащила ее в дом. Радостное возбуждение преобразило лицо Салони, и Гита обнаружила, что ее бывшая подруга все еще очень привлекательная женщина. – Я думала о тебе всю ночь.

– Я тоже, – сказала Гита, пытаясь примириться со своим открытием. И заговорила, надеясь, что ей удалось принять высокомерный, но преисполненный достоинства вид: – У тебя нет дру… тьфу, то есть союзниц среди женщин. Ты…

– О! – закатила глаза Салони. – Если хочешь начать по новой, давай начнем, я, знаешь ли, тоже много чего имею тебе сказать. Но только не в праздник и не тогда, когда я пытаюсь тебе помочь, неблагодарная. Ты ни капельки не изменилась! Занята только собой. И ты еще говоришь, что это у меня нет друзей? Дубина!

– Ты позвала меня специально, чтобы оскорбить?

– Нет, это бонус, – заулыбалась Салони. – Я позвала тебя, потому что знаю, как нам найти Рамеша.

У Гиты вдруг загудело в ушах так, будто ей на голову нахлобучили медный таз.

– Что?! – Вопрос прозвучал чуть агрессивнее, чем она хотела.

– Тс-с! – прошипела Салони, оглядевшись, чтобы удостовериться: никто из гостей их не слышал. – Не здесь!

– Где он? – спросила Гита, когда Салони притащила ее на кухню, с грустной иронией заметив, что сегодня это самое пустое место в доме. Гита, хоть и была ошеломлена ее заявлением про Рамеша, не могла не заметить в углу огромный синий холодильник.

– Ну, точный адрес я, конечно, не могу назвать, но… – Когда Гита вздохнула, Салони продолжила чуть громче: – Но я знаю, как его найти.

– Как?

– Окей. Короче, ты же в курсе, что муж Прити пристрастился к тин-патти[88] и зачастил в Кохру, но поскольку он просаживал там все деньги, она это дело пресекла?

Гита удивленно округлила глаза:

– Нет. Откуда мне об этом знать?

– Ладно, не важно, – фыркнула Салони. – Короче, Даршан пускал деньги в трубу, и Прити перекрыла ему кислород. Она крепко держит мужа за причинное место с того самого дня, как застала его на свадьбе Равала, когда он забивал косяк ни за что не догадаешься с кем!

– С Рамешем?

Салони окатила Гиту волной презрения:

– Нет! С какой стати Рамеш, по-твоему, решил бы внезапно появиться на свадьбе Равала, чтобы забить косяк с Даршаном? Подключи мозги хоть ненадолго. Даршан удолбался на пару с Сонни, сыном Прии! То есть каким же мудаком надо быть, чтобы фигачить траву с ребенком, а? Парню шестнадцать, это его племянник! Он тогда словил адский глюк – ему примерещился пандит-джи[89], который сказал, что следующую тысячу жизней он проведет в облике черной вдовы, паука, и не самки, а самца, что, как ты понимаешь, никак нельзя назвать завидной перспективой, потому что…

– Это у Сонни был глюк? – перебила Гита.

– Нет, дубина, у Даршана, у того самого Даршана, у которого и так карма загублена, ну, ты понимаешь, из-за всей той… – Салони изобразила, как брызги летят ей в лицо, – байды с кислотой. В общем, с тех пор Даршан думает только о праяшчитте[90], всячески пытается загладить вину, вылизывает Прити пятки и пылинки с нее сдувает. А после того как они с Сонни косячком баловались, там еще и чаккар случился с одной из младших дочек миссис Амин, и тогда уж близняшки совсем рассвирипели. Но я, честно говоря, даже не удивилась – та девчонка и раньше за ним увивалась.

– За Даршаном?! – ужаснулась Гита.

– Нет, Гита! Ты спятила? За Сонни, конечно!

– О… А тогда при чем тут…

– Сейчас объясню. Боги! Нормально же рассказываю, Гита. Ты никогда не ценила хорошие истории. Короче, Даршан так впечатлился откровением – или назови это как хочешь – о том, что он тысячу раз станет обедом для самки черной вдовы, что с тех пор бросался выполнять любой каприз Прити. А Прити решила, что ей и самой надо бы попробовать сразиться в тин-патти. Зачем ей понадобилось играть в карты? Понятия не имею. Но она всегда была азартной. Прия не сможет сблефовать, даже если на кону будет ее жизнь, а вот Прити… Прити скажет тебе, что небо зеленое, и ты поверишь.

– При чем тут…

– Уже перехожу к главному. Боги! В Кохре за карточным столом собираются только мужчины, но Даршан что-то там намутил и взял Прити с собой. Короче говоря…

– Да ладно? – хмыкнула Гита. – Короче?

Салони сердито на нее зыркнула:

– Короче говоря, ты никогда не поверишь, кто там у них завсегдатай на таких играх!

– Рамеш!

– Чего? Нет. С какой стати… с чего ты… Короче, просто нет, и всё, Гита. Нет. – Презрительное выражение на лице Салони сменилось широкой улыбкой: – Варун!

– Какой еще Ва… – Гита осеклась. – Погоди. Наш кредитный инспектор, что ли?

– Он самый. – Салони вздохнула. – Такой пригожий молодой человек. Время от времени он строит мне глазки. Не сомневаюсь, что ты заметила. Не то чтобы меня это интересовало, но приятно, понимаешь ли, знать, что…

– Какое, чтоб мне провалиться, отношение все это имеет к Рамешу?!

– Ну, эта часть истории не имеет. Зато как увлекательно, а? В общем, Прити тогда выиграла приличные деньги. Мы потом так хохотали, когда она сказала, что проделала этот фокус, чтобы хоть разок забрать деньги у Варуна, а не отдать их ему!.. Ладно, ты не смеешься, окей, но она рассказывала смешнее, чем я. Подожди, я ее сейчас позову, чтобы она тебе рассказала… Так, а где она вообще может быть?

– Салони, клянусь Рамой, эта твоя дурацкая история и так длиннее, чем сари Драупади[91].

– Да-да, но я же сказала, что перехожу к главному. Чего ты такая нетерпеливая, куда тебе спешить? Так, на чем я остановилась? Ага, Прити решила, что надо шикануть и потратить свой выигрыш на питьевой фонтанчик. Зачем ей понадобился фонтанчик? Понятия не имею. По мне, так с ним слишком много мороки, а пользы ноль. Я так и сказала Прити тысячу раз. И сдается мне, не очень-то ей этот фонтанчик был нужен, она просто хотела поиздеваться над Даршаном. И это справедливо. Потому что Даршан после всей той…

На этот раз они изобразили брызги в лицо одновременно.

– Той байды с кислотой, я в курсе, – торопливо подхватила Гита, чтобы подстегнуть Салони с продолжением истории.

– И кого же они увидели в магазине бытовых приборов, когда пошли за фонтанчиком? Угадай.

На один ужасный момент Гита подумала о том, что Прия застала в магазине их с Каремом, и у нее чуть не остановилось сердце. Мысль о последствиях одновременно взбудоражила ее и заставила похолодеть: в деревне все неизбежно решат, что она не какая-нибудь там замызганная нищая вдова, если позволяет себе ходить с мужчиной по таким магазинам. Но огласка не только потешит ее тщеславие, но и в очередной раз смешает ее имя с грязью. Тот факт, что мужчина-мусульманин крутит чаккар с женщиной-индуисткой, местным не понравится, и кара последует незамедлительно. Но потом до Гиты дошло, что даже если их кто-то видел в Кохре, пока что ничего плохого не случилось, если не считать ее ссоры с Каремом у него на заднем дворе. Значит, она со своими жалкими секретами в безопасности.

Тем временем Салони терпеливо ждала ответа.

– Сонни? – ткнула пальцем в небо Гита.

Салони вытаращила глаза:

– Это все, что ты придумала?! Зачем мне, скажи на милость, тратить время на историю про Сонни? Мимо, Гита!

В этот момент на кухню ворвалась Прити. Шарф-дупатта из тонкой ткани соскользнул с ее плеч, и она заполошно взмахнула руками, покрытыми еще не высохшей хной, в попытке его удержать локтями, но не преуспела, и Салони вернула дупатту ей на плечи, завязав концы за спиной.

Прити подула на узорчатые ладони:

– Ты ей уже сказала?

– Что она должна была мне сказать?

– Я как раз собиралась.

– Что она должна была мне сказать?!

– Я думала, вы уже все обсудили.

– Аррэ яар, я уже почти сказала.

– Âы о чем?!

– Рамеш! – триумфально сообщила Салони. – В магазине они увидели Рамеша.

Нелепо, но во всей этой истории, судя по вырвавшемуся у Гиты вопросу, ее потрясло только одно обстоятельство:

– Зачем Рамешу покупать питьевой фонтанчик?!

Салони хлопнула себя по лбу:

– Да какая тебе разница? Это же твое алиби!

– Какое облегчение для тебя, правда, Гитабен? – заулыбалась Прити. – Ты не убивала мужа!

– Видишь ли, я это и так знала, ясно? – испепелила ее взглядом Гита.

Прити подтолкнула локтем Салони:

– А об остальном ты ей уже сказала?

– Значит, так, – глубоко вздохнула Салони, – Прити будет счастлива всенародно объявить о том, что она видела Рамеша, и тем самым обелить твое имя…

– Отлично! – воскликнула Гита. – Спасибо. Это поможет мне…

– Однако, – перебила Салони, – взамен ей нужна от тебя маленькая услуга.

– Какая?

Прити, вспыхнув, порывисто повернулась к Гите:

– Помоги мне, как ты помогла Фарахбен. Помоги снять кольцо из носа!

Гита чуть не задохнулась.

– Что? – выдавила она. – Что?! Ты ей рассказала?

Салони вскинула руки, словно защищаясь:

– Мне пришлось!

Вбежала дочка Прити; одна косичка выбилась у нее из прически и расплелась.

– Осторожно, Пиху, у мамы мехенди[92] еще не высохла! – возопила Прити.

– Мам, я есть хочу!

– Попроси Архана тебя угостить, у него всегда где-нибудь снеки припрятаны.

Салони настороженно оглядела кухню, как будто означенный правонарушитель мог скрываться прямо здесь:

– Правда?

– Тебе тоже надо поесть, мам.

– Мама не может, Пиху. Мама сегодня постится, чтобы наш папочка долго жил, помнишь? Беги скорей. – Прити снова повернулась к Гите. – Ну, ты его убьешь или нет?

– Во-первых, это не «маленькая услуга», – отрезала Гита. – Во-вторых, вымогатели из вас обеих паршивые, потому что вы уже выболтали мне, где искать Рамеша. В Кохре. Зачем мне нужны твои свидетельские показания, Прити, если я сама могу его найти?

– Погоди. Разве это было «вымогательство»? – озадачилась Салони. – В сериале «Си-Ай-Ди» это называют «шантаж».

– Нет, – тоже задумалась Прити, – наверное, это был бы «шантаж», если бы я, типа, пригрозила рассказать, что она убила Рамеша.

– Тогда это какой-то «шантаж наоборот».

– А может, «взятка»? Ну, типа, мы же предлагаем ей что-то хорошее, вместо того чтобы угрожать плохим.

– Гм… Окей, пусть все-таки будет «вымогательство». – Салони милостиво махнула Гите рукой: – Ты была права.

– Спасибо большое.

– Но при этом ты не права, – заулыбалась Прити, и рубцы от ожогов вокруг ее рта сморщились; кожа выглядела странно – одновременно неровной и туго натянутой. – Мы видели Рамеша в Кохре, но живет он не там.

Гита всплеснула руками:

– Ладно, давай еще раз. Зачем тебе вообще понадобилось убивать Даршана? Салони тут полчаса впаривала мне, что ты вертишь им как хочешь. У тебя лучший муж в мире, насколько я поняла с ее слов. Просто удивительно, что сегодня постишься ты ради него, а не он ради тебя.

– Лучший муж в мире? – Улыбка Прити исчезла, взгляд сделался колючим. – Ты посмотри на мое лицо, Гитабен.

Но Гита поняла, что не может. Она сконфуженно уставилась в безупречно чистый пол на кухне Салони.

– Я… э-э… прости, – пробормотала она. – Я думала… ну, не знаю… думала, что ты вроде как примирилась с этим. Или типа того. Ну, как-то простила.

– Нет, Гитабен. Я не простила. Может, в следующей жизни прощу, а в этой я хочу увидеть, как этот чутья сдохнет. – Прити помолчала и добавила: – А перед смертью пусть помучается. Но главное, чтобы сдох.

– Я… Окей, слушай, у тебя есть полное право злиться на него. Но я всё еще…

– Меня зовут Прити. «Прити», блин! Ты понимаешь, каково мне представляться людям: «Здрасьте, я «Прелесть»!»?

– А ты понимаешь, о чем меня просишь? – процедила Гита. – Чтобы всем доказать, что я никого не убивала, ты предлагаешь мне кого-то убить!

К ним заглянула Прия:

– Рам-Рам! Ну, что я пропустила? Она согласилась? – Взгляд Прии упал на руки сестры: – О-о, какая прелесть, Прити!

– О, нет! Она тоже в курсе? – прорычала Гита, шагнув к Салони. – Есть хоть один человек, которому ты не разболтала?

Салони пожала плечами:

– У нас комплексная сделка. Пакетное соглашение. Девчонки входят в пакет.

Прити подступила к Гите, молитвенно сложив руки:

– Я каждый день вижу свою сестру и понимаю, как я могла бы выглядеть, если бы не этот мудак, с которым я сплю в одной постели каждую ночь…

Прия сглотнула и тоже уставилась в чистый кухонный пол.

– …если бы не этот мудак, чьих детей я должна растить! – Прити закашлялась. – Конечно, материнство – это великая привилегия, – запоздало добавила она.

Салони закивала:

– Высокая награда!

– Да просто высочайшая, типа, – поддержала в своей манере Прия.

– Я хочу, чтобы он сдох, – заключила Прити.

– А ты думала, как будешь жить после этого? – спросила Гита. – Фарах – мусульманка, она может выйти замуж во второй раз. А ты – нет. Ты даже разноцветную одежду не сможешь носить. Тебе придется обрить голову. Все будут считать, что ты приносишь беду. Тебя перестанут приглашать на праздники и вечеринки. Даже на свадьбы твоих детей тебя не пустят.

Прити закатила глаза:

– Да кто теперь бреет голову? Мы не в двадцатые годы двадцатого века живем, Гитабен. Ты драматизируешь.

– Да просто театр тут развела, типа, – поддержала сестру Прия.

– Ах да, прошу прощения, – поджала губы Гита. – Я забыла, что мы живем в Лондоне. Конечно же, ты накрасишь губы помадой и будешь плясать в ночных клубах две недели напролет, после того как снимешь кольцо из носа.

– Она некоторое время будет безутешно скорбеть, а потом заживет нормальной жизнью. Как Фарах, – сказала Салони.

Прия скорчила гримаску:

– У моей сестры это получится лучше, чем у Фарах. Прити умеет круто притворяться!

– Ты что, не поверила, что Фарах скорбит? – спросила Гита и почувствовала, как ее охватывает паника: если эта дурочка не купилась на ужимки Фарах, что говорить о прочих жителях деревни?

За Прию ответила Салони.

– О, прекрати! – фыркнула она. – Я видела, как Фарах в десять раз убедительнее рыдала над порванной сандалией! Когда траур закончится, мы по-прежнему будем приглашать Прити на все праздники. Остальные женщины последуют нашему примеру, а мужчины не обратят на это внимания. Любой, кто начнет сплетничать о Прити и всячески ей досаждать, будет иметь дело с нами. К тому же все знают, как она настрадалась, так что никто ее не упрекнет, если она наденет красное на свадьбу дочери.

– Мы же друзья! – Прити подтолкнула Гиту локтем.

– Нет, не друзья! Вы всегда меня игнорировали!

– Неправда. Это ты нас игнорировала, всегда отказывалась от приглашений.

Гита недоверчиво уставилась на Прити, и голос у нее чуть не дал петуха:

– Каких приглашений?

Прити вскинула расписанную узорами ладонь:

– Я приглашала тебя на Навратри.

– Ты никогда не приходила к нам на Холи[93], – развела руками Прия. – А потом мы и звать тебя перестали, потому что было ясно, что тебе с нами неинтересно.

Гита считала подобные приглашения ничего не значащей формальностью, фальшивой вежливостью в лучшем случае, а в худшем – ловушкой, в которую ее хотели заманить, чтобы еще больше унизить. Память о том, как она шла домой от тети Дипы, стряхивая с себя мусор и объедки, в свое время заставила ее надолго стать затворницей после исчезновения Рамеша. По той же причине сегодня она не сразу поверила Архану, когда он сказал, что мама приглашает ее в гости. И что же получается, она сама себя отправила в добровольное заключение, злилась в одиночестве на весь мир, пытаясь себя убедить, что ей такая жизнь по душе, а весь мир тем временем считал, что она попросту никого не желает видеть?

Прия цокнула языком:

– Аррэ[94], соглашайся уже. Просто сделай то, о чем тебя просят.

– Просто? Нет, милая, это не просто. – Гита возвела глаза к потолку. – Я хочу спокойно заниматься своими мангалсутрами, как раньше. Самир был ошибкой, а не началом моей новой карьеры.

Прия захихикала, подтолкнув сестру плечом:

– А что, неплохая идея, кстати! Мангалсутры – для невест, убийства – для замужних дам.

Прити поддержала ее девчачьим смешком, хлопнув по спине:

– Закольцованный бизнес!

Салони только вздохнула, наблюдая за ребячеством сестер.

– Повторяю, – шепнула она Гите, – пакетная сделка.

Гита взглянула на Прию:

– Тебе тоже нужна «маленькая услуга»? Помочь с кольцом?

Прия, перестав смеяться, выставила вперед ладони, будто защищаясь от нее:

– У меня все в порядке! То есть Зубин, конечно, дико храпит, но я как-то научилась с этим жить.

15

По дороге домой Гита размышляла, почему неприятности сыпятся на нее одна за другой. Еще одной плохой новостью был тот факт, что в этой деревне, похоже, все женщины были достойны славы Королевы бандитов, кроме нее, потому что только она испытывала угрызения совести из-за вошедшей в моду новой деревенской забавы – снимать кольца из носа. Гита яростно топтала ни в чем неповинную грязь под ногами, и злость гнала ее вперед.

Никого из заговорщиц не волновало, что два мертвых мужа в одной деревне – многовато для столь короткого промежутка времени, но Гита подозревала, что полиция отнесется к этому иначе. Близнецы и примкнувшая к ним Салони – слепые стервы, решила она. Не говоря уж о том, что все они бессовестные убийцы. Взывать к их здравому смыслу бесполезно, как и объяснять, что ситуация с Самиром не имела ничего общего с нынешней. Когда-то Даршан совершил непростительное злодеяние по отношению к Прити, но явной угрозы для Гиты или для кого-либо другого сейчас он не представлял. И тем не менее ее втянули в новый заговор убийц-самоучек.

«Только тебе надо придумать другой способ, – посоветовала ей Прия на кухне у Салони. – И тогда никто тебя не заподозрит». Гита поблагодарила ее за это откровение.

Женщины настояли на том, чтобы она позволила художникам тоже расписать ей руки хной. Поначалу она отнекивалась, но Салони силой усадила ее на качели: «Все равно я им плачу, зачем отказываться? Ты ведь все-таки не вдова».

Художники спросили инициалы ее мужа, чтобы вписать их в узор. Пока Гита пыталась что-то промямлить, Салони ответила за нее: «Г. П. К.» Это были девичьи инициалы Гиты.

И вот теперь она мчалась домой с мокрыми от бесполезной хны ладонями, стараясь не смазать роспись. Она уже и забыла, до чего это неудобно – ждать, пока высохнет мехенди, парализующая все движения, и как именно в тот момент, когда уже нельзя ни к чему прикасаться руками, у тебя непременно то нос зачешется, то в туалет приспичит.

Гита ушла сразу после того, как художники закончили работу. Они заклинали ее подождать, чтобы хна подсохла и можно было протереть ей ладони ватными шариками, вымоченными в соке лимона, – от этого хна темнеет, а «чем темнее хна, тем крепче любовь», как известно. «Какая пошлость… – подумала Гита. – У нас, индусов, все суеверия так тесно сплетены с народными приметами и религией, что трудно отличить в этой мешанине глупость от традиции». Рамеш ждал слишком много счастливых предзнаменований в день их свадьбы, и его разочарованию не было предела. Дождь в тот день так и не пошел, свечи трещали и чадили, а в довершение всего еще и молоко убежало. Он был в отчаянии.

Гита никогда не постилась и не молилась о долголетии для Рамеша, потому что Карва-Чаутх вошел в моду уже после того, как ее муж исчез. Изначально этот праздник отмечали на севере Индии, но Гита более или менее знала о его ритуалах из кинофильмов. «Столько шуму, – с горькой иронией думала она, – и все ради того, чтобы продлить жизнь мужчинам, которые укорачивают жизнь нам».

Дело было не в том, что женщины не хотели терять мужей раньше срока от большой любви, размышляла она. Просто-напросто окружающие превращали жизнь одинокой женщины в ад. Женщине нужен был мужчина в доме уже для того, чтобы ее оставили в покое. Мужчины ничего особенного не делали, но само их присутствие служило своего рода гарантией защиты. Как у проституток гарантией защиты служит сутенер. «Возможно, самки бонобо не зря объединяются в сплоченные компании, – подвела итог Гита. – Слабые поодиночке, они становятся сильны числом и могут…»

– Нет, ты должен! А то тебя чурел заберет!

– Но я все равно не хочу!

Гита была так поглощена своим внутренним монологом, что не сразу заметила двух детей, которые явно затеяли ссору. Она присмотрелась. В сумерках лица было трудно разглядеть, зато голоса звучали отчетливо.

– Да мне без разницы, чего ты хочешь! – рявкнула девочка. – Давай дуй за браслетами. Луна скоро выглянет!

– Бэй яар! – прохныкал мальчик. – Но мы же не индуисты! И не женаты вообще!

Девочка поставила на землю металлическую тарелку, на которой лежал один ладду[95] с подвядшим бархатцем, и топнула ногой, окончательно разозлившись на мальчика, который сидел на куче битых кирпичей. Он закрыл ладонями лицо, уперев локти в колени, так что Гита его не видела, зато в девочке она узнала дочку Фарах.

– Пока не женаты, но потом все равно поженимся. Мы единственные мусульмане в окру́ге, так что наши родители договорятся о свадьбе.

– Но ты же старше меня лет на сто!

– На сто?! Математику учи! Живо за браслетами!

– Где я возьму тебе браслеты?

– В лавке твоего отца.

– Нет!

И тут девочка толкнула мальчика. Он сидел, обхватив руками голову, а потому не был готов к нападению, в результате чего потерял равновесие и скатился с кучи кирпичей на землю.

– Эй! – крикнула Гита. – А ну прекратите!

Она хотела быть поласковее с девочкой, только что потерявшей отца по ее, Гиты, милости, но маленькая нахалка презрительно заявила ей:

– Это не твое дело! – И, даже не взглянув на упавшего мальчика, бросила ему: – Видал? Я же сказала, что чурел тебя заберет!

– Похоже, дома у тебя нет взрослых, с которых можно брать достойный пример. – У Гиты зачесались руки – так хотелось влепить ей подзатыльник, но это испортило бы не до конца просохший узор на ладонях, который уже стал дорог ее сердцу. – Фу, какая ты грубая. Брысь отсюда!

– Или что? Сделаешь так, что у меня детей никогда не будет? Валяй, я все равно не собираюсь никого рожать!

– А если я сделаю так, что детей у тебя будет не меньше десятка?

Надменное лицо девочки слегка дрогнуло, но в следующую секунду она махнула рукой:

– Да пофиг!

– Ты… В общем, прими мои соболезнования насчет твоего отца.

После этих слов лицо девочки странно скривилось, однако Гита не успела понять, заплакала ли она, потому что девочка бросила тарелку и со всех ног помчалась по аллее прочь; концы дупатты вились за ней, как два вымпела.

– Эй… ты в порядке? – Гита наконец взглянула на мальчика. – Раис!

– Привет, тетя Гита. – Голос у него звучал так же устало, как у отца.

– Что тут у вас стряслось? Вставай, я провожу тебя до дома.

– Мы играли в семью. Она хотела вместе смотреть на луну.

– А ты не хотел с ней идти?

– Нет. Но пришлось.

– Почему пришлось?

– Потому что она моя гёрлфренд. А бойфренды всегда делают то, что гёрлфренды им говорят. Такое правило.

– Неласково она с тобой обращается.

– Гёрлфренды и не должны быть ласковыми.

– Это тоже такое правило?

– Ага.

– По-моему, – осторожно сказала Гита, – ты с ней слишком добр.

– А это плохо?

Гита задумалась над вопросом, но из головы не шли те приглашения, от которых она отказывалась, потому что проще было спрятаться от всех, чем рискнуть выйти в люди и стать объектом насмешек и осуждения. Возможно, мужчины и малышня продолжали бы плести о ней небылицы, но если бы на собраниях группы заемщиц она пыталась наладить общение с другими женщинами, а не держалась бы особняком, слухи и сплетни постепенно сошли бы на нет. Все это время она считала себя парией, а на самом деле, возможно, была добровольной отшельницей. Вспомнились слова Салони, сказанные с твердой решимостью: «Любой, кто начнет сплетничать о Прити и всячески ей досаждать, будет иметь дело с нами».

– Нет, – ответила Гита Раису. – Я не думаю, что это плохо. Но и вытирать о себя ноги никому не позволяй. Нужно быть добрым, но с умом. Не каждый человек заслуживает твоей доброты. Если видишь, что кто-то ведет себя недостойно, верь своим глазам.

– Но она же права. Мы тут единственные мусульмане.

– А кто сказал, что ты должен жениться на мусульманке? – спросила Гита и мысленно себя осадила – тут надо было проявить осторожность. Она, конечно, сомневалась, что Карем – приверженец религиозного коммунализма, но все же это был не ее ребенок, и она не имела права забивать ему голову своими идеями.

– Не должен?! – Мальчик взглянул на нее с таким благоговейным трепетом, что она вдруг ему позавидовала. Только в детстве слова, услышанные от взрослого, которому доверяешь, могут открыть невероятные бездны смыслов. С тех пор она ничего подобного не испытывала.

– Нет, не должен. В любом случае, если ты решишь жениться на мусульманке, я уверена, что их найдется немало за пределами нашей деревни. И может быть, какая-нибудь из них будет очень добра с тобой.

– Надеюсь. Но она сказала, что это наш кисмет[96], потому что у меня есть только папа, а у нее – только мама.

Гита вздрогнула, уповая на то, что в сумерках это было незаметно.

– Эй, а Бандит с тобой? – спохватился Раис.

– Нет, бэта[97], он остался дома.

– А можно мне его сейчас проведать?

– Давай в другой раз. Твой папа уже наверняка волнуется.

– Еще чего, я же не маленький уже!

* * *

Гита собиралась оставить Раиса на крыльце и уйти, но Карем сразу открыл дверь и с удивлением взглянул на сына:

– Раис! А где твои братья? Они должны были за тобой присматривать!

– Не знаю где.

– Я подумала, лучше проводить его домой, – сказала Гита и улыбнулась Раису, потому что это было проще, чем взглянуть в лицо его отцу. – Хотя он, конечно же, не маленький.

– Спасибо, – сказал Карем.

– Не за что. Спокойной ночи. О, и кстати, Ид Мубарак[98]. Я забыла тебя поздравить раньше.

– Гитабен, подожди. Раис, иди в дом.

– Почему? Я хочу тут побыть!

– Живо.

Раис со вздохом послушался.

Карем вышел на крыльцо и покачал головой:

– У нас, похоже, новая любовь.

У Гиты сердце забилось сильнее:

– Да?

– Ага. У Раиса.

– Ага, – повторила Гита. – Правда?

– Ты ему очень нравишься. Это так трогательно.

Гита рассмеялась, чтобы избежать необходимости как-то это прокомментировать словами. Она слишком хорошо себя знала и была уверена, что впоследствии пожалеет о большей части того, что скажет сейчас, потому что это будет слишком глупо, эгоистично, несмешно или банально.

– Слушай, я должен перед тобой извиниться. В прошлый раз ты пришла в магазин из лучших побуждений, а я повел себя невежливо. Я тогда постился – ну, знаешь же, Рамадан, – и был до ужаса злой. В итоге сорвался на тебе, а ты этого не заслуживала. Я много думал о том, что ты тогда имела в виду… ну, тем вечером… и кажется, теперь понимаю. Ты женщина, для тебя все по-другому, и это несправедливо. Ты просто пыталась защитить себя. И ты имеешь на это полное право. Я психанул, потому что думал только о собственных чувствах, а не о твоих.

Гита не привыкла к тому, чтобы мужчины перед ней извинялись. Отец никогда не просил прощения ни у нее, ни у мамы. При этом он вовсе не был тираном – просто извинений от него никто никогда не ждал, так было заведено. Английское слово «sorry» – «извини», «извините» или просто «мне жаль» – годилось на все случаи жизни, для любых провинностей и грехов, и поскольку английский все чаще звучал в фильмах, это «sorry» (а также «thanks» – «спасибо», «благодарю») вошло в широкий обиход. Аналог на хинди индусы извлекали из замшелых закромов лишь в каких-то серьезных случаях – если оправдывались за грубое оскорбление, сильно опаздывали на встречу или по недосмотру кого-то толкали на улице. Рамеш, всегда требовавший извинений от нее, от Гиты, сам ни разу не попросил у нее прощения. Сейчас ей захотелось обнять Карема, но она подавила это желание, чтобы не чувствовать еще большей неловкости.

– Я тоже должна извиниться. Ты не верил слухам обо мне, а я не ответила взаимностью.

Он вскинул руки:

– Значит, мы друзья?

Она тоже подняла открытые узорчатые ладони:

– Ну конечно, друзья.

– О, ты сегодня ходила на праздник? – взглянул он на роспись хной.

– Да, к Салони.

– Это же здорово!

– Правда?

– Конечно. Надо почаще общаться. Чем больше друзей, тем лучше.

– Проблема в том, что друзья просят об услугах…

Карем пожал плечами:

– Ну и что? Почему бы не помочь, если это в твоих силах?

– Даже если тебя просят о чем-то плохом? То есть хотят, чтобы ты сделал что-то неправильное?

Карем закусил губу, размышляя.

– Я думаю, тут важна конечная цель. Иногда, чтобы сделать что-то хорошее, нужно сначала сделать что-то плохое. – Он вытянул указательный палец: – Если не можешь зачерпнуть масло прямым пальцем…

– Тогда согни его, – подхватила Гита, тоже вспомнив эту пословицу.

Заключенный мир, неожиданный и прекрасный, Гита уносила с собой, как драгоценность. Она поспешила пожелать спокойной ночи Карему, пока все не испортила. Над головой переливалась толстенькая, круглая луна, и путь домой был легким. На ходу Гита терла ладони, и с ее рук осыпа́лись сухие чешуйки хны, оставляя шлейф позади. И пусть на нее за последние дни обрушился целый град проблем: смерть Самира, угрозы от Фарах, просьба Прити о «маленькой услуге», – зато Карем ее не ненавидел, и от этого на душе уже было немного легче.

Подходя к своему дому, Гита увидела вышагивавшую перед крыльцом Салони. Нет, она не вышагивала. Она маршировала. Согнув пухлые руки перед собой под прямым углом, она вскидывала колени так, чтобы достать до локтей, – Гита удивилась, что в сари можно выполнить такой опасный трюк.

Салони ее заметила, но продолжила зарядку.

– Привет, – сказала она, слегка задыхаясь. – Ждала тебя и вот решила сделать упражнения. Погоди, сейчас еще парочку…

За последний месяц к Гите наведалось больше гостей, чем за все пять лет.

– Откуда ты тут взялась? – спросила она. – Как же твоя вечеринка?

– О, уже все закончилось. Мы разговелись, благодать снизошла, и всем захотелось спать. А ты забыла свой подарок.

– Да?

– Все мои гости получают горшочек, ну, типа, счастья. Всякая мелочь – браслеты, сладости и все такое. Ты забыла взять свой.

Только сейчас Гита увидела глиняный горшок у себя на крыльце рядом с пустой миской Бандита.

Салони развернулась и замаршировала в другую сторону.

– Эй, стоп! – замахала руками Гита. – У меня голова уже кружится. Может, зайдешь?

Салони поколебалась:

– Мне надо домой.

– Ладно. – Гита почувствовала себя глупо от того, что сама подставилась под очередной отказ. Но глиняный горшочек стоял на месте и был похож на извинение, поэтому она решила не злиться и взяла подарок; горшочек был выкрашен в красный цвет с нарисованными на боках желтыми свастиками.

– Хотя… – Салони остановилась, отдуваясь так, что закачалась упавшая ей на лоб прядь волос. – Стакан воды мне бы не помешал.

Как только Гита отперла дверь, к ним радостно рванул по тропинке Бандит. Сегодня, когда за ней прибежал Архан, она оставила пса во дворе, потому что не знала, когда вернется. Хотя на ее улочке были установлены фонари на солнечных батареях, здесь обычно было темновато, но сейчас с неба лился лунный свет, и она сразу узнала силуэт с большими лисьими ушами, а когда пес подбежал, наклонилась потрепать его по холке, и он облизал ей запястье.

– Ты как, не скучал? – поинтересовалась она, выпрямившись.

– Он что… пойдет с нами в дом? – с запинкой спросила Салони у нее за спиной.

– Бандит? Может, тут останется, но скорее всего… Давай у него спросим. – Она открыла дверь пошире, пропуская Салони, и пес поскакал было за ней, но Гита его окликнула: – Бандит! – Она указала на Салони. – Взять!

– Гита! Нет! Что он… ой… ой-ой… Кажется, он… э-э… очень занят собой. – Салони вспыхнула и отвернулась от Бандита, который принялся энергично себя вылизывать.

– Да, похоже, он считает команду «взять» сигналом к самоублажению.

– А почему ты уже второй раз пытаешься натравить свою собаку на меня?!

– Тренирую его. – Гита щелкнула выключателем, но лампочка не загорелась – опять не было электричества, и она воспользовалась фонариком, чтобы налить Салони воды в жестяную кружку, которую та немедленно опустошила залпом. – Учу Бандита командам, чтобы он меня защищал.

– От Фарах?

– Да.

Они обе посмотрели на Бандита, который, вытянув заднюю лапу, был всецело поглощен собственными гениталиями.

– На твоем месте я бы придумала запасной план, – покачала головой Салони.

– Моим запасным планом была ты, гадхэди! Только вместо того чтобы помочь мне решить одну проблему, ты подкинула еще кучу! – Гита снова наполнила чашку, и та опустела так же быстро. – Можно поинтересоваться, с чего это ты решила заняться физкультурой?

Салони оторвалась от чашки и хлопнула себя по бедру:

– О, не заставляй меня повторять это еще раз! Вчера ты и так вдоволь порезвилась!

– Прости, что назвала тебя толстой. Это было невежливо. – Гита поставила перед ней третью порцию воды, и теперь уже Салони начала пить не так жадно, глоточками.

– Да ничего страшного, – пожала она плечами. – От свекрови я такое слышу постоянно. «Салони, ты вроде бы еще больше раздобрела, или мне кажется?» А мне так и хочется ей ответить: «Матушка-джи[99], вы вроде бы еще больше подурнели, или я ошибаюсь?» – Она раздраженно фыркнула. – Так где ты пропадала так долго?

– В смысле?

– Ты давно ушла из моего дома, а до своего добралась только сейчас.

– А… Разнимала детишек, которые затеяли драку. Пригрозила пожаловаться их родителям.

Салони одобрительно кивнула:

– Какая строгая тетя. А кто дрался? Надеюсь, не мой Архан? Хотя вряд ли, он больше озабочен поиском снеков, у него нет времени на драки. – Она побарабанила пальцами по столу. – Небось дочка Фарах? Эта девчонка вечно кого-нибудь задирает. Мелкая муккабаз[100]. По-моему, она родилась с кулаками в боксерской позиции.

– Я бы не удивилась. Учитывая склонности ее отца.

– Ну, больше он ее бить не будет. И это твоя заслуга, Гита. Может, она и сама теперь драться перестанет и обзаведется наконец друзьями. – Салони закашлялась. – И к нашему вчерашнему разговору… Ты была не права почти по всем пунктам, ясно? Почти по всем. Но я могу допустить, что в одном ты не ошиблась – в том, что я немножечко склонна всеми командовать.

– Немножечко?! Да в шестом стандарте ты заставила девочку по имени Сонали сменить имя, потому что оно было похоже на твое!

– Эй, зато я помогла Радхе, окей? Она нашла себе того кришнаита и уехала с ним жить в бунгало под Ахмадабадом[101]. Это моя заслуга, а меня не только на свадьбу не пригласили, даже спасибо не сказали!

Гита закатила глаза:

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Да, ты эмоциональный тиран, но хотя бы не распускаешь руки, как та муккабаз. Ты ведь ни разу в жизни никого не ударила, верно?

– Никого! Я даже подзатыльник Архану дать не могу, когда он безобразничает. Вот кто эмоциональный тиран – как посмотрит жалобными глазищами…

– Интересно, от кого он понабрался…

– Ага, только ему бы еще не помешало унаследовать мою выдержку и стойкость. Мальчишка – размазня. Он понятия не имеет, что такое голод.

– Я думала, родители всегда желают своим детям самого лучшего.

Салони провела пальцем по ободку чашки.

– Да, верно. И я желаю. Но еще я хочу, чтобы сын многому научился. Страдания придают сил, из них нужно черпать энергию. Я не хочу, чтобы Архан страдал ради страданий, но он должен знать, что такое… как сказать?.. нужда.

– Так научи его этому.

– Ну да, при такой-то бабушке? – хмыкнула Салони. – Без вариантов. Моя свекровь считает, что ее маленький юварадж[102] должен получать все, что пожелает и когда пожелает. Знаешь, она наняла клоунов на празднование его дня рождения. А для бедной Апарны только стол накрыли… Так, я потеряла нить. О чем мы говорили?

– О том, что твои подпевалы хотят, чтобы я убила человека.

– А, точно. Я, собственно, из-за этого и пришла к тебе.

– О нет! – Гита изобразила крайнее удивление. – Неужели не для того, чтобы вручить мне горшок со всякой «мелочью»?

– Эй! Там очень даже недешевые браслеты…

– Салони!

– Знаю-знаю, ты переживаешь из-за Даршана.

– А ты нет? Как вообще вышло, что в этой деревне все так запросто стали относиться к убийствам?

– Мужчины каждый день совершают против нас миллионы преступлений похуже убийств, а никто и бровью не ведет.

– Мы не грам панчаят[103], чтобы решать судьбу людей.

– Ты уверена? Мы не собираемся творить произвол. Это будет справедливая кара, Гита, приговор, вынесенный за преступления. Карма. – Салони торжественно простерла руки к небесам. – Мы исполнители кармической воли.

– Карма должна настигать человека в следующей жизни, а не в этой.

Салони опустила руки:

– Какая ты зануда!

Но Гита не обратила внимания на этот выпад, занятая своими размышлениями:

– Знаешь, самки обезьян бонобо объединяются в группы, чтобы защищаться от самцов. Карма тут ни при чем, это естественный порядок вещей.

– Чего-чего? – уставилась на нее Салони. – Гита, хватит валять дурака, мы должны действовать быстро, если хотим привлечь близнецов на твою сторону. Даршан, в отличие от Самира, не пьет, так что нужно придумать другой способ.

– Ты что, не понимаешь? После смерти Самира прошло слишком мало времени. Мы не можем убить Даршана никаким способом, потому что это в любом случае вызовет подозрения.

– Он жрет масло тоннами. У него вполне может приключиться сердечный приступ.

– Окей, тогда скажи Прити, чтобы закормила его маслом до смерти.

– Слышала историю? – Салони прошлась по комнате, рассеянно провела пальцем по рабочему столу Гиты, переставила миску с черными бусинами. – В прошлом году в Керале несколько девочек-подростков вместе покончили с собой. Учитель математики ставил им заниженные оценки, и они не вынесли такого стыда. Они оставили предсмертную записку и отравились плодами «дерева самоубийц».

– Какой кошмар, но…

Салони сделала еще один глоток из жестяной чашки.

– Некоторые не поверили официальной версии, – продолжила она. – Некоторые думают, что девушек убили, чтобы они не рассказали о домогательствах того учителя математики. И что записка была поддельная.

Гита присела на краешек кровати:

– О Рама! Это ужасно.

– Еще бы. Но обрати внимание: четыре четырнадцатилетние девчонки умерли одновременно от инфаркта. Это выглядело именно так, потому что яд «дерева самоубийц» невозможно обнаружить при вскрытии. Банальный сердечный приступ. Единственным подозрительным обстоятельством было… э-э… количество единовременных сердечных приступов. И общая предсмертная записка, конечно. В противном случае вывод был бы однозначным: обычный, простейший, скучнейший, старый добрый инфаркт.

– Салони, блин, эти твои истории…

– Знаешь, семья Самира владеет домом, в котором сейчас живет Фарах, сколько я его помню. Когда мы были детьми, брат Самира однажды пригласил меня туда позаниматься. Ну, понимаешь, «позаниматься»? Сопливый извращенец пытался ко мне приставать. Они все только об этом и думали, сама знаешь. В общем, я его отлупила, и он уяснил урок. А потом мы играли у них на заднем дворе, окруженном очень симпатичной живой изгородью. Я до этого ничего подобного в глаза не видела – не только живых изгородей, но и нормальных огороженных дворов, потому что мы жили как нищие, ты в курсе. Так вот, у них там росли деревца с красивыми белыми цветами и плодами, похожими на манго. – Она вдруг рассмеялась. – Ты же помнишь, что я в те времена хомячила все, до чего могла дотянуться, потому что вечно была голодной. И те «манго» хотела схомячить, но брат Самира меня остановил – сказал, что они ядовитые. Деревья он назвал «понг-понг». Миленько, правда? В наших краях они редко встречаются, но в Керале таких полно. И называют их там…

– «Деревья самоубийц», – докончила за нее Гита.

Салони прищелкнула языком, а затем, вытянув указательный и большой пальцы, направила на Гиту воображаемый пистолет:

– В яблочко!

Гита так разозлилась на себя, что уже не думала о Даршане. Она не могла продолжать спор о том, что нельзя убивать людей, – в голове вихрем закружились мысли о напрасно потраченных усилиях на то, чтобы помочь Фарах избавиться от Самира. Это же надо было бродить по мусорной свалке, мотаться в Кохру, вламываться ночью в школу, когда идеальный яд все это время был у Фарах на ее чертовом заднем дворе! Она, Гита, всегда была сообразительной, а тут действительно выставила себя круглой дурой. И сейчас ее гордость была задета сильнее, чем моральные принципы.

– Поверить не могу, что я носилась как угорелая с тхаррой и антимоскитной спиралью, когда яд был у меня под носом! Уму непостижимо! Черт побери!

Салони внимательно изучала собственные кутикулы.

– Один удар от шантажиста сильнее сотни от каратиста, – пробормотала она.

– Погоди-ка… – Гита нахмурилась. – Фарах давно там живет, она должна знать о понг-понге. Почему она не воспользовалась ядом этого дерева? Зачем ей понадобилось идти ко мне, рискуя, что о ее планах узнает кто-то еще?

– Видишь ли, – проговорила Салони, – я над этим голову ломаю с тех самых пор, как ты мне все рассказала. Что-то тут не так. Фарах либо фантастически глупа, либо умнее нас вместе взятых. В любом случае ей нельзя доверять.

– Да уж, я это поняла, когда она попыталась меня отравить. – У Гиты участилось дыхание, голова закружилась. – Я не смогу, Салони. Правда не смогу сделать это еще раз. Ты говоришь, что через нас свершится кармическое правосудие, но что будет с моей кармой, если я убью Даршана? Он не такой, как Самир, он мне ничем не угрожает. Он совсем безобидный!.. Ну, то есть сейчас безобидный, я имею в виду. Мне надо найти какой-то другой способ доказать, что Рамеш жив. – Сидя на кровати, она наклонила голову к коленям: – Кабадди, кабадди, кабадди…

– Что ты делаешь?

– Меня это успокаивает.

– Послушай, – вздохнула Салони. – Я помогу тебе с Даршаном. Твоей карме не придется нести это бремя в одиночку, окей?

Гита с надеждой подняла голову:

– Почему ты хочешь помочь?

– Не скажу, что ты была права насчет Руни… Видит Рама, ты ошибалась почти во всем, у тебя паршивая интуиция и всегда такой была. И помимо прочего, ты ошиблась, когда сказала, что мне плевать на смерть Руни. Нет, не плевать. Моей вины там не было – Руни сама сделала свой выбор. Но я – человек. И по-человечески мне тяжело. У меня есть совесть, поэтому я помогу тебе. Как твои бонобо, или как их там.

– А ты не боишься? Что, если полиция все узнает? Нас же посадят в тюрьму!

– Никого никуда не посадят, Гита. Ни я, ни Прити, ни Прия, ни Фарах этого не боимся, потому что мы знаем, что нас даже не заподозрят.

– Откуда вы знаете? Почему не заподозрят?

– Потому что мы домохозяйки средних лет. Мы – невидимки. Убийство легко сойдет нам с рук. На нас просто никто не обратит внимания. В буквальном смысле. Как только ты это поймешь, сразу перестанешь распускать нюни, как сыкливый детеныш енота.

– Щенок, – машинально сказала Гита.

– Чего? – Салони по-хозяйски прошлась по ее кухонному закутку и прихватила печенье.

– Детенышей енота называют щенками.

– Оке-ей… И хотя твои познания в животноводстве поражают меня до глубины души, позволю себе спросить: у тебя есть чего-нибудь выпить?

– Вода вон в том кувшине.

Салони поморщилась:

– Нет, я имею в виду чего-нибудь покрепче.

Гита вскинула брови от удивления:

– Ты что, пьешь?!

– А ты нет?

– Нет! Давай вернемся к делу. Какой у тебя план?

– Нам нужно попасть во двор Фарах. Это единственная сложная часть плана. После этого, считай, дело будет сделано. Я приготовлю что-нибудь и положу туда яд понг-понга.

– А как мы его добудем?

– Ну, если я заявлюсь к Фарах, это будет выглядеть подозрительно, потому что мы с ней точно не подруги. Но вы с ней теперь крепко повязаны, так что завтра ты придешь к ней, разыграешь из себя святую невинность, скажешь, что не собираешься ее сдавать полиции, просто слегка распсиховалась из-за всего, что произошло, но по-прежнему остаешься на ее стороне. Постарайся быть убедительной. Она не идиотка, но ей сейчас очень одиноко, так что она тебя выслушает. А пока ты будешь ее отвлекать в доме, я проберусь во двор и нарву плодов понг-понга.

– Хреновый план.

– Не будь такой грубой, Гита. – Салони откусила полпеченья. – Как гласит пословица, хорошие манеры ничего не стоят.

В этот момент дали электричество, и они обе заморгали от ударившего по глазам света лампочки. Салони включила радио и убавила звук.

– Часть про плоды отличная, а вот все остальное… не очень, – сказала Гита. – К примеру, как ты собираешься проскользнуть во двор так, чтобы тебя не заметила муккабаз?

– Так она в школе будет с остальными детьми.

– Завтра воскресенье, и в любом случае муккабаз бросила школу, чтобы помогать Фарах дома.

Гита еще не договорила, а ее уже посетила идея, как отвлечь дочь Фарах. Но ей не хотелось вовлекать Раиса, а тем самым и Карема в их преступление, даже косвенно. По радио отзвучала песня из кинофильма и началась реклама. Гита сразу узнала мелодию из ролика про стиральный порошок «Нирма».

– Мальчик, которого муккабаз сегодня побила, очень толковый. Мы можем попросить его выманить девчонку из дома, пока ты будешь рвать плоды понг-понга.

– «Порошок «Нирма», порошок «Нирма»!» – тем временем напевала себе под нос Салони, вторя рекламе. – Что за мальчик?

Гита невольно тоже принялась напевать:

– «Отстирает до молочной белизны!» Раис. Сын Карема.

– «Жизнь вернет поблекшим краскам!» С каких это пор ты начала водить дружбу с детишками? Ты же их ненавидишь.

– Я их не ненавижу! Просто не понимаю, чего с ними все так носятся. По мне, так дети утомительные и тупые. Но у Раиса, по крайней мере, доброе сердце. Он поиграет с муккабаз, если я попрошу.

– Окей. Хорошая идея. «Ярче белизна, меньше цена!» – Салони закачала головой в такт музыке. – Ой, а может, они поиграют на заднем дворе, и Раис сорвет плоды…

– Нет! – отрезала Гита. – Ни в коем случае. Нельзя его в это впутывать. «Из одной щепотки пена, за волной волна!» А если бы на его месте оказался Архан?

– А, ну да, – кивнула Салони. – Ты права.

Последнюю строчку они пропели вместе:

– «Порошок «Нирма», порошок «Нирма»!»

– Помнишь, как мы извели у твоей матери целую пачку этого порошка, чтобы отстирать твои трусы? – спросила Салони.

Гита засмеялась:

– Нам бы не пришлось это делать, если бы мать заранее рассказала мне о месячных.

В двенадцать лет Гита получила психологическую травму. И Салони тогда не смогла это предотвратить – плохое питание и истощение стали причиной замедленного развития, и у нее самой месячные начались только в шестнадцать, так что она лишь угрюмо выслушала панический рассказ Гиты о жутком беспределе у нее под юбкой, и они вдвоем сошлись во мнении, что устранение симптомов вылечит болезнь. В итоге мать Гиты застала их по шею в пене – девочки израсходовали запас порошка на несколько месяцев, а потоки мыльной воды добрались из банного закутка до родительской спальни.

– Как же она разозлилась! – с ностальгией вздохнула Салони, и даже черты ее лица смягчились.

– Я в курсе, – хмыкнула Гита. – Потом она сказала мне, что менструальные боли у меня будут зависеть от того, хорошо я себя вела весь месяц или нет.

– А мне она сказала, что можно забеременеть, если сходить в туалет сразу после того, как туда сходил парень.

– Нет!

– Да.

– И ты ей поверила?

– Ага. На пару дней. – Салони заулыбалась. – Или на пару лет.

Они обе расхохотались. Салони оглядела комнату:

– У тебя правда нет выпивки?

– Салони!

– Что? Это помогает расслабиться. И судя по твоему виду, тебе бы это тоже не повредило. Надо будет завтра зайти к Карембхаю.

– Ты покупаешь алкоголь у Карема?.. – В первую секунду Гита обрадовалась, что у него есть покупатели, а стало быть, и доход у его семьи. Но назвать его просто по имени было слишком большой вольностью, и она запоздало добавила суффикс вежливости: —…бхая.

Но Салони уже услышала то, что надо было услышать, – Гита поняла это по тому, как она склонила голову, пристраивая в закромах памяти лакомый кусочек, хоть и не прокомментировала это вслух.

– Да все у него покупают. Он тут единственный торговец спиртным. Я у него, конечно, не тхарру беру – от нее, знаешь ли, у кого угодно на груди волосы вырастут, – а вполне приличный крепкий алкоголь. Хотя больше всего мне хотелось бы попробовать эту штуку, которую в фильмах все пьют, ну, знаешь… – Салони изящно помахала рукой в воздухе. – Вино! Но вино можно достать только в больших городах.

– А когда ты вообще начала пить?

– После замужества. Саурабх любит виски, и я иногда составляю ему компанию. А ты правда, что ли, никогда не пробовала? Ни глоточка?

– Нет. Рамеш так резко менялся, когда выпивал, поэтому я… – Гита пожала плечами.

Салони отвела взгляд:

– Да, с ними такое бывает. Мужчины есть мужчины.

– Мне понравился твой Архан. Думаю, тебе не нужно за него беспокоиться. По-моему, он хороший парень. Чересчур болтливый и немного обжора, но в целом очень достойный.

Салони криво усмехнулась, однако в ее глазах читалась гордость:

– Правда?

– Он, кстати, удивился, когда услышал, что мы с тобой знакомы.

– Я стараюсь не рассказывать им о своем детстве. Хотя стоило бы, чтобы они знали, как им повезло. У них детство совсем другое. Но я просто… не люблю вспоминать те времена.

Гита почувствовала болезненный укол в сердце. «Дело не во мне, – напомнила она себе, – ведь у Салони и правда было тяжелое детство, она голодала и хочет забыть именно об этом». Тем не менее обида никуда не исчезла.

– Но было же и хорошее, – сказала Гита.

Салони кивнула:

– Конечно. Но когда ты выбрала Рамеша и отказалась от меня, это несколько обесценило хорошие воспоминания. Ты была со мной рядом, пока не подвернулся кто-то получше.

– Это ты перестала быть со мной рядом!

Салони некоторое время так пристально смотрела на нее, что Гита в итоге опустила глаза.

– Неправда, – проговорила Салони. – Так или иначе, я тогда почувствовала себя дурой, а я терпеть не могла, когда ты заставляла меня чувствовать себя дурой.

На этот раз укол был еще болезненнее, потому что в голосе Салони не было ни укоризны, ни злости. Она просто констатировала факт, будто давно с этим смирилась, и Гите вдруг захотелось ее утешить, вместо того чтобы продолжать спор.

– Ты совсем не дура, Салони.

Она шмыгнула носом и выпятила подбородок:

– Я в курсе.

– Нет, честно. Внешность – не главное твое достоинство.

Салони обвела рукой свои пышные формы:

– Особенно сейчас. – И глубоко вздохнула. – Наверное, бедняга Саурабх думает, что я его обманула. Когда я выходила замуж, у меня ничего не было, кроме внешности, и где она теперь?..

Гита взглянула на нее, склонив голову набок:

– Так говорит твоя свекровь, да? Не верь. У тебя еще найдется немного пороха в пороховницах.

Салони весело рассмеялась, но вдруг резко замолчала. И отряхнула ладони от крошек печенья.

– Слушай, – сказала она без тени улыбки, – если я согласилась тебе помочь, это еще не значит, что мы друзья и что я тебя простила, ясно? Просто, если Фарах тебя убьет, я не хочу испытывать чувство вины. У меня нет времени на такие пустяки.

Гита кивнула:

– Я тебя поняла. Спасибо.

16

В воскресенье утром Гита собиралась отправиться к дому Карема, чтобы выманить Раиса, а приманкой должен был послужить Бандит, но как раз в это время к ней явился Архан, чтобы искупать пса. Гите нельзя было задерживаться – Салони велела быть у Фарах к одиннадцати.

– Помните? Купанье в обмен на пакору! – сказал Архан, стараясь перекричать громогласные бхаджаны из храма, и уселся на бетонную ступеньку крыльца, чтобы потрепать Бандита за уши. Пес тотчас перекатился на спину, раскинув лапы, чтобы обеспечить ему доступ к пузу. «Бессовестный», – подумала Гита.

– А, ну да, – сказала она мальчику. – Помню. Только знаешь, он еще не сильно испачкался. Можешь искупать его как-нибудь в другой раз.

– О-о, – разочарованно протянул Архан, не переставая чесать пузо Бандиту; тот жмурился и извивался от удовольствия так, что чуть не перевернул свою миску с водой – мальчик успел ее подхватить и поставить на ступеньку. – Вы уверены? Мне не сложно. Правда.

– Я обещала другому мальчику разрешить ему сегодня поиграть с Бандитом, так что…

– Мы можем поиграть вместе! А кто он?

– Ты знаешь Раиса?

– Раиса? Конечно, знаю, только он совсем маленький. – Рука Архана замерла, и Бандит, открыв глаза, недовольно хлопнул его по запястью лапой, чтобы вернуть к себе внимание. – Я не умею играть с маленькими.

– Ну, тогда не играй.

– Окей, окей!

Гита прихватила из кухонного закутка сморщенную тыкву и заперла дверь. По дороге они с Арханом осторожно обходили открытые водостоки, вырытые вдоль большинства деревенских улиц. Здесь текла чистая вода; канализационные канавы, которых было меньше, пролегали в отдалении и вели на южные окраины деревни, туда, где жила Кхуши с другими далитами. Гита и Архан держались левой стороны аллеи, по пути приветствуя знакомых, попадавшихся навстречу; то и дело звучало бодрое «Рам-Рам!». На обочине справа от них пастух вел на выпас своих козочек, помахивая посохом, на который те не обращали внимания – и без того знали дорогу к пруду.

Должно быть, кто-то из богов присматривал за Гитой, потому что уже на полпути к дому Карема им встретился Раис, пинавший сдутый мяч. Когда-то мяч, вероятно, был темно-красным, но сейчас его покрывал такой слой грязи, что трудно было определить цвет.

– Тетя Гита! Бандит!

– Привет, Раис. Хочешь пообщаться с Бандитом? Архан согласился поиграть с вами обоими.

– Ага, – без особой охоты подтвердил Архан.

– Конечно! – просиял Раис.

– Отлично, – сказала Гита. – Только мне нужна от вас одна услуга. Окей?

Мальчики переглянулись.

– Окей! А зачем вам тыква? – Голос Раиса прозвучал настороженно. – Вы в гости к моему папе идете? Ту, которую вы принесли в прошлый раз, нам пришлось съесть, а я терпеть не могу тыквы.

– Честно признаться, я тоже, – улыбнулась Гита. – Но эта – для Фарахбен. Мне нужно с ней поговорить.

Мальчики уже окружили довольного Бандита, ероша его коричневую шерсть.

– А пока я буду говорить с Фарахбен, вы поиграете на улице с мук… э-э… с ее дочерью.

Мальчики вздрогнули. Бандит встал передними лапами на колено присевшего на корточки Архана, но тот был слишком потрясен словами Гиты, чтобы уделить ему внимание:

– Только не с Ирем!

Бандит сменил тактику – поднырнул под руку Раиса, который таращился на Гиту с таким ужасом в глазах, что ей даже стало стыдно.

– Но вы же сказали… – промямлил Раис.

Архан помотал головой:

– Ирем такая… такая… злая!

– Раис-бэта, я помню, что сказала тебе вчера вечером. Поэтому сегодня прошу об услуге, хотя и знаю, что тебе это не нравится. Но для меня это очень-очень важно. И взамен я тоже окажу тебе услугу, когда ты попросишь.

Настроение Раиса явно улучшилось:

– Правда? Мне?

– Да. К тому же с тобой будут Архан и Бандит, так что Ирем тебя не обидит.

У Ирем, похоже, сложилась определенная репутация, поскольку Архан не выразил удивления, что Раису нужна защита. Вместо этого он задал правильный вопрос, продемонстрировав завидную сообразительность:

– Сколько времени нам нужно с ней поиграть?

– Часок. На улице. Но не на заднем дворе.

Раис уже собирался кивнуть, но Архан выступил вперед, скрестив руки на груди, и уставился на Гиту глазами Салони:

– Двадцать минут.

– Сорок пять.

– Тридцать. А потом мы будем играть с Бандитом до обеда. И еще вы купите нам пакору.

– Договорились.

Когда они пожали друг другу руки, Гита пробормотала себе под нос:

– Твоя мамка права – ты тот еще тиран.

Они направились к дому, где прошло детство покойного Самира. Уже сравнялось одиннадцать – Салони, должно быть, гадает, почему они опаздывают, беспокоилась Гита. И одному Раме известно, что Салони подумает, когда увидит Архана в ее разношерстной команде, которая что-то все увеличивается да увеличивается. В памяти Гиты свежи были времена, когда дети бежали от нее со всех ног, вместо того чтобы заключать сделки.

– Бандит! – резко окликнула она пса, который заинтересовался едой в пластиковом контейнере сидевшего на обочине мужчины. Тот сначала пытался отвернуться, закрывая еду всем телом, потом вынужден был встать на ноги, потому что Бандит не унимался. – Оставь человека в покое!

Мальчики, шагавшие у нее за спиной, уже завели разговор – наличие общего врага способствует налаживанию приятельских отношений.

– Так что там у тебя с Ирем? – поинтересовался Архан.

Раис хотел отфутболить с дороги пластиковую бутылку, но промахнулся ногой и с угрюмым равнодушием продолжил путь.

– Она моя девчонка.

Архана такой ответ одновременно впечатлил и ужаснул:

– У тебя есть девчонка? Уже?

– Ага.

– И это Ирем?!

– Надеюсь, ненадолго.

– Она же намного старше тебя.

– Знаю! Я ей так и сказал. Эй, а тебе, кстати, сколько лет?

– Одиннадцать.

– Хочешь, чтобы у тебя тоже была девчонка?

– Конечно. Только не Ирем!

– Мальчики, не будьте такими злыми, – покачала головой Гита. – Ирем только что потеряла отца.

– А какое оправдание у нее было до этого? – шепнул Архан Раису, и тот захихикал.

Гита не стала ничего объяснять. Возле глиняного домишки пришлось остановиться, да так резко, что мальчики, занятые разговором, чуть не врезались в нее. Из-за угла на дорогу выруливал трактор; огромные колеса пересекли дренажную канаву, подняв фонтаны брызг.

Перед домом Фарах на самом солнцепеке Ирем вышагивала туда-сюда, качая на руках хнычущего младенца. Было воскресенье, но она надела школьную форму, накинув поверх ярко-голубую дупатту, концы которой свисали на тщедушную грудь. Узнав Гиту, девочка округлила глаза:

– Ох ты ж блин! Пришла на меня жаловаться? У тебя что, дел поинтереснее нет? А ты сделай так, чтобы у кого-нибудь волосы из носа проросли прямо в мозг!

«Жителям этой деревни не помешало бы обзавестись какими-нибудь другими хобби», – подумала Гита.

– Мне нужно поговорить с твоей матерью, но не о тебе, – сказала она. – А мальчики пришли поиграть.

– Я не могу. Надо нянчиться с братом. – Ирем кивнула на младенца.

Выдумывать другие заходы было поздно, и Гита неохотно протянула руки:

– Я его возьму. Твоя мама дома?

– Да, отпаривает шмотки, – кивнула Ирем, передавая ей ребенка.

Он оказался более увесистым, чем Гита ожидала. Вроде бы такой крошечный, и десяти месяцев нет, но держать его на нетренированных руках было тяжело.

– Голову ему придерживай. Эй! Да не так! Ты что, никогда младенцев в руках не держала?

– Я держу. Иди уже. Развлекайтесь, детки.

Архан постучал по запястью без часов и произнес натужным шепотом:

– Тридцать минут!

Гита, закусив губу, показала ему кулак за спиной. Младенец затрепыхался, и она обхватила его обеими руками.

– Да, Ирем, еще кое-что, – со слащавой улыбкой обернулась она к девочке. – Знаю, ты считаешь себя крутой, но если вздумаешь обидеть этого пса, я порублю тебя на куски и скормлю ему, как скормила мужа. Ясно?

Ирем открыла было рот – видимо, для того чтобы плюнуть очередной порцией яда, – но тут же захлопнула его и молча кивнула. Лишь после этого Гита поспешила к крыльцу Фарах, окликая ее по имени. Дом был из бетонных блоков, с такой же планировкой, как у большинства деревенских жилищ: в стенах просторной прихожей несколько дверей в спальни, выкрашенных голубой краской. Под потолком на веревках сушилось выстиранное белье. На кухне было пусто на первый взгляд; в углу притулился мешок риса.

– Ирем! – донесся голос Фарах. – Ты забрала муку у мельника? Надеюсь, не забыла ему сказать, чтобы в этот раз помолол помельче?

– Ты где? – крикнула Гита.

– Гитабен? Это ты? – Раскрасневшаяся Фарах выглянула из треугольного закутка под лестницей у выхода на террасу – там стояли табуретка и глиняная печь-чулха. От пара волосы у нее надо лбом и на висках вымокли и закурчавились; над верхней губой блестели капли пота. – Какой приятный сюрприз!

– У тебя пара минут найдется? Надо поговорить. Вот. – Гита протянула ей одновременно ребенка и тыкву, но Фарах чмокнула малыша в макушку, как будто ей предлагалось не забрать его, а полюбоваться. Освободив Гиту от тыквы, она принялась обмахивать ладонью разгоряченное лицо. У нее за спиной было открыто кухонное окно, забранное железной решеткой, и оттуда просматривался задний двор. Буйвол на привязи лениво жевал сено. Позади живой изгороди виднелась невысокая стена из камней, неряшливо скрепленных цементным раствором; по верху были понатыканы осколки стекла, заменяющие колючую проволоку. А между прутьями калитки уже просунулась рука Салони, которая пыталась нащупать щеколду.

– Конечно, найдется. Хочешь чаю или воды? – Фарах начала поворачиваться к окну.

– Нет! – выпалила Гита, но тотчас взяла себя в руки. – Не надо ни чая, ни воды, я в порядке. Лучше присядь отдохни. Судя по виду, тебе срочно нужен перерыв.

– Да, не помешает, спасибо. Давай выйдем во двор, там прохладнее, чем в доме. Миленькая мехенди, кстати.

– Нет! То есть да. Давай посидим здесь.

– На самом деле это здорово, что ты пришла. Я как раз собиралась заглянуть к тебе сегодня. – Фарах с душераздирающим вздохом опустилась на табуретку и жестом предложила Гите тоже присесть.

Гита выбрала пластиковый стул, развернув его так, чтобы со своего места видеть часть заднего дворика за кухонным окном. Фарах взяла с полки два грецких ореха и щипцы.

– Правда? Заглянуть ко мне? – рассеянно переспросила Гита, наблюдая за Салони. Порыв ветра забросил паллу – свободный конец ее шелкового сари, перекинутый через плечо, – на стену, и ткань зацепилась за осколок стекла, но охотница за понг-понгом этого не заметила и доверчиво устремилась во двор. А потом дернулась назад, будто ее ухватили сзади за шиворот.

Гита невольно крепче обхватила ребенка, и тот раскричался. Фарах, положив скорлупки с орехом на ближайшую тарелку, забрала у нее малыша.

– У него колики, – пояснила она. И широко осклабилась: – А может, он просто скучает по своему папочке, а?

Гита зажмурилась, когда Салони завертелась, пытаясь понять, кто ее держит. Сейчас она выглядела в точности как Бандит, который пытается поймать собственный хвост.

– Слушай, – начала Гита, – я хотела сказать, что обдумала твои слова и пришла к выводу, что ты совершенно права. Нам надо держаться вместе. Просто поначалу я слегка распсиховалась… ну, понимаешь, из-за того что коп нарисовался… но сейчас я в полном порядке.

Салони энергично дернулась, шелк порвался, и свободный конец сари вернулся к ней. Гита видела, как губы Салони шевелятся, извергая набор определенных слов пулементной очередью, пока она рассматривает разорванный паллу. Младенец, проявив себя верным союзником, снова разорался, заглушив ее проклятия.

Фарах пристроила сына поудобнее на своем колене и дружелюбно взглянула на Гиту:

– Как приятно слышать! Я знала, что рано или поздно ты к этому придешь. Ты же страсть какая умная.

– Твои самосы очень ускорили процесс. Сразу в голове прояснилось.

В улыбке Фарах не было и намека на раскаяние:

– Скажи, это было прикольно! – Она достала грецкий орех из скорлупки, разломила его и протянула половину Гите, которая отказалась от угощения.

Салони помахала ей со двора рукой с таким видом, будто приятно удивлена этой неожиданной встречей.

Гита кивнула Фарах.

– Обхохочешься, – пробормотала она, наблюдая за Салони, которая подошла к высокому деревцу понг-понг.

Фарах расколола еще два ореха и снова предложила их Гите.

– Тут нет яда, Гитабен, – поддразнила она. – Честное слово.

Гита попыталась изобразить улыбку:

– Знаешь, как говорят: обжегшись на молоке, дуют на творог.

Фарах прыснула:

– Умеешь ты ввернуть пословицу!

– Стараюсь. Так что? Между нами все в порядке?

– В идеальном! Только у меня к тебе просьба о маленькой услуге.

Гита скрипнула зубами. Да что за мода такая пошла в этой деревне просить ее о маленьких услугах?

– После того как ты просила меня о маленькой услуге в прошлый раз, кто-то умер.

Фарах опять захихикала. Во дворе Салони согнула ноги в коленях, чтобы как следует отпружинить, и прыгнула вверх, пытаясь достать до зеленого плода. Буйвол наблюдал за ней с умеренным интересом. До плода Салони не достала, зато потревожила двух ворон. Возмущенные таким произволом, они спикировали на хулиганку, и та присела, обхватив голову руками. Каркали вороны погромче, чем орал младенец.

– О, с тем делом это не имеет ничего общего, – утешила Гиту Фарах. – Мне нужна совсем простенькая услуга.

Гита прищурилась:

– Уверена? Есть еще одна поговорка: вороны каркают, когда кто-то врет.

Фарах вздохнула:

– Не могу сказать, что я скучаю по Самиру, но мне очень не хватает денег, которые он приносил. Мы теперь живем только на мой заработок. И готовлю я на гобаре, а не на газу.

– Я тоже. Только у тебя есть буйвол, так что гобар бесплатный. И кстати, почему ты заранее про это не подумала?

– О, ну ты же меня знаешь, я вся такая внезапная. Людям искусства это свойственно, правда же? – Она пожала плечами. – Я думала, как-нибудь справимся. Но оказалось, что у Самира не было никаких заначек.

– А сразу догадаться было нельзя? Он отбирал у тебя деньги на тхарру – это была первая подсказка!

Фарах кивнула:

– В общем, я решила, что ты нам поможешь.

За окном вороны обильно обгадили Салони, точно прицелившись ей прямо в голову, а у Гиты вдруг похолодели ноги, несмотря на жаркий день.

– Я уже помогла тебе, Фарах. С избытком.

– Еще немного помощи не помешает. Скажем, всего двести рупий в неделю.

– Ты что, микрокредиты у меня просишь?

Фарах издала одно-единственное, но многозначительное «ха».

– Божечки, нет, конечно. Микрокредиты надо возвращать. А это будут такие маленькие подарочки от тебя. И взамен я тоже буду кое-что тебе дарить.

– Что?

– Мое молчание. О твоих преступлениях.

– Ах ты поганка! – вскипела Гита.

Она даже не обратила внимания на Салони, которая показывала ей воздетый большой палец. Прическа Салони теперь походила на воронье гнездо, которое она случайно потревожила, белое гуано струйками стекало с ее макушки, а предплечья и лицо были исцарапаны. Ко всему прочему она обильно потела, но триумфально держала на ладони зеленый плод понг-понга, демонстрируя его Гите, как трофей.

– Ты такая же преступница, как я, Фарах! Даже хуже – ты накормила мужа антимоскитной отравой!

– Но мне почему-то кажется, полиция скорее поверит в то, что ты действовала в одиночку. Я, видишь ли, в школе плохо училась. Даже читать не умею. Сомневаюсь, что копы признают меня способной придумать такой заковыристый план. А вот ты, Гитабен… – Фарах подалась к ней, так, что ребенок начал сползать с колена. – Ты супер-пупер умная. Никто не станет недооценивать твои способности.

– Спасибо.

– Так что, договорились? Двести рупий, начиная со следующей недели. Хотя почему со следующей? Давай начнем с этой. Думаю, проще всего будет, если ты станешь сразу передавать мои еженедельные выплаты Варунбхаю. Меньше суеты для нас обеих.

Салони, прихрамывая, покинула двор.

– Я это обдумаю, – сказала Гита.

– А о чем тут думать? Выбор очевиден.

– Едва ли.

– Гитабен, может, я неясно выразилась? Ох, мамочки, да нет же, чего тут может быть неясного? Я тебя шантажирую.

– Эту часть я как раз поняла.

– Окей. Ладно. Иногда я и правда неясно выражаюсь. Самир вот тоже вечно жаловался, что не понимает.

– Ты выразилась предельно ясно.

Фарах заулыбалась:

– Спасибо, яар!

– Не думаю, что ты можешь называть меня «подругой» и одновременно шантажировать, Фарах.

– Нет-нет, ты останешься моей самой близкой подругой! Не понимаю, чем нам может помешать одна маленькая финансовая сделка.

Нет, Фарах точно не была слишком умной – Гита видела, что сейчас она не притворяется. И это сбивало с толку. Входил ли шантаж в изначальный план или Фарах просто почуяла возможность вытрясти из нее деньги и воспользовалась этим?

– Мне пора, – сказала Гита.

– Правда? Я чаю могу приготовить.

– С ядом или без?

– Ну, знаешь… – Фарах расколола щипцами еще два ореха. – Теперь это будет зависеть только от тебя. Да, Гитабен?

17

– Я не понимаю.

– Добро пожаловать в мой мир.

– Почему Фарах решила тебя шантажировать?

– А почему мы сейчас идем в дом близнецов на отравленный званый ужин? Да потому что эта деревня превратилась в дурдом без санитаров!

– Бэй яар, отравленный ужин будет только у Даршана. – Салони покачала на руках блюдо с острым овощным карри, которое она приготовила с семечком из плода понг-понга.

Они с Гитой шли по улице. Узор на ладонях у Салони был благородного темно-бордового цвета – хна отлично схватилась. У Гиты мехенди приняла неаппетитный грязно-оранжевый оттенок.

– Прити нервничает, ясно? Мы нужны в качестве моральной поддержки. – Салони метнула в спутницу язвительный взгляд. – Нормальные женщины именно так и поступают. Ой, не вляпайся в гобар.

Гита переступила через свежую коровью лепешку посреди дороги. Целая пирамида таких же, только высушенных, громоздилась у стены дома справа от них – навоз использовали для растопки.

– А Прия окажет ей аморальную поддержку? – поинтересовалась Гита.

– Слушай, если дело будет выглядеть так, что мы все сидели за одним столом и ели одно и то же, это исключит любые подозрения в отравлении. Ты что, пропустила эту серию «Си-Ай-Ди»?

Приближалось время ужина, и улицы опустели; лишь кое-где возле домов собирались мужчины в дхоти[104] выкурить перед едой биди[105]. В воздухе витал табачный дым. Гита невольно подумала о Кареме, о том, как приятно от него пахло табаком, хотя она ни разу не видела его с сигаретой. «А ну-ка сосредоточься», – сердито осадила себя Гита. Карри в руках у Салони тоже пахло достаточно аппетитно, чтобы привлечь внимание курильщиков – сразу последовали шуточные просьбы их угостить.

– О, поверьте, вам это точно не надо. Там столько масла, что оно кого угодно убьет наповал, – отозвалась Салони, и все посмеялись. Кроме Гиты.

Но Салони, похоже, содержимое блюда ничуть не напрягало. Они шагали по деревне; над их головами блестела на солнце мишура, натянутая между крышами крест-накрест с электрическими проводами, и все вместе это было похоже на сверкающий невод.

Гита шепнула:

– Я не хочу быть рядом, когда он… ну, ты понимаешь.

– Думаешь, я хочу? Мы этого и не увидим. Он умрет только через пару дней, после того, как наестся моего карри.

– О, тогда ладно, – невозмутимо кивнула Гита. – Какое облегчение.

– Даже если есть хороший план, такие вещи трудно проделать в одиночку.

– Фарах справилась, – проворчала Гита.

– О, Фарах у нас уже образец для подражания? Та самая Фарах, которая вслед за своим покойным мужем-алкоголиком зарится на твои деньги?

Гита сердито вздохнула:

– Одна женщина шантажирует меня за то, что я убила ее мужа, а другая делает то же самое для того, чтобы я убила ее мужа. Что за невезение?!

– Я же говорила – ты притягиваешь психов.

– А ты нет?

Салони покачала блюдо на одной руке, демонстрируя надувшийся бицепс:

– Меня они боятся. Знают, что им далеко до моей весовой категории.

– Как самокритично, – хмыкнула Гита. – Поскорее бы со всем этим покончить. У меня и так был паршивый день.

– Не только у тебя. Вороны на кого напали? Они меня обгадили, между прочим! А это было одно из моих любимых сари, представь себе. Фарах сказала, восстановлению не подлежит, но обещала сшить из него курты[106] детишкам.

– Ты заходила к Фарах? – удивилась Гита.

Салони пожала плечами:

– А что такого? Она лучшая портниха в деревне.

За разговором они приблизились к дому Прити и Прии. Салони постучала в дверь. Здесь тоже еще не сняли украшения для Карва-Чаутх – алые ленты обрамляли дверной проем, на земле у крыльца стояли два погасших светильника-дия. Они имели форму капли, и погасшие фитили лежали у острого конца. Раньше Гита не замечала, что это похоже на женский половой орган, а сейчас тряхнула головой, будто отгоняя пошлую мысль, – ну надо же, всего один поцелуй сделал ее сексуально озабоченной!

Дверь открыла Прити, Прия выглядывала у нее из-за плеча.

– Он спит, заходите, только тихо!

Когда близнецы вели их с Салони по полутемному коридору, Гита слегка отстала, осматривая дом. Здесь было просторно, так что вполне могли с удобством разместиться две семьи. Она миновала обеденный зал и гостиную, после чего догнала остальных женщин на кухне. Близнецы наготовили огромное количество острого овощного карри. Салони воспользовалась тем же рецептом, но добавила кешью и, разумеется, понг-понг.

– Все дети уже поели с родителями Зубина, так что за столом будем только мы вшестером. – Прити вытянула руки, расписанные хной; Прия взялась за одну, Салони – за другую, и обе они подали ладони Гите, чтобы замкнуть круг. Ей не хотелось в этом участвовать, но руки будто сами приняли за нее решение.

Прити сделала глубокий вдох:

– Хочу поблагодарить вас, сестры. Вы придаете мне сил, когда кажется, что их совсем не осталось.

– «Мы здесь для того, чтобы помочь себе и своим сестрам…» – процитировала Прия строчку клятвы заемщиц, и все женщины, даже Гита, хором подхватили:

– «В тяжелые времена обязуемся помогать сестрам из нашей группы».

Когда Гита попыталась высвободить руку, Прия ее не отпустила.

– Салони только что сообщила нам, что Фарах тебя шантажирует, Гитабен, – сказала Прити. – Это подло.

– Да просто подлейшая подлость, типа.

– Но ты не беспокойся. Как только Даршан нас покинет, Рамеш объявится, и у Фарах исчезнет повод для шантажа.

Прия пожала вспотевшую ладонь Гиты:

– Теперь мы вместе, Гитабен. Расслабься.

– А вас не волнует, что Фарах сумеет сложить два и два, когда станет известно о смерти Даршана? Она может начать шантажировать нас всех! – предупредила Гита.

Салони покачала головой:

– Нас много, а она одна. Если рискнет, мы поставим ее на место. Но давайте решать проблемы по порядку.

Прити осклабилась:

– Повыдергаем ублюдку все, что осталось от усов!

«А может, деревня и не превратилась в дурдом без санитаров, – подумала Гита, чувствуя легкое головокружение. – Может, они-то как раз все нормальные, а я тут единственная сумасшедшая? Может, психическое здоровье, как и красота – в глазах смотрящего?..»

После того как Прити сбегала разбудить Даршана, чтобы он успел зайти в ванную освежиться после сна, женщины принялись накрывать на стол. Для Гиты это был новый опыт. Ей выпало расставлять стаканы с водой рядом с одинаковыми металлическими тарелками. Она уже привыкла есть одна за своим рабочим столом, а многие семьи в деревне и вовсе принимали пищу, сидя прямо на полу, скрестив ноги. В этом доме, однако, был настоящий круглый обеденный стол, правда, с разномастными стульями, не очень к нему подходящими. У Салони тоже был стол, как Гита помнила по недавнему визиту к ней, но у нее был и холодильник, так что неудивительно.

Наконец женщины расселись и стали ждать мужчин. В центре стола красовался большой вращающийся поднос для закусок, на котором сейчас стояли кувшин с водой, блюдо с пападамами, миска с маринованным зеленым перцем-чили и несколько мисок с карри.

– Погодите, а где он обычно сидит? – озадачилась Гита.

– Здесь, – хором ответили близнецы, при этом Прия показала на один стул, а Прити одновременно с ней на другой.

Сестры обменялись взглядами, встали и пересели.

– Это карри с кешью? – спросила Гита у сидевшей рядом Салони.

– Да, кажется, я вижу орешки.

– Кажется?!

В этот момент вошел Зубин, муж Прии, и разговор прервался. Зубин был выше среднего роста и худощавой комплекции – он принадлежал к тому типу мужчин, которые остаются стройными всю жизнь. Оглядевшись, он хотел сесть рядом с женой, но та вскочила и подвела его к другому стулу.

– Неужели я тебе еще не надоела? – игриво воскликнула Прия странно высоким, тоненьким голоском. – Может, отдохнем разок друг от друга хотя бы во время еды? А то все подумают, что у нас затянувшийся медовый месяц.

Зубин озадаченно покосился на нее, но все же сел там, где ему указали – слева от Гиты, перед миской с карри без яда. Справа от Гиты устроилась Салони.

К ним присоединился Даршан, вытирая о штаны мокрые руки – обе были в перстнях.

– Вас всех ждет грандиозный пир! Острое овощное карри, которое готовит моя Прити, уже вошло в легенды. Правда, мэри джан[107]? – Присутствие чужих людей не помешало Даршану выразить свои чувства – он чмокнул жену в висок со сморщенной от кислотного ожога кожей.

– Сегодня мое карри особо острое. Кажется, я его переперчила. – Прити отодвинула для него стул: – Присаживайся.

– Чудесно! Ты лучшая в мире жена, мэри джан.

Его второй поцелуй Прити выдержала с идеально прорисованной улыбкой. Даршан уселся, Зубин пробормотал приветствие в адрес свояка. Прити садиться не стала – побежала на кухню, вернулась со свежеподжаренными лепешками-роти, принялась раздавать их желающим.

– Лепешки у моей Прити – высший класс, согласны? – осведомился Даршан, хотя никто, кроме Зубина, еще не взялся за еду. – Прия тоже их хорошо готовит, но нет ничего вкуснее того, что ты получаешь из рук любимой женщины.

Гита наклонилась к Салони:

– Он это серьезно?

Салони наступила под столом ей на ногу.

Гита потыкала пальцем в лепешку-роти у себя на тарелке:

– Да, Прити, ты должна научить меня, как их сделать такими… такими масляными.

Зубин поднял на нее глаза.

– Масла добавить, – посоветовал он.

– Точно! – хмыкнула Гита. – Как это я не догадалась?

Она снова уставилась в свою тарелку. Над столом витали весьма заманчивые ароматы, но ей кусок в горло не лез. Проглотить сейчас что-либо, пусть даже восхительно вкусное, казалось таким же невыполнимым действием, как отрастить крылья и улететь на свободу. Еще ей пришло в голову, что хоть она и готовит сама у себя дома, звания настоящего кулинара никак не достойна. Гита все-таки взяла роти, зачерпнула ею карри, поднесла к открытому рту – и замерла. А потом, чуть слышно охнув, опустила еду обратно на тарелку. И пнула под столом Салони. Та ответила ей пинком посильнее, так что у Гиты лодыжка заныла. Неуклюже наклонившись, она попыталась потереть больное место.

– Ты чего? – прошипела Салони.

– Кешью, – едва слышно выдохнула Гита, потыкав пальцем в сторону своей тарелки.

– Что?

– Кешью!

– Будь здорова, Гитабен, – сказал ей Даршан. – Пожалуйста, чихай в платок, мы же едим тут.

– Прошу прощения.

Когда Прити вернулась с кухни в очередной раз с тарелкой исходящих па́ром роти, Салони вытаращилась на нее, пытаясь перехватить взгляд, и пока Прия болтала о ближайших выборах в местный совет, принялась вращать глазами, указывая то на Даршана, то на Гиту. С первого раза не сработало. Со второго тоже. Прити озадаченно склонила голову набок, а потом Гита увидела, как на ее лице отразилось внезапное озарение, и мысленно возрадовалась: «В яблочко!»

– Даршан! – возопила Прити.

– Да, джан?

– Достань-ка маринованные овощи с верхней полки.

– Но тут же есть маринованные овощи, вот они, на столе.

– Нет, мне нужен морковный маринад.

Даршан встал.

– Мэри джан должна получать все, что она пожелает. – С этими словами и с торжественным поклоном он удалился на кухню.

Зубин был поглощен едой – даже головы не поднял от тарелки, пока Прити и Салони лихорадочно вертели поднос с кувшином и мисками карри.

Даршан вернулся с пустыми руками и виноватым видом:

– Ничего морковного я там не нашел, джан.

Прити засмеялась:

– Вот я дуреха! Забыла приготовить морковный маринад! Ну, ничего, садись, ешь.

Пока все уплетали карри, Гита всухомятку жевала лепешку.

– Можно мне воспользоваться уборной? – внезапно спросила она.

– О, у нас теперь есть туалет в доме! – похвасталась Прити. – В прошлом году оборудовали!

Зубин фыркнул:

– Да уж. Правительство сказало: «Мы за чистую Индию! Дерзай, народ, все будет оплачено!» Ага, как же! Мы получили всего двенадцать тысяч рупий компенсации, а этот ваш треклятый туалет стоил в три раза дороже.

Прия сердито уставилась на него:

– Для тебя чувство собственного достоинства твоих женщин не стоит каких-то жалких тридцати шести тысяч рупий? А может, тебе и вовсе никакого дела нет до жены, дочери и матери?

– Аррэ, как это нет? Туалет в доме есть? Есть! А ты по-прежнему только и твердишь про это свое чувство собственного достоинства с утра до ночи!

– О, а что я должна делать? Устроить праздник в твою честь и с утра до ночи твердить «спасибо»? Да бо́льшую часть суммы за туалет мы оплатили из моих кредитов!

– Э-э… Я тебя провожу, Гита. – Салони встала из-за стола.

– А ты уверена, что мы всё правильно делаем? – шепнула Гита, когда они вдвоем шагали по коридору. – Ты его видела? Он же боготворит жену. «Моя Прити то, моя Прити сё…» Да в песнях о любви слово «джан» звучит реже, чем из уст Даршана!

– Гита, соберись! – отрезала Салони. – Хочешь, пощечину тебе дам?

– Что? Нет! Зачем?

– Затем, что в кино всегда так делают, если надо привести в чувство истеричку.

– Я не истеричка! Мы не можем убить идеального мужчину, который любит свою жену!

Салони вскинула брови:

– Тебе, что ли, напомнить, что этот «идеальный мужчина» плеснул в нее кислотой? И в любом случае поздняк метаться. Яд уже в пудинге… ну, то есть в карри. Ты и сама понимаешь, что дело сделано: Даршан съел не меньше половины того, что было в миске перед ним. Вот туалет, давай побыстрее. И постарайся вести себя естественно, когда вернешься, не распускай нюни, как…

– Если ты опять это скажешь…

– …как сыкливый детеныш енота, – сказала Салони. – То есть щенок.

Гита нахмурилась. Сейчас ее главным страхом было выдать свой обман. Она солгала насчет кешью в миске перед собой – его там не было. В итоге Даршан съест неядовитое карри, и когда он «чудесным образом» выживет, это будет воспринято как знак, что Рама желает оставить его на земле. А пока Гите еще надо было как-то припрятать доставшуюся ей после манипуляций Прити и Прии с подносом отравленную порцию и потом выбросить. Нечто подобное она проделывала тысячи раз, когда мать готовила тыкву, которую Гита терпеть не могла. Выбрасывать тыкву она перестала, когда поняла, что Салони всегда ходит голодная.

В туалет Гите не надо было, так что постройку из бетонных блоков с напольным унитазом она обошла стороной, но задержалась во внутреннем дворике и заглянула в открытую дверь спальни. Прежде чем вернуться за обеденный стол, ей нужно было найти салфетку или платок, чтобы завернуть и потом незаметно вынести из дома отравленное карри. В уголке для совершения пуджи висел на стене пестрый квадратный коврик с блестками, которые заискрились в электрическом свете, когда Гита включила лампу. Но его ведь придется сложить в несколько раз и засунуть под нижнюю юбку, а для этого он был слишком большой. К тому же, если снять коврик, пустой квадрат на стене будет бросаться в глаза…

Под ковриком на полке стояла статуэтка с двумя латунными фигурами на мраморном основании: Кришна, играющий на флейте, и внимающая ему Радха, его вечная возлюбленная. В комнате пахло благовониями; такие же всегда жгла дома и мать Гиты – знакомые ароматические палочки лежали рядом со спичечным коробком. А среди всех обрядовых предметов для пуджи обнаружилась красная салфетка с кисточками. Ее отсутствие, рассудила Гита, будет менее заметно. При всем своем агностицизме она подумала, что заворачивать карри в салфетку с алтаря будет как-то неправильно, но других вариантов у нее не было. К тому же она делала это ради спасения жизни человека, так что Рама или кто там из богов ведет учет кармических поступков, должен был проявить понимание. Теперь уже не важно, что всего пару недель назад она поспособствовала убийству другого человека – доброе деяние обнулит ее счет. Да и убийство Самира было своего рода заведомой самозащитой, ведь он ей угрожал. Ну и в дополнение ко всему, Гита пообещала Вселенной, что, когда все закончится, она совершит праяшчитту, чтобы уж наверняка прикрыть свою задницу.

– Извините, ребята, – прошептала она, переставляя латунных Радху и Кришну, чтобы достать из-под них красную салфетку. – Вы же всё понимаете? Да, Радха?

– Что-то потеряла? – прозвучал у нее за спиной голос Даршана.

Гита подпрыгнула на месте.

– Я тебя напугал? – улыбнулся он.

В отличие от большинства встречавшихся Гите индийских мужчин, у Даршана были какие-то проблемы с растительностью на лице: борода у него казалась довольно густой, но над верхней губой волоски росли тоненькие и редкие.

– Нет, все нормально, – солгала Гита. – Я любовалась вашей статуэткой. Пора уже возвращаться к столу.

– А я любовался тобой.

– Что?..

– Должно быть, тебе очень одиноко, Гитабен. Особенно… – он подступил так близко, что Гита почувствовала запах лука от его дыхания, – по ночам.

– О, нет, все в порядке, – пробормотала она, пятясь, пока не уперлась тыльной стороной колен в полку для пуджи. – Некоторым в одиночестве лучше спится.

– Ну, я не о сне говорю.

– Ага, я так и подумала… – Гита попыталась его обойти, но он вдруг обхватил ее за талию. – Эй, ты что?! Ты женат, Даршан! Опомнись!

– Женат, и что же, мне теперь нельзя, как простому человеку, любоваться физической красотой?

– Э-э… Там тебя небось уже разыскивают.

– Сомневаюсь, – покачал он головой. – Я сказал им, что мне надо в туалет очень надолго после такого количества съеденного карри. И они почему-то все ужасно обрадовались. Наверно, хотят устроить без меня китти-парти[108]. И нам с тобой это на руку, да? – Он склонился к Гите – провел носом вдоль ее шеи, вдыхая запах.

Гита попыталась его оттолкнуть, но он крепко прижал ее к себе, так, что руки ее оказались зажаты между их телами. Она уперлась спиной в стену.

– Сама понимаешь ведь, ты гораздо привлекательнее моей жены. – Даршан поднял голову. – Собственно, подавляющее большинство женщин привлекательнее ее.

– А кто в этом виноват?

– Но она же ко всему прочему еще и чокнутая. В этом тоже я виноват?

– Наверняка! – Гита извернулась, стараясь высвободить руку, чтобы расцарапать его некрасивое лицо.

Он рассмеялся.

– Отпусти меня!

– Тихо, тихо. Будь хорошей девочкой.

– Какая я тебе девочка?! – Гита заизвивалась в его объятиях, но Даршан не собирался ее отпускать.

– Что верно, то верно. Для женщины твоих лет это комплимент. Часто ли тебя приглашают на свидания, а, Гита? Я знаю, у вдов тоже есть потребности.

Гите наконец удалось выпростать руку и оттолкнуть от себя его рот:

– Моя единственная потребность – чтобы ты отпустил меня прямо сейчас! Понял? Клянусь Рамой, я закричу!

– Это поставит тебя в неловкое положение, Гита, ведь мне придется сказать Прити, что ты так изголодалась по сексу, что напросилась на приглашение в этот дом, проникла в нашу спальню и набросилась на меня. Вы с Прити даже не подруги. У тебя вообще нет друзей! – Даршан прижался к ней бедрами сильным рывком, и грубая ткань его штанов зашуршала, соприкоснувшись с шелковым сари. На таком близком расстоянии Гита рассмотрела угри у него на носу и задохнулась одновременно от гнева и отвращения. – Но я готов стать твоим добрым другом, – добавил Даршан.

В супружеской жизни Гиты, конечно, бывали случаи, когда она не хотела секса, а Рамеш хотел. И он своего, как правило, добивался – не грубой силой, а неодобрением, иногда безмолвным, иногда многословным, в ответ на ее отказ выполнять супружеский долг. Но это была часть семейной жизни, всем известен закон: в браке изнасилование не считается изнасилованием.

Однако никогда прежде Гита не подвергалась тому, что сейчас делал Даршан. Ей казалось, что у него не две, а целых шесть рук, как у какого-нибудь божества на скабрезной картинке, и они повсюду – шарят по всему ее телу в поисках незащищенной тканью плоти. Поначалу его домогательства были слишком неуклюжими, Гита даже не сразу поняла, что это нападение, а теперь тупо пыталась осмыслить этот факт. На нее напал мужчина. Его пальцы уже копошились в районе ее пупка, развязывая узел, которым был закреплен один конец сари, и царапая ей кожу криво подстриженными ногтями.

А потом Гита услышала, как взвизгнула молния у него на ширинке, и ее гнев превратился в страх. Вот, значит, как чувствовала себя Королева бандитов. Нет, не Королева бандитов, не богиня, не легенда. Так чувствовала себя Пхулан каждый раз, когда очередной насильник наваливался на нее.

Гита разинула рот, чтобы заорать, но пальцы Даршана сдавили ее шею, и она начала задыхаться. Ударила его кулаками в живот, но он только крякнул.

– Я же сказал: ты хочешь быть хорошей девочкой. Ты не хочешь меня бить.

Его лицо оставалось невозмутимым, пока он продолжал усиливать давление на горло Гиты. Поначалу это было просто неприятно, потом стало больно. Гита задергалась, пытаясь ослабить его хватку, но он крепко держал ее за шею двумя руками. И по тому, что его лицо даже не исказилось, по тому, что на нем не отразилось злости на Гиту за причиняемые ее сопротивлением неудобства, по тому, как ухватисто легли ей на горло явно тренированные руки, по тому, что он знал: проще пережать шею, чем закрыть ей рот, чтобы она не кричала, – Гита поняла, что он делает это не впервые. И сделает это еще не раз. Ведь падшие женщины вроде нее, смешанные с грязью, сами напрашиваются. Как напрашивались те девушки-далиты, которые, проснувшись на рассвете, бежали в поле справить нужду, бросали взгляд направо-налево, развязывали сари, заголялись, присаживались на корточки, делались уязвимыми…

«Он меня убьет», – подумала Гита, чувствуя, как темнеет у нее перед глазами, словно медленно гаснет черно-кровавый свет. Она только что по глупости спасла жизнь этому человеку, и вот ей награда.

18

Перед тем как Рамеш сломал Гите пальцы, они вдвоем провели спокойный вечер. Рамеш выпил много тхарры, но недостаточно для того, чтобы из весельчака превратиться в мерзкого хама. Она даже занесла этот вечер в память с пометкой «хороший». Ужин, по словам Рамеша, стал «заметным прогрессом», учитывая «скромные навыки» Гиты. Потом он подпевал звучавшей по радио песне, хлопая в ладоши и пританцовывая, пока она мыла посуду. Гита смеялась, вытирая руки, и смех ее был вызван отчасти искренним наслаждением музыкой, отчасти желанием показать Рамешу, что ей нравится то, что он делает. Потому что она любила такие моменты – и всегда старалась их продлить, – когда он дурачился перед ней, будто развеселить ее было важно, будто он хотел, чтобы она почувствовала себя счастливой. Разве это не любовь? Когда мужчина специально валяет дурака, чтобы ты засмеялась, – разве не любовь?

Слова на хинди давались ему с трудом, звучали коряво, но что с того? Одно слово он и вовсе переврал. Гита потом часто пыталась вспомнить, что это было за слово и в чем заключалась ошибка, как будто контекст событий того вечера имел значение.

Она поправила его, рассмеявшись еще громче.

– Хочешь показать, что ты умнее меня? – вызверился вдруг Рамеш.

– Что?.. Нет, я…

– Я в курсе, что ты закончила двенадцать классов. И что? Тебе школьная программа все равно не пригодилась. Ты не работаешь, вообще ничего не делаешь. Даже детей мне родить не можешь!

Она думала, что им удалось достичь взаимопонимания по этому вопросу. Что они пришли к молчаливому соглашению: раз уж детей у них не случилось, а о том, чтобы выяснять, бесплоден из них кто-то один или оба, не может быть и речи, значит, это их сознательный негласный выбор, исключающий взаимные обвинения. Рамеш, даже если бывал сильно пьян и кричал ей, что она набрала вес или плохо о нем заботится, никогда не касался этой темы, и Гита о детях тоже не заговаривала. Но в тот вечер он ее спровоцировал на резкий выпад:

– А с чего ты взял, что хараби не в тебе?

И тогда ее безымянный палец и мизинец хрустнули и сломались.

Параллельно с этим произошло еще много чего. Наверное, был момент, когда она осознала, что сейчас произнесла (хараби – «недостаток», «дефект»), был момент, когда он схватил ее за руку, момент, когда ее нервы передали в мозг болевой сигнал, момент, когда она поняла, что больше не будет чувствовать себя с ним в безопасности, момент, когда ее рука дернулась в одну сторону, а его – в другую. Но ничто из этого не сохранилось в решете памяти. Гита запомнила только холод. Сначала холодной стала рука, а потом этот холод заполнил все ее тело.

– Боже, Гита, посмотри, что ты заставила меня сделать! Посмотри, до чего ты меня довела!

Боль возникла не сразу – полыхнула вспышкой с запозданием. Со временем все прошло, пальцы ныли только в сезоны дождей, но так и не срослись как следует. Как они могли правильно срастись, если ей надо было заниматься домашними делами? «Это болезненный урок для нас обоих, – повторял Рамеш, наблюдая, как неуклюже она орудует увечной рукой, готовя еду или надраивая пол, – но мы его усвоили».

Он был прав.

Потому что раны, полученные в одной битве, закаляют тебя для другой.

В спальне Даршана, пока его пальцы сдавливали ее горло, Гита шарила позади себя и нащупала то, что могло ее спасти. А точнее, намек на спасение – холодную латунную деталь статуэтки; возможно, это была флейта Кришны. Гита велела себе протянуть руку дальше, но, чтобы выполнить мысленный приказ, нужен был кислород, который ей как раз перекрывал Даршан. Нужно было, чтобы левый мизинец, сломанный Рамешем годы назад, вытянулся еще чуть-чуть. Гита напрягла руку. Статуэтка скользнула по полке к ней. Гита сумела ее ухватить и ударила головой Кришны в лоб Даршана.

Он мгновенно отпустил ее, оглушенный. Гита с присвистом втянула воздух – он ворвался в легкие мощным потоком, от которого закружилась голова. Гита закашлялась.

Даршан, обхватив голову руками, взвыл:

– Долбаная сука!

Он рванулся к ней, сжав кулаки, но Гита, перехватив статуэтку здоровой рукой, встретила его новым ударом. Замахнулась, как крикетной битой, и шарахнула от души. На этот раз за нее вступилась Радха – ее латунный локоть угодил Даршану в подбородок. Он больше не ругался – пошатнулся, потеряв ориентацию в пространстве, и попятился к кровати с четырьмя подушками-валиками и покрывалом в тон.

– Даршан! – попыталась остановить его Гита – не потому, что испугалась, увидев, что его голова залита кровью, а потому, что Прити наверняка не понравилось бы, если бы он испачкал ее подушки.

Почему до сих пор никто не озаботился их отсутствием и не прибежал искать кого-то из них? Сколько времени прошло? Неужели они никого не всполошили шумом?

Гита не глядя поставила статуэтку на полку и сделала шаг вперед.

– Эй… – Ее голос был хриплым и казался чужим.

Кровь из раны на лбу заливала глаза Даршана, но он все же заметил ее приближение, потому что неуклюже шарахнулся в сторону, выставив вперед одну руку в перстнях – защищался. Гита замерла, но Даршан в спешке уже споткнулся, завалился вбок – и ударился головой об угол комода. Раздался громкий смачный звук. Даршан рухнул на пол.

– Вот дерьмо! – вырвалось у Гиты, и она зажала себе рот обеими руками.

Даршан не шевелился, лежал себе недвижной тушкой кабанчика, который, не рассчитав свои силы, решил перебежать шоссе в неположенном месте.

– Даршан… Даршан! Черт! Черт! Черт!

А потом она услышала, как кто-то барабанит в дверь спальни – войдя сюда следом за ней, Даршан закрыл створку на щеколду, что свидетельствовало о недвусмысленности его изначальных намерений. На секунду Гита оцепенела. В каком-то потаенном уголке сознания у нее хватило здравого смысла, чтобы удивиться собственной реакции. Она должна была испытывать панику, удариться в истерику, обезуметь, но вместо этого впала в ступор, соображала медленно, и каждая мысль давалась с трудом. Стук в дверь не стихал. Дрожащими руками Гита попыталась отодвинуть щеколду – ей это удалось не с первого раза. Дверь распахнулась. Женщины втроем ввалились в спальню, чуть не застряв в проеме.

– Это что?..

– О Рама…

– Дхат тэри ки![109]

Прити застыла при виде мужа, лежащего на полу в луже крови, растекшейся под головой, затем начала колотить себя кулаками по ляжкам, повторяя: «Нет-нет-нет!»

– Я могу объяснить, – сказала Гита все еще хриплым от удушья голосом. – Это был несчастный случай. Он…

– Предполагалось, что это будет сердечный приступ! Смерть от естественных причин! – вскипела Прити, но говорить она старалась негромко, и Гита вспомнила, что где-то в доме есть дети. – Что в этом естественного, Гита?!

Салони заперла дверь на щеколду.

Гита схватилась за мочку уха и снова попыталась объяснить:

– Он… Я…

– Постойте, а он точно мертв? – озадачилась Салони. – Может, он… в отключке?

– Нет уж, пусть лучше будет мертв, – отрезала Прия. – За все, что он натворил.

– Может, просто проверим, а?

Все кивнули. Никто не сдвинулся с места.

Прити уставилась на Гиту и ткнула пальцем в сторону Даршана:

– Ну? Проверь, блин!

Гиту привела в ужас не столько необходимость прикоснуться к трупу, сколько тот факт, что это труп Даршана.

– Почему я? – выдавила она.

Прия неодобрительно поцокала языком:

– Это меньшее, что ты можешь сейчас сделать, Гитабен. После того, что ты уже сделала. С таким размахом.

Салони вскинула ладони, призывая всех к спокойствию:

– Я проверю.

Чтобы не запачкать сари в крови, она обошла кровать, взгромоздилась на нее и на четвереньках перебралась на другую сторону, а затем наклонилась, чтобы пощупать пульс Даршана. Закрыла глаза и долго-долго молчала. Все тоже молчали, тяжело дыша. Возникло ощущение, что в комнате повысился градус жары. Гите казалось, что она вот-вот захлебнется в море адреналина. Голова гудела, будто туда ворвался целый комариный рой. Как она вообще допустила, чтобы все произошло именно так? «Кабадди, кабадди, кабадди», – чуть слышно забормотала она себе под нос, обхватив себя за плечи и массируя руки ладонями.

Салони слезла с кровати.

– Ну? – не выдержала Прия.

– Совершенно мертвый.

– Мы в заднице, – констатировала Прити.

– Да просто в безразмерной жопе, типа, – кивнула Прия.

– У меня не было выхода! Он хотел… хотел меня… – Гита, хватая ртом воздух, указала на собственное тело, на шею, на труп Даршана, но слова застряли у нее в горле, голова закружилась, накатила тошнота.

– У нас другой был уговор! – прошипела Прити, стараясь не сорваться на крик. – Такого уговора не было!

– Да. Ты, типа, перестаралась, Гитабен. – Прия подошла к сестре и обняла ее за плечи.

– Дайте Гите возможность объяснить нам, что случилось. – Салони встала между ней и близнецами. – Вдох-выдох, Гита. Боло[110].

Даршан истекал кровью у их ног, а Гита сбивчиво поведала о том, как он ее душил.

– Я схватила статуэтку, – она указала на Кришну и Радху, – ударила его, но он снова бросился на меня. Тогда я ударила его еще раз. А потом он споткнулся и упал. Извините. – Она и сама не заметила, когда начала плакать. Унизительно было рассказывать другим женщинам о домогательствах Даршана – как будто она тем самым убеждала их в собственной привлекательности и вообще думала только о себе. И еще страшно было нарваться на насмешки из-за того, что она, при ее-то внешности, могла стать объектом вожделения. Как будто ее не только чуть не изнасиловали, но и заставляют этим хвастаться. Гита задыхалась от стыда и не могла смотреть в глаза тем, кто ее слушал.

Салони положила руку ей на плечо, и Гита вдруг обняла ее, хотя ничего подобного ей не предлагалось.

– Пожалуйста… вы должны мне поверить, я…

Прити качнула головой:

– Ну разумеется, я тебе верю. Даршан – редкостная свинья. То есть был свиньей. – Она подошла к трупу мужа и пнула его в бок голой ступней; на большом пальце ее ноги в электрическом свете сверкнуло кольцо. – Шизик сраный. Гхельчодьо[111]. Даже нормально умереть для меня не смог. Хоть бы на день удержал хер в штанах, чтобы дать яду сделать свою работу, – так нет же! Ты, долбаный извращенец! Чутья! Будь ты проклят! Пусть черви в аду сожрут твой гномий писюн… О-о! Фу, какая гадость!

– Что такое?

– Он обоссался!

Гита закрыла глаза. От Салони пахло по́том и тальком, но нельзя сказать, что это было неприятно, скорее наоборот – запах человеческой кожи, мыла и жизни успокаивал. Но тут ноздрей Гиты достигла вонь мочи, на которую жаловалась Прити, и она всхлипнула.

Салони все поняла правильно. Она погладила Гиту по голове:

– Даршан съел все, что было в миске. Он умер бы в любом случае.

Гита молчала.

– Ты не сделала ничего дурного. Вдох-выдох, не забывай.

– Кабадди, кабадди, кабадди…

– Все это очень некстати, – буркнула Прити.

– Типа, вообще не в масть, – поддержала сестру Прия.

– Что мы скажем людям? – поинтересовалась Салони.

Прия хрустнула пальцами.

– Можем сказать, что произошло что-то загадочное. Дескать, сами не знаем, нашли Даршана уже в таком виде. Люди подумают, что его ушатала ведьма. Надо наступить в кровь и пройти назад, – она неуклюже изобразила «лунную походку», – чтобы все подумали, будто это следы чурел.

Все обалдело уставились на Прию, даже ее близняшка.

– Это, – Прити описала рукой широкую дугу перед собой, – реальный мир. Вернешься к нам?

– К тому же все считают Гиту чурел. – Салони снова обхватила ее за плечи. – Прости, дост[112], но это чистая правда.

Прити вздохнула:

– А как вам такая версия? Он напился, посреди ночи пошел в туалет, поскользнулся, упал, ударился башкой и умер.

Прия и Салони одновременно помотали головой, но по разным причинам.

– Зубин после ужина пошел выпить с приятелями, а Даршан отказался. Зубин поймет, что здесь что-то не так, – сказала Прия.

– А как твоя версия объяснит наличие еще двух ран от статуэтки? – спросила Салони. – И вскрытие покажет, что он не был пьян.

Гита вытерла мокрые от слез щеки. Она сочла необходимым внести свой вклад:

– Мы можем сказать всем правду, только на моем месте в этой истории будешь ты, Прити. Ты скажешь, что сама убила мужа.

– Я не могу сказать, что убила его! – возмущенно воскликнула Прити. – Все было затеяно ради того, чтобы меня отмазать! Что я скажу в свою защиту, а, Гита? «Мой муж хотел исполнить супружеский долг, и за это я его убила»? Все знают, что… изнасилование жены не считается таковым, если она старше восемнадцати. – На слове «изнасилование» – балаткара – Прити понизила голос, как делали все, когда произносили его. – Ты ему не жена, Гита, у тебя была более убедительная причина, чтобы его… ну, ты понимаешь.

Сама мысль о том, что ей придется рассказывать свою историю разным незнакомым людям, каждый раз убеждая их поверить ей, поверить, что мужчина хотел этого от нее, вызывала у Гиты жгучий стыд. Тошнота сделалась сильнее.

Прия облизнула пересохшие губы:

– Я могу взять вину на себя.

– Ты?! – повернулась к ней Прити.

– Сама подумай. Мы живем в одном доме. Даршан хотел напасть на меня много лет назад, так что люди легко поверят, что он сделал это снова, верно?

Салони кивнула:

– Звучит правдоподобно…

– Нет! – заявила Прити. – Только не ты, Прия. Гита должна была нам помочь. Я не хочу, чтобы ты через это прошла.

– Позволь мне это сделать – ради тебя, ради нас. – Прия так крепко сжала в своих ладонях обе руки сестры, что Гита видела, как у нее побелели костяшки пальцев. – Он должен был отомстить мне, а не тебе. Это я над ним посмеялась. Я должна была пойти в тот день в магазин. Он думал, это я, и ошибся. Вместо моей жизни он разрушил твою. Позволь мне взять вину на себя!

– Ты ни в чем не виновата. Я никогда тебя не осуждала. Только его.

– Послушай меня, это лучший выход. Я скажу, что после ужина Зубин и вы все ушли. Я заглянула в эту спальню за ароматическими палочками или еще за чем-нибудь, и Даршан напал на меня. Пытался изнасиловать, но я ударила его… – Прия вопросительно посмотрела на Гиту, и та указала на отполированных до блеска Радху и Кришну:

– Статуэткой.

– Ага. Статуэткой. Дважды. Потом он упал, и я убежала в свою комнату.

– А как же отпечатки пальцев? – спросила Салони. – Гита держала ее в руках.

– Отпечатки пальцев? – фыркнула Прити. – Только не говори мне, что ты опять насмотрелась «Си-Ай-Ди». Мы будем иметь дело с полицейским участком Кохры. У них там не то что лаборатории нет, они последние шесть лет каждый год пишут петиции, чтобы им дали хотя бы один компьютер на всех.

– Я не устаю повторять Архану: никогда ничего не делай на девяносто девять процентов, доводи дело до конца на все сто.

Прити закатила глаза:

– Ладно, ладно. Мы с Прией хорошенько облапаем статуэтку на всякий случай.

– Только кровь не сотрите.

– Да-да, господин инспектор, кровь мы не тронем. Честное слово, еще парочка серий «Си-Ай-Ди», и ты возомнишь себя Раджани Пандит[113].

Близнецы принялись водить пальцами по статуэтке, словно делали фигурам массаж.

– Достаточно? – спросила Прия, обернувшись к Салони, которая придирчиво поджала губы.

– Нет, еще немного.

– Бонобо… – вырвалось у Гиты. Она не сразу поняла, что произнесла свою мысль вслух, но на нее все уставились с удивлением.

– Что она сказала?

Близнецы переглянулись, не выпуская из рук статуэтку.

– Что такое «бобобо»?

– По-моему, это шарики из тапиоки.

– Это африканские шимпанзе, – сказала Салони. – У Гиты на них пунктик по определенным причинам.

Прия помотала головой:

– Нет, я уверена, что это шарики из тапиоки.

Салони вскинула бровь:

– Что за «шарики из тапиоки»?

– Ну, типа, для бабл-ти[114].

– Где это ты ухитрилась попробовать бабл-ти?

Прия шмыгнула носом:

– Мэри мауси ка чота сала ки сахэли сводил меня в кафе, когда я приезжала к родным в Ахмадабад.

Салони буравила ее все тем же подозрительным взглядом.

– Одноклассник младшего зятя твоей тетушки по материнской линии? – переспросила она.

– Да, – потупила взор Прия. – Мы очень подружились.

Прити опустила статуэтку на полку, будто молот на наковальню:

– Да какая, блин, разница? Давайте уже покончим со всем этим.

Салони кивнула:

– Леди, нам всем нужно алиби. Мы с Гитой должны засветиться на публике, и еще нужно проследить, чтобы Зубин вернулся домой попозже.

Гита нервно пощелкала суставами пальцев.

– Мы можем купить у Карема тхарру для Зубина с его приятелями и отнести им. – сказала она. – Таким образом нас увидит много народа, а Зубин сильнее напьется и дольше задержится.

Салони потерла подбородок:

– Окей, звучит неплохо. Пожалуй, даже хорошо. А как нам быть с Прити? Прия зашла в спальню за ароматическими палочками, с этим понятно, но почему Прити не нашла труп мужа, когда отправилась спать?

– Потому что я всю ночь просидела с детьми! – сказала Прити. – Пиху приснился кошмар, и я осталась с ней до утра. Такое у нас иногда бывает. Поэтому Даршан и решил воспользоваться моментом – я сказала ему, что буду спать у детей.

Гита подняла руку, как в школе:

– Но почему Прия не разбудила Прити, после того как Даршан на нее напал?

– Без понятия, – пожала плечами Прия. – Честь, стыд, неловкость… По-моему, что-нибудь из этой фигни, которую мужчины вечно нам втюхивают, вполне сгодится в качестве причины. О! И еще, конечно же, я переживала за сестру – не хотела ранить ее чувства!

Прити кивнула:

– Ты не поняла, что он мертв, не видела кровь – просто убежала в панике и заперлась в своей комнате.

– Окей, я думаю, это должно сработать, – сказала Салони. – Но тебе еще нужно скормить эту байку Зубину, понимаешь, Прия? Когда Зубин вернется домой, он будет пьян, и ты ему немедленно все расскажешь. Тебе нужно быть…

– В истерике, – подсказала Гита.

– Да просто в дичайшей истерике, типа, – невозмутимо кивнула Салони, и Гита с трудом сдержала смешок.

Когда Прия смущенно и с некоторой подозрительностью перевела взгляд с одной на другую, Гита закашлялась и принялась с удвоенной энергией разминать пальцы.

– Окей, ваши показания мы согласовали, – подытожила она. – Мы с Салони обеспечим себе алиби, отпечатки стерты, значит, можно…

– Постой. – Салони закусила губу. – Может, история будет более достоверной, если мы подкрепим ее доказательствами, так сказать, на лице Прии?

Прия нахмурилась:

– Это что, какой-то ребус?

– Слушай сюда. Мы ворвались в эту комнату и сразу набросились на Гиту, потому что она слишком хорошо выглядела.

Близнецы скептически переглянулись.

– Ну, я бы так не сказала, – покачала головой Прити. – Даже не знаю, с чего начать, вот прическа…

– Да что прическа! – перебила Прия. – Посмотри на ее кожу – здесь шелушится, там блестит…

Гита потрогала свой нос:

– Так, хватит, я…

– И помада ей не помешала бы.

– А это, по-вашему, сари или кухонное полотенце?

– Я сказала: хватит! – не выдержала Гита.

– Да-да, – вмешалась Салони, – вы всё правильно говорите, и я бы еще добавила, если честно. Но суть в том, что она всегда так выглядит. То есть когда мы вошли, она выглядела не ужаснее обычного.

– Ого, – вырвалось у Гиты. – Однако…

Салони похлопала ее по плечу:

– Когда все закончится, мы приведем тебя в порядок. Давайте ликвидировать последствия катастроф по списку.

Прежде чем Гита успела отреагировать, заговорила Прити. Она обращалась к Салони, но поглядывала на сестру:

– Значит… ей нужны синяки?

Салони кивнула:

– Я думаю, это сделает ее рассказ… неопровержимым.

Прия вскинула указательный палец:

– Эй, минуточку…

Прити задумчиво покосилась на близняшку:

– И что же, мы ее просто побьем?

– Окей, – попятилась Прия, – давайте-ка все немного успокоимся…

– Никакого месилова, – продолжила Салони. – Разбитой губы и фингала под глазом будет достаточно.

– Ми-ну-точ-ку!

Гита кивнула:

– Да, как у Фарах, после того как ее отделал Самир.

Настал черед Салони хрустеть пальцами:

– Точно! Да, именно такая картинка нам и нужна.

– Картинка?! – выпалила Прия. – Так, ну-ка все отошли от меня быстро!

Салони взглянула на часы, стоявшие в углу спальни:

– Время позднее. Надо по-быстрому ее отметелить и расходиться уже.

– Никто никого не будет метелить!

– Послушай, Прия, – Салони уперла кулаки в бока, – с разукрашенным фейсом тебе не придется никому ничего доказывать. Люди не станут задавать много вопросов. Ты что, считаешь себя настолько хорошей актрисой, что тебе не нужен «грим», а? Тоже мне, Амитабх Баччан[115]!

– Я… э-э…

– Вот именно. Парочка тхаппад[116] сейчас избавят тебя от лишних слез в будущем.

Салони была не менее убедительной, чем в школьные времена, когда она уговаривала одноклассниц покупать у нее безделушки, уродские заколки или встречаться с неказистыми парнями. Это вызывало у Гиты восторг и ужас. Она вспомнила, каково это – иметь в своей команде такую защитницу, которая будет драться за тебя, как за себя. Те времена давно прошли, она привыкла нести бремя одиночества и рассчитывать только на свои силы, но сейчас мгновенно почувствовала облегчение. Ей даже почудилось, что у нее расправились плечи, что она стала выше ростом и теперь видит мир с высоты.

Прия вздохнула, и вздох этот означал полную капитуляцию.

– Ладно, приступайте.

Миссию решили доверить Прити – все-таки у кровных сестер обиды забываются быстрее, и вероятность того, что Прия затаит злобу, была меньше. Прити начала снимать кольца с пальцев на руках.

– Ты что делаешь? – удивилась Салони.

– Отпечатки от колец могут остаться…

– А, да, верно.

Прия стояла, закрыв глаза, и старалась расслабиться. Руки она опустила и прижала к бокам. Прити, отступив слегка, нанесла первый удар. Это оказался легкий шлепок – так мать может наказать ребенка за шалость. Голова Прии даже не дернулась.

– Это было… не сильно, Прити.

– Может, кулаком, а не ладонью? – подсказала Салони.

– Бэй яар, я что, по-вашему, дочка Фарах, чтобы дубасить всех направо и налево? Прия – моя сестра, между прочим!

– Кстати, а как зовут ту муккабаз?

– Мириам, вроде.

– Нет, яар, Имани.

– Ирем, – сказала Гита.

– О-о, – дружно закивали женщины, – точно.

– Может, сосредоточимся на деле? – спросила Гита.

– Попробуй разозлиться, – посоветовала Салони, обращаясь к Прити.

– Как?

Салони расправила плечи и торжественно заговорила, как на деревенском совете:

– А как можно не разозлиться, если ты знаешь, что твоя сестра – красотка, а ты – уродина? Что ты много лет спала с мужчиной, который хотел изуродовать ее, а изуродовал тебя?

Близнецы охнули. Гита добавила:

– Или что вы двое выглядите, как портрет одного и того же человека до пластической операции и после?

– Так, теперь мне хочется ударить вас обеих, – прошипела Прити.

В разговор со вздохом вступила Прия:

– Прити, помнишь, когда мы были детьми, тебе ужасно нравились мамины золотые джхумка[117]?

Прити нахмурилась:

– Конечно. А при чем тут это?

– Она подарила их мне, а не тебе, поскольку думала, что у тебя был чаккар с тем парнем, сикхом, и ужасно расстроилась.

– Почему она так думала?

Прия виновато улыбнулась:

– Наверное, потому, что это у меня был чаккар с сикхом, и когда нас кто-то увидел вместе и пожаловался ей, я сказала, что это была не я, а ты.

– Что?!

– Прости! Но ты же всегда была ее любимицей! А меня бы она ни за что не простила!

Прити врезала сестре в глаз с завидной точностью, да так, что та пошатнулась.

– Я обожала те сережки, Прия! Всегда мечтала, что надену их на свадьбу!

– Но ты все равно не смогла бы их надеть из-за кислоты… Ай!

Прити без колебаний влепила ей еще одну затрещину. Одна близняшка съежилась, прикрываясь руками, вторая грозно на нее надвигалась. Обе ловко обошли труп Даршана на полу и вообще действовали очень методично: Прити зажала руки Прии в одном кулаке, а вторым осыпала ее ударами, от которых та уворачивалась с бо́льшим или меньшим успехом.

– Я верну тебе сережки, Прити!

– Да на кой они мне сейчас сдались?!

– Так, – сказала Салони, снова посмотрев на часы. – Еще разок, и хватит, Прити. У нее уже кровь течет.

– Не знаю, на кой! Можешь Пиху отдать! Ай!

Прия вырвалась, нагнула голову, защищая лицо руками, но Прити проявила изобретательность: оттянула кожу на внутренней стороне руки сестры, под коротким рукавом рядом с подмышкой, и крутанула. Прия взвыла.

– Тс-с! – возмутилась Салони. – Дети спят!

– Бахут хо гая[118], – сказала Гита, думая, что зря она в детстве сокрушалась из-за отсутствия братьев и сестер. – Последний удар, и всё.

Но близнецы, похоже, не собирались заканчивать драку. Пока они суетились, взвизгивая, а свободные концы их сари взлетали, как боевые знамена, Салони повернулась к Гите, округлив глаза:

– Прикинь, Прия реально соврала, заполучила сережки, смешала имя Прити с грязью и все такое!

– Н-на тебе! Вот теперь мне все понятно! – бушевала Прити. – Мама не разговаривала со мной несколько месяцев, а я думала, это из-за плохих оценок на экзаменах! И еще гадала, чего это она все твердит мне, что на девицах легкого поведения никто не женится! Боже! Какая ж ты мерзкая ранди[119]! Н-на!

– Ну всё, Прити, вот теперь точно последний! – сделала новую попытку Гита.

Прити проигнорировала ее и в этот раз, так что Салони с Гитой пришлось их разнять. Гита оттащила в сторону Прию с окровавленным лицом, а Салони попыталась успокоить Прити:

– Знаю, знаю, тебе тот сикх вообще не нравился. И если это тебя утешит, все были в курсе, что это не ты, а Прия всегда отличалась легким поведением.

Прити все еще кипела от злости:

– Мне нравились те сережки! И маму я обожала!

Прия плакала, а Гита пыталась отвести ее ладони от лица, чтобы оценить ущерб, и шепотом советовала сохранить немного слез до возвращения мужа, чтобы спектакль был убедительным. Все четверо собрались у изножия кровати. Взгляд Гиты случайно упал на статуэтку Кришны и Радхи на полке за спиной Салони; она закрыла глаза, и в памяти возникли издевательская усмешка на лице Даршана, его руки, лапавшие ее с такой уверенностью, будто он не просто напал на нее, а решил оказать услугу, и слова: «Я знаю, у вдов тоже есть потребности». Это было как озарение, даже мурашки побежали по позвоночнику. Ярость и адреналин вскипели и тотчас схлынули, оставив пустоту и усталость. Теперь Гита знала, что все было напрасно. И что она оказалась в еще более кошмарной ситуации, чем прежде.

– Запомните: мы с Гитой ушли сразу после Зубина, – раздавала тем временем инструкции Салони. – Прити, иди к детям. Прия, а ты – в свою комнату и жди Зубина. Все всё поняли?

Близнецы кивнули, и Салони взглянула на Гиту:

– Когда дело с полицией будет улажено, мы найдем Рамеша.

Гита тяжело вздохнула:

– Нет, не найдем.

– Не поняла…

– Мы не найдем его, потому что понятия не имеем, где искать. – Гита посмотрела на Прити, которую вдруг очень заинтересовал пол собственной спальни. – Правда же, Прити?

Та неопределенно качнула головой, не отрывая взгляда от пола.

– Я все еще не понимаю, – нахмурилась Салони.

– Он назвал меня вдовой, – кивнула Гита на труп. – Когда Даршан напал на меня, он думал, что я вдова. Это означает, что он не видел Рамеша в Кохре.

На лице Прити отразилось чувство вины.

– Мне нужна была твоя помощь, – тихо проговорила она. – Когда Салони обмолвилась, что… В общем, я решила, что это мой шанс.

– Ты же никому не расскажешь, Гита? – выдавила Прия. – Про Даршана…

– Как я могу кому-то рассказать? Это я убила его. Мы все в одной лодке.

19

– Я не знала, – сказала Салони, когда они шли от дома близнецов к лавке Карема.

Как раз в этот момент в деревне опять отрубилось электричество, и в окнах домов по обеим сторонам дороги погас свет. Но луна сияла ярко, и Гита видела, как Салони в знак подтверждения своих слов ущипнула кожу на шее:

– Клянусь, не знала.

– Я тебе верю.

– Гита, серьезно, честное слово, я не…

– Говорю же: верю.

– Слушай, а может, так даже лучше? Ну, что мы не сможем найти Рамеша…

– Почему лучше?

– Потому что до сих пор мы думали, как защищаться, а нам надо заняться стратегией нападения. Если мы позволим Фарах и дальше верить в то, что ты угрохала Рамеша, она, по крайней мере, будет считать, что имеет дело с настоящей убийцей. Если ты хорошенько запугаешь ее – со всей убедительностью, ясно? – она от тебя отвяжется.

– Я не умею запугивать людей, Салони. И она, кстати, тоже убийца. – Гита вяло пожала плечами, как человек, который смирился с неизбежностью. Если в доме близнецов события развивались стремительно, то сейчас время текло неспешно и тягуче, как патока. Гите казалось, что она смотрит кино на замедленной в два раза скорости. – Что сделано, то сделано. Зачем затевать суету вокруг Рамеша и доказывать, что я его не убивала, если на мне висят еще девяносто девять грехов?

– Чего? Ты что там балабонишь?

Но Гита не балабонила. Гиту охватило странное спокойствие.

– Получается, что я убила не одного человека, а уже двоих, – размеренно проговорила она. – Если меня посадят в тюрьму, это будет заслуженная кара.

Салони остановилась посреди дороги:

– А теперь слушай меня. Даршан сам себя убил. Нет, не отворачивайся, слушай внимательно! Я серьезно. Возможно, тебе не грозила смерть, но изнасилование точно грозило, так? Даршан первый начал. А Ганди-джи[120] кое в чем ошибался. Если кто-то посягает на твое тело, ты имеешь право защищаться. Сатьяграха со всем этим его ненасильственным сопротивлением хороша для борьбы за независимость и соляных маршей[121], но не в тот момент, когда кто-то пытается тебя изнасиловать. Ты не обязана возлюбить поднявшего на тебя руку агрессивного мудака и не позволяй никому убедить себя в обратном!

– Почему мы никогда не бываем на месте этих агрессивных мудаков? Почему должны только терпеть?

– Потому что, – сказала Салони, – женщины созданы для того, чтобы подчиняться правилам, установленным мужчинами.

– Но мы ведь тоже можем решать за себя. И постоять за себя тоже можем.

– Вот ты и постояла за себя, когда на тебя напал Даршан. И постоишь за себя перед Фарах, поняла? Ты скажешь ей, что если она будет плохо себя вести, отправится вслед за Рамешем и Самиром, и кто тогда будет кормить ее невоспитанных детей?

– Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

– Скоро закончится. С психами надо вести себя как псих. Некоторые люди не понимают слов, только удары.

Они уже приблизились к магазину Карема.

– Готова? – спросила Салони.

* * *

– Гита! – заулыбался Карем, но тут же посерьезнел при виде Салони, которая уставилась на него с большим интересом. – Салонибен… – Он закашлялся. – Как поживаете?

– Чудесно, чудесно. Нам нужна какая-нибудь дези-дару. Хорошего качества.

Карем вскинул бровь:

– Решили устроить китти-парти?

– Нет! – рассмеялась Салони. – Мы для мужчин покупаем.

Карем кивнул и выставил на прилавок две стеклянные бутылки, которые Гита уже видела, когда приходила к нему за тхаррой для Самира. Салони попросила записать покупку на счет ее мужа, и Карем беспрекословно сделал пометку у себя в тетради.

– Кстати, я все еще мечтаю о вине, Карембхай.

Он усмехнулся:

– Ох, мадам, где же я тут буду хранить вино? Не каждый может себе позволить обзавестись холодильником. – Он подмигнул Гите, которая тотчас отвела взгляд.

Ни то, ни другое не ускользнуло от Салони – Гита это знала точно, как собственное имя.

– Как поживаете, Гитабен?

– Нормально. – Ей показалось, что это прозвучало слишком сухо, и потому подозрительно, поэтому она решила исправиться и добавила: – Благодарю вас. – Но от этого стало еще хуже.

Улыбка Салони была тепла и широка, как сама Индия. Она положила обе бутылки в джутовую сумку, где они предательски зазвякали друг о друга, и, попрощавшись с Каремом, потянула Гиту за собой на улицу.

– Мать моя женщина, – сказала Салони, когда они зашагали по деревне, – тебе нравится Карем.

– Что?! Нет! Я… Что за ерунда? Нет, не нравится!

– Нравится-нравится. – Салони подтолкнула Гиту плечом. – Еще как! Ты покраснела!

Гита толкнула ее сильнее:

– Я не могу покраснеть, у меня кожа темная! Ты чушь городишь.

– Ладно, не покраснела, но могла бы, потому что он тебе нравится-нравится.

– Даже если так… – начала Гита, и когда Салони триумфально захлопала в ладоши, повысила голос: – Даже если бы он мне нравился, а я не говорю, что это так, но даже если на секундочку допустить, что ты права, какой от этого толк? Между нами ничего не может быть.

– Почему это?.. Так, минутку, я забыла ключи… – Салони сунула сумку с бутылками Гите в руки и поспешила обратно в магазин Карема. Вернулась она, поправляя узел на сари, и сразу продолжила с того места, на котором остановилась: – Почему нет? Между вами может быть что-нибудь прекрасное. Видит Рама, ты заслуживаешь немного счастья.

– Как ты себе это представляешь? Он вдовец-мусульманин с четырьмя детьми.

– А ты вдова-индуистка без детей. Права на экранизацию у нас с руками оторвут.

– В деревне такой союз невозможен, Салони. Это в больших городах люди разных религий могут заключать браки.

– А кто говорит, что тебе замуж за него надо выйти? Можно и просто развлечься. Чаккар.

– Развлечься? Да тут все друг за другом следят в три бинокля! Пернешь на одном краю деревни, а на другом уже по запаху вычислят, что ты на обед ела!

– Фу, – поморщилась Салони, – какая неизящная метафора, Гита. Сворачиваем направо. Они обычно у водокачки тусят.

Деревенская водокачка служила для мужчин тем же, чем был колодец для женщин. Время от времени местные собирались здесь, распивали бутылку-другую и подначивали друг друга, потешаясь, что приятели совсем пить не умеют. Иногда они забирались на водокачку по ступенькам – поймать свежий ветерок и насладиться видом. Но и то, и другое в здешних краях было в дефиците. В этой части деревни росло мало деревьев, так что голоса разносились далеко – Гита и Салони шли, ориентируясь на хрипловатый мужской смех.

Мужчины сидели на большом покрывале, расстеленном на земле и заставленном бутылками разной степени наполненности, между которыми была разложена закуска. Кто-то неподалеку жарил над самопальным костром пападамы. Когда он, пошатываясь, встал на ноги и повернулся, Гита узнала Саурабха, мужа Салони, который был изрядно пьян. Один хрустящий пападам он протянул Зубину, и тот, положив на лепешку нарезанный кубиками лук и побрызгав все это соком лайма, принялся с аппетитом жевать. Крошки сыпались ему на рубашку.

– О-о-о! – раскинул руки Саурабх при виде жены. – Мать Архана, приветствую тебя! – Он сложил ладони напротив своего лба и почтительно поклонился – так низко, что потерял равновесие и чуть не нырнул головой в землю.

Салони засмеялась:

– Отец Архана, попей водички!

– Пф-ф! – всплеснул руками Саурабх. – Водички?! Как там ваш званый ужин? – поинтересовался он, но его тут же отвлекло громкое шуршание – кто-то открывал очередной пакет «Халдирамс»[122].

– Скукотища, яар. – Салони зевнула и непринужденно продолжила: – Мы как раз за тобой, Зубин. Кому-то из твоих детишек приснился кошмар, и все такое.

Незнакомый Гите мужчина, развалившийся на покрывале, неуклюже приподнялся на локте:

– Ты пригласил чурел в свой дом, Зубин? Смотри, она из тебя все силы вытянет, завтра проснешься дряхлым стариком, – и презрительно захихикал.

Гита вспыхнула, но к смеху обидчика никто больше не присоединился. Салони нахмурилась:

– По дороге мы заглянули к Карембхаю и принесли вам подарочек.

– Это еще зачем? – подступил к жене Саурабх, пока остальные радостно освобождали Гиту от сумки с двумя бутылками. – Я пьянею, просто глядя в твои глаза!

– Льстец! – Салони ласково хлопнула его по щеке.

Саурабх перевел взгляд на Гиту:

– Аррэ! Вы что, помирились? Шабаш! Знаешь, Гитабен, моя жена все время вспоминает детство, только и рассказывает, что о ваших общих проделках!

– Правда?

– Ничего я такого не рассказываю, дурень ты пьяный. – Салони повернулась к Гите: – Не вспоминаю.

– Вспоминаешь, еще как! – засмеялся Саурабх. – Стоит тебе выпить пару бокалов, начинаешь жаловаться, как ты по ней скучаешь, и твердишь, что Рамеш был конченым кретином.

– Еще я твержу, что хочу быть твоей женой ближайшие тысячу жизней. Видишь, как ловко я умею врать, гадхеда[123]? Ну все, довольно. Чал[124], Гита.

Некоторое время они шагали молча. Гита видела, что Салони испытывает неловкость, и не стала заводить разговор об откровении Саурабха, который теперь занимал ее мысли больше, чем Даршан. Вместо этого она спросила:

– Почему ты такая… спокойная? Неужели тебя совсем не взволновало то, что сегодня произошло?

Салони пожала плечами.

– Честно говоря, не знаю, – ответила она. – Мне известно чувство вины, и могу сказать, что ничего подобного я сейчас не испытываю. – Она поколебалась, но продолжила: – Мне было плохо после того, как… Руни покончила с собой. Я думала так же, как ты, что это моя вина. Что я ее убила. Все слышали, сколько всего я наговорила ей накануне. Но я хотела ее встряхнуть, открыть ей глаза на то, что ее сын – конченый утырок, чтобы она перестала быть такой идиоткой. А потом я вернулась к ней одна и сказала, что одолжу ей денег, чтобы она расплатилась с дилерами. Пообещала, что, когда они от нее отстанут, мы придумаем, что делать дальше. Что мы снимем ее парня с иглы. Запрем его в доме, если понадобится. Повторила ей десять раз, что все уладится. То есть она знала, что проблема с деньгами может решиться, и если все равно убила себя, то от стыда. Потому что это я ее застыдила.

Из вежливости надо было бы возразить, сказать, что тут нет вины Салони, но честность заставила Гиту промолчать.

– Где ее сын сейчас?

Салони вздохнула:

– Понятия не имею. Слинял куда-то. Даже не появился на похоронах, чтобы поджечь погребальный костер матери, эгоистичный чутья. Лучше быть бесплодной, чем родить такого сына. – Она покосилась на Гиту: – Прости.

Гита не стала ее разубеждать.

– Тогда кто оплатил похороны Руни? Ты?

Салони кивнула:

– Этим я, конечно, ничего не исправила, но мне показалось, что надо поступить именно так. – Она робко улыбнулась. – Как там твоя мама всегда говорила? Съела кошка девятьсот мышек и отправилась в хадж?

Гита не сказала, что недавно эта пословица вспомнилась и ей самой.

– Да.

– Я скучаю по твоей маме.

– Я тоже. – Боль утраты вдруг стала чуть легче от того, что ее разделила с ней Салони. Оказалось, что Гита не одна, кто помнит о матери, и от этого мать стала чуть более живой в ее воспоминаниях. – Она очень тебя любила, Салони. И была бы рада увидеть, что вы с Саурабхом так счастливы.

– Да уж, Саурабх сейчас определенно счастлив, – хмыкнула Салони. – Посмотрим, как он будет чувствовать себя, когда проснется завтра утром. – Она откашлялась. – Но ты права. Мы с ним действительно счастливы. В целом. Спасибо Всевышнему, он у меня бесхарактерный.

– А как же иначе? В отношениях есть место только для одного самодура с характером.

– Заткнись. И еще он продвинутый. Современный. Например, ему нравится, когда я с ним выпиваю. Кто из мужчин позволяет женам такое? И у него хватает ума не всегда принимать сторону матери в наших с ней перепалках. Ему даже удалось уговорить эту горгулью не брать приданое за меня у моих родителей. Представляешь? Его семья ведь тоже бедствовала. Но мы с ним из одной касты, и это оказалось важнее денег. Ну, это и еще то, что у меня светлая кожа. А, ну да, и глаза. Я тебе не рассказывала? Когда у нас родились дети, свекровь постилась по две недели, моля богов о том, чтобы у них глаза позеленели. Стерва…

Гита не стала уточнять, что Салони не могла рассказать ей об этом, потому что они не общались последние шестнадцать лет. Она просто кивнула.

– У старших поколений пунктик на санскарах[125]. Рамешу тоже пришлось убеждать свою семью не брать за меня приданое, и он выиграл эту битву. И за это я всегда была ему благодарна, несмотря на то, в какую тварь он превратился. У моих родителей не было сына, который мог бы позаботиться о них в старости, так что им нельзя было обойтись без сбережений. – Гита помолчала. – Хотя по правде не было у них никаких сбережений. Мне до сих пор не верится, что отец мог оставить столько долгов. Я знаю, он этого не хотел, но не перестаю удивляться, потому что мне казалось, что я знаю его лучше.

– Так… – Салони опять закашлялась. – Послушай, Гита, я…

– Эй, откуда он тут взялся?!

– О, я забыла тебе сказать…

– В чем дело? – уставилась Гита на Карема, который играл с Бандитом у крыльца ее дома – бросал палку, и пес приносил ее обратно.

Когда женщины подошли, Бандит обнюхал лодыжки Салони и со знанием дела оседлал ее ногу. Салони, лягнув его, спряталась за спину Гиты, но насильник последовал за ней.

– Салонибен попросила меня доставить тебе выпивку на дом. – Карем достал из сумки бутылку.

Салони хихикнула, все еще отбиваясь от Бандита:

– О, да, это мой подарок, Гита. А то надоело – как ни приду к тебе, выпить нечего, кроме воды. Эй, не могла бы ты сказать своему псу, что я замужняя женщина?!

– Когда ты успела?.. – начала Гита и вспомнила, что Салони возвращалась в лавку Карема якобы за ключами, забытыми там. – Ладно, проехали. Зайдешь? Бандит, отстань от нее!

Салони и Карем ответили на вопрос хором: она сказала «Нет», а он – «Да». Карем тотчас смутился и пробормотал:

– О, черт, прости, я думал…

Широкая улыбка Салони показалась Гите оскорбительной:

– Карембхай, я обещала Гите составить компанию, но мне срочно нужно домой. Может, останетесь и поболтаете с ней?

– Конечно.

Когда Карем наклонился погладить Бандита, Гита ущипнула Салони за локоть и прошипела:

– Что ты творишь?

– А ты? Тебе нужно алиби! Пусть он останется!

– Мы уже обеспечили себе алиби!

Салони поиграла бровями – опять же, как сочла Гита, крайне оскорбительно:

– А все равно пусть останется. – И была такова.

Гита отперла дверь своего дома, но входить не спешила.

– Ты не обязан оставаться. Салони… она вечно плетет интриги. Я знаю, что тебе нужно возвращаться к детям.

– Они и без меня справятся. Я хочу с тобой поговорить. Можно? – Гита кивнула. – Бандита тоже позови. Он, наверное, проголодался.

В доме Карем осмотрелся с тем же интересом, с каким Гита недавно изучала его жилище. Пока она ставила кипятиться воду в кухонном закутке, он разглядывал ее рабочий стол.

– Почему ты не пьешь алкоголь? – спросила Гита. – Из-за религии?

Он включил радиоприемник.

– Да я пробовал, просто меня это не увлекло. Я больше по табаку. Но дочка взяла с меня обещание, что я брошу, так что теперь позволяю себе всего одну биди по вечерам.

– Салони хочет, чтобы я с ней выпила.

– Не знал, что вы с Салонибен дружите.

– Когда-то дружили. Может, опять подружимся. Для меня самой это новость.

– Новости не всегда бывают плохими.

– Карем, я чувствую, что должна сказать тебе: тем вечером, у тебя, когда мы… ну…

– Да?

– Это было чудесно. – Она стрельнула в него глазами – хотела тем самым продемонстрировать самоиронию, показать, что сама над собой подшучивает, но получилось глупо и некрасиво. – Ну, пока я все не испортила.

– Ты ничего не портила.

На лице Гиты отразилось удивление, и Карем рассмеялся:

– Мы оба виноваты. Совместное, так сказать, фиаско. И кстати, то, что было до, мне тоже понравилось. Ты женщина прямолинейная, и я это уважаю.

Гита досадливо нахмурилась, но он был слишком занят собственными мыслями и тем, что собирался дальше сказать, поэтому продолжил:

– Я тоже буду прямолинейным. Я говорил, что мы друзья, Гита, и это чистая правда, но еще мы взрослые люди, и не буду скрывать, что у меня есть мотивы, выходящие за рамки дружеских, – глупо было бы это отрицать, да и жалко тратить время, которого у меня и так немного… Но это не значит, что наши отношения должны выйти за рамки дружеских. Мне в любом случае нравится с тобой общаться.

Гита сглотнула. Она вдруг поняла, что люди играют в такие игры не для развлечения, а потому, что в качестве альтернативы им ничего не оставалось бы, как раскрыть объятия и честно сказать: «Делай со мной что хочешь», – рискуя при этом нарваться на отказ.

Вода вскипела. Засыпав туда промытую чечевицу, Гита проговорила:

– Мне тоже нравится с тобой общаться. И ты прав: мы взрослые люди. Мои… мотивы, как и твои, выходят за рамки дружеских.

– Я так и думал.

Гита улыбнулась – со смирением и самоотречением, возникшими благодаря ее новому открытию.

– Что навело тебя на эту мысль? – спросила она. – То, что я чуть не откусила тебе язык, когда мы целовались?

Он рассмеялся – от души, но совсем не обидно:

– Да, это была недвусмысленная подсказка! Видишь? Прямолинейность работает.

– Так, значит, ты согласен… что все это останется между нами?

– Все это в любом случае только наше дело. Никого оно больше не касается.

– Да, верно. Очень хорошо, – кивнула Гита. – А в чем именно заключается… это наше дело?

– Я думаю, в том, что мы можем видеться друг с другом, когда захотим и когда у нас будет время. Ну и пооткусывать друг другу языки при желании тоже не возбраняется.

– А дальше? Что будет дальше?

– Э-э… решим по ходу. Как тебе такой ответ?

– Звучит неплохо. Даже хорошо.

Гита улыбнулась, и от того, что ей это удалось, одновременно возникли два чувства – облегчения и стыда, будто маятник закачался, так что голова закружилась.

– Покормлю Бандита.

Она слила воду и остудила чечевицу. Когда они с Каремом вернулись из кухонного закутка, пес немедленно забыл про своего заклятого врага – ящерицу – и набросился на угощение. А Гиту, присевшую на край кровати, тошнило при одной мысли о еде – ей казалось, что теперь она никогда уже не сможет проглотить ни кусочка.

Будущее сулило целый диапазон страхов. Еще месяц назад Гита была уверена, что впереди у нее скучная до зевоты жизнь, потом обрушилось осознание: то, что она совершила, изменит отмеренные ей одинокие дни навсегда. Но сегодня вечером она не испытывала ни тревоги, ни ужаса, ни вины – возникло странное оцепенение, онемение чувств, от которого на душе стало легко. И хотя Гита понимала, что долго это не продлится, сама по себе передышка была бесценным даром – она на такое и не надеялась. Но даже благодарность за этот дар была какой-то неявной, отвлеченной из-за онемения чувств. Надо было бы выпроводить Карема, чтобы не вовлекать его в свой кошмар, но мысли о том, что она останется наедине с воспоминаниями о событиях сегодняшнего вечера (слово «травма» казалось Гите слишком драматическим для описания пережитого, хотя подходило как нельзя более точно), хватило ей, чтобы спросить:

– Посидишь со мной? Не думаю, что сейчас я готова на большее… но не мог бы ты просто посидеть со мной немного?

Если Карем и удивился этой просьбе, то виду не подал:

– Конечно.

Он подтащил пластиковый стул поближе и сел рядом с ней. Взял ее руку, пристроил у себя на колене. Его ладонь была теплая и сухая; Гита даже услышала шорох, когда он погладил ее по руке. По телу разлилось блаженное умиротворение, от которого расслабились болезненно сведенные мышцы между лопатками. И тело на уровне каких-то инстинктов подсказало, что, если она сейчас вытянется на кровати, а он накроет ее лоб своей ладонью, она заснет легко и будет крепко спать до утра. Гита поняла это на вдохе, а на выдохе уже знала, что ничего подобного случиться не может. Поэтому она попросила:

– Расскажи мне что-нибудь о ней.

– О ком? – спросил Карем, хотя и так знал ответ. – О Сарите?

– Да. Я помню ее в школе, но она была на пару лет старше, так что мы мало общались.

Карем молчал, и Гита добавила:

– Прости. Я, наверное, не должна о ней расспрашивать.

– Нет, что ты. Я люблю говорить о Сарите, особенно с детьми. Мне больно вспоминать о ней, но будет еще больнее, если дети ее забудут. Что тебе рассказать? – Он задумался. – Она страстно увлекалась политикой. И сама хотела в этом участвовать. Хотела быть политиком.

Гита отодвинулась подальше от края кровати, так, чтобы опереться спиной о стену, и ступни ее повисли в воздухе.

– Правда?

Карем тоже подовинул стул ближе к стене.

– Правда. Делать бижутерию она ненавидела – наверное, поэтому у нее так ужасно получалось. Но она фантастически умела общаться с людьми, кого угодно могла очаровать. Думаю, в политике она сумела бы многого добиться, если бы не рак… ну, ты знаешь.

– Мне очень жаль. Ее могли бы принять в деревенский совет, ведь сейчас действуют квоты для женщин.

– Ну, не знаю, как бы панчаят отнесся к присутствию в своих рядах мусульманки. Тем более из далитов.

Гита повернула к нему голову:

– Что?!

Карем кашлянул:

– Родители Сариты приняли ислам незадолго до ее рождения, потому что думали, что это поможет им изменить свой социальный статус. Но для них ничего не изменилось, тогда они решили переехать из своей деревни сюда и выдать себя за мусульман из высшей касты.

Гита вспомнила слова Фарах и тихо сказала:

– Но ведь в исламе нет каст.

Карем рассмеялся:

– В исламе нет. А в Индии есть.

– Девушки обычно выходят замуж за кого-то из местных или переезжают к жениху из другого города. Но ты сам переехал сюда за Саритой. Значит, ты знал ее раньше? Знал о том, что она далит?

– Да, знал. И мне это было не важно. Не надо на меня так смотреть, как будто я совершил нечто героическое. Хочу, чтобы ты поняла. Мне было не важно, что она далит, потому что у меня у самого ничего не было – ни семьи, ни работы, ни своего дома, а ее родители предложили мне все это в обмен на безопасность и заботу для их дочери. Звучит дико, но это была взаимовыгодная сделка. Наверное, большинство браков устраиваются именно так. После свадьбы мы довольно быстро подружились, потом возникло влечение, а после этого я уже не помню ни единого дня, когда бы не думал о том, что люблю ее.

У Гиты не было времени поразмыслить над этими его словами, потому что Карем продолжил:

– Сарита взяла с меня обещание, что я никогда не скажу детям, кто они. Она жалела о том, что родители в свое время рассказали ей об их происхождении, потому что с тех пор она вечно оглядывалась в страхе, что кто-нибудь окликнет ее и назовет самозванкой. Но мне кажется, я должен им сказать. Не хочу, чтобы они вечно боялись, но и чтобы стыдились, тоже не хочу. Или чтобы считали, что они лучше других. С другой стороны, я не считаю себя вправе нарушить данное Сарите слово.

– Тяжелый выбор. Но я уверена, ты примешь правильное решение. У тебя растут чудесные дети. – После долгого молчания Гита спросила: – А что Сарита думала о твоем бизнесе?

– Переживала. Мы оба переживали. А я – до сих пор. Но у нас не было другого источника дохода, а эта работа позволяла мне быть дома с Саритой и детьми, так что… – Он пожал плечами.

– Вы были счастливы?

– Гм, интересный вопрос. – Карем поскреб щетину на подбородке свободной рукой. – Скажем, хороших дней у нас было больше, чем плохих. Может, это и есть счастье?

– Вы ссорились?

– Конечно. – Карем догадался, о чем подумала Гита, поэтому добавил: – Но никогда не дрались. Я ее не бил.

– Но ведь все мужчины время от времени дают волю рукам. Это, в общем-то, и настоящими побоями назвать нельзя.

Карем помолчал.

– Нет, можно, – наконец произнес он. – Не пойми меня неправильно, наша жизнь с Саритой не была идеальной, даже близко. Порой мы больно ранили друг друга, но только словами… Нет, Гита, я ни разу не поднял на нее руку.

– А на детей?

– И на детей. Хотя иногда очень хочется влепить кому-нибудь из них подзатыльник. Меня в детстве не били, но шлепки я время от времени получал, и страх перед наказанием помог мне вырасти нормальным человеком. А эти маленькие деспоты ничего не боятся. Я думаю, можно быть хорошим отцом и шлепать своих детей. Но Сарита мне запретила, взяла с меня обещание, что я их пальцем не трону. И я это обещание держу.

– Я помню, мама тоже могла меня шлепнуть, если я не слушалась. Такое было раз или два. А отец никогда меня не трогал. Зато маму он при мне ударил пару раз. Но от этого я не стала меньше его любить. Не знаю, правильно это с моей стороны или нет.

В последнее время Гиту каждую ночь посещали новые воспоминания. Хотя «посещали» – неверное слово. Это не были внезапные вспышки памяти, удивлявшие ее своим появлением, нет. Каждое из таких воспоминаний она словно извлекала сама откуда-то с дальней полки и разглядывала с невозмутимым узнаванием. Тот единственный раз, когда они с Рамешем, вегетарианцы, попробовали курицу; было вкусно, но главное – это запретное действо словно бы связало их еще крепче. Вечно ускользавшее имя девочки-далит из школы, той самой девочки, которая получила высокую оценку по математике и которую они хором обвинили в мошенничестве. Ее звали Паял. И как они вдвоем с Салони решили избавиться от лобковых волос с помощью просроченного крема для эпиляции «Вит», но невнимательно прочитали инструкцию и чуть не сожгли себе клиторы (а потом еще кожа в паху ужасно зудела, когда волосы начали отрастать). Как отец принес настоящий шоколад на ее день рождения, как делал ей массаж ступней, когда она болела, как отхлестал по щекам мать за какую-то ерунду, хотя причиной было скорее его дурное настроение, чем ее недоработка по хозяйству. Быть может, проще быть хорошим отцом, чем достойным мужем?

Гита закрыла глаза, чувствуя полное опустошение. Остатки адреналина растворились, перестав поддерживать в ней энергию. Голос Карема звучал успокоительно, лился над ухом, как бальзам:

– Думаю, когда мы были детьми, мы всё принимали как должное. Нам не приходило в голову задумываться о несправедливости, пока мы не повзрослели. А многие и повзрослев не задумываются.

Гита склонила прислоненную к стене голову на плечо Карему. Она настолько расслабилась, что не удержала внутренние защитные барьеры, и перед глазами возникло искаженное злобой лицо Даршана: «…Ты так изголодалась по сексу, что напросилась на приглашение в этот дом… и набросилась на меня». Гита вздрогнула и резко подняла голову.

– Гита… – забеспокоился Карем, сжав ее руку, замолчал и продолжил, лишь когда она посмотрела ему в глаза: – С тобой все в порядке?

– Да, – солгала она.

– Окей. Но если бы тебе понадобилась моя помощь, ты все рассказала бы мне, да? Например, о том, что случилось с твоей шеей.

Гита невольно схватилась за горло свободной рукой и тотчас опустила ее. В зеркале на дверце шкафа у противоположной стены комнаты отразились проступившие у нее на коже синяки.

– Если бы я думала, что ты сможешь помочь, обязательно рассказала бы.

– Это означает, что помочь я не могу? – грустно усмехнулся Карем.

– Ты уже помогаешь, – сказала Гита, снова склонив голову ему на плечо.

20

Фарах стояла на крыльце с тыквой в руке. Гита воззрилась на гостью с недоверием – не могла понять, явь это или продолжение ее собственных лихорадочных снов.

После того как поздно ночью Карем ушел, она заснула, но просыпалась каждые полтора часа вся в поту, со спазмами в животе, а когда опять засыпала, ей чудился запах Карема, и она не знала, исходит ли он от простыней или это фантом, порожденный взбудораженным мозгом. В очередной раз проснувшись, она подумала, что умрет от обезвоживания, если пролежит в кровати еще хоть минуту, поэтому встала, переступила через темный силуэт Бандита на полу и добрела до кухни. Там плеснула себе воды из глиняного кувшина и постаралась проанализировать свои сны.

Обычно сны начинались со сцены в постели, служившей продолжением того, что произошло между ней и Каремом, перед тем как он ушел. Но порой лицо, которое она целовала, начинало меняться на глазах, или же Гита опускала взгляд и натыкалась на голову Даршана, оказавшуюся у нее между ног, и тогда она пыталась его лягнуть, но он хохотал и призывал ее быть хорошей девочкой.

Некоторые кошмары начинались иначе: с пальцев Даршана, давивших на ее горло, впивавшихся ногтями в кожу. Она хватала статуэтку, холодную и скользкую, замахивалась и опускала ее на голову ничего не подозревавшего Карема. Свою ошибку Гита замечала на долю секунды позже, чем нужно, и видела, как за мгновение до смерти в его расширенных глазах отражается изумление ее вероломством. В снах ее руки снова и снова совершали действие, которое мозг отказывался осмыслить.

Стоя на кухне, Гита смотрела на свои ладони в выцветших, светло-оранжевых разводах хны, и в лунном свете казалось, что их опалило слабое дыхание дракона.

Она не жалела о своем поступке – только о том, что сделал Даршан. Злилась от того, что он поставил ее перед выбором: насилие будет совершено либо над ней, либо ею самой. Насилие или изнасилование. Она не собиралась мириться с участью многострадальной святой, созданной для удовлетворения мужских капризов. И надеялась, что в кои-то веки правосудие совершит правый суд, система не перемелет жертву с чувством выполненного долга.

Потягивая воду из чашки на затопленной лунным светом кухне, Гита мало-помалу приходила к уверенности, что, по крайней мере в ближайшем будущем ее сознательное отношение к произошедшему будет отличаться от того, в чем пытается ее убедить подсознание через сны. Защита обрела форму, сложились мантры, призванные спасти ее от чувства вины. Потому что Салони сказала: «Даршан сам себя убил. Он первый начал. Если кто-то посягает на твое тело, ты имеешь право защищаться». Даршан напал на нее. Он нападал на других женщин. И напал бы еще на многих.

Но в снах вина вырывалась на волю, узник в отсутствие надзирателя буйствовал и сеял хаос. Видения мучили ее, зато она не сомневалась, что долго это не продлится. Гита пережила много ужасов и знала, что это тоже переживет. Придет утро, вместе с ним очистительные мантры принесут облегчение, но пока она чувствовала себя крошечной и беззащитной, стоя в кухонном закутке. Ее била дрожь, живот крутило, сердце бешено колотилось. Лунный свет казался чужим. Легкие предательски отказывались принимать воздух. Она ухватилась обеими руками за край полки и опустилась на колени. «Кабадди, кабадди, кабадди», – бормотала Гита, пока где-то в груди не развязался тугой узел. Бандит проснулся и тревожно закружил рядом с ней, но Гита боялась отпустить край полки, чтобы приласкать его, – просто дышала глубоко и смотрела на пса. «Кабадди, кабадди, кабадди». Ее отчаяние передалось Бандиту – он словно искал и не находил способ ей помочь, чувствуя себя таким же беспомощным и беспокойным, как она.

В следующий раз Гита проснулась ранним утром, потому что Бандит ее всполошил – ему нужно было на улицу, и он скулил, пока она не встала, с трудом продрав глаза, и не отперла дверь, чтобы выпустить его пописать. Из двух храмов доносились громкие бхаджаны, будившие деревенских жителей. Воздух был свежий – дневная влажная жара еще не успела его раскалить – и приятно холодил разгоряченную кожу Гиты. Она снова легла, погрузившись не в сон, а в тягучую дрему, больше похожую на попытку к бегству от реальности, чем на отдых. А потом ее разбудил стук в дверь – явилась Фарах, свеженькая и бодрая, в отличие от вялой и помятой Гиты.

Стоя на крыльце, Фарах окинула взглядом растрепанные волосы и домашний халат хозяйки дома.

– Ты что, еще спишь, Гитабен? Уже десять часов, – сообщила она с превосходством ранней пташки над засоней. – Слышала про Даршана? Вся деревня жужжит, как улей.

– Что случилось? – спросила Гита, еле ворочая языком. Во рту пересохло, утренний свет резал глаза, и она жестом пригласила Фарах войти, чтобы можно было закрыть дверь.

– Даршан умер! Жена его убила!

– Нет, не… – машинально возразила Гита, но тут же спохватилась. – Не может быть.

– Полиция приезжала. Всех забрали в Кохру.

– Безумие какое-то…

– Согласна. Сейчас тут такая суета начнется, почище, чем в Дели… Аррэ, что с твоей шеей?! – Фарах указала на синяки, которые за ночь успели еще потемнеть.

– Чего? А, ерунда, не обращай внимания.

– Оке-ей. – Фарах сунула тыкву в руки Гиты. – Короче, такое дело… Я не могу дать тебе отсрочку, к сожалению. Деньги мне понадобятся раньше, чем я думала.

Гита похолодела и отошла к столу налить себе воды. Когда на тебя нападает мужчина – это одно, но позволить женщине взять себя за горло… Силенок у нее сейчас было маловато, но пора уже дать отпор шантажистке, решила она. Передразнивая слащавый тон Фарах, Гита сказала:

– Короче, такое дело… Я не могу дать тебе денег, к сожалению. Сама справляйся.

– Гита-а! – так же слащаво изумилась Фарах. – Не заставляй меня идти к копам!

– Иди. Я им скажу, что ты сама убила Самира.

– Это была твоя идея. Если бы я взялась его убивать, это выглядело бы как обычный сердечный приступ. У меня на заднем дворе завались понг-понга, только полная кретинка на моем месте скормила бы ему антимоскитную спираль. Ну серьезно, Гита, если бы я реально хотела убить заодно и тебя, ты бы тоже уже сдохла. Потому что я не стала бы заморачиваться с самосами, начиненными той самой спиралью. Но как я уже говорила, дохлая ты мне без надобности.

У Гиты сердце заколотилось как бешеное, в ушах зазвенело от злости.

– Так вот, значит, какой у тебя был план с самого начала? Уговорить меня помочь тебе, а потом шантажировать?

– Ну, не с самого начала, но потом ты меня выбесила, и пришлось… Ладно, не важно. – Фарах махнула рукой. – Я знала, что ты клюнешь. Тебе ведь нравится чувствовать себя нужной и полезной.

– Ты не бонобо, – медленно проговорила Гита.

Фарах озадаченно моргнула:

– Я не знаю, что это такое.

– Бонобо – это человекообразные обезьяны, у которых самки объединяются в группы, чтобы противостоять агрессивным самцам. Они ведут себя как союзницы. Ты так не умеешь.

– То есть я должна обидеться из-за того, что ты не считаешь меня макакой?

– Шимпанзе.

– Да без разницы.

– Я бы на твоем месте не была так уверена в себе, Фарах. Ты сожгла тело Самира. Это как-то подозрительно, тебе не кажется?

– Нет. Полиция считает, что это домы всё перепутали.

– В любом случае, не осталось улик, связывающих меня с Самиром.

Фарах округлила глаза, всем своим видом изображая святую невинность:

– Кроме того разговора между вами, который я случайно услышала.

– Какого разговора?

– Ах, ты не помнишь? Ну, Самир вроде как сказал, что отберет у тебя деньги, а ты сказала, что убьешь его.

– Тогда почему же ты сразу не побежала в полицию, если подозревала меня в убийстве Самира? – подыграла ей Гита.

– Понятно почему. Ты, Гитабен, угрожала мне и моим детям. Что я могла сделать?

– Ты всё это серьезно?

Фарах заулыбалась, блеснув зубами:

– Убийственно серьезно!

«Как бы сейчас поступила Салони?» – подумала Гита и вспомнила: «Некоторые люди не понимают слов, только удары».

Поэтому она любезно поинтересовалась:

– Должно быть, ужасно одиноко так жить, а, Фарах?

– Как «так»?

– Когда ты не такая, как все. – Гита приосанилась и продолжила с достоинством: – Я не только о том, что ты мусульманка, ведь это и так очевидно.

На лице Фарах впервые отразилось некоторое смятение:

– Правда?

Гиту охватило нервное возбуждение. Теперь она поняла Салони, которая в детстве стремилась быть не просто царем горы и королевой помойки, но главной задирой, той, кто всех держит в страхе. Неужели все люди, вырастая, сохраняют дворовые привычки?

– Ну конечно. Знаешь ведь, как бывает – люди привечают тех, кто похож на них самих, доверяют только тем, кто выглядит, как они, говорит, как они, ведет себя, как они. Ведь так… удобнее. Стереотипы неистребимы. А ты… Другие женщины тебя, конечно, терпят, но недолюбливают, верно?

– Ну да. То есть не все, а… некоторые. Мне так кажется. – Фарах с усилием выталкивала эти слова – по одному, неуверенно, рывками, как двигатель толкает машину, когда кончается горючее.

– Ага, некоторые, – покачала головой Гита и заулыбалась. – Да все подряд! Поэтому за помощью ты сразу побежала ко мне, верно? Ты знала, что тебя здесь не любят, и думала, что ко мне относятся так же, потому и выбрала меня. И в общем-то ты была права. Но… Было одно «но». Тебе не нужна была союзница или подруга, тебе нужна была жертва. А это ставит тебя на одну доску с Самиром.

– Что?! Нет, я…

– Это делает тебя даже хуже Самира. Недавно ты сказала мне, что я не Королева бандитов, и, наверное, ты была права. Но ты тоже не Королева бандитов. Ты Кусума.

– Кто?

Гита искренне рассмеялась:

– Ну ясное дело, откуда тебе о ней знать? Она не заслуживает места в истории. В большинстве книжек и фильмов ее попросту выкинули за кадр. Этакая Пхулан для бедных. Хотя сама Кусума называла себя дасью сундари – «прекрасная королева бандитов». Представляешь, какая стерва? Само прозвище заявляло о том, что она должна превзойти Пхулан. И конечно, дело было, помимо прочего, во внешности, как же без этой низменной зависти? Так или иначе, Кусума тоже состояла в банде, но скорее была там в статусе шлюхи, а не настоящей разбойницы. При этом она страшно ненавидела Пхулан, настолько, что, когда разбойник из высшей касты убил мужа Пхулан, Викрама – помнишь такого? – Кусума была на стороне нападавших. Она разорвала на Пхулан одежду, забрала ее драгоценности, помогла мужчинам связать ей руки, а когда Пхулан насиловали, кричала ей, что она это заслужила.

– Я…

– У тебя никогда не было и не будет подруг, Фарах, потому что ты стерва. Можешь попробовать обмануть деревенских и полицию, но я сомневаюсь, что кто-то тебе поверит. Ты соврала о том, что дом, занимавшийся похоронами Самира, все перепутал и кремировал его по ошибке…

– Но коп, которому я это сказала, мне поверил! – Глаза Фарах блеснули триумфом.

– Конечно, потому что это было твое слово против слова далита. Стереотипы неистребимы, о чем я тебе и толкую. Гребаная иерархия. Именно из-за нее в следующий раз коп не поверит слову мусульманки против слова четырех индуисток.

– Четырех?

Гита принялась загибать пальцы:

– Салони, Прити, Прия и я.

– Но они тебе не друзья! Ты сама говорила, что вы с Салони давно…

– Конечно, друзья. Мы с Салони помирились. Я была у нее на вечеринке. – Гита предъявила расписанные хной ладони в качестве доказательства. – Видишь, ты и правда на обочине местной жизни. А близнецы теперь мои новые приятельницы. Вчера мы вместе ужинали. Я оказала им «маленькую услугу», как все это тут называют, так что они скажут кому угодно и что угодно, если я попрошу.

– «Маленькую услугу»? Какую такую маленькую услугу? – Брови Фарах сошлись на переносице, а в следующую секунду взлетели на лоб – она догадалась, что́ здесь имеется в виду, одновременно с тем, как Гита ответила:

– Я сняла кольцо у Прити из носа. Так же, как и у тебя.

– Ты убила Даршана?!

Настала очередь Гиты лучезарно улыбаться, блестя зубами:

– Я умею улаживать проблемы – кому, как не тебе, об этом знать. Теперь ты понимаешь, что тебе не нужен такой враг, как я, Фарах? – Угроза прозвучала бодро и весело, а Гита между делом осмотрела дареную тыкву и потыкала в нее пальцем, проверяя упругость. – Я была с тобой очень терпелива. Даже слишком терпелива. Настолько терпелива, что тебе это не пошло на пользу – наоборот, ты что-то разбаловалась. Приобрела дурные привычки. Так что терпеливой я больше не буду, Фарах, поскольку в отличие от того, что ты сказала обо мне, я могу сказать, что ты мне на фиг не нужна живая. Улавливаешь?

Фарах кивнула.

– Уверена? А то говорят, иногда ты туговато соображаешь.

Голос Фарах прозвучал отрывисто, будто лопались одна за другой туго натянутые нитки:

– Я все прекрасно поняла.

– О, фантастика! Все считают тебя тормозом, но я-то как раз так не думаю. Мне кажется, ты нарочно делаешь все, чтобы люди тебя недооценивали. И это очень умный приемчик.

– Спасибо, – лопнула еще одна нить.

– Пожалуйста-пожалуйста, всегда обращайся, – тепло отозвалась Гита. – А теперь прошу прощения, у меня впереди насыщенный день, поэтому будь любезна, свали нафиг из моего дома.

Она подвела совершенно ошеломленную Фарах к выходу, открыла дверь и оцепенела, потому что за дверью стоял Архан, тараща на нее светлые орехово-зеленые глаза. И он даже не начал с порога требовать снеки, что еще более явно, чем его торжественная физиономия, свидетельствовало: мальчишка примчался сюда по очень важному делу.

– Что случилось? – спросила Гита.

– Нам звонили из полиции! – выпалил Архан. – Копы хотят, чтобы вы с мамой немедленно приехали в Кохру.

Это, безусловно, придало пущей правдоподобности всему, что она сказала Фарах. Но полюбоваться выражением лица вдовы Гита не могла, потому что ее собственное исказилось от страха. Она тотчас взмокла, капли пота выступили в ложбинке между грудей.

– Зачем? – выдохнула Гита.

– Затем, что они хотят вас арестовать!

21

Обстановка в полицейском участке Кохры могла бы слегка утихомирить сердечко Гиты, метавшееся в грудной клетке, как всполошенная колибри. От полицейского участка здесь было только название: трое мужчин в форме цвета хаки развалились во дворе на пластиковых креслах, как в кафе, закинув ногу на ногу, и потягивали чай с молоком и специями из пузатых стаканов. Ни доброе расположение духа, ни лихо заломленные бежевые береты на солнцепеке у них ничуть не пожухли. Однако вопреки этому мирному зрелищу Гита слезла с заднего сиденья скутера с таким чувством, будто впереди ее ждал путь на эшафот.

Мужнин скутер Салони припарковала у обочины – опустить подножку ей удалось только со второго раза. Они вдвоем с Гитой двинулись вперед. Дорожка, ведущая к главному входу, как и весь двор по периметру, была выложена по краям кирпичами, врытыми в землю и похожими на длинный ряд падающих костяшек домино. Гита услышала смех. Молодой посыльный собирал у офицеров пустые стаканы – должно быть, это он всех развлек какой-то шуткой, потому что ухмылялся с довольным видом, а остальные мужчины хохотали. Старший из них, с самым большим количеством нашивок на рукавах и погонах, одобрительно хлопнул парня по спине. Из невидимого радиоприемника доносилась музыка – наверное, его включили в каком-то магазине по соседству. Звучала не современная попса, а что-то из старой доброй эстрады.

Обстановку можно было бы назвать идиллической, если бы за решеткой камеры предварительного заключения, которая была отлично видна со двора, два офицера не избивали палками-латхи плачущего человека. Гита вздрогнула, когда палка угодила ему сзади под коленки и он упал. Офицеры тотчас подхватили его под мышки и вздернули на ноги. Убедившись, что задержанный может стоять без посторонней помощи, копы продолжили избивать его, а он – рыдать. «Значит, все может обернуться и вот таким образом», – дошла до Гиты четкая дихотомия ситуации. Либо допрос будет пустой формальностью, а Архан, как уверяет Салони, – редкостный олух и фантазер, и тогда скоро они обе будут тоже гонять чаи на солнышке, либо через пятнадцать минут она займет место того человека, издающего такие ужасные звуки. При одной мысли об этом Гита схватилась за мочку уха, а Салони дернула ее руку вниз:

– Прекрати! Честное слово, не быть тебе звездой игры в покер. – И напутствовала напоследок: – Запомни: подстраивайся под меня, слушай внимательно. Веди себя естественно. Ты ничего не знаешь о том, как он умер, ясно? В «Си-Ай-Ди» так висяки и поднимают: преступник всегда знает то, чего знать не должен, и выдает себя этим. – Она поправила на Гите дупатту. – И держи шею закрытой.

«Поднимают висяки»?..» У Гиты возник вопрос, сколько серий «Си-Ай-Ди» успела посмотреть Салони, но думать над этим не было времени.

Старший офицер и головы не поднял, когда женщины приблизились. Не взглянул он на них, и когда Салони сказала, что их вызвали по поводу скоропостижной смерти мистера Даршана Вареша, – лишь отхлебнул из нового стакана чай, обмочив усы, и кивнул в сторону вынесенного во двор стола, за которым сидела… определенно женщина. Стол стоял сбоку от выкрашенного желтой краской главного входа, под навесом, между двумя открытыми дверями участка.

При виде копа женского пола у Гиты проснулась надежда. После того как Пхулан Дэви свершила свою месть в День святого Валентина, ее бросили в тюрьму. Тогда она уже была знаменитостью, обращались с ней лучше, чем с другими заключенными, и она даже подружилась с начальницей тюрьмы Киран Беди, которая впоследствии помогла Пхулан попасть в последний бастион людей с криминальным прошлым – в политику. Находясь в тюрьме, Пхулан ждала суда, который власти долгие годы откладывали, продолжая следствие. Но в конце концов все сорок восемь пунктов обвинения были сняты, и Пхулан нежданным, негаданным, нечаянным образом все-таки оказалась на свободе. После одиннадцати лет, проведенных в тюрьме без официального приговора, ее освободили и избрали членом парламента. Она оставалась в политике до самой смерти, вернее, до того дня, когда ее убили в возрасте тридцати семи лет. Но эту часть истории Королевы бандитов Гита предпочитала не вспоминать. Вместо этого она задумалась, как ей обзавестись собственной Киран Беди, верной союзницей.

– Э-э… намаскар[126], – сказала Гита женщине-офицеру, сложив ладони на уровне груди. – Нас вызвали для дачи свидетельских показаний, видимо. Мы из той деревни, где вчера мистер Даршан… э-э…

– Даршан Вареш. Да. Садитесь. Сейчас начнем.

Салони и Гита опустились на два шатких стула, пристроив дорожные сумки у себя на коленях. Лицо у женщины-офицера было суровое; черные волосы собраны в пучок, завязанный низко, чтобы на голову можно было надеть форменный берет. Она была молода – по прикидкам Гиты, не старше двадцати шести, – и прилагала немалые усилия, чтобы скрывать собственную красоту. На ее лице не было ни бинди, ни макияжа: глаза не подведены, губы не накрашены. Даже маникюр она не сделала. Как и у офицеров-мужчин, у нее на левом нагрудном кармане была черная нашивка с именем и званием, а на правом – значок с флагом Индии.

Сушма Синха, ПСП[127], что-то увлеченно писала на бланке в красной папке. Ее рабочий стол – на самом деле складной столик, который Гита рассматривала, пока они ждали ее внимания, – был завален такими же папками, аккуратно связанными бечевками в стопки. И такой же бечевкой к папке была привязана шариковая ручка в пальцах ПСП Сушмы Синхи. Она прервалась на секунду, чтобы глотнуть воды из фиолетовой бутылки, и сделала это, не коснувшись губами горлышка и не пролив ни единой капли.

«Компетентная, – подумала про нее Гита, и надежда скисла, уступив место страху. – Очень, очень компетентная». Сушма Синха, ПСП, выглядела как женщина, помешанная на своей работе. При иных обстоятельствах это непременно понравилось бы Гите. Когда Сушма Синха, ПСП, продолжила эпистолярные упражнения, не удостоив и взглядом своих гостей поневоле, Салони с Гитой покосились друг на друга. Салони лишь пожала плечами, но Гита уже не могла выносить неопределенность.

– Э-э… офицер Синха, мэм?..

Сушма Синха, ПСП, вскинула свободную руку, выставив вверх указательный палец:

– Минуточку.

Каждый звук удара, нанесенного невидимому теперь арестанту в расположенной слева камере предварительного заключения, служил иллюстрацией к ближайшему безрадостному будущему Гиты. А ведь с женщинами-заключенными полицейские могут сделать и что-нибудь пострашнее…

Пусть она убийца, но в этом ужасном месте ей точно не выжить. Ее уделом будут побои и Рама ведает что еще. И все это под мелодии старой эстрады. Нет уж, решила Гита, лучше она последует за Самиром и Даршаном прочь из этого бренного мира. Тем более что теперь она в таких вопросах профи и может прописать себе ту же пилюлю, которые так лихо раздает направо и налево, будто прасад[128] в храмах. Она закусит антимоскитной спиралью, приготовит себе десерт с понг-понгом или…

Арестант в очередной раз взвыл от боли, и Гита опять не выдержала:

– Прошу про…

– Одну минуточку, мэм, – повторила Сушма Синха, ПСП, с неприязненной вежливостью.

И они подождали еще минуточку на полуденной жаре – Салони изучала пробивавшиеся после эпиляции волосы у себя на предплечьях, Гита обдумывала способы свести счеты с жизнью, пока Сушма Синха, ПСП, наконец не оторвалась от красной папки:

– Где вы были вчера вечером?

– Это вам! – выпалила Гита, выхватив из сумки тыкву и протянув ее над столом.

ПСП Сушма Синха озадаченно воззрилась на овощ:

– И что мне с этим делать?

– Можно приготовить отличное субджи[129], – хихикнула Салони. – Эта тыква гораздо лучше тех, что можно купить на городском рынке – там они слишком жесткие, согласитесь. А эту можно оприходовать прямо сегодня, вы ее потрогайте!

– Нет. Так где вы были вчера вечером?

Гита опустила отвергнутую тыкву себе на колени. Салони ответила:

– Мы ужинали в доме близнецов.

– Угу, близнецов, – сверилась со своими записями Сушма Синха, ПСП. – Прити Вареш и Прия Бхати.

– Верно. Мы ужинали и…

– Овощное карри! – громко перебила Гита.

– Что-что?

Салони под столом наступила Гите на ногу, расплющив голые пальцы, и пояснила:

– Мы ели на ужин овощное карри. Эта женщина, – с улыбкой кивнула она на Гиту, – с ума сходит по овощному карри. Ее тыквой не корми, дай про карри поговорить.

ПСП Сушма Синха насупилась – ничего забавного она в карри не находила. С нахмуренными бровями девушка казалась старше, и Гита решила, что это у нее уже опробованный прием.

– Когда вы покинули дом близнецов?

– Сразу после ужина, – сказала Салони.

– В котором это было часу?

– О… гм-м… Может, в девять? Мы бы остались подольше, но ей нужно было посидеть с ребенком – кошмар приснился, знаете ли.

– Кому «ей»?

– Прити, – ответила Салони.

– Прии, – одновременно сказала Гита, которую отвлекла очередная порция воплей арестанта, и мысленно выругалась, запутавшись, какое имя нужно было назвать и какое она назвала.

Сушма Синха, ПСП, впервые улыбнулась, но облегчения обеим свидетельницам это не принесло.

– А нельзя ли нам перейти в какое-нибудь более… тихое место? – спросила Гита, лихорадочно соображая. – Здесь трудно расслышать ваши вопросы.

– В помещении будет слишком жарко, у нас ни один вентилятор не работает, – сказала ПСП Сушма Синха. – Ничего, и здесь нормально. Продолжайте.

Гита поерзала на сиденье, слушая звуки ударов.

– Тот человек, которого… э-э… он же говорит, что ничего не сделал.

– Они все так говорят. Ему просто нужно немного помочь вспомнить о том, что он украл телевизор.

– По-моему, он как-то очень уверенно говорит, что не крал… – пробормотала Гита, а завывания арестанта стали громче.

– Вы видели мистера Вареша, когда уходили из его дома?

– Да, – сказала Салони.

– И он был живым, – услужливо добавила Гита.

Салони прикрыла глаза – видимо, мысленно взывала ниспослать ей терпение.

– Ясно. Что вы делали после того, как покинули дом близнецов?

– Мы пошли в магазин Карембхая, чтобы купить… э-э… снеки для моего мужа и его друзей.

– Однако он утверждает, что вы пришли за… «снеками» не раньше десяти. А вы утверждаете, что ушли со званого ужина в девять. Что вы делали в этот временной промежуток?

– Вы говорили с Каремом? – пискнула Гита. Она уже оставила его без делового партнера в Кохре, а если теперь из-за нее Карема арестуют за нелегальную торговлю алкоголем, это будет еще хуже в кармическом смысле, чем убийства, которые она совершила. Что станет с его детьми? Кто о них позаботится, если Карема бросят в тюрьму, а она, Гита, покончит с собой? А если…

– Да, говорила. В чем проблема?

– Ни в чем, мэм. – Гита потянулась было к мочке уха, но Салони так на нее зыркнула, что она тотчас подсунула ладонь под себя.

Сушма Синха, ПСП, обвела их обеих таким же презрительным взглядом, каким недавно удостоила тыкву.

– Мы многих людей опрашиваем, это наша работа. Итак. Ваш муж и его друзья говорят, что вы принесли им… гм… «снеки» в десять пятнадцать. Остается вопрос: где вы были с девяти до десяти?

– Нигде. – Салони виновато всплеснула руками. – Я не посмотрела на часы, когда мы уходили от близнецов. Вероятно, время было более позднее.

– Гм, но вы сказали, что ушли после того, как кому-то из детей приснился кошмар, верно?

– Совершенно верно.

– Но дети сказали…

– Вы говорили с детьми?! – вырвалось у Гиты, поразившейся чуду: вся Индия хором жалуется на то, что чиновники и прочие госслужащие плохо выполняют свои обязанности, а тут, значит, в Кохре сидит этакая Сушма Синха, ПСП, которая за считаные часы управилась с работой, обычно занимающей у полиции не меньше месяца!

Означенная Сушма Синха, ПСП, с некоторой досадой отложила ручку:

– Да. Мне надо было спросить у вас разрешения?

– Нет-нет, – заверила ее Гита. – Вы можете говорить с кем пожелаете.

– Дханьявад[130].

Благодарность прозвучала так пренебрежительно, что справедливо наказанная тем самым за неуместный вопрос Гита тотчас потупилась, уставившись на отвергнутую тыкву у себя на коленях. Становилось все более очевидным, что Сушме Синхе, ПСП, не бывать Киран Беди.

– Так вот, дети сказали, что они никогда не ложатся спать раньше десяти. И что кошмары прошлой ночью никому из них не снились.

– А вы говорили с Сонни? – спросила Салони. – Могу вам сообщить, что парень покуривает, да так, что порой собственный нос найти не может, не то что во времени сориентироваться. На свадьбе Равала он…

Однако ПСП Сушму Синху не интересовала свадьба Равала – она хлопнула ладонью по столу, и Салони мгновенно закрыла рот, клацнув зубами от усердия.

– Но ведь дети быстро забывают, что им снилось, – подала голос Гита.

Сушма Синха, ПСП, пронзила ее взглядом:

– У вас есть дети?

– У меня… э-э… нет.

– Почему?

– Она поддерживает демографический баланс, – ответила за Гиту Салони. – А вы?

ПСП Сушме Синхе вопрос не понравился, несмотря на преувеличенно любезное выражение лица Салони, сопутствовавшее агрессивной интонации (а может, именно по этой причине). Синха повернулась к Гите:

– А не потому ли у вас нет детей, что ваш муж таинственным образом исчез пять лет назад?

«Божечки, – потрясенно подумала Гита, – Сушма Синха, ПСП, определенно не знает, что такое хобби и не привыкла гонять чаи во дворе участка».

– Как вы… – начала она, но Салони рассмеялась, не дав ей закончить:

– Ой, знаете, мой старшенький однажды во сне, как лунатик, добрел до кухни, съел пакет чипсов и улегся досыпать прямо там! А наутро он ничего не помнил. Представляете, мальчишка обожает снеки. Нормально пообедать его не заставишь, зато весь день что-нибудь хомячит то здесь, то там. Но, разумеется, радость материнства… Вы понимаете, о чем я? Понимаете же, да? Вы – мать?

– Вообще-то это вас не касается, но в данный момент я сосредоточена на карьере. – Эти слова прозвучали так быстро и без запинки, как будто Сушма Синха, ПСП, произносила их уже тысячу раз в одном и том же порядке. – У меня еще уйма времени впереди на то, чтобы обзавестись детьми. Я молодая.

– Да-да, – покивала Салони. – Безусловно. Карьера – дело важное. Особенно для женщин. Знаете, мы ведь тоже работаем. Участвуем в программе…

– Группового кредитования, я в курсе. Что вам известно о Самире Воре?

Гита вытаращила глаза, но в следующую секунду прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы призвать себя к порядку, и тщательно изобразила на лице то, что, по ее задумке, должно было выглядеть как подобающая смесь невинности и недоумения:

– О Самире? Он, знаете ли, был пьяницей.

Салони вздохнула:

– И к сожалению, пьянство его убило.

Синха принялась что-то с неодобрительным видом записывать в красной папке, а Гита наклонилась к Салони и прошипела:

– К сожалению?!

– Смерть Самира Воры действительно объясняется злоупотреблением алкоголем. Прошлым вечером, в тот период, когда произошла вторая смерть, некоторые жители вашей деревни тоже злоупотребляли… как вы сказали?.. «снейками». – На этот раз Сушма Синха, ПСП, намеренно произнесла английское слово snacks с утрированным гуджаратским акцентом (что показалось Гите капельку оскорбительным), и получилось больше похоже на snakes, в результате чего «закуски-снеки» превратились в «змей».

Гита старалась сидеть прямо, но стул был слишком неудобный. Ткань сари скользила на пластиковом сиденье, выпрямиться не удавалось, приходилось горбиться, и со стороны это наверняка выглядело как проявление чувства вины на допросе. «Каким образом Салони удается ровно держать спину?» – недоумевала Гита.

– Ума не приложу, откуда только берутся подобные «снеки» в штате, где продажа подобных «снеков» запрещена законом. Чудеса, да и только, – развела руками Синха.

На этот раз даже многоречивая Салони смолчала и поджала губы, а Гита попыталась изобразить небрежное пожатие плечами, соображая, как защитить Карема:

– Насколько я слышала, они берутся отсюда, из Кохры.

Арестант в этот момент так разорался, настаивая на своей невиновности вообще во всем, что Сушме Синхе, ПСП, пришлось наклониться к Гите поближе, потому что она не расслышала:

– Что-что?

Из участка у нее за спиной вышел посыльный с подносом, уставленным бутылками с газировкой «Самз Ап». Сушма Синха его окликнула, попросив одну, но он беспечно продолжил путь к камере предварительного заключения, не обратив на ПСП никакого внимания. Салони закашлялась, чтобы скрыть смешок.

– Я слышала, тут, в Кохре, есть бандит. Он называет себя Бада-Бхай и…

– Да, я знакома с Чинту, – перебила Гиту женщина-коп. – Мы за ним наблюдаем. Но он ловкий тип. Знает, чьи лепешки маслом поливать.

Не было смысла уточнять, что лепешки, которые Бада-Бхай исправно поливает маслом, пекут как раз в этом полицейском участке.

– Ладно, если вы не можете арестовать его за… снеки, – Гите опять пришлось перекрикивать шумного арестанта, – тогда накажите за собак!

– А? – не расслышала Синха.

– За собак! Со-бак!

– Что?..

В это самый момент офицеры, которые вели допрос, устроили перерыв на газировку, их жертва замолчала, так что следующее слово, выкрикнутое Гитой, прозвучало в полнейшей тишине:

– Кутте!

Все, кто был во дворе, уставились на нее.

Произошло досадное недоразумение: слово «кутте», буквально означающее «собаки», имеет второе значение «сволочи». Так что каждый услышавший Гиту должен был прийти к выводу, что она обругала Сушму Синху, ПСП, прямо в лицо и заодно ее сослуживцев, старших офицеров.

– Ой, не вы! Не она! – заверила Гита скептически воззрившихся на нее полицейских. – Я говорю: суки и кобели… Нет-нет, я о самых обычных собачках! – Для надежности она опустила руку, чтобы показать примерный собачий рост. – На четырех лапах.

– При чем тут собаки? – спросила Сушма Синха, ПСП.

– Бада-Бхай жестоко обращается с собаками. Он разбавляет свой товар метанолом, а потом тестирует его на бродячих псах. Некоторые от этого слепнут.

– Правда? – Сушма Синха, ПСП, пожала плечами. – Чтобы его закрыть, нам понадобится что-нибудь посерьезнее. За жестокое обращение с животными полагается всего лишь штраф – десять рупий. – Она помолчала и добавила: – Если, конечно, речь идет не о коровах. А откуда вы вообще об этом узнали?

– Я… я случайно это увидела, и он начал мне угрожать. – Гиту несло. – Поэтому я и не пришла к вам раньше. Потому что была напугана.

– Угу, – непринужденно кивнула ПСП Сушма Синха, – вы обе кажетесь напуганными донельзя. А теперь давайте вернемся к покойнику. К Даршану Варешу.

– Да-да, – поддержала Салони. – А что с ним не так?

– Любопытно, что его смерть никого, похоже, не расстроила. Особенно его жену. И его свояченицу. Они, конечно, ревут весь день, но в перерывах шепчутся о каких-то серьгах и о сикхе.

– Но это же объяснимо. Ведь Даршан напал на Прию, – ляпнула Гита.

– А вы откуда знаете? – Вопрос ПСП Сушмы Синхи прозвучал резко, как удар палкой.

– Я не знаю… вы сами сказали… я просто предположила… где-то услышала…

– Мне что, нужное подчеркнуть? – Глаза ПСП Сушмы Синхи победоносно блеснули, и она встала из-за стола. – Одну минуточку.

– Да чтоб тебя, Гита! – прошипела Салони, когда они остались одни. – Я тебе что сказала? Не наболтай лишнего. Дерьмо собачье!

– Черт, – пробормотала Гита. – Черт-черт-черт. – От этого не полегчало, пришлось переключиться на «кабадди, кабадди, кабадди».

Тем временем ПСП Сушма Синха с сознанием собственной важности устремилась к старшему офицеру, а тот наблюдал за ее приближением, как мать смотрит на бегущего к ней неугомонного ребенка, когда у нее нет времени на удовлетворение его капризов. ПСП Сушма Синха заговорила. Старший офицер помотал головой. Она заговорила настойчивее. Его легкая досада превратилась в раздражение.

– Да зачем тебе это надо? Давай заканчивай с ними здесь.

– Сэр, я считаю, что их все-таки нужно разделить и взять показания у каждой по отдельности.

– Бэй яар, опять за свое? Это ж надо быть такой занудой! Тебе что, мало тех двух леди, которых ты тут всю ночь мурыжили? Сколько можно задавать бедняжкам одни и те же вопросы?

Салони и Гита переглянулись, что не укрылось от Сушмы Синхи. Она настороженно посматривала то на подозреваемых, то на своего начальника.

– Сэр… – Синха вскинула палец, чтобы вежливо призвать шефа к молчанию, но он не унимался:

– А ужравшийся муж кого-то из них и до сих пор здесь, дрыхнет в участке! – Офицер встал и размашисто зашагал к допросному столу, из-за чего Сушме Синхе, ПСП, пришлось бежать за ним вприпрыжку.

Вот почему она не впустила их в помещение, поняла Гита. Там был Зубин. Лицо ПСП Сушмы Синхи между тем исказила гримаса бессильной обиды, как будто у нее отобрали увлекательную книжку, не дав дочитать концовку.

– Сэр, мы должны допросить каждого свидетеля по отдельности, чтобы потом сравнить показания. Они только что сказали мне, что жертва убийства перед смертью напала на свояченицу.

Старший офицер, чье имя теперь можно было прочитать на нашивке – «М. Д. Триведи», вздохнул:

– Так она… то есть он и правда напал. Свояченица об этом твердила без умолку.

– Да, но эти-то как узнали?..

– Эй, мадам ПСП! – рявкнул Триведи. – Вам что, никто не объяснил разницу между опросом свидетелей и допросом подозреваемых? Может, вы и меня хотите допросить следующим?

– Но, сэр, это же вторая подозрительная смерть в одной и той же маленькой деревне. Тут определенно что-то не так. Эти женщины знают о попытке изнасилования. Они только что об этом упомянули!

Триведи издал еще один вздох – душераздирающий – и повернулся к Гите и Салони:

– Откуда вы узнали о попытке изнасилования?

Гита кротко подняла руку, и он кивнул.

– Вообще-то я не знала, сэр. Не знала, что это была попытка изнасилования, пока мадам ПСП не сказала. Я у нас в деревне, знаете ли, не так часто слушаю сплетни.

Салони закивала:

– Чистая правда. – И понизила голос, доверительно обращаясь к Триведи: – Ее у нас, знаете ли, некоторые недолюбливают, чтобы так уж с ней откровенничать. Значит… – Она поставила локоть на стол и подалась вперед с жадным любопытством: – Что там насчет изнасилования? Только не говорите мне, что Даршан… – Салони прикрыла рот рукой: – О баап ре![131] Стыд-то какой…

У ПСП Сушмы Синхи был такой вид, будто она сейчас ногами от злости затопает.

– Ложь! Вот эта женщина только что сказала, что Даршан напал на Прию!

Гита, на которую указали пальцем, недоуменно заморгала и старательно изобразила на лице сочетание наивного смущения и замешательства:

– Нет, что вы… Ох, я понимаю, почему вы перепутали. Я сказала, что он напал на Прити, а не на Прию. Много лет назад Даршан плеснул кислотой Прити в лицо. У вас ведь наверняка это записано. – Гита раскрыла красную папку и сделала вид, что внимательно изучает текст на английском, который не могла прочитать. Тем не менее она понимающе захмыкала и поднесла папку поближе к Салони, после чего они вместе принялись хмыкать и авторитетно кивать.

– Не смейте трогать! – взвизгнула ПСП Сушма Синха раненой макакой, вырвав у них красную папку. – Это только для служебного пользования!

Салони тем временем приняла эстафету у Гиты и зашептала ей театральным шепотом:

– Бедная Прити, да? Она и так уже настрадалась. А представь, что будет, когда в группах заемщиц узнают…

– Да не Прити! – выпалила ПСП Сушма Синха. – Прия! Даршан напал на Прию, и Прия его убила!

– Да вы что?! – с живейшим любопытством воззрилась на нее Салони. – Правда?!

– Отлично, Синха, – язвительно хмыкнул Триведи. – Может, вместо того чтобы выбалтывать результаты следствия каждому свидетелю, вы просто дадите объявление в газету?

– Сэр, эти женщины определенно затеяли какую-то хэра пхэри[132]. Мне нужно несколько помещений, чтобы…

– У нас нет лишних помещений для ваших забав, Кали-ма[133]. Быть может, когда-нибудь вы и дослужитесь до того, что в вашем распоряжении будет целый полицейский участок для раскрытия истерических теорий заговора.

Триведи был скорее лыс, чем нет – узкая полоска оставшихся волос пряталась на затылке за ушами. Он прошелся взглядом по трем женщинам и остановился на Салони. Гита всегда четко определяла тот самый момент, когда кто-либо – мужчина, женщина или ребенок – замечал зеленые глаза Салони. На лицах в эту секунду последовательно отражалась одна и та же последовательность восприятия: отрицание, принятие и восхищение.

Щелкнув пальцами на обеих руках одновременно, Триведи безмолвно велел ПСП Сушме Синхе посторониться и уселся на стул.

– Я сам возьму показания у этих леди.

– Но, сэр…

– Вы свободны, ПСП.

– Есть, сэр, – тяжело вздохнула она.

Гите даже стало ее жалко. Кому, как не Гите, было знать, каково это, когда тебя изгоняют, недооценивают и выкидывают на обочину жизни. Возможно, Салони права – у них действительно есть шанс легко отделаться.

Триведи картинно закатил глаза, приглашая Салони вместе с ним посмеяться:

– Квоты, понимаете ли! Нам говорят: «Нанимайте женщин». Еще говорят: «Нанимайте списочные касты». Нам, – говорят, – нужно всяческое равноправие», – и прочее бла-бла-бла. – Он улыбнулся Салони. – Она вам хоть чай-то предложила?

– Э-э… нет.

Он крикнул, подзывая посыльного, но никто не откликнулся.

– Не стоит беспокойства, – заверила Салони. – Нам и сказать-то нечего, все очень просто. Мы пришли на званый ужин…

– О, нет. – Триведи достал мобильный, набрал номер и заорал в динамик: – Ты где?.. Что? Опять? Каждый раз, когда я тебе звоню, ты или срешь или жрешь! Бэй яар! Живо сюда! Плевать мне на твой перерыв! Тащи чай и печенье!

Гита поморщилась. Салони воздела указательный палец:

– Правда же, не сто́ит…

Но ее проигнорировали.

– А это что такое? – поинтересовался Триведи, кивнув на тыкву у Гиты на коленях.

– О, это вам! – оживилась Салони, и Гита протянула ему тыкву. – Самой подходящей степени зрелости. Ваша жена может приготовить ее сегодня вечером, завтра тыква будет уже слишком мягкая.

Триведи принял подношение:

– Очень мило.

– Ведь невежливо приходить с пустыми руками, правда? – продолжила Салони. – А у нас в деревне растут лучшие в мире тыквы.

– Как я всегда говорил, будущее Индии – в ее деревнях.

– А это разве не Ганди… – начала Гита, но Салони захихикала, энергично захлопав ресницами – обычно это действо предназначалось для Варуна, кредитного инспектора, но она решила поработать сверхурочно:

– Вы сами это придумали? Какой же вы умный!

Триведи просиял:

– Так о чем мы беседовали?

– Э-э…. вчера вечером мы были на званом ужине в доме близнецов.

– Близнецов? Каких близнецов?

– Прити и Прии.

– Они близнецы? – Триведи заглянул в записи ПСП Сушмы Синхи. – У них вроде разные фамилии.

Гита чуть не прыснула от смеха, но Салони даже не улыбнулась и терпеливо пояснила:

– Они обе замужем, сэр.

– А, ну да, я об этом знал, конечно. И что же было после ужина?

– После ужина мы пошли в местный магазин за… снеками, а потом отнесли их моему мужу к водокачке. Он часто там… общается с друзьями.

– Да, понимаю. Я тут не для того, чтобы заниматься такой ерундой, как подпольная торговля спиртным. Это безобидное правонарушение.

Так разрешилась загадка о лепешках, которые исправно поливает маслом Бада-Бхай. Гита покосилась на ПСП Сушму Синху, которая в отдалении, яростно жестикулируя, распекала посыльного.

– Ага. А потом мы разошлись по домам. – Салони посмотрела на Гиту, и та кивнула:

– Правильно. Сразу по домам.

– И всю ночь вы провели дома? Кто-нибудь может это подтвердить?

От этой неожиданной демонстрации профессионализма Салони на секунду растерялась.

– Э-э… да, дети меня видели. И помощница по хозяйству.

– А у вас есть свидетели? – спросил Триведи у Гиты.

– Нет, я… я живу одна, но… – Гита собиралась обеспечить себе алиби, назвав имя Карема, но Триведи это, похоже, не интересовало.

– Одна? Какая неприятность, – покачал он головой. – Знаете, как говорят об одиноких женщинах? Одинокая женщина – как незапертый сундук с сокровищем, только и ждущий грабителя.

– Э-э…

– Вы, конечно, дама не первой джавани[134], но и вам осторожность не повредит. Даже для вас в ваши преклонные годы мужчины могут нести угрозу.

Гита издала задушенное мычание, но Салони похлопала ее по руке:

– Спасибо, сэр. Мы друг за другом присматриваем. Взаимовыручка – девиз нашей деревни.

– Не все, конечно, мужчины, – поправился он. – Некоторые из нас поддерживают M.A.R.D. Слыхали о таком?

– Джи[135], – хором сказали Гита и Салони, хотя понятия не имели, что это.

Он расшифровал аббревиатуру на английском, как мог, но с предельным усердием:

– Men Against Rape and Domestic violins[136]. Это движение основала одна кинозвезда, так что оно стоит доверия. Кинозвезда, правда, мусульманин, но все же.

– Джи.

– Некоторым мужчинам нет нужды никого насиловать, у них и так от поклонниц отбоя нет, – добавил Триведи.

– Тьфу ты… – пробормотала Гита.

– Что?

– Я сказала «джи-джи».

– Так, значит, вас не было в доме, когда Даршан напал на Прити? Ну, или когда она на него напала?

– Ой, сэр, вы, наверное, имеете в виду Прию?

– Чего? Э-э… да, ведь они же… сами понимаете. – Он помахал рукой вокруг своего лица, намекая, что сестры похожи как две капли воды.

– Да, сэр, – закивала Салони. – Мы к тому времени уже ушли. Если бы мы там были, то непременно вмешались бы.

Триведи покачал головой:

– А если бы Зубин не ушел… общаться, он мог бы защитить свою жену.

– Мне кажется, она и сама прекрасно о себе позаботилась, – не сдержалась Гита. – Даршан мертв.

– Да, но там, где мужчина решит дело одним ударом, слабой женщине понадобится десяток.

Гита сердито прищурилась:

– А по-моему, у нее неплохо получилось.

– Гита, Гита, уймись, – проворчала Салони. – Один удар от шантажиста сильнее сотни от каратиста.

– Хорошо сказано! – Триведи разгладил кончики усов. – Просто отлично. Сами придумали?

– Я? Нет, что вы, – засмеялась Салони. – Куда уж мне, сэр? Мой отец часто так говорил.

– А, тогда понятно. – Он откашлялся. – Где этот чертов мальчишка с нашим чаем? Могу поспорить, опять где-нибудь прохлаждается.

– Ничего страшного, сэр. Не надо вам волноваться из-за пустяков. У вас, должно быть, еще много важных дел. А с нами вы уже разобрались, и гораздо быстрее, чем мадам ПСП.

– Разобрался? – Триведи заглянул в папку, где он не сделал ни одной записи. – Ну да, я разобрался.

22

– Раз уж мы в Кохре, может, зайдем в салон? – спросила Салони, когда они выходили со двора полицейского участка. – Мне надо руки в порядок привести. – Она продемонстрировала Гите предплечье, на котором пробивались едва заметные темные волоски.

– Конечно.

Перед воротами участка Гита остановилась – ее внимание привлек женский голос. Не потому, что ее окликнули, а потому, что голос показался ей знакомым. Она обернулась и увидела Кхуши, которая разговаривала по мобильному телефону. Свободной рукой недавняя знакомая Гиты бросила на землю сандалии; одна из них перевернулась, и Кхуши поставила ее на подошву пальцами ноги, пытаясь надеть. Гита направилась было к ней, чтобы поздороваться, но ее обогнал мужчина в полицейской форме – он первым подошел к Кхуши и покачал головой, указав сначала на ее сандалии, затем на улицу за воротами участка. Кхуши равнодушно кивнула, подобрала сандалии и босиком зашагала прочь.

– Кхушибен! – окликнула ее Гита.

– Джи? – обернулась она. – Намасте[137].

Теперь они находились формально за пределами участка, и далит могла надеть обувь. Гита заметила, что выглядит она очень усталой, под глазами с голубыми пятнами катаракты залегли темные круги.

– Что вы здесь делаете? – спросила Гита.

– Ай-яй, – вздохнула Кхуши; голос у нее тоже был усталый. – Произошла какая-то путаница с трупом, который я готовила к похоронам. Я его кремировала, но оказалось, что это был мусульманин, так что я, видимо, совершила ошибку. А полицейские и рады вцепиться всеми когтями.

Гите оставалось только мысленно вознегодовать, что неприятности достались не Фарах, а Кхуши.

– Вы про Самира Вору?

– Да. Если бы в здешних краях было нормальное похоронное бюро, мне бы никто и не доверил мусульманина, не пришлось бы об этом думать, но в деревне покойника просто некому больше было забрать.

– Мы знакомы с его женой… то есть вдовой. Давайте вернемся в участок и всё объясним.

– Меня туда как раз не пустили, – сказала Кхуши. – Я топталась во дворе, а эта проклятая леди-коп все твердила: «Статья пятнадцать то, статья пятнадцать сё…» Потом толстый коп выгнал меня на улицу. Почему я должна участвовать в их драме? Но вы не волнуйтесь, уже все уладилось. Я предложила заплатить им и мирно разойтись, а та проклятая леди-коп как разорется! Взятки, мол, позорят мундир! Еще кричала, что я уничтожила улики в деле об убийстве. Ба! Какое-такое убийство?! Пьянчуга захлебнулся собственной блевотиной. От него воняло хуже, чем из выгребной ямы, а уж поверьте, я знаю, о чем говорю.

Салони решила немного разрядить обстановку:

– Единственный честный коп во всей Индии, и та у нас в Кохре! Ну что за невезение!

Но Гите было не до смеха.

– Как же вы всё уладили, Кхушибен?

– О, толстый коп не согласен, что взятки позорят мундир. – Левый уголок рта Кхуши дернулся в презрительной усмешке. – Видимо, в отличие от меня мои деньги грязными не считаются.

– Вас подвезти до деревни? – спросила Гита.

Салони кашлянула:

– У меня же скутер без коляски.

Это было разумное замечание, но Гита вдруг поняла, что не знает, как Салони из варны брахманов[138] относится к кастовой иерархии.

Кхуши помахала мобильным телефоном:

– Мой старшенький уже едет. Он тут в школе учится неподалеку, гоняет на уроки на скутере.

– А почему он не ходит в деревенскую школу? – спросила Салони.

Кхуши качнула головой:

– Сходил однажды, очень давно, так учитель вместо урока отправил его мыть туалеты. А я отдала его в школу как раз для того, чтобы он никогда не мыл туалеты. Ай-яй, надо было тогда, конечно, стрясти с этой школы деньги за труд, но моему сыну было всего пять лет, много он там не намыл. Да и ладно, что было, то было. В городской школе гораздо лучше. А потом он пойдет учиться на патологоанатома. Звучит лучше, чем «труповоз», правда?

Гите показалось, что Салони не менее удивлена услышанным, чем она сама, и не очень-то верит своим ушам. Неужели у этой женщины из далитов, у женщины-дом, столько денег, что она может подкупить офицера полиции, дать сыну приличное образование и приобрести скутер? Кхуши, должно быть, догадалась, о чем они думают, потому что рассмеялась:

– Когда я сказала, что у меня дом побольше, чем у вас, Гитабен, я знала, о чем говорю. Если выполняешь «грязную» работу, на которую никто больше не соглашается, можно требовать за свои услуги любую плату. Не поймите меня неправильно. С бедных я беру ровно столько, сколько они могут дать. Каждый заслуживает последних почестей. А со всех остальных… – Она пожала плечами. – Знаете, у меня отличная память на лица. Даже мертвецов узнаю`, если когда-то встречала их живыми. И когда придет время погребального костра для мамаши того толстого копа… – Кхуши подняла руку и потерла подушечку большого пальца сложенными вместе указательным и средним – универсальный жест, означающий «деньги».

Салони так громко фыркнула от смеха, что Гита ее ущипнула.

– Что?! – взвизгнула Салони, потирая локоть. – Она забавная. – И улыбнулась Кхуши: – Он этого заслуживает. Обдерите жирную свинью от пятака до хвоста.

На улицу вырулил юноша на скутере. Сын Кхуши сбросил скорость и остановился, упершись одной ногой в землю.

– Ма! – позвал он.

Кхуши закатила глаза:

– «Ма»! – передразнила она, состроив смешную гримасу женщинам. – Пока он не начал здесь учиться, было «мамуля».

– Радость материнства, я полагаю? – засмеялась Салони.

– Да уж, награда и все такое.

– Ма!

Сыну Кхуши не терпелось уехать, но скорее от смущения, чем от того, что он куда-то опаздывал. Кхуши, забираясь на сиденье позади него, ворчала:

– Иду, иду, не торопи свою старую матушку. И мне, между прочим, тебя тут не пять минут ждать пришлось, как ты обещал.

Они умчались, подняв облако пыли. Салони сняла с подножки скутер мужа и выкатила его на дорогу. Пока Гита устраивалась позади нее, как только что Кхуши на скутере сына, Салони натянула длинные перчатки и обмотала дупатту вокруг головы, скрыв нижнюю часть лица и сразу став похожей на разбойника-дакойта.

– Готова? – спросила она через плечо приглушенным тканью голосом.

– Готова, – отозвалась Гита, знавшая, что в дороге можно будет разговаривать, если она наклонится поближе к уху Салони и они обе будут орать. – Слушай, а такое разве бывало в нашей школе? Я что-то не припомню, чтобы детей далитов отправляли мыть туалеты. А вот Паял помню.

– Кого? – Салони повернула голову, чтобы ее слова не уносил ветер. – Далиты у нас в классе точно были, они всегда сидели в последнем ряду, и не за партами, а на своих джутовых сумках, прямо на полу.

– Хреново.

– Ну, не настолько. У нас в деревне все было как раз не так плохо, как в других местах, где далитов били, заставляли есть дерьмо и все такое. У нас они были сами по себе, и мы сами по себе.

Гите в глаза попал песок из-под колес, они заслезились, и пришлось зажмуриться. Но ветер быстро высушил влагу.

– По-твоему, это оправдание? – сказала она. – То, что у нас все было «не так плохо»?

– Слушай, я из брахманов, но выросла в таких условиях, которые сыну Кхуши и в кошмарах не снились. А мои безмозглые братья еще гордились своим происхождением. Мол, пусть мы сдохнем от голода, но сдохнем «брахманами, ничем себя не осквернившими»! При этом мы ели все, до чего могли дотянуться, в том числе мясо. «Ничем себя не осквернившими», мать моя женщина! Забудь о кастах, Гита. Единственная сила – это деньги. А их у Кхуши хоть отбавляй.

– Ее заставили топтаться у полицейского участка. Босую. Чем ей эта сила помогла?

Салони обиженно запыхтела, как будто Гита обвиняла лично ее в социальной несправедливости.

– А что мы можем сделать, Гита? Мы даже никак не добьемся от властей, чтобы в нашей деревне обновили данные переписи населения, а ты хочешь сломать двухтысячелетнюю традицию? Ясное дело, нельзя дискриминировать далитов. Это всем очевидно, но проще помалкивать. Понимать, принимать как данность и держать язык за зубами.

Салони припарковалась рядом с фотостудией, где делали снимки на паспорт, под выцветшим рекламным плакатом «Эртел»[139]. Охранник в синей униформе махнул рукой, пытаясь ее прогнать, но она отправила его в воображаемое путешествие точно таким же жестом. Он скроил недовольную мину, но отстал и вернулся на свой пластиковый стул в тенечке. Салони размотала шарф, сняла перчатки и засунула их в ящик под сиденьем.

– Это как с домашним насилием, да? – спросила Гита в продолжение разговора. – Когда нас бьют мужья, мы тоже должны понимать, принимать и помалкивать? Это тоже «традиция»?

Они уже поднялись по раздолбанным ступенькам в салон красоты. Салони назвала свою фамилию администратору, сказала, что Гита просто посидит рядом, и потащила ее с собой за занавеску.

– Гита…

– Погоди, дай мне закончить. Я думаю над этим с тех пор, как закрутилась проклятая кутерьма. Если бы Рамеш ударил тебя, это было бы преступление. Но он бил меня, и это было частью семейной жизни. Даршан пытался меня изнасиловать, поэтому я имела право дать ему отпор – это мое оправдание. Но если бы он изнасиловал Прити, это тоже было бы частью семейной жизни. Кхуши – далит, поэтому она не может сидеть рядом с нами и есть за одним столом, ей разрешено заниматься только одним ремеслом, а ее сын получит университетский диплом, но тоже будет заниматься только одним ремеслом, написанным ему на роду, и…

Гита замолчала, потому что из-за занавески вошла девушка в курте и джинсах. Гита часто видела на молодежи джинсы в обтяжку, но у этой девушки они были явно не по размеру и болтались на тощих ляжках, мешковатые, из толстой ткани. В ушах у нее были белые «затычки», и два проводка от них спускались по груди в карман, где лежал мобильный телефон. Искаженные звуки модного рэпа пробивались из наушников в окружающий мир, Гита даже различила повторявшиеся слова: «Lungi dance, lungi dance, lungi dance»[140]. Поздоровавшись, девушка без лишних разговоров взялась наносить на руку Салони воск с безразличием и ловкостью профессионального медицинского работника.

Салони выглянула из-за ее плеча и посмотрела сверху вниз на Гиту, которая примостилась на таком низком стульчике, что казалось, будто она присела на корточки на полу:

– Что это тебя вдруг прорвало на революционные агитки, яар?

– Не знаю.

Гита чувствовала странное волнение. Из головы не шли слова Карема о том, что дети не задумываются о несправедливости. Но взрослые же должны понимать всю ее меру? Если женщины в их деревне могут объединиться, чтобы совершить убийство, поскольку считают, что у них есть на это моральное право, почему бы им не помочь другим униженным и обиженным?

Когда Гита была маленькой, задолго до того. как панчаят решил вырыть второй колодец в южной части деревни, далиты со своими ведрами и глиняными кувшинами приходили к тому, где запасались водой все остальные жители. Зачерпывать воду им не разрешали, конечно, но Гита видела, как ее мать и другие женщины делали это для них, для хариджанов, как снисходительно называло далитов в те времена старшее поколение, и затем наполняли их кувшины, выливая туда воду с надлежащей высоты и стараясь не коснуться их своими ведрами. Кастовую принадлежность в их деревне умели определять с первого взгляда, как пол, и в результате вели себя с человеком соответственно. Мать никогда не выказывала неприязни к далитам, никого из них ни разу не обидела, но, следуя всеобщему правилу, она тем самым с ним соглашалась и Гиту научила тому же. Теперь же все эти правила, которые Гита принимала как должное, казались ей предрассудками, она видела, что ничего «правильного» в них не было.

Мятежницей Гита себя не считала и о том, чтобы поставить мир на колени перед собой, не грезила. Пхулан Дэви тоже не желала ничего подобного, но она поставила на колени некоторых мужчин, и ее история находила отзвук в сердцах очень многих женщин, в том числе Гиты. Судьба Пхулан всегда казалась ей предопределенной полом: одна женщина выступила против огромного множества мужчин, для которых именно ее пол постоянно служил поводом обесчеловечить ее, унизить, растоптать, в буквальном смысле втоптать в грязь. Теперь же Гита понимала, что дело было не только в этом. История Пхулан была отмечена ее кастовой принадлежностью не в меньшей, а может, и в большей степени, чем гендерной.

Она родилась Пхулан Маллах, девочкой-далит, то есть дважды бесправной и угнетенной. Даже разбойники, не приемлющие ни цивилизацию, ни законы, подчиняются кастовому укладу. Мужа Пхулан, Викрама Маллаха, убили из-за его касты. Ее саму насиловали всей бандой из-за касты. Пхулан убила в отместку двадцать два человека, принадлежавших к высшим кастам. И лишь после этого она перестала быть женщиной и сделалась легендой. Страна забыла ее изначальную фамилию, происходящую от названия одной из низших каст – Маллах, и стала звать Пхулан Дэви[141].

У Гиты не хватало слов, чтобы объяснить все это Салони, которая терпеливо ждала от нее ответа, выглядывая из-за девицы в джинсах. Но Гита все же попробовала:

– Я много лет ни с кем не общалась, как ты знаешь, держала все в себе. Но… лучше всего я могу описать это так. Если я очень долго сижу в доме с Бандитом, я привыкаю к запаху псины и перестаю его замечать. Потому выхожу куда-нибудь – за водой, на собрание заемщиц или еще куда-то, – возвращаюсь, и запах ударяет в нос, я сразу понимаю, что пес грязный и воняет, что надо его помыть.

Салони даже не поморщилась, когда девушка резко рванула подсохший воск с полоской ткани сначала с одной ее руки, затем с другой.

– Мне кажется, у меня всю жизнь были какие-то проблемы с обонянием, а теперь я вдруг резко почувствовала, как пахнет этот мир. Он воняет, Салони. Надо его помыть.

– Ноги тоже? – спросила девица в джинсах так громко, что Гита вздрогнула.

Салони покачала головой, и девица удалилась за шторку. Салони изучила кожу на руках – кое-где там остались липкие частицы воска.

– Ты вот о чем подумай, Гита, – проговорила она. – Если мы с тобой пригласим Кхуши на ужин или приведем ее к нашему колодцу, чтобы она сама набрала воды, тебе, конечно, полегчает, ты будешь чувствовать себя хорошей. Но другие за это отомстят, и не тебе, а Кхуши. Они придут к ней, изобьют ее, сожгут ее дом… Несколько лет назад местная девушка вышла замуж за какого-то врача из Ахмадабада, помнишь? Свадьбу сыграли за несколько деревень от нас и пригласили семью далитов, потому что невеста с детства дружила с их дочкой. Вскоре после этого люди из высших каст избили эту семью за то, что они ели со всеми за одним столом. Мужчине-далиту намотали на руки тряпки, смоченные бензином, и подожгли. Его жену и дочь изнасиловали. – Салони тяжело сглотнула. – Это неправильно. Я знаю, что это неправильно, и ты тоже знаешь. Так не должно быть. Но каковы бы ни были твои намерения, имей в виду, что у твоих идей могут быть последствия, которые ты даже представить себе не можешь заранее.

Пока Салони платила за эпиляцию, Гита пыталась подняться с низкого стула, и это заняло у нее больше времени, чем хотелось бы. Колени затекли и противно ныли – не то чтобы это было больно, но затрудняло движения.

На обратном пути к деревне Гита сказала:

– А почему мы не можем установить новые правила? Ты же у нас заседаешь в панчаяте!

Салони помотала головой:

– Я там заседаю, потому что правительство обязало включать в составы панчаятов женщин. В принудительном порядке. Мой свекор позаботился о том, чтобы именно меня избрали в совет, потому что решил, что ему пригодится лишний голос на заседаниях по его инициативам. В большинстве случаев меня даже не предупреждают об очередном собрании.

– У тебя больше влияния, чем ты думаешь. Помню, два года назад ты еще даже в совете не была, но когда все его члены решили проголосовать за убийство чести[142] по делу одной девушки, ты убедила их изменить мнение.

Салони язвительно фыркнула:

– Да уж, и семья той девушки разорилась, пытаясь выплатить штраф, наложенный панчаятом. Никому я своим заступничеством не помогла. К тому же ее помолвку отменили, так зачем все это было нужно?

– Та девушка жива только благодаря тебе! И еще. Помнишь, что ты сказала о Прити? Если деревенские начнут ее гнобить из-за того, что она вдова, они будут иметь дело с нами. Вот это и есть влияние, это и есть сила, Салони. И мы должны это использовать.

Они свернули с шоссе на ухабистую деревенскую дорогу, и скутер затрясло так, что у женщин заклацали зубы.

– Как использовать?

Салони припарковалась у своего дома, поставив скутер на подножку. Пока Гита слезала с него, на нее снизошло вдоховение. Она радостно пощелкала пальцами:

– Мы можем выдать твою дочь за сына Кхуши!

Салони размотала скрывавшую пол-лица дупатту, и Гита обнаружила, что лицо у нее крайне сердитое.

– Апарне пять лет, Гита! Принадлежность к неприкасаемым нельзя отменить браком с брахманом! И может, мы все-таки сначала займемся решением более актуальных проблем? Сама знаешь каких! А потом уж, Ганди, можно будет «изменить самих себя, чтобы и мир вокруг изменился»!

Гита засмеялась:

– Точно Ганди? Ты уверена, что это изречение не Триведи придумал?

Салони тоже весело расхохоталась:

– Какая ж ты язва! Боже! А обычно все обвиняют в этом меня.

– Когда следующее заседание панчаята?

Она пожала плечами:

– Без понятия, но я спрошу у Саурабха.

– Хорошо. Кажется, у меня есть идея. Если нам удастся добиться для Кхуши места в совете…

– Гита, даже не мечтай. Кастовая система стара, как Индия, а мы, ко всему прочему, еще и женщины, если ты забыла.

– А что ты там говорила про «исполнителей кармической воли»? Ты недооцениваешь деревни. В городах вечно происходят какие-нибудь замесы, индуисты и мусульмане идут стенка на стенку, убивают друг друга, а у нас ничего подобного нет, правда же? Если мы можем уладить религиозные противоречия, значит, и с кастами должно получиться.

Салони торжествующе подбоченилась.

– О-о-о, – протянула она, – теперь понятно, откуда эта проповедь о вселенском равенстве! Нам в деревне нужны мир и благодать, чтобы никто не крякнул, когда ты с Каремом… – Она выпятила губы и три раза чмокнула воздух.

– Фу, как по́шло! – возмутилась Гита.

– По́шло?! Тебе что, пять лет? Это не по́шло, это секси! – пропела Салони, и английское словечко прозвучало так порнографически, что Гита испуганно огляделась – не услышал ли кто чужой.

– Всё, я пошла, – отрезала она.

– К Каремчику?

– Заткнись.

– Да я же просто пошутила.

– Мне не нравятся твои шутки.

– А мне не нравишься ты!

Это был один из немногих киношных диалогов, которые Гита знала на английском, как и все, – он оставался популярным, хотя фильм «Куч куч хота хай»[143] вышел уже давно. Незадолго до своей свадьбы Гита посмотрела его в кинотеатре. Она ходила туда с Салони вопреки протестам Рамеша. Отношения у них тогда уже были напряженные, но фильм поставил обоих в патовую ситуацию: нельзя же было затевать открытую перебранку в зрительном зале. В итоге фильм понравился им обеим – как и всей Индии, и по молчаливому соглашению на обратном пути Гита и Салони не заговаривали ни о свадьбе, ни о Рамеше. Они все же заспорили, но о кино – о том, насколько реалистичным можно назвать поворот сюжета, когда бывший любовник возвращается сразу после того, как уходит главный герой, и после этой перепалки разошлись, хором пробормотав на прощание что-то вроде «до скорой встречи», а встреча состоялась через годы.

Зато теперь они с Салони снова нашли друг друга. Салони и Карем стали для Гиты островками спасения в разбушевавшемся вокруг море дерьма, в котором волнами на нее накатывали убийства, изнасилования, шантаж, и Гита время от времени выныривала у этих островков с чувством облегчения, не сказать счастья. За долгие годы она свыклась с одиночеством, и оно было теперь для нее как парализованная рука – тяжелое и бесполезное бремя, но при этом часть ее тела. Она таскала обременительный отросток с собой повсюду, не могла от него избавиться, хоть это и означало дополнительную нагрузку, которая приходилась на другие конечности. И вдруг оказалось, что паралич проходит, рука действует в тандеме с другой, ее можно использовать, она уже почти не мешает. Гита поймала себя на том, что насвистывает, а в следующую секунду замолкла и резко замерла, потому что увидела, кто ждет ее на крыльце.

Рамеш никогда не был таким уж привлекательным мужчиной, и сейчас, когда он встал со ступеньки ей навстречу, Гита подумала, что многое изменилось за прошедшие пять лет, но этот факт остался неоспоримым.

23

Рамеш ей улыбался. Взгляд его был рассеянным, смотрел он куда-то вбок и руку протянул левее Гиты.

– Гита? Я знал, что это ты. Как в той песне, которая тебе нравилась: «Даже если закрою глаза, узна́ю тебя по шагам».

Он переврал слова, но Гита была слишком потрясена и не верила собственным широко открытым глазам, чтобы его поправить.

– Ты не можешь здесь быть.

– Нет, это я. Во плоти. – Он раскинул руки, словно преподносил ей самого себя, как сомнительный приз. В правой руке у него была белая трость.

Осторожно приблизившись к крыльцу, Гита поняла, что он слеп.

– Я сказала, что ты не можешь здесь быть.

Если Фарах услышит о том, что Рамеш жив, что она не сняла кольцо из носа, ее, Гиты, линия защиты рухнет. И одновременно рассеялись большие надежды на Бандита как на сторожевого пса. «Где шляется этот кобель?» – мысленно возмутилась Гита.

– Давно ты здесь? Тебя кто-нибудь видел? – спросила она.

Рамеш поднял трость с горестной улыбкой:

– Откуда мне знать?

Но Гиту заботила вовсе не его слепота.

– Идем в дом! – прошипела она.

Рамеш не двинулся с места.

– Поможешь мне? – спросил он так тихо и жалобно, что ей захотелось его ударить. Тем не менее она грубо схватила его под локоть и открыла перед ним дверь.

– Зачем ты пришел?

– Можно мне стакан воды? – все тем же жалобным тоном попросил он. – Очень жарко сегодня.

Гита с неохотой выполнила просьбу. Рамеш провел рукой мимо жестяной кружки, и жена нетерпеливо вложила кружку ему в ладонь.

Гита представляла себе эту встречу множество раз, особенно в первый год отсутствия Рамеша. В каждой такой фантазии он неизменно входил в дом с повинной головой, бормоча объяснения и умоляя простить его, преисполненного сожалений. Варьировалась только ее реакция с течением лет. В первое время было так: они падали друг другу в объятия, и оба рыдали, он бросал пить, и вскоре она узнавала, что беременна. Затем так: поначалу она отказывалась его простить, заставляла страдать, и он завоевывал ее прощение, как киногерой. А потом уже так: она произносила пространную, эмоционально заряженную речь (Гита обычно репетировала это выступление, когда мыла голову) о том, как трудно ей пришлось одной, но она все вынесла и теперь в нем не нуждается, поэтому он может убираться на все четыре стороны.

Допив воду, Рамеш вытер губы, и Гита повторила вопрос:

– Зачем ты пришел?

– Ты моя жена.

Она расхохоталась гиеной, не сдержавшись.

– Что? Ведь это правда. – На этот раз в его голосе прорвалось раздражение.

– Да уж, та самая жена, которую ты бросил пять лет назад. Так зачем ты сюда явился?

Возможно, подумала Гита, он почуял, что у нее появился другой мужчина, и тотчас примчался, чтобы заявить свои права. Не из любви и страсти, а как хозяин, защищающий свою собственность от посягательств. Но она тут же прогнала эту параноидальную мысль – Рамеш никоим образом не мог узнать о Кареме. Просто-напросто судьба в очередной раз над ней посмеялась, подкинув это совпадение.

– Я по тебе скучал.

Гита молча смотрела на него – глаза Рамеша были открыты, но взгляд расфокусирован; он поводил тростью вокруг себя, пытаясь определить расположение предметов мебели. Слова, которые он только что произнес, часто звучали в ее фантазиях. Ей хотелось спросить, почему он ослеп, но тогда бы Рамеш подумал, что ее это беспокоит. Сейчас он был так беспомощен из-за слепоты, что от этого почему-то поблекли даже воспоминания о страхе, который он внушал ей раньше. А может, дело было в том, что он постарел. Или она постарела и за это время столкнулась с проблемами пострашнее, чем муж-абьюзер. Или была слишком ошарашена этой встречей, чтобы бояться. Независимо от причины результат оказался таков: сейчас она была скорее раздосадована, чем напугана.

– Значит, тебе нужны деньги.

– Нет! Послушай, знаю, я наделал дел, но хочу все исправить. Хочу загладить свою вину перед тобой. Пожалуйста, дай мне шанс.

– Это невозможно.

– Позволь хотя бы попробовать!

– Ты должен уйти. Но не сейчас, а ночью, чтобы тебя никто не увидел.

Он шагнул к ней, но забыл воспользоваться тростью и, наткнувшись на пластиковый стул, потерял равновесие – Гита машинально бросилась к нему, чтобы поддержать, и лишь потом подумала, что ей должно быть все равно, даже если он грохнется и расшибет себе башку.

– Гита, прошу тебя. Мне больше некуда идти. Посмотри на меня. Я несколько недель искал дорогу сюда.

– А я пять лет налаживала свою жизнь.

– Но я же слепой! – простонал он, и Гита подумала, что Фарах точно так же пыталась ее разжалобить.

– Легче быть слепым мужчиной, чем брошенной женщиной. Ты не можешь просто так ворваться в мою жизнь и разрушить все, что я построила.

– Я не хочу ничего разрушать.

– Но ты это сделаешь. Все как раньше.

– Между прочим, я твой муж, Гита.

На этот раз она хохотала еще дольше.

– Я думала, над одной шуткой два раза не смеются, – выдавила Гита под конец, – но нет!

– Я тебя понимаю, но поверь, это правда – я хочу загладить свою вину. Дай мне шанс, Гита. – После долгой паузы он спросил: – Ну, что ты думаешь?

– Я думаю, что мне больше нравится быть вдовой.

Но она не была вдовой. Она была убийцей и – если вспомнить о Кареме и проведенном с ним времени – прелюбодейкой в придачу.

С улицы донеслись голоса. За решеткой открытого окна Гита увидела толпу людей, в основном в белой одежде, направлявшуюся к дому Даршана, где на крыльце уже сидела профессиональная плакальщица, которая била себя в грудь и подбадривала Прити, призывая ее выкричать свое горе. И никто из них не ведал, что теперь девушки-далиты на южной окраине деревени могут чувствовать себя гораздо безопаснее, чем еще вчера. После того как священнослужитель прочитает молитвы, Кхуши и ее сыновья заберут тело и подготовят его к кремации, а потом сын Даршана подожжет погребальный костер.

– Что там случилось? – спросил Рамеш, по-петушиному дергая головой.

– Народ готовится к похоронам.

– Кого хоронят?

– Гита! – донесся с крыльца женский голос.

– Тс-с! – прошипела она Рамешу, хотя тот уже умолк. Гита узнала голос Фарах. – Прячься!

– Чего?..

– Я сказала: тс-с! Тебе надо спрятаться. Она не должна знать, что ты жив.

– Почему? – Рамеш тоже перешел на шепот.

– Потому что моя жизнь зависит от ее уверенности в том, что я тебя убила и ты уже пять лет как мертв.

– Не понял…

– Иди на задний двор. Нет, стой, кто-нибудь тебя там увидит. Прячься в шкаф!

– Гита! – снова крикнула Фарах. – Я знаю, что ты дома! Замка́ на двери нет!

– Минутку! Уже иду! – громко отозвалась Гита. – В шкаф, быстро.

– Но…

Гита изобразила свирепую гримасу, но ее усилия пропали втуне.

– Ты сказал, что хочешь искупить вину? Полезай в шкаф!

Рамеш наконец послушался и дал Гите втолкнуть себя в шкаф, где сразу запутался в висевших сари. Она сунула ему в руки трость, угодив с размаху в живот, и захлопнула обе дверцы шкафа под донесшееся оттуда приглушенное «Ух-х!». Глубоко вдохнув и выдохнув в зеркало на створке, Гита бросилась к входной двери, распахнула ее и рявкнула прямо в лицо Фарах:

– Чего тебе?!

Фарах стояла перед ней в светлой одежде.

– Какая радость. А почему ты не в тюрьме? Ладно, не важно. Пойдешь к Даршану? Даже не знаю, что будет для него оскорбительнее – если ты явишься или если ты не явишься. Интересно, есть какие-то специальные правила этикета для уби…

– Что тебе нужно? – перебила ее Гита, потому что Рамеш даже из-под груды хлопковых сари должен был слышать каждое слово.

– Мне нужно, чтобы ты забрала своего пса. Он там прыгает как угорелый на всех, а некоторые, знаешь ли, пытаются скорбеть. Не ты, разумеется, потому что…

– Бандит, ко мне! – крикнула Гита.

Пес тут же примчался с улицы, проскакав по ступенькам, и принялся лизать протянутую ею руку. Вдруг он замер, мгновенно потеряв к ней интерес, и, подскочив к шкафу, разразился лаем.

– Что это с ним? – спросила Фарах.

– Э-э… у него такое бывает время от времени, – сказала Гита. – Увидимся на следующем собрании группы заемщиц.

– Постой, а как вы съездили в участок? Что там было? – зачастила Фарах.

Гита захлопнула дверь у нее перед носом.

– Бандит, фу! – Взявшись за ручку дверцы шкафа, она замерла в нерешительности. Как было бы чудесно оставить Рамеша в шкафу навсегда, сделать так, чтобы он просто исчез с глаз долой. Или пусть деревенские байки станут явью и Бандит окажет ей великую услугу, сожрав ее мужа.

– Гита! – позвал он из гардеробных недр. – У тебя там что, собака?

«Ах ты ж умница», – подумала она и, со вздохом отогнав Бандита от шкафа, открыла дверцу. Рамеш вывалился из хлопкового плена с тростью в руке.

– Я правильно расслышал – Даршан умер? – Он вздохнул. – О баап ре! Надо же! Мы с ним так хорошо выпивали…

Гита нахмурилась:

– С кем ты только не выпивал, гадхеда. – Раньше она ни за что бы не позволила себе говорить с ним в такой манере, назвать «ослом», и теперь преисполнилась гордости за себя.

Но Рамеш ничуть не обиделся:

– Это правда. Но теперь я в завязке. Капли в рот не брал с тех пор, как… – Он поводил ладонью у себя перед глазами с остановившимся взглядом.

Гиту, едва он вскинул руку, охватила внезапная паника. Ей снова было двадцать два, она съежилась на кухонном полу, и нога Рамеша вреза́лась ей с размаха то в живот, то в спину.

Она отшатнулась, охнув, попятилась и не сразу поняла, что сейчас его рука поднялась в безобидном жесте.

Но было поздно. В голове Гиты будто щелкнул выключатель. Ее уверенности в себе как не бывало, исчезло чувство безопасности, не осталось ничего. Ее словно ударили кулаком в солнечное сплетение, выбив весь воздух, и она не могла произнести ни слова. Смотреть на Рамеша было невозможно – от этого нарастала тревожность, и она опустила взгляд на свои трясущиеся руки, на левый мизинец, выгнутый под неестественным углом. Гита попыталась сделать вдох, но не вышло. Единственным утешением было то, что Рамеш не мог видеть ее паническую реакцию.

– Как это случилось? – удалось ей выговорить недрогнувшим голосом.

– Как я ослеп? Из-за тхарры. Попалась порченая партия, должно быть. Разбодяжили какой-то дрянью.

Гита не стала рассказывать ему о Бандите и Бада-Бхае, который разбавляет самогон метанолом. Она добрела до своего рабочего стола и опустилась на стул, уставившись на фотографию Королевы бандитов и ожидая, пока развяжется невидимый тугой узел где-то глубоко в груди. Ей нечего было бояться: у нее в деревне своя жизнь и друзья, а у Рамеша нет ничего. Но убеждая себя, что Рамеш уже никогда не сможет ее ударить, она не находила в себе сил в это поверить.

– Почему ты ушел?

– Я плохо с тобой поступил, знаю. Повел себя как последний трус. Задолжал серьезным людям, и они меня прижали. Грозили убить. Но я знал, что тебе они ничего не сделают. Они были в курсе, что у тебя нет ничего ценного, и не причинили бы вреда.

Гите он внушал не больше доверия, чем слепой пилот – пассажирам.

– Зато ты мне много вреда причинил.

– Это не повторится, Гита. И еще: я слепой, но не стану для тебя обузой. Я уже научился с этим жить. В Ахмадабаде нашлись неправительственные организации, которые…

– Значит, последние пять лет ты провел в Ахмадабаде?

– Не все пять лет. Там я попрошайничал на дорогах, пока сотрудники НПО меня не подобрали. Они предложили мне курс обучения для слепых. Я по-прежнему могу чинить велосипеды и плетеную мебель. Руки работают, как раньше.

– А родители знают, где ты? Твой брат говорил, они не смогли тебя отыскать.

– Мне было так стыдно, что я не решился дать им о себе знать. И брату на шею садиться не хотел – ему и так приходится заботиться о наших стариках. В гости прийти я тоже не мог – не вынес бы их разочарования.

Это могло быть враньем, но главным для Гиты было, чтобы он по голосу не догадался о ее чувствах. Чтобы не услышал ее страх. Она произнесла нейтральным тоном:

– Ну, по крайней мере ты бы не увидел их разочарованных физиономий.

Рамеш улыбнулся:

– Забавно. Ты всегда была забавной. – И нахмурился. – Мои кредиторы точно до тебя не добрались за эти годы?

– Все в округе думали, что я тебя убила и поэтому со мной связываться себе дороже.

– О, Гита…

Она откашлялась.

– Что было, то было, Рамеш. Теперь это в прошлом. И наш брак тоже. Пожалуйста, уходи.

– Разреши мне остаться хотя бы на Дивали.

– До Дивали еще две недели! Нет!

– Но я же так долго не был дома. Послушай, я сейчас коплю деньги на «умную трость», мне нужно время. Если потом ты все еще будешь настаивать, что я тебе не нужен, тогда я уйду. – Он ущипнул кожу у себя на шее: – Обещаю.

– Что за «умная трость»?

Рамеш оживился:

– По-английски эта штуковина называется «СмартКейн», новая разработка, стартап студентов из Дели. Потрясающая вещь! Не знаю, как, но она определяет расположение предметов вокруг тебя и подает сигналы!

– Как сонары?

– Чего? – не понял Рамеш.

– Эхолокация у летучих мышей.

– Это как?

– Не важно. Сколько стоит «умная трость»?

– Двадцать тысяч.

– Если я дам тебе деньги, ты уйдешь?

Не имело значения, сколько времени прошло; если этот человек вызывает у нее такую неконтролируемую, животную, инстинктивную реакцию, нужно заставить его уйти любой ценой. Как и в случае с Фарах, ей придется защищаться, вместо того чтобы беспомощно реагировать.

– Я бы не решился попросить тебя об этом…

– Уйдешь или нет? – Не дожидаясь ответа, Гита уже подошла к шкафу. До сих пор она никому не показывала свой тайник, но Рамеш и не увидит, что там внутри. Гита достала мангалсутру. – За нее заплатили твои родители, – сказала она, вложив ожерелье ему в руки. – Так что можешь делать с ней что хочешь. Продай и купи себе трость.

Пальцы Рамеша ощупали бусины.

– Это же твоя…

Она кивнула, но поняла свою ошибку и проговорила:

– Да, мангалсутра.

– О, Гита…

– Прекрати. Мне не нужна твоя благодарность и вся эта киношная белиберда. Забирай и уходи.

На его лице в мелких оспинах отразилось робкое раскаяние:

– Я другое хотел сказать. Боже, мне так неловко… Надо было раньше признаться, но я, если честно, всё забывал, а потом это вроде как уже было не важно, и… Господи, ужасно неловко… Но будем честны, ты же помнишь все свои капризы перед свадьбой, а я так старался угодить…

– Что ты несешь?

– Мангалсутра – подделка. Деньгами, которые родители дали на нее, мне пришлось кое с кем расплатиться, и я купил фальшивку.

Потрясением для Гиты это не стало, но она все же уточнила:

– Ты заказал копию?

– Мне пришлось! Но я собирался ее заменить на оригинал. Клянусь, если бы у меня появились деньги, я бы…

– С кем ты должен был расплатиться? – спросила Гита, хотя ответ здесь не требовался. – Ну конечно, ты покупал выпивку. – Она с облегчением поняла, что страх окончательно исчез и к ней вернулась знакомая ярость. – Какое же ты редкостное дерьмо!

– Да, – вздохнул Рамеш. – Да, так и есть. Поэтому я и хочу все исправить. Я найду работу, скоплю деньги и куплю мангалсутру и трость.

– Забудь. На черта мне теперь свадебное ожерелье от тебя, Рамеш? – Гита была в бешенстве, злилась на себя за глупость и дурацкое проявление доброты – нет, слабости. Хорошо хоть она сама не попыталась продать мангалсутру – ее бы высмеяли в магазине. – Боже, я и забыла, какой ты кретин.

– Прости меня. Пожалуйста, прости. Я найду способ все тебе возместить, клянусь. – Ожерелье забренчало, качнувшись в кулаке Рамеша, когда он робко спросил:

– Ну, ты, типа, заберешь это обратно?..

Гита яростно вырвала у него мангалсутру:

– В жопу бы тебе ее засунуть!

Он удивленно моргнул:

– А ты всегда была такая грубая?

* * *

На похороны Даршана Гита, в отличие от Салони, не пошла и теперь ждала, когда подруга вернется, у крыльца ее дома. Когда Гита уходила, Рамеш попытался выяснить, куда это его женушка собралась, но она быстро поставила на место, заявив с фальшивой бравадой, что не намерена возвращаться к тем временам, когда вынуждена была перед ним отчитываться. Бандит пошел с ней и возле дома Салони немедленно вступил в заранее проигранную битву с увертливой ящерицей.

– Бандит! – радостно заорал Архан, обогнавший свое возвращавшееся с похорон семейство. На похороны Даршана они все оделись в белое и были похожи на рекламный плакат стирального порошка «Нирма».

– Эй, – нахмурилась подошедшая Салони. – У тебя все хорошо?

– Не совсем, – ответила Гита.

Архан и его сестра Апарна увели Бандита играть на улицу. Кивнув Гите в знак приветствия, Саурабх ушел в дом, и Гита рассказала Салони о возвращении Рамеша и о его плачевном состоянии.

– Да ладно! Зачем он вернулся?

– Говорит, что хочет начать заново и все исправить. Но я не уверена, что…

Салони на миг изменило ее привычное самообладание, на лице отразилась паника.

– Не уверена?! – выпалила она. – Ты не можешь принять его обратно, Гита! Только не после того, что он…

– Нет-нет, я имела в виду, что не уверена в честности его намерений. Я предложила ему деньги, но отделаться от него не вышло.

– Единственное, что ты можешь предложить этому чутье, – пара хороших затрещин! Он и так тебя обворовал!

– Что?..

Салони тряхнула головой, замявшись на секунду, и продолжила с тем же напором:

– Сама знаешь что! Он украл твое время, твою любовь, твою соль!

Гита почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Так ужасно было снова его увидеть, Салони, не передать… Как будто не было этих пяти лет и ничего не изменилось. Раньше, когда я думала о Рамеше, я так его ненавидела, что хотелось шею ему свернуть, а когда он… когда я увидела его сегодня, ненависти как не бывало, это было…

– Как?

– Страшно, – прошептала Гита. – Я не разозлилась, а до смерти испугалась. Я не смогу жить с ним в одном доме.

Салони, поколебавшись, осторожно спросила:

– Может, мы от него, типа… избавимся?

Гита всплеснула руками:

– Почему в этой деревне у всех одно на уме?! Я хочу избавиться от него законно, чтобы его не было только в моей жизни, а не вообще!

– Ну не знаю, – протянула Салони. – Я к тому, что все и так считают его мертвым. Мы могли бы просто… сама понимаешь. Говоришь, он ослеп? Значит, это будет проще, чем с другими.

– Слушай, панчаят ведь может вынести официальное решение, что Рамеш мне больше не муж и я ему ничего не должна, тогда он обязан будет уйти.

Салони с сомнением закусила губу.

– Ты хочешь вынести этот вопрос на совет? А если решение будет не в твою пользу?

– У меня есть твой голос, так? А вы с Саурабхом можете убедить твоего тестя тоже проголосовать за меня, и тогда остальные его поддержат.

– Все равно это большой риск.

Гита посмотрела на улицу, где дети пытались отобрать у Бандита зажатую в зубах палку.

– Я тут подумала о Кхуши… – проговорила она.

– О Рама! – вздохнула Салони. – Ты по уши в дерьме, и мысли на отвлеченные темы не помогут тебе оттуда выбраться, Гита.

– Если Кхуши получит место в панчаяте, она тоже проголосует против Рамеша. Вдобавок она обретет возможность решать собственные проблемы и помогать другим далитам. Взаимовыгодное дело.

– Взаимовыгодным оно будет, если ее примут в совет. А ее не принимут, потому что никто не потерпит в панчаяте двух женщин.

– Но им придется терпеть. Есть квота на «списочные касты», так же как и квота на женщин.

– И что? До сих пор до этой квоты никому дела не было.

– Верно, но что-то мне подсказывает, что ПСП Сушма Синха могла бы им напомнить о гражданском долге.

– Да мы только от этой девицы отделались, а ты хочешь втащить ее обратно в нашу жизнь?

– Я не собираюсь просить ее приехать сюда. Просто пусть она заставит панчаят соблюдать закон. Ты же слышала, что говорила Кхуши: Синха ей всё про какую-то статью пятнадцать твердила, значит, она в законах понимает.

Салони покачала головой с кривой усмешкой:

– Все как в той пословице: у тебя дом горит, а ты воду в речку выливаешь.

– Если меня поддержит панчаят, я избавлюсь от Рамеша навсегда.

– Есть более надежный способ избавиться от него навсегда, – пожала плечами Салони.

Гита гневно уставилась на нее, и она лукаво добавила:

– Я просто сказала!

– Мне нужен такой способ, из-за которого в следующей жизни я не перевоплощусь в таракана. – Гита тщетно попыталась изобразить улыбку. – Всё, я иду к Кхуши.

– Прямо сейчас?

Гита вспомнила панику, охватившую ее, когда Рамеш всего лишь поднял руку.

– Я… я не могу пока вернуться домой.

* * *

Как и сказала Кхуши, ее дом был больше, чем у Гиты: два этажа, веранда и сад. Когда Гита добралась до южной окраины деревни вдоль сточного канала, проблем с поисками не возникло – там все знали, где живет богатая Кхушибен, и каждый, у кого Гита о ней спрашивала, охотно указывал дорогу.

Она постучала в зеленую двустворчатую дверь. Ей открыла босоногая девушка и, услышав, что гостье нужна Кхуши, бросила взгляд через плечо, но ничего не сказала.

– Я иду, Амали, – донесся из дома голос Кхуши. – А ты приготовь еще чая.

Девушка удалилась с тем же услужливым и робким видом, с которым открывала дверь. Фигура Кхуши с пышными формами заслонила дверной проем. Хозяйка дома не улыбалась, но тон был веселым, когда она поинтересовалась вместо приветствия:

– Надеюсь, ваша собака не сдохла?

– Что?.. О, нет, тьфу-тьфу не сглазить, – засмеялась Гита. – Я хотела с вами поговорить.

Эти слова словно повисли в воздухе, и возникла неловкая пауза, потому что Кхуши не спешила пригласить Гиту в дом.

– У меня гости, – сказала она.

Для Гиты под этими словами будто пробежали невидимые субтитры, в которых пояснялось, что гости Кхуши принадлежат к ее среде, и появление человека из касты Гиты всем причинит неудобство: в ее присутствии далиты не имеют права сидеть на стульях или диванах, им придется почтительно встать и пересесть на пол.

– О, я понимаю, – кивнула Гита. – Может, мне тогда зайти в другой раз?

– Нет-нет, говорите, с чем пришли.

В субтитрах значилось: «Пожалуйста, побыстрее».

– Окей… хорошо…. В общем, э-э… я тут думала, как много вы достигли и какого уважения заслуживаете, Кхушибен, как самостоятельная женщина и… просто как женщина, так что… мне кажется, вы должны быть в панчаяте, потому что с вашими знаниями и влиянием вы можете обеспечить достойный уровень жизни себе подобным, то есть далитам, конечно, но и остальным женщинам тоже. По-моему, у вас есть все шансы получить место в совете, и ваше участие в выборах будет означать, что далиты тоже проголусуют, ведь до сих пор большинство из них этого не делали, сами знаете почему – потому что считали, что все это бесполезно, и не то чтобы они были не правы, ведь от их голосов ничего вроде как действительно не зависело, никаких перемен добиться было бы все равно нельзя, а значит, нечего было и беспокоиться, но это раньше, а если ваше имя появится в избирательном списке, это будет означать, что перемены возможны, и тогда они проголосуют, потому что…

– Сделайте вдох, – велела Кхуши.

Гита послушалась, хватанула воздух ртом, как воду, большим глотком, и попыталась улыбнуться:

– Вы пойдете в панчаят?

– Нет.

Гита с шумом выдохнула:

– Нет?

– Нет, спасибо.

– Но…

Из дома донесся голос:

– Кхушибен, у вас все в порядке? Мне нужно быть дома к девяти, а мы с вами еще не… О, привет, Гитабен. Добро пожаловать. – Во внутреннем дворике попивала чай Фарах, расположившись там, как у себя дома.

24

Некоторые участки стен в доме Кхуши были из глины с имитацией кирпичной кладки, но большая их часть – из бетонных блоков. Недавно пристроенные помещения – туалет и две гостиные, как заметила Гита, когда ее впустили во внутренний дворик, – отличались более светлой краской без разводов от сырости. В легком ошеломлении она присела на диван рядом с Фарах, допивавшей остатки чая как ни в чем не бывало, и в этот момент вернулась девушка с подносом, на котором стояло еще несколько стаканов. Гита протянула было к ней руку, но Кхуши, устроившаяся на соседнем диване, мягко произнесла без вопросительной интонации:

– Вы ведь не будете пить чай, конечно.

– О, я…

Девушка, Амали, не обратив на Гиту внимания, уже направилась к хозяйке – та, откинувшись на подушку-валик, курила кальян с расслабленным видом решившего отдохнуть могущественного султана, который милостиво поглядывает на своих наложниц. Пальцы на каждой ее ноге украшали серебряные кольца. За спиной Кхуши на стене висела черно-белая фотография доктора Б. Р. Амбедкара[144]. Она выбрала на подносе Амали скрученный лист бетеля и целиком отправила его в рот. Амали, ловко удерживая поднос на одной руке, другой поворошила щипцами угли в кальяне. Кхуши сделала вдох, и вода в кальяне забулькала.

– О, Амали, – дружелюбно заулыбалась Фарах, отпив свежего чая, – ты не забыла, что я люблю сладкий!

Гиту удивила такая фамильярность; хотелось спросить, часто ли Фарах бывает в этом доме, но она не собиралась доставлять вдове удовольствие проявлением любопытства. Амали, едва заметно кивнув Фарах, открыла в гостиной все четыре двери, чтобы помещение лучше проветривалось, и удалилась.

– Они предлагали мне место несколько лет назад, когда ввели квоты, – сказала Кхуши, жуя паан.

– Кто? – не поняла Гита.

– Члены панчаята. Даже сказали, что оплатят все расходы на выборы. Им это было выгодно – присутствие женщины из «списочной касты» покрыло бы обе квоты, а место было бы занято только одно, и голос в совете у меня был бы один.

– Вы отказались?

Кхуши иронично усмехнулась:

– А с какой стати я должна была согласиться? Чтобы они раз в год приглашали меня в контору попозировать для фото, а в остальное время обделывали свои делишки как им вздумается? Хуже того, люди здесь считали бы, что я участвую во всех дерьмовых постановлениях панчаята, а я не для того всю жизнь работаю над своей репутацией, чтобы позволить вот так просто ее испортить. И все ради фальшивых полномочий? Ну еще чего!

– Почему фальшивых? Вы смогли бы добиться настоящих перемен. – Гита хотела рассказать Кхуши о своей проблеме с Рамешем, но присутствие Фарах все сильно осложняло.

– Послушайте… э-э… – Кхуши запнулась. – Напомните-ка свое имя.

– Гита, – услужливо подсказала ей Фарах, сиявшая, как медный таз. Она слушала этот диалог с весельем, исходившим от нее, словно испарения от нагретого солнцем асфальта.

– Да, верно. Гитабен… – Кхуши выдохнула обширное облако кальянного пара, – мне нет дела до вашего чувства вины.

– Вины? Нет, я…

– Я вовсе не считаю себя польщенной тем, что вы снизошли до визита в мой дом. Ну, дали вы моим детям погладить свою собаку, и что? Я не собираюсь рассыпаться перед вами в благодарностях.

– У меня и в мыслях не было, я просто…

– Нет, было. – На губах Кхуши играла снисходительная, всеведущая улыбка.

И только сейчас до Гиты наконец дошло, что за этой улыбкой на сомкнутых губах, за сдержанной вежливостью, рассеявшейся вдруг, как пар от кальяна, скрывается титанический гнев. В уголке губ Кхуши запузырилась слюна, когда она снова заговорила, и голос ее безудержно повышался:

– Вы думали, что, примчавшись сюда, на грязную окраину, и протянув мне руку помощи, почувствуете себя значимой, сделаете что-то важное в своей жизни, которую вы тратите на изготовление… безделушек, да? Или чего вы там мастерите?

– Мангалсутры, – ответила Фарах, прежде чем Гита успела открыть рот. – Но это ведь истинное искусство, это «арт», да, Гитабен?

Гита покосилась на Фарах, которая скалилась на все тридцать два зуба, и не впервые поразилась богатству эмоционального арсенала у женщин. Сейчас Фарах намеренно выказывала дружеские чувства по отношению к Амали и Кхуши только для того, чтобы побольнее уязвить ее, Гиту. Но Гита была этим не столько обижена, сколько впечатлена. Так умела делать не только Фарах, они все – Салони, сестры-близнецы, да и сама Гита. Все-таки их спектр эмоций чрезвычайно широк, мужчины так не могут – в них всегда преобладает либо хорошее, либо дурное, по крайней мере так было у Рамеша. Женщин же бросает из стороны в сторону, они способны и на предельную доброту, и на жестокость.

– Я просто хотела помочь, – тихо сказала Гита, не в силах взглянуть в глаза ни одной, ни другой. О том, что сама отчаянно нуждается в помощи, она умолчала. – В моих намерениях не было ничего дурного. Он, – Гита указала на фотографию Амбедкара над головой Кхуши, – хотел, чтобы у далитов были отдельные избирательные округа, поскольку знал, что высшие касты не станут заботиться о других. Ему не удалось этого добиться, но я думаю, мы можем попробовать сделать нечто подобное здесь.

Голос Кхуши немного смягчился:

– Доктор Амбедкар также считал, что нам нужно жить отдельно от высших каст, потому что «неприкасаемые» существуют лишь там, где есть сама идея «прикасаемости», глубоко порочная. Но его доводы пропали втуне, потому что кастовое неравенство действует повсеместно, даже среди нас, далитов. Видите ее? – Кхуши указала на Амали, которая чистила пол во внутреннем дворе.

Гита увидела, как девушка вылила ведро воды на выложенную плитками площадку и, присев на корточки, принялась орудовать короткой метлой-джхаду, перебирая ногами по-утиному. Концы дупатты были у нее завязаны узлом на пояснице.

– Амали устроилась поварихой в школу, но когда там узнали, что она далит, ее уволили, а всю приготовленную ею еду выбросили. Тогда я предложила Амали работу у себя в доме, да только родители ей не разрешили. Почему? Потому что они из дхоби[145], а я из домов, и, работая у меня, она себя осквернит. Родители Амали умерли от голода в прошлом году. Они считали, что лучше умереть, чем быть оскверненными, можете себе представить? Разумеется, можете, случай-то не уникальный. Но я лишь хочу сказать, что мы и без вас, высших каст, знаем, что такое «неприкасаемость», потому что давно заняты унижением себе подобных.

– Но теперь Амали здесь.

– Да, – кивнула Кхуши. – Она живет в моем доме и ест из моей посуды. Жизнь для нее важнее, чем карма.

– А может, она вообще не верит во всю эту фигню.

Тут Кхуши расхохоталась, а Гита с облегчением перевела дух. Ей так отчаянно хотелось заслужить одобрение Кхуши, что это наверняка было видно со стороны, но притворяться Гита не собиралась. Она уже получила ответ на вопрос, с которым сюда пришла, и знала, что здесь ей не рады, но старалась оттянуть тот момент, когда ее выставят за дверь, потому что за дверью ее ждало возвращение к Рамешу.

– Так вы… давно стали друзьями? – решила она подольше потянуть время.

– Друзьями? – Кхуши произнесла это слово с таким видом, как будто примерила сандалии и те ей не подошли по размеру. – А кто сказал, что мы друзья?

– Ну конечно, друзья! – оживилась Фарах. – Хотя, скорее деловые партнеры.

Кхуши кивнула, однако поправила:

– Даже не совсем партнеры. Скажем, мы участники разового совместного мероприятия. – Она пыхнула кальяном, а Гита тем временем соображала, что общего может быть у портнихи с похоронных дел мастером. Это была загадка с очень необычными вводными.

– Какого мероприятия? – спросила она.

– Кхушибен кремировала Самира до того, как полицейским пришло в голову отправить его на вскрытие, – доверительно сообщила Фарах. – Она помогла мне оформить все документы и подкупила копов. – Увидев, что Кхуши всполошилась, Фарах поспешила ее успокоить: – Все в порядке, Гита уже все знает о Самире. Это она мне с ним помогла.

– Так вот кто придумал ту собачью чушь с антимоскитной спиралью? – Фарах кивнула, и Кхуши расхохоталась – громко до непристойности. – Ой, не обижайтесь, Гитабен! Это было так трогательно! Не то чтобы мне могло бы прийти в голову воспользоваться антимоскитной спиралью для подобных целей, но некоторые не ищут легких путей. Говорят, это закаляет характер.

– Уж простите, я в таких вопросах человек неопытный, – отрезала Гита.

– Неправда, – оживилась Фарах. – А как же Рамеш?

Соблюдать секретность уже не было смысла. В деревне, где троюродный брат двоюродной сестры жены твоего соседа узнаёт, что у тебя геморрой, раньше, чем ты сама, скрыть возвращение Рамеша было бы невозможно.

– Я его не убивала, – процедила Гита сквозь зубы. – Он ушел от меня. А теперь вернулся.

Фарах, похоже, ничуть не расстроилась.

– Ну понятно теперь! – воскликнула она, хлопнув себя ладонью по ляжке. – Это реально многое объясняет. Потому что на самом деле ты не тянешь на убийцу.

Это надо было бы принять за комплимент, но слова Фарах были прямой противоположностью. Гита нахмурилась, зыркнув на нее, и перевела взгляд на Кхуши:

– Поэтому я к вам и пришла. Мне нужна помощь.

– А я-то думала, вы хотите помочь мне, – изобразила нарочитое удивление Кхуши.

– Вообще-то мне казалось, что мы можем помочь друг другу. Если бы вы избрались в панчаят, могли бы проголосовать за расторжение нашего с Рамешем брака, и тогда ему пришлось бы уйти из моего дома.

– А почему вы не рады, что он вернулся? – спросила Кхуши и тут же взмахнула рукой: – Забудьте, это был дурацкий вопрос. Но в том, что вы предлагаете, слишком много «если»: если я соглашусь, если меня изберут, если я проголосую за вас.

– Я не вижу других вариантов. Добровольно Рамеш не уйдет.

Фарах пожала плечами:

– Убей его.

– Зачем? – вызверилась Гита. – Чтобы у тебя появился еще один повод меня шантажировать?

Гита покосилась на Кхуши, ожидая ее реакции, но та не выглядела ни удивленной, ни испуганной, и до Гиты запоздало дошло, что она норовит очернить Фарах в глазах Кхуши, как какая-нибудь школьная ябеда, которая жаждет заслужить внимание училки.

Фарах хмыкнула:

– Это же ты пыталась мне угрожать!

– Только после того, как ты начала вымогать у меня деньги! О, и еще после того, как ты угостила меня отравленной едой!

Фарах вытаращила на нее глаза:

– Слушай, хватит уже, а?! Я же объясняла, что в этом не было ничего личного!

Гита демонстративно повернулась к Кхуши:

– Может, вы все-таки подумаете насчет выдвижения в панчаят?

– Нет. Еще вопросы?

Теперь придется искать другой способ выкинуть Рамеша из своей жизни. Но мысль о том, что нужно идти домой и снова оказаться с ним лицом к лицу, была невыносима.

– Всего один. Вы оказали Фарах огромную услугу. Почему вы это сделали?

Кхуши улыбнулась и взяла с подноса еще один лист батата.

– То есть вы намекаете, что я не похожа на великодушного человека, способного помочь ближнему просто так?

Гита взглянула ей в глаза:

– Вы не похожи на идиотку. При этом вы кремировали мусульманина, солгали полицейским, да еще и взятку им дали. Вы бы не стали так рисковать без выгоды для себя.

Кхуши перестала изображать из себя благотворительницу:

– Ну, разумеется, я получила выгоду. Она убила Самира, а это значит, что он не будет нападать на наших девочек. Я отплатила ей за услугу.

У Гиты в голове поднялся вихрь из противоречивых вопросов.

– Я думала, у вас только сыновья, – проговорила она.

– У меня-то сыновья, хвала Всевышнему. Девочек невозможно защитить в этом мире. Дочери – обуза для всех, а уж для далитов тем более. Мужчины из ваших высших каст думают, что их может осквернить наша тень, но не видят проблемы в том, чтобы залезть нам под юбки.

При этих словах у Гиты свело низ живота – она вспомнила о Даршане.

– Это единственный случай, когда любая из нас была бы рада своей неприкасаемости. – Кхуши кивнула в сторону внутреннего двора, хотя Амали уже домыла пол и ушла заниматься другими делами по хозяйству. – Как я сказала, Амали принадлежит к подкасте далитов, которая выше других подкаст, но она прислуга и не может пользоваться туалетом в доме. Однажды утром несколько месяцев назад она пошла в поле по нужде и, едва присела, на нее набросился и начал душить какой-то мужчина. Затем он попытался ею овладеть и легко преуспел бы, но его вспугнула целая группа других девушек, пришедших туда с той же целью, что и Амали. Теперь она пользуется нашим туалетом, когда удается туда попасть, конечно. Один из моих сыновей там, похоже, поселился навечно – у него проблемы с усвоением молочных продуктов, но он жить не может без сыра «Амуль», ай-яй!

– У вас есть холодильник? – немедленно полюбопытствовала Гита.

Кхуши столь несвоевременный вопрос удивил:

– Э-э… нет. Мы собирались купить, но у нас еда долго не задерживается, особенно при таком количестве праздников.

Гита подумала, что и сама могла бы догадаться.

– Я продолжу? – нахмурилась Кхуши. – Так вот, мы подали жалобу в панчаят. И знаете, что мне ответили?

– Послали нафиг, – резко сказала Гита. – Вот поэтому я и хочу, чтобы вы стали членом совета, – тогда все будет по-другому!

Кхуши поводила перед собой рукой, отмахнувшись и от кальянного дыма, и от довода Гиты:

– Мы и так уже решили эту проблему по-другому. Насильник мертв.

– Но на девушек нападал не Самир… – начала Гита.

Фарах ее перебила:

– Нет, это был Самир! Он иногда не приходил домой ночевать, являлся только после рассвета. И дважды именно в такие ночи кто-то нападал на девушек-подростков с окраины. Кроме того, Кхушибен говорит, что после его смерти нападения прекратились.

Тем не менее Гита покачала головой.

– Как насчет Даршана? – спросила она у Кхуши.

– А что насчет Даршана? Мои мальчики его уже кремировали, должно быть. – Кхуши посмотрела время на экране мобильного телефона. – Они скоро вернутся.

– На девушек нападал Даршан…

В этот момент во внутренний дворик вошли сыновья хозяйки дома – от них тотчас распространился сильный запах горелого мяса, древесных углей, табака и еще какой-то сладковатый дух. «Медицинские препараты», – подумала Гита, но не знала, какие именно. Зловоние было такое крепкое, что она старалась дышать через рот, пока молодые люди здоровались с матерью.

– Как все прошло? – Кхуши положила ладонь на голову старшему сыну, когда он склонился, чтобы в знак почтения коснуться ее ноги. – Ты что, выпил?

– А как же иначе вытерпеть вонь, ма?

– Тебе нужны мозги в нормальном состоянии, чтобы закончить школу. А если братьев начнешь спаивать, я тебе…

– Да понял я, понял. – Юноша сурово ткнул пальцем в кальян: – А это что такое?

Кхуши ласково хлопнула его по щеке:

– Нам, стареньким, можно.

Когда сыновья ушли в ванную, Кхуши спросила:

– На чем мы остановились? – Она указала мундштуком кальяна на Гиту: – Вы уверены, что насильником был Даршан?

– Совершенно уверена. – Гита помедлила. Она уже похвасталась Фарах, что убила его, и теперь должна была признаться себе, что в глубине души ей хочется завоевать и восхищение Кхуши. Поэтому она продолжила: – Перед тем как я его убила…

– О, прям как ты «убила» Рамеша, да?

– Заткнись, Фарах. Перед тем как я убила Даршана, он меня душил. – Гита откинула дупатту и указала на синяки у себя на шее.

Фарах примолкла и даже подвинулась ближе к ней на диване, внимательно слушая.

– Я тогда сразу подумала, что именно он и нападал на девчонок с вашей окраины. Тот же почерк.

«Ну, отлично, теперь и я заразилась дурацкой манерой Салони изъясняться, как персонажи «Си-Ай-Ди»!» – разозлилась на себя Гита. Приглушенное хихиканье Фарах подсказывало, что она тоже находит такую манеру дурацкой. Гита ткнула ее локтем в бок. Фарах ответила тем же.

Кхуши на эту драчку внимания не обратила. Она поднесла к губам мундштук кальяна, затянулась и выдохнула вместе с дымом:

– Это вполне могли быть и тот, и другой. Рама знает, насильников в нашем мире хватает.

– И получается, что я убила обоих. А значит, вы ничего не должны Фарах. В отличие от меня.

Кхуши устремила на нее пристальный взгляд – Гита прочла в нем искреннее уважение и немедленно просияла.

– Любопытно, – кивнула Кхуши. – А вы правда убили Даршана? Я, конечно, догадываюсь, что так оно и было, но хотелось бы от вас услышать, почему.

– А я вот сомневаюсь… – начала Фарах, но Гита ее перебила:

– Потому что такие, как он, не видят проблемы в том, чтобы, как вы сказали, «залезть под юбку» кому бы то ни было. А я вижу.

– Амали! – позвала Кхуши, отвернувшись от Гиты. – Принеси-ка нашей гостье чая. А теперь, Гитабен, давайте поторгуемся…

25

Рамеш при всей своей инвалидности умудрился влиться в деревенскую жизнь, наладил отношения с местными и даже нашел себе кое-какую подработку. Что уж там ему помогало – магия или усердие – неизвестно, но он исправно чинил велосипеды и плетеную мебель, разливал чай в ларьке и скручивал листья бетеля для разных продавцов, всё делая на ощупь. В качестве оплаты Рамеш принимал только мелкие банкноты, но мог с легкостью различать на ощупь и номинал монет.

С тех пор как по деревне со скоростью сезонного гриппа распространилась весть о возвращении Рамеша («Он жив! Похоже, его женушка никакая не чурел!»), Карем к Гите не заглядывал. Она не знала, расстроен ли он, учитывая, что как раз накануне они вместе провели ночь. Независимо от ответа на этот вопрос ее саму ситуация с Каремом расстраивала донельзя. Две ночи подряд в голове Гиты кружились воспоминания об их разговорах (под аккомпанемент Рамеша, храпевшего на все лады у крыльца), и теперь ей не давала покоя загадка: Карем дважды упоминал о том, что Рамеш слеп, – как он мог узнать? При этом она надеялась, что Карем не вообразил себе, будто между ними чаккар и что до него все-таки дошел слух о слепом черве, который теперь спит под дверью Гиты в показном публичном покаянии на подаренном кем-то чарпое. Заблудший муж вернулся, чтобы смиренно пасть к ногам брошенной жены.

Вся деревня считала, что он пытается заслужить прощение и что это очень романтично.

Гита считала, что на нее обрушился ушат дерьма, в котором плавают неприятности.

Ей еще только предстояло подать прошение о разводе в панчаят, пока же делать это было бессмысленно – односельчане от мала до велика видели в Рамеше образчик мужества, жизнестойкости и умения приспосабливаться. Чтобы начать действовать, Гите нужно было дождаться двух благоприятных обстоятельств: когда Кхуши выполнит данное несколько дней назад обещание найти подходящего кандидата от далитов в деревенский совет и когда социальный рейтинг Рамеша обрушится. Сейчас же люди восторженно судачили, как ей повезло: дескать, оказаться в грязи легко, а вот выбраться оттуда почти невозможно. Рамеш был ее законным мужем, его имя значилось в документах на их старенький дом, он занимал свое место в деревне, и оно находилось рядом с Гитой. На то, чтобы выгнать его, не имелось никаких формальных оснований.

Зато у нее, по крайней мере, был один верный союзник – Бандит неустанно выказывал к Рамешу такую непримиримую враждебность, что Гита не только радовалась этому, но и удивлялась. С Фарах и Салони пес держался настороже, обнюхивал их подозрительно и наблюдал, Рамеш же вызывал у него стойкую неприязнь – Бандит злобно рычал всякий раз, когда тот приближался. И чувства эти были взаимными, что Гиту вполне устраивало: Бандит неизменно занимал пост у нее под кроватью, и это не давало Рамешу к ней приблизиться. Рамеш еще не осмелел настолько, чтобы к ней прикоснуться – Гита старательно держала дистанцию на случай, если ее снова напугает какое-нибудь его безобидное движение, но его стремление восстановить прежнюю семейную жизнь было очевидно. Слова Рамеша не могли поколебать решимость Гиты не подпускать его к себе, но он бросил пить, и благодаря этому факту она все реже вздрагивала от страха в его присутствии.

Готовить Рамеш не умел ничего, кроме пападамов, – это был пробел в воспитании, а не следствие слепоты, – но по утрам он заваривал чай. Как-то забрался на табурет и подтянул гайки на вентиляторе под потолком. Еще он ходил за водой, хотя это было общепризнанной женской обязанностью. А однажды Гита всполошилась, застав его у печки-сигри – он жарил для нее лепешку.

– Как ты узнал, что пападам уже готов? – спросила Гита, когда Рамеш снял лепешку с огня и ждал, пока та остынет.

Он усмехнулся и постучал себя пальцем по носу:

– У меня обоняние теперь не хуже, чем у твоей собаки.

Могут ли пережитые страдания сделать плохого человека хорошим? Вряд ли. Но могут ли они сделать его менее плохим? Определенно. Вызывать у Гиты симпатию Рамеш пока не начал, но она вдруг поняла, что уже не питает к нему отвращения, а это, учитывая ее первую реакцию при виде его, было маленьким чудом. Однако тут Рамеш добавил:

– Должен сказать, пападам не совсем бесплатный… Я хочу попросить взамен о маленькой услуге.

«Ну, ясное дело», – подумала Гита и мрачно спросила:

– О какой?

– Можно мне мыться в доме? – До этого он мылся на площадке рядом с общественным колодцем, где некоторые мужчины, раздевшись до нижнего белья, намыливались и окатывали себя водой из ведер. – Трудно бывает выбрать время, когда там никого нет, – пояснил Рамеш. – И я все время роняю мыло…

Гита сложила пападам пополам и с хрустом откусила кусок. Крошки посыпались ей на грудь, как пепел.

– Ладно.

Одна уступка повлекла за собой другие. После банных процедур он сидел на полу, скрестив ноги, ждал, пока высохнут волосы, и слушал с ней радио («Кто бы мог подумать, что косатки, киты-убийцы, такие мамочкины сынки? Наверно, они индусы»). Однажды вечером Гита накормила его ужином, потому что ни у кого из работодателей, один из которых всегда обеспечивал Рамеша пропитанием, не осталось для него объедков («Ты уверена, что хватит на двоих? Не хочу, чтобы ты из-за меня ходила голодная»). Но «накормить» еще не означало «поужинать вместе» – Гита заставила его поесть на крыльце и вымыть за собой посуду («Да тарелку и мыть не придется, Гита, – было так вкусно, что я вылизал ее дочиста»). На следующий день Рамеш сходил на рынок и принес овощи («Скромная благодарность за пир, который ты устроила мне прошлым вечером»). Гита обнаружила, что нарезать побольше ингредиентов для овощной смеси ничуть не трудно, подержать кастрюлю подольше на плите не хлопотно, а компания после еды не так уж утомительна, хоть это и Рамеш («Хочешь, открою тайну? Мне кажется, я не сильно много потерял, когда ослеп. Раньше я всегда был пьяный, а это не что иное, как разновидность слепоты. Теперь я всегда трезвый, а это форма прозрения»). Так, мало-помалу, они незаметным образом оказались по колено в той самой семейной жизни. Рамеш наслаждался каждой своей скромной победой, а Гита утешала себя тем, что она еще не потеряла почву под ногами, потому что контролирует ситуацию и по своей воле выдает ему привилегии, которые может отобрать в любой момент. И никто не мог помешать ей встретиться с Каремом, что она и сделала одним прекрасным утром, отправившись в его магазин на разведку.

– Привет, – сказала Гита, отметив про себя, что выглядит Карем неплохо.

– Привет.

– Как дети?

– Буянят. А ты как?

– Рамеш вернулся, – выдохнула она.

– Я слышал.

– Он не приходил к тебе… купить что-нибудь?

Карем покачал головой:

– Нет.

– Значит, он и правда бросил пить.

– Сомневаюсь.

– В смысле? – прищурилась она.

– Я ему не верю, Гита.

– А тебе я должна верить?

– В смысле? – прищурился в свою очередь Карем.

Дело было не в том, что Гита перестала верить Карему, чтобы отдать все свое доверие Рамешу. Она не верила им обоим. Но намек Карема на то, что ее дурачат или что она позволяет себя дурачить – что она дура, в конце концов! – больно ее задел. А вкупе с подозрением, что Карем что-то от нее скрывает, это заставило ее чувствовать себя дурой, одураченной со всех сторон.

– Ты знал, что Рамеш ослеп – случайно сам проболтался, но тогда я не придала этому значения. Кроме того, ты всегда говорил о нем в настоящем времени, а все остальные в деревне про него говорят «был». То есть ты точно знал, что он жив. Ты все это время знал, где Рамеш, и ничего не сказал мне об этом.

Карем, стоявший по другую сторону прилавка, вздохнул, плечи у него поникли, и Гите пришлось расстаться с затаенной надеждой на то, что она ошибается.

– Нет, не все это время, Гита, клянусь. Я видел его только один раз в Кохре, около года назад. Я приехал к Бада-Бхаю, а у него там поднялась суета – он созвал всех своих людей, потому что Лакха… ты помнишь ту женщину-рабари у него в доме? – Гита кивнула – она бы не забыла служанку, которую хозяйка дома отхлестала по щекам на кухне у Бада-Бхая. – Ну вот, она с сыном куда-то пропала. Когда мы искали ее по всему дому, я и увидел Рамеша.

Это объясняло мгновенно возникшую открытую ненависть Бандита к нему – они встречались раньше.

– Она сказала, почему сбежала с сыном? – спросила Гита.

Вопрос Карема удивил, но он охотно ответил, радуясь тому, что Гита немного оттаяла:

– Лакха? Жена Бада-Бхая ее третировала. И она не сбежала, а просто спряталась. Гита, послушай… Я даже не разговаривал тогда с Рамешем, просто заметил его в доме, и Бада-Бхай сказал, что он слепой. Потом Рамеш ушел неизвестно куда – у Бада-Бхая строгое правило, согласно которому все его подручные должны держать язык за зубами. Клянусь, это было задолго до того, как мы с тобой…

Гита покачала головой:

– Клянись сколько хочешь, но ты и сам знаешь, что должен был сказать мне о Рамеше. Иначе тебе не понадобилось бы клясться.

Карем тяжело вздохнул, но покивал в знак согласия. Гита заметила, что он снова носит серьгу в ухе.

– Что ж, так будет справедливо – не верь мне. Не верь, пока я снова этого не заслужу. Но и Рамешу тоже не верь, хорошо? Потому что он доверия не заслуживает и не заслужит.

Ни Карем, ни все остальные – даже Салони – кое о чем не догадывались, по мнению Гиты. Они не догадывались, что Гита вовсе не из тех брошенных жен, которых муж-подлец может обманом заставить себя простить. Она просто поджидала удачного момента, чтобы сделать свой ход в этой игре. И если пока что она вела себя с Рамешем вполне цивилизованно, то лишь потому, что восхищалась его полным отказом от алкоголя.

– Я ему не верю, – ответила она Карему. – Но вряд ли Рамеш может причинить мне вред. Он же слепой.

– Это даже как-то оскорбительно – с таким пренебрежением отзываться о слепом человеке…

Гита вскинула взгляд на Карема:

– Ты еще не настолько заслужил доверие, чтобы переходить к шуткам.

– Прости, – сказал Карем со смиренным, как у наказанного Бандита, видом. – Просто хочу, чтобы мы по-прежнему были друзьями.

– Я тоже. Только мне нужно какое-то время, чтобы во всем разобраться.

– Например, в том, что ты чувствуешь к Рамешу?

– Нет, – быстро сказала Гита. – Но мне нужно быть осторожной. Я не могу выгнать его законным способом, а в деревне ему к тому же все сочувствуют.

Карем пожал плечами:

– Не все.

– Большинство. Он слепой, Карем. Сам же понимаешь, что положение у него хуже некуда.

– Он давно ослеп, Гита. Но вернулся только сейчас. Почему?

Вопрос был вполне резонный, думала Гита на обратном пути. Поэтому, придя домой, она достала из-под груды своих припасов в углу бутылку чистого рома – ту самую, что по просьбе Салони принес ей Карем, – и поставила ее рядом с жестяной банкой листового чая, который Рамеш заваривал каждое утро. Чем тест отличается от западни? Есть ли между ними разница? Возможно, все зависит от того, какой ожидается результат.

На всякий случай – пусть это и было перебором – Гита еще передвинула мебель и расставила разные предметы посреди комнаты, а потом наблюдала, как Рамеш спотыкается то о кресло, то о ведро, попадавшиеся ему на пути. Он шел с уверенностью человека, который выучил маршрут и не ожидает подвоха, так что всякий раз, когда он врезался во что-нибудь, Гиту охватывал стыд. Но окончательно она прониклась чувством глубокого отвращения к себе, когда вечером Рамеш обратился к ней поверх миски с картофельным карри:

– Я никогда не надеялся, что ты сразу поверишь мне, Гита. И ты, безусловно, имеешь право на месть, так что можешь сколько угодно выставлять у меня на пути стулья и ведра. Я это заслужил. Но провоцировать-то меня зачем?

– Провоцировать?..

– Я нашел бутылку. Как ты и рассчитывала. – О… я…

Он неверно понял смысл ее теста-западни, но Гита все равно возликовала. – Погоди, а как ты ее увидел? – спохватилась она. – Ты же…

Рамеш постучал пальцем по носу, и Гита разочарованно выдохнула:

– Ох…

– Так зачем ты это сделала?

– Не знаю, что я пыталась доказать… Возможно, что ты не изменился.

– Я сказал, что больше не пью, но это не значит, что я не испытываю тяги к спиртному. Дурные привычки неистребимы. Я стараюсь держаться подальше от искушений, поскольку знаю свою слабость. Поэтому ты поступила… – Рамеш покачал головой, – жестоко.

– Ты прав.

– Понимаю, ты злишься на меня. И злость не пройдет только от того, что я изменился. Я столько лет причинял тебе боль… – Глаза с расфокусированным взглядом наполнились слезами. – Иногда я даже рад, что ослеп, потому что все равно не смог бы взглянуть тебе в лицо. Я трус, да?

– Нет, что ты…

– Я пришел сюда возместить ущерб. Но ты, кажется, не готова.

И правда, хорошо ли она с ним поступила?.. Гиту охватило смятение, от стыда засосало под ложечкой. Она не хотела жить с этим человеком, но нельзя же так обходиться с ним, нельзя снова превращать его в монстра, которым он был.

– Я… я выброшу бутылку. Я поступила неправильно.

– Спасибо, но это уже не обязательно. Завтра я ухожу.

Его слова прозвучали печально, безо всяких претензий к ней, скорее с самоосуждением – и это было настолько удивительно, что Гита, вместо того чтобы вздохнуть наконец с облегчением, радуясь обретенной свободе, словно со стороны услышала собственный вопрос:

– Почему?

– Гита, я не могу рисковать своей трезвостью, находясь рядом с тем, кто хочет, чтобы я сорвался.

– Я не…

Он вскинул руку:

– Я слепой, Гита. Пусть я оглохну и онемею, но снова начать пить мне никак нельзя. Трезвость для меня всё. Без нее я ничто.

– Прости меня.

Он одарил ее печальной улыбкой:

– Я не обижен, просто немного разочарован. Мне наконец-то удалось понять, какой ты прекрасный человек, я начал ценить тебя как личность. Эта неделя, которую я провел с тобой, была потрясающей. Она заставила меня поверить в то, о чем многие говорят: когда бросаешь пить, все встает на свои места.

– А я чуть было все не испортила…

Гита не решалась на него взглянуть. Это был знаменательный день: впервые она оказалась более гнусным человеком, чем Рамеш. Люди меняются, она это знала, люди растут над собой. Она сама изменилась, и Салони тоже. Раскрыть объятия Рамешу она не могла, но и обойтись с ним так же подло, как когда-то он обошелся с ней, было нельзя.

– Я этого не говорил.

– Тебе и не нужно это говорить. Я покусилась на самое дорогое для тебя. И ради чего? Чтобы убедить саму себя, что ты остался прежним. Наверное, мне очень хотелось так думать, ведь тогда не пришлось бы решать, простить тебя или нет, а я всегда была уверена, что мне не придется делать такой выбор.

– Так не делай. Но прощение – это дар, который каждый преподносит самому себе. Поэтому я прощаю тебя за твою маленькую пакость, независимо от того, попросишь ты у меня прощения или нет.

Несмотря на последние слова, в воздухе между ними как будто бы повис незаданный вопрос. Гита прекрасно поняла, что сейчас сказал Рамеш, но ее реакция была бездумной, автоматической, сработавшей на уровне рефлексов. У Гиты сама собой вырвалась заученная реплика, появившаяся некогда как способ самосохранения, забытая в годы жизни на свободе и полыхнувшая в памяти вновь:

– Ты был прав, я не права, прошу у тебя прощения.

26

Женщины злились и судачили. Кредитный инспектор должен был подъехать через пару часов, а им все еще не хватало двухсот рупий. Точнее, не хватало Гиты и ее двухсот рупий. Остальные четыре участницы этой группы заемщиц уже собрались в доме Салони, как всегда по вторникам, перед общим сходом, чтобы потом вскладчину выплатить проценты.

– Где же она? – не выдержала Салони.

Женщины безучастно пожали плечами.

– Так, когда каждая из вас видела ее в последний раз?

Ответа не последовало. Прия принялась отковыривать корку на царапине у левого локтя, Прити пыталась вернуть в пучок прядь волос, которая выбилась и щекотала ей ложбинку между грудей.

Даже свирепое фырканье Салони, недвусмысленно намекавшее на ее недовольство и обычно вызывавшее хоть капельку угодничества и раболепия у аудитории, на этот раз не подействовало. И когда это они успели стать такими самоуверенными? Салони ткнула пальцем в сторону Фарах:

– Ты!

– Чего? – скучающим тоном отозвалась вдова.

– Ты у нее деньги пыталась отжать, вечно вокруг ее дома крутилась. Где она?

– Без понятия. У меня в последнее время дел было полно, Дивали же скоро. Я мерки снимала как заведенная, а тут оказалось – прикиньте, сюрприз! – что моя Ирем шьет вкривь и вкось, стежки у нее пьяные, как ее дохлый папаша. Радость материнства, блин.

– По-моему, я видела Гиту неделю назад, – сказала Прия.

– Где?

– Здесь.

Салони закрыла глаза, мысленно воззвав ниспослать ей терпения.

– То есть на нашем прошлом собрании? – уточнила она. – Мы все ее тогда видели.

– Ага.

– Спасибо, Прия. Очень полезная информация. Кто-нибудь видел Гиту после собрания?

– Вообще-то, – подала голос Прити, – у нас у всех свои проблемы. Я теперь вдова, вы же помните? А это не значит, что я целыми днями рыдаю в подушку, ясно? Пришлось искать способы увеличить продажи в лавке, потому что сбережений Даршана надолго не хватит. Это тяжелый труд!

– Да просто такой тяжеленный, что надорваться, типа! – поддержала Прия. – А чего сразу искать какой-то подвох? Гита всегда людей сторонилась, необщительная она.

Прити согласно закивала:

– Может, они с Рамешем чем-то заняты. Я слышала, он старается заслужить ее прощение. Слепой, а как много работает! Это так романтично!

– Да просто романтичная романтика, типа!

Салони сердито уставилась на Прити:

– А если бы все вокруг решили, что Даршан хотел исправиться и перестать тебе изменять? Для тебя он остался бы тем же чутом или нет? – Прити молча отвела взгляд, но Салони и не собиралась давать ей возможность высказаться. – Тем же, ясное дело, – сама ответила она на свой вопрос. – Кто чутом был, чутом и останется.

Фарах поморщилась.

– А ты-то почему не знаешь, где Гита? – спросила она Салони.

Свою вину Салони тоже чувствовала. Она, как и остальные, не сразу заметила, что Гита пропала. От привычек сложно избавляться, а Салони давно уже привыкла видеть Гиту только раз в неделю, и эти их собрания заемщиц были скорее аномалией в лихорадочном круговороте ее повседневных домашних обязанностей матери и невестки, совмещенных с работой в гончарной мастерской. Нескончаемую рутину лишь недавно взбаламутил праведный гнев Гиты, затеявшей разрушить кастовую систему. После их поездки в полицейский участок Кохры Салони успела всего разок намекнуть свекру, что неплохо бы отдать одно из мест в деревенском совете далиту, как того требует установленная правительством квота.

За то время, пока Салони с утра до вечера металась по деревне, закупаясь всем необходимым для подготовки новогодней вечеринки на Дивали, она неоднократно видела этого чута, Рамеша, за работой то здесь, то там и окатывала его яростным взглядом с посылом «нажрись дерьма и сдохни», что, конечно, всецело ускользало от его внимания. А вот про Гиту она совершенно забыла. Что ж, как говорится, и на старуху бывает проруха. Вечером выяснилось, что Чут, как именовала Рамеша Салони про себя с большой буквы, ошивается поблизости от Гитиного крыльца, так что заглянуть к ней не удалось.

Это персональное прозвище для Рамеша появилось не сразу, хотя заслуживал он его изначально. Долгое время Чут был для нее всего лишь Банья[146], но теперь, когда Гита вовлекла ее в священную борьбу с кастовой системой, Салони решила, что надо избавляться от стереотипов. С первых дней знакомства Чут явил себя жаднючим, одержимым деньгами скрягой с внешностью и повадками диванного клопа (этому виду кровососущих, как Салони, к своему сожалению, теперь выяснила благодаря Гите и ее окаянным радиопередачам, было свойственно нечто под названием «травматическое осеменение» – она даже запомнила английское словосочетание traumatic insemination, пробила его в поиске по картинкам на компьютере Архана и теперь не могла забыть).

Поначалу, когда оказалось, что Рамеш проявляет пристальный интерес только к Гите, Салони даже обрадовалась: ее подруга заслуживала, чтобы рядом с ней был серьезный мужчина, а не какой-нибудь бабник. Судя по всему, внешность избранницы для Рамеша не имела значения, потому что на прелестную (чего уж там скрывать) Салони он внимания не обращал. Но если Чут не был жаден до любовных утех, то уж деньги его манили безудержно. Главным достоинством Гиты в его глазах было вовсе не то, что она добрая, забавная, умная молодая девушка, а ее положение единственной дочери в семье с довольно стабильным финансовым доходом при отсутствии наследника мужского пола.

Как только родители Гиты разослали приглашения на свадьбу, Чут и Кº[147] (как Салони обозначила для себя алчное семейство клопов-кровососов) выкатили требование о приданом. Чут клялся Гите в любви и лгал ей об отказе от приданого, а тем временем Ко вымогала у ее родителей золотые украшения, скутер, предметы мебели, кухонные приборы, телевизор. Финальным пунктом в списке был настоящий серебряный поднос с горкой наличных, предоставленный отцом Гиты. Родственники жениха требовали также обслужить их на свадьбе по первому разряду, обеспечить напитки и еду лучшего качества, чем семье невесты. Родители Гиты, оказавшиеся в безвыходном положении, выполняли каждый их каприз: переводили деньги, оплачивали покупки и услуги, заложили дом, набрали баснословных кредитов. У них не оставалось выбора: приглашения-то уже были разосланы, и отмена свадьбы опозорила бы Гиту. А поскольку ей предстояло провести свою жизнь с Чутом и Ко, ее родители взяли с Салони клятву, что она Гите никогда ничего об этом не расскажет. «Нельзя, – говорили они, – чтобы Гита вошла в дом мужа с гневом и обидой». «Именно так и должны поступать родители ради блага своих детей, – уверяла Салони мать Гиты, укладывая собственные свадебные украшения на весы в ломбарде. – И мы поступаем так с радостью, потому что это вовсе не жертва, а забота о родной дочери».

«Хренотень это собачья, а не забота! – вскипала от гнева Салони. – Гребаная хренотень». Потому что родители Гиты не видели дальше собственного носа – они молились лишь о том, как бы не сорвалась дочкина свадьба. «Если мы выдадим ее замуж, все будет хорошо». Никого не волновал вопрос, который казался Салони самоочевидным: если Чут и Ко устроили такой бессовестный шантаж до свадьбы, чего от них можно ждать после? Есть ли в Индии хоть одна деревня, где какую-нибудь новобрачную не сожгли живьем из-за того, что не все условия договора о приданом были выполнены? Нет, Гита никогда не будет в безопасности рядом с таким мужем.

Салони, все это понимавшая, старалась открыть Гите глаза на Чута и Ко, но так, чтобы не нарушить слово, данное людям, чью соль она ела бо́льшую часть своей жизни. Она хотела, чтобы Гита увидела семью жениха такой, какой та и была – пережиток старого индийского общества, замшелые ископаемые, которые под лозунгом традиционных ценностей терроризируют людей, потому что ископаемому-мамаше удалось исторгнуть из своего светлейшего лона два жалких пениса – Чута и его брата. Но одного поджаренного пападама хватило, чтобы Гита нацепила на себя розовые лошадиные шоры, сделавшие ее такой же слепой, каким стал Чут.

И теперь у Салони возник непрошеный вопрос: что, если эта история с шорами повторилась?

– Ох, мать вашу, нет! – вырвалось у нее к вящему удивлению группы заемщиц. – Фарах, за мной!

– Куда? Зачем?

– Надо проверить, что с Гитой.

– Да плевать мне на нее, – фыркнула Фарах. – Возьми с собой кого-нибудь из них, – кивнула она на близнецов.

– Мне что, напомнить, как ты обязана Гите? – надвинулась на нее Салони. – Вам всем напомнить? Меньшее, что ты можешь для нее сделать, это пойти сейчас со мной!

Через минуту они шагали по улице. Вернее, Фарах то и дело срывалась на бег, чтобы догнать Салони, которая при ее габаритах мчалась как угорелая. На светлой коже Салони полыхал гневный румянец, во взгляде клубились грозовые тучи, и всем видом она являла собой человека, не расположенного к дружескому общению. Но в деревне она все-таки была личностью известной – невестка сарпанча[148] и сама член совета, – поэтому каждый, кто встречался им на пути, вежливо ее приветствовал, и Салони приходилось бросать в ответ торопливое «Рам-Рам».

Когда они, запыхавшиеся, уже подходили к дому Гиты, Фарах осенило:

– Мы не можем прийти с пустыми руками! Надо бы тыкву где-то раздобыть.

– Сейчас не время для гребаных тыкв!

– Уф. Ладно. Он тебе так не нравится, да?

– Он ужасный человек. Ужасный!

– Думаю, в этом плане у него тут полно конкурентов, – усмехнулась Фарах.

Салони покачала головой:

– Нет, я серьезно. Он… он… У меня слов не хватает!

– Эй, с тобой все в порядке? – озадачилась Фарах.

Салони уже стучала в дверь Гиты, мрачно отметив про себя дурное предзнаменование: чарпоя, на котором героически спал все это время Чут, у крыльца больше не было.

– Не знаю, – бросила она в ответ на заданный Фарах вопрос. – Спроси через пару минут.

К удивлению Салони, Гита открыла очень быстро. А чего она, собственно, ожидала? Что Гиту придется искать по всему дому и найдется она в шкафу, связанная и с кляпом во рту?

– Ох, черт! Сегодня вторник, да? – встревожилась Гита, но вид у нее при этом был вполне бодрый.

Салони первым делом оглядела ее на предмет синяков и не увидела ни одного – ни на руках, ни на лице, ни под волосами, которые были небрежно забраны в пучок, не такой тугой, как она носила обычно. Эта малозначимая деталь словно открыла Салони глаза на остальные перемены в ее облике.

– Что это, черт возьми, на тебе?! – выпалила она.

Гита оглядела свое оранжевое сари.

– Рамеш мне его подарил.

– Да не это! Вот это! – Салони указала на кольцо у Гиты в ноздре.

– О… – Гита прикрыла нос ладонью.

У нее за спиной показался Рамеш с тростью в руке, и Салони задохнулась от ненависти – голова закружилась, перед глазами поплыло, и возникло ощущение, что кто-то очень тяжелый уселся ей на грудь, не давая дышать. Когда зрение обрело резкость, Салони заметила, что Фарах смотрит на нее с любопытством.

– Гита, кто пришел? – спросил Рамеш.

– Намаскар, мудила, – любезным тоном произнесла Салони.

Рамеш нахмурился:

– Салони? Гита, мне казалось, ты говорила, что вы больше не дружите.

– О, я… мы… просто… – принялась запинаться Гита, почтительно поглядывая на Рамеша, и Салони захотелось дать ей подзатыльник, чтобы привести в чувство.

– Мы не дружили долгое время, но недавно исправили эту оплошность, – сказала Салони. – А ты, я смотрю, тоже слегка изменился. Если что, оранжевый ей по-прежнему не идет, козлина, но я и не ожидала, что слепота исправит твой дурной вкус.

Рамеш прищурился. Взгляд у него был расфокусированный, тем не менее в глазах читалась враждебность:

– Хотелось бы сказать, что я скучал по тебе, Салони, но не люблю врать.

– С каких это пор? – хмыкнула Салони. – Ты зачем сюда явился? Ну, если не считать очевидной цели снова разорить Гиту.

– Разорить? Как? Покупая ей украшения? И почему она не должна носить кольцо в носу? Гита не вдова, она не должна выглядеть как нищенка.

– Вообще-то ты должна признать, что она выглядит гораздо лучше, чем раньше, – прошептала Фарах на ухо Салони и подступила поближе к Гите, придирчиво рассматривая ее лицо. – Ты что, пилинг сделала?!

– Заткнись, – осадила ее Салони, не отрывая взгляда от Гиты. – Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

– Все, что ты хочешь ей сказать, можешь сказать и мне, – заявил Рамеш.

– Гита, пожалуйста, – добавила Салони, проигнорировав его.

Голос Гиты звучал спокойно, когда она обратилась к Рамешу:

– Уже почти полдень, тебе надо быть в чайном ларьке. Со мной все будет хорошо.

Тут Салони испугалась еще сильнее – уж не прониклась ли Гита нежными чувствами к Блудному Чуту?

Рамеш удалился со вздохом, постукивая перед собой тростью.

Салони пропела ему в спину:

– Авджо[149], сраный козлина!

– Авджо, жирная сука! – бросил он через плечо.

Только теперь Салони, стоя на крыльце, обнаружила, что вокруг подозрительно тихо.

– Где твой пес?

Гита схватилась за мочку уха:

– О, он… В общем, Бандит и Рамеш не поладили, поэтому я впускаю Бандита в дом, только когда Рамеш уходит.

– А ты так вырядилась для слепого ублюдка? – Салони обвела ее рукой с ног до головы.

– Нет, для себя самой. Мне что, нельзя хорошо выглядеть? Вы с близнецами сами меня стыдили, даже назвали катастрофой.

Салони вытянула шею, чтобы заглянуть в дом. Рабочий стол Гиты исчез, на его месте стоял чарпой.

– Этот говнюк спит в доме? С тобой?

– С тех пор, как похолодало.

– Где твой стол?

– Все в порядке, Салони. На этот раз у нас с Рамешем все по-другому, поверь мне, – сказала Гита, по-прежнему стоя в дверном проеме. – Слушай, прости, что я пропустила собрание. Я сейчас дам тебе деньги, но у меня для вас новость: мне больше не нужно оставаться в группе заемщиц. Рамеш работает и говорит, что будет помогать мне в бизнесе. Он старается все исправить, поэтому…

– Что поэтому? – противным голосом передразнила Салони.

– Поэтому я сейчас отдам вам свою долю и больше не стану брать микрокредиты.

– А как ты без них будешь развивать свой бизнес? – спросила Фарах.

– Рамеш хочет инвестировать в него. Будет давать мне беспроцентные ссуды. Это выгоднее, чем микрокредиты.

– Скажи мне, что ты понимаешь, что происходит, – медленно проговорила Салони. – Он опять взялся за свое.

Гита запротестовала неистово и уверенно:

– Неправда! Он меня ни разу и пальцем не тронул! Я поначалу тоже не хотела верить, но думаю, что он изменился. Он пытается загладить вину за все, что сделал раньше. Неужели я этого не заслужила? Ты считаешь, что я не заслужила его деньги, его извинения, его раскаяние, все это?

Салони помахала указательным пальцем у нее перед носом:

– Он снова пытается изолировать тебя от всех. Хочет опять лишить тебя самостоятельности. Чтобы не было у тебя никаких собраний, кредитов и друзей.

– Нам не нужно быть в группе заемщиц, чтобы оставаться друзьями! Постойте здесь, я принесу деньги.

Гита закрыла за собой дверь, и Фарах повернулась к Салони:

– Видала? Надо было принести тыкву.

Салони топнула ногой в едва сдерживаемом гневе, и единственной возможностью дать ему волю было выступить перед Фарах.

– Боже, этот мудила времени не теряет! Поверить не могу, что он уже ухитрился снова запустить в Гиту свои когти. Если она собралась выйти из группы заемщиц, все еще хуже, чем я думала!

Фарах пожала плечами:

– По-моему, она выглядит счастливой.

– Да ладно! Как она вообще могла его простить?

– Ну, тебя же она простила.

– Что ты сказала?..

– Ну, вы дружили, а потом раздружились, но Гита дала тебе второй шанс. А Рамешбхаю почему не дать? Ты одна, что ли, этого достойна?

Довод показался Салони очень неуместным:

– Заткнись!

– Эй! – возмутилась Фарах. – Ты притащила меня сюда, чтобы оскорблять? У меня, вообще-то, и свои дела есть, знаешь ли.

– Твои уродские платья могут подождать. У нас тут миссия спасения еще не выполнена.

– У тебя что, проблемы? – проворчала Фарах.

Проблем у Салони было достаточно – и Рамеш, и Гита, и она сама.

– Ты! – выпалила она. – Ты моя проблема! Ты неблагодарная тварь! Ты заманила Гиту в ловушку и шантажировала ее!

– Я просто пыталась себя защитить. Ну, поступила неправильно разок. Но я ведь уже отыграла назад, и теперь все нормально.

– Это у тебя все нормально! Гита в заднице по макушку, а ты такая эгоистка, что отказываешься ей помочь!

– Это я-то эгоистка? Тогда ты вообще психованная! Ты с ней годами не разговаривала, а потом, когда у нее вроде бы все наладилось – опять появилась подруга и вернулся Рамеш, ты хочешь все испортить, чтобы ею ни с кем не делиться!

– Слушай, я знаю эту женщину сколько себя помню. – Салони ткнула себя пальцем в грудь: – Я ей почти родня! – И тот же палец нацелила на Фарах: – А ты ей даже не подруга. Ты вообще не бонобо!

Фарах оттолкнула палец Салони.

– Да вы все свихнулись на этих обезьянах, что ли? – выпалила она и неистово задышала, раздувая ноздри и забормотав привычную мантру, чтобы успокоиться: – Кабадди, кабадди, кабадди…

Салони свирепо выпучила на нее глаза:

– О, зат…

– Если ты еще раз скажешь мне заткнуться, я тебе рот зашью! Может, заодно и похудеешь тогда!

– Ах ты…

Тут обе мгновенно замолчали, как дети в присутствии учителя, потому что Гита открыла дверь. В руках у нее была шкатулка для украшений.

– Заходите в дом обе, пока вы тут до смерти не передрались, – велела она.

Они остановились посреди комнаты, между кроватью Гиты и чарпоем Рамеша. Салони хотелось спросить, спит ли Гита с ним, но в присутствии Фарах та вряд ли ответила бы. И с чего она решила, что притащить сюда Фарах – хорошая идея?..

– Знаю, вы не понимаете, почему я его приняла, – сказала Гита, садясь на кровать и открывая шкатулку. – Но это мой выбор. Мы не вместе, ничего такого, я просто дала ему возможность искупить вину. Мне казалось, вы обе знаете, что такое второй шанс. – Салони проигнорировала язвительную ухмылку Фарах. – А если передумаю, – продолжила Гита, – я всегда могу обратиться за разводом в панчаят.

– Ты серьезно?.. – начала Салони, но вдруг заметила ошарашенное выражение лица Гиты. – Что такое?

– Здесь было больше… Мне так казалось…

– Чего больше? Ты о чем?

– У меня было девятнадцать тысяч рупий здесь, в этой шкатулке. А теперь меньше семи.

– Ох ты ж бляха, сукин сын… – Салони сжала кулаки. Однако подумала, что если это поможет наконец прочистить Гите мозги, можно будет лишь порадоваться тому, что остолоп Рамеш действует так топорно.

– Нет-нет, он не мог, – сказала Гита. – Наверное, я неправильно посчитала…

На сей раз, к удивлению Салони, заговорила Фарах:

– Окей, когда речь шла о дешевой мелодраме, которую вы тут с Рамешем разыгрывали, чтобы разжечь угасшие чувства и все такое, было даже забавно. Но вот это уже слишком. Ты угрожала убить меня за то, что я просто попросила у тебя денег – окей, ладно, чуть-чуть пошантажировала, если тебе нужно точное определение. Но все равно ведь попросила, словами! А этот говнюк стырил их у тебя. Пусть убирается нахрен.

– Но как он мог узнать, где я храню деньги?!

– Я тебя умоляю, – фыркнула Салони и принялась расхаживать туда-сюда по комнате. По пути она пнула ногой чарпой Чута и охнула от боли в большом пальце. – Ты думаешь, что шкатулка для украшений – это самый тайный тайник в мире? Да любой кретин догадался бы. Вот он, собственно, и догадался. Рамеш с самого первого дня вел себя, как загребущая тварь. Надо было мне сразу всё тебе рассказать. Я дала клятву твоим родителям, но надо было ее нарушить. Они не хотели для тебя такой собачьей жизни.

– О чем ты говоришь?..

Салони расправила плечи:

– Раз уж пошла такая пьянка, мне надо выпить. Где бутылка, которую тебе принес Карем?

– Там, в ящике, – вяло махнула рукой Гита. – Может, Рамеш взял деньги на новую трость?

– Да, а я, может, успею похудеть до Дивали. – Салони взглянула на Фарах: – Ты будешь?

Фарах отвергла эту перспективу со всем возможным высокомерием и здравым смыслом:

– Я не пью. К тому же у нас скоро встреча с Варунбхаем, ты не забыла?

– Это не тхарра, а настоящий ром.

– О, – воспряла духом Фарах. – Тогда буду.

Салони, не теряя времени, достала стаканы, отвинтила с бутылки крышку, сделала маленький глоток – и закашлялась.

– Это, – с отвращением выдавила она, – вода.

– Что? – Гита протянула руку за бутылкой, понюхала и выдохнула: – Вот дерьмо…

Фарах захихикала:

– Старый трюк! Кто-то просто решил не заморачиваться.

– Послушайте! – запинаясь, выговорила Гита. – Но этого просто не может быть! Я за ним наблюдаю – он всегда трезвый. А когда он нашел бутылку, сказал…

– Проснись, Гита! – рявкнула Фарах и для пущего эффекта несколько раз быстро хлопнула в ладоши. – Он алкаш и вор. Такой же, как Самир. Вопрос сейчас в том, что ты собираешься с этим делать.

Салони взглянула на Фарах с уважением и даже с некоторой завистью, отметив про себя, что все-таки, наверное, не зря привела сюда эту женщину.

– Я прямо спрошу его про деньги. Мы же не знаем всю подноготную.

– Подноготную? – повторила Салони. – Ага. Что ж, ладно…

Пока она рассказывала историю с приданым, Гита сидела не шелохнувшись, оцепеневшая, помертвевшая. Она была слишком смуглая и не могла побледнеть, но Фарах заметила, что ее кожа покрылась мурашками, и тогда она, открыв дверь, громко свистнула. Повторного приглашения помощнику и не требовалось – словно актер, дожидавшийся своего выхода за кулисами, Бандит ворвался в дом и прыгнул Гите на колени. Она наконец вышла из ступора, слегка шевельнула рукой, чтобы его погладить, но не более того. Она просто терпела горячий язык, вылизывавший ей лицо, и мокрый нос, тыкавшийся в щеки, и вскоре ее отсутствие энтузиазма передалось Бандиту – он уныло угнездился у нее на коленях, помяв лапами оранжевую ткань сари. Салони продолжила рассказ без особой уверенности, что Гита слышит ее и понимает. Фарах в ответ на вопросительный взгляд Салони лишь пожала плечами – мол, кто знает.

– Холодильник, значит, – вдруг произнесла Гита таким ровным и твердым тоном, что обе женщины уставились на нее с изумлением.

– Что?..

– Ты сказала, они требовали холодильник.

– Да, – осторожно кивнула озадаченная Салони. – Помимо прочего.

– И мои родители купили им холодильник?

– Да.

– Гребаный сукин сын.

Салони победоносно всплеснула руками:

– Ну наконец-то!

Гита опять заговорила, и каждое слово звучало громко, веско, отрывисто от гнева:

– Он столько раз повторял, что мой отец оставил нам, то есть мне, кучу долгов. Что мой отец притворялся великим финансистом, что он обманом заставил семью Рамеша заключить брачный договор. Рамеш поливал грязью моего отца перед каждым встречным в деревне. Твердил, что мне повезло встретить жениха, который не настаивал на приданом. И я испытывала искреннюю благодарность к нему, можете себе представить? Будь он проклят! Какая же я идиотка!

Фарах села рядом и погладила Гиту по спине. Обе не привыкли к такой близости, но в жесте Фарах было пусть и неуклюжее, но подлинное сочувствие.

– Дыши. Помнишь как?

Гита кивнула и закачалась из стороны в сторону, придерживая Бандита у себя на коленях:

– Кабадди, кабадди, кабадди…

Облегчения ей это не принесло. Только икота напала.

– А теперь у этого чутьи хватило наглости явиться сюда, чтобы снова тебя ограбить, – сказала Салони.

– Я хочу вернуть свои деньги.

– Мы их вернем.

Когда Гита осмыслила наконец все, что сейчас поведала Салони, ярость улетучилась. Она зарылась лицом в шерсть Бандита и заплакала:

– Что же получается? Родители отдали мне все, что у них было, и умерли нищими. И всё по моей вине.

Когда мужчина берет на руки новорожденную дочь, он понимает, что его фамилия и все его наследие скоро сгинут – их уничтожит другой, ее будущий муж. Внуки когда-нибудь с трудом будут припоминать родовое имя, а правнуки не будут его знать и вовсе. Согласившись выйти за Рамеша, Гита отняла у своего отца не только это. Она отняла у него всё.

Гита подняла голову; мокрое от слез лицо было печально:

– Поэтому все хотят сыновей.

Фарах наклонилась к ней:

– Это неправда.

– Да? А что нам говорила про дочерей Кхуши? Мы для родителей как платежные обязательства. Родители отдали мне всё и умерли в нищете от голода.

Бандит заскулил, выражая сочувствие, и принялся слизывать слезы у нее на щеках.

– Гита, все было не так плохо, – сказала Салони. – Можешь мне поверить. После того как я вышла замуж за Саурабха, мы стали им помогать. В то время у них было уже очень много долгов, как у Руни, но они не голодали. Клянусь тебе. – Салони двумя пальцами оттянула кожу на шее в знак подтверждения клятвы.

– Значит, ты…

– Конечно. Я два десятка лет ела их соль. Для меня было честью помочь им.

– Как я могла всего этого не замечать?..

– Они не хотели, чтобы ты переживала. Именно потому и набрали кредитов, чтобы соблюсти видимость благополучия. И становиться между тобой и Рамешем они тоже не хотели. Взяли с меня обещание, что я тебе ничего не расскажу. Но я его не сдержала. Мне очень жаль.

Гита отмахнулась от ее извинений:

– Спасибо тебе, что ты позаботилась о них. Боже, какая же я дура! Как я могла опять в это вляпаться?

Салони сочувственно вздохнула:

– Не вини себя. Ты веришь в лучшее в людях, и это неплохое качество. Но иногда, встречаясь снова с каким-нибудь человеком, мы становимся с ним теми, кем были раньше. Это происходит неосознанно. Просто происходит, и всё. У него была власть над тобой, и она никуда не делась.

– А можно спросить… почему? – сказала Фарах; Салони шикнула на нее, и она обиделась: – Чего?! Как будто ты сама об этом никогда не думала! Рамеш – не Акшай Кумар[150] все-таки. – Фарах помолчала и тихо добавила: – Может, на Кишора Кумара[151] чуть-чуть похож.

– Я поговорю со свекром, – сказала Салони. – Думаю, у нас достаточно оснований выгнать Рамеша. Может, даже удастся получить официальный документ, подтверждающий, что он тебе больше не муж и у него нет права…

– Я хочу его убить, – перебила Гита с той неуклюжей откровенностью, с какой люди спрашивают, где туалет.

– Понятное дело.

– Нет. Я убью его по-настоящему.

– Ох… – Фарах закашлялась. – По-моему, это как-то слишком…

Салони остановилась перед сидевшей на кровати Гитой и наклонилась, уперев руки в коленки, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Окей, – помолчав, кивнула она.

Фарах вскочила на ноги:

– Эй, минуточку!

– Она помогла тебе снять кольцо из носа, – напомнила Салони. – Настало время платить услугой за услугу.

– Самир был алкашом и насильником, Даршан тоже, – быстро и сердито заговорила Фарах. – Рамеш – подлец, согласна, но это же не повод его убивать. Нельзя угрохать всех людей, которые нам просто не нравятся. Мы не на Indian Idol[152]!

– Повод тут может быть только один: Рамеш будет разрушать ее жизнь, пока мы не покончим с его жизнью. Что не так?

– А то! – разволновалась Фарах. – То, что в таких вопросах должны быть четкие правила. – Она подняла одну ладонь горизонтально на уровень своего лба, вторую – на уровень подбородка. – Бухой растлитель детей бьет бухого воришку со всех козырей!

– То есть ты предлагаешь нам подождать, когда Рамеш начнет растлевать детей?

– Бэй яар! Я не об этом, и ты меня прекрасно понимаешь. Ты можешь заставить панчаят вышвырнуть Рамеша из деревни, но мы не можем его убить. Думаешь, полиция просто закроет глаза на очередной трупак в нашем захолустье?

– Разве не ты говорила, что мужчины не должны всё решать за нас? – обратилась Гита к Фарах. – Не ты говорила, что у нас тоже есть право принимать решения?

– Мы будем действовать осторожно. – Салони снова принялась мерить шагами комнату. – Рамеш – слепой пьяница, с ним может случиться что угодно в любую минуту. К примеру, он просто «упадет» с водокачки.

Фарах обхватила голову руками.

– Аллах! – пробормотала она. – Вот так всегда и бывает: убийцы борзеют, тут-то их и берут тепленькими.

Салони резко обернулась к ней, радостно заулыбавшись:

– Ты что, тоже смотришь «Си-Ай-Ди»?

– Я фанатка.

– А серию «Про́клятое поместье» смотрела?

– О, она шикарная! Мне понравилось, как он сказал: «Может, постучим?..»

– «Ломай дверь!» – рявкнула Салони, и они с Фарах хором расхохотались. – Ну так что, ты в деле?

– Нет! – сквозь смех проговорила Фарах. – У меня заказ на семь десятков платьев, нет времени убивать еще одного мужика. Но если хотите мой совет – вам бы подождать до конца Дивали. За это время немного поостынете и, может, произведете некоторую… переоценку. – Фарах поверх головы Гиты стрельнула в Салони пронзительным взглядом, вскинув бровь.

– Я не изменю решение, – сказала Гита в загривок пса.

Салони откашлялась:

– По-моему, и правда стоит все отложить до конца Дивали. Я и так уже с ума схожу от подготовки к вечеринке.

– О-о-о, – оживилась Фарах, – а ты сделаешь опять те маленькие фигульки с капельками чатни[153]? Они были обалденные на вкус!

Салони кивнула:

– Да, это называется панир[154].

– Панир? Вау. А можно рецепт?

– Непременно. Если ты нам поможешь.

– Ни за что.

Салони вздохнула:

– Ладно, попробовать стоило. Гита, ты как там, в порядке?

– Я буду в порядке, когда он сдохнет.

– Тебе нужно продержаться всего несколько дней. Притворись, что у вас с Рамешем все по-прежнему. А потом мы что-нибудь придумаем. Главное, чтобы он пока ничего не заподозрил. Ну что, справишься?

– Не знаю. – Гита вытерла обеими руками лицо и зарычала, почувствовав под ладонью сережку в носу. Она вскочила, подошла к зеркалу и принялась снимать застежку внутри, отчего ноздря оттопырилась. – Я и забыла, как ненавижу эту штуку. – Вытащив наконец кольцо, она чихнула два раза подряд и сказала ждавшим ответа женщинам: – Я справлюсь.

27

Зима вступила в свои права; люди в деревне, охваченные лихорадкой праздничных приготовлений, этого почти не заметили, а вот животные очень даже почувствовали на своей шкуре. Ноябрьские дни по-прежнему были теплыми, зато по ночам температура теперь падала, как в пустыне. Чабаны-кочевники пришли из Раджастана, как делали каждую зиму, пригнали отары овец и коз и сторговались с панчаятом по поводу условий нового годового договора на аренду пастбищ у окраин деревни.

Гита шла в их лагерь – Рамеш отправил ее туда за молоком для чайного ларька, который сейчас пользовался популярностью у деревенских жителей. Все праздничные дни Рамеш работал там один, потому что хозяин уехал отмечать Дивали к родственникам в Ахмадабад. Мужчины-рабари увели скот на выпас, но их женщины остались в лагере – развели костры и сушили навоз для растопки на продажу. При виде Гиты одна из них, сидевшая на корточках, выпрямилась и отряхнула ладони о юбку. Выше локтя ее руки были унизаны белыми браслетами; диаметр верхних был шире, под ними другие браслеты постепенно сужались – чем ближе к тощим локтям, тем они становились меньше, и всё вместе это было похоже на раструбы. Шею и предплечья женщины покрывали татуировки, ровные ряды маленьких повторяющихся символов: круг, нечто похожее на букву Y, звезда, стрела и бриллиант. У основания шеи, между ключицами, темно-зеленой краской была нанесена мантра «Ом» – ॐ. Татуировки девочкам-рабари делали с самых ранних лет, начиная с кистей и ступней. Гита рассеянно подумала, когда их начала делать Лакха и служат ли они ей теперь кладезем счастливых воспоминаний или же горьким намеком на то, что она потеряла.

В детстве Гита слышала от одноклассников, что рабари татуируют своих женщин, чтобы сделать их непривлекательными и таким образом защитить от мужчин из других племен и каст. Но когда она спросила у матери, правда ли это, та сказала, что рабари – кочевники, у них нет постоянных жилищ, где можно хранить вещи, поэтому все необходимое и ценное они носят с собой, когда путешествуют по земле; татуировки же – невесомые украшения, которые ты никогда нигде не забудешь, не потеряешь и у тебя их не украдут. Гита до сих пор не знала, какое из этих объяснений верное, но сейчас ее не на шутку встревожила мысль, что какое-нибудь свадебное украшение – к примеру, ожерелье – может быть несмываемым рисунком на коже.

В ответ на приветствие Гиты – «Рам-Рам!» – женщина-рабари кивнула. Гита сказала, что пришла купить молока, и она спросила:

– Какого? Козьего? Верблюжьего?

Рамеш свой заказ не уточнил, а Гите было все равно.

– Любого, – ответила она.

По уголкам глаз у женщины тоже были крохотные татуировки, которые исчезли в сети морщинок, когда она улыбнулась, и Гите показалось, что над ней слегка потешаются. А что, разве она этого не заслужила? Над идиоткой, которая пять лет пыталась собрать свою разбитую старую жизнь по кусочкам и сложить из них новую, но так ничему и не научилась за это время, можно только посмеяться. Еще до того как Рамеш ушел, существование Гиты уже было пародией на нормальную жизнь: ее держал взаперти мужчина, который не только обкрадывал ее и бил (побочный эффект многих браков), но и выдавал воровство за любовь, притворяясь человеком строгих принципов. Она долго считала, что Рамеш любит ее, пусть и на свой – ущербный, дефективный – манер. До нее слишком поздно дошло, что это была вообще не любовь.

Пока женщина-рабари наливала молоко в металлический бидон, Гита завороженно смотрела на ее сильные узорчатые руки. И вопрос вырвался сам собой:

– А вы случайно не знакомы с Лакхой? Она примерно нашего возраста, живет с сыном в Кохре.

Женщина не перестала лить молоко, лишь вскинула бровь:

– Родовое имя ее не знаете?

– Э-э… Может, Рабари? – рискнула предположить Гита.

Женщина ничуть не обиделась.

– Не уверена, что кто-то знает, но я поспрашиваю, – кивнула она.

Поблагодарив ее и дав обещание, что скоро вернет бидон, Гита зашагала обратно к деревне.

Сказать, что эти пять дней празднования Дивали Гита прожила на автопилоте, было бы неверно. Всю неделю на нее в самое неподходящее время накатывали приступы ненависти к Рамешу и сожалений о том, что родителям пришлось стольким пожертвовать ради нее. И хотя Рамеш не мог видеть ее враждебных взглядов, он наверняка слышал злость в ее голосе. Его озадаченные ответы в такие моменты были слащаво-вкрадчивыми, что лишь сильнее распаляло ярость Гиты. Потом она спохватывалась, напоминала себе, что надо прикидываться покладистой, чтобы Рамеш не заподозрил об их плане (что это был за план, Гита не знала, поскольку Салони взяла его разработку на себя), и бросалась исправлять ситуацию с чрезмерным усердием, окружая Рамеша внезапной гипертрофированной заботой, что он объяснял для себя перепадами ее настроения. В итоге оба вели себя по отношению друг к другу с комичной предупредительностью, достигавшей масштабов маниакальной, когда они спорили, кто будет делать работу по дому («Нет-нет, позволь мне, я настаиваю!») и доедать остатки за ужином («Нет-нет, я больше не могу, давай ты»). Гита, мечтавшая о передышке, попыталась уговорить Рамеша съездить проведать его семью, ведь Дивали, в конце концов, – это время прощения обид и всеобщего примирения. Но Рамеш отказался, заявив, что уже одно ее прощение для него – незаслуженная милость.

Если бы кубометры лжи, извергавшейся изо рта этого говнюка, были навозом, он мог бы превратить в тучные поля половину Индии.

Как заметила Гита, Рамеш хорошо освоился – и в деревне, и в ее доме. Настолько хорошо, что начал претендовать на место в ее постели. Сделал несколько пробных намеков на интим и на то, чтобы быть ближе к ней, но Гита их демонстративно проигнорировала. А прошлым вечером он все ворочался на своем чарпое, а потом досадливо пропыхтел: «Надоело тут ютиться. Что я как бедный родственник?..»

«Скоро», – успокаивала себя Гита, сворачиваясь в клубок и цепенея. Скоро она выдернет эту гнусную тварь из своей жизни, как выдирает жесткие волоски на подбородке.

«Скоро», – напоминала она себе сейчас, возвращаясь в деревню с бидоном молока. Скоро она сожжет его чарпой, его одежду, его трость. Скоро Бандит вернется в дом. Шел второй день праздника. Завтра настанет Дивали, а следующей ночью пройдет новогодняя вечеринка в доме Салони. И после этого можно будет приступить к выполнению плана по избавлению от Рамеша.

Вероятно, Гите стоило бы проанализировать произошедшие с ней перемены, удивиться тому, как она от полного неприятия убийства перешла к одобрению оного, сравнить ту женщину, которая пыталась спасти Даршана и чуть не обезумела при виде его крови, с той, что сейчас жаждала крови Рамеша. Возможно, ей стоило если не возмутиться, то хотя бы озаботиться стремительным падением собственной морали и нравственности. Но вместо этого она просто ждала окончания Дивали и не могла дождаться.

Своего первого мужа, который насиловал ее в юном возрасте, Пхулан Дэви ударила ножом, но не убила. Однако со временем ее поведение изменилось, она начала казнить других насильников. С каждым убитым мужчиной награда, объявленная за ее голову, повышалась, с каждым преступлением прирастала слава, и в конце концов тех, кто уважал ее, было не меньше, чем тех, кто гневно осуждал. Раньше Гита объясняла отказ Пхулан раскаиваться в совершенных преступлениях ее беспримерной отвагой, но теперь поняла, что этот вывод основывался на неверных предпосылках. Возможно, Пхулан Дэви не испытывала сожаления потому, что с ее точки зрения, это были не преступления вовсе, а справедливое возмездие.

Деревенские дома снова украсились гирляндами из бархатцев и лент, как на Карва-Чаутх, но теперь над головами еще покачивались мерцающие разноцветные фонарики. Повсюду девушки выходили из домов, чтобы нарисовать узоры ранголи – наносили вокруг входных дверей и на площадках у крыльца контуры белым мелом, а затем заполняли их порошковой разноцветной краской. По пути Гита видела множество ранголи – цветочные орнаменты, несколько Ганеш[155], кривобокую женщину, танцующую с палочкой-дандия в руке, и одного восхитительного павлина.

Карем у себя в магазине торговал перед праздниками бенгальскими огнями, и Гита была рада, что полки у него уже опустели. Предстоящие две ночи ожидались шумными, дымными и яркими. Целые семьи выйдут на улицы, размотают мотки проволоки, подожгут их, и бенгальские огни затрещат-зашипят, начнут разбрасывать искры, а пока они не догорят за сорок секунд, всё это будет с шутками и прибаутками сниматься на камеры и мобильные телефоны. Летающие «небесные фонарики» из бумаги на деревянных каркасах тоже были популярны, хотя на следующий день местные газеты всегда пестрели сообщениями о пожарах везде, куда падали эти штуковины, о выгоревших дворах и крышах лачуг, об опаленных хвостах спавших животных.

Гита остановилась, чтобы переложить в другую руку бидон с молоком, который, казалось, изрядно потяжелел с тех пор, как она покинула лагерь рабари. Вокруг носились, играя в салки, дети в маскарадных костюмах. У мальчишек особой любовью пользовался Хануман[156] из-за его сказочной силы – многие были в масках обезьян и с деревянными палками-булавами, обернутыми дешевой золотистой фольгой. Гита подождала на обочине, пропустив вперед целую стаю обезьян с волочившимися в пыли хвостами-веревками. Она поймала себя на том, что ищет среди ребятни Раиса, но его там не было. Какой-то мужчина, вешавший гирлянду на лачугу, спрыгнул со стремянки и кивнул Гите.

– Рам-Рам, – сказал он.

– Рам-Рам, – отозвалась Гита.

После возвращения Рамеша ее уже не считали парией, и теперь с ней здоровались не реже, чем с Салони. Она обнаружила, что это довольно утомительно.

Неподалеку от чайного ларька Гита остановилась – надо было набраться сил, чтобы в очередной раз притвориться, что она не хочет содрать с мужа шкуру, как с халяльного мяса на вертеле.

Движения Рамеша, стоявшего за прилавком, были скупыми и выверенными. Он обустроил рабочее место так, как ему было удобно, и знал, что чай, сахар и стаканы будут точно там, где он их оставил. Деньги, полученные от покупателей, он подкладывал под маленькие статуэтки Ганеша и Лакшми, как подношения. Гита уже бывала здесь и заметила, что иногда он устраивает показательные выступления, рассказывая клиентам байки и объясняя, как ему удается работать при своей слепоте. К ларьку подошли два босоногих далита, и Рамеш немедленно взялся за работу – выставил перед собой два одноразовых стаканчика и налил в них чай. Полученные монеты он тщательно ощупал и пересчитал. Далиты отошли на должное расстояние от пустовавших пластиковых стульев и, усевшись на корточки, принялись пить чай.

Гита не общалась с Кхуши после того вечера, проведенного в ее доме две с лишним недели назад. Салони отчиталась, что ей почти удалось убедить панчаят принять в свои ряды одного человека из общины далитов, и Гита была этому рада, хотя теперь ей уже не требовался голос члена совета, поскольку скоро Рамеш будет мертв.

– Молоко, – сказала она и вложила ему в ладонь ручку бидона.

– Гита! Ты как раз вовремя! – воскликнул он и обратился к невидимой ему аудитории: – Я же говорил вам: со времен Ситы[157], принадлежавшей самому́ Раме, ни у кого не было столь достойной супруги!

Гита оглядела площадку перед ларьком – двое далитов были заняты разговором и смеялись над какой-то своей шуткой, не обращая на них внимания.

– Здесь никого нет, – сказала она.

– О-о…

– Мне нужно вернуть бидон.

– Окей. Встретимся дома? Отпразднуем Чоти Дивали[158] вдвоем?

Ларек взяла в осаду толпа стариков с пучками волос в ушах и тощими лодыжками, всем нужен был чай, и это избавило Гиту от необходимости отвечать Рамешу и притворяться. Ее занимали другие мысли – что-то странное было в том, что здесь недавно произошло, но она не могла понять что, и это не давало ей покоя, как знакомое, но забытое имя, которое под валом новой информации никак не можешь вспомнить. Она попробовала сосредоточиться, однако озарения не случилось, только усилилась досада, какая возникает после упущенной возможности. Разочарованная Гита постаралась выбросить эти мысли из головы и зашагала обратно на стоянку рабари. Но по пути в голове все равно кружились слова, сказанные только что Рамешем, и каждое бесило ее, как шуршание дешевого целлофанового пакета. Да, он сказал, что Сита «принадлежала» Раме, но ее раздражение было вызвано более глубокими личными мотивами.

Уподобив ее Сите, Рамеш сыпанул соли на вскрытую им же самим рану. До того как из карточного домика ее спокойной жизни выдернули первую карту, до того как она помогла Фарах убить Самира, Карем в шутку назвал ее адарш нари. Все, от политиков до пастухов, знали, что главная адарш нари, Идеальная Женщина Индии, – это Сита. Но шутка Карема ее ничуть не задела, а слащавая лесть Рамеша вывела из себя.

Сказания из «Рамаяны» были особенно популярны во время Дивали, и дети наряжались в персонажей этого древнего эпоса. Гита помнила, как ее одноклассник все две недели школьных каникул отказывался снимать костюм хитроумного Ханумана. Мальчики выбирали себе героев по вкусу из немалого списка: Рама, Лакшман, Хануман и даже десятиглавый царь демонов-ракшасов Равана. Для девочек же репертуар ролей не оставлял выбора – Сита, если, конечно, не считать злобных духов, ведьм и вампиров. Прекрасная, долготерпеливая, немногословная, настрадавшаяся Сита служила примером, а вернее, дубинкой, заносимой над повинными головами женщин, которые осмеливались питать такие неидеальные чувства, как самоуважение или праведный гнев.

Формально праздник Дивали знаменовал окончание битвы между Рамой и Раваной, торжество добра над злом. Еще его называли «праздник огней», потому что, когда Рама и Сита вернулись в свое царство, подданные зажигали светильники-дия, чтобы поприветствовать своего господина. Но теми огнями история не закончилась, как и Дивали нельзя было назвать счастливой концовкой – лишь сладостной передышкой. Истории, которые мы пишем о себе, поняла Гита под лязг пустого бидона, истории, которые мы рассказываем друг другу, тоже опасны.

«Рамаяна» начинается с того, что Раму должны были избрать царем, но вместо этого изгнали из отцовских владений на четырнадцать лет по злой воле его мачехи. Верная жена Рамы, Сита, предпочла последовать за ним, променяв роскошную жизнь во дворце на аскетичное существование в лесной хижине. Когда супруги жили в изгнании, Равана, царь Ланки, похитил Ситу, чтобы отомстить за свою сестру, которую (Гита считала, что это достойно упоминания) в свое время преследовал и изувечил Рама. Но Равана влюбился в Ситу и хотел заслужить взаимности (стало быть, он ее не насиловал). Гита считала, что ужасен тот мир, в котором мужчину приходится хвалить за то, что он не насильник, но так или иначе, Равана вел себя с Ситой благородно. И хотя Дивали – это праздник света, торжествующего над тьмой, Равана не был безупречным злодеем. Так же как и Рама не был безупречным героем.

Рама (не без обезьяньей хитрости Ханумана, который немало ему помог) в конце концов отвоевал Ситу, но, к ее разочарованию, ответил на страстные признания в благодарности леденящим безразличием. Видимо, Раме трудно было поверить, что его жена сохранила «чистоту», пока жила с другим мужчиной, да еще так долго. Корни слатшейминга[159] уходят глубоко в историю, заключила Гита, только в 7292 году до нашей эры это называлось «дхарма».

Сита была разгневана таким враждебным отношением, но она любила Раму и хотела отправиться с ним домой. Она была всего лишь женщиной, пусть даже знатной и привилегированной (это давало ей статус лучшего игрока в проигравшей команде, не более того, по мнению Гиты; точно так же Кхуши была самой богатой среди бедных далитов). Свою «чистоту» Сита сумела доказать, пройдя невредимой через жертвенный костер. И – о чудо! – шовинистические сомнения Рамы наконец рассеялись. Почести, оказанные им обоим по возвращении в царство Айодхья, положили начало празднованию Дивали. Но зло не было побеждено в той битве. Зло вернулось домой вместе с ними. И добрая сказка сделалась страшной.

Подданные Рамы сочли своего царя рогоносцем. Его авторитет серьезно пострадал – настолько, что ему пришлось изгнать беременную Ситу обратно в лес. К чести Рамы надо сказать, что он был весьма удручен этим вынужденным решением, всячески страдал и жаловался, как ему тяжело и одиноко, несчастному и покинутому, править своим народом в огромном, неуютном дворце.

Тем временем Сита, изгнанная в лес, родила в заброшенной хижине мальчиков-близнецов. Возмужав, они явились к Раме, и тот послал Сите велеречивое приглашение вернуться, если, конечно, она еще раз сможет подтвердить свою «чистоту» на жертвенном костре. Сита по какой-то дурацкой, истерической причине (возможно, это называлось «гордость и достоинство») отклонила великодушное приглашение Рамы и обратилась с мольбой к Матери-Земле, чтобы та приняла ее назад. Богиня земли Бхуми, знавшая, что ее дочь несчастна, ибо зять предал ее любовь, ответила на зов и поглотила Ситу – Адарш Бхартия Нари, «идеальную индийскую женщину». Воистину, думала Гита, у Ситы были все основания вернуться в этот мир в образе чурел.

И сейчас, когда она смотрела на детишек, играющих по всей деревне в героев «Рамаяны», у нее вдруг возникла тревожная мысль: какое влияние на детские мозги окажут все эти истории? Сита, по всеобщему признанию, была образцовой женщиной: спокойной, уравновешенной, красивой, доброй, верной. Но идеализируя ее страдания, люди оправдывали поведение Рамы по отношению к ней. Ему достаточно было просто извиниться, черт возьми, но мальчики с самого детства усваивают, что перед женщинами извиняться не надо, а девочки – что не стоит ждать извинений от мужчин, и учатся превращать страдания в вид искусства. «Это неправильно», – думала Гита, но ее размышления прервали.

– Гита!

Она резко остановилась, чуть не выронив бидон от неожиданности.

Салони догнала ее, запыхавшись, и теперь обмахивала разгоряченное лицо ладонями, как двумя веерами.

– Я тебя зову-зову… Ты что, не слышала?

– Нет, я задумалась. Слушай, а твоя Апарна наденет костюм Ситы в этом году?

Салони озадаченно уставилась на нее:

– Так вот ты о чем задумалась, вместо того чтобы… Ладно, проехали. Да, Апарна играет в школьном спектакле. Правда, из прошлогоднего костюма она выросла, так что нам пришлось заказать новый, побольше. И могу тебе сказать, что Фарах не соврала: ее завалили заказами, шьет не покладая рук.

– Ясно. Но зачем ей это?

– Как зачем? Это хорошие деньги.

– Нет, я про Апарну. Зачем ребенку участвовать в спектакле, прославляющем сексизм?

Салони, сердито замычав, зажала уши ладонями:

– Ты что, издеваешься?! Да я уже неделю мозги себе ломаю, стараясь убедить свекра дать место в совете Кхушибен, причем так, чтобы он был уверен, что это его собственная идея! Остатки мозгов я употребила на план, как нам сделать сама знаешь что сама знаешь с кем. А теперь ты хочешь объявить бойкот Сите в разгар Дивали? Да чтоб тебя, Гита! У тебя больше тараканов в голове, чем у меня волос на лобке!

Гита была слишком взволнована, чтобы поправлять ее насчет того, что место в совете нужно не самой Кхуши, а ее кандидату.

– Ты придумала? – Она схватила Салони за руку. – Обалдеть! Так что за план?

– О нет! – помотала головой Салони. – Я помню, как ты вела себя в полицейском участке – ты совсем не умеешь врать. Поэтому чем меньше ты будешь знать о нашем плане, тем лучше.

Гита, слегка обиженная, нахмурилась:

– А Фарах ты сказала?

– Нет, она все еще отказывается участвовать. Ну и ладно, без нее справимся. Я помню, мы договорились отложить дело на после праздников, потому что все заняты Дивали, но тут меня озарило: надо воспользоваться всеобщей суетой! Большинство соседей придут ко мне на вечеринку. Бенгальские огни и петарды будут трещать всю ночь. Самое время действовать!

– А Рамеш разве не придет к тебе на вечеринку?

– Придет, поэтому я тебя и искала. В разгар вечеринки ты его отошлешь домой – скажешь, что забыла там что-нибудь. А я буду ждать его у тебя в доме.

– Погоди, но если тебя не будет на твоей же вечеринке, люди это заметят.

– А вот и нет. У меня на таких мероприятиях всегда столько хлопот, что я там как бы и не присутствую. Зато Саурабх будет тусить с гостями, и все будут уверены, что видели нас обоих.

– Правда?

Сердитый взгляд Салони немного смягчила улыбка:

– Ты бы знала, если бы хоть разок пришла.

– Я не думала, что ты хотела меня видеть.

– Хотела. И не хотела. Не знаю. Трудно объяснить, и времени на это нет. Короче, у меня будет отличное алиби. Я всегда так занята организационными моментами, что даже поесть не успеваю, не то что потусоваться. А вот тебе как раз надо будет сделать так, чтобы тебя заметило как можно больше людей, понятно? Черт, совсем забыла – мне же еще надо забрать каджу-катли[160]! Блин! Ну почему всегда не хватает времени?!

– Салони, если для тебя это такой стресс, зачем ты все время организовываешь вечеринки?

Салони вопрос озадачил настолько, что она даже рот приоткрыла, задумавшись.

– Гм… – в конце концов промычала она. – Мне как-то не приходило в голову, что можно этого не делать. – И пожала плечами. – А ты-то куда собралась, кстати?

Гита помахала пустым бидоном, и Салони кивнула:

– Передай Минабен привет.

– Кому?..

Салони указала на бидон:

– Женщине, которая дала тебе это.

Когда Гита доставила «привет» Салони в лагерь рабари, татуированное лицо Мины расплылось в улыбке:

– Салонибен убедила ваш панчаят заключить с нами договор на более выгодных условиях, чем в прошлом году.

– Она умеет быть убедительной. – Гита протянула женщине-рабари бидон.

– И внимательной. Мне это нравится. Кстати, я поспрашивала у своих про Лакху.

– Правда?

– Она из Кача, верно? На прошлые Дивали родственники хотели с ней встретиться, но она не откликнулась. И после этого они так и не смогли с ней связаться.

Гита недоверчиво улыбнулась:

– Как вы всё это разузнали так быстро?

Мина помахала перед ней мобильным телефоном, и белые браслеты забрякали.

– Я могу с ней поговорить, если хотите, в следующий раз, когда буду в Кохре. – Гита не знала, как ей удастся увидеться с Лакхой, но решила, что придумает что-нибудь – к примеру, перехватит ее у дома Бада-Бхая, когда она пойдет за покупками. – Или могу добыть вам ее адрес. Мой друг Карем знает, где она живет.

Мина поразмыслила пару секунд и сказала:

– Я запишу вам свой номер телефона, Гитабен. Если Лакха захочет связаться с родными, мы поможем.

– Хорошо, я… Эй, а откуда вы знаете, как меня зовут?

Улыбка Мины сделалась еще шире:

– Я тоже умею быть внимательной.

28

«Искусство» – art – Фарах поражало воображение. Даже Гита должна была это признать, пусть и с неохотой. Благодаря портнихе новогодняя вечеринка Салони превратилась в блистательный показ мод. Почти все женщины здесь щеголяли в новых сари и ленгхах[161], сшитых умелыми руками Фарах, которые сейчас распухли от многодневной работы. Из городов пришел тренд на неоновые цвета, и повсюду сверкал-переливался вихрь флюоресцентных тканей, расшитых пайетками и сверкающими бусинами, когда гостьи фланировали из дома на веранду и обратно. Дизайнер всего этого великолепия тем временем дремала, забившись в уголок, а на столике рядом с ней стояла пластиковая тарелка с целой горой закусок, к которым она и не притронулась. Все пальцы Фарах были замотаны белыми бинтами. Она примостилась на плетеном кресле в форме песочных часов, прислонившись затылком к стене. В отличие от ее жизнерадостных моделей Фарах была похожа на труп.

– Эй, – сказала Гита. – Ты похожа на труп.

Фарах покосилась на нее из-под полуопущенных век, но была слишком вымотана, чтобы огрызнуться в ответ.

– Я примерно так себя и чувствую, – вяло проговорила она.

– Может, тебе домой пойти и поспать?

– Нетушки. – Фарах так же вяло указала забинтованной рукой на гостей: – Я хочу полюбоваться своими творениями.

– О боже… – пробормотала Гита, двумя пальцами извлекая прядь растрепавшихся волос Фарах из стакана с ласси[162] у нее в ладонях.

– Упс, – с полнейшим безразличием прокомментировала Фарах. – Кстати, я рада, что ты не ушла из группы заемщиц. Знаешь, Самир тоже, как Рамеш, не хотел, чтобы я в этом участвовала.

– Да?

– Ага. Думаю, он боялся. Мусульман тут, кроме нас, раз-два и обчелся. Он считал, что мы должны быть сами по себе. И еще я думаю, он хотел, чтобы я ни с кем не общалась, сидела дома. Чтобы мой мир оставался крошечным.

– И что заставило его передумать?

– Выпивка для него была важнее страхов, наверно. Но оказалось, что ему нечего было бояться – когда я вступила в группу заемщиц, мой мир не особо расширился.

Гита сочувственно кивнула:

– Меня они тоже не любили.

Несмотря на усталость, Фарах очень энергично выразила несогласие:

– Это другое! У вас с Салони были свои терки – не знаю уж, из-за чего, и остальные женщины так или иначе выражали свое отношение к вашей ссоре и к тебе. Тебя, по крайней мере, замечали. Хейтили, но не игнорили. А я для всех была невидимкой.

Наверное, эта внезапная откровенность объяснялась крайней усталостью Фарах, решила для себя Гита. А может, враждебность Фарах поубавилась после того визита к ней домой в компании с Салони.

– Ты поэтому меня шантажировала?

Фарах пожала плечами:

– Ну, раз уж от меня и так все отворачивались, надо было оправдывать репутацию. Терять мне было нечего.

Гита кое-что знала о том, как выдавать непреодолимое стечение обстоятельств за осознанный выбор. И как обманывать саму себя, меняя собственное отношение к этим обстоятельствам, чтобы сохранить самоуважение.

– Ты давно разговаривала с Салони? – спросила она.

– Давно. И о ваших планах я ничего не хочу знать. Но даю слово, что я вас не выдам. Ну, то есть после того как вы всё сделаете.

– Спасибо. – Гита собиралась вернуться к гостям, но медлила. Наклонившись, она пристально взглянула в сонные глаза Фарах. – Ты ведь это запомнишь?

– Что?

– Что ты видела меня здесь и что мы разговаривали в… – Гита взглянула на настенные часы, – в восемь тридцать.

– Ага, – зевнула Фарах. – Замётано.

Ночь была прохладная – Гита явилась сюда в шали, но гостей собралось столько, что в доме Салони царила духота, шаль пришлось снять, и хозяева распахнули настежь все двери и окна. Саурабх упивался ролью радушного хозяина, хотя, как подозревала Гита, его энтузиазм был вызван еще и парой добрых глотков горячительного. Она многословно поприветствовала Саурабха, не забыв громко сообщить, что видела, как его жена трудится в поте лица на кухне.

Когда Прити села играть в карты с несколькими мужчинами, Гита отослала Рамеша домой, намекнув на грядущий интим. Придумать фальшивый, но убедительный предлог, чтобы отправить слепца восвояси, оказалось труднее, чем она думала. Сначала Гита попросила его наполнить водой миску Бандита. На что Рамеш не без оснований возразил, что сама она справилась бы с этой задачей быстрее. Тогда пришлось пообещать ему «частную вечеринку для двоих» – и он умчался вдаль, размахивая тростью. Иногда обещание секса заманчивее самого процесса.

Когда Рамеш, исполненный тщетных надежд, исчез из виду, Гита взялась выполнять инструкции Салони. Она поучаствовала в тин-патти и проиграла пару партий. Теперь же, покинув задремавшую снова Фарах, она принялась бродить вокруг стола с закусками, стараясь попасться на глаза гостям, еще не охваченным ее вниманием. Среди блюд с угощениями стояли цветы и светильники-дия. Гита делала вид, что присматривает за тем, чтобы светильники горели, а все тарелки были наполнены. Когда она добралась до большого подноса с пани-пури[163], ее локтя коснулся незаметно подошедший Карем. Он был в черной рубахе-курте и чисто выбрит, отчего казался моложе, несмотря на седину в волосах.

– Гита, можно с тобой поговорить?

Гите очень хотелось согласиться – ей нужна была передышка от светской суеты. За этот вечер она пообщалась с бо́льшим количеством людей, чем за последние пять лет жизни. Но она уже успела обменяться с Каремом парой слов раньше, спросила его о детях, а сейчас он, видимо, был настроен на более серьезный разговор, что было ясно по тому, как он понизил голос и подступил ближе к ней. Как и у большинства других гостей, на лбу у него еще не до конца высох тилак[164], нанесенный киноварью на входе в дом, а приложенные к краске зернышки риса не осыпались.

Гите нужно было еще покрутиться среди гостей, чтобы те могли запомнить ее присутствие, поэтому она медлила с ответом, поглядывая на Карема. Одно зернышко упало у него со лба.

Поверх плеча Карема она увидела, что к столу идут с пустыми тарелками Прити и Прия. Прия смеялась, но, заметив, кто стоит у подноса с пани-пури, резко умолкла, толкнула сестру локтем и что-то ей прошептала. Прити округлила глаза, после чего они обе синхронно развернулись на месте и устремились прочь. Гиту их поведение не столько обидело, сколько удивило. Она уже поздоровалась с близнецами, хорошенько помаячила в поле их зрения и вычеркнула из списка, но сейчас надеялась завести с ними беседу, чтобы отделаться от Карема.

– Это важно, – не отступался он.

Гита засмеялась нарочито громко, чтобы привлечь внимание тех, кто находился поблизости, и, пока Карем увлекал ее к выходу, заглядывала в глаза всем оборачивавшимся посмотреть в ее сторону.

– Ох, он такой забавный! – объясняла она по пути. – О чем поговорить? О такой чудесной вечеринке, которую нам тут устроили? Счастливого Нового года всем! Саал Мубарак! – кричала Гита озадаченным гостям.

Не менее озадаченный Карем заговорил, лишь когда они оказались на пустой веранде:

– Слушай, у меня новости про Бада-Бхая. Я весь вечер пытался подойти к тебе, чтобы поговорить, но ты была так… занята.

– Занята весельем на чудесной вечеринке!

– Ага, – недоверчиво кивнул Карем. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– А что?

– Ты на всех таращишься, как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя получше запомнили. – Он округлил глаза и уставился не моргая на Гиту, а когда она от неловкости попыталась отвернуться, вытянул шею, чтобы снова заглянуть ей в лицо. – Счастливого Нового года всем! Саал Мубарак! – передразнил Карем, радостно осклабившись.

– Я не так выгляжу!

– Почему тогда все гости обсуждают «чокнутую леди с выпученными глазами»?

– Ладно тебе, – хихикнула Гита, – может, я просто немножко разнервничалась от того, что долго не бывала на таких мероприятиях.

– Это всего лишь вечеринка. Постарайся расслабиться и хорошо провести время. Ну, поешь, там, выпей. Моргать не забывай хоть иногда.

– Я и забыла, как соскучилась по нашим с тобой диалогам.

Он улыбнулся:

– Я тоже. Кстати, ты неплохо выглядишь.

Гита была в красно-зеленом шелковом сари, которое ей недавно преподнес Рамеш в дополнение к оранжевому, и купил он его, несомненно, на ее собственные деньги, сворованные из шкатулки для украшений. Когда Гита благодарила Рамеша, ее чуть не стошнило, но она справилась, представляя себе его мертвым. Сейчас она уже жалела о том, что позволила Салони расправиться с ним в одиночку – так Рамеш никогда не узнает, что она тоже участвовала в планировании его убийства. Но честолюбие и самонадеянность погубили немало убийц, напомнила она себе. У Королевы бандитов кроме честолюбия были еще и мозги.

Комплимент Карема ее скорее смутил, чем порадовал. Гита машинально поправила прическу. Выходя из дома, она наспех скрутила косу в пучок и воткнула в него старую шпильку, а большинство женщин на празднике украсили волосы свежими веточками жасмина.

– Ты тоже неплохо выглядишь, – сказала она Карему. – Так что там насчет Бада-Бхая?

Карем посерьезнел:

– Я съездил в Кохру, хотел найти новых деловых партнеров. И случайно подслушал разговор его подручного у киоска с чаатом[165]. Парень говорил по мобильнику, сказал, что они списали кому-то долги.

– Так, – нахмурилась Гита. – И какое отношение это имеет…

– К тебе? Видишь ли, он добавил, что должник взамен согласился поквитаться с некой «стервой, которая выпустила собак».

У Гиты перехватило дыхание от страха:

– Что?..

Карем кивнул:

– То самое.

Было ясно, что он сложил два и два так же, как и она: связал списанный долг за месть Гите с внезапным возвращением Рамеша.

– Гита, я не собираюсь спекулировать. Я знаю, что твои отношения с Рамешем – ваше личное дело, но…

– Ты думаешь, что Рамеш вернулся, потому что Бада-Бхай хочет, чтобы он поквитался со мной в обмен на прощенный долг.

– Понимаю, звучит сомнительно, потому что Рамеш не пьет, но…

– Нет, – перебила Гита, облизнув пересохшие губы. – Не сомнительно. Потому что он пьет. Втихаря.

– О-о. – Карем даже отступил на шаг. – Но это…

– Не удивительно? – подхватила она. – Согласна.

Мозг Гиты лихорадочно заработал. Если Бада-Бхай открыл на нее охоту, она наверняка сможет с ним договориться – отдать ему деньги, в конце концов, все накопления, которые у нее остались. Ей, конечно, не нравилась идея противостояния с целым главарем банды, но сейчас она почему-то чувствовала больше уверенности в том, что может с ним справиться. Больше, чем три недели назад. «Может, раздобыть себе пистолет? Нет, это безумная идея. Ну разве что маленький такой, карманный…»

У входа в дом Салони стоял прилавок с ласси, а рядом над костром висел здоровенный котел для приготовления джалеби. Кондитер месил тесто, раскатывал его на тонкие длинные колбаски, сворачивал из них тугие спирали, обжаривал в масле и поливал сахарным сиропом. Получались ярко-оранжевые, поблескивавшие на свету кружочки. По форме они напомнили Гите антимоскитные спирали. Рот сразу наполнился слюной, хотя она в отличие от Салони не очень любила сладкое.

– Так, окей, – сказала она, пытаясь успокоить саму себя, – все будет хорошо, я справлюсь. Что-нибудь придумаю.

– Гита… – предостерегающе начал Карем.

– Что? Ты сам говорил, что Чинту не настоящий криминальный авторитет. Насколько он может быть опасен?

– Как я понимаю, его разозлило даже не то, что ты отпустила собак, а то, что его облапошила «домохозяйка». Но я боюсь, что он хочет устроить показательную расправу над тобой, чтобы сделать себе имя и стать настоящим криминальным авторитетом.

«Потому что если ты убьешь двадцать человек – прославишься, если убьешь одного – тебя повесят как душегубку и забудут», – вспомнились Гите слова Викрама, процитированные Фарах.

– Может, припугнем его полицей?

Карем вздохнул:

– Той самой полицией, которую он купил с потрохами?

– Там есть один неподкупный полицейский. ПСП Синха.

– Позвоним ему?

Гита была слишком напугана, чтобы поправлять Карема и объяснять ему, что ПСП Синха – женщина.

– Нет! – выпалила она. – Синха не поверит ни единому моему слову. Но Бада-Бхай об этом не знает.

Продавец ласси принялся переливать молоко из железной кружки в стакан и обратно. Расстояние между этими сосудами он постепенно увеличивал, и молоко перетекало между ними длинным пенящимся потоком, но он ухитрился не пролить ни капли. Он продолжал взбивать напиток, ловко орудуя руками, и это зрелище подействовало на Гиту странным гипнотическим образом. Она неожиданно почувствовала, что тревога утихает, тело вроде бы расслабляется, но при этом мозг работает исправно и четко. Взбудораженная часть сознания как будто отключилась, в действие вступила та, которая все это время дремала, и Гита внезапно поняла, что́ не давало ей покоя два дня назад, когда она принесла молоко Рамешу в чайный ларек.

– Черт, – выдохнула Гита почти с благоговейным трепетом, отставив тарелку с закусками, которая все это время была у нее в руках.

– Что случилось?

– Черт, черт…

– Аррэ, что с тобой? – озабоченно нахмурился Карем.

– Мне надо идти, я… забыла покормить Бандита. Бедняжка! Я скоро вернусь.

– Я могу пойти с тобой. Если за тобой охотится Бада-Бхай, лучше тебе не бродить тут одной по ночам.

– Нет, Рамеш меня потом проводит, – солгала Гита.

На самом деле Карем очень пригодился бы ей сейчас, в ситуации, по поводу которой она так феерически ошибалась с самого начала, но он и так уже много сделал для нее, и Гита не хотела отплатить ему за добро, втянув в опасную историю.

– Не беспокойся. Увидимся позже, хорошо? Спасибо тебе за всё.

Она помчалась домой, устроив спринтерский забег – вернее, попыталась. Ее праздничное сари было из плотного шелка, в отличие от повседневных, хлопчатобумажных, и путалось в ногах, пока она не поддернула юбку.

И почему она сразу не догадалась, учитывая тонны лжи, которые вываливал на нее Рамеш? Он узнавал ее по шагам, отличал алкоголь по запаху, умудрился не спалить пападам – да, Гита слышала о том, что, когда люди теряют зрение, у них обостряются другие чувства. Допустим. Но Рамеш достал одноразовые стаканчики до того, как два далита, подошедшие к чайному ларьку, произнесли хоть слово.

– Черт-черт! – бормотала Гита на бегу. Она поравнялась с семейством, которое вышло на улицу жечь бенгальские огни. – Рам-Рам! – выдохнула Гита и продолжила свою мантру «черт-черт-черт». «Что ж у меня все наперекосяк?! Я помогаю убивать чужих мужей и никак не могу расправиться со своим!»

Она обогнала пару беспечных коров. Позади затрещали бенгальские огни. Многие жители деревни были на вечеринке у Салони, но некоторые принимали гостей у себя или предпочитали праздновать в кругу семьи. Сейчас, после ужина, все вышли во дворы или в поле запускать петарды и фейерверки, оставшиеся со вчерашней ночи. Пучок Гиты растрепался, шпилька вывалилась, коса повисла в украшенной блестками сетке. Порошковый дезодорант под мышками размок, и там покалывало от пота. Зимнюю прохладу она уже не ощущала, во рту пересохло, голова кружилась. На вечеринке у Салони она была так занята тем, чтобы помаячить перед носом у всех гостей и каждому заглянуть в глаза, что не успела поесть. Наконец впереди показался ее дом – внутри горела лампочка. Гита взлетела на две ступеньки крыльца и ворвалась в незапертую дверь с воплем:

– Он не слепой!

– Угу, – промычала Салони через кляп, которым ей заткнули рот. – Я фроде как уфе фогадалась.

29

В чурел превращаются женщины, несправедливо обиженные при жизни. Погибшие во время беременности. Убитые в этот период злобными родственниками или жестокими мужьями. Умершие в родах или в течение двенадцати дней после них, когда мать считается «нечистой». Всякая женщина, которую смерть настигла, не дав свершиться ее предназначению, возвращается в этот мир в облике чурел. Сведущие люди могут воспрепятствовать процессу ее трансформации; для этого нужно похоронить покойницу в земле, а не предать сожжению, положить ее в гроб лицом вниз, чтобы дезориентировать, завалить могилу камнями и посадить вокруг колючий кустарник. Если бы потенциальной чурел уделяли столько внимания при жизни, все эти хлопотные меры и не понадобились бы. Но так или иначе, если ее страстное желание мести достаточно сильно, она найдет дорогу домой, и тогда держитесь.

Чурел наводят страх на мужчин, однако их истории разнятся. Некоторых злобный дух заманивает в горные пещеры, впивается клыками и высасывает все телесные жидкости, включая сперму. Других жертв чурел держит в плену, постоянно требуя соития, пока не вытянет из них всю жизненную силу. В результате одни ее жертвы умирают, другие добираются до дома седыми, морщинистыми, скорбными старческим слабоумием, постигшим их неожиданным и странным образом.

Чурел – это ведьма, банши, суккуб. Мужчины, пережившие встречу с ней, описывают ее внешность одинаково, тут в их историях никаких расхождений нет: подлинный облик чурел ужасен и омерзителен. У нее длинный черный язык, косматые волосы на голове и в паху, жухлые груди, отвисшие до пупа на раздутом животе, и ступни, вывернутые назад.

Но придя к выводу, что в таком обличье заманить жертву в ловушку довольно затруднительно, чурел научилась преображаться. Она может превратиться в молодую привлекательную женщину, однако не способна ничего сделать со своими вывернутыми ступнями, и те остаются предательским признаком злого духа.

Гита и Салони всегда считали, что эти страшилки выдуманы мужчинами для мужчин. Только мужчина может представить себе возмездие в форме непрерывных сладострастных утех вместо мучительной смерти. Только мужчина может изобразить дух безвинно настрадавшейся женщины в виде чудовища. Только мужчина, спасая свою фаллическую гордость, может приписать мстительному духу способность менять облик, чтобы потустороннее существо, с которым он совокупляется множество раз, было обманчиво прекрасным.

«Но что, если, – думала Гита сейчас, оцепенело стоя у своей входной двери, закрывшейся у нее за спиной, и пытаясь параллельно сочинить хоть какой-то план действий, – что, если чурел, – думала она, – это на самом деле страшилка, придуманная женщинами для женщин? Если в материальном мире для нас нет защиты, ее можно найти в мире сверхъестественном. Можно придумать историю, которая напугает мужчин и заставит их хоть иногда задумываться о нашем благополучии».

Гита окинула взглядом комнату. Салони с кляпом во рту была привязана к пластиковому стулу; ее зеленые глаза расширились от страха. У входа в кухонный закуток прислонился плечом к стене Бада-Бхай. Рамеш занял позицию в другом углу. Надежда вырваться каким-то образом из этой западни исчезла, как только Гита увидела в кулаке у Бада-Бхая пистолет. Она тотчас вскинула руки вверх и теперь не спускала глаз со ствола. На Рамеша можно было не смотреть – она и так знала, что он слюнями захлебывается при мысли о том, что ему выпал шанс над ней покуражиться. Дураки всегда устраивают парад-алле, когда им удается кого-нибудь одурачить.

Какова бы ни была история появления легенды про чурел, самое печальное заключалось в том, что она не сработала. Эта страшилка не остановила поднятую руку Рамеша, Самира, Бада-Бхая и многих других. Мужчины могли присвоить женщине ярлык «чурел», чтобы лишить ее женственности, и они же могли отобрать его, чтобы лишить ее власти. Но как и во всех остальных случаях, это был только их выбор.

– Добро пожаловать, Гита из «Гита’с Дизайнз», – с ледяной вежливостью произнес Бада-Бхай. – Мы тебя ждали. Присаживайся.

Он сделал знак Рамешу. Тот, порывшись в шкафу, достал оттуда сари – оранжевое, то, которое сам ей подарил, – и принялся методично обматывать отрезом длиной девять ярдов Гиту и второй пластиковый стул. Он сделал четыре оборота – как свадебные феры, когда жених и невеста обходят вокруг священного огня, принося обеты, – и завязал два свободных конца так крепко, что стул под Гитой подскакивал на каждом узле. Три узла он сделал сейчас, чтобы привязать ее к стулу; три узла – много лет назад на ее свадебном ожерелье: первый узел символизировал послушание жены мужу, второй – ее долг перед его родственниками, а третий… Значение третьего в тот момент выпало у Гиты из памяти, потому что ее сильно отвлекали.

– Не надо, – остановил Бада-Бхай Рамеша, когда тот хотел соорудить для Гиты кляп из ее блузки-чоли, такой же, как у Салони. – Я хочу с ней поговорить.

Гита окинула взглядом Бада-Бхая. Он в отличие от них троих был в обычной, повседневной одежде, в простой тенниске и джинсах, не годившихся для праздника, и стоял с непринужденным видом, прислонившись плечом к стене и скрестив над внушительным животом руки, в одной из которых поблескивал револьвер. Конечности у него были тощие, и пузо в сочетании с ними казалось необъятным, выдавая человека, который забыл привести свои гастрономические привычки в соответствие с возрастом. Сандалии при входе в жилище Гиты он снять не потрудился – редкое явление в Индии. В целом этот гражданин казался здесь таким же неуместным, как и все происходящее в доме.

– Ты в порядке? – спросила Гита, обращаясь к Салони.

Вопрос был глупый, но та кивнула. Тогда Гита повернулась к Бада-Бхаю:

– Что тебе нужно? Деньги?

– Сомневаюсь, что у тебя они есть. Посмотри вокруг – у тебя даже телика нет. А это что? Радио?! Господи… – Губы Бада-Бхая презрительно скривились под усами. – Не деревня, а какая-то допотопная дыра! Как вы тут все вообще живете? В прошлом веке?

– Эй, у бедя дфа телика, подял? – прошамкала Салони через кляп. – Мы не отсталые. У дас дафе есть пхонари` да до́дечдых бададе`яф.

– Чего?..

– Фонари на солнечных батареях, – перевела Гита.

– Слушай, халкат ранди[166], – указал на нее пальцем Бада-Бхай, – ты меня жестко поимела. Из-за тебя я лишился лучшего поставщика тхарры, ты выпустила моих подопытных свинок… псинок… собак-тестировщиков, на которых мы эксперимент ставили, и что самое ужасное – ты меня выставила дураком перед моими людьми!

– Тогда бери фоего парфывого пса и вали нафиг, – предложила Салони; ткань чоли, из которой был изготовлен кляп, у нее уже начала пропитываться слюной.

– Нет! – выпалила Гита.

– Забудь про пса. Я не могу допустить, чтобы люди думали, будто Бада-Бхай не способен отомстить, если его поимели. Нельзя быть авторитетом, если ты слабак, – заявил Бада-Бхай, он же Чинту, и достал из сумки два прозрачных пакета с жидкостью. – Поэтому теперь моими тестировщиками будете вы.

– О, – оживилась Салони, – это не вино, слуфяйно? Я уфасно хошу попробовать вино! Если это вино, дафай его сюда!

– Он сказал, что мы будем «тестировщиками», а не «дегустаторами», – покачала головой Гита. Здесь разыгрывалась какая-то оголтелая буффонада: Рамеш ковырял в носу от скуки, Бада-Бхай то грозно нацеливал на женщин пистолет, то вдруг, забыв, что у него в руке опасное оружие, почесывал стволом собственный подбородок или в задумчивости постукивал им себя по виску. – Это тхарра с метанолом.

Салони с отвращением поморщилась:

– Ой, нет, сфасифо, не нафо. Я как-нифудь офойдусь.

– Эй! – Бада-Бхай кинул на стол пакеты с тхаррой и шарахнул свободной от оружия рукой по стене так, что женщины вздрогнули, после чего многозначительно поводил у них перед носом пистолетом. – Это вам не ресторан в четырехзведочном отеле, поняли, вы, халкат ранди?! Это месть! Ты меня обокрала, Гита. Ты меня поимела. Хочешь спасти всех собачек в Индии? Тогда тебе придется ослепнуть вместо них.

– А оно тебе реально надо, Чинту? Именно так отомстить? – поинтересовался Рамеш, не сводя глаз с самогона в пакетах. Было очевидно, что ему страсть как хочется выпить. Настоящий алкоголик не в силах отказаться даже от испорченного пойла. – Вообще-то, месть крутого авторитета должна быть скорой и ужасной.

Бада-Бхай нахмурился:

– И что ты предлагаешь?

– Отрежь ей палец на руке или на ноге. Это будет четкое послание. Авторитеты так и поступают.

– Ну ждо́рово! – промычала Салони; из-за того что кляп промок, ее речь сделалась еще более невнятной. – Фы фрям хероишеский херой. Так с женой обрашшаца…

– Гиту нужно поставить на место, – сказал Рамеш Бада-Бхаю. – Посмотри на нее! За десять лет она мне даже ребенка родить не смогла. Ни одного! – Тон его из презрительного сделался просительным: – Ты сказал, что разберешься с авторитетами из Бароды, Сурата и Раджкота, которые сидят у меня на хвосте, если я отдам тебе Гиту, и еще подкинешь мне бухла. Не какой-нибудь там вонючей тхарры, а нормального, не забыл? Хорошего, импортного, да?

Бада-Бхай покосился на него:

– Слушай, я обычно не говорю такого своим покупателям – это плохо для бизнеса и все такое, но сдается мне, у тебя из-за алкоголя могут возникнуть проблемы.

– Могут?! – фыркнула Салони.

– Заткнись, сука. Считаешь себя слишком умной, да? – прошипел Рамеш. – Эту мы можем убить, Би-Би. Но Гита нужна мне живой. Ее дурацкое хобби оказалось прибыльным, а поскольку все, что она зарабатывает, принадлежит мне…

Гита с трудом сдержала крик. С тех пор как она некоторое время назад переступила порог своего дома, ее единственной задачей было выжить. Она надеялась, что если им с Салони удастся выйти из этой передряги целыми и невредимыми, Рамеш опять уйдет, найдет какой-нибудь другой город, чтобы начать свои грязные делишки с чистого листа. Но уцелеть только ради того, чтобы снова жить с ним… это нельзя было назвать победой.

Бада-Бхай окинул взглядом обеих женщин.

– К толстухе у меня нет предъяв. Это Гита меня поимела. Я нашел собак на улице, вызвал ветеринара, который сделал им прививки и стерилизацию. Все это было не бесплатно, знаете ли. А потом явилась она и всех выпустила. Как думаете, хоть одна тварь неблагодарная потом вернулась?

– Офалфеть. Нет, фто ли? – выразила удивление Салони.

Бада-Бхай надвинулся на нее:

– Завали хлебало, женщина. Оглядись вокруг: ты не в том положении, чтобы выступать.

– Кстати о нафем полофении. Какие у фефя планы, Чинту? – спросила Салони. – Могу я дафывать фебя Чинту?

– Я предпочитаю, чтобы меня называли Бада-Бхай или Би-Би.

Салони нахмурилась:

– Биби[167]? Нам к тебе как к леди обращаться?

По бурной реакции Бада-Бхая можно было догадаться, что он уже и раньше сталкивался с подобным недопониманием.

– Да не биби, а английские буквы Би-Би, сокращение от Бада-Бхай! Ясно?! Рамеш сказал, никто не перепутает… Ладно, слушай, я еще с этим железно не определился. Пока думаю.

– Угу, яфно… Э-э… фы не фожражаешь?.. – Салони мотнула головой.

– Чего? А, ну да. – Бада-Бхай расслабил узел на самодельном кляпе, и пожеванная чоли повисла у Салони на шее.

– Уф, а не возражаешь, если я в туалет сбегаю? По-маленькому. Я столько выпила, и…

Бада-Бхай так на нее зыркнул, что Салони закашлялась:

– Да ладно, не бери в голову. Итак, давай-ка поподробнее о том, что тебя так расстраивает.

Би-Би указал револьвером на Гиту, которая невольно зажмурилась.

– Эта халкат ранди пришла в мой дом и украла моих собак. Она меня по…

– Да-да, Чинту, – нетерпеливо кивнула Салони. – Бессовестная шлюха тебя поимела. Это ты уже говорил. Но что ты собираешься с ней… с нами делать дальше?

Бада-Бхай поколебался.

– Ну, сперва я планировал заставить ее выпить тхарру, а теперь… Не знаю, как-то по-другому надо отомстить ей, наверно.

– Само собой, но как? – покивала Салони. – Может, тебе деньги нужны? Или новые собаки?

Бада-Бхай задумчиво постучал себя стволом пистолета по подбородку.

– Нет, – сказал он. – Пожалуй, ни то, ни другое.

– Ясно. Тогда, может, хочешь, чтобы она помучилась, а?

– Салони!

– Помолчи, Гита, тебя это не касается.

– Да-а, – мечтательно протянул Бада-Бхай. – Чтобы помучилась. Было бы неплохо.

– Заметано! – осклабился Рамеш, и Гита похолодела от страха. – Давай отрежем по пальцу на ноге обеим. Руками жена мне деньги зарабатывать будет, без пальца там никак. Хотя… разве что мизинец?

– Гм… – Салони как будто бы не замечала, что Гита уже умирает от страха, и заговорила, обращаясь исключительно к Би-Би: – Судя по всему, ты кое-чего не знаешь. Я тут что-то вроде местной знаменитости. Состою в панчаяте и каждый год закатываю новогоднюю вечеринку на всю деревню. Мой муж и наши гости меня, наверное, уже ищут прямо сейчас. И он, – Салони кивнула на Рамеша, – должен был тебя обо всем этом предупредить.

На лице Би-Би отразилась неуверенность:

– Тебя вообще здесь быть не должно. Рамеш обещал мне, что Гита придет домой одна. – Он подбоченился: – Ты чего вообще сюда приперлась?

– Чтобы меня отравить, – с усмешкой пояснил Рамеш. – Она думала, я слепой и ей удастся незаметно подложить крысиный яд мне в стакан, пока я на крыльце звонил тебе, Би-Би. – Он ухмыльнулся в лицо Салони: – Так забавно было наблюдать, как ты тут тихаришься.

Салони не удостоила его вниманием.

– Короче, поисково-спасательная операция, считай, уже началась, – сказала она Бада-Бхаю.

– Вранье! – заявил Рамеш.

– Ну, даже не знаю, – покачал головой Бада-Бхай. – Одета она празднично, как раз для вечеринки… Да и вы двое вроде как тоже принарядились. Саал Мубарак всем!

– Счастливого Нового года! – машинально отозвались Салони, Рамеш и Гита в один голос.

– Если ты отпустишь меня прямо сейчас, – продолжила Салони, – я никому ничего не скажу. Рамеш получит палец Гиты, ты – свою месть, а я наконец уже доберусь до туалета. Все в выигрыше.

– И что же, ты вот так просто бросишь Гиту здесь? – с осуждением поинтересовался Би-Би, которого предложение Салони, похоже, не вдохновило.

Она пожала плечами – вернее, попыталась это сделать, учитывая, что была привязана к стулу:

– Ну, мы с ней не так уж близки.

Би-Би повернулся к Гите, и у него на лице неожиданно отразилось искреннее сочувствие:

– Сначала муж, теперь подруга… Похоже, дерьмовая у тебя жизнь, а?

Гита закрыла глаза:

– Ты даже не представляешь…

– Ну так что? – нетерпеливо вмешалась Салони. – Не хотелось бы тебя торопить с решением, Чинту, но мне реально нужно по-маленькому.

– Не делай этого, Чинту, не слушай ее, – сказал Рамеш. – Она коварная стерва. Сразу помчится в полицию. Если ты их отпустишь, я вообще не при делах. Я тебе деньги должен, а не жизнь. Ты вообще представляешь, что будет?

Би-Би раздраженно зажал уши обеими руками, в одной из которых был пистолет.

– Всем заткнуться! Дайте мне подумать хоть одну чертову секунду! – В этот момент у него зазвонил мобильный телефон, и он рявкнул в динамик: – Да?.. Не сейчас! С вами обеими я разберусь, когда вернусь! – Он погасил экран, тяжело дыша. – Чтоб вам всем провалиться! Нигде покоя нет – ни дома, ни на работе!

– Что, Лакха и твоя жена опять подрались? – спросила Гита.

Рамеш выкрутил ей ухо так, что застежка серьги больно впилась в кожу:

– Он велел тебе заткнуться!

– Кто такая Лакха? – поинтересовалась Салони.

– Мать его внебрачного сына, – пояснила Гита.

Бада-Бхай воззрился на нее скорее с любопытством, чем с настороженностью:

– Откуда ты…

– Я умею быть внимательной, – непринужденно отозвалась Гита.

– Да пофиг. – Удивление Бада-Бхая уступило место отчаянию. – Мои любовница и жена все время дерутся. Спорят по любому поводу! Из-за еды, одежды, детей, денег, и денег, и денег. А когда моя матушка вмешивается, становится еще хуже. Доктор сказал, у нее «менопауза», и меня угораздило посмотреть в интернете, что это такое… – Он поежился.

– Могу тебя заверить, – осклабился Рамеш, – что пара хороших затрещин каждой очень быстро решат твои домашние проблемы.

Бада-Бхай вытаращился на него во все глаза:

– Ты мне предлагаешь матушке моей затрещину дать? Чтобы в следующей жизни я родился неприкасаемым? Дубина! – Он снова повернулся к Салони: – Когда становится совсем горячо, я от них в туалете прячусь и сижу в тишине. Теперь они думают, что у меня проблемы с этим, – он похлопал себя по обширному чреву, которое заколыхалось, как студень, – с пищеварением.

Салони, которая сочувственно ахала и охала, пока Би-Би говорил, покачала головой:

– Ты прости, конечно, но думаю, тебе надо защищать жену от любовницы.

– Если подумать получше, – вмешалась Гита, – тебе надо защищать сына от жены.

Рамеш издал раздраженное рычание:

– Да что тут происходит вообще? «Кофе с Караном»[168]? Би-Би, давай я уже отчикаю им пальцы и покончим с этим!

Едва он договорил, на крыльце за закрытой входной дверью громко лязгнуло что-то металлическое и раздался отрывистый «гав», за которым последовали приглушенные проклятия на человеческом языке и заливистый лай.

– Кто там? – крикнул Бада-Бхай, но, решив, что это прозвучало слишком вежливо и осторожно, постарался исправиться: – Кто, вашу мать, там?!

Несмотря на смертельную опасность, Гита закатила глаза. Умереть от рук этого остолопа, после того как она убила двоих мужчин и сумела избежать ареста, было бы совсем позорно. Как если бы Королева бандитов погибла от комариного укуса.

Лязг за дверью производился, видимо, каким-то металлическим сосудом – Гите сразу пришла на ум миска Бандита. Все четверо в доме смотрели на нешелохнувшуюся створку. В отдалении периодически трещали петарды, и Гита подумала, что Би-Би и Рамеш, наверное, как и Салони, решили воспользоваться праздничной суматохой в качестве шумовой завесы.

На вопрос Бада-Бхая никто не ответил, и он двинулся было к выходу, чтобы выглянуть на крыльцо, но передумал и кивнул на дверь Рамешу. Тот молча помотал головой, однако Бада-Бхай свирепо выпучил на него глаза, и протест был подавлен в зародыше – Рамеш пошел открывать.

– Фарах! – выпалила Гита.

Вид у Фарах, стоявшей на крыльце с миской Бандита в руках, был озадаченный и несколько растерянный. Пес встряхнулся, окатив подол ее сари фонтаном брызг.

– Я случайно опрокинула на него миску. Ногой, – сообщила Фарах. Тут она впервые увидела Бада-Бхая и разинула рот: – А это, блин, кто такой?

– Я, блин, кто такой? Это ты, блин, кто такая? Хотя мне плевать. Заходи быстро, пока тебя никто не увидел.

Тут Фарах наконец заметила связанных женщин, пистолет и всполошилась:

– Э-э… нет, спасибо! Вас тут и так много. С Новым годом.

Бада-Бхай взял ее на прицел:

– Это было не приглашение на ужин. Быстро заходи, а то я прикажу ему втащить тебя силой.

Фарах повиновалась, неуклюже подняв ладони на уровень плеч, как по телевизору учат гражданское население на случай захвата заложников. Рамеш отобрал у нее миску с остатками воды и захлопнул дверь, но мокрый Бандит все равно успел проскочить в битком набитую комнату и замер, узнав прежнего хозяина.

– Ты! Я тебя знаю! – прищурился Бада-Бхай на пса, который свирепо зарычал, великодушно оделяя своим вниманием его и Рамеша по очереди. – Ты что, себе его взяла?

Гита кивнула:

– Он хороший пес.

– Серьезно? Мне он казался самым тупым в той группе.

– О, как Фарах в нашей, – хмыкнула Салони.

– Сама дура, – огрызнулась Фарах.

– Свяжи ее тоже, – велел Бада-Бхай Рамешу. – Рама Всемогущий, кажется, у нас стулья закончились. – Он посмотрел на Салони и Гиту. – Вы еще кого-нибудь пригласили?

Рамеш порылся в шкафу и достал желтое сари с выцветшим орнаментом из ромбов. Усадив Фарах на свой чарпой, он связал ей запястья и лодыжки, как и остальным женщинам.

– Ты зачем пришла? – поинтересовалась Гита.

– Меня вдруг осенило, что Рамеш не может быть слепым, и я зачем-то решила, что надо тебя предупредить. – Фарах как завороженная следила взглядом за револьвером, который перемещался по комнате вместе с нервно шагавшим из угла в угол Бада-Бхаем. – Теперь я об этом сильно жалею.

– Как ты догадалась? – спросил Рамеш с веселым любопытством. – По-моему, я очень убедительно прикидывался.

– Ну, я была на вечеринке и заснула. Прямо за столом со сладостями. А когда проснулась, вспомнила, что в тот день, когда мы приходили сюда к Гите, ты назвал Салони жирной.

– И что? – пожал плечами Би-Би. – Она и есть жирная. Без обид.

– Я бы предпочла термин «пышная», но не бери в голову, – подала голос Салони.

– Как Рамеш узнал? – покачала головой Фарах. – В последний раз, когда он тебя видел, ты была…

– Сказочно прекрасной, – самодовольно вздохнула Салони.

– Ага, – кивнула Фарах. – Я хотела сказать «тощей», но не суть. Конечно, кто-нибудь мог ему насплетничать, что Салони растолстела, ой, распышнела, но у меня почему-то возникло нехорошее предчувствие…

– То есть ты пришла, чтобы нам помочь? – уточнила Гита.

Салони склонила голову набок:

– Зачем тебе это?

– Я просто хотела стать бонобо, ясно? – Фарах поерзала на чарпое, но путы сильно сковывали движения.

Гита заулыбалась, а Салони неодобрительно вздохнула:

– Могла бы прихватить с собой оружие или что-то типа того. Как будто «Си-Ай-Ди» тебя ничему не научил.

– Научил, что бывают стервы похуже, чем ты, – огрызнулась Фарах.

– Это я-то стерва? – хмыкнула Салони. – Ты пыталась шантажировать Гиту, не говоря уж о том, что угрожала ей убийством.

– Йа’Аллах! Сколько можно дудеть в эту дуду?! – прорычала Фарах. – Сейчас я здесь? Здесь. Забудьте вы уже.

– Хватит! Халкат ранди! Мне такой грызни дома хватает, аж голова от вас разболелась. – Би-Би помассировал виски. – Так, стоп. Ты тоже была на вечеринке?

Фарах кивнула, и он нахмурился так, что между бровями глубоко обозначились вертикальные морщины:

– Но ты же мусульманка?

Фарах опять кивнула.

– А почему ты тогда празднуешь Дивали?

– Потому что она наша подруга, – сказала Гита, и Фарах слабо улыбнулась.

Бада-Бхай покачал головой:

– Деревенские нравы! Честное слово, если бы мусульмане заявились ко мне на Дивали, в городе начались бы беспорядки.

– Ты же работал с Каремом, а он тоже мусульманин, – заметила Гита.

– Бизнес – это другое. У денег нет религии. Но если бы Карем решил жениться на моей сестре, у нас возникли бы проблемы.

– Э-э… а кто вы вообще такой? – осведомилась Фарах.

– Би-Би, – представился он.

– Биби? – Фарах в замешательстве воззрилась на него. – Вы что, женщина?

– Нет! Да чтоб тебя… – Бада-Бхай повернулся к Рамешу, но тот лишь пожал плечами. – Говорил же я, что будет путаница!

– Би-Би – это от «Бада-Бхай», – пояснила Гита. – Но он пока железно не определился.

– Он еще думает, – услужливо добавила Салони. – А здесь он, чтобы отомстить Гите.

– Потому что я его поимела.

Глаза Фарах расширились, загоревшись незамутненным похотливым интересом:

– Да ладно? Ты его поимела? У вас что… это самое? Когда ж вы успели?

Гита и Бада-Бхай одновременно скривились, издав брезгливое восклицание, после чего он дал Гите легкий подзатыльник, возмущенно взвизгнув:

– Я сказал «фу», потому что это «фу», а ты почему сказала «фу»?!

У Гиты вспыхнули щеки – не потому, что ее оскорбили словами, а потому, что шлепнули, как нашкодившего ребенка, и это было унизительно.

Бандит разразился лаем, но объектом его возмущения был старый заклятый враг – ящерица, которая прошмыгнула по стене и замерла вне поля его досягаемости. Хвостом он при этом размахивал неистово – было странно, что не взлетел. Гита закрыла глаза от родительского стыда – в комнате были двое мужчин, один из них с пистолетом, а верный пес собирался вступить в бой с рептилией.

– Чего это он? – спросил Би-Би, указав подбородком на Бандита.

– Да пристрели ты его, – проворчал Рамеш.

– Нет! – крикнула Гита. – Не смей!

Но ее опасения были напрасными – шокированный Бада-Бхай сам обернулся к Рамешу:

– Ты спятил? Я не стреляю в собак!

– А что тут такого?

– Если буду стрелять в людей, меня назовут авторитетом, а если в собак – психопатом!

– Вау, – протянула Салони. – Даже бандюга, который взял в заложницы трех беззащитных женщин, считает твои моральные принципы отстойными, Рамеш. Подумай об этом.

– Жирная сука! – свирепо зыркнул на нее Рамеш. – Ты детей рожаешь или ешь их на завтрак?

Они вдвоем устроили словесную перепалку из взаимных оскорблений, и каждое следующее превосходило предыдущее по изобретательности. Салони побагровела. Рамеш сделался мертвенно-бледным, и его усы воинственно шевелились, как хвост Бандита.

– Слушай, чутья, – топнула Салони связанными ногами, – ты вообще не понимаешь, что несешь! После родов все меняется, ясно? Попробуй родить – в зеркале себя не узнаешь! – Она наконец успокоилась и, понизив тон, обратилась ко всем присутствующим: – Знаете, я когда сына рожала, он мне там внутри все порвал в клочья, так что я теперь чуть-чуть писаюсь каждый раз, когда чихаю, а этот охламон еще отказывается ради меня есть вареные овощи!

– Да ты что? – в ужасе отшатнулся Би-Би. – Каждый раз, когда чихаешь? Какой кошмар!

При виде его бурной реакции Фарах тоже осмелилась высказаться:

– У меня та же фигня, но после рождения второго. А во время родов я даже слегка обкакалась.

– О Рама, – выдохнул Рамеш с таким видом, как будто его сейчас вырвет.

Фарах решила закрепить успех:

– А кормление грудью? Дети ушатали мне сиськи в хлам!

– Я не хочу слушать всю эту хрень! – всплеснул руками Рамеш и заметался в поисках укрытия, но в маленькой комнате не было уголка, чтобы спрятаться, к тому же Бандит, временно оставивший в покое ящерицу, избрал себе новой целью его лодыжки.

Гита завороженно смотрела, как ящерица, которой выпала внезапная передышка, метнулась по диагонали к потолку, пробежала у нее над головой, затем над Салони и замерла в точности над ничего не подозревавшим Би-Би.

– Да уж, Фарах, – покивала Салони. – Я еще помню те времена, когда мои соски смотрели в одном направлении. – И покосилась на Би-Би в ожидании его реакции.

Он ее не разочаровал – вздрогнул всем телом и выдохнул ошеломленное «уф-ф».

Гита от удивления перестала следить за миграционным маршрутом ящерицы.

– Погоди-погоди, а они что, разве не вернулись к нормальному состоянию? – спросила она.

Фарах захихикала, а Салони разразилась оглушительным хохотом, который вдруг резко оборвался.

– Черт, я чуть-чуть описалась…

– Нет, Гита, – пояснила Фарах с нарочитым терпением. – После родов ничего не возвращается к нормальному состоянию. Отвисшие сиськи, неблагодарные дети и сиканье при чихании, а также, как мы могли заметить, при громком смехе остаются навсегда.

Би-Би все никак не мог оправиться от потрясения:

– Но ведь и награда велика, правда же? Радость материнства, и все такое…

Фарах пожала плечами:

– Фигня.

– Да ладно?! Но это же… это же ваше главное предназначение, самое лучшее, что вы можете сделать в жизни, разве нет? – Бада-Бхай растерянно переводил взгляд с Салони на Фарах и обратно, и тон его становился все более неуверенным. – Ну, я имею в виду – стать матерью?

Салони и Фарах синхронно пожали плечами:

– Фигня.

Би-Би поник, даже внушительное пузо как будто бы сделалось меньше.

– Так вы что же, не любите своих детей? – горестно вопросил он.

– Эй, полегче! – взвилась Салони, и Фарах всем своим видом продемонстрировала не меньшее негодование. – Захлопни свою грязную пасть, Чинту! Дети – лучшее, что у меня есть в это мире, мать их за ногу!

– Я за своих убила бы! С радостью! – Фарах моргнула. – Ой, я ведь это уже сделала.

– Но… вы же только что говорили…

Салони взглянула на Бада-Бхая с упреком:

– Не всё так однозначно, знаешь ли.

– Так вы хотите сказать, что…

Рамеш хлопнул себя руками по ляжкам:

– Би-Би, они тобой манипулируют, яар! Позволь мне порезать этих бхосда[169]!

Фарах вытаращила глаза:

– Что значит «порезать»? – Она повернулась к Гите и Салони за разъяснениями. – Как порезать? Кого порезать?

– Да их тут теперь как-то многовато, – протянул Бада-Бхай. – На что мне целых три пальца?

– Пальцы?! – выпалила Фарах. – Я художник! Я ими искусство делаю!

– Слушай, – сказал Бада-Бхай Рамешу, – я могу подмазать копов, чтобы закрыли глаза на торговлю бухлом, но если я покалечу полдеревни… У меня столько денег нет. Может, просто фейсы им почикаем? Оставим этим халкат ранди предупреждение, так сказать, в виде пары шрамов, чтобы не лезли в мои дела? Заодно и другим наука будет. Мне кажется, за такое копы много денег не возьмут. Ну, наверное…

– Ладно, – кивнул Рамеш. – А может, вырезать конкретное послание?

Пока мужчины переговаривались, у Фарах задрожал подборок, и она тихо заплакала. Салони на нее шикнула, но паника портнихи не только не утихла, а даже оказалась заразительной. Бандит вел себя все более беспокойно – то бросался на мебель, то пытался совокупиться с подушкой (хотя Гита была уверена, что ей удалось его от этого отучить). Рамешу и Бада-Бхаю, обсуждавшим, что именно нужно вырезать на лицах у женщин, пришлось постепенно повышать голос, чтобы расслышать друг друга на фоне всхлипываний Фарах и взрыкиваний Бандита.

– Йа’Аллах! Йа’Аллах! Йа’Аллах! – затянула она, раскачиваясь на краешке чарпоя из стороны в сторону.

– Фарах! Заткнись! – прошипела Салони.

– Вы что, не понимаете? Ничего никогда не изменится, потому что на место каждого Самира, с которым мы расправимся, придут пятьдесят других, – сквозь слезы выговорила Фарах. – Мы зубами и когтями выгрызаем у них сантиметр территории, а они одним ударом отбрасывают нас на десять километров назад всякий раз, когда им вздумается!

– Фарах, у нас все будет хорошо, – соврала Гита. – Дыши. Кабадди, помнишь?

Фарах кивнула и, не переставая раскачиваться, шепотом забормотала эту мантру себе под нос.

– А может, две большие буквы «Би», по одной на каждой щеке? – громко предложил Бада-Бхай.

Рамеш пнул Бандита, чтобы не путался под ногами:

– Ну, не знаю, добьемся ли мы так того, что нам нужно… учитывая, что все это как-то неправильно понимают.

Тут даже Салони с ним согласилась:

– Если ты, Чинту, еще железно не определился насчет кликухи, зачем это писать у нас на лицах?

– Эта кликуха была твоей гребаной идеей, Рамеш! – буркнул Бада-Бхай. – Ну надо ж быть таким дебилом!

– Кабадди, кабадди, кабадди…

Бандит, много раз слышавший эту мантру от Гиты, когда та была чем-то расстроена, разнервничался еще больше, но он устал уже лаять на ящерицу, которая изводила его своими шустрыми маневрами, и решил найти себе новую, менее проворную цель, чтобы выместить злость. Зубы пса впились в лодыжку Рамеша с неожиданным аппетитом, который раньше у него вызывали только объедки. Рамеш, всегда отличавшийся низким болевым порогом, разразился проклятиями вперемежку с воплями ужаса, затряс пострадавшей ногой, пытаясь скинуть врага, и запрыгал на другой, чтобы удержать равновесие. Но Бандит держал добычу крепко, при этом глаза у него горели такой маниакальной яростью, какой прежде Гита у него не видела; черная окантовка на челюстях пса поблескивала в тусклом свете. Рамеш в попытке вырваться пятился, дрыгая ногой, до тех пор, пока не врезался спиной в стену с гулким стуком. От удара из легких у него вышибло весь воздух, как будто перепуганная летучая мышь выпорхнула из пещеры, и он сполз по стене на пол. Побочным эффектом стало сотрясение стены, отчего ящерица не удержалась на потолке. Она сорвалась в пропасть, не подумав даже задергаться от страха или сжаться в комок. Она летела свободно и доверчиво, преисполненная надежд на то, что Вселенная найдет ей новый приют. И Вселенная не подвела. Вместо того чтобы преодолеть все восемь футов пропасти и брякнуться об пол, ящерице где-то на середине большого воздушного паломничества посчастливилось остановиться передохнуть в дхарамшале[170], принявшей форму левого плеча Бада-Бхая.

Пронзительный, полный отвращения вопль Би-Би, испытавшего глубочайший шок, не намного превзошел по децибелам визг Салони, которая была всего лишь свидетельницей этого кошмара и наблюдала за жертвой со стороны, разинув рот и покачнувшись на своем стуле. Бада-Бхай задергался, завертелся на месте, и ему удалось сбросить ящерку на пол, где ее поджидал плотоядный Бандит. Но до того как охотник добрался до дичи, правый кулак Би-Би рефлекторно сжался, и палец, весь вечер нервно ласкавший спусковой крючок, наконец согнулся.

Выстрел прозвучал оглушительно – по крайней мере, так показалось Гите. Наверняка его кто-то услышал и сейчас примчится их спасать, мелькнула у нее мысль. Но едва она позволила разгореться этой слабой надежде, за окном так затрещало и загрохотало, что стало ясно: празднование Дивали сейчас в самом разгаре, за шумом петард и фейерверков никто ничего не понял.

Все застыли, потрясенные и безмолвные. Женщины переглядывались, на их лицах отражались разные варианты одного и того же чувства, которое обычно выражается одним и тем же неприличным словом. Фарах перестала плакать. Бада-Бхай уставился на свою руку, как будто ему только что преподнесли в дар омерзительного вида деликатес и он теперь не знает, каким образом дипломатично выйти из неловкой ситуации. Рамеш все еще лежал на полу, взмокший от пота, и стонал так, как будто Бандит отгрыз ему ногу по колено. Отвращение Гиты к мужу лишь усилилось, хотя она видела расползавшуюся из-под его ноги лужу крови. Однако у пса совсем недавно выпали щенячьи молочные зубы, а значит, его хватка не могла быть такой уж опасной… Лишь после того как Фарах охнула и панически задышала, а Салони издала радостное восклицание, Гита поняла, что шальная пуля из пистолета Би-Би угодила Рамешу в лодыжку.

– Ты в меня выстрелил, – сказал Рамеш без особого возмущения – скорее изумленно. – Зачем ты в меня выстрелил?

Но Би-Би был слишком озабочен собственной душевной травмой, чтобы обращать на него внимание.

– Куда эта тварь делась? – спросил он женщин, и те покачали головами.

Бандита занимал тот же вопрос первостепенной важности, и он принялся тщательно обнюхивать пол и все вокруг, нежданно-негаданно превратившись в отлично выдрессированного сторожевого пса.

– Ненавижу ящериц! Но говорят, они приносят удачу. – Би-Би достал из-под воротника золотую подвеску со знаком ॐ и поцеловал ее. – Так где…

Во входную дверь забарабанили так громко, что она затряслась.

– Гита! Презренная подлая сука! Я знаю, что ты там! А ну выходи! – донесся голос с крыльца.

– А это еще что за хрень?! – прорычал Би-Би. – Ответьте кто-нибудь.

В следующую секунду он понял, что из всех присутствующих свободу передвижений, кроме него, никто не сохранил, и с недовольным ворчанием направился к двери, заложив руку с пистолетом за спину.

– Я знаю, что ты сделала, Гита! – надрывались на крыльце. – Один гость на моей вечеринке поздравил меня с тем, что я внесена в списки кандидатов на место в панчаяте! Ты думаешь, я приму это как данность? У нас с тобой уговор, и ты… ой. – Кхуши замолчала, потому что дверь открылась и Бандит пронесся мимо нее на улицу. – А вы кто такой? – спросила она Бада-Бхая.

– Это ты кто такая? Можешь не отвечать, мне плевать. Заходи живо.

Кхуши замешкалась на пороге. В одной руке она держала коробку с домашними сладостями, в другой – избирательный бюллетень. Украшений на ней было больше, чем Гита видела раньше, – браслеты, серьги, большая красная бинди. И еще Гите показалось, что одежда на ней сшита Фарах. От Кхуши исходила такая мощная энергия негодования, что оно казалось почти физически ощутимым, как неприятный запах, и от этого Гите сделалось не по себе.

– Э-э… нет, я не могу. Позвольте мне просто поговорить с Гитой.

– Гита в данный момент недоступна. А теперь и ты. – Бада-Бхай взмахнул у нее перед носом правой рукой, в которой был пистолет, а левой схватил ее за предплечье. Кхуши постаралась увернуться от прикосновения, но он рывком втащил ее в дом и запер дверь изнутри. – Да нет, не разувайся. Все в порядке.

Тем не менее Кхуши сняла сандалии.

– Свяжи ее, – приказал Бада-Бхай Рамешу, который, задрав штанину, осматривал раненую ногу. Со своего стула Гита заметила, что пуля прошла по касательной, не застряв в его лодыжке.

Рамеш вытаращил на босса глаза:

– Да пошел ты!

– Это я пошел? Это ты пошел! Ты сказал, что она одинокая старуха, у которой вообще нет друзей, что о ней никто не спохватится! А посмотри вокруг – это ж гребаная китти-парти!

– Ты в меня выстрелил!

– Это был прискорбный промах, – заверил его Би-Би вместо извинений.

– А ты посмотри на это с другой стороны, – посоветовала Салони Рамешу. – У тебя уже есть трость.

– Слушайте, мне не нужны неприятности, – сказала Кхуши, стоявшая посреди комнаты с поднятыми руками; Гита все это время пыталась перехватить ее взгляд, но внимание Кхуши было поглощено револьвером. – Я пришла сюда только потому, что разозлилась на Гиту…

– Стой смирно. Эй, а что это у тебя? Сладости?

– Э-э… да, но…

Би-Би отобрал у Кхуши коробку до того, как она успела договорить.

– Домашние, что ли? Да пофиг. Я зверски проголодался. – Он закинул шарик из теста целиком в рот и указал Кхуши на кровать Гиты, велев с набитым ртом: – Шядь ждешь.

Кхуши собралась было сесть на пол, но Гита замотала головой; Би-Би этого не видел, поскольку выбирал себе из коробки второй бунди-ладу[171].

– На кровать, – прошептала Гита, обращаясь к Кхуши.

– Но…

– Поверь, так надо.

Кхуши опустилась на край кровати, лицом к Фарах, Салони и Гите, медленно, напряженно и с такой опаской, как будто кровать могла укусить ее за задницу.

– Не злись на Гиту, – шепнула ей Салони. – Ты попала в бюллетень по моей ошибке.

– Это сейчас уже не главная моя забота, – процедила сквозь зубы Кхуши.

– Между прочим, вкусно, – заявил Би-Би, отряхивая крошки с тенниски. – Даже вкуснее, чем у моей матушки, только не вздумайте ей об этом сказать.

– Ни в коем случае, – пообещала Кхуши. – А кто вы такой?

– Это Чинту, – сообщила ей Салони. – Он здесь, чтобы отомстить Гите.

– А мы все тогда здесь зачем?

– А мы, – мрачно вздохнула Фарах, – то, что в «Си-Ай-Ди» называют «сопутствующий ущерб». Попросту говоря, мы в жопе.

Вместо того чтобы взбодрить Би-Би, такое количество сахара в организме привело его в тревожное состояние. Он заметался из угла в угол, остановился, чтобы пнуть ножку чарпоя, и Фарах вздрогнула.

– Чтоб вас всех расперло! Не надо было мне сюда приходить! Мне нужна была только Гита, а теперь у меня тут целая футбольная команда из теток! Какого черта меня сюда принесло? – Он разгладил усы большим и указательным пальцами – на тенниску опять посыпались крошки.

– Тогда отпусти нас, – предложила Гита. – Пока еще кто-нибудь не пришел нас искать.

– Кто? – с яростным сарказмом рявкнул Бада-Бхай. – Кто сюда еще может прийти, когда вся ваша гребаная деревня уже здесь?

Гита вздохнула, притворившись, будто не решается сделать признание, а тем временем ее мозг лихорадочно работал – ей нужно было придумать такой ответ, чтобы не втянуть Карема в этот замес.

– Мой… бойфренд может сюда заглянуть. Я была с ним на вечеринке у Салони, и он наверняка беспокоится, почему я так долго не возвращаюсь.

– О, он точно сюда заявится, – быстро добавила Салони. – У них, знаете ли, такая любовь…

– Чего?! – заскакал Рамеш на одной ноге, теряя равновесие. – Что она несет?

– Бойфренд? Серьезно? – пробормотала Фарах себе под нос. – Я так и думала, что Гитабен – та еще халкат ранди.

– Если я вас отпущу, вы сразу побежите звонить в полицию, и тогда меня реально поимеют со всех сторон. – Бада-Бхай подошел к тому месту, где на кровати сидела Кхуши, и, взмахнув рукой, рявкнул: – Подвинься!

Она тотчас повиновалась, и Би-Би уселся, обхватив голову руками. Женщины постарались сделать вид, что они не смотрят на пистолет, который он положил на матрас между собой и Кхуши. Фарах даже перестала раскачиваться.

– Мы не будем звонить в полицию, – сказала Гита. – Честное слово. Посмотри на нас – мы в твоей власти. Зачем нам опять идти против тебя?

– Вот поэтому у тебя и нет покоя ни дома, ни на работе, Би-Би, – пропыхтел Рамеш; вместо того чтобы по приказу босса связать Кхуши, он уселся на пол и обматывал раненую ногу нижней юбкой, которую достал из шкафа Гиты. – Ты позволяешь бабам полоскать тебе мозги. Они все ноги о тебя вытирают – мать, жена, любовница, и даже эти три рандомные шлюхи. Будь мужчиной уже наконец.

Мизинец Кхуши вытянулся в сторону пистолета, но она замерла, потому что Би-Би резко выпрямил спину, лицо его исказилось – Гита узнала это выражение разгорающейся ярости и мысленно взмолилась, чтобы Рамеш заткнулся.

– Ты кто такой, мать твою, чтобы так со мной говорить? – прорычал Би-Би. – Да я мужчина покруче, чем ты.

– Знаю, знаю, – закивал Рамеш. – Я вовсе не собирался тебя оскорбить. Я хочу тебе помочь.

Твердая рука Кхуши была в шести дюймах от пистолета.

– Помочь мне? – Теперь тон Би-Би был ледяным. И сидел он очень прямо и неподвижно. Этот стремительный переход от расслабленной нерешительности к полному спокойствию напугал Гиту так, что у нее мурашки побежали по позвоночнику. Она знала, что оспаривать чью-то мужественность – дело опасное. Потому что обиженные в таких случаях вымещают злость на представителях ее пола, а не своего. – Да ты жалкий алкаш, какой от тебя толк?

– Вот видишь? Ты весь вечер кошмаришь меня, вместо того чтобы заняться этими стервами, которые тобой манипулируют. Они такие же, как твои жена и любовница. Ты позволяешь им мочалить тебе мозги, вместо того чтобы поступить с ними как подобает мужчине, а не прятаться опять в туалете.

До пистолета осталось четыре дюйма.

Би-Би, прищурившись, буравил взглядом Рамеша, и у него в глазах разгоралась бешеная решимость. Гита слышала его быстрое дыхание – как у зверя, который готовится к прыжку, – и мысленно заклинала Кхуши поторопиться.

– Никто не рискует мочалить мозги Бада-Бхаю.

– Только они. – Рамеш указал подбородком на женщин. – Напомни им, что ты мужчина.

Два дюйма.

Гита так сильно вспотела, что в голове мелькнула мысль: уж ей-то, в отличие от Салони, точно не понадобится сбегать по-маленькому в ближайшие лет десять. Бедра под нижней юбкой были скользкими от пота, и ей казалось, она сама чувствует запах своих подмышек. Грудь у Би-Би тяжело вздымалась от звериной ярости, которая грозила выплеснуться наружу.

– Порежь их, Би-Би, и…

– Эй! – Бада-Бхай, проворно вскочив на ноги, вырвал пистолет из руки Кхуши.

Женщины в отчаянии охнули. Фарах взвыла.

– Коварные суки! – выпалил Бада-Бхай.

Когда он врезал рукояткой пистолета Кхуши в висок, та рухнула на кровать так стремительно, что Гита подумала, она просто упала в обморок за секунду до удара. Но потом Гита увидела кровь, хлынувшую на матрас, и ей даже почудилось, что в полной тишине, внезапно воцарившейся в комнате, слышно тихое бульканье.

30

– Она что, сдохла? – Би-Би, прерывисто дыша, склонился над неподвижным телом Кхуши. Она щекой прижималась к матрасу, раненый висок не было видно, но кровь из-под ее головы продолжала течь.

Фарах опять ахнула и зашмыгала носом. Салони, побледнев, уставилась на пятно крови.

– Молись, чтобы это было не так, – с напускной бравадой ответила Гита. У нее дрожали ноги, и она надеялась, что под сари этого не видно. К страху добавилось чувство отвращения к самой себе. Это была ее разборка, а она втянула в смертельно опасную историю еще трех женщин, в том числе Кхуши, жизнь которой так наивно мечтала улучшить. И вот теперь, вместо того чтобы ее осчастливить, она сделала все, чтобы дети Кхуши остались сиротами. Салони была права, когда сказала: «У твоих идей могут быть последствия, которые ты даже представить себе не способна заранее».

– С чего бы вдруг мне молиться?

Пульс у Гиты зашкаливал, но она постаралась говорить с полнейшей невозмутимостью:

– Убить женщину на Дивали – плохая примета, потому что она может вернуться в облике…

– Чурел, – договорил за нее Бада-Бхай, содрогнувшись.

Гита представила, как у него в голове тревожно замигала лампочка внезапного озарения. Бада-Бхай в ужасе уставился на Кхуши.

– Это касается только женщин, которые умерли беременными, – сказал Рамеш. Тряпка у него на лодыжке промокла, и он отбросил ее, выругавшись себе под нос.

– Это касается всех женщин, которые умерли не от естественных причин. А это, – Гита кивнула на пистолет у бутлегера в руке, – определенно нельзя назвать естественной причиной.

Бада-Бхай обвел их всех стволом:

– Кто-нибудь из вас беременна?

– Она точно нет, – кивнул Рамеш на Гиту. – Хотя, видит Рама, я старался как мог.

– Откуда ты знаешь, что нет?

– Потому что у нас не было де… Ой! – Лицо Рамеша скривилось от боли и злости. Забыв о раненой ноге, он только что шагнул к Гите и с размаху ударил ее по лицу тыльной стороной ладони.

Голова Гиты дернулась вправо. Ее не били уже пять лет, и она успела забыть, насколько это унизительно, хотя и боль тоже была заметным побочным эффектом. На глаза сразу навернулись слезы, во рту появился привкус крови. А когда она выпрямилась, Рамеш врезал ей кулаком в живот. У Гиты потемнело перед глазами, ее стул качнулся назад на двух ножках. Из легких выбило весь воздух. Она попыталась вдохнуть – и не смогла. Внутри все свело судорогой, голова закружилась.

Салони охнула.

– Сраный ублюдок, – процедила она.

– Это не отменяет… – начала Гита и захрипела. Живот болел ужасно, но теперь она уже опять могла дышать. – Это не отменяет того факта, что ты мог убить на Дивали женщину из низшей касты, – кивнула Гита на Кхуши. – Она тоже может превратиться в чурел.

– Из низшей касты? – повторил Бада-Бхай. – Почему из низшей касты? Как ее зовут?

– Кхуши Балмики.

Рамеш выругался.

Бада-Бхай вытаращил глаза:

– Она хариджан?! Не похожа ведь!

– Тем не менее. Она далит, – сказала Фарах.

Би-Би посмотрел на свои руки с тем же выражением, с каким смотрел на пистолет, после того как случайно выстрелил в Рамеша. Затем он в ярости повернулся к Салони:

– Но она вошла в дом! Она же здесь все осквернила!

– Ты не оставил ей выбора.

– Я к ней прикасался!

– И ты съел ее бунди-ладу, – кивнула Салони.

Бада-Бхай ударил Салони таким скупым и точно рассчитанным движением, что Гита не сразу поняла, что произошло. А потом на щеке Салони проступил багровый отпечаток его руки, и она открыла рот от неожиданности. Салони, как догадалась Гита, не били с детства.

Бада-Бхай тем временем сгреб растрепавшийся пучок волос Гиты и дернул ее голову назад.

– Ты нарочно не сказала мне, кто она такая?! – рявкнул он ей в лицо. – Чтобы опять меня поиметь?!

– Я… я не успела сказать, – солгала Гита. – Клянусь! Я была так напугана, что не могла соображать. Пожалуйста, отпусти!

Он отпустил ее волосы со свирепым рычанием, а Гита похолодела от страха. Этот человек определенно имел склонность к насилию, которую она по глупости с самого начала не приняла в расчет. Сейчас его темперамент проявился в полную мощь, лицо так исказилось, что Гита уже не узнавала обычно расслабленную линию челюсти и бровей.

– Каждая из вас, паршивые суки, сегодня испортила мне вечер – своим нытьем, своими фокусами, своим враньем. И Рамеш был прав: я позволил собой манипулировать. Но больше не позволю. Вам кажется, всё, что здесь происходит, – дурацкий розыгрыш? – Гита молчала, и он дал ей пощечину, завопив: – Отвечай мне!

Пощечина оказалась не настолько сильной, как те, что она получала от Рамеша, но гораздо ощутимее подзатыльника, почти снисходительного, отеческого, который Би-Би влепил ей чуть раньше, и Гита содрогнулась от ужаса. Она боялась смерти, конечно, но это была отдаленная угроза, отложенный страх. Более актуальной проблемой для нее сейчас была боль. Она долгое время жила, не подвергаясь такого рода физическим страданиям, и столь живое напоминание о них вызвало у нее шок. Ей хотелось не поддаваться слабости, хотелось разозлиться, но вместо этого она чувствовала себя беспомощной и напуганной.

Воспоминания о жизни с Рамешем обрушились на нее лавиной, похоронили под собой, отняли возможность дышать. Она отчетливо вспомнила годы брака. Ту поездку в Ахмадабад, когда Рамеш весь день не разрешал ей сходить в туалет. Ту ночь, когда она проснулась от того, что он ее душил. Как он заставлял ее держаться на шаг позади него и смотреть в землю, если они куда-то шли вместе. Как однажды в разгар сезона дождей выгнал ее из дома, и ей пришлось спать на мокром бетонном крыльце под дверью. Как проявлял ровно столько заботы, чтобы всегда поддерживать в ней надежду на лучшее. Вспомнила, насколько было проще подчиниться, чем дать отпор, и как она злилась на себя за то, что вела себя неправильно, потому что в противном случае он на нее не сердился бы. Перед тем как полностью подчинить Гиту своей воле, Рамеш дождался, пока все, кто ее любил, ушли из ее жизни. А потом он заставил ее поверить в то, что она именно такая, какой он ее видит: жалкая, никчемная, глупая, некрасивая, нелюбимая и недостойная любви.

– Нет, – прошептала Гита с полными слез глазами, – я не думаю, что это розыгрыш. Пожалуйста, не надо…

«Если все закончится настолько плохо, как я ожидаю, – мелькнула мысль, – остается надеяться, что Салони не будет переживать из-за меня, как из-за Руни, и станет вспоминать только детские годы, когда мы были не просто в одной команде, а одним игроком».

– Я осквернен! – брызгая слюной, заорал Бада-Бхай ей в лицо. Он наклонился к ней так близко, что она видела, как у него под левым глазом бьется жилка в нервном тике. И это биение отмеряло, как часы, мгновения жизни, оставшиеся у нее. – На весь новый год осквернен, на всю жизнь! Ясно, что тебе наплевать на свою карму, если ты приглашаешь мусульман и чухру[172] в свой дом. Но тут есть, мать твою, приличные индусы, мать их! – Он дважды хрустнул пальцами. – Ты меня кем считаешь? Идиотом? Если я верю в легенды о чурел, это значит, что я не могу тебя убить. Но это не значит, что я не могу тебя заставить молить о смерти.

Он кивнул Рамешу – тот, подволакивая раненую ногу, нырнул в кухонный закуток, вернулся с ножом и сразу подступил к Гите.

– Не смей! – крикнула Салони, попытавшись вскочить на ноги, но поскольку она была привязана к стулу, ей удалось только приподняться, согнувшись в три погибели так, что стул оказался у нее на спине. Тем не менее ей удалось сделать пару шагов вперед. На лице у нее была написана отчаянная решимость. – Немедленно прекрати! Би-Би! Останови его!

– Заткнись! – взревел Бада-Бхай и толкнул Салони, которая качнулась в сторону Гиты, но устояла на ногах. – Ты будешь следующей! Вы все в очереди!

Рамеш лениво направился к Салони, но Гите не стало легче от того, что он отвлекся. Потому что она поняла, что он задумал. Рамеш подцепил острием ножа золотое кольцо в ноздре Салони и потянул его в сторону. Та затаила дыхание. Гита задергалась в своих путах. Фарах замотала головой, будто отрицая тот факт, что все это происходит у нее на глазах. По щеке Салони потекла струйка крови. Рамеш напряг кисть, в которой держал рукоятку ножа, чтобы потянуть сильнее. Ноздря некрасиво оттопырилась. Салони замычала, наклоняя голову в сторону руки Рамеша, чтобы уменьшить натяжение.

– Я его сейчас вырву.

Гита посмотрела на прикрепленную к стене фотографию Королевы бандитов. Она убрала из комнаты свой рабочий стол, чтобы поставить там чарпой Рамеша, но не сняла эту вырезку из газеты восьмидесятых годов: Пхулан в вишневой бандане сдается вместе со своей бандой властям. Она была невысокой и казалась совсем маленькой на фоне окружавших ее мужчин. Но хотя взор ее был опущен, эта женщина не выглядела побежденной. Трудно было сказать с уверенностью, но, разглядывая линию ее губ и скулы, Гита почему-то думала, что Пхулан усмехается.

Гита сделала вдох.

– Бада-Бхай, у нас еще есть время все уладить. Ты прав: копы у тебя в кармане. Но наш панчаят вне твоей власти. А ты чуть не убил одного из его членов. А может, и убил.

– Кого?

– Кхушибен. Если ты причинишь нам вред, панчаят будет требовать правосудия, и тогда уж копы не смогут закрыть глаза, сколько бы ты им ни заплатил. Муж Салони не такой, как Рамеш. Он будет тебя преследовать до победного, и от него уж ты никак не откупишься. А знаешь, кто ее свекор? Председатель панчаята. Подумай хорошенько: если покалечишь нас – тебе конец.

– Я… – У Бада-Бхая зазвонил мобильный. Он взглянул на имя звонившего, которое высветилось на экране, и цокнул языком, но тотчас ответил: – Говори… Ну и что? Заплачу им, как обычно, и всего делов… Ты о ком?.. В смысле «она», а не «он»? Черт… Эта ПСП Синха – упрямая сучка…

Когда прозвучало знакомое имя, Салони вскинула на Гиту заплаканные глаза. Рамеш даже нож опустил, внимательно слушая.

Би-Би сердито продолжал:

– Ну, ясное дело, этой Синхе на Дивали больше нечем заняться. Но как, блин, она вообще узнала, что я здесь? – Его лицо помрачнело еще больше. – А это не ты?.. О, ясно. Можно было догадаться. Ладно, я позвоню ее боссу прямо сейчас, он с ней разберется. Спасибо за информацию. Я этого не забуду. – Би-Би дал отбой. – Черт!

Конечно же звонил Карем, подумала Гита. Он не стал бы вовлекать в это дело полицейских напрямую, после того, что она ему рассказала о взятках, но Карему хватило ума обмануть Би-Би, чтобы напугать его и заставить убраться прочь. И еще Карему хватило доброты, чтобы встать на ее защиту.

– Мне нужно сделать пару звонков, отмахаться от Синхи, – сказал Би-Би. – Ничего не делай, Рамеш. Просто приглядывай за ними, пока я дела не порешаю.

Как только Би-Би вышел на задний двор, Рамеш шагнул к тхарре и зубами разорвал один пакет. Но не для того, чтобы промыть рану на ноге. Разумеется, он выпил.

Салони наконец опустила ножки своего стула на пол, развернувшись так, чтобы оказаться спиной к лежавшей на кровати Кхуши и частично заслонить ее собой. Ноздря у нее покраснела и распухла от того, что сделал Рамеш.

– Где твои мозги, Рамеш? – сказала Гита. – Сколько ты собираешься нас тут держать? Ты же слышал Би-Би – копы уже едут.

Вместо ответа он сделал еще один глоток тхарры, поморщился и тут же заулыбался:

– Так-то лучше. Знаешь, Би-Би хорошо придумал вырезать у тебя на лице его имя. Пожалуй, добавлю-ка я куда-нибудь и свое тоже.

Пакет тхарры уже опустел. Рамеш вывернул его наизнанку и облизал пластик, прежде чем скомкать и отшвырнуть в сторону, а затем развернул одну из связанных рук Гиты ладонью к потолку.

– Би-Би приказал тебе ничего не делать. Хочешь еще больше его разозлить? – спросила Салони. – В любом случае, тронешь ее – и уже не сможешь остаться в этой деревне. Все на тебя ополчатся.

– Раньше всем было наплевать, – бросил Рамеш, не оборачиваясь к ней.

А руки Салони у него за спиной уже были свободны. Гита даже прищурилась, чтобы получше рассмотреть, что там происходит. Должно быть, Кхуши незаметно развязала ее. Саму Кхуши Гита видеть не могла – только ее ноги; верхнюю часть тела заслоняла Салони, которая, закусив губу, осторожно снимала золотые браслеты, чтобы те не звякнули. Потом Салони наклонилась, чтобы развязать ноги. Гита слегка качнула головой, подумав, что в своих сандалиях и праздничном наряде Салони все равно не сможет подойти к Рамешу достаточно близко так, чтобы он ее не услышал.

– А теперь не всем наплевать, – сказала Салони. – Теперь всё по-другому.

Когда Рамеш собрался повернуться к ней, Гита заизвивалась на стуле, отвлекая его внимание на себя.

– Да неужели? – Фарах невесело хмыкнула. – Он прав. Ничего не изменилось, Салони. Посмотри на нас. Мы организовали группу заемщиц и берем микрокредиты только потому, что мужчины считают все эти проповеди про раскрепощение женщин милыми и безобидными. Ты что, не понимаешь? Никто не помогает нам стать независимыми. Нас просто терпят.

Рамеш кольнул открытую ладонь Гиты холодным острием ножа:

– Слушай свою подружку. Ты – моя жена, ты принадлежишь мне. От всех вас, грязные суки, никакой пользы, один геморрой. Эту деревню когда-то можно было назвать относительно приличной, все здесь знали свое место. И что же? Достаточно было двух жалких подачек в виде микрокредитов, и вы уже возомнили себя кем-то? Вы – то, кем мы позволяем вам быть, ясно? И если завтра мы скажем: «Никаких больше микрокредитов», – что вы, тупые курицы, будете делать? Вы сами себя обманываете, когда заявляете, что мы вам не нужны. Ты без меня ноль без палки! – Голос Рамеша становился все громче. Он постучал пальцем по лбу Гиты – не больно, но унизительно. – Дошло это до тебя наконец или нет? Когда я ушел, ты для всех стала парией, втоптанной в грязь. И если бы я не вернулся, ты в этой грязи так и сидела бы. Уяснила? Ничего, когда придет Би-Би, я преподам тебе урок, который ты никогда не забудешь.

Гита закрыла глаза. Для остальных женщин здесь главной угрозой был Бада-Бхай, но она знала, что даже если Би-Би отпустит их целыми и невредимыми, Рамеш останется и до конца жизни будет над ней издеваться. Он – ее муж, и она не освободится от него, пока один из них не умрет.

– Рамеш, – сказала Гита, – лучше убей меня прямо сейчас.

Салони сделала Фарах знак подобраться поближе к ней. Фарах помотала головой и указала подбородком на спину Рамеша. Салони изобразила свирепую гримасу. Фарах торопливо подвинулась на чарпое и молча протянула к Салони связанные руки; будучи вдовой, она не носила украшений, а одета была в простое тонкое сари. Салони наклонилась, чтобы развязать узел на голых запястьях Фарах. Пока они там возились, Гита старалась удержать внимание Рамеша на себе. Ее так тошнило от страха, что рот все время наполнялся слюной.

– Ну какой же фермер убьет курицу, которая несет ему золотые яйца? – отозвался Рамеш на предложение Гиты.

– Тот, которому она зенки выклюет.

Его это заявление позабавило:

– Ого! Ты собираешься так сделать, курочка моя?

– Я попросила Салони убить тебя, и напрасно. Я сделаю это сама. Буду пробовать раз за разом. Не отступлюсь, пока не увижу твой труп на погребальном костре.

– У тебя на это не хватит ни мозгов, ни смелости.

– Я уже убивала раньше. И мне до тех мужиков даже дела не было. Я не испытывала к ним ненависти. Так что представь, что я сделаю с тобой.

Рамеш издевательски усмехнулся:

– И кого же ты убила?

– Первым был Самир, – сказала Фарах у него за спиной. Она только что сняла сандалии и бесшумно, как привидение, скользнула к нему.

Рамеш резко обернулся, ткнув ножом в пустоту – самогон сделал его неуклюжим, и Фарах легко уклонилась от лезвия.

– Ты как освободилась? – спросил Рамеш. – А ну села обратно. Живо!

– Нет, – сказала Салони, вскочив на ноги.

Рамеш замахал ножом, нацеливая острие то на одну, то на другую.

– Твоя очередь сидеть на стуле, Рамеш.

– Я тебя зарежу!

Салони сделала вид, что обдумывает эту перспективу.

– А всех нас ты сможешь зарезать? Даже если тебе это удастся, подумай, что будет дальше. Би-Би твое поведение очень не понравится. Он будет в ярости. А панчаят изгонит тебя из деревни. И как же ты после этого будешь пить кровь Гиты?

– Панчаят? Ты имеешь в виду компанию из четырех нормальных мужиков и одной драной суки? – Рамеш расхохотался; теперь, оправившись от того, что его два раза подряд застигли врасплох, он снова обрел уверенность в себе. – Я, пожалуй, рискну.

– И двух драных сук, – поправила Кхуши, неслышно поднявшись с кровати.

Рамеш вздрогнул. Женщина-далит с залитой кровью половиной лица и спутанными волосами действительно была похожа на чурел.

– Но нам не понадобится панчаят, чтобы от тебя избавиться.

– Ты думаешь, я тебя боюсь, чухра? А ты проверь – и увидишь, что будет. Первым делом я переломаю ей ноги. – Он провел пальцем сначала по разбитой губе Гиты, потом по ее пробору, вычертив красную линию – знак замужней женщины. – Но руки, разумеется, не трону.

– Какая забота, – скривилась Гита. – Когда ты ломал мне пальцы, тебя это еще не волновало.

– Я сломал тебе пальцы? – с явным удивлением переспросил Рамеш. – Когда?

Гита не ответила – она была потрясена. Разные виды боли служили вехами ее жизни с Рамешем. Боль была ее календарем, лунными циклами, сезонами. И то, что он считает ее страдания чем-то незначительным, стало для нее тяжелой новостью, а то, что он попросту забыл, как ее покалечил, Гиту ошеломило.

– Знаешь, что происходит, когда человек умирает, Рамеш? – осведомилась Салони. – Непроизвольное мочеиспускание.

– Ты удивишься, но многие еще и обосраться могут, – сообщила Кхуши.

– Самир как раз обосрался, – внесла свою лепту Фарах. – Еще он умолял меня ему помочь. Я думала, будет тяжело смотреть, как он умирает, что мне захочется сбежать и не возвращаться, пока все не закончится. Но я стояла и смотрела от и до. И Гита тоже будет стоять и смотреть.

– Ты блефуешь, – сказал Рамеш. Он все это время пятился и теперь прижался спиной к стене; паника, написанная у него на лице, пролилась бальзамом на раны Гиты. – Би-Би! Чинту! Сюда!

– Она не блефует, – сказала Кхуши, кивнув на Гиту. – Мы вместе убили Самира.

– А потом Гита сама убила Даршана. – Салони подошла к Гите, чтобы ее развязать.

Рамеш, вспотевший и окончательно сбитый с толку этими откровениями, даже не остановил ее. Освободившись от пут, Гита встала рядом с Салони.

– Даршана? – повторил Рамеш, пошатнувшись.

– Да, – кивнула Гита. – Я вышибла ему мозги. И хотела, чтобы на его месте был ты.

– Сука! – Рамеш неуклюже рванулся вперед, но забыл о раненой ноге, которая подвернулась, и в результате Гита легко уклонилась от него, пнув изо всех сил в кровоточившую лодыжку. Падая, Рамеш заорал от боли и ярости.

– Он не отвечает, – пожаловался Би-Би с порога. – А это значит, что Синха будет здесь не позже, чем через полча… – Он замер, войдя в дом, при виде того, что там творилось. – Мать твою, Рамеш, ты издеваешься?! У нас тут три живые бабы, одна полумертвая, а ты продолжаешь бухать?!

Рамеш перекатывался на полу, извергая проклятия. Новая повязка из нижней юбки опять пропиталась алым насквозь, потому что алкоголь разжижает кровь, а Гита ударом ноги попала точно в рану.

– Я не виноват! Эти суки – убийцы, Би-Би!

– Так, может, мне их нанять вместо тебя? – рявкнул Би-Би, потрясая пистолетом, и женщины машинально подняли руки вверх. – Ты мне тут мужчиной предлагал быть! На себя посмотри! Какой ты мужчина? Чтоб тебя раскорячило! На них посмотри – это всего лишь бабы! Какие убийцы?!

– Вообще-то, да, мы убийцы, – сообщила Гита. – Это у нас что-то вроде левого бизнеса. Для жен, которые хотят стать вдовами.

– Да ладно! – хмыкнул Бада-Бхай. – Куда вам? Вы всего лишь шайка домохозяек.

Гиту это взбесило:

– Точно, мы – шайка домохозяек. Мы готовим вам еду, возимся с вашими детьми, слушаем о ваших рабочих делах. Мы знаем о вашей жизни достаточно, чтобы ее разрушить до основания. На твоем месте я бы ходила оглядываясь.

– Моя жена никогда…

– А Лакха? – Лицо Би-Би вытянулось, он хотел что-то сказать, но Гита не позволила: – Говорю тебе: я умею быть внимательной. Ты называешь Лакху любовницей, но она больше похожа на пленницу. Помнишь, как она недавно пыталась сбежать? Нет, не спрашивай меня, откуда я об этом знаю. Лучше спроси себя, что будет, если она изменит тактику. Тебе не приходило в голову, что ее жизнь станет лучше без тебя и твоей сварливой жены? Ты не думал, что Лакха желает тебе смерти, чтобы вместе с сыном наконец обрести свободу?

– Ты что, угрожаешь мне?

Гита покачала головой:

– Я не вижу смысла тебе угрожать. Нас тут четверо, Би-Би. Ты не сможешь застрелить всех. И вопреки тому, что ты обо мне думаешь, я тебе не враг.

– Никто из нас тебе не враг, – сказала Салони. – Поэтому включи мозги и поверь: если я говорю, что знаю, как тебе помочь, меня сто́ит выслушать.

– С какой стати я должен тебе верить? – фыркнул Би-Би.

– Гита! А ну иди сюда! – провыл Рамеш.

– Полиция уже в пути, – сказала Салони. – У тебя не то чтобы большой выбор.

Би-Би скривился, и она добавила:

– Слушай, Чинту, ты думаешь всего на ход вперед, когда нужно думать на десять. Что, если полиция приедет и обнаружит, что тебя тут и вовсе не было?

Би-Би такая перспектива вроде бы понравилась, но он обвел рукой беспорядок в комнате и кровавые пятна на полу:

– Каким образом?

– Если ты сейчас уйдешь, мы скажем копам, что здесь случилась семейная ссора. Ты был дома весь вечер – твоя семья это подтвердит. Рамеш избивал Гиту, а мы пытались его остановить.

Би-Би нахмурился, все еще сомневаясь, но слушал внимательно.

– А как вы объясните, что его подстрелили?

– Это всего лишь царапина – скажем, что его собака покусала или типа того. Но для подстраховки нам надо найти пулю. В «Си-Ай-Ди» всегда по ней определяют пистолет, из которого стреляли.

– Гита! – заорал Рамеш. Он даже два раза громко хлопнул в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. – Если ты не подойдешь прямо сейчас, клянусь Рамой, я тебе башку откручу!

– Но если мы обманем полицию ради тебя, – сказала Гита, глядя на Би-Би, – это будет означать, что мы квиты, Бада-Бхай. Поклянись здоровьем сына, что не будет больше никакой мести, никаких угроз, ничего такого. В противном случае мы превратим твою жизнь в ад. Натравим Синху на твой грязный бизнес. Поможем Лакхе забрать у тебя сына. Ты думаешь, это сейчас у тебя покоя нет ни дома, ни на работе? Подожди и увидишь, что будет дальше.

– И ты еще говоришь, что не хочешь быть моим врагом?

– Мне нужна сделка. Соглашайся, и я не буду твоим врагом.

Бада-Бхай окинул взглядом женщин. После всего пережитого Гита думала, что утратила способность надеяться, но надежда возродилась, как будто маленькая птичка захлопала крылышками в грудной клетке. «Только бы получилось! – взмолилась она всем доступным богам. – Помогите нам выбраться из этого кошмара».

Тик под левым глазом Би-Би усилился, пока он мысленно взвешивал на одной чаше весов гнев и гордость, на другой – жизнь и свободу.

– Какие гарантии, что вы сумеете уладить дело с полицией как следует? – спросил он наконец.

– У нас богатый опыт, – заверила Фарах.

– Если вы, халкат ранди, облажаетесь и Синха начнется ломиться ко мне в дом, я вас найду. Только в следующий раз я приведу с собой головорезов покруче этого, – Би-Би указал на Рамеша.

Гита знала, что никакая полиция к ним не едет, но когда она ответила Бада-Бхаю, ее голос звучал с подлинным спокойствием:

– Значит, у нас есть все основания не облажаться, верно?

Салони потупила взор и тихо, с подобающим смирением проговорила:

– Ты тут главный, Бада-Бхай. Всё в твоих руках. Скажи свое слово, и мы повинуемся.

От счастья Би-Би не просиял, но сдержанно кивнул:

– Помогите мне найти чертову пулю, и сделка состоится.

Рамеш шарахнул кулаком по полу и заорал, как гусь, которому дали пинка:

– Можешь выдрючиваться сколько хочешь, Гита, пока твои гребаные подружки рядом, но как только они уйдут, я заставлю тебя за все заплатить!

Гита наконец удостоила его взглядом:

– Ты так ничего и не понял, Рамеш, своей тупой башкой? Я никогда больше не буду жить с тобой. Ты никогда больше не будешь меня обкрадывать. Я могла бы сказать, что скорее убью себя, чем допущу это, но покривила бы душой. Сначала я убью тебя. Ты понял? Если ты останешься в этой деревне, я позабочусь о том, чтобы ты сдох.

– Мы все это сделаем, – кивнула Кхуши.

– Рады будем поучаствовать, – улыбнулась Салони, и ее улыбка больше была похожа на беспощадный оскал. Она взялась за метлу.

– Вы напугать, что ли, меня хотите? – Рамеш отполз в угол и теперь пытался встать, вытянув раненую ногу и половчее перехватив нож.

– Да! – бодро отозвалась Фарах с энтузиазмом школьницы, которая наконец выучила правильный ответ.

– Би-Би, дай мне пистолет! – прорычал Рамеш, но Бада-Бхай, согнувшись в три погибели, был занят поисками пули на полу.

– Кстати, нас больше, чем ты думаешь, – между делом сообщила Салони, подметая пол – тоже искала пулю. – Прити и Прия будут счастливы помочь.

– Близнецы?

– А кто, по-твоему, желал смерти Даршану?

– О Рама, – пробормотал Би-Би, не разгибаясь, – в этой деревне все мужчины в опасности.

– Вы все чокнутые. – Рамеш не отрывал взгляда от Гиты, поджидая, когда она проявит хоть малейшую растерянность или слабость, чтобы этим воспользоваться. Но ее лицо было непроницаемо.

– А вот и нет, – возразила Фарах, присев на корточки и заглядывая под кровать Гиты. – Мы убили только тех, кто этого заслуживал.

– И почему же они этого заслуживали? – поинтересовался Рамеш, воинственно выпятив подбородок. – Потому что вы так решили?

– Они нападали на девчонок у нашей окраины, – сказала Кхуши.

– До сих пор? – вырвалось у Рамеша.

– Ты знал? – уставилась на него Гита; у нее вдруг зашумело в ушах. – Знал и ничего не сказал?!

Рамеш попытался непринужденно пожать плечами:

– Ну, нападать на малолеток – это, конечно, отстой… Но не мог же я сдать своих друзей. Это немыслимо. В мужских делах есть свой кодекс, вам не понять. И кстати, я-то малолеток и пальцем не тронул!

– Значит, ты не извращенец, а просто трус?

Лицо Рамеша исказилось от бешенства, когда Гита бросила ему это оскорбление. Он оттолкнулся от стены и ринулся на нее, выставив перед собой нож.

Когда Гита выхватила из-за пояса Бада-Бхая револьвер и выстрелила Рамешу в лицо, ее поступок вовсе не был импульсивным. Но позже, рассказывая близнецам эту историю, женщины объяснят это именно так, как они и поняли: мол, Гита не совладала с инстинктами. И Гита им не возразит, не станет объяснять, что тогда, в комнате, время вдруг великодушно замедлилось и ее дендриты успели прогнать через мозг огромный массив информации между двумя мгновениями: когда ее палец лег на спусковой крючок и когда она надавила сильнее, почувствовав сопротивление механизма. В этот мельчайший промежуток она подумала про «висельное дерево» у окраины деревни, на котором, как фантастические плоды, покачивались мертвые девочки. Подумала о руках Даршана на своей шее и о руках Рамеша, тоже душивших ее. Подумала о правах человека и о беззащитности, о стыде и распутстве, о правосудии и несправедливости; подумала о том, что лишь половина из перечисленного доступна представительницам ее пола. Она подумала, как ненавидит мужскую трусость, как трусливо они покрывают друг друга и потому всегда выходят сухими из воды. Она обо все этом успела подумать, и потому нет, поступок Гиты не был импульсивным.

Она приняла решение.

Голова Рамеша дернулась вбок, как будто ему дали пощечину. Звук выстрела заметался по комнате, рикошетя от стен и человеческих тел. Время зависло, отвисло, и Рамеш рухнул на пол.

– О боги! – ахнула Салони. – Гита!

У Би-Би отвисла челюсть:

– Какого хрена?!

Гита протянула ему оружие, и он отшатнулся:

– Э нет! С меня хватит этого гадства! Я пошел!

– Да ты же сам первый в него выстрелил, – напомнила Фарах.

– Случайно! А она – специально! Эта сука не сука, а чурел!

Рамеш лежал навзничь, раскинув ноги и отвернувшись от присутствовавших. Из-под головы темным ареолом расползалась лужа крови. Гита знала, что отмывать придется долго.

– Он что, сдох, типа? – спросила Фарах, глядя на Кхуши.

– Надо бы проверить, – покосилась Кхуши на Гиту.

Гита в свою очередь посмотрела на Салони. Та с недовольным мычанием подошла к Рамешу, присела рядом на корточки и приложила пальцы к его шее.

– Мне не нравится, что это каким-то непостижимым образом стало моей обязанностью по умолчанию, – пробормотала она. – Пульс слабый, но есть. Да, он еще живой.

Волну адреналина, гулявшего по венам Гиты, погасила смесь разочарования и облегчения. Она вдруг почувствовала себя опустошенной.

– Боже, Гита, по-моему, ты ему челюсть отстрелила… А, не совсем. Она тут… на чем-то болтается.

– Нижнечелюстной перелом? – с вялым интересом спросила Фарах.

– Да-а, – протянула Салони. – Говорить он в ближайшее время не сможет.

– «Си-Ай-Ди»? – догадался Би-Би, и женщины кивнули. – Нет, мне все-таки придется посмотреть этот сериал. – Он взглянул на часы. – Окей, хрен с ней, с пулей, оставьте пистолет себе. Еще раз: никаких упоминаний обо мне в этом деле быть не должно. Всё, мне пора.

– Не так быстро, – сказала Гита, сжимая в руке теплый револьвер. Ради того чтобы навсегда избавиться от Рамеша, она готова была еще раз попытать удачу. – Цена за наше молчание только что выросла.

Бада-Бхай пристально взглянул на нее:

– Ты реально такая идиотка, чтобы опять мне угрожать?

– Это называется шантаж, – подсказала Фарах.

– Вымогательство, – поправила ее Салони. – Вроде бы.

– Ты бизнесмен, – осторожно продолжила Гита. – А мы тут все бизнесвумен. Думаю, мы сумеем прийти к соглашению, которое всех устроит. – Она посмотрела на тело Рамеша. – А он окажется в полной заднице.

– А мне-то какая выгода? – Бада-Бхай взглянул на пистолет и не двинулся с места.

– А такая, что мы поможем тебе создать репутацию криминального авторитета, о которой ты мечтаешь. Мы ничего не скажем копам, но пустим слух, что это ты в него стрелял. Дважды. И тогда никто не станет связываться с Бада-Бхаем.

Би-Би потер подбородок.

– Это мне нравится. Но я и сам могу пустить слух. Я мужчина, а кто поверит шайке домохозяек?

Гита кивнула с самым серьезным видом:

– Вот именно. Никто не поверит, что мы убийцы. Но ты-то будешь знать, кто мы такие. Ты видел своими глазами, на что я способна.

Мужчины вроде этого, подумала Гита, всегда будут смотреть на нее и видеть те качества, которые они не хотели бы иметь сами: слабость, смирение, беззащитность. Да и пусть. Она потратила столько сил на то, чтобы отвоевать себе место в мужском мире – и получить колченогий стул за кривобоким столом. Теперь она сама сколотит себе целый обеденный гарнитур.

– Да расслабься. Это еще не всё, – сказала Гита. – Твой поставщик лучшей в мире тхарры продолжит с тобой работать, потому что тебе больше не придется тестировать ее на собаках. Теперь у тебя будет добровольная подопытная крыса в человеческом обличье. Он выпьет всё, что ты ему предложишь.

Би-Би с сомнением покосился на неподвижного Рамеша:

– Не похоже, что он вообще когда-нибудь что-нибудь выпьет.

– Ты удивишься, но чудовища так просто не умирают. – Гита набрала в грудь побольше воздуха, преодолевая дрожь. – Взамен ты заберешь Рамеша и сделаешь так, чтобы он никогда сюда не вернулся. Ты получишь наше молчание, свою свободу, репутацию и тхарру на продажу. Но обещай, что Рамеш меня больше никогда не побеспокоит. Запугай его, или посади в клетку, или сделай что-то еще – мне плевать, – но держи его подальше от меня. До конца жизни. Ясно?

Би-Би пристально смотрел на нее несколько страшных мгновений, и Гита уже думала, что он откажется и просто уйдет, а линия защиты, которую она выстроила, рухнет. Но Би-Би кивнул:

– Хорошо, Гита из «Гита’с Дизайнз». Я буду выполнять условия сделки, пока Синха держится от меня подальше. – Он протянул ей руку: – Мы квиты?

Гита взглянула на него исподлобья, вспомнив, какой униженной и беспомощной почувствовала себя, когда сидела, привязанная к стулу, и этот человек дал ей отеческий подзатыльник. В следующее мгновение ее рука взметнулась и хлопнула его по щеке – со снисходительным осуждением, какое она видела у мамаш, когда те шлепали своих детишек, призывая их к порядку. Бада-Бхай так обалдел, что застыл с протянутой рукой, и Гита проворно пожала его ладонь два раза, пока он не отменил сделку:

– Вот теперь мы квиты.

Эпилог

Гита стояла перед холодильником. Холодильник был старый – а как же иначе, все-таки семнадцать лет прошло. Свекор и свекровь давно могли бы заменить его на новую модель, но зачем, если и этот исправно работает? Выходит, ее родители сделали правильный выбор, собирая ей приданое, о котором она до поры до времени знать не знала. Гита протянула руку, чтобы прикоснуться к дверце, но передумала. Подобная сентиментальность была, может, и вполне объяснимой, но сейчас неуместной.

– Он готов с тобой поговорить, – нарушила молчание свекровь. – Насколько это возможно, конечно.

Гита оторвала взгляд от холодильника.

– Я ненадолго, – сказала она, поправив на плече ремешок сумки, где лежали конверт с документами и список покупок – вкусняшки для Бандитки, пайетки, заказанные Фарах, и упаковка воздушных шариков, которые она подарит Раису, когда Карем с детьми сегодня вечером придет к ней на ужин.

– Ну понятно, ненадолго, – ехидно отозвалась свекровь. – Тут и минутки должно хватить.

– Мне хватило шести лет, – отрезала Гита. – Он бросил меня шесть лет назад.

Свекровь постарела, но то же самое произошло и с Гитой. Только рот матери Рамеша морщился сейчас не от возраста, а от затаенной злобы. «Тяжело ей, должно быть, – подумала Гита. – Родить сына и возрадоваться тому, что у тебя теперь будет опора в старости, а под конец жизни получить вместо опоры ярмо на свою согбенную шею».

– Ты принесла обеты, но так и не сумела родить ему детей. Меньшее, что ты можешь сделать сейчас – это заботиться о нем днем и ночью.

От гнева у Гиты на секунду потемнело в глазах.

– Ну зачем же я буду лишать вас радости материнства? – процедила она. – Это счастье и привилегия, как я слышала.

Лицо свекрови скривилось еще больше:

– «Умение прощать – свойство сильных»[173].

– А я простила его. Поэтому мне от него ничего не нужно, – сказала Гита. Это была правда. Пхулан Дэви провела свою короткую жизнь, разрываясь между двумя чувствами – страхом и ненавистью, что было вполне объяснимо, но Гита не хотела так жить. – Прощение не означает, что все будет по-прежнему.

Не дожидаясь очередной реплики свекрови, она направилась в коридор, постучала в дверь и услышала мычание, означавшее приглашение войти. Гита вошла и закрыла за собой створку. Рядом с кроватью стоял деревянный стул с резной спинкой. Она села, положив сумку на колени, и достала большой конверт из плотной бумаги, который выбрала специально, чтобы документы не помялись.

– Ты выглядишь лучше, – солгала она.

Собственно, долг требовал, чтобы она заговорила первой – ведь это ее пуля разнесла Рамешу нижнюю челюсть и проделала дыру в языке, так что теперь он не мог ни говорить, ни нормально жевать. Ветеринар, вызванный Бада-Бхаем, раненому скорее навредил, чем помог, но потом нормальные врачи сделали свое дело и пообещали, что через пару лет двигательная способность челюсти улучшится. Вынужденная жидкая диета – на столике у кровати стояли стеклянная бутылка и чашка – не должна была причинять ему особых неудобств. Рамеш потерял зубы – Гита видела их после выстрела на полу у себя дома, – но сейчас это не было заметно, поскольку он не мог открыть рот шире, чем на полдюйма.

– Бада-Бхай передает тебе привет. – Когда Рамеш повернул к ней голову, она добавила: – Ну, не только привет. Он прислал тебе новую порцию. Знаешь, он отказался от клички «Би-Би» – говорит, она все-таки неоднозначная, и ему надоела путаница. – Гита достала из сумки несколько прозрачных пакетов с жидкостью и положила их рядом с чашкой и бутылкой. – Кстати, нам одобрили увеличение кредитов. А еще Чинту представил нас с Фарах новой клиентуре. Мне не особенно нравится, что это в основном его громилы, но Фарах говорит, деньги не пахнут, и я думаю, она права. По крайней мере, от его разбодяженной тхарры больше никто не ослепнет. Благодаря тебе. Приятно, наверное, чувствовать, что ты сделал что-то хорошее, да? О, не надо так надувать губки. Что бы тебе еще такое рассказать?.. А, помнишь Бандита, моего пса? Так вот оказалось, что он не Бандит, а Бандитка! Ну, то есть не он, а она. Мне все это время как-то в голову не приходило проверить, представляешь? И я до сих пор по привычке говорю ему, то есть ей «хороший мальчик». Ну да ничего, как-нибудь перестроюсь. Да что это я все о своем болтаю? – кашлянула Гита. – Как у тебя дела?

Рамеш похлопал ладонями по кровати в поисках планшета с прикрепленным листом бумаги и карандашом. Цвет лица у него казался более желтым, чем в предыдущий раз, когда она его видела.

«Еще слепой», – криво написал он на листе.

– Может, пройдет, – сказала Гита и встряхнула бутылку, чтобы он услышал бульканье и понял, что она имеет в виду. – Если перестанешь пить.

«Нет смысла», – прочитала она и вздохнула:

– Чинту говорит, он окончательно откорректирует пропорцию в зависимости от того, вернется к тебе зрение или нет, а пока его лаборанты просто экспериментируют, поэтому ты должен продолжать тестировать тхарру. Ты же понимаешь, что тебя это убивает?

«Недостаточно быстро».

– Ну, тогда ладно, это твой выбор. Я не против того, чтобы стать вдовой, как ты знаешь. Но матушка твоя уже из сил выбивается. Выглядит совсем измотанной. Полагаю, она все еще уверена, что тебя подстрелили какие-то бандиты за долги?

Рамеш не пошевелился. Сморщенный шрам на его щеке остался в том месте, где вышла пуля, а подбородок сходился с верхней челюстью неровно, как криво застегнутые через пуговицу края рубашки. Конечно же Гита порой задумывалась, жалеет ли она о том, что выстрелила в него, должна ли испытывать угрызения совести от того, что причинила другому человеку столько боли, особенно если учесть, что когда-то она этого человека любила. Любовь прошла, нет смысла отрицать. Но бывает так, что воспоминания о любви сильнее, чем сама любовь. Совсем небольшой период времени, который лишь казался долгим, Рамеш был для нее целым миром. Но теперь ее мир несоизмеримо расширился. Так что пусть сожаления, решила она, будут уделом Рамеша, и только его. Для нее жалеть о чем-то, связанном с ним, – все равно что носить воду в ступе. К тому же у нее были поводы для сожалений поважнее, к примеру время, потерянное ими с Салони.

Возможно, в какой-нибудь параллельной реальности ей хватило милосердия удержаться от выстрела, но здесь, в нашем мире, Гита прошла через горнило страданий, и ее характер выплавился, принял форму в огне. Эта Гита сумела выжить, а извиняться за то, что ты выжила, – глупо.

Она достала из конверта документы:

– Я благодарна, что ты согласился поставить свою подпись. Адвокаты говорят, развод по взаимному желанию сторон занимает в два раза меньше времени, чем по заявлению, поданному только одним из супругов.

Рамеш указал пальцем на Гиту, затем провел им по своему пробору.

Она засмеялась:

– Нет, я не собираюсь снова выйти замуж.

Он помахал перед собой ладонью с растопыренными пальцами, что означало вопрос: «Зачем?»

– Зачем мне развод? Затем, что наши с тобой жизни, Рамеш, больше никак не связаны. Я прожила одна много лет и хочу оформить это официально. Для себя. Мне не нужна твоя фамилия.

Рамеш лежал неподвижно, и она боялась, что он передумал. Если так, у нее все равно будет возможность добиться своего другими путями, но для этого придется потратить столько усилий, что в итоге она окажется такой же опустошенной, какой выглядела сейчас мать Рамеша. В конце концов он поднял руку и сделал жест, как будто пишет.

– Вот. – Гита поднесла его руку к странице документа. – Чуть левее и ниже. Да, здесь. Отлично.

Рамеш сумел вытолкнуть из неподвижных челюстей одно едва различимое слово:

– Всё?

– Не совсем. Совместное прошение о разводе – только первый этап. Потом нам обоим еще нужно будет явиться в суд. Сможешь?

Он пожал плечами – нетерпеливо и обидчиво, как ребенок, который пока молчит, но это молчание ничего хорошего не предвещает. Гита знала, что за время длительного бракоразводного процесса у него еще будет возможность попортить ей кровь, и он наверняка этим воспользуется. Но она также знала, как напомнить ему о собственных возможностях – о том, что ей не составило бы труда снять кольцо из носа в любой момент и без его содействия, вместо того чтобы затевать обременительный развод через суд. Она сделала ему подарок, продлив его жалкое существование и позволив наслаждаться выпивкой еще какое-то время, пока его не прикончит цирроз.

– Знаешь, – сказала Гита, вытянув ноги и пошевелив босыми пальцами. – Если так подумать, у тебя сейчас есть все, о чем ты мечтал. – Рамеш недоуменно вскинул брови.

– Ты получил возможность пить, как будто это твоя работа. Родственники тебе бухло не покупают, зато Чинту поставляет его бесплатно. Благодарности я от тебя не жду, но согласись – в этом и заключалась твоя главная мечта. – Глаза Рамеша свирепо сузились, но челюсть не двинулась с места. – Ты никогда не понимал иронию, – покачала головой Гита.

Он велел ей убираться взмахом руки.

– Перед тем как уйду, – весело улыбнулась Гита, – я скажу тебе то, что, вероятно, ты и сам уже понял: ты негодяй, Рамеш, и даже на пороге смерти останешься негодяем. Ты был негодяем, когда женился на мне, когда врал о Салони, когда прикрывал своих дружков, которые безнаказанно насиловали девчонок на окраине, когда позволял родителям грабить моих отца и мать. Бросить меня было дурным поступком, но было бы еще хуже, если бы ты остался. И потому я говорю тебе спасибо. Я знаю, что ты сделал это, чтобы меня унизить, но все равно я тебе благодарна. На твоем месте я бы вообще не просыхала. Ведь гораздо легче мириться с самим собой, когда ты все время пьяный, правда? Кстати… – Гита налила полную чашку тхарры и вложила ее в руки Рамешу. – Между прочим, я знаю, почему ты хотел поссорить меня с Салони.

– Ы-ы? – промычал он совсем неразборчиво из-за простреленного языка и от того, что уже принялся заливать себе в рот самогон. Из уголка рта потек ручеек – Рамеш поймал его рукой и облизал пальцы губами.

– Потому что без нее я стала слабой. Будь Салони рядом, у тебя не было бы шансов заставить меня почувствовать себя никчемной. Ты обвинял меня во всех своих неудачах, хотя виноват был сам… Знаешь, мне все твердили, что я должна сохранять брак любой ценой. Все говорили: «Ваши с ним жизни связаны, вы вместе навсегда, у тебя нет выбора, ты должна прощать и прилагать еще больше стараний в браке». Ссора, драка или просто удар кулаком, дескать, не могут положить конец супружеским отношениям.

Рамеш повернул к ней голову с таким видом, будто спрашивал: «И что?»

Гита улыбнулась:

– Я должна была применить это правило к Салони. Почему никто не сказал мне: «Ваши с ней жизни связаны, ты должна прощать и прилагать еще больше стараний в дружбе»? Тебя я знала мгновение, а ее – всю свою жизнь. Но мне тогда не пришло в голову, насколько важно сохранить нашу дружбу, не позволить какой-то размолвке ее разрушить. Ты был затертым медяком, Рамеш, а Салони – золотой монетой. Как я могла так продешевить?.. Знаю, знаю, ты хочешь спросить, почему я обрушила это все на тебя, а не на нее. Не беспокойся, ей я тоже все скажу. – Гита отряхнула ладони, как будто покончила с долгой и трудной работой. – Сейчас я уйду. Только вот еще что, Рамеш…

Когда он повернул голову к выходу, у которого Гита отстановилась, она сказала:

– Ты был не прав, я права, и мне не за что просить прощения.

Свекрови в гостиной не было, и Гита не стала ее искать – вышла из дома не прощаясь. Салони, должно быть, и так уже заждалась ее на скутере в конце переулка. Они договорились пройтись по магазинам, раз уж оказались в городе, и, может быть, посмотреть какой-нибудь фильм в кинотеатре или наконец найти и попробовать вино. Закрывая за собой дверь, Гита бросила последний взгляд на старенький мятно-зеленый холодильник.

Ее собственный был гораздо лучше.

Послесловие

Пхулан Дэви (урожденная Пхулан Маллах) – реальная историческая личность, но она прожила жизнь, в которой было столько запредельно невероятных событий, что ее биография покрыта патиной вымысла и больше похожа на кино. Мифологический туман сгущается благодаря многочисленным романам и экранизациям – одни были созданы с одобрения Пхулан и при ее участии, другие без таковых.

Жизнь Пхулан с самого начала была полна препон: во-первых, она родилась бедной; во-вторых, в семье из низшей касты; в-третьих, девочкой. При этом уже в ранние ее годы родители с прискорбием поняли, что тихой и покорной их дочь не будет никогда. Видимо, поэтому они и отдали своенравную Пхулан замуж в очень юном возрасте за человека в три раза старше ее, что имело страшные последствия. Потом, в банде дакойтов, она и сама совершала преступления, и неоднократно становилась жертвой насилия. В конце концов Пхулан сдалась полиции и провела в тюрьме одиннадцать лет. После освобождения она стала членом парламента и политической активисткой, а в 2001 году была убита в возрасте тридцати семи лет.

В рассказах о Пхулан, как и о любом человеке из плоти и крови, есть несообразности и противоречия в том, что якобы было увидено, услышано, сделано. Я старалась строго придерживаться ее автобиографии и проверенных источников, хотя некоторые события из своей жизни Пхулан, что вполне понятно, отказалась вынести на суд публики. Так или иначе, я признательна ей за то, что она поделилась с нами теми воспоминаниями, которыми сочла необходимым поделиться, в своей книге «Я, Пхулан Дэви. Автобиография Королевы бандитов Индии». Мне также посчастливилось найти такие произведения о ней, как «Индийская Королева бандитов. Подлинная история Пхулан Дэви» Малы Сен и прекрасный графический роман «Пхулан Дэви – Королева бандитов» Клэр Фовель. Оговорюсь, что допущенные мной ошибки, если таковые найдутся, только на моей совести.

Я упоминаю имя Пхулан и факты ее биографии множество раз на протяжении всего повествования. Перечитывая и переписывая эти отрывки, я спрашивала себя: можно ли назвать то, что я делаю, данью уважения Пхулан или это спекуляции на ее имени? Первый из этих вариантов был моей целью и мечтой, второй – кошмарным сном. Мне хотелось возбудить у читателей интерес к примечательной личности Пхулан, а не использовать ее историю как примитивный инструмент для того, чтобы добавить себе очков за ее счет. В моем романе Пхулан – кумир главной героини, но, отдавая Королеве Бандитов должное, я прекрасно понимала, что приводить нас в восхищение не может вся ее история от начала до конца. Судьба Пхулан – это пример весьма непривлекательной альтернативы для женщин, которые хотят решать сами за себя в мире, где им постоянно твердят, что мужчины всё будут решать за них, и где эти слова подтверждаются обстоятельствами. Но ее воля принимать решения – источник вдохновения для персонажей моего романа, для группы женщин, которые делают свой выбор.

Персонажи Гита и Фарах возникли в моей голове лет десять назад, когда я приехала в гости к отцу и брату в Индию и мы вместе совершили путешествие в Самадру, штат Гуджарат, чтобы побывать на собрании группы заемщиц, в финансировании которой участвовал мой отец. Истории женщин об их борьбе за расширение своих возможностей, за социальную и финансовую активность очень меня вдохновили. Однако же меня не покидала мысль: если мужья захотят утвердить свое превосходство над ними – здесь, в сельской местности этой патриархальной страны, – что им помешает? Программа группового кредитования для женщин не искоренит их зависимость от мужчин. В результате я пришла к неприятному выводу: женщины в Самадре имеют свободу действий только в границах, установленных для них мужчинами. Так и родилась тогда моя книга, но сначала это был коротенький рассказ – без убийств, без суматохи и с минимальной детективной интригой.

В период ковидного карантина в 2020 году я вернулась к тем немногочисленным страничкам, и передо мной вдруг начал разворачиваться большой мир, а к пестрой компании разгневанных женщин присоединились Салони, Прити и Прия. Чем глубже я уходила в этот мир, тем отчаяннее мне хотелось того же, о чем все мечтали в пандемию: веселья. Потому на страницах романа рассеян пусть и черный, но юмор. И хотя я постаралась со всем уважением к жертвам и предельно точно отразить в своем романе такие серьезные социальные бедствия, как домашнее насилие, гендерный, религиозный, кастовый остракизм и патриархат, смею надеяться, что юмор в нем послужит подушкой безопасности, которая не позволит всему повествованию рухнуть под грузом столь актуальных и болезненных тем. А возможным само существование этого висельного юмора в моем романе сделали, как мне кажется, воля его героинь к сопротивлению и сила сестринской взаимовыручки.

Но прискорбный статус-кво сохраняется – повсюду женщины оказываются в тяжелых обстоятельствах, и женская дружба – то, что помогает нам идти вперед в кромешной тьме и абсурде жизни. При этом дружеские связи не всегда легко создаются и остаются в мире, где принято всех делить на своих и «чужих», раздавая ярлыки. Я попыталась рассказать о пагубном кастовом конструкте на примере Кхуши с ее несгибаемым характером. Учитывая, что лейтмотив этой книги – судьба Пхулан Дэви, мне показалось не только вполне естественным, но и неизбежным попутное исследование еще одной темы: что значит быть женщиной-далит в сельской Индии.

История любого общества насчитывает долгие века угнетения и насилия. О битвах и павших в борьбе за равноправие написано недостаточно, и я всей душой надеялась и надеюсь, что этот роман разожжет в читателях искру интереса, который приведет их к книгам об исторических процессах маргинализации, об униженных и отверженных, а в результате увеличит запрос на новые исследования.

Для меня то, что называется «фикшн», художественная литература, рождается там, где исследовательская работа соединяется с сопереживанием. И я думаю, что именно поэтому факты не могут совершить переворот в сознании людей, а истории на это способны.

От автора

Я выражаю свою благодарность:

– моей матери Анджане Шрофф; моему отцу Пратулу К. Шроффу; моему брату Адвайту П. Шроффу и всей моей чудесной, безумной, необузданной семье, каждому, кто терпеливо сносил мои вечные приставания со словами: «У меня еще один вопросик!»; спасибо вам всем;

– Теа Обрехт, чья любовь заставляет меня возноситься все выше и выше;

– Саманте Ши, моей чемпионке среди литагентов; блистательным редакторам Хилари Рубин Тиман и Каролине Вайшун; Рахулу Сони из «ХарперКоллинз, Индия» и Кейт Баллард из «Аллен & Анвин», ибо каждый из вас сделал мой квест сказочным, а эту книгу – лучше;

– моим друзьям и учителям, разбросанным по миру, тем, кто щедро делился со мной своим временем, поддержкой, смехом и инсайтами: Элизабет Маккракен, Скотту Гилду, Кассандре Пауэрс, Лукасу Шеферу, Кристине Вайнс, Терезе Диджорджо, Дэну Шину, Роксане де Руан, Фрейе Парех, Ашни Шах, Мушкан Шриваштаве, Мохану Качгалу, Саре Ферье, Рену Гейзику, Серене У. Лин, Алексу Чи и Марку С. Эдвардсу, – вы все мои бонобо;

– различным арт-резиденциям, которые любезно предоставили мне время и место для работы: «Макдауэлл-колони», «Джерасси», «Джентел», «Студиос-оф-Ки-Уэст», «Киммел Хардинг Нельсон Сентер фор Артс» и «Сангам-Хаус», а также женщинам из Самадры в штате Гуджарат, которые пустили к себе любительницу совать нос в чужие дела;

– Артуру Т. Хавьеру, моему первому и лучшему читателю, дорогому другу и родственной душе; эта книга принадлежит нам обоим.

И спасибо тебе, Девин, за то, что продолжаешь верить в меня, когда я сама не нахожу в себе веры.

Примечания

1

В данном случае «-бхай» – гоноратив в языке гуджарати, суффикс, который добавляется к мужскому имени и выражает уважительное отношение говорящего; буквально означает «брат». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Гоноратив «-бен» добавляется к женским именам и буквально означает «сестра».

3

Навратри (Наваратри) – «Девять ночей» (санскр.) Индуистский десятидневный праздник, который отмечается два раза в год, весной и осенью, с первого дня после новолуния, и посвящен богине-матери Шакти-Дэви.

4

С 2009 г. в индийском штате Гуджарат действует сухой закон; он был принят после массовых отравлений метиловым спиртом.

5

«Кабадди» – спортивная игра, появившаяся в Древней Индии и популярная до сих пор. Две команды играют на прямоугольной площадке, поделенной на две части. Рейдер, «нападающий», должен за одну пробежку пересечь срединную линию, дотронуться на половине другой команды до как можно большего количества соперников, чтобы набрать очки, и вернуться на свою половину, обойдя «защитников». При этом пробежку нужно совершить на одном дыхании, то есть на выдохе, без вдоха, в доказательство чего рейдер обязан непрерывно повторять вслух слово «кабадди». Контроль за дыханием здесь построен на пранаяме – одной из йогических практик.

6

О Аллах! (араб.).

7

Пападам – очень тонкая хрустящая лепешка из чечевичной муки.

8

Ундхью – традиционное овощное блюдо индийского штата Гуджарат, требующее длительного процесса приготовления.

9

Пария – одно из названий, наряду с «неприкасаемыми», «низшими кастами», «зарегистрированными, или списочными, кастами», «хариджанами», «далитами», «пятыми», для индийских социальных групп, стоящих вне древней иерархии четырех варн (сословий брахманов, кшатриев, вайшья и шудр, которые делятся на «чистые» касты).

10

Далиты («угнетенные», санскр.) – термин, введенный на замену «неприкасаемым», в 30–40-е гг. XX в. доктором Бхимрао Рамджи Амбедкаром, борцом за их права.

11

Это прозвище или фамилия происходит от названия традиционных общин рыбаков-лодочников маллахов на севере и востоке Индии, одной из каст далитов. Деление на касты среди далитов соответствует местам их проживания и сферам деятельности, которые считаются «грязными» (чистка туалетов, ассенизация, сбор мусора, убой скота, выделка шкур, похоронные услуги и т. д.). По имени и фамилии, как правило, можно определить, к какой касте человек принадлежит.

12

Мангалсутра (букв. «священная нить», санскр.) – ожерелье, которое жених по индуистской традиции надевает на шею невесте в день свадьбы.

13

В Индии есть обычай перед свадьбой наносить на руки и ноги невесты символические узоры хной (мехенди).

14

Дандия – деревянные палочки, символизирующие мечи Дурги в «танце с мечами» (дандия-раас), традиционном гуджаратском танце, который воспроизводит бой богини с царем-демоном Махишасурой.

15

Гарба – гуджаратский народный танец.

16

Парафраз английской пословицы «никогда не поручай мальчишке мужскую работу».

17

«Любовный джихад» – бытующая в Индии исламофобская теория заговора, согласно которой мужчины-мусульмане соблазняют девушек-индуисток, чтобы обратить их в ислам.

18

Бихар – штат на востоке Индии.

19

Эмоциональное восклицание с оттенком огорчения, разочарования или недовольства. Яар на хинди означает «друг, подруга».

20

Дару – общее название для крепких алкогольных напитков на хинди и гуджарати.

21

Тхарра – индийский самогон, как правило, из сахарного тростника или из пшеничной шелухи.

22

Чутья, или чут, – оскорбительное слово на языке гуджарати, происходящее от грубого названия женского полового органа.

23

Здесь: Эй, подруга! (хинди, гуджарати). Часто используется просто как восклицание в различных эмоциональных контекстах.

24

Здесь: Ладно, подруга (хинди, гуджарати).

25

Мухвас – индийская закуска после еды, смесь из орехов и семян фенхеля, аниса, кориандра, кунжута и т. д., которая способствует пищеварению и освежает дыхание.

26

Индуистское приветствие, происходящее от имени одной из аватар Вишну – Рамы.

27

Пайса – одна сотая часть рупии.

28

Чапати – тонкие лепешки из пшеничной муки.

29

Дивали («огненная гроздь», санскр.) – главный индуистский праздник, символизирующий победу добра над злом; его отмечают в конце октября – начале ноября в течение пяти дней и в некоторых регионах Индии считают началом нового года.

30

Мукеш Дхирубхай Амбани – индийский миллиардер.

31

Крор – 10 миллионов рупий.

32

Натх – свадебное украшение, большое кольцо с подвесками, которое вдевается в прокол на левой ноздре невесты, а идущая от кольца цепочка закрепляется в прическе; символ чистоты и невинности.

33

Бхаджаны – индуистские религиозные песнопения.

34

Шенхай – духовой инструмент Северной Индии, род гобоя.

35

Бинди – цветная точка на лбу, разновидность тилака, которую носят в Индии замужние женщины.

36

Магарани – супруга раджи, или магараджи, то есть правителя.

37

Дези-дару – «индийский ром», дистиллят из сахарного тростника, легально производящийся в Индии.

38

«Гьян Вани» – образовательная радиостанция в Индии.

39

Предприниматель (фр.).

40

Слабая женщина (санскр., хинди).

41

Сильная женщина (санскр., хинди). «Нари Шакти Пураскар» – название премии, которую с 1999 г. индийское правительство вручает отдельным лауреаткам и организациям, внесшим вклад в расширение прав и возможностей женщин. Словосочетание нари шакти в Индии стало синонимом независимой, успешной женщины.

42

Букв.: «Сигнальте, окей, пожалуйста» (англ. сленг). В Индии этот призыв часто наносят на грузовики, автобусы и такси, чтобы предупредить водителей, едущих следом и собирающихся их обогнать. Иногда это выглядит как «HORN OK PLEASE», что означает то же самое.

43

Дупатта – длинный и широкий шарф-накидка, традиционная часть женской одежды в Индии.

44

Букв.: Большой брат (хинди).

45

Рабари – один из древних народов Индии, ведущий полукочевой образ жизни и проживающий сейчас в основном на западе страны, в штатах Гуджарат и Раджастан.

46

Кач – крупный административный округ в Гуджарате.

47

Бхабхи – «жена старшего брата»; в данном случае – формула вежливого упоминания (хинди).

48

Здесь: Вот это да! (Индийское одобрительное восклицание.)

49

Навоз (хинди).

50

В Индии круглые, четные суммы считаются неблагоприятными.

51

Гхогха – один из так называемых «малых», или «переписных городов» в индийском штате Гуджарат, для которых характерно отсутствие четких границ и немногочисленное население, преимущественно занятое в сельскохозяйственном секторе.

52

Бомбей – крупный город на западе Индии, административный центр штата Махараштра. С 1995 г. официально переименован в Мумбаи, но старое название до сих пор в ходу у индусов.

53

«Парл-Джи» – один из самых старых и популярных в Индии брендов печенья.

54

Один лакх в Индии равен 100 000 рупий.

55

«Пудин Хара» – индийское аюрведическое средство из смеси мятных масел для нормализации пищеварения.

56

Кулфи – индийское мороженое.

57

Букв.: головокружение (хинди). Имеется в виду любовная связь.

58

Простая, бесхитростная (хинди).

59

Антимоскитная спираль – репеллент от комаров. Изготавливается в форме спирали из высушенного порошка растения, содержащего инсектецидные вещества; при поджигании тлеет несколько часов, выделяя отпугивающий насекомых дым.

60

Искусство (англ.).

61

Художник, человек искусства (англ.).

62

Чарпой – легкая индийская кровать-койка, представляющая собой раму с натянутыми на нее веревками.

63

Дакойты – в Индии так называют членов вооруженных банд, занимающихся грабежом.

64

Белый в Индии – цвет траура.

65

Сальвар-камиз – традиционная женская одежда в Индии, состоящая из длинного платья-туники с разрезами внизу по бокам и широких штанов.

66

Домы – одна из каст далитов.

67

Джанна – мусульманский рай.

68

Пуджа – обряд почитания божества в индуизме.

69

Джапа-мала – четки, которые используются в индуистских духовных практиках.

70

«Си-Ай-Ди» (C.I.D., «Инспектор уголовного розыска», англ.) – очень популярный и очень длинный индийский сериал о работе полиции, действие которого происходит в Мумбаи. Новые серии регулярно выходили с 1998-го по 2018 г.

71

Мошенничество (гуджарати).

72

Сунил Шетти – индийский актер, кинопродюсер и ведущий реалити-шоу.

73

Аджай Девгн – индийский актер, кинопродюсер, сценарист и режиссер.

74

Кришнаитское приветствие, букв.: «Победа Кришне» (санскр.).

75

Чаппалы – индийские сандалии с ремешком-петелькой для большого пальца.

76

Школьное образование в Индии включает в себя четыре ступени, каждая из которых делится на «стандарты», соответствующие годам обучения, то есть классам.

77

Хариджаны – одно из прежних названий далитов, предложенное Махатмой Ганди, активно боровшимся с кастовым неравенством, и означающее «дети божьи».

78

Чухра – одна из подкаст далитов, традиционно занимающаяся уборкой мусора.

79

Пурдах – бытующая в некоторых мусульманских и индуистских сообществах Индии практика женского уединения ради сохранения чистоты и целомудрия.

80

Паан – листья бетеля.

81

Бханги – одна из каст далитов, традиционное занятие которой – уборка мусора.

82

Самоса – популярное в Индии угощение, жареное тесто с начинкой из овощей, как правило, в форме треугольника или пирамидки; в странах Центральной Азии больше известно под названием «самса».

83

Безумие (сленг гуджарати).

84

Анил Капур – популярный индийский актер, звезда Болливуда 1980-х гг.

85

Ослица (гуджарати).

86

Снеки – готовые закуски, от сладостей до чипсов.

87

Пакора – индийская закуска, обжаренные во фритюре овощи в тесте из нутовой муки.

88

Тин-патти – трехкарточный индийский покер.

89

Букв.: «ученый муж» (санскр.). Индуистский священник, брамин.

90

Праяшчитта – исповедь и раскаяние за преднамеренные и непреднамеренные поступки для очищения кармы.

91

Драупади – героиня древнеиндийского эпоса «Махабхарата», земная инкарнация Лакшми, жены Вишну.

92

Хна (хинди), а также роспись хной по телу.

93

Холи – индуистский праздник весны.

94

Эй (хинди).

95

Ладду – сладкий десерт, шарик из муки или манной крупы и топленого масла с орехами, кокосовой стружкой и специями.

96

Кисмет – судьба, назначенная человеку Аллахом.

97

Сынок (хинди).

98

Букв.: Благословенный праздник (араб.). Приветственная фраза в Ураза-байрам.

99

Джи – частица, выражающая уважение при обращении к старшим на хинди.

100

Забияка (гуджарати).

101

Ахмадабад – город в штате Гуджарат, один из крупнейших в Индии.

102

Принц (хинди).

103

Деревенский совет (хинди).

104

Дхоти – индийское подобие шаровар из одного длинного отреза ткани, обмотанного вокруг ног, бедер и талии.

105

Биди – самокрутки из листьев необработанного табака с примесью трав.

106

Курта – длинная, до колен, рубаха без воротника.

107

Любовь моя (хинди).

108

Китти-парти – собрания закрытых клубов домохозяек в Индии.

109

Черт побери! (хинди)

110

Рассказывай (гуджарати).

111

Чокнутый (гуджарати).

112

Дружок (гуджарати).

113

Раджани Пандит – индийская предпринимательница, основательница бюро расследований; считается в Индии первой женщиной, начавшей работать частным детективом.

114

Бабл-ти (букв. «чай с шариками», англ.) – китайский вспененный напиток из чая, смешанного с фруктовым соком или молоком, с добавлением жевательных шариков из тапиоки, которые называются «боба».

115

Амитабх Баччан – знаменитый индийский актер, звезда Болливуда, обладатель трех Национальных кинопремий Индии и других профессиональных наград.

116

Шлепок (хинди).

117

Серьги (хинди).

118

Достаточно (гуджарати).

119

Шлюха (хинди).

120

Ганди-джи – Махатма Мохандас Карамчанд Ганди (1869–1948), индийский общественный деятель, идеолог движения за независимость Индии, автор теории и тактики ненасильственного сопротивления, известных как «сатьяграха» («упорство в истине», санскр.); «джи» – частица, передающая в хинди почтительное отношение к человеку.

121

В 1930 г. Махатма Ганди возглавил Соляной марш против налога на соль, ставший символом гражданского неповиновения индусов британским властям.

122

«Халдирамс» – крупная индийская компания, производящая продукты питания: кондитерские изделия, снеки и пр.

123

Осел (гуджарати).

124

Идем (гуджарати).

125

Санскары – индуистские обряды, совершаемые в течение всей жизни на важных для человека этапах.

126

Намаскар – индийское приветствие.

127

ПСП – помощник суперинтенданта полиции, младший чин Полицейской службы Индии.

128

Прасад – в индуизме жертвенная пища, которую освящают в храме и распределяют среди верующих как божественное благословение.

129

Субджи – индийское блюдо, овощная смесь с большим количеством специй.

130

Спасибо (хинди).

131

Индийское эмоциональное восклицание, буквально означающее «О, отец!». Примерное значение – «ой, батюшки», «боже мой».

132

Подозрительное дельце, махинация (хинди).

133

Мать Кали (санскр.) – богиня в индуизме, истребительница демонов, разрушительная эманация Дурги, супруги бога Шивы.

134

Молодость (хинди).

135

Здесь: индийская вежливая форма ответа «да».

136

«Мужчины против изнасилований и домашних скрипок» (англ.). Вместо «domestic violins» («домашние скрипки») персонаж, видимо, хотел сказать «domestic violence» («домашнее насилие»). В действительности движение, основанное в 2013 г. индийским кинорежиссером и актером Фарханом Ахтаром, называется Men Against Rape and Discrimination – «Мужчины против насилия и дискриминации».

137

Намасте – индийское приветствие.

138

Брахманы – высшее из четырех традиционных индийских сословий-варн, к которому относились жрецы, духовные наставники и ученые.

139

«Эртел» – крупный индийский оператор сотовой связи.

140

«Танец в лунги, танец в лунги, танец в лунги» (англ.). Саундтрек из болливудской комедии 2013 г. «Ченнайский экспресс». Лунги – традиционная индийская мужская одежда, отрез ткани, который оборачивают вокруг талии и бедер на манер юбки.

141

Богиня (санскр.).

142

Древняя индийская практика убийства женщины родственниками за то, что они считают навлечением на семью позора.

143

«В жизни всякое бывает» (хинди) – индийская музыкальная мелодрама 1998 г.

144

Бхимрао Рамджи Амбедкар (1891–1956) – индийский доктор права, политик и реформатор, буддист, борец за права «неприкасаемых», сам вышедший из этой среды и одним из первых далитов получивший образование в колледже.

145

Дхоби – прачки, подкаста далитов, чья специализация – ручная стирка.

146

Банья – название влиятельной касты из варны вайшья, к которой издревле относились торговцы, ростовщики и пр.

147

The Chut & Co (англ.) – Чут и компания.

148

Староста деревни (хинди).

149

Прощай (гуджарати).

150

Акшай Кумар – индийский киноактер.

151

Кишор Кумар (1929–1987) – индийский певец, композитор, киноактер, сценарист и режиссер.

152

«Индийский идол» (англ.) – индийская версия британского музыкального реалити-шоу Pop Idol («Поп-идол»).

153

Чатни – индийская фруктово-овощная приправа.

154

Панир – мягкий индийский домашний сыр из молока, смешанного с лимонным соком.

155

Ганеша – индуистский бог мудрости и благоденствия, имеющий облик человека с головой слона.

156

Хануман – индуистское божество в облике обезьяны.

157

Сита – царевна, жена Рамы, чья история рассказана в древнеиндийском эпосе «Рамаяна».

158

Чоти Дивали, или Нарака Чатурдаши, – второй день праздника Дивали, когда отмечается победа Кришны и Сатьябхамы, одной из его жен, над злым демоном-асурой Наракой. Эта победа также считается символом равенства в браке и взаимного доверия между мужем и женой.

159

Слатшейминг – осуждение женщины за сексуальность.

160

Каджу-катли – индийское лакомство из орехов кешью и сахарного сиропа.

161

Ленгха – длинная юбка, традиционная индийская женская одежда.

162

Ласси – взбитый коктейль из индийского йогурта-дахи, воды, фруктов, специй и льда.

163

Пани-пури – обжаренные в масле шарики из теста, в которые наливают соус со специями и овощами.

164

Тилак – священный знак в индуизме, который наносят, как правило, на лоб в разных обстоятельствах, в том числе при приеме гостей.

165

Чаат – индийская уличная еда.

166

Бессовестная шлюха (хинди).

167

Госпожа (хинди).

168

«Кофе с Караном» – популярное индийское ток-шоу, на котором обсуждается закулисная жизнь Болливуда и личная жизнь кинозвезд, с участием знаменитостей и с режиссером Караном Джохаром в качестве ведущего.

169

Неприличное слово на хинди, означающее женский половой орган.

170

Дхарамшала («духовная обитель», санскр.) – гостевой дом для паломников поблизости от священных мест в Индии.

171

Бунди-ладу – индийское лакомство, шарики, слепленные из капель теста, обжаренных в масле и вымоченных в сахарном сиропе.

172

Чухра – одна из подкаст далитов, чье традиционное занятие – уборка улиц.

173

«Умение прощать – свойство сильных, слабые никогда не прощают», – слова Махатмы Ганди.

Content

Парини Шрофф
Королевы бандитов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог

Послесловие

От автора

Примечания