Содзи Симада

Токийская головоломка

Soji Shimada

Memai © 1995 Soji Shimada. All rights reserved.

First published in 1995 by Kodansha Ltd., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo

© Сумская Н. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Содзи Самада, родившийся в префектуре Хиросима, – писатель, дизайнер, музыкант и астролог. Его дебютный роман «Токийский Зодиак», вышедший в 1981 г., стал одним из краеугольных камней целого направления в остросюжетной литературе, нового хонкаку (в переводе с японского – «истинный, ортодоксальный»). Он – непререкаемый авторитет в мире детектива, обладатель нескольких литературных премий, «сэнсэй жанра».

Содзи Самада – главный создатель современного хонкаку-детектива. Детектива-головоломки – жанра, столь популярного в Старне восходящего солнца. Он первый объединил европейскую классику с японской экзотикой, рационализм с мистицизмом. Его сыщик не просто интеллектуал, как Шерлок Холмс и Эркюдь Пуаро, но астролог, гадатель и предсказатель судьбы.

Обладатель литературной премии № 1 в Японии – «Японской детективной литературы». Член элитной группы японских писателей Red Circle Authors. Несколько десятков миллионов книг, проданных в одной только Азии.

«У нас есть целая философия хонкаку. Это слово не просто обозначает произведение, где ключевую роль играют логические умозаключения; оно является своего рода знаком отличия авторов, в особом интеллектуальном уровне чьих книг читатель может быть уверен. Хонкаку – слово, придававшее многим детективщикам – не только выдающимся – сил, помогая писать».

Содзи Симада,

из предисловия к роману Юкито Аяцудзи «Убийства в десятиугольном доме»

* * *

Великий Содзи Симада буквально изобрел целый поджанр «логической загадки»…

The Guardian

Симада умеет сочетать совершенно фантастические преступления с логичными и прозрачными решениями этих загадок – и способен завести в тупик самого проницательного читателя.

Publishers Weekly

Глава 1

Вокруг меня яд. В воде, воздухе, молоке, рисе, сладостях, мыле… Повсюду. И во фруктах, и в овощах. Но все же приходится их есть – иначе умру. Наверное, я так и останусь маленьким и не смогу вырасти.

Сегодня моя мама Каори купила мне книжку «Зеленое яблоко». Я уже выучил всю азбуку, поэтому смог прочесть все сам. Мама говорит, что полезно записывать свои мысли о прочитанных книгах. Сейчас я это и делаю.

Посреди сухого пустыря лежит зеленое яблоко. Приходит черный медведь и, взяв яблоко в пасть, откусывает от него кусочек. Но оно слишком кислое, и медведь выплевывает его.

Следом приходит лиса и тоже откусывает от него. Но и для нее оно оказывается слишком кислым.

Затем появляется стайка из пяти белок. Одна за другой они вгрызаются в яблоко своими зубками, но и для них оно, кажется, слишком кислое. Белки начинают хныкать. Те еще плаксы.

Я еще маленький, и руки у меня очень короткие, так что писать мне сложно. Наверное, станет проще, когда я повзрослею, а пока что приходится стараться изо всех сил. Но до чего же трудно!

Следом за белками приходит коза. Бумагу козы любят, а яблоки нет. Передним копытом она наступает на надкус. Из яблока капает желтый, на вид кислый сок и впитывается в сухую белую землю.

За козой приходят три обезьяны. Решив, что яблоко съедобно, они бросаются к нему наперегонки. Одна из них хватает его, но другая подбирается к ней из-за спины и ловко отбирает его. Завидев это, третья обезьяна тоже подпрыгивает сбоку и выхватывает яблоко. Все обезьяны начинают драться. Одна из них вырывается и набрасывается на яблоко. С жалобным визгом она выплевывает его – слишком кисло. Еще одна обезьяна прекращает драться и тоже пробует выброшенное яблоко. Но и ей слишком кисло, и с недовольной гримасой она кидает его. Последняя обезьяна тоже кусает яблоко, но в недоумении бросает его на землю. Расстроенные, они убираются восвояси, поднимая облако пыли.

Все звери откусили от зеленого яблока по кусочку. Теперь от него осталась лишь сердцевина, одиноко лежащая посреди пустыря. Тут с неба спускается ворона и, схватив яблоко, улетает. С широкого пустыря она возвращается к себе в гнездо в горах, где ее ждут воронята. Ворона-мама кладет перед детьми то, что осталось от яблока, и они дружно начинают его клевать. Одно за другим из него вылетают семена и падают на землю.

Ворона построила себе гнездо не на пустыре, а на склоне горы, где растет густая трава и журчит родник. Следующей весной на месте, куда упали семена, всходят маленькие ростки. Проходит два года. Ростки быстро становятся деревцами. Они тоже очень быстро растут и наконец превращаются в три крепкие яблони. Интересный рассказ!

Мама разрешает мне смотреть телевизор три часа в день. Она ставит мне канал NHK[1], потому что на нем много всего интересного. Сегодня я посмотрел три детские передачи.

В одной из них большая лягушка брала крышечки и кусочки картона и, протыкая их палочками, делала из них волчки. Я тоже хотел сделать волчок, но, поскольку я маленький и руки у меня короткие, ничего не вышло. И потом, у меня в комнате нет ни крышечек, ни веточек, ни палочек для еды. Но его смастерила мне мама. Я устроился на своей кровати, немного похожей на ящик, а она поставила мне на ноги поднос и очень хорошо раскрутила на нем свой волчок. Было очень весело. Вот бы и мне поскорее повзрослеть – тогда и я буду мастерить и волчки, и самолетики, и птичек. Только бы руки поскорее отросли.

* * *

Сегодня мама объявила, что мне исполнилось десять лет. Я уже выучил не только хирагану[2], но и многие иероглифы. Сложные я писать пока не могу, но простые для меня не составляют труда. Буду внимательно читать разные книжки и запоминать все больше и больше иероглифов. Мама всегда удивляется, когда я показываю ей выученное. Она говорит, что я все схватываю на лету.

А еще она считает, что у меня получаются очень складные тексты. Она говорит, что я быстро учусь и умею писать сложными выражениями. Всякий раз, когда мама хвалит меня, я очень радуюсь. Мне и самому нравится сочинять – это так весело! Я хочу стать великим писателем, когда вырасту. Надеюсь, я смогу написать много хороших и увлекательных историй, и люди по всей Японии будут с интересом их читать и становиться умнее. Для того я сейчас и учусь. Хочу быть прилежным, умным, думающим человеком, которого все уважают. И чтобы мной гордилась мама.

Сегодня я читал очень страшную книжку. Я и раньше несколько раз брался за нее, но в ней было слишком много сложных иероглифов. Но поскольку мне сегодня исполнилось десять лет, я решил, что теперь-то наверняка смогу ее прочесть. Набравшись духу, я открыл ее. Это оказался детективный роман. Мама всегда говорила, что эта книга ей очень нравится, хоть она и жуткая.

Это роман писателя Кадзуми Исиоки под названием «Токийский Зодиак»[3]. Очень страшный. Он начинается с длинных заметок безумца по имени Хэйкити Умэдзава. Вначале я подумал, что они займут всю книгу, и мне стало не по себе. Постепенно читать стало легче, но было все равно страшно. В этой книге он рассказывает, как убьет шесть женщин, разрубит их на куски, возьмет по одной части от каждой и соберет из них прекрасную женщину. Я не мог оторваться, хоть и дрожал от ужаса.

Вряд ли такая женщина способна двигаться, ведь она сделана из мертвых тел. Но Хэйкити Умэдзава сумасшедший, так что он этого не понимал. Он отыскал иностранную дьявольскую книгу, написанную сложным языком, и вычитал в ней страшное заклинание, воскрешающее мертвецов. Умэдзава-сан пишет, что нужно распилить убитых женщин на части, соединить их и произнести заклинание – тогда женщина оживет. Но хоть мне и страшно, я чувствую что-то вроде восторга. Кажется, мне по душе истории о людях, совершающих ужасные поступки.

Похоже, описанный в этой книге случай действительно произошел в 1936 году. В ней очень хорошо передана атмосфера довоенной Японии. Умэдзава пишет, что в зависимости от созвездия в теле человека сильна та или иная часть. Он говорит, что возьмет только «сильные» части, объединит их и создаст из них женщину. Перед войной в Японии была мрачная обстановка, так что, наверное, некоторые люди и впрямь совершали такие злодейства.

Тело женщины нужно сложить из частей, каждая из которых соответствует определенному созвездию: голова – Овну, поясница – Весам, бедра – Стрельцу, ноги – Водолею.

А заклинание при этом нужно сказать вот какое. Мама объяснила мне иероглифы, так что я наконец-то смог его прочитать. Записываю его, чтобы и сам мог его произнести, когда захочу.

О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!

Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь,

Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,

Жаждущее крови, несущее ужас смертным.

Горго, Мормо, тысячеликая Луна,

Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.

До чего же оно сложное! Но хоть мне и страшно, я тоже хочу собрать человека и произнести это заклинание. Может, я и впрямь смогу оживить кого-нибудь? Почему-то мне кажется, что у меня получится.

Я спросил маму, под каким созвездием она родилась. «У меня день рождения 30 марта – это созвездие Овна», – ответила она. «Значит, для Азот подойдет твоя голова».  – «Что еще за Азот?» – «Это имя идеальной женщины, которую в “Токийском Зодиаке” хотели сделать из шести убитых женщин».  – «Точно, вспомнила». Мама очень забывчива.

«Да, моя голова подойдет. Если я умру, ты возьмешь ее и сделаешь такую же женщину, как в “Токийском Зодиаке”», – сказала она. «Обязательно», – пообещал я.

В тот момент у меня так сильно билось сердце, что казалось, я потеряю сознание. Я очень люблю маму. Она добрая, красивая и стройная. Представляю, как я разрежу ее тело и объединю с кем-то другим, и у меня перехватывает дыхание.

Не знаю почему. На радость это не похоже. Скорее на приятное чувство где-то глубоко внутри от мысли, что я совершаю нечто запретное.

У меня сердце вырывается из груди, когда я воображаю, как снимаю одежду с маминого мертвого тела и распиливаю его на части. Неужели я дойду до такого? Как же грустно мне тогда будет! И все же есть в этом что-то захватывающее. Какой же я ужасный ребенок, раз думаю о таком!

* * *

Благодаря «Токийскому Зодиаку» я теперь могу читать почти любые книги. И бо́льшую часть иероглифов я уже выучил. Мама каждый день поражается, как быстро я учусь. Я и сам себе удивляюсь. Видимо, у меня есть способности к родному языку.

Даже сложные иероглифы меня не останавливают. Книги мне нравятся, и я собираюсь прочитать все, что стоит у меня на полке в комнате.

Встретив в книге новые иероглифы, я сразу же использую их на письме. Сочинять мне нравится почти так же сильно, как и читать. Я непременно стану писателем и когда-нибудь напишу роман еще более захватывающий, еще более жуткий, чем у Кадзуми Исиоки. Хочу, чтобы все меня знали и уважали.

* * *

Сегодня моя мама Каори объявила, что мне исполнилось 18 лет. Я уже совсем взрослый.

Одну за другой я проглатываю книги про загрязнение окружающей среды, химикаты, диоксины и пестициды. Ситуация с водопроводом у нас ужасающая. В период послевоенной оккупации[4] американцы для борьбы с антисанитарией заставили японцев дезинфицировать водопроводную воду хлором. Но его содержание сложно контролировать, и когда он в больших количествах попадает из крана в организм человека, то наносит вред здоровью. В последнее время вода очень грязная, и хлора в ней тоже становится все больше. Что еще страшнее, при его взаимодействии с загрязненной водой образуется канцерогенное вещество тригалометан. Вместе с хлором он в больших количествах оседает в человеческом организме. Поэтому в последнее время много людей болеет раком.

Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки. Потому меня и занимают такие вопросы.

* * *

Я родился и вырос в Камакуре[5]. Единственный сын популярного киноактера Кадзюро Асахия, я до сих пор – сегодня мне исполнился 21 год – рос под крылом у отца, ни в чем не испытывая нужды. Это я могу сказать с уверенностью. Мой отец не только кинозвезда, но и предприниматель: он сдает в аренду многоквартирные дома и офисные здания и занимается ресторанным бизнесом. Многоэтажный дом на берегу мыса Инамурагасаки, примыкающий к государственной автодороге, тоже принадлежит отцу. Это он подарил мне трехкомнатную квартиру с видом на море, расположенную на четвертом этаже. С балкона можно любоваться побережьем Камакуры. По правую же руку виднеются остров Эносима[6] и стоящая в его центре металлическая башня.

Дорога от моей квартиры до дома отца занимает примерно десять минут на машине, поэтому мама бывает у меня почти каждый день. У отца много работы, и мы лишь изредка видимся, но иногда он звонит. Хоть он человек суровый, ради меня готов на все. Как отец он очень добрый и покупает мне все, что бы ни понадобилось.

И мама у меня замечательная. Она ласковая и очень вкусно готовит. Так что мне повезло. Несказанно повезло во всем. Даже как-то неудобно от того, насколько благосклонна ко мне судьба. Но не значит ли это, что в будущем стоит ждать беды?

С тех пор как отец подарил мне уютную квартиру на Инамурагасаки, я стал частенько гулять по окрестностям. Спустившись на лифте на первый этаж, попадаешь в некое подобие вестибюля, где стоит каменное изваяние. Напротив него стеклянные двери, за которыми расположена въездная арка. Слева и справа от фасада на первом этаже находится парковка, где я оставляю свою «Хонду Сивик» – подарок отца.

Если выйти из вестибюля на парковку, сразу видишь автодорогу – обычно машины здесь либо стоят в пробках, либо мчатся со страшной скоростью. Через дорогу пролегают тротуар и бетонная дамба, за которой открывается вид на песчаный пляж и море.

Даже зимой в море всегда можно увидеть молодых людей, занимающихся серфингом. Летом же их особенно много. Справа от серферов вдалеке виднеется Эносима с его металлической башней. Отец говорит, что в военное время она располагалась в районе Каминогэ и использовалась для тренировок военных парашютистов.

Отец родился в 1932 году и военные годы провел в токийском районе Футакотамагава. В то время он часто наблюдал за солдатами, проводившими на этой башне парашютные учения, и танками, проезжавшими в ряд вдоль реки Тама. Не раз он говорил нам с мамой, что переехал сюда одновременно с башней, а потому их судьбы неразрывно связаны.

Остров и башню можно увидеть не только с моего балкона, но и с парковки, пляжа и улицы вдоль него. Можно на нее взглянуть и из окошечка в конце коридора за дверью моей квартиры. Словом, башня и остров хорошо видны отовсюду.

Если подняться по дорожке позади нашего дома, слегка уходящей в гору, то выйдешь к железнодорожному переезду линии Энодэн[7]. Хотя поезда по нему проходят редко, я люблю наблюдать, как состав, слегка накренившись, аккуратно проезжает поворот прямо передо мной. Перейдя через пути, выходишь на улочку настолько узкую, что машины с трудом протискиваются через нее по одной. Она ведет в торговый квартал, возле которого располагаются магазин досок для серфинга, кафе Beach и больница «Скорой помощи». Квартал небольшой, и на выходе из него кажется, что попал в лес. Здесь тебя встречают высокая пожарная каланча, увенчанная небольшим колоколом, статуя Дзидзо[8] и пожарная часть. Летом вокруг оглушительно стрекочут цикады.

Отец создал для меня исключительные условия. Тут и море, и горы, и Энодэн, и остров, и башня – идеальное место, чтобы писать стихи или рисовать пейзажи. Рядом со мной чудесная мама. Как же замечательно она готовит! Вдобавок возле нашего дома есть отличные рестораны, мясной и рыбный, – правда, я в них не хожу. Мне не на что пожаловаться.

* * *

Абсолютно все предметы вокруг меня источают яд. Ядовито все, что я беру в руки или глотаю, – еда, вода, консерванты, антисептик, пищевые красители… Нет ничего, что не содержало бы яда.

К примеру, сейчас японцы зависят от импорта всех видов продовольствия. Мы сами обеспечиваем себя рисом, но и его в последнее время в больших объемах ввозят из Кореи. Раньше люди обычно потребляли пищу недалеко от мест, где ее собрали. Теперь же ее можно за пару месяцев доставить по морю на другой конец земли. Иногда продукты перевозят даже через экватор. Само собой, они могут испортиться или покрыться плесенью. А уж если в них завелись насекомые, то они нещадно пожрут их за время транспортировки. Во избежание этого используют огромное количество химии. К нам в страну приходят продукты, сильно загрязненные инсектицидами и фунгицидами – органофосфатами, хлорорганикой и карбаматами.

И это далеко не все. Когда суда, груженные бананами, лимонами, ананасами и апельсинами, заходят в японские порты, на них с помощью цианистого водорода проводят фумигацию – то есть обработку ядовитыми парами или газами. Нацисты использовали его в Освенциме для массовых убийств евреев. В Америке цианистый водород признан канцерогеном и запрещен к применению. Однако в Японии им до сих пор обрабатывают бо́льшую часть импортного зерна. Перед отправкой за границу зерно дезинфицируют, а когда судно причаливает в пункт назначения, все повторяется. Кроме того, на этапе выращивания используют множество удобрений, проникающих через корни до самой мякоти, а из нее и в наш организм.

С рисом поступают так же. В Японии прошлогоднее зерно обеззараживают бромметаном – еще одним канцерогеном. То же самое делают и корейцы перед отгрузкой риса за границу.

В последнее время у обезьян в Японии, находящихся на искусственном вскармливании, часто рождаются детеныши с уродствами. На свет появляется все больше особей, у которых отсутствуют или сильно деформированы конечности. Пшеницу, сою и арахис, которыми питаются обезьяны в неволе, ввозят из-за границы, главным образом из Америки. На таких культурах оседает много агрохимикатов, используемых уже после сбора урожая. В отличие от людей, обезьяны почти всегда едят их в неочищенном виде. Оттого-то они и производят такое потомство. Разумеется, влиятельные ученые все отрицают, утверждая, что уродства существовали в природе с незапамятных времен.

Но все могущественные люди лжецы. Власть и высокое общественное положение для них превыше всего. Вот что такое идеальный мир в их понимании – мир, где они обладают этим.

Конечно же, врожденные аномалии существовали и раньше и не всегда осложняют жизнь. Однако я читал, что когда-то вероятность появления у обезьяны детеныша с пороками составляла всего 0,01 процента. Сейчас же эта цифра в парках обезьян, разбросанных по всему Японскому архипелагу, достигает 20 процентов. И как после такого сомневаться, что виной всему загрязненная еда?

Один видный ученый задался вопросом: если аномалии у животных вызваны следами химии в агрокультурах, то почему то же самое не происходит у людей? У нас-то никаких пороков не развивается. С его словами я никак не могу согласиться. Я ведь родился в теле, которое в обществе называют уродливым, пусть меня это и ничуть не беспокоит. Я не считаю, что этого нужно стыдиться. Глупо, когда все над тобой издеваются, но настоящая проблема – это невозможность передвигаться без посторонней помощи или брать предметы руками, подобно тем несчастным обезьянам. Наше общество заточено под физически здоровых людей. Как правило, выключатели расположены на уровне рук, а надписи – на уровне глаз. Даже иероглифы изначально можно было писать только правой рукой. Хотел бы я ответить тому ученому, насколько ошибочно мнение, что у людей аномалий не развивается. Многие книги из тех, что я читаю каждый день, содержат предостаточно доказательств обратного.

Вообще-то и у людей отклонения от нормы не редкость. Правда, такая формулировка звучит ненаучно, так что перефразирую: частота аномалий у человеческих младенцев становится значительно выше. Если пороки несовместимы с жизнью, то беременность заканчивается выкидышем. Если же его не произошло, то благодаря новейшей технологии под названием «томография» можно обследовать брюшную полость женщины. На пятом месяце беременности хорошо заметны такие внешние аномалии, как анэнцефалия[9]. В этом случае беременность прекращают. При этом в бедных странах Юго-Восточной Азии, куда это изобретение никак не дойдет, в последнее время рождается много детей с врожденными дефектами. Любопытно, что думает об этом тот великий ученый.

Влиятельные личности всегда говорят, что им заблагорассудится. Им даже не приходит в голову поразмыслить над ситуацией. Все, чем они занимаются, – это обман ради сохранения своего статуса. Тот ученый, лгавший об отсутствии связи между дефектами у обезьян и импортными овощами, продумал свои выводы заранее. А чтобы закрепить свое влияние, они напоминают, что у людей и обезьян разное строение организма, и называют дилетантами тех, кто опасается развития у человека таких же пороков. Но тогда почему проводят чудовищные опыты на животных? У меня это в голове не укладывается. Какой от них толк, если у нас по-разному устроено тело? Но обезьянам обжигают все тело, кошкам протыкают мозг стержнем, собакам дробят кости лап, а новорожденных обезьянок ослепляют и подносят к столбу с каучуковой соской, наблюдая за их поведением. Почему люди творят такое? Неужели так должны поступать врачи ради спасения человеческих жизней?

Так или иначе, некоторые американские исследователи прогнозируют, что в XXI веке японцев с физическими отклонениями будет столько же, сколько и обезьян, – 20 процентов. До какого же кошмарного мира мы докатились.

А вот еще пример. Сегодня на ужин я ел рис, обработанный бромметаном. К нему шли небольшой говяжий стейк и жареная рыба. Но даже говядина опасна, поскольку сейчас ее часто ввозят из-за рубежа. Многие импортные продукты требуют термической обработки, так как из-за долгого путешествия по морю в них может образоваться патогенная кишечная палочка.

Кроме того, насколько мне известно, коров и свиней часто пичкают антибиотиками. Из-за содержания в тесных помещениях они испытывают стресс и подвержены болезням. Поэтому им в корм постепенно подмешивают все больше и больше медикаментов.

С аквакультурой все тоже ужасно. В последнее время постоянно рассказывают, что желтохвоста запихивают в загоны для рыбы площадью 100 квадратных метров. Такой загон рассчитан аж на десять тысяч особей, и от стресса они попросту заболевают. В этом случае им в корм добавляют 20–30 видов антибиотиков.

Еще один чудовищный факт. Чтобы садки не обрастали водорослями, их покрывают смертельно ядовитым соединением под названием оксид трибутило́лова. Это же вещество наносят на днище рыболовных судов и рыболовные сети, и, постоянно растворяясь в морской воде, оно попадает в организм желтохвоста. Каждое утро в загонах плавают трупы рыб. Судя по всему, их так много, что их не успевают сжигать, поэтому в тайных местах построены свалки для рыбы.

И это далеко не все. Говорят, что на каждые десять тысяч желтохвостов приходится тысяча особей с аномалиями. У некоторых сильно искривлен позвоночник, у других же спинка выглядит так, будто вдоль нее прошлись лезвием. Такую рыбу не купят утром на рынке. Зато ее можно нарезать ломтиками и задешево продать в супермаркеты или магазинчики готовых обедов – там уже никто не поймет.

Причинно-следственная связь между применением олова и антибиотиков и развитием дефектов у рыб еще не доказана. Пока что никто не знает, что происходит с человеком при употреблении загрязненной рыбы. До тех пор пока не родится ребенок с раком или аномалиями, сильные мира сего будут делать вид, что ничего не знают. А если и родится, то они скажут, что дети с деформациями существовали на свете с давних пор.

Какие же нервы надо иметь, чтобы разводить рыбу и скот! Даже если кто-то из потребителей заболеет раком, то виновники наверняка разведут руками – дескать, приходится давать животным медикаменты или содержать рыбу в тесноте, а то не прокормим себя. Впрочем, моралью обделены не только они. По всей Японии полно людей, рассуждающих в таком же ключе.

Некоторые думают так: если перед транспортировкой не обработать зерно и плоды химией, то большая их часть сгниет, заплесневеет или пожухнет. А если я буду выбрасывать урожай, то ничего не заработаю и не смогу себя содержать, так что выхода нет.

Бабушка когда-то говорила, что нет ничего полезнее сезонных фруктов. Так и есть. Если употреблять их в пищу прямо на месте, то для выращивания нужны только удобрения, а послеурожайные пестициды уже не понадобятся.

Кроме того, для перевозки урожая на далекие расстояния нужны консерванты. Современные японцы купаются в излишествах. Желая вкушать пищу из далеких краев и несезонные продукты, они потребляют вместе с едой много химии. Даже живя в роскоши, они заболевают раком – так какой в ней смысл? Вот почему питание – настоящая пытка для меня. Если бы я только мог жить без еды! Ненавижу есть.

* * *

– Вот как? – удивляется Каори всякий раз, когда я завожу этот разговор. – Не говори ужасов! Ты так совсем перестанешь есть! – продолжает она со смехом. А затем как ни в чем не бывало жует пищу. Меня всегда поражали ее стальные нервы. Иногда она даже пугает меня.

После ужина Каори заваривает мне черный чай, напоминая, что, по словам врача, кофе вреден для меня. Она отрезает ломтик лимона и кладет его мне в чашку. Я слезно прошу ее больше так не делать. Взяв нож, я аккуратно срезаю кожицу или же складываю его вчетверо и стараюсь окунуть в чай самый кончик мякоти. «Дай я!» – говорит тогда Каори.

Каори смеется, но это не шутка. Американские лимоны покрыты воском, содержат на поверхности всевозможные инсектициды и фунгициды, а по прибытии в Японию их еще и обрабатывают цианистым водородом. Они гораздо вреднее для организма, чем кофе. А она каждый день бросает их мне в чай прямо вместе с кожицей. Я очень удивлюсь, если проживу до XXI века.

– Какой ты привередливый! Вредно отказываться от пищи, – говорит Каори.

Что же ожидает японцев, раз они изо дня в день поглощают грязь? У всех, кто полагает, что в мире ничего не случится, явно непорядок с головой. В глубине души Каори знает, почему я столь щепетилен до мелочей. Спустя несколько поколений японцы будут рождаться с телесными аномалиями либо частичными нарушениями психики.

Война закончилась менее 40 лет назад. Еще недавно Япония была бедной страной. Только-только наступила сытая эпоха, когда можем есть все что угодно. У нас все еще есть шанс спастись, однако следующее поколение будет с детства и до самой смерти питаться едой, насквозь пропитанной химией.

Кто-то должен что-то сделать, но все вокруг погружены в собственные заботы. Если в наши богатые времена фермеры и рыбаки не будут хорошо зарабатывать, то окажутся на обочине. Их можно понять, они не хотят, чтобы сгнил хотя бы один созревший плод. Но если мы не станем вновь использовать агрохимикаты по минимуму, то мир погрузится в безумие.

– Все еще думаешь о своем? Ты совсем ничего не ешь, – забеспокоилась Каори за ужином.

– Да просто эти соленья ужасны. Все продукты для них – вараби, сиитакэ[10], лук, имбирь – привозят к нам из Китая или Таиланда. Их цена составляет от одной десятой до одной пятидесятой от японского аналога. Чтобы снизить издержки на транспорт, их ввозят большими партиями, заливают консервантами и целые годы держат в портах или в горах. Ведь хранить товар на открытом воздухе дешевле, чем на складах. Металлические бочки с этими продуктами сплошь покрыты ржавчиной, поэтому большинство содержимого сгнивает. При изготовлении солений испорченное выбрасывают, а участки, которые вот-вот начнут гнить, обесцвечивают химией, окрашивают зелеными и коричневыми красителями, а затем, придумав лживые рекламные слоганы про родной вкус, понемногу поставляют на рынок.

– Правда?.. – изумленно проронила Каори. Ее прекрасное лицо слегка скривилось.

– Ага. В исследованиях на животных подтвердились мутагенные свойства этих отбеливателей. Но данных об их воздействии на человека нет, поэтому испытания проводят прямо сейчас, на потребителях.

– Тота-кун[11], неужели ты читаешь только такие книжки?

– Ну да.

– Ты так с ума сойдешь. Ешь хорошенько. И читай книги повеселее.

– Но проблема загрязнения очень серьезная. Все вокруг нас пропитано грязью – и воздух, которым мы беспечно дышим, и вода. И это не просто пыль, а сотни ядов – неизвестные химикаты, канцерогены, оксид азота и сера.

– Но здесь рядом море, и воздух очень чистый, – весело сказала Каори.

Это неправда. Море как раз таки загрязнено. Фауна Токийского залива находится на грани гибели. В прибрежных водах Камакуры, расположенной недалеко от него, ситуация похожая. Я хотел было сказать, что никто ничего не понимает, но промолчал. Все люди зациклены лишь на себе, поэтому проблема и стала настолько серьезной. Чтобы вдохнуть чистого воздуха или вкусить чистой воды, пришлось бы вернуться на 10 тысяч лет назад.

* * *

Меня зовут Тота Мисаки. Родился и вырос я в Камакуре. Мой отец – популярный киноактер Кадзюро Асахия. Пожалуй, в Японии нет человека, который бы не слышал этого имени. Но, по правде говоря, я с детства страдал от этого. Дома у нас все время сновали толпы незнакомых людей, а некоторые из них еще и оставались на ночь, поэтому своего уютного уголка у меня никогда не было. По очереди они заходили посмотреть на меня, словно на диковинный экспонат. Мои знакомые из числа киношников и других творческих людей тоже не отличались хорошими манерами, так что их общество мне было неприятно. Поэтому как только я достиг разумного возраста, то решил жить один, в собственной квартире. Тогда отец приставил ко мне женщину, которая должна была ухаживать за мной.

Отец выделял мне более чем достаточно денег на повседневные расходы, поэтому для меня никогда не было проблемой купить себе автомобиль, отправиться в путешествие или сходить развлечься. Мама умерла, когда мне было пять лет, и я рос единственным ребенком. В такой жизненной ситуации дети могут встать на скользкую дорожку или от безысходности примкнуть к якудза, но, к счастью или несчастью, я человек робкий и даже близко не стоял к тому, чтобы покатиться по наклонной. Задатков хулигана и преступника у меня нет. К тому же мне по душе сидеть дома, читать книги, смотреть фильмы и рисовать картины. Для работы отец покупал различные проекторы для 16-миллиметровой кинопленки и, как только они становились ему не нужны, быстренько отдавал их мне. Приносил он и много записанной пленки, в первую очередь со съемок. Но я не хотел, чтобы моя квартира превратилась в место для дружеских посиделок, поэтому долгое время скрывал, что стал обладателем кинопроектора. Впрочем, друзей у меня особо не было.

Тут надо еще сказать, что девушки меня как-то не интересуют. Отчасти дело в том, что Камакура гораздо больше похожа на деревню, чем думают токийцы, и еще с младшей школы привлекательные девочки мне особо не встречались. Хотя кого я обманываю? Мой отец был суперзвездой, поэтому с детства я постоянно видел в нашем доме множество актрис и моделей. Я слишком привык к женской красоте и не научился ее ценить. Поскольку я в раннем возрасте потерял мать, то эти красавицы наперебой окружали меня лаской. Я вырос с убеждением, что так оно и должно быть. Мне и в голову не приходило, что я на редкость удачлив.

Взрослея, я постепенно осознавал свои плотские потребности. Но чтобы удовлетворить их, мне не приходилось ничего предпринимать – инициатива исходила от женщин. В мою квартиру они тоже часто заглядывали, чтобы «позаботиться» обо мне. «Какой же ты красивый, Тота-кун! Совсем как твой отец», – говорили они мне всякий раз. Выходит, сам по себе я ни на что не годился. Но мне уже все равно. Такое чувство, будто передо мной расставляют всевозможные яства за момент до того, как я проголодаюсь. С меня хватит, я уже устал, что мне насильно запихивают их в рот.

Однако дело еще и в том, что простенькие школьницы из Камакуры оставляли меня совершенно равнодушным. Будь они умны, мечтали бы о приключениях и умели поговорить на необычные темы, то нравились бы мне так же, как мальчики. Но то было редкостью. Таких замечательных девочек вокруг меня не было. Поэтому мальчики мне нравились больше.

Вот такое у меня было детство. Думаю, мой рассказ был бы интересен людям, которые хотели бы одним глазком взглянуть на жизнь семьи Кадзюро Асахия. Но у меня уже нет желания делиться с кем-либо. Обычный человек посчитал бы, что у меня была богатая жизнь без недостатка в чем-либо. Но для меня это дурные воспоминания. Хотел бы я все напрочь забыть.

Не так давно я начал скрывать, кто мой отец. Если меня о нем не расспрашивали, то я держал рот на замке. Если же мой секрет раскрывался, то мне завидовали, но лишь недолго. Со мной презрительно разговаривали, а когда я приходил в гости к товарищам, то их матери пристально разглядывали меня, периодически бросая колкости в мой адрес. Но хуже всего, что в родстве с Кадзюро Асахия нет ничего приятного. Я терпеть не мог, когда на дни открытых дверей в школе отец приходил в сопровождении молодой пассии. Сейчас я понимаю, что окружавшие его женщины пытались расположить меня к себе в надежде, что это поможет им женить на себе отца. Как же мне это не нравилось… Но хватит об этом.

И все же Каори мне очень понравилась. По всей видимости, она ненамного старше меня, всего на три или четыре года. Уже шестая по счету возлюбленная моего отца. Не исключено, что до нее женщин было больше, но мне уже не сосчитать. Я даже не знаю, любовница она ему или жена, но какая разница? Она очень красива, но самое прекрасное в ней – характер. Для меня в человеке важнее всего не красивая внешность, актерский талант, образованность или уважение к закону, а душевные качества. У Каори очень красивый голос и неторопливая манера речи. Высшее счастье для таких, как я, – иметь в жизни человека с благородным характером, рядом с которым чувствуешь себя спокойно. Кроме того, она умна и внимательно слушает меня. Настоящее чудо, что в нашем замаранном погибающем мире есть такие люди, как она. В них и кроется наше спасение.

А еще мне нравится, что она не верит в предсказания Нострадамуса. Ее оптимизм мне очень импонирует.

– Ты веришь, что в девяносто девятом году наступит конец света?

Прикрыв рот пальцами с красным маникюром, она расхохоталась. А затем решительно сказала:

– Нет, в такое я совсем не верю. Наш мир будет существовать и в двухтысячном году, и через пятьсот лет. А пророчества меня ничуть не беспокоят.

Я же твердо в этом убежден. Я даже не уверен, что наш задыхающийся мир протянет до седьмого месяца 1999 года[12]. А если он и продолжит существовать, то населяющие его люди будут совсем не такими, как мы. Возможно, их облик приобретет звериные черты, а кожа обуглится от атомной бомбардировки. Быть может, они будут начисто лишены интеллекта и мыслительных способностей. Солнце перестанет светить даже днем в безоблачную погоду, поэтому весны больше не будут такими теплыми, как сейчас, а всю планету заполонят отвратительные чудовища. Именно такие сны я вижу в последнее время. Они настолько реалистичны, что я начинаю подозревать, не явь ли это. В них я отчетливо могу разглядеть все до мельчайших подробностей. Даже монстров, плетущихся по дороге с шелестящим звуком.

Я уже смирился, что именно такое будущее ожидает наш мир с августа 1999 года. Может, это все-таки будет ядерная война, раз в моих сновидениях люди выглядят столь ужасающе? Или же виной всему станет тотальное загрязнение? Возможно, в 1999 году с неба спустится гигантское облако из ядовитых газов и изуродует тела людей?

И все же предаваться подобным мыслям в одиночестве не слишком-то весело. Гораздо легче, когда рядом есть люди, со смехом отрицающие происходящее. Каори знает про загрязнение окружающей среды меньше моего, а потому вряд ли так уж верит, что я не прав. И все же я рад, что среди моих близких есть человек, слепо убежденный, что мир никогда не изменится, никогда не погибнет и всегда будет таким, как сейчас.

* * *

Каори как-то сказала, что морская вода выглядит чистой, однако это совсем не так. Токийский залив страшно загрязнен бытовыми сточными водами и выбросами с промышленных предприятий. Эта грязь стремительно накапливается в рыбе и нори[13], и заниматься промыслом в заливе становится невозможно.

В конце 1960 – начале 1970-х годов в Токийском заливе, зажатом между промышленными поясами Кэйё и Кэйхин, произошел целый ряд инцидентов из-за загрязнения воды. В то время три крупных предприятия в городе Кавасаки – «Сёва Дэнко», «Адзиномото» и «Сентрал Кагаку» – незаконно сбрасывали в море ртуть. С середины 1950-х годов они производили гидроксид натрия методом ртутного электролиза. Промышленные воды с заводов попадали в море, и в его сточном иле выявили повышенную концентрацию общей ртути, кадмия, цианидов и свинца. Кроме того, превышение нормы загрязнения обнаружилось в мальках судака, сардинах и моллюсках – морских черенках и асари. Теперь судак считается опасной рыбой из-за риска повышенного содержания ртути.

На волне протестов те заводы прекратили использовать ртуть. Однако в результате исследования Береговая охрана Японии установила, что на дне Токийского залива скопилось 40,5 тысячи тонн свинца и 21 тысяча тонн цинка. Растет и загрязнение хлорорганическими ядохимикатами и полихлорированными бифенилами, поступающими из рек. В море попадают средства от термитов и дильдрин – ныне запрещенное высокотоксичное вещество.

Самый известный феномен, связанный с загрязнением моря, – это красные приливы. Он вызван тем, что питательные соли вроде нитратов и фосфатов стимулируют рост фитопланктона, из-за которого море и окрашивается в красный цвет. Один из видов этого планктона, гимнодиниум, превращается в жабрах у рыб в слизистую оболочку, мешает им дышать и убивает их. В последнее время красные приливы возникают в Токийском заливе ежегодно с весны до осени. В этот период в акватории между мысом Хонмоку и полуостровом Миура массово гибнут судак, морской карась, угорь, пятнистый коносир, горчак и гирелла.

Приливы бывают еще и голубыми. Такое явление характерно для Токийского залива. Это слой воды в бескислородной среде на дне моря. Промышленные и бытовые сточные воды, продукты жизнедеятельности человека и мусор оседают на морском дне и при разложении поглощают большое количество кислорода из окружающих вод. Это приводит к гибели большого количества рыбы и моллюсков, обитающих на дне.

Такие бескислородные слои обычно начинаются на уровне 5–6 метров ниже поверхности моря и уходят на глубину, но, когда вода колеблется под воздействием ветра, поднимаются вверх. При контакте с воздухом сероводород в водной массе окисляется, выделяет частицы серы и приобретает бледно-голубой цвет – отсюда и пошло название. Токийский залив умирает.

Из-за зоны Кэйхин страдает не только вода. С воздухом все куда серьезнее. Когда-то шеренги дымовых труб испускали облака сажи и пыли, из-за чего у многих людей развились заболевания, вызванные загрязнением окружающей среды[14]. В конце 1960 – начале 1970-х годов на смену углю пришла нефть. Однако частота заболеваний дыхательной системы резко возросла из-за выбросов в атмосферу невидимого глазу диоксида серы. В отличие от сажи с пылью, оседающих на постиранном белье, он буквально пожирает человеческое тело.

В начале 1970-х годов в Кавасаки один за другим кончали жизнь самоубийством пациенты с тяжелейшими приступами астмы. Правительство официально признало связь между загрязнением воздуха и развитием четырех заболеваний респираторной системы – хронического бронхита, бронхиальной астмы, эмфиземы легких и астматического бронхита. Старикам невыносимые мучения причиняет сердечная астма, приступы которой длятся по нескольку часов, пока больному не сделают укол. Недавно свел счеты с жизнью пожилой японец, у которого на фоне сердечной астмы развилась эмфизема легких. Несчастный сбросился с крыши двухэтажного дома и, пролетев девять метров, сломал себе шею. Другой чудовищный пример – девятимесячный младенец и его трехлетний брат, у которых диагностировали экологически обусловленные заболевания.

В 1979 году профессор Медицинского университета Сайтамы исследовал гистопатологические изменения, вызванные металлами. Вскрытия домашних собак в Кавасаки выявили аномально высокое содержание в легких трехвалентного хрома и никеля. У некоторых животных содержание хрома было в 20 раз выше допустимого. Содержание свинца превышало норму в два раза. Кроме того, у девяти из 250 исследованных особей нашли новообразования в легких, а у четырех – рак. Затем профессор сравнил эти данные с показателями у собак, живших в более отдаленных от моря районах. Оказалось, что в прибрежной промышленной зоне рак у них развивается в два раза чаще. Жаль все-таки собак, ведь они не виноваты в загрязнении воздуха.

* * *

В девять часов утра 26 мая вновь стояла прекрасная погода. На морских волнах сверкали лучи утреннего солнца. В последние дни с погодой нам действительно везло. А в прогнозе обещают совсем другое.

Каждый день я просыпаюсь в семь часов. В полвосьмого Каори заходит ко мне из соседней комнаты, желает мне доброго утра и идет на кухню готовить завтрак. Едим мы обычно в полдевятого, а с девяти до двенадцати часов смотрим телевизор. Живем словно по расписанию, как часто говорит Каори.

Какое-то время я сидел в кровати с отрешенным видом. Мне никак не давало покоя странное чувство. Казалось, в моей голове выросли увесистые железные глыбы с черным отливом. Достаточно было слегка задуматься, как все мое внимание сосредоточилось на этих глыбах. Я никак не мог вспомнить, что именно меня так встревожило. Но понимал, откуда взялось такое настроение. Всему виной был сон, приснившийся мне прошлой ночью. Должно быть, он потряс меня до глубины души, раз я до сих пор не мог прийти в себя. Однако его содержание я совершенно не помнил.

Завтрак был готов. Махнув рукой, я принялся за еду, внимательно читая свежую газету, которую Каори принесла из прихожей[15]. Тут позвонил отец. Волоча за собой провод, Каори принесла телефонный аппарат и протянула мне трубку. В последнее время отец звонит почти каждый день.

– Алло.

– Привет, Тота! Как дела?

– Хорошо.

– Все в порядке?

– Ага.

Голос отца был веселым – кажется, он был в приподнятом настроении. Наверняка на съемках все шло хорошо.

– Как продвигается работа?

– Все отлично!

– Хорошая у вас там погода?

– Да, все время ясно. Хорошо все-таки на Хоккайдо![16] Широкие просторы, полно зелени, на лошадях можно покататься. Поедешь со мной в следующий раз?

– Да, я бы не отказался.

– Думаю построить здесь курортный комплекс. Тогда сможем приезжать в любое время. А зимой тут можно еще и на лыжах кататься. Решено – в следующий раз приедем втроем с мамой.

– Договорились. Что вчера снимали?

– Сцену, как Саката-кун и Ая-тян[17] верхом на лошадях приезжают в мою хижину в горах.

Сейчас отец на полтора месяца уехал на Хоккайдо на съемки. Поскольку эпизодов в других местах они почти не снимают, то до 30 мая будут оставаться на острове. Каори присматривает за мной в Камакуре, а отец звонит мне почти ежедневно. Только так мы и можем пообщаться.

– А сегодня?

– Сцену, как Ая-тян во время долгой поездки падает с лошади. Похоже, снять ее будет непросто, потребуется много времени.

– Надеюсь, все получится!

– Хороший фильм выйдет! Уверен, тебе понравится.

Сегодня отец был как-то непохож на себя. Временами с ним такое бывает. Понятное дело, он актер. Но иногда он напускает на себя странную, явно наигранную веселость.

Затем мама о чем-то переговорила с отцом. Я же уткнулся в газету «Майнити» и не особо вслушивался в их беседу. Сейчас я читал статьи про вчерашний арест Икки Кадзивары и скандал с фармацевтическим шпионажем. Первая новость меня ошеломила, ведь Икки Кадзивара – автор манги «Завтрашний Джо» и «Звезда гигантов», которыми я зачитывался в детстве. Писали, что в состоянии алкогольного опьянения он избил в клубе на Гиндзе[18] редактора журнала манги, а затем угрожал в отеле рестлеру Антонио Иноки. Вот так дела!

Во второй статье сообщалось об аресте технического сотрудника Национального института инфекционных заболеваний, который выпустил уведомление о положительных результатах испытаний новых антибиотиков еще до их завершения. В ходе расследования выяснилось, что несколько человек, включая арестованного, передавали другой фармацевтической компании материалы из регистрационных досье на препараты. Лекарства небезопасны для человеческого организма, так что хорошо бы на такие инциденты обращали внимание.

– Ну что, будем завтракать? – сказала Каори, отнеся телефон на тумбочку.

Я дочитал газету и уже почти расправился с завтраком, поэтому неотрывно смотрел на то, как Каори ест. Странно, она тоже была какой-то веселой, словно настрой отца передался и ей. Я же после нашего разговора размышлял о нем и его фильмах.

– Ты же знаешь «Сегодня все будет кончено»? – спросил я Каори.

Так называется научно-фантастический фильм, где отец исполнил главную роль аж двадцать лет назад, когда я только-только родился. Из-за компьютерного сбоя две сверхдержавы обмениваются ракетными ударами, разрушая друг у друга крупнейшие города. Страна, напоминающая Советский Союз, отправляет ракету и на Токио, обращая здание парламента в плавильную печь. Отец играет роль образцового сотрудника Морских сил самообороны[19], находящегося на корабле в Тихом океане. Услышав о произошедшем в Токио, экипаж большинством голосов решает вернуться обратно, невзирая на смертельно опасную радиоактивную пыль. «Держим обратный курс!» – объявляет отец, и они разворачивают свой корабль.

Хоть у этой картины и незамысловатый сюжет, она мне очень понравилась. Мне полюбились сцены с настоящими ракетами «Каппа», стоявшими на вооружении в Японии, и моменты разрушения городов по всему миру водородными бомбами, снятые с помощью миниатюр. Но Каори вряд ли смотрела этот фильм. Мне он был знаком, потому что когда-то я получил пленку с ним от отца и посмотрел его у себя на кинопроекторе. Когда фильм вышел в прокат, Каори было около пяти лет. Поэтому я принялся описывать ей сюжет.

Вспомнил же я про этот фильм, потому что в нем отец – тогда ему было лет 25 с небольшим – играет неестественно бодро и весело. Совсем как сегодня. По-моему, в те годы из него был актер так себе, и эта роль ему не удалась. После просмотра у меня осталось впечатление, что он чрезмерно жестикулировал.

И тут я ахнул. Я наконец-то вспомнил. До чего же странно – перед глазами вмиг ожил сегодняшний сон. Отчего-то его сюжет был как две капли воды похож на «Сегодня все будет кончено». В моем сновидении в мире произошла ядерная война. На Японию тоже сбросили водородную бомбу, превратив ее в выжженную пустыню. Какие-то неведомые силы предугадали, что сегодня утром я вспомню тот фильм. Или же он сам собой всплыл из глубин моей памяти после того сна?

Однако на этом сюрпризы не кончились. После того как я вернулся из воображаемого мира в реальный, произошло нечто еще более поразительное. Миловидное, жизнерадостное лицо Каори обезобразила гримаса. Ее глаза широко распахнулись и налились кровью. На кончике носа собралась морщинка, как у льва, готовящегося зарычать. Плотно поджатые губы скривились, обнажив зубы и десны. С глухим звуком на стол упала плошка. Из нее просыпалось немного риса, и, прокатившись по дуге, она звонко ударилась о пол.

На несколько секунд лицо Каори застыло, словно время остановилось. К ее щекам прилила кровь, мгновенно окрасив их в алый цвет. Между зубами застрял недожеванный рис. С перепугу я не проронил ни звука. Я хотел было спросить Каори, в чем дело, но продолжал молчать, глядя на ее страшное, как у о́ни[20], лицо. Одной рукой она постукивала себя по горлу, а другой надавливала на грудь. Наклонившись вперед, она застонала, а затем выплюнула немного пищи на стол.

– Что же ты за ребенок такой! – внезапно зашлась она в истерике.

Ее щеки и лоб по-прежнему были ало-красными. Настоящий демон из книжки с картинками. Впервые в жизни я видел свою добрую Каори такой разъяренной. Сердце бешено стучало, я словно язык проглотил. Понятия не имею, что тогда произошло. В Каори словно кто-то вселился. Никак не могу поверить, что ее хорошенькое личико стало таким безобразным. Охваченный дрожью, я готовился, что сейчас что-нибудь произойдет. Казалось, я смотрю пролог к фильму ужасов.

– Что замолчал? Будто ничего не понимаешь! – заорала Каори. Поднявшись на ноги, она резко схватила тарелку с ломтиками омлета, который сама же и приготовила, и со всей силы швырнула ее мне в лицо. Тарелка прилетела мне в лоб, а омлет попал в глаза. От шока и боли мне стало очень горько. Перед глазами все поплыло, к горлу подступили слезы. Ну и ну. Я пытался не заплакать, вытирая с лица омлет.

Раздался пронзительный вопль, напоминавший крик обезьяны. Каори стояла, закатив глаза и задрав подбородок кверху. Ее щеки горели. Стиснув кулаки, она плотно прижала руки к груди. В мгновение все ее тело задрожало, и она шлепнулась на пол. Ничуть не стесняясь того, что на ней юбка, Каори начала неприлично трясти ногами. Ею овладел животный дух!

Тут в дверь позвонили. В панике я перевел взгляд с Каори на полу в сторону прихожей. Идти туда она явно не собиралась. С ее губ, накрашенных розовой помадой, тянулась ниточка слюны. То и дело она захлебывалась слезами, содрогаясь в конвульсиях.

Мне не оставалось ничего, кроме как выйти в коридор самому. Но только я было поднялся, как вошел невысокий человек в очках. Похоже, дверь не была заперта на ключ.

– Ого, что случилось? – удивленно взглянул он на Каори, сотрясавшуюся на полу от рыданий. – Тота-кун? А ты как тут очутился?.. Эй, ты что творишь? Приди в себя! Стыдно так себя вести! – С этими словами человек схватил Каори за руки и поднял ее.

– Руки прочь, грязное животное! – завопила она сквозь слезы и больно ударила его по протянутой руке. Растерянно оставив ее на полу, человек вновь повернулся ко мне. Это был Катори, много лет работавший у отца секретарем.

– Как жизнь?

– А-а, так это ты, Катори-сан.

– Только не надо вести себя так, будто ты едва меня вспомнил.

– Мы давно не виделись. Ты подстригся?

– Да.

– Но ты совсем не приходишь. Думал, ты забыл про меня.

– Как же я могу тебя забыть?

Катори подошел ближе и протянул руку к моему лицу:

– Как же я могу тебя забыть, Тота-тян? Для меня нет никого важнее тебя. Хотел встретиться, но…

– Пошел прочь! – Вскочив с пола, Каори подлетела к нам и втиснулась между Катори и мной.

– Ты что делаешь?! – возмутился тот. В ответ Каори ткнула его в грудь, чуть не сбив с ног. Закипая от ярости, она тараном бросилась на пятившегося Катори, а затем подпрыгнула и ударила его в голень.

– Ты что творишь, ненормальная?! – закричал Катори.

– Это я-то ненормальная? Меня передергивает от одного вида таких мужчин, как ты. – Каори наносила ему все новые и новые удары. Ее лицо не покидала дьявольская, звероподобная гримаса. Вконец обезумев, она завопила как дикая обезьяна и продолжила колотить Катори. Правая рука у нее сжалась в кулак, а левая оставалась раскрытой. Каори уже не напоминала человека. Она только и делала, что била и толкала Катори, заливаясь отчаянным плачем. При каждом судорожном крике у нее выпадали изо рта оставшиеся рисинки. Ее лицо намокло от слюны и слез.

Катори защищал лицо обеими руками, но один из ударов прилетел ему в переносицу. Его очки сползли набок, из носа потекла струйка крови. Устав от ее выходок, он поправил очки и злобно схватил Каори за запястья. Катори удалось ее обездвижить, и несколько мгновений они, тяжело дыша, прожигали друг друга взглядами. Но это продлилось недолго – завизжав с новой силой, Каори принялась бить своего противника в голень свободной ногой. Удерживая ее запястье, Катори высвободил руку и неплотным кулаком нанес ей короткий удар в щеку.

С душераздирающим криком Каори рухнула назад, но не сдалась. Быстро вскочив на ноги, она гневно перехватила Катори. Их ладони переплелись, они пытались толкнуть друг друга. Каори размахивала ногой и наобум пыталась задеть Катори коленом или ногтями.

Потеряв всякое терпение, он вырвался из хватки Каори, проворно схватил ее за горло и как следует надавил. Та вновь ответила жутким, агоническим криком, в котором смешались досада и бессильная злость.

– А ну-ка, заткнулись! – глухо прогремел низкий, грозный мужской голос.

Поединок резко прекратился. Посреди квартиры стоял непонятно откуда взявшийся великан. Поочередно он смерил нас зловещим взглядом. В мгновение мы перестали понимать, что происходит, и молча замерли.

– Где деньги? Живо несите сюда! – прорычал человек. В правой руке он сжимал черный пистолет, начищенный до блеска и смазанный маслом. Его голова напоминала огромную луковицу. Волосы, доходившие до бровей, так плотно пристали ко лбу, словно ему на голову вылили воду. Нос и рот прикрывал большой прямоугольник белой ткани. Поверх маски он надел на голову чулок – потому у него и был такой глухой голос.

– Руки не поднимать, я за вами слежу! Ну-ка встали вдоль дивана. Парень может не вставать. Деньги где?

Грабитель. Вряд ли кто-то ожидает ограбления в такую рань. Поэтому-то, войдя в квартиру, Катори и не запер за собой дверь. Никогда я не видел собственными глазами грабителей или воров. Я был настолько удивлен, что уставился на него во все глаза. Хотя стояла весна, на нем был серый плотный пиджак с длинными рукавами, напоминавший рабочую куртку. На ногах у него были грязноватые коричневые брюки из вельвета, из-под которых выглядывали резиновые сапоги.

– Эй, вы оглохли, что ли?! А ну, живо встали в ряд!

Катори неохотно отцепился от Каори и, приподняв руки, развернулся к громиле. Я думал, что Каори последует его примеру. Однако не тут-то было: освободившись, она кинулась к раковине.

– Эй! А ну, остановилась! – грабитель ошеломленно проследил за ней взглядом.

Каори распахнула дверцы под раковиной, быстро схватила с внутренней стороны длинный нож для сасими[21] и развернулась.

У нее было демоническое выражение лица. Не будь мне так хорошо его видно, я бы не распознал в ней ту самую добрую Каори. Сжимая нож, она вновь издала пронзительный крик. В тот момент я поверил, что это была не Каори, а какое-то иное живое создание. Чудовище или инопланетянка.

C истошным нечленораздельным воплем она бросилась на Катори.

– Стоять! – испуганно заорал грабитель из-под маски. Схватив обеими руками пистолет, заткнутый за пояс, он навел его на Каори и дважды выстрелил.

Раздался тяжелый звук. Со своего места я отчетливо видел, как после выстрела по его рукам прокатилась короткая, но очень мощная отдача. Над головой Каори образовались два белых облачка. На стене появилось два черных отверстия, а рама с фотографией Маттерхорна[22] с грохотом упала сначала на подлокотник дивана, а затем на пол.

«Так он настоящий!» – подумал я наконец. В запертой квартире пистолетный выстрел был просто оглушительным.

Однако пуля, пролетевшая прямо над ее головой, вовсе не остановила Каори. Подбежав к Катори, смирно стоявшему с поднятыми руками, она едва не полоснула его в районе воротника. Он испуганно увернулся, но Каори приняла устойчивое положение и сделала новый выпад. Отскочив назад, Катори схватился за телефонную тумбочку. Пригнувшись, он швырнул под ноги Каори стоявший на ней телефон. С громким звуком трубка попала в нее. Но это не сбило ее с толку, она продолжила делать выпады. Тогда Катори подхватил тумбочку и хорошенько толкнул ею Каори. Плюхнувшись на пол, она закричала от боли. Обороняясь от нее, Катори поглядывал в сторону грабителя, однако тот лишь пристально смотрел на них.

– Да что с тобой такое, идиотка! – истошно крикнул Катори и, отшвырнув тумбочку, сильно ударил Каори в бок. Та взвыла и свалилась на пол. Нож брякнул о пол.

Грабитель не двигался с места, озадаченно смотря на Каори. Подняв тумбочку, Катори без лишних церемоний подошел к нему и потянулся к его лицу, скрытому под чулком.

– Осторожно! – вырвалось у меня. Если он это сделает, в него выстрелят. Однако по необъяснимой причине грабитель целился в него, но на спусковой крючок не нажимал. Пальцы Катори дотронулись до чулка у него на лбу. И в этот момент Каори, вмиг поднявшаяся на ноги, всем телом налетела на Катори. Я тоже не сводил глаз с них двоих, поэтому даже не заметил, как она поднялась.

Катори издал короткий низкий вскрик. Отдернув руку, направленную к грабителю, он схватился за собственный бок. Я не сразу понял, что произошло, но быстро догадался и перевел взгляд на пол. Так и есть – ножа там уже не было.

Очки Катори сползли на переносицу. Я хорошо видел, как его глаза едва не выкатились из орбит. Катори уставился на свою ладонь, залитую багровой кровью. Когда он повернулся в мою сторону, я заметил торчащую в его левом боку рукоятку. Взявшись за нее обеими руками, он медленно вытаскивал нож. Покрытое красными разводами лезвие плавно выходило из тела. И в этот момент грабитель выстрелил первый раз. Послышался странный звон, и Катори свалился на пол, словно его ветром сдуло. Удивительно, но он продолжал сжимать вытащенный нож со слегка погнувшимся в середине лезвием.

Дальше произошло нечто странное. Плотно держась за живот обеими руками, на пол со стоном осела Каори. Я совершенно не понимал, что происходит. Почему Каори должна страдать?..

Она опустилась на колени и, согнувшись вперед, села на пятки сбоку от Катори, сжимавшего рану.

У меня вырвался крик. Развернувшись назад, Катори молниеносным движением воткнул нож в живот Каори. В тот же самый момент прозвучали хлопки, и в двух местах на его спине брызнула кровь. Это выстрелил грабитель сзади. Катори растянулся на полу, его руки бессильно раскинулись в разные стороны. Мало-помалу он затих. Его очки лежали сбоку от лица, сочащаяся из спины кровь медленно растекалась по полу.

Запихнув пистолет в карман брюк, грабитель быстро направился к Каори. Ее тело медленно свалилось на бок. Белая блузка и накинутый поверх нее летний кардиган пропитались кровью. Из ее живота торчал нож. Алое пятно стремительно увеличивалось и уже насквозь пропитало ее зеленую юбку. Лицо Каори было мертвенно-бледным.

Меня начала охватывать паника. Не помня себя от страха, я опустил ноги на пол и попытался подняться. Грабитель встал на колено возле Каори, осматривая ее рану. Но, завидев движение с моей стороны, он вскочил и лихорадочно попытался вытащить из кармана что-то вроде консервной банки. Предмет застрял у него в кармане, и я растерянно наблюдал за ним.

После долгих усилий он извлек металлическую банку, напоминавшую баллончик со средством от насекомых. Резко вытянув руку в мою сторону, он распылил какой-то белый газ. Мне будто нанесли звонкий удар по переносице. К глазам моментально подступили слезы, закружилась голова. Стой я немного ближе, наверняка бы быстро потерял сознание. Но я сразу же задержал дыхание и развернулся в противоположную сторону, поэтому хоть в глазах и помрачилось, я все же держался. Грабитель тем временем проскользнул мимо меня в прихожую. С собой он ничего не унес.

Я поднялся. Из-за спрея ноги у меня дрожали, а в голове стоял туман. Я встал на колени возле Катори. Его тело утопало в луже крови, а лицо стало совершенно белым. Он был мертв. У Каори же губы и нос еще едва заметно шевелились. Хоть она была на волоске от смерти, но все еще слабо-слабо дышала.

Надо кому-то сообщить! Если не медлить, я могу еще успеть! Я ринулся к телефону и набрал 119[23]. Через некоторое время раздался сигнал вызова, и трубку сразу же сняли.

– Алло! – сказал я. Но вместо ответа послышался не то странный звук, не то голос – разобрать было невозможно. Казалось, будто кто-то зачитывал цифры. Вдобавок были слышны помехи. Я еще раз поздоровался. Бесполезно. Голос по-прежнему перечислял одну цифру за другой. Голова пошла кругом, я не понимал, что это такое. Теперь казалось, что голос скороговоркой зачитывает какую-то сутру, словно знает о произошедшей здесь трагедии.

Тогда я попробовал дозвониться до дома отца. Вдруг кто-нибудь другой снимет трубку и поможет нам? В любом случае надо позвонить в больницу. Но на вызов никто не отвечал, а трубка продолжала издавать громкие гудки. Неужели он сломался?..

Я набрал номер своего товарища. Не так уж мы с ним и близки, но в такой ситуации выбора нет. То же самое. Как только я нажал последнюю цифру номера, раздались лишь громкие гудки, словно сигнал не проходил. Видимо, в переполохе телефон все-таки сломался. Размышляя, как быть, я вспомнил про больницу «Скорой помощи» в торговом квартале рядом с домом. Скорее туда, за помощью!

Поднявшись, я доковылял до входной двери, надел обувь и вышел в коридор. Из-за спрея я мог идти только медленно, как младенец, делающий первые шаги.

В коридоре было тихо. Кое-как пройдя вдоль стены, я подошел к лифту и нажал кнопку «вниз», спрятавшуюся за листьями сциндапсуса[24]. По правую руку в конце коридора было окошечко, откуда открывался чудесный вид на Эносиму. Ожидая лифт, я то и дело глядел в него. На небе не было ни облачка. Стояла омерзительно хорошая погода.

Внезапно я почувствовал сильное головокружение. Взглянув на Эносиму, я воскликнул, не веря собственным глазам. Остров я видел, но металлическая башня с него пропала! Я протер глаза и еще раз посмотрел на Эносиму. Однако башни там определенно не было.

В этот момент меня осенило: я попал в прошлое! Только что я ступил во временной хаос. Сейчас я нахожусь здесь в годы, когда на Эносиме не было еще башни. Ошибки быть не может!

Двери лифта резко открылись. В нем никого не было, однако изнутри на меня подул легкий ветерок, пропитанный каким-то ностальгическим запахом. Да это же машина времени! Сейчас я в нее сяду и отправлюсь в далекое прошлое!

Двери захлопнулись. Все мое тело подрагивало. Еще бы, ведь сегодня этот лифт особый. Я нажал кнопку первого этажа. С легкой тряской кабина поехала вниз. Сейчас она доставит меня в незнакомый мир. Внезапно послышались отголоски раскатистого смеха. Но он не был обычным. То был животный смех, похожий на звуки, что издавала Каори. Совсем не человеческий.

Прибыв на первый этаж, лифт открылся. Здесь витал странный, не поддающийся описанию запах. Воздух наполняла какая-то смесь из запахов мяты, жаренной во фритюре еды и дешевого масла. Пожалуй, так бы вонял бульон из какого-нибудь чудища.

Гиеноподобный хохот стал громче. Выйдя в вестибюль, я увидел площадку для сумо, густо посыпанную песком. На ней боролись толстые мужчины в маваси[25], надетых поверх коротких штанов. Окружавшие их люди садились, вставали, хлопали в ладоши, заходились смехом и выкрикивали слова поддержки.

Подойдя к одному из них, стоявшему неподалеку от меня, я заговорил:

– Произошла трагедия! В мою квартиру вломился вор с пистолетом. Один человек погиб, еще один умирает.

Человек окинул меня странным взглядом. Он вытаращился так, словно вместо зрачков у него были стеклянные шарики, через которые он ничего не видел. В следующую секунду он хмыкнул и громко расхохотался. Стоявшие рядом мужчины тоже разразились смехом, хватаясь за животы.

Ноги повели меня к стеклянным дверям. Толкнув их, я оказался возле въездной арки у фасада. Двери за мной закрылись, странный громкий смех в вестибюле стал тише. Со стороны мыса едва доносился шум волн.

Выйдя к фасаду, я вновь увидел до отвращения безоблачное небо. Лишь у линии горизонта плыли клочки облаков. Над головой простиралась слепящая синева. В самом центре небосвода сиял солнечный диск, смотреть на который невооруженным глазом было практически невозможно.

Но что-то с этим солнцем было не так. Что-то в нем было совсем непривычным. Медленно шагая, я размышлял, в чем же дело. И тут я понял: оно было маленьким. Просто крохотным. Как будто я попал на другую планету, откуда оно выглядит гораздо меньше. А может, это и не оно вовсе? Или же я вижу силуэт древнего солнца?

Идя со скоростью улитки, я направился к автодороге, и тут прямо передо мной прошло существо. На нем была желтая грязная рубашка поло и брюки цвета хаки. Обуто оно было в странные сандалии наподобие варадзи[26], а на плечах у него была огромная кроличья голова. Странной танцующей походкой существо шло по тротуару, раскачивая верхней частью тела.

Я посмотрел на гаражи по бокам от вестибюля. Весь ряд автомобилей, включая мой «Сивик», были черными-пречерными. Бетонный пол тоже покрылся темными масляными пятнами. Почти на всех машинах образовались вмятины, краска облупилась, а задние стекла были разбиты. На моем автомобиле вмятин не было, но он тоже стал угольного цвета.

Я еще раз перевел взгляд на Эносиму. Силуэта башни там по-прежнему не было.

Вот и автодорога. Она все время стояла в страшных пробках, однако сейчас на ней не было ни единого автомобиля. Пропали не только автомобили, но и люди – вокруг было абсолютно пустынно. Я встал на середину дороги и окинул взглядом тротуар вдоль побережья и Эносиму на заднем фоне. Но здесь не было ни людей, ни машин. Вместо них по тротуару расхаживали человекоподобные кролики и свиньи. Сновавшие повсюду животные задевали головами друг друга и, кажется, радовались этому. Я был здесь единственным человеком.

Я посмотрел под ноги. Цементное дорожное полотно, всегда скрытое под армией машин, превратилось в сетку из глубоких и мелких трещин. Теперь дорога состояла из наклонов и подъемов и выглядела так, словно ее выстилали плотно лежавшие обломки разных размеров. Некоторые фрагменты стояли вертикально, обращенные кромкой к небу. Сквозь расщелины пробивались могучие сорняки. На некоторых участках заросли приподняли осколки цемента над землей.

Произошла какая-то аномалия. Ядерная война? Я ничего не ощущал, но если все так, то здесь было колоссальное радиоактивное загрязнение. Поэтому люди сошли с ума, а их тела приобрели причудливую форму. Мой вчерашний сон стал явью.

Я вспомнил странности в поведении Каори, а затем ее гневную фразу, когда я завел разговор о фильме про гибель мира в ядерной войне. «Что замолчал? Будто ничего не понимаешь!» Неужели она все знала и скрывала от меня произошедшее? Быть может, она испытала сильный шок и оттого-то ничего мне не сказала? Значит, когда я упомянул тот фильм, она разозлилась, подумав, что я уже все знаю… Нет, не то. Я ничего не знал. То и впрямь была случайность.

Подняв голову, я еще раз посмотрел на Эносиму. Башни не было. Но я наконец-то понял почему – она пала жертвой ядерной войны.

Я торопливо развернулся обратно, собираясь идти к единственной больнице «Скорой помощи» – если она вообще еще стояла. Мой белоснежный чистый дом почернел и покрылся грязью. Всюду виднелись трещины, покрытие отслаивалось большими кусками, верхние этажи начали зарастать плющом. В этом мире растения были самыми живучими существами.

Единственным источником звуков было едва слышное пение птиц, доносившееся до стороны леса. Ни единого человека и ни единой машины я не видел. Выходит, большинство людей погибло или же находится на грани гибели.

Пройдя мимо дома, я направился к Энодэну по пыльной ухабистой дороге. Тут я понял, что с нее исчез цемент, обнажив скрытую под ним землю. Порывисто шагая вверх, я внезапно застыл. Энодэн исчез. Сколько я ни осматривал территорию вокруг, здесь был лишь заросший бурьяном пустырь, от металлических рельс же не осталось и следа. Зайдя в шелестящую траву, я попробовал нащупать рельсы носком ботинка. Вдруг обнаружатся их расплавленные остатки или ржавый металл? Бесполезно. Видимо, меня занесло в эпоху, когда Энодэн еще не построили. Но раз так, то, выходит, ядерная война произошла задолго до появления железной дороги?.. В голове нарастал сумбур.

Пройдя железнодорожный переезд… Нет, так звучит странно. Пройдя район, где в будущем построят железнодорожный переезд, я очутился перед торговым кварталом. Магазин досок для серфинга исчез. Не было и кафе Beach, как и больницы по соседству с ними. Впрочем, правильнее сказать, что исчез весь торговый квартал. Теперь здесь лежало несколько кучек обломков. Видимо, это были останки рухнувших каменных зданий. Позади них выстроились обветшалые деревянные бараки. На месте магазинов стоял бесконечный ряд таких же деревянных лачуг. На стенах большинства домов мелками были нарисованы собачки, деревья, человечки и геометрические фигурки, поверх которых расплывались черные масляные пятна. У некоторых хижин вход закрывали двери, но в основном поверх проема свисали бамбуковые шторки или занавески из узорчатой ткани с черными следами рук. От ветра, проходившего сквозь щели, хижины подрагивали. Похоже, внутри людей не было. Передо мной стоял абсолютно безлюдный город-призрак. Неужели все жители исчезли?

На месте больницы стоял деревянный дом, возле двери которого красовался рисунок ящерицы. А вдруг это здание и есть все, что от нее осталось? Приподняв ткань над входом, я зашел. Внутри стоял запах медицинского спирта. Да, это точно больница. Прежняя разрушилась, и пока приходится довольствоваться жалкой лачугой. Но тут хотя бы есть врачи.

Горело множество свечей. Спиной ко мне стоял пожилой человек в белом халате – должно быть, врач – и что-то делал. На нем была странная черная шапочка, напоминавшая крышку от коробочки для чая.

– Извините, пожалуйста! Хотел спросить. Что случилось с больницей Инамурагасаки, которая была здесь раньше?

Старик медленно развернулся и прошел мимо меня к раковине, возле которой стояла чайная чашка. На плите булькала вода в чайнике. У старика были седые волосы и совсем темное лицо, словно обожженное. Взяв чашку с блюдцем, он молча направился на прежнее место, выключил газ и налил кипяток в заварочный чайник.

– Простите, вы что-нибудь знаете про прежнюю больницу? – спросил я еще раз.

Стоявший в каких-то десяти сантиметрах от меня старик заваривал чай, притворяясь, что не замечает меня. Я помахал ладонью возле его лица. Никакой реакции. Меня охватывало смятение. Меня что, никто не видит? Неужели в этом мире я невидимка?

Ничего не попишешь. Я вышел наружу и устало поплелся по дороге к горе за домами. Больница пропала, а сам я совершенно не понимал, куда идти и что делать. Но ничего не делать тоже не годилось. Стоя в одиночестве на сухом ветру, я бы сошел с ума. Да, страшно, но лучше продолжать идти.

Тут я насторожился. Вновь происходило что-то странное. Птичье пение, доносившееся со стороны горы, внезапно превратилось в галдеж. Крича, словно в предсмертных муках, птицы захлопали крыльями и начали одна за другой подниматься в небо. Звук крыльев эхом отражался от горы. Своим пронзительным криком они возвещали о конце света. Меня снедало беспокойство, и я невольно остановился. Голова закружилась, меня затрясло, и я чуть не рухнул на землю. Сначала мне показалось, что солнце скрылось за тучами. Но, подняв глаза на небосвод, я не увидел на нем ни единого облака.

Это какой-то природный катаклизм. Я еще раньше подумал, что что-то не так. Больше не будет ярких весенних лучей. Солнце засохнет, словно увядающий подсолнух. И все из-за ядерной войны.

В одну секунду ветер стал прохладнее – значит, солнце испарялось. Земля вступала в ночь, в долгий ледниковый период. «А случаем, сейчас не седьмой месяц 1999 года?» – подумал я. Не знаю. Я уже толком не понимал, что вообще происходит. Правда, у меня уже была пара приступов головокружения.

Еще недавно было утро. Воздух был слегка прохладным и влажным, как на рассвете. Щебетали утренние птицы, а стрелки часов показывали полдевятого утра. Сейчас не позже одиннадцати часов. Из нагрудного кармана я достал карманные часы. Они показывали без пяти одиннадцать.

«Ты же знаешь “Сегодня все будет кончено”?» – спросил я Каори, после чего в эту добрую женщину внезапно вселился демон. Мир обезумел и погрузился в хаос. И все это за каких-то два часа! Что за чертовщина!

Какой же чудовищный день! Как же страшно кружится голова и подкашиваются ноги! Пожалуйста, пусть это будет сон! Перед глазами все вертелось, я весь вспотел от страха. Еще немного – и я умру! Надо закричать – тогда я очнусь и пойму, что лежу на кровати.

Я изо всех сил ударил себя по лбу. В голове загудело от боли! Но все происходило наяву, иначе я бы ничего не почувствовал. Черт возьми, да эти абсурдные картины не сон!

Тем временем солнце стремительно таяло. Небо потускнело, ночь подступала все ближе и ближе. Темнота в два счета поглотила бараки и рощицу за ними. Птицы закричали еще неистовее. Подобно мне, они поражались нелепости происходящего и тоже страшились надвигающегося конца света. Как я и думал, мир не протянул до 1999 года.

Стоять на месте было страшно, и на ватных ногах я потащился по тропинке. Наконец я вышел к месту, где возвышались каланча и пожарная станция. Как я и догадывался, оба здания исчезли. Теперь здесь простирался луг, где среди сорной травы покоились валуны разных размеров. Посреди луга стояло два полуразрушенных магазина. Окна были разбиты, в стенах зияли проломы. Никаких признаков человеческого присутствия, здания были полностью заброшены. Через окна и пробоины виднелась кромешная тьма. На крыше одного из магазинов висела вывеска «Ямаха». На втором под слоем черной грязи едва читалась надпись «Санъё». Тут я припомнил, что такие магазины здесь действительно были. Верилось с трудом, но это и была блеклая тень того привычного мира, где я некогда жил.

Миновав магазины, я двинулся прямиком в лес. Здесь меня встретили удушающий запах травы и почти непроглядный мрак. Я ненадолго остановился, чтобы немного привыкнуть к темноте. В лесу было хоть глаз выколи. На самом деле ночь еще не наступила, солнце еще не закатилось, но в лес лучи почти не проникали. Я оцепенело предался раздумьям о гибнущей планете. Отчего-то голоса птиц тоже стихли. А еще к травяному духу подмешивался настораживающий звериный запах.

Хотя физически я ничего не чувствовал, весь мир купался в радиоактивных веществах – даже этот лес. Человеческое тело никак не ощущает радиацию. Чудовищные симптомы развиваются внезапно, лишь по прошествии долгого времени. Значит, меня все равно уже не спасти. Катори мертв, Каори наверняка тоже. Мне суждено последовать за ними. Нет никакого смысла второпях искать больницу. Так или иначе, все мы погибнем вместе с нашим миром.

Глаза наконец свыклись с темнотой. Теперь я с трудом мог рассмотреть заросли. Теперь, когда птицы замолчали, я чуть ли не слышал собственное сердцебиение. Вдруг рядом послышались свистящие звуки дыхания. Я остолбенел. К ним добавился шорох приминаемой травы. Что за…

Я завопил во все горло. Из-за ближайшего дерева показался динозавр. Его открытую, широко разинутую до ушей пасть окаймлял плотный ряд острых зубов. Двигался он медленно, но, окаменев от ужаса, я рухнул на землю. Завидев это, ящер бросился на меня и впился в мою левую руку.

В ушах стоял скрежет зубов. Из пасти динозавра исходил отвратительный смрад – похоже, он не брезговал и гнилым мясом. Вонь была настолько невыносимой, что, вдыхай я ее подольше, меня бы стошнило. Чувствуя подступающий обморок, я закричал что было мочи, но никто прийти мне на помощь не мог.

Монстр оторвал мне руку. Со всех ног я кинулся прочь из опасного леса. Вот и снова руины торгового квартала. Внезапно я впервые завидел вдалеке человеческий силуэт. Какое счастье, выжившие есть! На человеке была серая рубашка с рисунком и темно-синие брюки из саржи, сливавшиеся с темнотой.

Левая рука болезненно пульсировала, область от плеча до груди онемела. Я стиснул зубы от боли, и тут глаза у меня полезли на лоб. Все потому, что я никогда не видел настолько тощих людей. Кожа да кости – точно ходячий скелет. Мышц у него практически не было – казалось, кожа натянута прямо поверх костей. Лицо такое же: четко видны контуры черепа, щеки настолько впалые, словно их выдолбили долотом. Издалека его усы выглядели как приклеенные. Виной тому была не только темнота, но и его черная, как зола, кожа.

Я совсем забыл, что издалека ему не было видно меня. Подойдя ближе, я заговорил с ним:

– Что, черт возьми, произошло?!

Он напоминал мрачного философа, усиленно размышляющего о чем-то серьезном. Его хмурый взгляд намекал, что он совсем не намерен открываться незнакомцу. Сквозила в его выражении лица и какая-то грусть.

Продираясь сквозь темноту, он медленно подошел ко мне. Его губы беспрестанно подергивались, словно он что-то напевал. Человек без остановки издавал странные звуки. Затем он зашевелил ртом, как задыхающаяся рыба, и произнес несколько цифр. Я ошалело смотрел на него. Все люди уже помутились рассудком. Языков больше нет, а о своих намерениях они сообщают друг другу цифрами.

– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре, – пробормотал он очень быстро.

– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре… – повторил я услышанное.

Не успел я это сказать, как его угольное лицо расплылось в лучезарной улыбке. Он понял. И он меня видел. Обрадованный, он медленно положил руку мне на плечо. Однако в следующий момент из его горла полился высокий, как трель флейты, звук. Толкнув меня в грудь, он побежал прочь на шатающихся ногах. Точь-в-точь как краб, проворно забравшийся обратно в гнездо, он шмыгнул между стенами хилых бараков и, изгибаясь, протиснулся внутрь. Вслед за этим, как по сигналу, из бараков хлынули наружу толпы странных существ. У всех были человеческие тела и головы животных – свиней, лисиц, мышей, кошек или причудливых зверей, напоминавших крокодилов. Существа со свиными головами держали в руках маленькие барабаны. Ударяя в них, они отбивали такт ногами, а их сородичи танцевали в кругу, хватая друг друга за руки и отпуская. Под громкий хохот они затянули песню.

Внезапно я увидел, что из левого плеча, куда вцепился динозавр, у меня выросла новая ладонь. Но рука была короткой, и я едва мог достать ею до щеки. По окутанной тьмой дороге я брел обратно к дому. Пение, звуки плясок и громкий хохот животных становились все тише.

Есть ли в таком мире место надежде? Сегодня ведь наступил конец света. Теперь здесь хорошо лишь растениям да животным. Поразительно, как сказанные между делом слова оказались точным пророчеством!

Ноги вывели меня к автодороге. Картина была сюрреалистической: широкая улица с разделительной полосой и тротуаром – и практически ни одного человека или автомобиля. Лишь изредка по ней тащились машины с горящими фарами, выпуская белый дым. Из-за разбитых окон и вмятин на кузовах они напоминали кучу хлама. Но разваливались на куски не только автомобили. По обеим сторонам улицы стояли здания с вывесками National[27], «Тосиба» и «Хитати». Все они были заброшены. Какие-то окна были закрыты, какие-то нет, но ни в одном из них свет не горел, несмотря на темное время суток. И окна, и стены были грязными. Стояла тишина. Казалось, район вымер.

Тут из пустынного закоулка на улицу высыпали люди. Один из них натянул лук и выпустил в меня стрелу, но промахнулся. А затем он издал причудливый вой и, заходясь в безумном танце, пробежал мимо меня через улицу. Откуда-то ему вторил хор безумных хохочущих голосов.

Идти мне больше было некуда, и я решил вернуться домой. Я пытался вспомнить обратную дорогу. В моей квартире два трупа, но других вариантов нет. У меня и раньше не было друзей, но теперь я остался совсем один. Все мои знакомые наверняка мертвы. Да и что с того, что у меня дома покойники? Все равно тут больше никого нет, никто же не будет ко мне заходить…

Я ахнул. В квартире меня ждут два трупа. Катори и Каори – она, скорее всего, уже мертва. Мужской и женский. Я же могу произвести эксперимент, как в «Токийском Зодиаке» Кадзуми Исиоки! Каори как-то сказала, чтобы я взял ее голову для Азот, если она умрет. Тогда она шутила, но сейчас у меня наконец-то есть эта возможность!

Я пришел в восторг. Вот она, свобода: я могу раздеть их и распилить на части! В этот момент я сам поразился, насколько черная у меня душа. А ведь правда, до сих пор я притворялся тихим и послушным, а внутри терпеливо ждал своего часа. Все это время я мечтал провести такой же эксперимент, как у Кадзуми Исиоки, и ради этого пожертвовал бы всем. Поэтому и то заклинание я выучил наизусть. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Бредя в темноте, я насвистывал себе под нос, чуть ли не танцуя. По пологой улочке я спустился обратно.

Многоэтажный дом терпеливо ожидал меня в ночи. Некогда белый и чистый, а теперь покрытый трещинами и плющом, он напоминал чернеющего квадратного монстра. Заходя с черного хода, я еще раз мельком глянул на Эносиму. Она слабо виднелась на темном, светлеющем у линии горизонта небе. Башни на острове не было.

Через эвакуационный выход я попал в конец коридора на первом этаже и сразу оказался перед лифтом. Здесь по-прежнему никого не было. На потолке горела включенная кем-то люминесцентная лампа. Значит, электричество еще работало.

Я нажал кнопку «вверх». Двери лифта моментально открылись – кабина стояла на первом этаже. Изнутри ее тоже наполнял белый, стерильный свет. Да уж, странно. Снаружи было грязно и неопрятно. А в доме и коридор, и лифт блестят от чистоты. На стенах ни пятнышка, граффити нет. Но куда же делись все люди? Непохоже, чтобы здесь был хоть один человек. Только недавно в вестибюле были сумоисты, но теперь здесь не слышалось ни возгласов, ни смеха. В доме повисла гробовая тишина.

Зайдя в кабину, я нажал цифру «4» и кнопку закрытия дверей. Кабина мелко задрожала и начала подниматься. Вскоре она замерла и открылась на четвертом этаже. Я вышел в коридор. Справа от меня был горшок со сциндапсусом. Здесь по-прежнему никого не было. За окном слева, откуда виднелась Эносима, стояла тьма. В отличие от солнца, электричество выжило: потолочная лампа источала бледный свет.

Я направлялся к своей двери, а внутри все разрывалось. Уже скоро я найду Каори и Катори. Я могу поступить с их телами как захочу, ведь полиции больше нет. Поверить не могу своему счастью! Случились странные, невероятные происшествия – и вот в моем распоряжении два трупа! Да и им будет совсем не больно. Какой же все-таки прекрасный день!

Я остановился перед квартирой. Входная дверь была очень красивой, из металла, покрытого бежевой краской. В самой ее середине была выемка размером с визитку, внутри которой лежала бумажка с надписью «Мисаки».

Я повернул дверную ручку. Дверь сразу же открылась – в спешке я забыл ее запереть. Войдя внутрь, я разулся и затворил за собой дверь. Стояла кромешная тьма, солнечный свет уже не проникал в окна. Повернув замок, я нажал на выключатель. Лампа замигала и тускло осветила прихожую и кухню.

Я испустил вздох. Непонятно, что было в нем – страх, облегчение, грусть или радость. Я и сам в этот момент не понимал своего настроения.

На кухне разлилась лужа крови. Местами она уже потихоньку превращалась в желе и становилась чуть выше уровня пола, словно пролитый кетчуп. Посреди нее навзничь лежал Катори. Его колени были немного разведены в стороны, одно из них приподнялось. А рядом с ним было тело моей милой, доброй Каори. Тогда у нее двигались губы и ноздри, но сейчас она была абсолютно неподвижна. Я медленно подошел к ней и присел на корточки возле ее головы. Я немного побаивался, что она внезапно вскрикнет и зашевелится. Но этого не случилось. Катори лежал на спине, Каори на боку, и у обоих лица были белые, как снег. Убрав волосы со щеки Каори, я дотронулся до ее уха. Холодное, как твердая резина. Она была мертва, и уже довольно долгое время.

С улицы подул ветер – стеклянная дверь на балкон была открыта нараспашку. Ее открыла Каори этим утром, когда еще была жива и здорова. Недолго постояв, я закрыл ее и задернул занавеску. Снаружи темнели небо и морские просторы Камакуры. Без солнца было холодновато.

Вернувшись к телу Каори, я дотронулся до ее сомкнутых ног, согнувшихся в коленях. Я положил руку на ее бедро, выпроставшееся из-под юбки. Оно было ледяным, словно мрамор. Как же так… Каори, которую я так любил, мертва. Как же горестно. Но и бешеное сердцебиение я унять не мог. Моя душа печалилась и одновременно ликовала. Свои чувства я не вполне понимал.

Чтобы успокоиться, я налил себе молока из холодильника. Тогда я впервые понял, насколько меня одолевала жажда. Закрыв холодильник, я оставил грязный стакан в мойке и пустил воду на полную мощность. Затем я вернулся в прихожую и открыл шкаф для обуви, где хранились ящик для инструментов и ножовка. Взяв ее, я подошел к Катори и Каори и посмотрел на них сверху. Сердце вырывалось из груди. Тут меня вновь охватило сильнейшее головокружение, затряслись ноги. Резко погасла лампа, и я понял, что упал на колени. Но это оказалось галлюцинацией, со светом ничего не случилось. Перед глазами потемнело, запрыгали мушки. Я протянул руку к плечу Каори, скрытому под светло-голубым кардиганом. Ее веки были сомкнуты, словно она спала. Из ее живота все еще торчал нож. Придется достать его, а то раздеть ее не получится.

Ладони Каори плотно сжимали рукоять. Вначале я попробовал разжать пальцы ее левой руки. Как я и ожидал, она не поддавалась, суставы уже начали коченеть. К тому же теперь у меня была совсем коротенькая левая рука, поэтому мне это стоило нечеловеческих усилий. Только на то, чтобы разомкнуть обе руки, у меня ушло полчаса. Вошедший в нижнюю часть живота Каори нож почернел от крови. Некоторое время я не решался его вытащить. Но, поняв, что я беспокоюсь об отпечатках пальцев, я едва не рассмеялся. С какой стати мне о них думать, если никакой полиции больше нет?

Правой рукой я уперся в тело Каори, а левой рукой хорошенько ухватился за рукоятку и резко дернул ее. Ничего себе! Как же прочно он застрял! Никак не хотел выходить, словно прирос к телу. Но достать его было нужно. Я уперся в колено Каори ногой и изо всех сил потянул за нож. После того как он чуть-чуть поддался, извлечь его было несложно. Медленно-медленно он выходил из живота Каори. Как и положено ножу для сасими, он был невероятно длинным. Наверное, дошел до самой спины.

Наконец я достал нож полностью. Рука дрожала, я не мог удержать его. У меня не сразу получилось разжать кисть Каори, потому что ее рука закоченела до плеча. Наконец мне удалось сдвинуть ее пальцы, и нож со звоном упал на пол.

Разорвав белую хлопковую блузку, я увидел на животе Каори огромную дыру от ножа. С большим трудом я приподнял ее тело и некоторое время обнимал ее со спины. От Каори пахло кровью, но, прижавшись крепче, я почувствовал легкий аромат духов. Из-за того, что она долго пролежала на полу, ее волосы были слегка взъерошены, спутанные пряди обвили шею. Из-за того, что ее лицо было отвернуто от меня, казалось, будто она еще жива и о чем-то задумалась.

Однако ее тело совсем остыло. Не отпуская Каори, я подался вперед и взглянул на нее, на ее белое лицо. Веки были плотно сжаты, подкрашенные розовой помадой губы слегка приоткрылись. В этот момент на меня нахлынула щемящая грусть. Каких-то два часа назад Каори была бодра и весела, а еще вчера окружала меня заботой. И вот ее больше нет. Злой дух воспользовался ее телом и сгинул. Теперь я совсем один. Продолжая прижимать к себе холодную неподвижную Каори, я некоторое время плакал.

Вытерев слезы, я начал снимать с нее кардиган. Ее тело еще не совсем окоченело, поэтому в сидячем положении обе ее руки медленно опустились к полу. Снять с нее верхнюю одежду не составило труда. Затем я устроился перед ней и принялся одну за другой расстегивать пуговицы на блузке. Всего их было восемь, и самая нижняя испачкалась в потемневшей крови. Чтобы добраться до нее, пришлось расстегнуть потайной крючок и молнию сзади юбки.

Из-под затвердевшей от крови блузки показались нежная светлая кожа и чистый белый бюстгальтер с вышивкой. Сердце вновь бешено заколотилось. Зажмурив глаза, я разом снял блузку с обеих плеч Каори. Однако высвободить из рукавов ее запястья получилось не сразу: я забыл про пуговицы на манжетах.

Теперь на ней остался бюстгальтер. Сидящая Каори напоминала ребенка: приоткрытый ротик, растрепанные волосы. Она была очень красива. Ее кожа казалось нежной и мягкой, но на ощупь оказалась твердой, как каучук. Грудь уже начала коченеть. В боку у нее зияла продолговатая рана сантиметров десять в длину, вокруг которой запеклась черная кровь. Верхняя же часть ее тела была чистой.

Тут я увидел над раной от ножа дырочку размером с кончик пальца. Из нее тоже протянулась струйка липкой крови. Я не сразу понял, откуда она взялась, но потом вспомнил про пистолет. В Каори тоже попали, но тогда я этого не заметил. Проклятый ублюдок смертельно ранил не только Катори, но и ее.

Придвинувшись к ней сзади, я расстегнул ее бюстгальтер. Спустив лямки и сняв его, я некоторое время разглядывал Каори. Впервые я видел ее обнаженную грудь. По сравнению со снимками в мужских журналах, которые я иногда листаю, она была совсем маленькой. Но ее розовые соски выглядели очень мило.

Полюбовавшись, я снова обхватил тело Каори со спины и аккуратно опустил его на пол. Я развернул ее лицом вверх, а затем, резко дернув за лодыжки, выпрямил ее согнутые в коленях ноги. Но мышцы у нее тоже начали коченеть, поэтому стоило мне отпустить их, как колени стали медленно подгибаться обратно. Тогда я распрямил ее ноги и некоторое время придавливал их руками. Минут через десять это возымело эффект.

Расстегнув молнию, я снял юбку. Ноги и белые трусики Каори были испачканы в крови. Здесь ее кожа была не очень нежной, зато сияла белизной. Ноги у нее были замечательной формы. Под тонкой талией слегка выпирали тазовые кости.

Я снял последнее, что оставалось на Каори. Волосы внизу у нее были мягкие, совсем не густые. Так я себе их и представлял, поэтому был очень доволен.

Затем я начал раздевать Катори. Отложив в сторону упавшие на пол очки, я начал одну за другой расстегивать пуговицы его рубашки поло. Если тело Каори пахло кровью и духами, то от Катори исходил лишь легкий запах пота. На рубашке было три пуговицы, но она надевалась через голову, поэтому мне стоило больших усилий снять ее.

Уперевшись в тело Катори, я перевернул его и уложил на бок. Из-за вязкой подсыхающей крови ткань сзади окрасилась в красно-коричневый цвет. Я еле-еле оторвал ее от кожи, и на окровавленной спине Катори показалось два темных отверстия от пуль грабителя.

Затем я расстегнул его ремень и ширинку на брюках. В области ягодиц его светло-зеленые брюки насквозь пропитались кровью и почернели. Взявшись за отвороты брюк, я резким движением стянул их. Его бедра и колени тоже были липкими от крови, ткань приклеилась к коже. С трудом я снял с него брюки, а затем белые хлопковые носки, прилипшие к голеням с редкими волосами.

В этот момент я подумал, все это очень странно. Мое сердце билось гораздо сильнее, чем когда я раздевал Каори. От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю, и я не мог посмотреть на Катори в упор. На нем были светло-голубые трусы, которые я никак не мог заставить себя снять. Но когда, набравшись духу, я их наконец стянул и из-под белья показался его пенис, чувство неловкости пропало.

Взяв Катори за плечо, я снова уложил его лицом вверх. Затем я пододвинул два тела друг к другу так, что они почти соприкасались плечами, образуя что-то вроде треугольника.

Восхитительное, красивейшее зрелище. По всему телу бегала мелкая дрожь, колени подкашивались, и подавить в себе эти ощущения я никак не мог.

Не иначе как высшие силы подарили мне два тела! И сейчас с их помощью я проведу поистине удивительный эксперимент. Подумать только!

Я неподвижно глядел на трупы и размышлял, как с ними поступить. У Каори в животе была рана от ножа и след от пули. У Катори же была прострелена спина и виднелось ножевое отверстие на задней стороне ребер. Зато начиная от живота его тело было в идеальном состоянии. Лучше всего разрезать оба трупа пополам под ребрами и взять верхнюю часть тела у Каори, а нижнюю у Катори. На других половинах у них было много повреждений, поэтому они бы не подошли.

Я взял ножовку и начал прикидывать, где резать. Но сначала их следовало омыть. Затылок Катори утопал в склизкой крови, превратившей волосы сзади в сосульки. Одно из ушей тоже немного испачкалось. Эту половину я не собирался использовать, но липкая кровавая жижа, протянувшаяся от ягодиц до пят, уже затвердевала и выглядела совсем не эстетично. С кровью на спине Каори было то же самое. Я решил ополоснуть их под душем. Если не поторопиться, то тела окоченеют и станут непригодны. Перетащу их в ванную, омою, а затем уже разрежу.

Сперва я подхватил под мышки Катори и кряхтя поволок его в ванную. При невысоком росте он весил порядочно – мужчина все-таки. Он уже начал коченеть, поэтому стоило мне его приподнять, как его ноги вытянулись, как палки, и уперлись пятками в пол. Мне было очень тяжело.

Затащив его в ванную, я зажег свет, установил температуру воды на 37 градусов и принялся тщательно омывать его спину, ягодицы, затылок и нижнюю часть лица – кровь у него пошла еще и из носа. Вода кирпичного цвета быстро уходила в сливное отверстие, сгустки крови тоже легко смывались.

Выключив душ, я аккуратно вытер Катори банным полотенцем и выволок его в соседнюю с ванной комнатку для переодевания. Теперь настал черед Каори. Вернувшись на кухню, я взял ее под мышки и точно так же дотащил до ванной. Все ее тело тоже начало твердеть, и когда я резко приподнял его верхнюю часть, ее ноги остались абсолютно прямыми. Пока я волочил ее в ванную, ее пятки терлись о пол, отчего мне казалось, будто у меня в руках манекен. Красота Каори усиливала это впечатление.

Втащив ее в ванную, я тщательно омыл и ее. Мыло мне показалось излишним. Это сейчас тело Каори было в крови, а так она всегда была чистоплотной. Закончив с душем, я осторожно вытер ее полотенцем. Теперь на ее животе виднелась глубокая рана от ножа. На нее было очень больно смотреть – виднелся и белый жировой слой, и красная мясистая часть. Каори скончалась от обильного кровотечения. Я вылетел на улицу, надеясь как-нибудь спасти ее, но без больницы все оказалось тщетно.

Подождав, пока вода на полу ванной уйдет через слив, я скатал полотенце в шар и промокнул остаток влаги. Каори я решил уложить ничком – ее руки застыли перед телом, словно хватаясь за что-то, и мешали бы разрезать живот. Но перевернуть ее оказалось сложно, поэтому в конце концов я оставил ее на боку. В таком положении ее руки не стали бы помехой.

Я пощупал ее бок. Странные ощущения. Живой Каори стало бы щекотно, она скрутилась бы и зашлась смехом. Но она продолжала неподвижно лежать, не высказывая никаких жалоб. Тут меня вновь обуяла грусть. Я вновь осознал, что Каори больше нет.

На ощупь ее живот уже стал твердый, как пластик. Кожа поддалась, лишь когда я нажал на ножовку посильнее. Приставив ее чуть ниже ребер, я резко провел ею. С неприятным хрустом кожа Каори чуть приоткрылась.

Я ужаснулся тому, что делаю. Фонтана крови, вопреки моим ожиданиям, не было. Зубья неглубоко вошли в кожу Каори. Надавив на ножовку, я со скрежетом начал водить ею из стороны в сторону.

Тут я вздрогнул. Из разреза полилась белая вязкая жидкость, густо покрывая спину Каори. Крови вообще не было, зато обильно струился этот сок, и ножовка начала прилипать к нему, как к сиропу. Пилить стало трудно. Казалось, я режу мясо, щедро смазанное сливочным маслом. Проступившая жидкость попала и мне на пальцы, мешая крепко держать рукоятку. Тело Каори я тоже не мог зафиксировать. Все стало скользким, я рисковал пораниться. Но останавливаться на полпути было нельзя, и я самозабвенно продолжал резать тело Каори.

Лезвие уперлось в твердую как камень кость. Резать стало неимоверно тяжело. Хотя виной тому могла быть и липкая субстанция. Ножовка казалась очень маленькой и неудобной. Никогда в жизни я не разрезал нечто настолько большое. Но наконец я закончил. Заскользив по желтой маслянистой жидкости, нижняя часть тела Каори отделилась от верха примерно на десять сантиметров.

Привстав и взглянув сверху вниз, я испытал неописуемый прилив эмоций. Прекрасное тело Каори превратилось в две половины. Очень странное, слегка пугающее, но совершенно ошеломляющее зрелище. Должно быть, я сплю! Еще недавно Каори проворно двигалась, смеялась и кричала, а теперь она лежит, разделенная надвое. В голове не укладывается! Неужели все происходит наяву?

Некоторое время я восхищенно смотрел на нее. Насладившись видом расчлененного тела Каори, я подхватил ее нижнюю часть под бедра и потащил в комнатку для переодевания. Затем я проделал то же самое и с верхней половиной. Только подумать, все это сделал я!

Из ее тела начали медленно вываливаться внутренности, поэтому я уложил ее, плотно подогнав две половины друг к другу. Я прищурился, и тут мне пришло в голову, что я нахожусь на фабрике манекенов. Лица обоих – и Катори без очков, и Каори – выглядели очень утонченно. Будто кто-то с легкой руки выбросил пару красивых обнаженных кукол, а одна из них, с женскими чертами, раскололась посередине на две части. Если бы у них текла кровь, а внешность была заурядной, то они выглядели бы реалистичнее. Но оба были прекрасны, поэтому куклы были единственными, кого они мне напоминали.

Затем я притащил в ванную тело Катори. Так же как и Каори, я перевернул его на бок и приставил ножовку к месту под ребрами. Его окоченевшая рука оттопырилась в сторону и не мешала. Я собрался было провести ножовкой, но решил сначала отмыть ее от жира, чтобы она не елозила. Я направил струи душа на лезвие, но жир отталкивал горячую воду. Пришлось воспользоваться мылом. Однако мне не удавалось хорошо намылить ножовку, поэтому я обильно выдавил на нее шампунь. Затем я аккуратно почистил полотенцем рукоятку и каждый зубец. К счастью, бо́льшая часть жира сошла. Наконец-то я мог плотно держать ножовку. Приложив ее к боку Катори, я резким движением потянул ее на себя. Послышался надтреснутый звук. Я слегка удивился: его тело было тверже, чем у Каори, а резалось легче. Но я быстро догадался почему. Он ведь скончался раньше, поэтому и трупное окоченение было сильнее. К тому же у мужчин меньше подкожного жира.

И все же, когда ножовка вошла поглубже, из его тела тоже потекла жировая субстанция, заливая пол ванной из-под его спины. Рукоятка снова стала липкой и скользкой. Его тело было крупнее, чем у Каори, поэтому ножовка казалась еще меньше. Водить ею можно было лишь короткими неуклюжими движениями.

Пол стал совсем липким от трупного жира. Вставать мне приходилось крайне осторожно. После сегодняшних событий меня одолевала смертельная усталость. Сейчас споткнусь где-нибудь, расшибу себе голову или получу тяжелую травму – и все, занавес! Никто меня не спасет, и даже больницы нет. Умру одновременно с этим миром. Но настоящим счастьем стала бы мучительная смерть из-за травмы. Вот бы погибнуть по неосторожности до того, как придет зов с того света.

Как же я устал. Интересно, сколько часов я уже готовлю свой эксперимент? Руки совсем затекли и ничего не чувствовали. По моим ощущениям, Каори я распиливал больше часа, а на тело Катори ушло еще больше. Воздуха не хватало. Какое-то время я продолжал резать, но затем прервался и, задыхаясь, опустился на колени. Потом я снова взялся за ножовку, но уже вскоре мог едва дышать и решил передохнуть еще немного. Катившийся градом пот смешивался с жиром из тел Каори и Катори, мешая держать ножовку. От ритмичных движений она стала то и дело выпрыгивать из рук, застревая в теле Катори.

Пилю – отдыхаю, и так по новой… Постепенно интервал стал короче. Теперь хватало минуты, чтобы помутнело в глазах и я впал в полуобморочное состояние. Работая ножовкой, я рвано дышал. Когда до конца осталось сантиметров пять, сознание поплыло, и к горлу подкатил приступ тошноты. Но причиной тому было не изнеможение, а странная вонь. Ванную комнату наполнили запахи крови, гниющего жира и кислоты.

Было просто невыносимо. Я поднялся включить вытяжку в комнатке для переодевания. Тут я поскользнулся и с криком рухнул на пол, пребольно ударившись головой о порог ванной. Я выругался про себя. Знал ведь, что так и выйдет. Твердил себе, что надо быть осторожнее, а все равно упал. Думая, как же глупо все обернулось, я потерял сознание.

* * *

Сколько же я пролежал на полу? Резко придя в себя, я почувствовал озноб. Вырвался стон. Все ныло. Моя правая рука лежала под телом, а щека упиралась в угол порога. Во рту чувствовался отвратительный кислый привкус. Присмотревшись, я увидел лужицу собственной рвоты. Стенки желудка все еще сокращались, и я приготовился, что меня стошнит. Но пронесло. В животе неприятно урчало.

Я приподнял голову, разрывавшуюся от боли. Промелькнула мысль, что сейчас я сломаюсь. Выждав, пока станет легче, я открыл глаза и увидел перед собой на полу нижнюю половину Каори.

От смрада выворачивало наизнанку. В один букет смешивались запахи внутренностей, наполняющей их кислоты, непереваренной пищи, крови, подкожного жира и разлагающейся плоти. Никогда еще я не вдыхал такой вони. Так пахла преисподняя. Я очутился в настоящем кошмаре.

Мне никак не удавалось подняться с пола. Я хотел включить вентиляцию, но озноб и беспощадная боль во всем теле не давали мне удержаться на ногах. Даже если бы я встал, упал бы снова.

Я полежал еще немного, и озноб начал спадать. Медленно поднявшись на ноги, я подошел к комнатке для переодевания и включил вентилятор. В вытяжное отверстие вблизи потолка пошел поток воздуха. Удушающий запах стал быстро улетучиваться из ванной комнаты, и я моментально почувствовал себя лучше. Не думал, что вентилятор может оказаться настолько полезен.

В ванной я прополоскал рот, а затем заткнул слив пробкой, набрал в раковину холодной воды, омыл лицо и промокнул его использованным банным полотенцем. Им же я протер грязь на полу, после чего отправил его в стиральную машину. С глубоким вдохом я вытащил пробку из раковины. Какое-то время я любовался на воду, уходящую через сливное отверстие, – она закручивалась по часовой стрелке. Затем я решил завершить начатое.

Пилить Катори было поистине адской мукой. Я уже совсем выбился из сил и с первой же секунды мечтал о том, как закончу. Как только его труп разделился, меня снова чуть не вырвало. Швырнув пилу к сливу, я некоторое время судорожно глотал воздух ртом. Второй раз я таким заниматься не буду.

Я вылетел из ванной. В голове воцарился сумбур. Я никак не мог вспомнить, что пытался сделать и что собирался сделать далее. Вернувшись на кухню, я уселся на диван и замер. Черт, сколько же часов я потратил на эту мерзость?

Смотря в никуда, я почуял тошнотворный запах крови и на кухне. Безумно хотелось вдохнуть побольше свежего воздуха. Встать на ноги было тем еще испытанием, но кое-как я заковылял к балкону, лавируя между кровавыми лужами. Разведя занавески, я открыл стеклянную дверь. На балконе меня встретил прохладный ветер. Все небо было усыпано звездами. Наступила эра ночи. В ближайшее время рассвета можно не ждать.

Почему-то мне казалось, что ослепительно-белых звезд стало больше. Меня охватила сильная радость, и, облокотившись животом о парапет, я долго-долго стоял, задрав голову вверх. Понемногу на душе посветлело. Но вряд ли ко мне вернется былая беззаботность. Пора моей юности закончилась вместе с этим миром. До средних лет я не доживу. Короткая у меня вышла жизнь – всего 21 год. Но это не беда, слишком тяжелой она у меня была. Узнай я сейчас, что это конец, я бы не испугался и не стал роптать. Я лишь смиренно бы принял уготованную мне на этом свете жестокую судьбу.

Хотелось любоваться на звезды вечно, но ноги меня едва держали. Еще немного – и я бы свалился. Вернувшись с балкона и собрав остатки сил, я перетащил в кухню верхнюю часть Каори. Думал, с половиной тела будет легче, но как бы не так. Я вконец измотался.

Перенеся ее на кухню, я после недолгих раздумий положил ее на диван. Это был итальянский диван с очень низкими подлокотниками и плавно изогнутой спинкой, на котором можно было спать. Из последних сил я уложил на него половину Каори и попытался отдышаться. Казалось, у меня перед глазами лежит странный комбинированный фотоснимок.

Под люминесцентным светом лицо Каори выглядело совсем привычно. Она как будто сладко спала обнаженной. Только нижняя половина ее тела исчезла в ином измерении или спряталась по ту сторону зеркала. Эта инсталляция, причудливая, волнующая, была прекраснее любого произведения искусства. Отвести взгляд было невозможно.

Вдоволь налюбовавшись, я вернулся в ванную за нижней половиной Катори. Подтащив ее за лодыжки, я кое-как взял ее на руки, уложил на диван и приладил к месту разреза на верхней половине Каори.

Удивительно. Разрезы на двух трупах были одинаковой величины и почти идеально смыкались. Словно их тела были идентичны с самого начала.

Все было кончено. Я распластался на полу и несколько секунд жадно глотал воздух. Но мне захотелось взглянуть на свое творение, и я быстро поднялся на ноги. Сделав шаг назад, я залюбовался.

И вновь меня охватила дрожь. Что за чудо! Как заколдованный, я смотрел на тело, верхняя половина которого была женской, а нижняя мужской. Передо мной лежал статный молодой человек неземной красоты с волнистыми волосами, легким макияжем и чуть выпирающей грудной клеткой. Затем я взял в ванной мусс для укладки. Рукой я нанес его на волосы, обрамлявшие прекрасное лицо, и уложил их в стиле помпадур[28].

Это был тяжкий труд, но оно того стоило. Какая же дивная, невероятная вещь у меня получилась! Ради нее я был готов на что угодно – даже повторить все сначала. Я напрочь забыл про усталость в теле. Прелестное лицо Каори идеально смотрелось с этим телом. А пенис Катори превосходно сочетался с этим лицом.

Силы были на исходе, но я достал мелок из стола под книжными полками и нарисовал на стенах и полу вокруг дивана двенадцать знаков зодиака. В «Токийском Зодиаке» говорилось, что далее нужно сварить в котле немного мяса жабы и ящерицы, но поскольку идти на улицу и собирать их я бы уже не смог, то нарисовал и их фигурки. Однако этого мне показалось недостаточно, поэтому я отрезал немного плоти от тел Каори и Катори, кинул ее в кастрюлю с водой и поставил на газовую плиту.

Теперь мое тело окончательно обессилело. Я повалился на кровать лицом в подушку и начал зачитывать воскрешающее заклинание из «Токийского Зодиака».

О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!

Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь,

Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,

Жаждущее крови, несущее ужас смертным.

Горго, Мормо, тысячеликая Луна,

Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.

Затем я снова произнес его с самого начала. Раз сто его повторил. Я мог читать его сколько угодно, ведь знал эти слова наизусть. Тем временем на плиту пролился кипяток. Но я поставил кастрюлю на медленный огонь, так что все было в порядке. Ее содержимое могло вариться хоть до бесконечности.

Раз за разом повторяя заклинание, я начал терять сознание. Голова шла кругом. Меня несло в неизвестность.

* * *

Когда я очнулся, с балкона доносились гадкие звуки кислотного дождя, разъедающего планету. Я пошевелился в кровати. Под боком было что-то твердое. С трудом продрав глаза, я подтянул предмет к себе. «Токийский Зодиак». Видимо, я задремал за книгой.

Я медленно перевернулся на спину. Лежа в темноте с полуприкрытыми глазами и туманом в голове, я некоторое время блуждал между сном и явью. Мое воображение рисовало закат, водные просторы с сотнями сверкающих пенных барашков и медленно дрейфующую доску. А на верху этой доски раскинулся я. Подложив руки под голову, я любовался, как голубое небо плавно окрашивалось в цвет индиго.

Вода куда-то неспешно текла. Я не был уверен, река ли это или море. Весел у меня не было, и я сдался на милость течения. Что меня ждало впереди? Смерть? Или простые человеческие радости? Кто знает. Но одно я понимал твердо: никакой надежды нет. Близилась ночь, и я почти не сомневался, что умру.

Но как я ни напрягал память, мне никак не удавалось вспомнить, чем я занимался днем. В полудреме я завороженно смотрел то ли сон, то ли фантазию, сотканную силой мысли. Фантазия, перетекающая в сон? Какое же странное ощущение. Еще шаг – и этот мир должен был меня поглотить. Но в этот самый момент я вдруг вспомнил, что делал перед тем, как провалиться в сон. Вспомнил все до мельчайших подробностей. Я совершил нечто чудовищное.

«О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди…» – пробормотал я себе под нос. Неужели я сам, своими руками сотворил все это?! Страшно подумать!

Не поворачивая головы, я перевел взгляд влево на диван, где лежал Катори. Длинные волосы, прическа помпадур. Сведенные ноги лежали прямо, руки были вытянуты по струнке. Он был абсолютно голым, его тело не было ничем прикрыто. Хотя за окном стояла весна, на него было как-то холодно смотреть. От стыда я не мог долго разглядывать его, поэтому продолжал протирать дыру в потолке, поглядывая на него лишь краем глаза.

«…Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь…»

Я не наделял эти строки никаким смыслом – против моего желания, словно по дурной привычке, они сами срывались у меня с губ.

Я чуть не вскрикнул. Обнаженная нога Катори дернулась. Повернуть голову в его сторону у меня никак не получалось. Тупо глядя в потолок, я наблюдал за ним боковым зрением.

«…Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий…»

Я не контролировал себя. Губы не слушались, исступленно произнося заклинание.

«…Жаждущее крови, несущее ужас смертным…»

Только я произнес эти слова, как глаза Катори широко раскрылись. Мое сердце пустилось галопом и подскочило к горлу. Перехватило дыхание, бешено пульсировали сосуды на висках. Глаза вытаращились и едва не вывалились из орбит. Я весь затрясся, но отвернуться не мог. Как идиот, я по-прежнему смотрел в потолок, косясь на пробуждающегося Катори. Слова хлынули сами.

«…Горго, Мормо, тысячеликая Луна…»

Катори медленно поднял голову и окинул удивленным взглядом свое нагое тело. Его нога потихоньку опустилась на пол. Неуверенно приподнялось туловище. Челка рассыпалась на мелкие пряди. Мной овладела паника. Глаза вылезли на лоб, дрожь охватила все тело до подбородка.

Катори сел на диване и недоуменно ощупал свои длинные, уложенные в прическу волосы. В его неподвижном взгляде читалась растерянность.

«…Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику».

С последними словами я юркнул под тонкое одеяло и задрожал в темноте. Сколько же я так пробыл под ним? Казалось, прошла целая вечность. Хотелось, чтобы ничего не происходило, но в то же время чтобы кто-нибудь побыстрее поставил точку в таинственном ожидании.

Тут я почувствовал, как одеяло медленно зашевелилось, и зажмурил глаза до боли в веках. Секунд через десять я осторожно открыл глаза. В сумерках посреди волос с мягкими волнами надо мной парило обворожительное белоснежное лицо. Взгляд из-под длинных ресниц притягивал как магнит.

– Спасибо, Тота-кун, – нараспев прошептали прекрасные губы.

Я озадаченно склонил голову набок, не понимая, что это значит. А затем лицо наклонилось и попыталось поцеловать меня в губы. Перепугавшись, я отвернулся и вновь крепко зажмурился. Холодные, как у мертвеца, пальцы дотрагивались до моих щек и лба. Наконец меня оставили в покое, и к моей левой щеке прикоснулись ледяные губы.

Вот и все. Больше ничего не происходило, никаких страшных вещей. Щеку по-прежнему холодил поцелуй. Более получаса я не смел пошевелиться.

Мир тоже никак не менялся. Лишь из окутанного полумраком угла долго-долго доносились звуки кислотного дождя, заливавшего останки мира после ядерной войны. Поднявшись на ноги, я удостоверился, что в квартире никого не было.

Глава 2

Я вручил по чашке черного чая Митараи и нашему гостю, а последнюю оставил себе и, прихлебывая из нее, внимательно слушал их разговор. С улицы доносились звуки ливня, периодически разбавляемые шумом автомобильных шин.

Нашим посетителем был Такэхико Фуруи, профессор кафедры химии факультета естественных наук Токийского университета. Автор множества трудов, профессор Фуруи был общепризнанной звездой в своей сфере и очень хорошо разбирался во многих других. Несколько раз его выдвигали на Нобелевскую премию, и поговаривали, что в будущем он наверняка ее получит. Поэтому Фуруи считался не только авторитетом в Японии, но и первоклассным специалистом мирового масштаба.

Этим весенним вечером он проезжал через Йокогаму и, заранее не позвонив, объявился на пороге нашей квартиры. Поразительно мрачный человек лет пятидесяти, в очках и с черным кожаным портфелем. Он слегка поклонился мне в ответ, но, похоже, беседы о дожде или светские расшаркивания давались ему нелегко. Хотя я впервые видел его вживую, он даже не попросил Митараи представить нас друг другу.

Оставив зонт в прихожей, он повесил промокшее серое пальто на вешалку, которую я ему предложил. Увидев знакомое лицо, Митараи удивленно встал из-за письменного стола. Он тепло пожал ему руку, как давнему другу, и предложил присесть на диван, куда мы всегда приглашаем наших посетителей. «Десять лет прошло!» – воскликнул Митараи. Тот немногословно согласился. Видимо, Митараи когда-то учился у него.

Непохоже, что профессор специально пришел к Митараи по делу. Фуруи сказал, что случайно оказался рядом, и слово за слово у них завязался разговор о том о сем. Между делом он упомянул, что изредка проходит через этот район по дороге домой с научных конференций, но в прошлый раз никого не застал.

Впрочем, это была не вполне светская беседа – мы с Митараи разговариваем совсем о другом. Вряд ли профессор слышал о новинках поп-музыки, скандалах из жизни артистов или сенсациях в желтой прессе. Хотя мой сосед по квартире ненамного отличался от него.

Они сели друг напротив друга через стол, и тут их разговор принял неожиданный оборот:

– Сейчас экстрагируют обычную РНК[29], а затем измеряют радиоактивность оставшейся гибридной РНК. Такая процедура позволяет выявить различия в гибридизации[30], например, РНК плода и РНК, отвечающей за развитие миеломы[31].

Хихикнув, Митараи энергично закивал:

– А как же вероятность, что эти различия связаны с накоплением случайных мутаций в сайте рестрикции[32]?

– Зря ты придираешься. Ребята из Каролинского института[33] не теряют времени даром.

– Сэнсэй, а от чего вы вообще отталкиваетесь? Скажем, вы считаете целесообразным проводить на наших бабочках те же эксперименты, что можно выполнить на бабочках из других ареалов? По мне, исследование должно быть проверкой на прочность – так зачем же заниматься бесполезными вещами?

– Ты все так же неумолим. Еще меня в последнее время занимает вопрос разнообразия иммунных антител.

Я не понимал ни слова, поэтому отправился заварить еще чаю.

Когда я вернулся, то уже мог отчасти понять, о чем они беседуют:

– Митараи, ты был весьма дальновиден. Кажется, молекулярная биология наконец-то встала в авангарде естественных наук. Все кругом только и твердят, что физиология и генетика – это прошлый век. Теперь не та эпоха, когда Нобелевскую премию может получить физиолог.

– Полностью с вами согласен. Но, как я понимаю, в Японии до сих пор изучают только генетику и физиологию?

В ответ Фуруи горько рассмеялся:

– Ты абсолютно прав. У нас нет университетов, обучающих молекулярной биологии.

– Сейчас и торговые трения с Америкой из-за экспорта риса, и профессиональных фермеров почти не осталось. Однако аграрные факультеты нигде не расформировывают.

– Если бы только это. В Японии нет системы постдокторантуры. Хорошенько разобравшись, как обстоят дела в американской научной среде, я не знал, что и сказать. У нас и в США исследователей готовят совсем по-разному. В Японии это все равно что обучение стажеров. Нашим аспирантам холодно и методично преподают теорию и практику, но воспитания профессионалов как таково почти нет. Всех прикрепляют к одному из профессоров, и гибридизацию и изотопную маркировку они осваивают путем имитации.

– Точно. Да и из лаборатории Дульбекко[34] им не звонят сообщить новейшие данные.

– Да. Думаю, поэтому среди нобелевских лауреатов в науке и не видно японских имен. Наших студентов учат не так, как в Америке.

– Вплоть до окончания старшей школы японские школьники значительно опережают американских. Но, поступив в университет, они мгновенно теряют свое впечатляющее преимущество. Для японцев поступление в вуз – самоцель. А уж чему в нем научишься и чем завершится твое исследование, не важно.

– Вот именно, – согласился Фуруи, попивая заваренный мной чай.

– Во главу угла у нас поставлена система стажировок. Главное – получить степень профессора и сделать себе имя, а специальность подойдет любая. Хоть естественные науки, хоть аграрное дело – все равно в твоей родной деревне в этом никто не разбирается. Но, учитывая скорость, с которой в последние десятилетия развивается наука, отставание японской школы ужасает. В Америке стремительно упраздняют старые факультеты и создают на их месте новые, ориентируясь на потребности образования. Японскую же интеллектуальную среду ждет безрадостное будущее.

– В нашей стране ученые не стоят у штурвала науки, а лишь смотрят назад. Заработать авторитет и напустить на себя важности – вот главное, что их волнует. Но скажу начистоту: если бы твой факультет заменили школой молекулярной биологии, назначили его руководителем профессора Тонэгаву[35], а меня освободили от должности, то я бы очутился на улице. Не очень бы я обрадовался.

– И поэтому вы, сэнсэй, и занялись гибридизацией?

– Возможно. Но ты точно предвидел нынешнюю ситуацию. Я даже и не предполагал, что методы генетики устареют.

– Как только передовая науки достигнет предела своих возможностей, она непременно вернется к вопросам эпохи Сократа и Платона. Что есть живой организм? Может ли он быть плодом случайных последовательностей? Имеют ли феномены жизни и мышления материальную природу? В будущем эти проблемы станут еще важнее, чем раньше.

– Что ж, тогда и ты возвращайся к нам. Сейчас нужны такие таланты, как ты.

– Увы, я хорошо понимаю, куда движется естественная наука. Взять хотя бы генетику. Во времена Менделя[36] исследования проводили в основном на горохе и дрозофилах, а сейчас – на бактериофагах[37] и бактериях. Но в фаге лямбда присутствует всего лишь пятнадцать генов. У человека их пятьдесят-сто тысяч. Это все равно что смотреть на картинку салата и рассуждать о вкусе его заправки. Пусть даже со следующей недели эксперименты станут проводить на млекопитающих – сначала на мышах, потом на кроликах, а вслед за ними на собаках и кошках. На девятьсот девяносто девять неудачных экспериментов приходится один успешный. Чтобы доказать гипотезу, связанную с различными видами генетической рекомбинации при созревании организма, нужно распороть живот у десятков тысяч самок, извлечь плод и закинуть его в миксер. А я не Джек-потрошитель.

– А я-то думал, тебе такое понравится.

– Отнюдь.

– Ты сказал, что видишь, куда идет естественная наука. Так куда же, по-твоему?

– Я убежден, что к человеческому мозгу.

– Вот оно что, мозг… Я об этом тоже задумывался. Что ж, тогда расшифровку ДНК придется отложить на неопределенный срок.

– Совсем нет. Этим надо заниматься прямо сейчас.

– Однако человеческая ДНК содержит две целых восемь десятых миллиарда нуклеотидных[38] пар. Если расшифровывать по тысяче в день, то потребуется две целых восемь десятых миллиона дней.

– Всего каких-то восемь тысяч лет, – усмехнулся Митараи.

– Потребуются колоссальные расходы. Считается, что при нынешних технологиях такой проект сожрет больше денег, чем программа «Аполлон»[39].

– Только если над ним будет работать одна страна.

– Вот как?

– Это драгоценный ключ к миру во всем мире, на который нам указали высшие силы. Если разделить эту миссию между ведущими научными центрами планеты, то все получится. В таком деле я и сам бы с радостью поучаствовал.

– Тогда исследования мозга отложатся на будущее.

– Не думаю. Достаточно приостановить вручение Нобелевской премии в области естественных наук всего на три года. Если в этот период все ученые мира распределят обязанности и сядут за работу, то бо́льшая часть ДНК будет расшифрована.

– Но что дальше? Даже при полной расшифровке нуклеотидной последовательности останется много вопросов. Будет совершенно непонятно, какую функцию выполняет каждый из ее участков. Никто не отменял три миллиарда лет неконтролируемой, не всегда логичной эволюции. Скорее всего, выяснится, что бо́льшая ее часть бесполезна и не содержит особо важной информации.

– Вы ведь об интронах?[40] Да, бо́льшая часть ДНК – некодирующая. Тогда на следующем этапе надо заняться ДНК мыши.

– И как это поможет?

– Для исследователя нет разницы между мышью и человеком. У обоих есть легкие, сердце, органы пищеварения, мышцы, уши и глаза. Расшифровав обе ДНК, нужно сопоставить их нуклеотидные последовательности и исключить все совпадающие участки. Наверняка таких будет много.

– Думаешь?

– Да. Участки, которые отсутствуют у мышей, но есть у человека, будут связаны со специфически человеческой активностью. Можно предположить, что они обусловливают мозговые функции. Не все, конечно, но значительная их часть. Ведь мозг – единственное, что существенно различает человека и мышь.

– Звучит правдоподобно. Возможно, в будущем мне следует заняться изучением мозга.

– Может, и так.

– Мозг… Когда-то ты выразил уверенность, что все психические феномены – то есть феномены мозга, которые всегда относили к сфере мистики, – можно объяснить с материалистической точки зрения.

– Нет, я имел в виду другое. По большому счету мистическими называют вещи, не поддающиеся рациональному объяснению. Если прибегнуть к нему, то выходит эдакий уроборос[41], глотающий самого себя в процессе самопознания. День ото дня внешние условия жизни усложняются в геометрической прогрессии. Однако вместе с тем они носят предписанный характер. Мы, живые существа, не присутствовали на планете с самого ее рождения. Сначала возникла Земля, и только потом мы. Так что, скорее всего, мы появились из неживого. Моя мысль была в том, что эти вопросы лучше изучать через призму физиологии или химии.

– Человек – крайне сложный механизм.

– Именно так. Полагаю, если мы досконально выясним, между какими веществами в мозге происходит взаимодействие, какие феномены оно порождает и как в целом устроена иерархия по линии ДНК, клеток и их групп, то приблизимся к пониманию мышления и эмоций человека.

– Ну так значит, по-твоему, через материю можно объяснить все феномены жизни, включая человеческое мышление и психику?

– Не совсем. Я неслучайно провел параллель с уроборосом. Ловко проглотив свой хвост, змея попадает в иное измерение. Так и мы, подступившись к мистическим феноменам разумом, по большому счету смысла не находим. Все дело в том, что в реальном мире их не существует. Очевидно, что на вопрос: «Возможно ли узнать, сколько чайных ложек воды содержит море?» – можно ответить и «да» и «нет». Понимание материальной природы функций мозга будет значить, что наш мозг познал сам себя. Вот такой парадокс. Все равно что невозможность пожать руку самому себе.

Профессор внезапно перевел взгляд на свой портфель и, подняв его с пола, положил к себе на колени, стараясь не промочить брюки дождевыми каплями. Расстегнув молнию, он извлек из него толстую брошюру. На белой, ничем не украшенной обложке была лишь надпись «Лаборатория Такэхико Фуруи», напечатанная с помощью текстового процессора[42]. Сдвинув очки пониже, профессор с церемонным видом пролистал брошюру. Дойдя до нужной страницы, он вернул портфель на пол, хорошенько придавил разворот посередине и протянул ее Митараи.

– Как насчет небольшой игры? Вспомнил про эту вещицу, пока ты говорил. Интересно, как ты истолкуешь этот странный опус, раз мозг в твоем понимании – безупречно отлаженный механизм, непрерывно рождающий сложные реакции на материальном уровне.

– Что это?

– Бюллетень, который выпускает моя лаборатория. Изредка мы публикуем необычные вещи, имеющие отношения к самым разным областям знания. Хотелось сберечь это сочинение, так что мы решили напечатать его.

– Это понятно, но где вы его изначально откопали?

– Его нашел студент из моей лаборатории. Напечатал его на пишущей машинке и оставил в столе. Того парня звали Осаму Нобэ. Талантливый малый, но странноватый и с проблемами. В один день внезапно пропал, и я понятия не имею, где он сейчас. Так что вряд ли мы уже узнаем, где он раздобыл эту вещь. Может, в какой-нибудь психбольнице. Должно быть, Нобэ планировал представить ее на научном семинаре. После его исчезновения мы даже пытались навести справки о нем у хозяев квартиры, но он уже съехал. Когда понадобилось передать его стол другому человеку, я нашел в нем этот документ, с интересом прочитал его и оставил себе.

– Когда это случилось? Когда исчез Нобэ?

– Несколько лет назад – кажется, в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом году. Мое любопытство пробудило и то, что в этих записках упоминается ваша книга.

Митараи не отрывал взгляда от текста.

– Мозг, как ты и сказал, сложный и причудливый механизм. И если он выходит из строя, то начинает работать крайне эксцентрично, – продолжал Фуруи свой монолог, пока Митараи молча читал. Он явно был той же породы, что и мой друг: обычно неразговорчив, но стоит ему наткнуться на что-то интересное, как язык у него сразу развязывается. Я же, стоявший рядом, был для него невидимкой.

– Есть у меня среди пациентов один друг из Финляндии. Из-за нарушений функции мозга он принимает свою жену за шляпу и изо всех сил пытается ее надеть на голову[43]. Знаю я и англичанина – и он далеко не единственный, – которому для лечения эпилепсии перерезали мозолистое тело[44], из-за чего он одновременно пытается застегнуть пуговицы правой рукой и расстегнуть их левой. Третьего пациента, лежавшего в реабилитационном центре, пришла проведать жена, и одной рукой он пытался ее обнять, а другой оттолкнуть. Раньше, когда у нас заходил подобный разговор, ты утверждал, что, даже если перерезать японским эпилептикам мозолистое тело, таких аномалий с ними не произойдет.

– Именно так, – подтвердил Митараи, подняв голову от брошюры.

– На днях я нашел документ, подтверждающий твою правоту. В нем описано лечение японцев с острой эпилепсией как раз таким методом, и в нем не говорится, что у них часто развиваются такие аномалии. После операции исход лечения значительно улучшался.

– Первое объяснение, приходящее на ум, – что носители японского языка обрабатывают левым полушарием гораздо больше информации, чем правым. Крайне немногие среди них выносят суждения с помощью правого полушария.

– Не могу сказать, что полностью согласен. Ведь в хорошо известном нам аудиовизуальном эксперименте люди постепенно начинали врать для собственного спокойствия.

– Однако были и эксперименты с введением амобарбитала[45]в яремную вену.

– Да, но их абсолютное количество невелико.

– Это потому, что для них подходят только люди с нарушениями работы мозга. Зато эксперименты, где полушария по отдельности инактивируют с помощью амобарбитала[46], подтверждают мою гипотезу про перерезку мозолистого тела.

– Вот как?

– Многие японцы, которым «выключали» правое полушарие, вели себя как раньше. Зато у испытуемых, которым инактивировали левое полушарие, лишая их возможности говорить, часто развивался маниакальный психоз. При этом тех, кто впадал в депрессивное состояние, было ничтожно мало. А вот многим итальянцам было достаточно инактивировать любое из полушарий, чтобы вызвать крайнюю эмоциональную нестабильность и депрессивные симптомы.

– У меня есть сомнения на этот счет. Конечно, не исключено, что мозг японца – точнее, носителя японского языка – работает не так, как у западного человека. Но, думаю, доказательств пока недостаточно. Что, впрочем, не мешает тебе делать такие уверенные заявления.

– Чтобы естественная наука двигалась вперед, нужно сначала выдвинуть гипотезу, а затем разработать эксперимент для ее доказательства. Затем ученый начинает странствие, напоминающее примитивную сдачу нормативов. Увы, его жизнь мимолетна. В лучшем случае на эксперименты тебе дано тридцать лет, пока позволяют возможности и физические силы. Если же гипотеза с самого начала ошибочна, то эти тридцать лет пролетают в мгновение ока. Собственно говоря, лаборатории в университетах по всему миру ломятся от таких ученых. Однако есть среди них и те, кто выдвигает немыслимые, всеми высмеиваемые гипотезы, а затем за какой-то год виртуозно их доказывает.

– Соглашусь. Взять хотя бы Фрэнка Бернета[47] и его клонально-селекционную теорию иммунитета[48]. Везет все-таки исследователям!

– Не думаю, что так работает всегда, сэнсэй. Почти никому не давали Нобелевскую премию два или три раза, а это доказывает ее снобистский характер. На деле же некоторые люди достигают поразительных результатов два-три раза подряд – то есть частота успеха у них явно выше среднего.

– Такие ученые определенно есть. Их называют гениями.

– Успех таких людей не объяснишь тем, что они удачливее остальных.

– А как ты считаешь, Митараи, кто такой гений?

– Хороший вопрос, профессор. Мое мнение – а оно и есть единственно верное – таково: гений естественной науки способен общаться с духами природы.

– Я не ослышался?

– Правильный ответ ему нашептывают духи природы, поэтому он в нем не сомневается. Располагая им заранее, он планомерно ищет его первопричину. Это позволяет ему завершить исследование раньше других. А затем он может два-три раза поделиться тайнами природы с человечеством.

– «Поделиться»? Звучит как сюжет мифа, в котором богиня-покровительница сил природы положила глаз на прекрасного земного юношу.

– Естественная наука и есть мифологический мир.

– И как же нашептывают? В ухо, с томным придыханием?

– Нет, мне представляется прозрачный радиоприемник с лампочкой, которая загорается слабым светом, если владелец приемника выдвинул верную гипотезу.

– Как было бы удобно.

– Однако в обмен лишь на этот приемник гению придется пройти через семь кругов ада. У Эйнштейна он определенно был. Поэтому ему и нравился нидерландский ученый Бенедикт Спиноза[49]. В нем он видел единомышленника.

– Странная все-таки вещь человеческий мозг. Уязвимый, но такой жизнестойкий. Хрупким нервным клеткам головного мозга требуется постоянно расщеплять глюкозу, и даже пять минут без кислорода будут иметь катастрофические последствия для них.

– Они плохо умеют адаптироваться, поэтому единственный выход для них – добывать энергию, окисляя глюкозу.

– Да, без кислорода, глюкозы и, соответственно, энергии им конец. Но один друг рассказал мне, как отделил у мышонка голову от туловища, выдержал ее около часа в комнатной температуре, а затем пересадил на бедро взрослой мыши и соединил кровеносные сосуды. Голова мышонка укусила его за палец.

– Ничего себе! И его мозг не умер?

– Чтобы кусательный рефлекс сохранялся, должна быть жива хоть какая-то часть продолговатого мозга[50]. Значит, даже у поврежденного мозга некоторые участки весьма упрямы. Оказалось, чтобы полностью убить мышиный мозг, нужно вырезать его и оставить в покое на целых два с половиной часа!

– А зачем провели этот эксперимент? – поинтересовался я, вспомнив недавний случай на Темном холме[51]. Для меня это звучало как нечто жестокое и бессмысленное.

– Исследовали развитие черепа в отсутствие всех движений, включая жевательные, – пояснил Фуруи, кратко взглянув на меня.

– Так, значит, подобное можно выполнить и на человеке? – спросил я снова.

– Теоретически да. Здесь есть повод поразмыслить: раз такой эксперимент возможен, то, значит, смерть мозга обратима. Не исключено, что в будущем разработают аппараты механического поддержания жизни с компьютерным управлением, которые позволят сохранять мозг живым вне тела. Вполне возможно, медики сосредоточатся именно на этом направлении. Вот мы и подошли к вопросу, можно ли ставить знак равенства между смертью мозга и смертью в целом. Раз медицина призвана спасать человеческую жизнь, то врачи будущего, возможно, будут думать, как спасти один только мозг.

– Но это ведь значит, что голова человека будет отрезана от спинного мозга? – ответил Митараи.

Мое воображение нарисовало стеклянный цилиндрический сосуд, внутренний диаметр которого вмещал только голову. А наверху цилиндра одиноко лежала свежесрубленная человеческая голова. Эта картина точь-в-точь напоминала выращивание луковицы гиацинта в воде. Голова покоилась на сосуде, поддерживаемая металлическими опорами по бокам. Срез шеи был погружен в медицинскую жидкость вроде физраствора. Со дна непрерывно поднимались бурлящие пузыри. Словно корни луковицы, бесчисленные провода внизу шеи были подключены к механизму сбоку от сосуда – видимо, это и был аппарат поддержания жизни. Выпучив глаза, голова разевала рот и изрыгала слова.

– Это, конечно, проблема.

Я вернулся в реальность. Эти слова уже произнесла не голова, а профессор Фуруи.

– Некоторым пациентам с травмой спинного мозга удается выжить. При тотальном повреждении шейного отдела спинного мозга тело ниже травмированной части полностью теряет подвижность и чувствительность. Полагаю, что в случае трансплантации выбор высоты, на которой спинной мозг отделят от головного, будет оставаться за врачом.

Так или иначе, я тоже смотрю на мозг как на весьма хитроумный механизм, но после прочтения этих записок мне захотелось обновить свои взгляды. Они произвели на меня совсем иное впечатление, нежели множество других известных мне случаев болезней. Поразительно связное повествование, особенно во второй части, где он уже взрослый. Такое чувство, будто это писал человек, стоящий на более высокой интеллектуальной ступени, чем обычные люди. Я уже не говорю о содержании. Абсолютно невероятный рассказ. Понять не могу, что это за сочинение и что было с мозгом его автора. Какое-то новое расстройство. И потом, он вел эти записи с детства. Думаю, этот документ заставит тебя несколько скорректировать свою модель мозга как отлаженного механизма. Психика автора работает на удивление логично – и одновременно не подчиняется никаким законам логики, даже если воспринимать описанное как реакции мозга. Как думаешь, что это вообще такое?

Митараи не сразу ответил, некоторое время молча читая документ. С улицы доносился тихий звук дождя. Спустя некоторое время его плечи задрожали, как стрекозиные крылья, и он, едва сдерживаясь, прерывисто захихикал. В такие моменты его глаза сначала сощурены, но затем, когда он прекращает смеяться, неистово загораются. Это означало, что настроение Митараи поднялось и его мозг начал работать. Он напоминал льва, завидевшего лакомую добычу.

Поскольку брошюра имелась всего в одном экземпляре, мне было нечем себя занять. Вероятно, профессор Фуруи думал о том же, но поскольку мы принадлежали разным мирам и мозг у нас с ним был устроен тоже по-разному, то светская болтовня была для нас не вариантом. Поэтому так мы и безучастно молчали, пока Митараи дочитывал брошюру. К счастью, он обладает талантом читать печатные тексты с ужасающей скоростью, когда дело принимает серьезный оборот.

Дочитав последнее предложение, он положил раскрытую брошюру себе на колени и задумчиво уставился в никуда. Следуя заведенному у нас обычаю, я решил не мешать Митараи и на некоторое время предоставить его самому себе.

– Так что думаешь? Интересно, не правда ли? – не вытерпел Фуруи, не знакомый с нашими правилами. Как и следовало ожидать, потревоженный Митараи недовольно отмахнулся рукой. Насколько бы уважаемым человеком ни был его собеседник, мой друг ничуть не стеснялся таких бесцеремонных жестов.

Через некоторое время он широко улыбнулся и сперва медленно, но все бодрее замотал шеей из стороны в сторону – такое с ним часто бывает, когда он приходит в хорошее настроение. Запев себе под нос, он вскочил на ноги и уронил брошюру на пол. Я рефлекторно поднялся и, согнувшись, подобрал ее. Митараи, естественно, не обратил на меня никакого внимания. С жаром почесывая голову, он вышел в просторную комнату с деревянным полом. Какое-то время он стоял на месте, мурлыкая что-то себе под нос, но вскоре в свойственной ему манере заходил взад-вперед, а затем, топая по полу, принялся танцевать победный танец зулусов.

Профессор Фуруи, которого обычным человеком тоже не назовешь, испуганно глядел на Митараи, сопровождавшего свой танец собачьим воем, и не понимал, что делать. В мою сторону он не смотрел. По правде говоря, если я и слышал голос Митараи в последнее время, то только подобные песнопения. Тогда я выносил стул на балкон, глядел на улицу сверху, а прохожие, внезапно услышав собачий вой, удивленно смотрели наверх. Когда Митараи страстно чем-то увлекался, то выл в своей комнате.

О чем бы я ни заговаривал в эти дни, Митараи в ответ имитировал собачьи звуки. Не важно, ел он или читал, ему прекрасно удавалось изобразить высокий голос с гнусью, сменяющийся низким рычанием. Так он выражал довольство собой. В одиночестве он не слишком-то стеснялся так себя вести. Правда, когда он отвечал на мои слова собачьим воем, мне порой становилось как-то грустно. Казалось, он считает лай достаточным для беседы с человеком моего интеллекта.

Зулусский танец он в последнее время часто исполнял, поэтому я не особо удивился и принялся читать брошюру профессора Фуруи. Вначале шли предложения крупным шрифтом, написанные от лица ребенка. Постепенно они становились все более складными, в них появились иероглифы. Их становилось все больше, и наконец это был текст взрослого человека с хорошим литературным слогом. Надо же, в нем рассказывалось, как в квартиру многоэтажного дома на мысе Инамурагасаки в Камакуре проник грабитель и убил людей. Чтение становилось все более захватывающим.

– Интересно, говорите? Да уж, давно я не читал чего-то настолько интересного. – Голос Митараи рядом заставил меня поднять голову. Закончив танцевать, он вернулся на диван. – Сэнсэй, вы ведь предложили игру? Почему бы и нет? Еще только смеркается, а весной ночи длинные. Так начнем же прямо сейчас! «Психика автора работает на удивление логично – и одновременно не подчиняется никаким законам логики» – так вы сказали? Все отнюдь не так. Фразы взвешенные и продуманные, на какие-либо альтернативные мысли не наводят.

– Ну хорошо, Митараи, наши с тобой позиции предельно ясны – ты считаешь это неправдоподобное сочинение логичным, а я нет. Начнем нашу игру?

– С удовольствием. Прошу вас, сэнсэй.

– Поражаюсь, что в мире нашелся человек, которому этот бред показался логичным. Ты прочитал до конца?

– Да.

– Тогда что, на твой взгляд, можно назвать логичным? «Мистическое» ты определил как нечто непостижимое для разума. Правильно ли я понимаю, что для тебя «логичное» – это его противоположность?

– Все верно. Но позвольте небольшую догадку. Вы назвали это произведение логичным и одновременно не являющимся таковым. Верно ли, что в своей интерпретации вы исходите из предположения о некоем психическом отклонении у автора? Какое-то отклонение у него есть, но точно определить его не получается, или же, по крайней мере, оно не подходит ни под один известный вам случай. Поэтому оно и кажется вам нелогичным?

– Здравомыслящие люди вроде нас такое бы не написали. Да, именно так. Настолько запутанный случай не подходит под описание ни одного из прецедентов. Но не будешь же ты – ты из всех людей – утверждать, что все это произошло на самом деле?

Лицо Митараи просияло нескрываемой радостью. Он потрепал волосы на макушке.

– Это крайне важный момент. В процессе нашей игры я подробно изложу свои мысли.

– Хорошо. Для меня она все равно что шахматы. Предлагаю разыграть партию, шахматной доской в которой будет это фантастическое сочинение. Фигуры следует выбирать аккуратно, сверяясь с ситуацией у противника. Понимаешь мой ход мыслей?

– Вполне. Возражений не имею.

– Отлично. Итак, я беру фигуру. Дайте-ка на минутку, – Фуруи забрал у меня брошюру. – Вначале бросается в глаза вот что: он ненавидит еду. Он пишет, что не хочет получать питательные вещества, пережевывая еду. Будь у него возможность, он хотел бы поддерживать жизнь другим способом. Второе – это ваша книга, «Токийский Зодиак», которая безумно понравилась этому юноше по имени Тота Мисаки. Одна ее часть так пришлась ему по душе, что он даже заучил ее наизусть. В этой фигуре должен крыться какой-то важный смысл. Образы из этой части записок прослеживаются в его дальнейших фантазиях. Любопытно, что в его голове сложился образ мира, в котором, по одной из теорий, должен был наступить апокалипсис в 1999 году. Неочевидный момент, но его тоже следует учитывать. Он пишет, что после конца света внешний вид людей изменится до неузнаваемости, их кожа обуглится, солнце погаснет, а по похолодавшему миру будут бродить чудовища. Эти подсознательные образы сложились в голове Тоты Мисаки еще до описываемых событий. Мое мнение таково, что эти сцены были срежиссированы ассоциативной зоной височной доли[52] или гиппокампом[53], напоминая реальный визуальный опыт. Каким образом он это все запомнил – большой вопрос. Согласен?

– Едва ли. Такие образы весьма и весьма обыкновенны. Когда человек думает о конце света, на ум ему приходят крайне банальные сцены. И никаких необычностей вроде образов, созданных височной долей или гиппокампом, при этом нет.

– Хм, вот наши мнения и разошлись. Но эта шахматная фигура мне непременно нужна, чтобы насладиться дальнейшей игрой.

– Ну что ж, прошу. Обсудим это позднее.

– Есть и еще одна похожая фигура. Это фильм «Сегодня все будет кончено», в котором снимался его отец. Я его не смотрел и мало что о нем знаю, но подозреваю, что апокалиптические образы навеяны именно им. Последнее воспоминание, всплывшее в его мозгу, – это сюжет фильма. Поэтому я предполагаю, что он сам не осознавал, насколько сильно эта картина запечатлелась в его памяти. Переходим к следующему любопытному образу. В некотором роде это можно назвать эдиповым комплексом. Каори, которая раньше была для него святой, в одно утро резко изменилась и превратилась в демона – если верить его описанию.

– Ага. – В этот раз Митараи потирал руки с довольным видом.

– Однако для женщины это вполне обыденная вещь, – продолжил Фуруи, бросив на Митараи удивленный и недовольный взгляд. – Затем в квартиру таинственным образом проникает грабитель. Что мы понимаем из описаний? На голове у него был чулок. В этом нет ничего необычного, стандартный наряд грабителя. Что странно, так это белая маска, которую он заботливо надел снизу. Своеобразно. Не угадываются ли в столь необычном для грабителя наряде комплексы нашего юного автора? Ведь грабителю достаточно одного чулка, чтобы надежно скрыть свое лицо.

– Я был уверен, что вы подметите это, сэнсэй, – сказал Митараи. – С этим наблюдением полностью согласен.

– М-да, удивительно, что наши мнения совпали. А дальше происходит необыкновенное убийство. Грабитель стреляет из пистолета. Все пули летят в некоего Катори. Однако отчего-то погибает Каори. В этом отрывке у автора уже заметно расстройство воли.

– Я понял, сэнсэй. Этот момент, несомненно, важен.

– Прекрасно. Идем дальше. Примечательно и то, что в Катори грабитель стреляет, а в сторону нашего хроникера распыляет средство от насекомых.

– Согласен, – кивнул Митараи.

– Позже он выйдет из квартиры и забредет на незнакомую улицу, где в него выстрелит из лука прохожий. То есть у него возникают образы различного оружия.

– Верно.

– Дальше главный герой звонит по номеру сто девятнадцать. Однако связь с внешним миром полностью отсутствует. У него получается дозвониться, но вместо связной речи он слышит цепочку цифр. Тогда он набирает номер друга, однако звонок по-прежнему не проходит. Важно и то, что голос по ту сторону трубки произносит не слова, а цифры. Именно так Мисаки воспринимал в тот момент внешний мир. Затем он выходит из квартиры. Через окошечко возле лифта он смотрит на Эносиму. Тут он замечает, что с острова бесследно исчезла башня. Этот момент также примечателен. Внешний мир в его сознании постепенно начинает меняться. Произошедшее с Эносимой – важная зацепка. Наш герой садится в лифт и спускается на первый этаж. Он видит, что вестибюль превратился в площадку для сумо. Под хохот, напоминающий крик гиены, здесь борются толстые мужчины. Все это напоминает ночной кошмар. Автор рассказывает борцам про грабителя, но они ничего не понимают. А связи с миром по-прежнему нет. Это тоже моя важная фигура.

Оставив сумоистов позади, он выходит к побережью Инамурагасаки, где видит огромных кроликов в грязных рубашках поло. Эту фигуру я также ставлю на нашу шахматную доску. Далее мы видим автодорогу Сёнан: она растрескалась, превратившись в каменные обломки, поросла бурьяном, ни одного автомобиля по ней не проезжает. Явная зацепка. Исчезла линия Энодэн, проходившая позади многоэтажного дома. Бесследно пропал и торговый квартал за домом, а на его месте возникли убогие деревянные бараки. На их стенах нарисованы собачки, деревья, человечки и бессмысленные геометрические фигурки. Еще загадочнее, что это место превратилось в город-призрак и ни одного живого человека здесь не обитает. Вместо них здесь поселились двуногие животные. Выбежав из хибар, они начинают танцевать с колокольчиками и барабанами. Очередная кошмарная сцена. В торговом квартале он заходит в жилой дом. Больница «Скорой помощи» превратилась в хижину, внутри которой находится пожилой врач. Тота стоит прямо перед ним, однако тот совершенно не видит его. Именно этот эпизод и обнажает ментальные образы автора. Никто его не замечает. Он осознает, что для обитателей внешнего мира попросту невидим. Эту сцену можно также трактовать как желание молодого человека стать невидимым. Деталь определенно важная. Далее поражает вот что. Хотя на часах еще без пяти одиннадцать, солнце исчезает, а на земле наступает ночь. Эпоха ночи. И тут начинают происходить сюрреалистические вещи. Из-за деревьев выскакивает динозавр и откусывает главному герою левую руку. Изнывая от боли, он бредет по дороге. Вдруг ему навстречу выходит человек, настолько худой, что его череп чуть ли не виден через кожу, и произносит цифры. Эту фигуру я также хочу выставить на доску.

Затем он возвращается к себе домой. Там он догола раздевает мужчину и женщину, убитых грабителем. По моему мнению, происходящее с этого момента отражает сексуальную неопытность нашего юноши. Далее он тащит два трупа в ванную и разрезает их под ребрами. Несомненная зацепка. Итак, он расчленил два обнаженных трупа надвое. Я интерпретирую это как выражение внутреннего конфликта Тоты. Затем он берет их части – верхнюю половину женского тела и нижнюю половину мужского – и переносит их обратно в гостиную. Приладив две половины друг к другу, он размещает их на диване, а затем раз за разом читает по памяти отрывок из «Зодиака». Труп оживает и медленно поднимается. Еще одна, тоже важная, деталь. Вся эта патологическая фантазия – проекция больного разума Тоты Мисаки.

Митараи кивал.

– Вот какие фигуры я хочу тебе представить. Хочешь выставить на нашу доску еще какие-нибудь?

– Да, и немало, – нетерпеливо выпалил Митараи.

– Даже так? Что же, я весь внимание.

Затаив дыхание, я превратился в слух.

– Пойдем с самого начала. – Митараи выхватил брошюру у профессора и развалился на диване. – Наша игра начинается сейчас. Возможно, я буду несколько словоохотлив и стану перемежать свой рассказ болтовней, не имеющей отношения к делу. В первой части этого сочинения, написанной автором в детстве, упоминается иллюстрированная книжка «Зеленое яблоко», повествующая о неспелом яблоке. Поскольку оно кислое, то животные сразу же выплевывают откушенный кусочек. Однако из-за них оно постепенно становится все меньше и легче. Будь оно сладким красным яблоком, животные бы в мгновение ока догрызли его до сердцевины, выплюнув семена рядом с ним. Но из-за кислого вкуса сердцевина с семенами уцелела. Поскольку оно стало легче, ворона смогла донести его в клюве на склон горы. Вряд ли бы тяжелое яблоко долго протянуло на обезвоженной, высохшей земле, а затем превратилось в дерево. Можно сказать, что благодаря неспелости, его семена попали в увлажненную почву с богатой растительностью. Этот отрывок в начале сочинения – метафора, содержащая скрытый смысл. Вот первое, на что я хочу обратить внимание.

Во взгляде Фуруи читалась озадаченность.

– А в чем, по-твоему, суть этого произведения?

– Это брошенный мне кем-то вызов.

– То есть кто-то использовал меня как ту самую ворону, чтобы принести эту брошюру прямо тебе?

– Верно.

– Но до последнего момента я даже не помнил про эту вещицу и совсем не планировал показывать ее тебе. Эта идея пришла мне в голову только сейчас, как ответ на сказанное тобой.

– Ну хорошо, сэнсэй. Все это несущественно. А вот следующую мою фигуру я бы назвал самой важной.

– Ладно, полагаю, у нас вышла интермедия. Так что же это за фигура?

– А это вот какие слова, цитирую: «Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки».

– Это и впрямь важно? – недоумевал профессор.

– Осмелюсь сказать, что значимость этих слов превосходит все остальное в этом длинном сочинении. В них таится ужасающая подсказка.

Профессор не сводил с Митараи глаз.

– Совершенно не понимаю, о чем ты думаешь и что пытаешься сказать. Будь ты кем-то другим, я бы не вытерпел. Неужели ты хочешь сослаться на Юнга?[54] Он называл воду символом бессознательного, поскольку, не имея никакой формы, она может проникать куда угодно и собираться на нижних уровнях.

– Следующая подсказка тоже весьма важна, – продолжил Митараи, не обращая никакого внимания на измышления Фуруи. – Фигура, которую я хочу ввести в игру, – это книги, которые читает автор. Загрязнение окружающей среды, химикаты, диоксины, пестициды, водопроводная вода, хлор и тригалометан, в который он преобразуется, – вот что его занимает. Он пишет, что вознамерился от корки до корки прочесть все свои книги. Его книжный шкаф забит подобными вещами, потому что о книгах другой тематики он почти не рассказывает. Не исключено, что иных книг у него вообще не было. Думаю, он неспроста был зациклен на таких проблемах. Это большая зацепка, проливающая свет на произошедшее. И вот что я хотел бы отметить. То, что он крайне серьезно подходит к чтению этих книг и получению новых знаний, хорошо понятно из повествования в заключительной части. В Японию действительно ввозят много риса из Кореи. То, что его обеззараживают бромметаном, – это реальный факт. Верно и то, что оксид трибутило́лова, которым покрывают садки, рыболовные сети, днища рыболовных судов и круизных лайнеров, загрязняет прибрежные воды Японии. Никаких ошибок здесь нет. На эту деталь следует обратить внимание. По какой-то причине он очень серьезно изучал эти вопросы. При этом его мозг вел себя самым обычным образом.

Однако у него не описан такой метод уничтожения микроорганизмов и насекомых, как радиационное облучение. Он был разработан еще в годы Вьетнамской войны, но использовать его вместо химикатов для сохранения продуктов начали в последнее время. А раз он не упомянут, то это сочинение было написано не так уж и недавно. Если кратко, то загрязнение еды означает, что даже продукты питания превращаются в промышленный товар. У этой проблемы есть два фактора – агрохимия, используемая во время выращивания, и реагенты для сохранения собранных культур. Первые используют до сбора урожая, вторые после него. Сельское хозяйство являет собой противоположность природе: используя химию, отдельным съедобным культурам создают благоприятные условия с тем, чтобы они давали ежегодный урожай, и с ее же помощью его часть защищают от природного мира – птиц и насекомых. Однако часть полученного урожая может покрыться плесенью либо сгнить при транспортировке через экватор или на другой конец земли. Чтобы спасти эти продукты от микроорганизмов, используют огромные дозы консервантов или средств от насекомых. Таким образом, продовольствие уже производят примерно так же, как телевизоры или автомобили. Аграрные технологии развились так высоко из-за стремления минимизировать издержки, собрать урожай со всех посевов и полностью уберечь его от порчи. Столь огромное количество химикатов неизбежно сказывается на организме животных, которые едят эту пищу. Яркое проявление этого – рождение у обезьян детенышей с пороками развития и снижение рождаемости у человека. При этом количество беременностей в пересчете на численность населения меняется слабо. Следовательно, падение рождаемости говорит о росте числа выкидышей. Он, в свою очередь, указывает на более частое развитие плодов с нарушениями, включая хромосомные мутации. Чем серьезнее порок, мешающий плоду адаптироваться к жизни, тем выше вероятность выкидыша. Не так давно на смену агрохимикатам в обработке собранного урожая пришла технология облучения с помощью кобальта-60. Теперь продукты можно сохранять продолжительное время, не используя химию. Однако звучат опасения, что после такой процедуры остаются продукты облучения с канцерогенными свойствами. Наверное, в ближайшем будущем вместо предварительной обработки химикатами начнут редактировать ДНК растений напрямую. Этот текст был написан еще до того, как фокус внимания в дискуссии об экологии сместился на радиационное облучение и ДНК. Тота Мисаки же рассказывает о заболеваниях, вызванных загрязнением окружающей среды. В любом случае немаловажно, что он особо интересуется подобными проблемами и изучает их.

Чуть не забыл! Прошу прощения за дотошность, но есть кое-что еще. Наш герой собирается выжать лимон. И тут Каори говорит: «Дай я!»

– И что с того?

– Это очень важный нюанс. Невероятно важный. Так же как и превращение доброй Каори в разъяренного демона после реплики: «Ты же знаешь “Сегодня все будет кончено”?» Каори, что была в его глазах богоматерью, меняет свой облик – а точнее, являет свое истинное, более подходящее ей лицо, подобно политику, которому предложили нескромно большое пожертвование. Этот эпизод также имеет огромное значение. Что касается произошедшего далее убийства, то я полностью согласен с вашими наблюдениями, профессор. Но я бы хотел добавить к ним еще одно.

– Какое же?

– То, что у Каори была миниатюрная грудь.

В глазах профессора Фуруи вновь читалось недоумение. Я разделял его чувства.

– По-твоему, это важно?

– Очень, – невозмутимо ответил Митараи. – Настолько важно, что эта деталь могла бы оспорить первое место, которое я отдал сливу воды.

– Ты сейчас серьезно?

– Разве похоже, что я шучу? Я серьезен как никогда. Итак, я ввожу в игру еще одну, нетривиальную фигуру. Вошедший в квартиру Катори протягивает руку упавшей на пол Каори, пытаясь ей помочь. В ответ она сильно ударяет его и вдобавок первый раз осыпает ругательствами. «Руки прочь, грязное животное!» – кричит она.

Фуруи молчал. Похоже, у него понемногу формировался иммунитет к абсурдным ремаркам Митараи.

– И что это значит?

– Что это тоже важно.

– Ах, вот оно что…

– Моя следующая фигура в этой партии – это автомобили в гараже на первом этаже многоквартирного дома. Тота пишет, что они были полностью испачканы в чем-то черном. Эта темная грязь была не только на машинах, но и на стенах дома и заброшенных зданиях в районе, где он позже бродил. На эту деталь я бы тоже хотел обратить ваше внимание.

– Пытаешься углядеть здесь юнгианские мотивы? В психологии Юнга черный и темно-синий цвета выражают бессознательное, тогда как желтый и белый – мир сознательного. В алхимии черный цвет символизировал prima materia – то есть первоэлемент, главную субстанцию. В то же время он ассоциируется с преступными деяниями, первоначалом и скрытой силой. В противоположность ему белый цвет символизировал очищение и перемены.

– Я всегда знал, что вы хорошо подкованы в этом вопросе.

– Просто я уже давно интересуюсь воззрениями Юнга.

– И, наконец, вот что. Сэнсэй, вы подметили, что Тота пытался связаться с внешним миром при помощи телефона, однако сигнала не было.

– Да.

– В этот момент наш молодой человек слышит вместо слов набор цифр. Но, отправившись на бесцельную прогулку за пределы дома, он видит на улице надписи вроде «Ямаха» и «Санъё» – и ни одной вывески или знака с рядами цифр. По-моему, здесь кроется нестыковка. Что думаете?

– Соглашусь. Этот момент тоже показался мне довольно любопытным. Однако юноша все же услышал, как цифры произносил прохожий.

– Верно. То есть разум того человека позволял ему лишь передавать информацию устным путем, через цифры.

– Считаешь, что и здесь скрыт какой-то смысл?

– Да. И еще кое-что. Солнце исчезает приблизительно в одиннадцать часов. Время определено крайне точно. Для сочинения подобного рода это столь же поразительно, как и детальный рассказ о загрязнении.

– И это дает тебе основания считать текст логичным?

– Да. Более того, из него мы знаем точную дату событий.

– Дату?

– Да. Здесь четко написано: «двадцать шестого мая вновь стояла прекрасная погода». Читаем дальше – и рассказчик прямо пишет, что события произошли на следующий день после ареста автора манги Икки Кадзивары. У меня тоже память не самая плохая. Могу уверенно подтвердить, что в это время арестовали того автора и раскрылась утечка медицинского ноу-хау. То есть в случае чего у нас есть точная информация о времени инцидента вплоть до года. Редко встречаешь настолько логичные, связные тексты. И затуманенного сознания или расшатанной психики в нем совсем не чувствуется.

– Меня вынуждает так говорить твоя реакция на вещи, которые не только я, но и множество других ученых считают здравым смыслом. Любой, кто взглянет на это сочинение, согласится, что у автора не все в порядке с головой. Рассудив, что все это скажут, ты восстаешь против здравого смысла и авторитетных взглядов чисто из принципа.

Я был с ним согласен. Однако Митараи, ничуть не смутившись, ухмыльнулся:

– Но вы не правы, сэнсэй. Хотя я очень хорошо понимаю ваш настрой.

– Поражаюсь, насколько упорно ты стоишь на своем. Ты ведь понимаешь, что этот бой для тебя заведомо проигрышный. В нашей игре ты сразу зайдешь в тупик.

– По моим прогнозам, этого не случится.

– Напрасно ты так. Кому угодно очевидно, что у тебя ничего не выйдет. Бессмысленная бравада. Эта книга – болезненный бред, который никак не мог произойти в реальности.

– Я уже предвкушаю удовольствие, профессор. Но оставим это пока в стороне. Мы говорили о времени исчезновения солнца. И как же наш герой его определил?

– По часам. Разве это не очевидно?

– По карманным часам, сэнсэй. Странно, не правда ли? Тота пишет, что ему двадцать один год. Молодые люди такого возраста обычно носят наручные часы.

– Да пусть ему двадцать один год или девятнадцать – что плохого в карманных часах? Такой уж у него редкий вкус.

– Ну хорошо, допустим так. Но кое во что верится с трудом. Сразу после этого монстр откусывает ему левую руку. Будь у него на руке наручные часы, они бы сломались или пропали. Но поскольку они были карманные, то уцелели.

Лицо профессора Фуруи снова приняло озадаченный вид.

– И какой смысл это говорить? Ну да, пожалуй, так. Опять скажешь, что это важно?

– В высшей степени важно. Ставлю эту деталь на третье место после воды и груди Каори.

– Ну что же, запомним его. Позже покажешь, на что способен. Мне кажется, ты намеренно отвлекаешь мое внимание странным поведением, выставляя в ряд свои кособокие фигуры.

– Всему свое время, профессор, – веселым тоном сказал Митараи, словно повар, перед которым разложены свежие ингредиенты. – Следующее. Рассказчик упоминает кнопку закрытия дверей в лифте дома.

– И что же в этом необычного? Зачем это обсуждать? – профессор наконец рассмеялся.

– Не соглашусь с вами. Меня этот нюанс удивляет. Дальше у нас сцена с расчленением двух трупов. Нам обоим, сэнсэй, доводилось проводить вскрытие. Согласитесь, описание поразительно реалистичное. Человеку без подобного опыта даже в голову не придет, что из трупов сочится жировое вещество. Будь это сон по Юнгу, описание этой части было бы менее ярким и детальным.

– Согласен, эта часть до странного длинная. Раз это сон, то он должен быть попроще.

– И, наконец, вот что. Тоже крайне важный момент. Расчленяя трупы, он потерял сознание, но спустя некоторое время пришел в себя и пошел умыться. Он набирает в раковину воды, споласкивает лицо и вытаскивает пробку. В этот момент он внимательно смотрит на водоворот. По его словам, вода закручивалась по часовой стрелке.

– И что из этого следует? – снова недоумевал Фуруи.

– В начале текста тоже говорилось про водоворот, однако тогда вода закручивалась против часовой стрелки.

Фуруи забрал брошюру у Митараи и перечитал ту часть.

– Да, ты прав. Но может ли это что-то значить? Вряд ли это так уж важно. Возможно, просто опечатка.

– Я так не думаю. Если ограничиться лишь этой фразой, то риск опечатки действительно есть. Но все остальные элементы загадки указывают на то, что ошибки нет.

– Вот как? – растерянно проронил профессор. Поскольку Митараи говорил одни странности, то он почти махнул рукой и не пытался изображать серьезную реакцию.

– Осталось у тебя еще что-нибудь?

– Нет, на этом все. А значит, мы начинаем партию, где каждый будет выстраивать свою комбинацию из размещенных им на доске фигур.

– Можно ли использовать фигуры противника?

– Конечно. Итак, сэнсэй, прошу вас. Первый ход за вами.

– Я уже давно заинтересовался этим сочинением, и у меня были кое-какие мысли на его счет. Но четкой картины событий мне пока что не удалось выстроить. Ты не против, если я буду сопровождать ходы своими размышлениями?

– Разумеется.

– Ты мыслишь весьма эксцентрично. Но и без этого язык не поворачивается сказать, что текст написан вменяемым человеком. Разумеется, мои суждения более сдержанны – я вижу здесь любопытные, извращенные идеи пораженного болезнью мозга. Если говорить о похожих клинических случаях, то отчасти шизофрению или, скажем, маниакальную депрессию помогает распознать то, осознает ли пациент свое состояние. Характерная особенность первой в том, что пациент отрицает свою болезнь, а второй – что больной воспринимает ее с излишним драматизмом. Эти записки наводят на многие мысли, но в первую очередь заставляют вспомнить катастрофу самолета авиакомпании Japan Airlines в феврале восемьдесят второго года. Командир воздушного судна применил реверс тяги[55], посадив самолет в Токийском заливе около аэропорта Ханэда. Более трех месяцев он находился на психиатрическом учете, в результате которого у него диагностировали параноидную шизофрению. Тогда активно спорили, было ли у него психосоматическое расстройство из-за сверхадаптации к общественным нормам или же шизофрения. У нашего автора я вижу признаки того же заболевания. Не проблем с психосоматикой, не маниакальной депрессии – параноидной шизофрении. Это тяжелое расстройство.

Если рассматривать его мозговую активность через триаду «рассудок – эмоции – воля», то необычностей, связанных с волей, не чувствуется. А вот что касается рассудка и эмоций, то здесь прослеживаются явные отклонения. В них и кроются причины его шизотимии[56]. Первое, что я подозреваю, – аномалии миндалевидного тела[57]. Например, даже если кошке полностью удалить конечный мозг[58], то при здоровом гипоталамусе[59] она проявляет агрессию. А если вживить ей электроды в определенную часть гипоталамуса и подавать по ним электрические импульсы, то она не только ведет себя агрессивно, но и нападает на поднесенную к ней мышь. Возникновение таких эмоций тесно связано с работой миндалевидного тела как части лимбической системы[60]. Если повредить его, стимулировать электричеством или вводить в него химические вещества, то кошка ведет себя то агрессивно, то смирно. У нее растет половая активность, она начинает есть слишком много корма. Эмоции и инстинктивное поведение взаимосвязаны. Корм или присутствие особи противоположного пола вызывают положительные эмоции, и вблизи них у животных активизируются инстинкты. Я предполагаю, что за проявление эмоций отвечает гипоталамус, а миндалевидное тело, через которое информация поступает в гипоталамус, оценивает внешние стимулы и регулирует последующее инстинктивное поведение. По моим оценкам, у нашего пациента есть признаки аномалии в этом участке мозга.

Полагаю, ты слышал о таком известном эксперименте. Кошкам повреждали миндалевидное тело, после чего они начинали принимать корм за особь противоположного пола и проявляли половой инстинкт по отношению к нему. Шимпанзе вели себя похоже. В норме они испытывают страх, завидев змею или череп, однако если разрушить им миндалевидное тело, то они ведут себя абсолютно равнодушно. Таким образом, эксперимент показал, что эта область отвечает за оценку биологической значимости увиденного объекта и если повредить ее, то эта способность проявляется неадекватно либо утрачивается. Значит, эмоции у животных могут и быть проявлением такой оценки. Стимулы, воспринимаемые как полезные, вызывают положительные эмоции и заставляют приблизиться к объекту, а стимулы, которые воспринимаются как вредные, порождают негативные эмоции и бегство либо нападение. Такие функции мозга исключительно важны для выживания. Учитывая поведенческие особенности нашего пациента – стойкое отвращение к еде, глубокую эмоциональную привязанность к трупам, желание расчленить тело – его эмоции сильно отличаются от таковых у среднестатистического человека. Моя догадка состоит в том, что если изучить его случай более тщательно, то его чувствительность может оказаться симптомом патологических изменений в миндалевидном теле.

Фуруи говорил так, словно читал лекцию студентам. Митараи, не перебивая, внимательно слушал его со скрещенными на груди руками. Голос профессора был исполнен достоинства, свойственного лучшим специалистам Японии.

– Озвучу, вместе с некоторыми соображениями, и другой возможный вариант. Об эмоциях мы поговорили – теперь посмотрим на рассудок. Сейчас мне вспомнился эпифеноменализм. Как ты знаешь, о нем заговорили некоторые ученые в прошлом веке. Вульгарная теория, согласно которой мозг производит идеи почти так же, как печень вырабатывает желчь, а почки мочу. Продукт материалистического мировоззрения отчасти пересекается с эмерджентизмом[61]. И чем больше поразительных фактов мы узнаем о механике мозга – и рассудке, и эмоциях, и воле, – тем больше рискуем оказаться во власти этой теории. Сюда же можно отнести так называемый аргумент сна Рене Декарта[62] и попытки определить локализацию психики[63] в мозге с опорой на поля Бродмана[64]. Если связывать психическую деятельность напрямую с мозгом – то есть считать ее феноменом, возникающим исключительно в мозге, – то мы постепенно перестанем проводить черту между «мозгом в колбе»[65] и реальной жизнью. Декартовский аргумент сна есть рассуждение о том, что нет абсолютного критерия, позволяющего отличить сон от бодрствования. Однако в последнее время люди все больше сосредоточиваются внутри самих себя. Неуклонно стирается различие между реакциями на реально происходящие события и обыкновенными психическими процессами в мозге. Даже если бы вещи и явления не существовали в реальном мире, но хранились в сознании в виде концептов, никакой разницы не было бы. Вот к каким выводам я прихожу. По крайней мере, к ним меня подталкивает этот документ.

Возьмем какую-нибудь модель, зрительное восприятие которой доказывает, что мы наблюдаем реальный мир. Сейчас мои глаза видят эту чайную чашку. Свет лампы отражается на фарфоровой поверхности, проходит через хрусталики моих глаз и формирует изображение на сетчатке, а картинка чашки на сетчатке распадается на множество точек. Информация от каждой точки превращается в электрические сигналы, проходящие сквозь все нервные волокна, и через перекрест зрительных нервов передается на зрительную кору мозга. Область, куда поступают такие сигналы, Бродман отнес к полям под номерами семнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Зрительная кора собирает эту точечную информацию и упорядочивает ее. Она определяет отличительные свойства этой чашки – изгибы, кривизну, направление движения. Вся собранная информация передается в другие области мозга и обрабатывается. Например, данные о цвете частично поступают в поле девятнадцать. Информация о форме передается в другой участок – нижнюю височную извилину. То есть налажена система «разделения труда», поскольку информация о форме и пространственных характеристиках обрабатывается по отдельности в разных областях конечного мозга.

Вернемся к примеру обезьян. Как они определяют, что объект перед ними является кормом, и решают потянуться к нему лапой? При зрительном восприятии в их мозг точно так же поступают электрические сигналы, из которых извлекается информация о характерных свойствах объекта. К определению формы в нижней височной извилине височной доли добавляется идентификация в миндалевидном теле, а гипоталамус затем решает, корм ли это. Есть основания считать, что распознавание предмета как привычного или незнакомого в нижней височной извилине критически важно. В восемьдесят втором году в журнале Brain опубликовали результаты одного любопытного исследования. На экран перед обезьянами выводили различные слайды – морды их сородичей, пейзажные фотографии, фотографии фруктов. В первый раз, даже если обезьяны реагировали на слайды, они не получали вознаграждения в виде сока. Однако со второго раза при реакции на снимок сок им давали. Параллельно в их медиальном таламусе[66] фиксировали активность отдельных клеток. В результате были обнаружены клетки, которые вели себя обычно при показе изображений в первый раз, но во второй раз активизировались независимо от наличия у обезьяны реакции. Таким образом, исследователи доказали существование в гипоталамусе клеток, отвечающих за распознавание знакомых вещей.

Что же до участков мозга, тесно связанных с памятью, то это височная доля и гиппокамп. То есть вместе с гипоталамусом они регулируют поведение многих животных, включая человека. Вместе с тем в исследованиях установили, что височная доля человека необычно реагирует на электрические импульсы. Одному пациенту с эпилепсией во время операции на мозге подсоединили электроды к височной доле и подавали через них электрические импульсы. У него возникали перед глазами яркие образы когда-то увиденных пейзажей и нравившейся ему девочки. Иными словами, электрическая стимуляция вызывала противоположность того, о чем я только что сказал, – зрительные галлюцинации. Если подробнее, то при стимуляции внешней части височной доли, то есть поля тридцать восемь, пациент «увидел лицо девочки, которая ему нравилась в детстве», а при стимуляции поля девятнадцать – «когда-то увиденный пейзаж, сохранившийся в памяти». Другие пациенты сообщали, что у них в голове звучала музыка, которую они давно услышали. Третьи упоминали отчетливые воспоминания из прошлого – например о драке на их глазах или воровстве, свидетелями которого они стали.

Это не значит, что хранилище воспоминаний непременно находится в полях тридцать восемь и девятнадцать. Однако, вероятно, они извлекаются из какого-то соседнего участка. В любом случае доказано, что стимуляция височной доли вызывает зрительные и слуховые воспоминания. К слову, кору больших полушарий можно стимулировать не только электричеством. Есть и другие способы – например с помощью химических субстанций. О психоактивных веществах с древности слагали легенды. Среди таких примеров – этанол в спиртных напитках и табак. Из поколения в поколение передавались рассказы о спорынье – паразитирующем на ржи грибке, вызывающем безумное опьянение, о листьях коки, жевание которых снимает усталость и дарит приятные ощущения, о маковом соке и экстракте хвойника[67], которые не только облегчают кашель, но и пробуждают эйфорию. Кстати, всего лишь в последние несколько десятилетий из соков этих запретных плодов стали успешно выделять одно за другим чистые вещества. Из жидкости плодов мака – опиума-сырца – получили морфин, из листьев коки – кокаин, а из спорыньи – ЛСД – двадцать пять. Из хвойника выделили амфетамин, а затем синтезировали метамфетамин – психостимулятор со схожей структурой. Все эти вещества напрямую воздействуют на мозг. Какие-то из них стимулируют ассоциативную зону височной доли, другие – гипоталамус, третьи – гиппокамп, тем самым вызывая в психике человека искаженное восприятие – или скорее декартовское или юнгианское ощущение «мозга в колбе».

Профессор прервал свою долгую заумную речь. Слушая ее, я не понял и десятой части сказанного.

– Так, по-вашему, сэнсэй, этот текст написан под действием подобных веществ? – спросил Митараи.

– Пока еще точно не установлено, в каких частях мозга и посредством каких процессов действуют ЛСД и метамфетамин. Поэтому более конкретного объяснения я дать не могу. Однако раз признано их воздействие на рассудок, то игнорировать вероятность употребления наркотиков было бы ненаучно. Поэтому мой промежуточный вердикт таков – раз у нас нет возможности подвергнуть этого человека медицинскому осмотру, то он может быть наркоманом либо иметь врожденный порок миндалевидного тела. Вряд ли ему повредили его в ходе обширной хирургической операции.

– Так что же, если мы продолжим кропотливо изучать этот текст, то сможем установить, был ли автор наркоманом?

– Я считаю, что да.

– Сэнсэй, вы говорили только о миндалевидном теле. Но разве не происходит похожее при повреждении сосцевидных тел?

– Справедливо подмечено. Они располагаются в заднем отделе гипоталамуса и соседствуют с миндалевидным телом и гиппокампом. Однако их повреждение обычно влечет за собой провалы в памяти.

– Да. Поэтому многие пострадавшие и выдумывают небылицы.

– Однако у нашего автора нет признаков дезориентации во времени и пространстве. Ретроградной амнезии нет, он не спрашивает себя, какое число сегодня и где он находится.

– Логично, – кивнул Митараи.

– В дальнейшем имеет смысл обратиться к методам гештальт-терапии или аналитической психологии Юнга и проанализировать на глубинном уровне психики обе возможные модели галлюцинаций, вызванных наркотиками либо патологией миндалевидного тела. Иногда подобный метод называют «свободным рисованием». Это терапия на основе биологической обратной связи, призванная помочь пациенту самостоятельно осознать свое заболевание. Например, пациентов с психосоматическими расстройствами заставляют рисовать собственное тело. Мне известен такой клинический случай. У пациентки диагностировали тортиколлис – заболевание, при котором постоянно наклонена шея. Ее попросили нарисовать себя, и, конечно же, она изобразила свое тело с искривленной шеей. Однако, что интересно, в области шеи она провела жирную линию черного цвета. Тогда в ходе долгой, терпеливой беседы врач поинтересовался, что это за линия. Пациентка ответила, что из-за упрямства у нее ничего не получается и нарисованная линия – это железный стержень. Однако в какой-то момент она внезапно сказала, что железный стержень – это ее отец. Она осознала, что линия шеи олицетворяет отца, и тортиколлис развился из-за проблем в отношениях с ним. Вот такой драматичной историей поделился со мной знакомый врач. На словах все звучит очень просто, но пациентка рисовала много других картинок. К счастью, будучи компетентным специалистом, ее врач выбрал именно эту.

Другой пример. Женщина, страдавшая бесплодием, нарисовала тело с большой маткой и маленьким сердцем. Глядя на картинку, врач продолжил разговор с ней и попросил ее представить себя на месте сердца. Внезапно она сказала, что ее душа совершенно охладела. В ходе собственного рассказа она осознала, что ее отношения с мужем стали абсолютно холодными, из-за чего она и не могла забеременеть. Еще один пример. Представь голову в скафандре – в шлеме, похожем на шлем инопланетянина, – внутри которой выросла лестница. Это был рисунок пациента, вылечившегося от синдрома «тайдзин кефусе» – боязни межличностных отношений. Он объяснил, что шаг за шагом поднимался по этой лестнице, но сорвался с ее вершины. Выходит, описывая себя, человек иногда неосознанно раскрывает симптомы своего заболевания. Если подойти к нашему сочинению с такой точки зрения, то в первую очередь я думаю о вломившемся грабителе. Его лицо закрывал чулок, под которым была еще и маска. О чем же говорит столь необычный наряд? Я предполагаю, что об аутизме, тайдзин кефусе или желании замкнуться в себе. То, что врач в больнице – а многие люди их боятся – не увидел нашего автора, тоже намекает на такое желание. Вопрос в том, почему его альтер эго приняло облик вора… Что думаешь, Митараи?

– А?.. – стоявший со скрещенными руками Митараи поднял голову. Он выглядел рассеянным и, казалось, ушел в себя.

– Ты что, не слушал? Я про странный наряд грабителя – маску под чулком…

– А, ну так то был его отец, – бросил Митараи, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Отец? Считаешь, Тота Мисаки спроецировал образ своего отца?..

– Нет. Отец надел на голову чулок для большей надежности. Все-таки он стоял рядом с кровным родственником. Если просто скрыть лицо, то рискуешь быть разоблаченным. О голосе тоже нельзя забывать. А если надеть маску, то он станет невнятным, и распознать человека под ней труднее.

– Распознать? Что ты имеешь в виду?

– Понимайте это дословно, профессор. Отец Тоты Мисаки, Кадзюро Асахия, переоделся в вора и проник в квартиру своего сына.

– Не понимаю, что ты пытаешься сказать. То есть психика Тоты Мисаки посчитала, что это произошло…

– Нет. Это произошло на самом деле, – раздраженно сказал Митараи.

Профессор потерял дар речи.

– Должно быть, ты шутишь.

– Я считаю, что все описанные события реальны.

Несколько секунд Фуруи продолжал стоять с изумленным видом. Наконец он расхохотался так, что у него затряслись плечи.

– Что, мозг перегрелся и теперь у тебя тоже параноидная шизофрения?

В ответ Митараи глуповато рассмеялся.

– Ну да, конечно, – динозавры в Камакуре, кролики и обезьяны в одежде, заходящиеся в безумных танцах!

Митараи кивнул:

– Наконец-то начинается наша игра, сэнсэй. Вы считаете это сочинение паранойей шизофреника, а для меня это логичные, произошедшие в действительности события. Предлагаю оставаться при своем и посмотреть, как далеко зайдет наш диспут. Согласны?

– Конечно. Значит, будем играть в игру, где ты занимаешь проигрышную, абсурдную позицию. Интересно, сколько моих атак ты выдержишь? Ничего у тебя не выйдет, уже очень скоро ты окажешься в тупике.

– Что ж, посмотрим. Попробуйте загнать меня в ловушку.

– Это будет проще простого. М-да… Выходит, ты придумал-таки, как объяснить все эти необычные образы вроде грабителя с маской под чулком.

– Можете считать так. Но не забывайте, профессор, что свет в космосе искривлялся и до того, как родился Эйнштейн[68]. Я вовсе не собираюсь представлять на ваш суд сумбурное, выдуманное наспех объяснение.

– Итак, почему же пуля из пистолета полетела в Катори, а погибла Каори?

– Все просто – она отскочила от лезвия ножа, вонзившегося в Катори. Это она попала в живот Каори. Поэтому за выстрелом последовал необычный звук. Из-за пули нож легко погнулся и вдобавок молниеносно вышел из бока Катори. Цепочка этих событий детально описана в документе.

– Вот как?.. – Профессор снова взял со стола брошюру и некоторое время читал эту часть. – А как объяснить произошедшее далее? Вместо того чтобы стрелять в нашего юного героя, грабитель распыляет в его сторону средство от насекомых.

– Потому что это действительно был его отец, и он не хотел убивать своего сына.

– И именно поэтому он распыляет на него жидкость, как на таракана?

– Нет, это было не средство от насекомых. Вероятно, снотворный спрей. Думаю, ему было нужно, чтобы сын на некоторое время заснул.

– Как ты сказал? Снотворный спрей?

– Да.

– И зачем же устраивать такую замысловатую сцену? – У профессора вновь задрожали от смеха плечи. – Ты все притягиваешь за уши. Такого быть не может.

– Сэнсэй, большая ошибка полагаться на здравый смысл, подпитанный эмоциями. Современной науке он не приносит никакой пользы. Стоять плечом к плечу они могли в прошлом веке.

– Конечно, ты прав. Но сейчас мы находимся в привычном мире, а не смотрим в микроскоп или телескоп. И этот мир очень предсказуем. Мы едим, спим, испражняемся и не можем ступить ни шагу за пределы этой экосистемы. Мы уже изучили мир вдоль и поперек, и вряд ли стоит ожидать в нем грандиозных перемен. Нет толку привносить эти безумные научные мечтания в нашу будничную жизнь.

– Раз так, то я уже стучусь в дверь вашей лаборатории. Рано еще списывать наш мир со счетов.

– Хорошо, в таком случае как тебе такое? Держу пари, тебе нечего будет сказать.

– Вы о чем?

– Как тебе отрывок про сон, в котором нашему молодому человеку динозавр – нет, динозавр сам по себе, конечно, тоже отдельная история – откусывает руку, а затем из плеча у него вырастает новая? Даже тебе не найти здесь логики.

Как и следовало ожидать, Митараи погрузился в размышления. Однако для такого человека, как он, подобная атака не могла быть внезапной.

– Ну что, какие мысли? – довольно усмехнулся профессор.

– Это определенно очень важный вопрос. Вспомните те несколько зацепок, которые я упоминал ранее. Главный герой читал множество книг о загрязнении окружающей среды.

Профессор понимающе кивнул. На его лице все еще была легкая улыбка.

– Когда Тота собрался выжать лимон, Каори вызвалась помочь.

– Верно.

– Эти записки датируются годом, когда арестовали Икки Кадзивару. В то время главному герою был двадцать один год. Вот четыре мои фигуры, с которыми можно легко разгадать это происшествие.

Профессор некоторое время безмолвствовал – видимо, что-то обдумывал. Затем он удивленно фыркнул:

– Если тебе такое под силу, то ты волшебник. Поделишься?

Митараи быстро поднялся и зашел в свою комнату. Через мгновение он принес толстый альманах – «Краткий справочник крупных происшествий в послевоенную эпоху» – и еще одну книгу. Усевшись обратно, он спросил:

– В каком году эпохи Сёва[69] арестовали Икки Кадзивару?

– Не знаю.

Митараи пролистал альманах. Вскоре он нашел нужную страницу и, развернув справочник к нам, положил его на стол.

– Все правильно, это произошло двадцать пятого мая восемьдесят третьего года. Соответственно, в пятьдесят восьмом году эпохи Сёва. Тогда Тоте Мисаки был двадцать один год. Раз он родился до двадцать пятого мая, то, выходит, в тридцать седьмом году Сёва. Верно я говорю? – обратился Митараи к профессору. Тот кивнул.

Затем Митараи пролистал брошюру. На обложке было написано «Размышления о еде, цивилизации и пищевых добавках».

– Посмотрите сюда, – Митараи вновь открыл нужную страницу, посильнее провел пальцами посередине разворота и положил брошюру так, чтобы нам было удобно смотреть. На странице с заголовком «Инциденты из-за загрязнения продуктов питания» была таблица, в столбцах которой содержались данные по годам. Проведя пальцем от 32 до 37 года эпохи Сёва, Митараи остановился на надписи «Трагедия с талидомидом». Я воскликнул. Внезапно все стало понятно. Дар речи потерял не Митараи, а профессор Фуруи.

– Полагаю, вы знаете про трагедию с талидомидом. Немецкое снотворное со страшной тератогенностью[70]. Хотя в испытаниях на животных он показал себя абсолютно безвредным, у младенцев из-за него развивались врожденные пороки. Очень редкий пример доказанной связи между аномалиями и применением определенного лекарства в эпоху, когда загрязнение пищи и побочные эффекты от медикаментов еще не рассматривали как явления одного порядка. У женщин, принимавших этот препарат, рождались дети с аномальными руками наподобие ласт тюленя или же кистями, выросшими прямо из плечей или локтей. Ну и что с того, спросите вы? Но две фигуры, что я выставил на доску ранее, тоже доказывают эту гипотезу. Вторая из них – это то, что Тота Мисаки собрался выжать лимон, а Каори предложила сделать это сама. А значит, у Тоты была аномалия рук, и для него сложить кусочек лимона вчетверо, а затем выжать из него сок, придавив ложкой, могло быть непосильным трюком. Поэтому она и вызвалась помочь.

Тогда раскрывается суть и моей первой фигуры, а именно почему у Тоты были лишь книги о загрязнении окружающей среды и вреде лекарств, которые он с таким интересом изучал. Все потому, что он сам был жертвой лекарственного вреда. Поскольку в широком смысле слова его можно считать примером экологического загрязнения, то эта тема волновала его гораздо больше обычного человека. То, что он был «талидомидным ребенком», объясняет загадку не только этих двух фигур. Я выставлял на нашу доску еще одну. Вспомните, он носил карманные, а не наручные часы. А другая фигура принадлежит вам, сэнсэй. Это отрывок про то, как из-за деревьев выбрался динозавр и откусил ему левую руку, после чего из плеча сразу же выросла новая. Все это наводит на мысль, что Тота Мисаки носил протезы рук. Поскольку с ними надевать наручные часы сложно, то он отдавал предпочтение карманным, а когда динозавр откусил ему руку, то он продолжил себя вести как ни в чем не бывало. Это значит, что у него обнажилась своя, настоящая рука. Худой мужчина, к которому подошел Тота, тоже наверняка сбежал потому, что впервые видел вживую человека с такой инвалидностью. Если понимать описанные события в таком ключе, то никаких нестыковок нет. Как вам? Правда ведь логично? Ни одного ложного описания.

Когда Митараи закончил, мы оба с профессором – для меня это, впрочем, было далеко не впервой – совершенно не знали, что сказать. Профессор, похоже, не привыкший к такому, очень долго молчал. Его трактовку и объяснения Митараи, звучавшие как нечто из иного мира, разделяли световые годы. Фуруи выглядел настолько шокированным, словно стоявшая перед ним чашка бесследно исчезла в четвертом измерении пространства.

– Ребенок с инвалидностью от талидомида дожил до взрослого возраста и носит протезы рук… Возможно ли такое?.. Ребенок с инвалидностью… – забормотал профессор спустя долгое время. – Но послушай, откуда тогда взялся динозавр? Из твоих объяснений выходит, что он тоже был реальным, – сказал он наконец слабым голосом.

– Если следовать моей логике, то именно так.

– Широко разинутая пасть, плотный ряд заостренных зубов, омерзительный запах гнилого мяса из пасти… И где же в мирной повседневной жизни существуют такие чудовища?

– Момент определенно непростой. С ходу я объяснить его не могу.

– Попробуй хотя бы.

– Динозавр явился комбинацией множества эффектов.

– Комбинацией? Опять ты за свои уловки! Хочешь сказать, что это был фантом, созданный с помощью различных эффектов? Тогда ты встаешь на ложный путь в нашей дискуссии. Ты ведь занимаешь позицию, что это сочинение – логичное изложение реальных фактов? Так разве ты не терпишь поражение, если никакого динозавра в реальности не существовало? Да или нет?

– Это не значит, что я ретируюсь, сэнсэй. Позже я обязательно отвечу на этот вопрос. Сейчас мы пока еще не на том этапе.

– Не на том этапе, говоришь? Пыль в глаза пытаешься пустить?

– Вовсе нет. Я мог бы ответить и сейчас, но вы мне не поверите, только и всего.

– Не поверю? То есть позже тебе удастся меня убедить?

– Я в этом уверен.

– Но не скажешь же ты, что он совершил прыжок в прошлое?

Митараи явно было некомфортно.

– Ну, вообще, это кое-что похожее на то.

– Ты издеваешься? Не думал, что ты дойдешь до такого. Хотя надо отдать тебе должное, твои объяснения этих фантастических событий звучат убедительно. Пока ты еще не в тупике. Но как тебе такое? Ты говоришь, что грабителем был его отец. И вот он распыляет спрей в своего сына. Ты утверждаешь, что тот имел снотворные свойства. Ну так почему отец не распылил его сыну в лицо, дабы надежно его усыпить? Сын ведь потом бодро ходит по округе.

– Потому что отец запаниковал. Он пришел в смятение, в голове у него помутилось, и он потерял контроль над собой.

– И почему же его охватила паника?

– Потому что все пошло не по плану. Произошло нечто поразительное, чего он совсем не ожидал. В итоге он почти утратил самообладание. В любом случае как только он сбежал с места событий, то наверняка задумался, как спасти ситуацию. По первоначальной задумке он должен был распылить спрей в сына и автоматически занес баллончик. Но из-за сорванного плана он понимал, что в этом уже нет никакого смысла, поэтому остановился на полпути и спешно скрылся.

– Значит, план сорвался? Так что, по-твоему, было бы успешным исходом? Разве грабитель не пришел за деньгами?

– Хотя отец и замаскировался, ему не было никакого проку воровать деньги сына. Он ведь сам их ему выдавал.

– Если в самом деле грабителем был отец, то тут, конечно, не поспоришь.

– Разумеется, целью этого кровавого преступления были не деньги, а нечто другое. Более чем на девяносто процентов уверен, что ею было убийство Катори. Иные варианты плохо подходят. Вся постановка была затеяна ради лишь этого.

– Убийство Катори? Ну так разве не закончилось все удачно? Катори погиб, план реализован – с чего ему терять контроль над собой?

– Просто убить Катори недостаточно. Что представлял собой этот план убийства? Какая роль была в нем отведена сыну? Почему оно произошло именно в его квартире, учитывая, что он был еще и инвалидом? Какова была роль Каори в этом преступлении? Вопросов много. Когда эти пробелы будут полностью закрыты, то нам откроется полная картина этого плана.

– Полная картина? Плохо себе представляю, что это значит.

– Убийство – это не просто лишение другого человека жизни. Преступник с мотивом должен отвести от себя подозрения криминалистов, затаившись после убийства в тени. Для этого нужно сфабриковать доказательства, что его не было на месте преступления. Поэтому для начала знаменитому актеру нужно было всех убедить, что убийцей был не он, а кто-то другой. Как же создать иллюзию, что Катори убил другой человек? Обзавестись свидетелем. Думаю, для этого он вознамерился использовать юного Мисаки.

– Позволь спросить. Разве не подошла бы для этой цели и Каори?

– Нет, не подошла бы. Потому что она была его сообщницей. Ему любой ценой требовались свидетельские показания от человека, ничего не знавшего о его планах. На эту роль Кадзюро выбрал своего сына. Тогда становится понятно, почему он потерял самообладание. Ведь совершенно неожиданно его сообщница погибла в ходе преступления. Вполне возможно, что изначально убийство было спланировано и в интересах Каори. С ее смертью оно утратило какой-либо смысл. Потрясенному горем преступнику ударила кровь в голову, и он утратил контроль над собой.

– Тогда вот еще что. Если, как ты говоришь, отец выдавал себя за грабителя, то Кадзюро Асахия должен был в тот день находиться где-то в другом месте.

– Именно, сэнсэй. План состоял как раз в этом.

– И это место…

– …Хоккайдо. Там они вели съемки, и оттуда он якобы позвонил сыну.

– Хм, возможно. Но если бы он поехал в Камакуру разыгрывать роль грабителя, то его коллеги сразу бы заметили это. Знаменитый актер пропадает со съемочной площадки…

– Верно. Об этом нам пока ничего не известно. И времени с тех пор прошло уже достаточно. Но его подход был таким, как вы описали. Именно так он и осуществил план на практике, каким-то образом уладив вопрос со съемками.

– Вряд ли есть такой способ. Это же не какой-нибудь второсортный актер или статист, а прославленный Кадзюро Асахия. И то, что ты сейчас сказал, не кажется мне убедительным. Использовать сына в качестве свидетеля – верх идиотизма. Гораздо лучше для этой роли подходит посторонний человек.

– Будь это шаблонное преступление, все было бы именно так. Но в нашем случае возникла бы вероятность, что убийству помешают.

– В каком смысле?

– Не забывайте, профессор, про инвалидность у сына. В его положении не остается ничего иного, кроме как молча смотреть на происходящее. Более идеального свидетеля не найти. Будь Тота здоровым человеком, он мог бы оказать противодействие. Он единственный, кто будет просто сидеть и наблюдать, что бы и как бы близко к нему не происходило.

– И все равно план потерпел неудачу.

– Судя по запискам, виной тому могло стать излишне боевое поведение Каори.

– Излишне боевое?

– Не кажется вам, профессор, что она так буйствовала в попытке вырваться из плана?

– Да, судя по ее поведению, что-то явно не сходится. Но я списывал это на глубинные процессы в психике Тоты, потому не увидел здесь ничего примечательного. Однако мне непонятен твой базовый постулат. Почему ты так веришь, что грабителем был отец?

– Я не верю. Это просто-напросто логическое умозаключение. Во-первых, как ни посмотри, грабитель был ненастоящим.

– Почему же?

– Двое взрослых, мужчина и женщина, мертвы, а юноша с инвалидностью рук остался в одиночестве – и тем не менее он не пытается искать ценности или деньги.

– Пожалуй, соглашусь. Если, конечно, эти события действительно произошли…

– Затем грабитель заходит в квартиру и направляет на них дуло пистолета. Однако Каори не обращает на него никакого внимания, ее занимает лишь Катори. Ударов кулаками и ногами ей мало – она доходит до того, что хватает нож. Тем временем Катори покорно стоит с поднятыми вверх руками. Выходит, он не знает, кто на самом деле скрывается под маской, и думает, что это настоящий грабитель. Каори же знает, что преступник на нее не нападет, а потому устраивает бурную сцену. Весьма вероятно, что она была в сговоре с ним. Затем Каори кидается к раковине и берет нож. Дело скорее не в том, что она его так ненавидит, – просто она знает, что через секунду его убьют. В любом случае он покойник, так что можно и ей разок пырнуть его. Но платой за нож стала попавшая в нее пуля.

– Не слишком ли опрометчиво считать Каори сообщницей только из-за этого?

– У меня заготовлена еще одна фигура. Каори закатила истерику и превратилась в страшного злобного демона после того, как Тота поинтересовался у нее о фильме с участием его отца.

– Да, помню.

– Название этого фильма – «Сегодня все будет кончено». Однако, судя по всему, Каори ничего о нем не знала. То есть в тот момент она впервые услышала его название. Так?

– Верно.

– Если верить тексту, то Тота заранее не предупреждал ее, что сейчас пойдет разговор о кино. Он просто произнес его название. То есть Каори восприняла его как высказывание самого Тоты.

Профессор нахмурил брови – видимо, вспоминал тот эпизод.

– Таким образом, для нее фраза звучала следующим образом: «Ты же знаешь, сегодня все будет кончено?»

На меня наконец снизошло понимание.

– Если не знать такого фильма, то эта реплика звучит исключительно как слова самого Тоты. Внезапно услышав их, она перепугалась, ведь собиралась совершить убийство с сообщником. Для нее эта фраза прозвучала как сарказм или провокация: мол, я вас вижу насквозь и сегодня наступит ваш конец! Обезумев, она выплюнула пищу и швырнула омлет в лицо Тоте. Поэтому она и закричала: «Что замолчал? Будто ничего не понимаешь!» Позже она по глупости начнет махать ножом в сторону Катори.

– Хм, по глупости…

– Так что, полагаю, она знала, что произойдет в квартире дальше. После прихода грабителя она не обращала на него внимания, а размахивала ножом. Эти два факта говорят, что, вполне возможно, она сговорилась с ним. К тому же грабитель не проявил никакого интереса к ценностям. Но какова же тогда истинная цель этих двоих? Думаю, убийство Катори. Все остальное не вписывается. Гибель Каори же стала несчастным случаем. Более того, грабитель в маске прикончил Катори, однако в Тоту не стрелял. Значит, с весьма высокой вероятностью грабителем был его отец, Кадзюро Асахия. Ножевые атаки в сторону Катори были во всех смыслах сумасбродством Каори. Преступление они тоже сорвали: хотя грабитель и выстрелил в Катори, Тота бы подтвердил, что погиб он от рук Каори, а не незнакомца. Первоначальный план пошел прахом. Задумка Асахия сорвалась еще в тот момент, когда разозленная Каори закатила истерику. Привлечь женщину к соучастию в убийстве – все равно что взять в патрульную службу карманника. И впрямь вышла какая-то поучительная басня.

– Понятно, – спокойно ответил профессор. – Митараи, к какому бы из миров ты ни принадлежал, твои умозаключения неизменно блестящи. Ты меня восхищаешь.

В ответ Митараи жеманно помахал ладонью.

– Но все же это пока не значит, что ты меня полностью убедил. Ладно бы динозавр – но, надеюсь, даже ты не веришь, что в этой истории соединяют два обнаженных трупа и оживляют их заклинанием? Все-таки это слишком похоже на сон или бред.

– Сэнсэй, вспомните-ка про последнее описание. Ему привиделось, что он лежит на доске и покачивается на волнах, в которых отражается вечернее солнце.

– Да, точно…

– Насколько я знаю, шизофреники крайне редко видят сон внутри сна.

– Да, но и не сказать, что таких случаев совсем нет.

– Однако наш автор четко осознает, что это фантазия. Весьма необычно для больного с бредовым расстройством.

– Пожалуй, да.

– Говоря «весьма необычно», я имею в виду, что у него нет одного из тех заболеваний, о которых вы думаете, профессор.

– Вот оно что?

– Так что описанное в этом тексте принадлежит не вашему миру, сэнсэй, а моему.

Профессор молчал.

– Что ж, остановимся сегодня на этом? Вообще, есть кое-что, о чем я думал все это время. Я абсолютно ничего не знаю об артисте по имени Кадзюро Асахия. Со времени этого происшествия прошло уже девять лет. Жив ли этот знаменитый актер или уже нет? Если да, то где он проживает? Где сейчас находится Тота Мисаки – по-прежнему в доме на Инамурагасаки? Действительно ли Асахия находился двадцать шестого мая восемьдесят третьего года на съемках на Хоккайдо и была ли у него возможность стремглав вернуться в Камакуру и убить Катори? На все эти вопросы нужно ответить. Что за человек Катори? Был ли он таким, как описан в тексте? Наконец, если мои рассуждения верны и девять лет назад от руки Кадзюро Асахия погибли два человека, то как поступать с этими фактами сегодня? Все это мне совершенно непонятно. Этим загадкам я намерен посвятить завтрашний день. Послезавтра я, вероятно, смогу поделиться кое-какими новыми находками. Удачно, что в тот же день мне также надо съездить по делам в свой город. Встретимся в полдень в столовой Токийского университета?

– Я не против. Но могу я добавить кое-что?

– Разумеется.

– Если все как ты говоришь, то почему Кадзюро Асахия и Каори замыслили убить Катори?

– На этот вопрос ответ у меня тоже есть, но пока единственно приемлемый вариант – что это была фантазия. Знаю, логичным его не назовешь. Могу только напомнить об экспрессивной реплике Каори: «Руки прочь, грязное животное!» Считаю, в этих словах кроется важная подсказка.

Ну что же, сэнсэй, я был очень рад нашей встрече спустя столько лет. Невероятно благодарен вам за то, что поделились столь интересным материалом. Сейчас мне нужно очень быстро написать статью по английской литературе, так что, наверное, будем расставаться. Исиока еще не дочитал брошюру до конца, поэтому, если вы не против, хотел бы взять ее на время. Мы сделаем копию и вернем ее вам послезавтра.

– Берите, я не возражаю.

– Было очень приятно пообщаться. Большое вам спасибо.

– Мне тоже было приятно встретиться. Благодарю за гостеприимство. – Профессор поднялся и обменялся с Митараи рукопожатием. За окном все еще барабанил дождь.

Когда мы остались наедине, Митараи спросил, знаю ли я актера Кадзюро Асахия. Мне это имя было знакомо. Однако в последнее время я ничего о нем не слышал. Про его смерть ничего не сообщали, так что, вероятно, он был до сих пор жив. Но разговоров о его появлении на экране сейчас не было. И что у него был сын с инвалидностью, я слышал впервые.

– Сегодня и завтра мне нужно писать статью. Поэтому я хочу, чтобы завтрашним утром ты отправился в полицию префектуры, затем в Камакуру и разузнал про Кадзюро, его сына и съемки на Хоккайдо девять лет назад.

Я побледнел. Вряд ли мне такое под силу в одиночку.

– Завтра я весь день буду дома, поэтому, как что-нибудь выяснишь, звони и докладывай. При необходимости я дам в ответ указания. И, конечно, нужно разузнать про многоквартирный дом на Инамурагасаки, упомянутый в записках. Живет ли там еще его сын? И, вообще, жив ли он?

Глава 3

Стояла глубокая ночь 5 июня 1989 года. В квартире 502 на пятом этаже многоквартирного дома «Хайм Инамурагасаки» проходило ночное бдение у гроба Кэнсаку Мацумуры.

Супруга покойного, Томико, в траурном облачении, беседовала с последним посетителем, пришедшим выразить соболезнования. Мать Томико уже скончалась, а у старшей сестры было четверо детей, поэтому она не могла прийти помочь. Близкие ее супруга, приехавшие издалека, уже вернулись к себе в отель.

Последним визитером был Ода, начальник ее мужа. Мацумура был многим ему обязан, но в последние годы причинил ему немало хлопот своей неврастенией. Ода был полноватым человеком средних лет. Крупный, высокий, в очках, с большим носом картошкой и толстыми губами. Он часто высовывал большой розовый язык и кратко облизывался, пожирая взглядом поверх очков бедра Томико, сидевшей на дзабутоне[71].

Она сохраняла спокойствие, поскольку кимоно скрывало ее ноги. Но все равно было как-то некомфортно сидеть перед гробом мужа вдвоем с этим человеком. Находиться под ярким освещением ей тоже было неприятно. Будь у нее дети, они бы избавили ее от этой ситуации. Однако, к счастью или несчастью, ее муж не успел оставить после себя потомства.

Стоял сезон дождей, и в тот день лило с утра. Томико хорошо знала, как мужчины посматривают на вдов в траурных одеяниях. Поэтому ей хотелось, чтобы Ода поскорее ушел. Тело смертельно устало. Хотелось расстелить футон[72] и лечь. А еще очень хотелось поплакать в одиночестве.

Однако Ода не собирался уходить. Сейчас он заладит, что она может полагаться на него. Явно пришел последним, чтобы завести этот разговор наедине.

– Так определили, с какого этажа сбросился Мацумура-кун?

– Нет, – покачала головой Томико.

– Как это нет?! – закричал Ода истеричным голосом.

– Пока это не установили. Но я очень хочу выяснить это. А прежде мне совсем не хочется двигаться дальше.

– Понимаю.

– Я обязательно все узнаю. А до тех пор у меня нет желания заниматься чем-либо другим. Если все останется как есть, мой муж не упокоится с миром. Пока что до сих пор не понятно, что к чему.

– Тогда поступим вот как, – навязчиво продолжил Ода, словно подчеркивая, как Томико будет ему обязана. – Давайте-ка подключим и моих людей тоже? Понимаю ваши чувства, но одинокая вдова может не так много. Я взял с собой человека, сейчас он внизу. Но один мой звонок – и здесь будет толпа моих верных молодых сотрудников.

Томико почувствовала внутреннее сопротивление. Интересно, говорил ли он то же самое и мужу при жизни?

– Нет. Сначала я попробую сама. Если же по какой-то причине у меня ничего не выйдет, то буду надеяться на вашу помощь, господин Ода.

– Вот как? Уверены, что сможете своими силами? – насмешливо сказал тот, склонив голову набок и глядя Томико прямо в глаза.

– Да. Не беспокойтесь за меня. У меня тоже упорный характер. Ну что ж, я сегодня утомилась…

– Одной убирать все тяжело. Давайте мы с чем-нибудь поможем. Затем я и привел с собой сотрудника, – не унимался Ода.

– Не стоит, я и сама могу…

– Госпожа Мацумура… – сказал Ода, положив руку на бедро Томико.

– Что вы себе позволяете? Я буду кричать! – вырвалось у нее от отвращения. Она сбросила руку Оды и отвернулась.

Ода, явно не ожидавший такого, отпрянул назад. После недолгого молчания он благодушно рассмеялся.

– Да что с тобой? Ты меня не так поняла! Как ты, однако, озабочена собой! Люди будут смеяться над тобой.

Теперь его взгляд на Томико преисполнился надменности. Он сбивчиво заговорил:

– Ты потеряла мужа, и, подозреваю, у вас с ним уже давно ничего не было. Понятное дело, ты всюду усматриваешь подобные намеки.

– Уходите, прошу вас.

– Что ж, я как раз собирался на выход. Ты неправильно меня поняла. – Ода приподнялся с коленей. Раскатисто смеясь, он с утомленным видом ретировался в прихожую, продолжая охать от удивления. Этот хорошо отточенный оборонительный прием Оды до глубины души разозлил Томико. Наверное, работая под началом такого человека, муж и превратился в неврастеника.

Наконец он вышел из прихожей и зашагал по коридору. Содрогаясь от досады, Томико минут десять сидела в пустой квартире посреди раскиданных на полу подушек. Дождь, похоже, прекратился: с улицы не доносилось никаких звуков.

Она снова задалась вопросом, лучше ли ей было бы с детьми. «А правда ли в молодости хорошо без них?» – спрашивала она себя. Ей было очень плохо, ее охватывало глубокое отчаяние, а Ода сделал только хуже. Неужели он думает, что раз его подчиненный вел себя как заблагорассудится, то его жена такая же? Почему в мире так много заносчивых мужчин?

В порыве гнева она исполнилась решимости хотя бы докопаться до причины смерти мужа. Даже если это будет стоить ей жизни. Она обязательно выяснит, что произошло на самом деле, без помощи таких мужчин. Злость подстегнет ее, и у нее обязательно получится. Томико поднялась на ноги и направилась в прихожую. Захотелось посыпать ее солью[73].

Теперь она снова была одна. Нельзя становиться игрушкой в руках настолько отвратительного мужчины. Нужно стать сильной.

Входная дверь, подпираемая клином, была по-прежнему открыта настежь. Вытащив клин, Томико собралась было закрыть дверь, но внезапно увидела стройного молодого человека в черном костюме, незаметно притаившегося у стены коридора. Его волнистые черные волосы были уложены в помпадур. Перекрестив длинные стройные ноги, он стоял с руками в карманах, слегка наклонившись вперед. Заметив вышедшую в коридор Томико, он резко поднял голову и устремил на нее загадочный взгляд исподлобья. Пряди челки спускались на лоб. «Какой же он красивый!» – была первая мысль в голове у Томико. Словно сошел с картины, окутанный какой-то особой аурой.

Молодой человек оторвался от стены и какой-то неземной, раскачивающейся походкой медленно-медленно приблизился к Томико. Он пристально, неотрывно смотрел на нее. Против собственной воли она оказалась в плену его магнетического взгляда. Вокруг длинных ресниц слегка темнели линии век. Карие глаза, нос с высокой переносицей, тонкие губы, словно подкрашенные помадой, слегка впалые щеки. Томико казалось, что ее гипнотизируют. Губы незнакомца приоткрылись, и, стоя совсем близко, он вымолвил:

– Позвольте зажечь благовония за упокоение души господина Мацумуры.

У него был певучий бархатный тембр. Томико ощутила исходящий от него сладкий аромат с фруктовыми нотами.

Закончив воскуривать благовония, он повернулся к ней. Сидя на пятках, она сделала глубокий поклон.

– Вы знали моего супруга? – спросила Томико. Этого человека она видела впервые, и он не подходил под описания кого-либо из тех, о ком рассказывал муж.

– От чего скончался господин Мацумура? – спросил молодой человек, потупив взгляд и не обращая никакого внимания на вопрос Томико.

«Как же он прекрасен!» – вновь подумала она. Бледное лицо, длинные ресницы, легкий макияж, кажется… Совсем женские черты лица. Под красивыми, словно нарисованными кистью художника бровями мелко дрожали ресницы. Внутри все замерло.

Подумав, что она рассматривает то, что не следует рассматривать, Томико перевела взгляд в сторону балкона. Вдруг она заметила сияние. Дождь незаметно сменился луной, осветившей темную комнату.

Томико повернулась обратно. Ее взгляд упал на руку с длинными белыми пальцами, которую молодой человек положил себе на колено. На тыльной стороне кисти блестела одинокая капля.

– Господин Мацумура был очень хорошим человеком. – Молодой человек поднял голову. На белой щеке виднелась дорожка от слезы. И вновь Томико подумала, насколько он красив – какой-то иностранной красотой.

– Хотелось бы вам разгадать тайну гибели вашего супруга? – спросил молодой человек со вздохом.

– Думаю, если все оставить как есть, то…

– Да?

– …то душа моего мужа не упокоится.

– Господин Мацумура будет недоволен, – сурово сказал незнакомец.

– Отчего же? – спросила Томико. Молодой человек тягостно выдохнул.

– У всех людей есть секреты, которые они не рассказывают другим. Никому не понравится, если кто-то запустит в них руки.

– У мужа не было от меня секретов.

– Вот как? – усмехнулся молодой человек, слегка скривив уголки губ. Слезу на щеке он так и не смахнул.

– И у меня не было секретов от него…

– И вы можете это сказать со всей честностью? – спросил незнакомец, не сводя с Томико пронизывающего взгляда.

Сама не понимая почему, она отклонилась назад.

– Никому не ведомо, что творится в глубине души. Даже самому ее обладателю, – прошептал юноша и взглянул на балкон, освещенный луной. Его точеный профиль был прямо у лица Томико. Повернувшись обратно, молодой человек взглянул на нее в упор. Взор из-под ресниц притягивал ее. «Словно лезвие бритвы», – думала Томико, а сама не могла отвести глаз. Сердце бешено стучало.

– Душа человека полна секретов. Секретов, которыми не можешь ни с кем поделиться…

Она ахнула. Его лицо оказалось совсем рядом. «Я что, потеряла сознание?! Как он успел оказаться так близко?..» – вскрикнула Томико про себя.

– А у женщин их особенно много…

И тогда глаза молодого человека прикрылись словно в замедленном действии. Она почувствовала, как его губы прикоснулись к ее собственным и в ее рот проник влажный язык. От незнакомца сладко пахло. Почва уходила из-под ног. Сердце вырывалось наружу, зубы застучали. Испугавшись, что он заметит, Томико быстро разомкнула их, и язык незнакомца быстро проскользнул между ними.

Она не могла пошевелиться. Вдруг Томико поняла, что видит потолок позади головы молодого человека. Ее плечи соприкоснулись с подушкой. Незнакомец прижал ее к полу.

– Вы дрожите? Да, так и есть… – вкрадчиво, нараспев произнес молодой человек уверенным голосом, наклонившись к уху Томико. Каждое его слово сопровождалось горячим дыханием, заставляя ее трепетать.

– Тайны есть у каждого человека. Есть и те, которые не можешь никому поведать. Правда ведь? – Пальцы молодого человека медленно развели полы кимоно Томико и проникли под него. Его холодные пальцы прикоснулись к обнаженной коже ее бедер.

– Такой секрет вы бы, наверное, не смогли рассказать своему супругу? – пальцы незнакомца медленно скользили вверх по внутренней стороне ее бедра. Все тело Томико дрожало от нетерпения.

– Его вы не смогли бы рассказать никому. Смотрю, госпожа Мацумура, вы и сами этого желали… – усмехнулся молодой человек. Она почувствовала его дыхание возле своего уха. Еще немного – и с ее губ сорвался бы стон.

– Но, быть может, вы хотели бы, чтобы его раскрыл я? Я ведь все равно знаю, госпожа Мацумура, что вы за женщина. Я ведь прав? Кивнете в знак согласия?

Подбородок Томико дрожал, зубы стучали.

– Ну же, кивните! – прошептал незнакомец.

Дрожащая Томико завороженно кивнула. Комнату наполнили звуки ее участившегося дыхания. Тело обмякло и даже не думало сопротивляться.

– Вы очаровательны. Позвольте я сделаю вам приятно.

Пальцы незнакомца легли между ног Томико. По телу прокатилась резкая волна удовольствия, и, выгнувшись навстречу, она вскрикнула.

Чужие губы вновь накрыли ее собственные. Пальцы молодого человека скользнули сбоку от груди и прикоснулись к ее соску.

– Вижу, вы смущены… Не надо, – прошептал он, покусывая ее за мочку уха. – Да, вы женщина, но стесняться вам нечего. Доверьтесь мне и расслабьтесь.

Молодой человек накрыл ее всем телом. Все этот сладостный аромат… Его парфюм?.. Какой же приятный запах…

Сейчас она ощутит его в себе. Все тело Томико дрожало и словно ломалось изнутри. Ей казалось, что ее одурманили – мозг как будто пронзали тончайшие иголочки. Голова пошла кругом, она перестала что-либо понимать. К глазам подступали слезы, воздуха не хватало, но по всему телу разливалось неописуемое наслаждение. И тут Томико поняла – это не человек! Что именно, непонятно, но он чье-то творение! По его жилам не течет кровь! У него ведь тело совсем холодное…

– Ублюдок, ты что творишь?! – прогремел мужской голос.

Ее грубо оттащили. Удовольствие отступило. Томико почувствовала страшное отчаяние.

Она совсем не поняла, что произошло. Перестав ощущать вес тела молодого человека, Томико в панике вскочила на ноги и оправила полы кимоно.

Ода вернулся. Словно разъяренный демон, он осыпал молодого человека ударами. Ода с легкостью впечатал его в угол, как беззащитного зверька. Приподнявшись на полу спиной к Томико, молодой человек вытянул ноги вбок и оправил свои брюки спереди.

Подняв его за шиворот, как котенка, Ода снова ударил его кулаком в щеку. Молодой человек стукнулся спиной о стену.

– Ты что задумал, извращенец?! – ревел Ода, схватив незнакомца за лацканы пиджака и тряся его из стороны в сторону. От рубашки юноши отскочило несколько пуговиц, обнажив верхнюю часть его тела. Томико чуть не вскрикнула, у нее перехватило дыхание. В комнатном освещении из-под рубашки показалась небольшая, но все же округлая женская грудь.

Пискнув, молодой человек выскочил в коридор. Не веря собственным глазам, Ода тоже на мгновение замер как вкопанный и кратко оглянулся на Томико. Та еще раз невольно разгладила кимоно и быстро попыталась изобразить на лице смесь горя и гнева вдовы, ставшей жертвой насильника.

Ода погнался за молодым человеком в коридор. Безучастно сидеть было скорее неприятно, поэтому Томико тоже встала. Она попробовала было зашагать, но ноги затекли, и она опустилась на татами[74] на руки. Наконец она выбралась в коридор, где увидела Оду. Тот стоял перед лифтом, приложив к уху мобильный телефон, и смотрел вверх. По индикатору он наблюдал, как кабина спускается вниз.

– Он сейчас едет вниз, на первый этаж. Быстро иди к лифту! Худощавый женоподобный мужчина в черном костюме – хотя, может, и женщина. Ни в коем случае не дай ему уйти! Как поймаешь, тащи его на пятый этаж. Поднимешься вместе с ним!

Умолкнув, Ода увидел Томико. Надев дзори[75], она неторопливо шла по коридору в сторону лифта.

– Удачно, что мой человек был на первом этаже, он его поймает. Приметил в коридоре подозрительного юнца, заподозрил неладное, вернулся – и вот, все как я и думал.

Над лифтом загорелась лампочка с цифрой «1». Через короткое время, судя по индикатору, он снова стал подниматься.

– Ничего, сейчас я в два счета разделаюсь с ним.

Томико захотелось куда-нибудь исчезнуть. А еще ей хотелось, чтобы у молодого человека получилось сбежать. Только бы снова его увидеть! Но сбежать он должен только от Оды.

Двери лифта с грохотом распахнулись, и из них вышел тот самый сотрудник. Он был один. Влетев в кабину, Ода осмотрел ее изнутри.

– Это как понимать?! – рявкнул он.

– Но внутри никого не было. Наверное, сошел по пути на другом этаже, – ответил его подчиненный. Его губы нервно подрагивали. Томико облегченно выдохнула.

– Ты меня за идиота держишь?! Свет на индикаторе шел по прямой к первому этажу! – снова заревел Ода.

– Я все это время поджидал, но на первый этаж приехала пустая кабина…

– А не нажимал ли ты, часом, на кнопку?

– Нет.

– Не нажимал, а лифт все равно приехал пустым? Придурок! Ладно, хватит. Быстро на третий этаж. Прочеши все квартиры, в одной из них может скрываться мужчина в черном костюме. Сухопарый, с женскими чертами лица. Закончишь с третьим этажом, проверишь второй, затем четвертый.

Затем Ода обратился к Томико:

– А вы, будьте так добры, караульте здесь.

Подчиненный Оды поехал на лифте вниз, а сам он ринулся по лестнице на четвертый этаж.

Полчаса Томико не отходила от лифта, надеясь, что его двери распахнутся и из них выйдет тот прекрасный мужчина. Но этого не произошло. На лифте вернулись Ода со своим помощником.

– Все это время возле лифта на третьем этаже разговаривали две домохозяйки. Говорят, из него никто не выходил. Расспросили всех жильцов на втором и четвертом этажах, но и они никого не видели. Куда он, черт возьми, подевался? Испарился, словно его и не было! – ругался Ода, выйдя из лифта.

Глава 4

Скажу прямо: сыщик-одиночка из меня никудышный. Поэтому вначале у меня не было намерения выставлять себя идиотом, играя в следователя и опрашивая людей без посторонней помощи. Первым делом на следующее утро я позвонил своему знакомому, инспектору Тангэ из полицейского отделения в районе Тобэ, и, объяснив ситуацию в двух словах, попросил его разузнать о семье Кадзюро Асахия. Если Митараи прав, то знаменитый японский актер окажется убийцей. К тому же инцидент произошел девять лет назад, в 1983 году, а срок давности за убийство составляет пятнадцать лет. Так что времени в запасе у нас еще много. Странный все-таки мир ученых: этот документ существует не первый год, а шуму до сих пор не наделал.

Тангэ быстро продвинулся по службе благодаря работе с Митараи, а нынешнее дело позволит ему еще активнее рассказывать о своих боевых подвигах. Так что эта история ему не помешает. Он заверил меня, что раздобудет нужную информацию еще до полудня, а я решил тем временем разузнать о районе, где находился тот самый дом на Инамурагасаки.

Записи следовало вернуть профессору Фуруи в первозданном виде, поэтому я снял с них копию у нас дома, скрепил листы зажимом и отправился на станцию Каннай. Доехав до станции Йокогама, я пересел на линию Йокосука и поехал в сторону Камакуры, читая записки.

Прошлым вечером я ознакомился с текстом в общих чертах, но чтобы он хорошенько отложился в голове, пару раз внимательно его перечитал. С каждым разом он казался мне все более фантасмагорическим. На ум приходило лишь то, что автор излил на бумагу сюжет ночного кошмара. Мне вспомнилось толкование сновидений Зигмундом Фрейдом. В прошлом я весьма увлекался Фрейдом и прочел множество книг подобной тематики. Возможно, из-за таких читательских вкусов у меня отчасти и возникло такое ощущение.

В числе прочего я вспомнил две вещи – сон об Ирме, ставший отправной точкой теории сновидений Фрейда, и случай Доры, сформировавший методологию его анализа. Описывая собственный сон о пациентке Ирме, Фрейд подробнейшим образом деконструирует и интерпретирует его сюжет. Однако именно про Дору я явственно помню до сих пор. С осени 1900 года у Фрейда около трех месяцев проходила психоаналитическую терапию девушка по имени Дора. Ее случай вызвал бы жгучий интерес у кого угодно, ведь пациентке на тот момент было 18 лет, но из-за сложных межличностных отношений она была склонна к тяжелой степени истерии. Основными жалобами Доры были одышка, невротический кашель и утомление. К Фрейду ее направил отец, напуганный попытками дочери покончить жизнь самоубийством. Сам он, к слову, еще до женитьбы заразился сифилисом и ранее проходил у Фрейда лечение по поводу паралича и приступов помрачения сознания, рано или поздно настигающих человека при этом заболевании.

Дору беспокоило многое, но в первую очередь то, что в городке, куда ее отец приехал лечиться от туберкулеза, к ней приставал с поцелуями и непристойными намеками господин К., красивый женатый джентльмен. Дора попросила отца дать ему решительный отпор. Тот отправился выразить господину К. протест, однако, услышав, что все это паранойя Доры, вернулся домой ни с чем. Девушка была оскорблена до глубины души.

Во время лечения Дора рассказала Фрейду о сне, который неоднократно видела. Их дом объят пожаром, а возле ее кровати стоит отец и будит ее. Дора быстро одевается. Видя, как мать пытается схватить свою шкатулку, отец говорит: «Я не хочу, чтобы из-за твоих драгоценностей я и двое наших детей сгорели заживо».

Фрейд подробно обсудил с Дорой содержание ее сновидения и, разложив его на составные элементы, попросил ее сообщить, если ей придут на ум какие-либо воспоминания. Тогда она рассказала ему о недавних эпизодах из жизни, которые, однако, не считала связанными со сном: спор родителей из-за столовой комнаты; переживания из-за деревянного домика, едва не сгоревшего за время их отсутствия; прогулка с господином К., после которой она легла подремать, а проснувшись, увидела его рядом со своей кроватью, готового чуть ли не наброситься на нее; дорогая шкатулка, подаренная ей господином К.

Услышав о таких ассоциациях, Фрейд заключил, что шкатулка обозначает женские гениталии. Дора подавляла в себе желание преподнести господину К. «ответный подарок», а соответственно, боялась собственного искушения отдаться ему. Из этого следовало, что она была глубоко влюблена в господина К. Фрейд также посчитал, что непорядочность последнего и сифилис у отца сформировали в сознании Доры образ мужчин как крайне аморальных созданий, которым нельзя доверять. Судя по всему, такие выводы возмутили Дору. Вот такой случай произошел в практике Фрейда.

Навели меня эти записки и на мысли о психологических экспериментах. Такими вещами я тоже некогда увлекался и несколько из них помню. Взять хотя бы эксперимент, в котором нужно описывать картинку, увиденную в заданных ситуациях. Представим, что вы сейчас стоите на холме. Внизу вы видите деревья. Что это за деревья? Сколько их? Или, скажем, вы спускаетесь с холма, и прямо перед вами пробегает животное – что это за животное? Дорогу вам преграждает забор – какой он высоты? Перед глазами у вас стоит фарфоровая ваза. Красива ли она? Есть ли на ней трещины? Ответы на цепочку таких вопросов объединяют в историю, по которой затем проводят психоанализ.

С какого ракурса ни посмотри, странные записки, которые принес нам профессор Фуруи, были произведением из той же серии. Ясное дело, что Митараи взглянул на них в своей манере, но пока что я не понимал, насколько можно доверять его версии. Его доводы не разубедили меня – для меня это по-прежнему был страшный сон, который не мог произойти в реальности. Хладнокровное и логичное объяснение рассыпалось под тяжестью сюрреалистического сюжета. Митараи удалось истолковать лишь малую часть этого грандиозного фильма ужасов, и у меня складывалось впечатление, что даже сама его интерпретация идеально встраивалась в этот фантазийный мир.

Поэтому сейчас мне казалось, что здравое зерно следовало искать в рассуждениях профессора Фуруи. Как он и сказал, со стороны Митараи это был бессмысленный бунт, протест ради протеста. Взять хотя бы отрывок, который они вчера не анализировали, – про больницу, превратившуюся в барак, и врача, который совсем не видел Тоту. Что еще это может быть, как не эпизод из сна?

И не потому ли Митараи назвал происходящее игрой, что в глубине души сам все хорошо понимает? Возможно, он затеял все это ради забавы. Пытается понять, можно ли выдать эту фантазию за реально произошедшие события, манипулируя фактами. Если так, то мой друг примеряет на себя роль Дон Кихота, бросившего вызов Фрейду, Юнгу и другим великим умам прошлого.

Я несколько раз прочитал брошюру до конца. Наконец поезд прибыл в Камакуру. По платформе гулял приятный весенний ветерок, перед крышами и позади зданий розовели нежные облака еще не осыпавшейся сакуры.

Сяду здесь на Энодэн. Но сколько же остановок ехать? В записках речь идет о мысе Инамурагасаки, однако есть ли смысл выходить на одноименной станции? К тому же ничего не говорилось о том, что рядом с тем многоэтажным домом есть станция. В конце концов я решил отправиться в сторону Инамурагасаки и сойти с поезда, как только в окне покажется здание, подходящее под описание.

В записках довольно подробно изображались окрестности дома. Перед ним проходит автодорога, а за ней начинается побережье, где круглый год катаются на волнах серферы. По соседству с домом стоят мясной и рыбный рестораны.

За путями Энодэна – то есть на противоположной от многоэтажного дома и моря стороне – должны располагаться торговый квартал, магазин досок для серфинга, кафе «Beach» и больница «Скорой помощи». За ними будут пожарная каланча и лес. Решено: если поезд будет проезжать мимо похожих мест, сойду на ближайшей станции.

Полдень еще не наступил, в поезде было совершенно пусто. Однако нужно было наблюдать за окрестностями, поэтому я не сел, а прислонился к стене возле дверей и внимательно глядел за окно то направо, то налево.

Вададзука, Юигахама, Хасэ… Поезд останавливался на всех этих станциях, однако похожих мест все не было. В конце концов я заподозрил, что они были плодом воображения Тоты Мисаки.

Стоял погожий день, поэтому тут и там были открыты форточки. Осматривая вагон, я поймал себя на мысли, что вереница дребезжащих вагонов напоминает короткую сколопендру, плетущуюся вдоль моря. Залетавший через окно весенний ветер продувал вагон насквозь. В воздухе со стороны моря влаги не ощущалось. Подобно черным водоплавающим птицам на бесчисленных жердочках, водную гладь заполонили серферы в гидрокостюмах.

Поезд прошел сквозь короткий туннель и сделал остановку на станции Гокуракудзи, практически сразу же оставив платформу позади. Тут с правой стороны медленно появились побережье и автодорога – та самая, о которой писал Тота. Примыкающая к пляжу сторона стояла в пробке. По ближайшей же к нам половине, которая вела в сторону Камакуры, машины двигались относительно свободно.

Если верить запискам, то девять лет назад дорожное полотно превратилось в заросшие бурьяном обломки, а все машины исчезли. Такое просто немыслимо. Как же Митараи объяснит такое?

Мой взгляд упал на Эносиму, маячившую слева. Что и говорить, на острове отчетливо виднелась металлическая башня. Неужели Митараи скажет, что девять лет назад она действительно исчезла?

Нет, это никак невозможно. Но в кошмарных снах часто видишь подобное. От описания, как автор спустился на первый этаж и обнаружил там площадку для сумо, мне стало как-то не по себе. Я буквально физически почувствовал себя внутри этой иррациональной сцены. Пусть она и не могла произойти в реальности, однако меня, как и Тоту Мисаки, одолевало гнетущее ощущение, будто я вижу мрачный сон. От этих тревожных мыслей по телу забегали мурашки.

Интересно, что сказал бы Фрейд? Насчет Юнга понятия не имею, но Фрейд, несомненно, усмотрел бы какое-то значение и в площадке для сумо, и в мужчинах в маваси, и в кроликах, разгуливающих по улице в одежде.

Впереди показалась маленькая платформа станции Инамурагасаки. Пейзаж по обе стороны от поезда пока не напоминал район из записок, но, следуя изначальному плану, я решил сойти. Пройдусь по округе и, если ничего не найду, вернусь к Энодэну и продолжу свое путешествие.

Никаких построек у станции тоже не было. Спустившись по лестнице с платформы, я оказался у проезжей части и двинулся в сторону пляжа. Я все ближе подходил к автодороге, забитой автомобилями. Посмотрев направо, я заметил впереди дом, на вывеске которого красовались бычьи рога. Мясной ресторан. Напротив него возвышалось белое здание. Ускорив шаг, я направился к нему.

Справа проходили пути Энодэна. Однако никакого леса за ним не было. Виднелось что-то очень отдаленно напоминающее рощицу, но динозавр бы за таким количеством растительности не скрылся.

Я пошел вдоль автодороги. Солнце светило совсем как летом, но было очень приятным, не жарким. За ревом автомобильных двигателей плеска волн не было слышно. Только с пляжа доносились радостные крики молодежи. Вместо соленого аромата в воздухе угадывался лишь приглушенный запах выхлопных газов.

По левую руку простиралось море, на волнах которого зайчиками играло полуденное солнце. Как и в записках, по воде сновало несколько парусных досок. Было жутковато от того, насколько точно описания Тоты отражали реальность.

Я подошел к входу в мясной ресторан. Возле него была установлена черная металлическая конструкция – водруженная на прутья тарелка, в которой горел огонь. Вполне уместно для такого заведения. Осмотрев ее, я взглянул на противоположную сторону. Передо мной стоял фешенебельный многоквартирный дом, белые стены которого сияли в солнечных лучах. На стороне, обращенной к морю, выстроились ряды балконов. Симметрично расположенные металлические парапеты низко нависали друг над другом, вызывая ассоциации с пчелиным ульем.

Первый этаж, отведенный под гараж, заполняли дорогие машины – почти все японского производства. Иномарок было немного. Возможно, жильцы избегали их из опасений, что рядом с морем импортный автомобиль может заржаветь.

Рыбный ресторан по соседству с домом я также нашел. Значит, именно здесь и проживал Тота Мисаки. Итак, я добрался до пункта назначения. Все оказалось как-то слишком просто. Записки не обманывали.

«Неужели он и впрямь существует?» – размышлял я, немного постояв на месте. Развернувшись обратно, я оказался перед стеклянной дверью, за которой разглядел просторный вестибюль с матовой декоративной плиткой на стенах. Внутри стояла женская скульптура с выразительными формами. Но, опустив взгляд ниже, я вздрогнул. У статуи было миловидное лицо, пышная грудь – и пенис внизу живота. Несколько секунд я таращился на эту статую, а в голову лезли причудливые мысли.

Как бы то ни было, здесь и появилась площадка для сумо, если верить рассказу Тоты. А вот дверей лифта видно не было. Должно быть скрывался слева или справа дальше по коридору.

Я собрался войти, однако заметил пожилого консьержа. Мы пересеклись взглядами, стало как-то неловко. Я решил зайти попозже.

По дорожке перед парковкой я выдвинулся к предполагаемому месту расположения торгового квартала позади дома. В голове крутилась мысль: дом существует, но по-прежнему ли здесь на четвертом этаже живет Тота Мисаки?

Ненадолго остановившись, я еще раз взглянул на Эносиму. Башня была все там же и не собиралась никуда пропадать. Грузная и громоздкая, она всем своим видом говорила: «Какие бы катаклизмы ни случились, лишь я буду стоять как ни в чем не бывало».

Я вновь перевел взгляд на автодорогу. По стороне, прилегающей к пляжу, автомобили все так же еле-еле плелись.

Наверное, где-то здесь Тота и увидел кроликов в поло. Однако сейчас тут были только люди. Что же произошло у него в голове? Что за травма побудила его написать столь бредовое сочинение? На эти вопросы у меня не было никаких ответов. Но, видя это место вживую, одно я мог сказать точно: подобного никак не могло случиться. Все это было абсолютнейшей фантазией, и в этом я убедился воочию.

Повернув за угол направо, я пошел по улице между рыбным рестораном и домом. Во сне Тоты здание пошло трещинами, лишилось плитки и покрылось плющом. Однако сейчас ничего подобного я не видел. За девять лет оно слегка потемнело, однако по-прежнему выглядело ухоженным, и плитка с него не отваливалась.

Дорога, по которой я шел, имела сплошное асфальтовое покрытие. У подножия здания почва нигде не проглядывала, поэтому и плющу было неоткуда карабкаться по стенам. На каждом этаже имелось маленькое окошечко. На первом этаже я также заметил дверь, через которую молодой человек зашел обратно после необычайных приключений за пределами дома.

Миновав многоквартирный дом, я увидел с левой стороны парковку рыбного ресторана. Дорога действительно слегка уходила в гору. Не то чтобы я задыхался при подъеме, но скорости у меня как-то поубавилось.

Показался железнодорожный переезд. Дорога была извилистая, поэтому рельсы в этом месте немного сворачивали в сторону. За переездом начинался торговый квартал.

Первым я увидел магазин досок для серфинга. Стеклянная дверь с рисунком пальмы была открыта нараспашку. С улицы можно было разглядеть внутри усатого молодого человека, шлифующего доску для серфинга.

По другую сторону улицы стояла кофейня с большими окнами, стены которой были обшиты досками. На андоне[76], выставленном на улицу, желтыми буквами было написано Beach.

Дорога была не очень широкой. В лучшем случае машины могли проезжать здесь друг за другом, поэтому движение по ней было односторонним. Я изумлялся сходству этого места с описаниями у Тоты Мисаки. Чуть поодаль от кафе было белое трехэтажное здание из железобетона с табличкой «Клиника скорой помощи».

Могут ли столь точные описания намекать на то, что Тота Мисаки не выдумывал? Неужели у тех невероятных, фантастических происшествий есть какое-то объяснение?..

К примеру, сейчас я быстро прошел через торговый квартал и должен был выйти к рощице и пожарной башне, однако ничего похожего не обнаружил. Вместо них здесь кучковались только что построенные дома на продажу.

Но ведь прошло девять лет. Тота Мисаки не обязательно врал – возможно, из-за недавнего бума жилищного строительства пожарную каланчу снесли, лес выкорчевали, а территорию на их месте превратили в землю под застройку.

Выходило, что всем расхождениям между описаниями и реальной картинкой находилось какое-нибудь правдоподобное объяснение. Теперь, когда я увидел все собственными глазами, записки воспринимались как очень точный и надежный источник.

Я решил пройтись между домами на продажу. Все они выстроились вдоль улицы, имели схожую планировку и почти одинаковый вход. Ни низких белых заборчиков, ни садиков с зеленой лужайкой – от зевак постройки защищала негостеприимная ограда из бетонных блоков, отчего и без того узкая улочка казалась еще меньше.

И все же я давно посматривал на такие дома с вожделением. Ни дня не проходило, чтобы я не предавался мечтам о жизни в маленьком городке – дом на холме у побережья, маленькая станция, верная жена, прелестные дети…

На редкость неприветливая улица с новеньким цементным покрытием тоже начала подниматься в гору. Наконец рой новостроек закончился. Однако сколько бы я ни шел, зеленого леса в поле зрения не появлялось. По обе стороны от меня шли вереницы незанятых прямоугольных участков, обнесенных невысокой каменной оградой. Домов на них еще не было, но рано или поздно здесь тоже возникнут однотипные строения.

Я шел, шел, а деревьев все не было. Забравшись на небольшой холм, я огляделся вокруг – домам не было ни конца ни краю. Неподалеку раскинулся еще один жилой квартал со старыми постройками.

Притаившийся в глубине леса динозавр был не единственной странностью в видениях молодого человека. Бродя по округе, Тота наткнулся на долину со своеобразными зданиями, напоминавшую город-призрак. Стены домов чернели от грязи, свет в окнах не горел даже с наступлением темноты, стены обветшали, а оконные стекла были покрыты трещинами. И где же, интересно, был такой город?

О временном промежутке, когда он бесцельно слонялся, в записках ничего не сообщалось. Не исключено, что он совершил дальнюю вылазку к станции Камакура.

Хотя вряд ли. Этот призрачный город ему тоже приснился, оттого-то он и выглядел так странно, мрачно и уныло. Во сне я тоже не раз видел подобные пейзажи.

Я решил пойти обратно к многоквартирному дому. Развернувшись, я вновь увидел море и начал спускаться по склону в его направлении.

Позади остался район новостроек, а затем и торговый квартал. Проходя мимо кафе Beach, я подумал зайти на чашку чая, однако меня одолевал голод, и ресторан казался более соблазнительным. И потом, Тота Мисаки не писал, что ему доводилось заходить в Beach. Никаких зацепок я бы здесь не раздобыл.

У автодороги я вновь пошел по дорожке, ведущей к парковке на первом этаже дома, и очутился перед стеклянной дверью в вестибюль. Собравшись с духом, я сразу толкнул дверь и вошел внутрь. Сидевший на посту пожилой консьерж в очках резко высунул голову в окошечко.

У меня было такое чувство, словно я пришел в больницу. Впервые я видел консьержа, выполнявшего свою работу с таким рвением.

– Вы кто? – спросил он, осматривая меня поверх очков. Его вопрос в несколько беспардонной манере, присущей многим пожилым людям, эхом прокатился по безлюдному вестибюлю. Закрывшаяся дверь приглушила шум машин с улицы, и я вспомнил про сумоистов, смеявшихся как гиены.

– Простите, здесь на четвертом этаже живет человек по имени Тота Мисаки? – поинтересовался я, краем глаза поглядывая на бронзовую статую.

– Чего-о?! – почти сердито взвизгнул старик. – Вы кто такой?

– Меня тут один человек попросил… – промямлил я первое, что пришло в голову. Я не из тех, кто способен нагло врать. В отличие от Митараи, у меня как-то не получается говорить не думая. Но сейчас не время размышлять о своем характере.

– Он ведь живет здесь? – переспросил я.

– Это еще кто? Никогда про него не слышал, – чуть ли не крикнул консьерж визгливым голосом. Тугоухий, что ли?

– Нет такого здесь?

– Я таких не знаю. А вы, собственно, кто? – противно гаркнул старик.

– А квартира Кадзюро Асахия тут есть? – я тоже обнаглел.

– Кадзюро Асахия? У вас все в порядке с головой? Появились тут как гром среди ясного неба… – Старик высунул из окошечка голову и плечи, чуть не вывалившись наружу.

– Это здание ведь принадлежит ему?

– Что за чушь вы несете? Я тут работаю уже больше десяти лет, но первый раз такое слышу.

– А можно я немного похожу внутри?

– Нельзя! И я не шучу! – заорал старик. – Марш отсюда! Не то вызову охрану или полицию! – взвился он. Мне ничего не оставалось, кроме как смириться и ретироваться на улицу.

Нырнув обратно в уличную суматоху, я направился к рыбному ресторану. Морской бриз успокаивал взвинченные нервы. По дороге я размышлял: я ведь совсем не выгляжу подозрительно. Как бы консьерж повел себя, будь на моем месте друг одного из жильцов? Сказал бы, что принял его за настырного коммивояжера, если бы позже возникли претензии? Пожалуй. Оправданий можно придумать сколько угодно.

И потом странная вышла ситуация. Не потому ли он так взъелся, что этот дом принадлежит Кадзюро Асахия и здесь проживает Тота Мисаки?

Вновь сворачивая на дорогу между домом и рыбным рестораном, я на всякий случай подергал ручку черного хода. Во сне Тоты он был открыт, однако сейчас оказался наглухо заперт. Махнув рукой, я решил подкрепиться в мясном ресторане, а заодно позвонить Тангэ.

Выбрав столик на двоих в глубине зала, я сделал заказ и пошел к телефонной будке возле входа. Сняв трубку серого таксофона на белой деревянной подставке, я набрал номер Тангэ. Сквозь белую деревянную раму будки виднелось сверкающее море. Серферы то скрывались за волнами, то снова выныривали, у берега плескались девушки. Глядя на них, я на миг забыл, что нахожусь в Японии.

Тангэ сразу же снял трубку. Услышав мое имя, он сказал, что ждал моего звонка.

– Кадзюро Асахия, настоящее имя – Кадзиро Мисаки. Родился двадцать первого сентября тридцать второго года. Киноактер.

– Все верно.

– Он еще жив. Проживает по адресу: один – тридцать четыре, район Камакураяма, Камакура. В народе его роскошный особняк известен как «дворец Асахия». Умопомрачительное поместье – есть и бассейн, и теннисный корт. Сейчас жены нет. В шестьдесят седьмом овдовел, в настоящее время не состоит в браке.

– А дети?

– Детей нет, – коротко ответил Тангэ.

– Быть не может! У него должен быть сын по имени Тота Мисаки, шестьдесят второго года рождения, с инвалидностью, вызванной талидомидом.

– Может, он не признал свое отцовство?

– Этого мы не знаем. Надеялся, что вы выясните.

– В материалах, которые мне пришли, такой информации нет.

– Возможно, он отдал его на усыновление кому-то из знакомых. При его профессии ребенок мог бы сказаться на популярности.

– Логично. Но в таком случае его фамилия должна была поменяться.

– Пожалуй, да, но вдруг он пользовался прежней.

– Сложно сказать…

Но неужели в таком случае детство Тоты Мисаки было настолько одиноким?

– С какого года, мы не знаем, но до восемьдесят третьего Кадзюро Асахия предположительно жил с женщиной по имени Каори…

В записках, которые принес профессор Фуруи, был и рассказ о детстве Тоты Мисаки. Эта часть была небольшой по объему, однако затрагивала огромный период его жизни. Похоже, что Каори стала его мачехой задолго до произошедших событий – по меньшей мере десятью годами ранее. Предположительно это произошло в промежутке с 1970 по 1983 год, или же с 45 по 58 год эпохи Сёва.

– Каори, значит… – Похоже, Тангэ делал заметки.

Раз так, то подвижек у нас нет. Видимо, никаких важных сведений я от него не получу.

– Но эта Каори должна была погибнуть в мае восемьдесят третьего. Хотел, чтобы вы это уточнили. И еще: до восемьдесят третьего у Кадзюро Асахия должен был работать секретарь по фамилии Катори, погибший в то же время.

– Катори?.. А имя у него какое?

– Не могу сказать. – Тут я заметно приуныл. Похоже, следователи в полиции ничем не талантливее нас. Теперь понятно, почему Митараи все время говорит о них в пренебрежительном тоне.

– А больше вы ничего не выяснили?

– Кадзюро Асахия по-прежнему жив, но в настоящее время не появляется ни в кино, ни на сцене, ни на телевидении. Руководит компанией «Асахия Про», занимается бизнесом в сфере недвижимости – ему принадлежат поля для гольфа, отели и многоквартирные дома по всей стране. Говорят, в последнее время совсем постарел, едва похож на себя в молодые годы и на людях не появляется.

– Плохо у него со здоровьем?

– Асахия – эдакий мифический персонаж в мире японского кино. Вся его жизнь окутана тайной. Про его состояние ничего не известно, но о нем много судачат – и про терминальную стадию рака, и про деменцию. В последнее время проносились слухи о СПИДе и инвалидной коляске.

– Но ведь ему еще около шестидесяти?

– Да, но, видимо, у него какая-то болезнь. Или же от его былой красоты ничего не осталось, вот он и перестал показываться на публике.

– И где же он живет?

– Во дворце в Камакураяме. Похоже, целыми днями не выходит наружу.

– А где находится его компания, «Асахия Про»?

– Кажется, в районе Сибуя в Токио и в Камакуре. Головной офис, похоже, располагается в Камакуре. Филиалы есть и в других регионах – в Саппоро, Нагое, Осаке, Фукуоке…

Слушая Тангэ, я заприметил блокнот позади телефонного аппарата. Положив его перед собой, я спросил:

– Вы знаете адрес и номер телефона головного офиса «Асахия Про» в Камакуре?

– Знаю. Продиктовать вам?

– Буду признателен.

Достав шариковую ручку из футляра, я приготовился записывать. Тангэ назвал мне сначала номер телефона, а затем адрес.

– Один-сорок, один-тридцать, район Юкиносита, Камакура… Записал. Если узнаете что-то еще, сообщите мне, ладно?

Я положил трубку, а затем набрал номер нашей квартиры на Басямити[77] и отчитался перед Митараи. Я рассказал о своих передвижениях за полдня, сообщил информацию от Тангэ и подтвердил, что дом Тоты Мисаки и его окрестности практически полностью соответствуют описаниям в брошюре. Судя по голосу, Митараи остался весьма доволен. От Тангэ он, по собственным словам, ничего другого и не ожидал. Однако он расстроился, что мне не удалось попасть в многоквартирный дом. Я предложил позвонить в национальную справочную службу и выяснить хотя бы телефонный номер дома, однако Митараи усомнился, что он есть в справочном реестре.

– Ну и что мне теперь делать? – спросил я.

– Я хочу, чтобы ты еще раз наведался в дом, – сказал Митараи как бы невзначай. Я потерял дар речи.

– Куда наведался?..

– Исиока-кун, этот дом исключительно важен. Как пообедаешь, сразу же возвращайся обратно и любым способом проникни внутрь.

– И как же я это сделаю?! – Я чуть не сорвался на крик. – Орущий старик в вестибюле так старательно караулит у входа, что у него чуть ли глаза не вываливаются. Как я, по-твоему, войду? Он же вызовет полицию!

– В худшем случае я свяжусь с полицейскими в своем городе и сразу же вызволю тебя из камеры.

– Ты что, шутишь, что ли? Тогда в моем резюме появится новая информация!

– Исиока-кун, неужели ты, прожив столько лет, все еще подумываешь устроиться на работу? Сдайся уже, наконец, а?!

– Говори что угодно, а в тюрьму я не хочу!

– Тогда включи смекалку и сделай все в лучшем виде. Я уже несколько раз сказал, что это здание играет крайне важную роль в нашей истории. К тому же мы имеем дело с убийством. Представь, что ты Кадзюро Асахия. Тебе надо замести следы. А где скрываются все улики? Правильно, в этом доме. Не спорю, проникнуть туда – задача не из легких. Находиться внутри тоже опасно для жизни. Но о том, чтобы не входить туда, и речи быть не может. Пока ты не осмотришься внутри, никакое расследование не начнется. Говорю как есть.

– Ну так, может, обратиться в полицию? Следователь попадет туда по одному удостоверению.

– Максимум в коридор. Но этот вариант нам никак не подходит. Предположим, следователь дойдет до двери квартиры Асахия и развернется назад. Тогда Асахия страшно насторожится и избавится от всего, что может выдать его.

– Ты что, хочешь сказать, что улики еще остались? Это же произошло девять лет назад!

– Держу пари, что внутри есть не прямые доказательства, но нечто, указывающее на механизм спланированного убийства.

– Ну так получим ордер на обыск…

– И на обыск какой же квартиры, Исиока-кун? Мы даже место преступления еще не определили. Никакой ордер мы не получим на основании одних этих записок. Нам скажут, что это параноидный бред психа, и на этом представление будет окончено.

С этим я был очень даже согласен.

– Однако тебе хватает смелости отрицать, что те записки – паранойя человека с психическими отклонениями?

– Все обстоятельства говорят мне о том, что это реально произошедшие события.

– Не хочу сейчас углубляться в дискуссию, но как же такое возможно, чтобы кролики в одежде ходили по пляжу на Инамурагасаки, из лесной чащи выбрался динозавр, солнце исчезло, а мир погрузился в ночь?

– Исиока-кун, я сейчас очень занят. Отложим этот разговор на потом. Просто поверь мне.

– Я хотел бы, но слишком уж неправдоподобна эта история…

– Какой бы неправдоподобной она ни казалась, раз я говорю, что она могла произойти на самом деле, значит, так и есть. – Самоуверенности у Митараи всегда хоть отбавляй. – Я хочу, чтобы ты попал в дом и записал имена всех жильцов на четвертом этаже. Затем проделай то же самое на третьем и пятом этажах. Дальше выяснишь, сколько в доме этажей и как он называется. Запомни в общих чертах планировку квартир и всего здания. Потом загляни к жильцам на четвертом этаже и…

– Что ты сказал? Заглянуть к жильцам?

– Да, именно так. Расспроси их, не заметили ли они чего-нибудь странного в мае-июне восемьдесят третьего.

– Но как же мне представиться?

– Можно предъявить ненастоящую визитку какого-нибудь детективного агентства.

– Да как я, черт побери, зайду туда? Предлагаешь просто грубо вломиться?

– На первом этаже ведь есть парковка? Там должна быть хотя бы одна дверь, напрямую ведущая в коридор первого этажа – чтобы в случае дождя загнать машину на парковку и потом не промокнуть. Если повезет, она может быть не заперта на ключ.

– Да, но вряд ли такое возможно…

– Если она закрыта, то можно разбить окно на первом этаже и проникнуть через него.

– Ты, верно, издеваешься…

– А как закончишь изучать дом…

– Что, будут еще какие-нибудь распоряжения?

– …не мог бы ты взглянуть на дворец Асахия в Камакураяме? Будет отлично, если ты изучишь вестибюль и ограду, прикинешь их примерные размеры. Если возможно, взберись на крышу одного из соседних домов и осмотри всю территорию сверху.

– Не думаю, что это возможно.

– Нужно понять, с какими людьми он живет, сколько их, нет ли охранников и телохранителей, есть ли прислуга, живет ли с ним сейчас жена или любовница.

– Жены, говорят, нет.

– Исиока-кун, мне все равно, что у него по документам. Весь вопрос в том, есть ли сейчас в особняке женщина.

– Я словно иду грабить дом.

– Именно. Поэтому будь так добр – разузнай все. А как управишься, позвони снова. В зависимости от сведений на тот момент я решу, отправлять ли тебя в «Асахия Про».

– Что? Я должен буду пойти в «Асахия Про»?!

– Все зависит от тебя, Исиока-кун. Если успешно проведешь эти два расследования, то ехать в «Асахия Про» не понадобится. Так что постарайся. Успехов! – с этими словами Митараи прервал разговор. Мне ничего не оставалось, кроме как положить трубку обратно и вернуться на свое место. Я умирал от голода.

Расправившись с обедом и допив чай, я поднялся из-за стола. Все внутри меня сопротивлялось. Но ничего не поделаешь, придется штурмовать многоэтажный дом.

Оплачивая счет на кассе, я подумал спросить о Тоте Мисаки – все-таки он жил по соседству. Но не стал: дело давнее, уже прошло девять лет, да и сам он писал, что ни разу не заходил в мясной ресторан. Так что я рассудил, что никакой информации здесь не узнаю.

Солнце припекало совсем по-летнему. По пути обратно к дому я заметил на карнизе над входом декоративную надпись «Хайм Инамурагасаки». Итак, теперь я знаю его название.

Однако я спрашивал себя: почему я вообще должен этим заниматься? Никто мне эту работу не заказывал, я не получу за нее ни иены. Митараи самовольно затеял эту игру. Он только и делает, что безвылазно сидит в квартире, а я в одиночку хожу повсюду до боли в ногах, препираюсь с консьержем и терплю неудобства. В довесок ко всему я не слишком-то разделял точку зрения Митараи. Все эти мысли не давали мне покоя.

Вот и парковка на первом этаже. Кое-как протиснувшись между двумя «Тойотами», я добрался до задней стены. Слева, позади фургона я приметил дверь. Из-за автомобиля ее не было видно с улицы. Вновь пригнувшись, я, подобно крабу, стал двигаться к двери бочком, натыкаясь коленями на задние бамперы машин.

С большой надеждой я повернул ручку двери, но, как я и опасался, она оказалась наглухо заперта. Я приуныл. Больше никаких дверей мне на глаза не попадалось. Вновь имитируя краба, я вернулся к «Тойоте». Выходить на улицу, минуя фургон, я не решился: совсем рядом был вестибюль, где я рисковал снова нарваться на допрос от консьержа.

Я вернулся на асфальтированную дорожку. По другую сторону от входа была вторая половина парковки, но проходить перед стеклянной дверью я не хотел. Старик бы увидел меня. Возможно, мне в конечном счете придется пойти напролом прямо перед постом консьержа, поэтому не хотелось заранее показываться ему на глаза и морально готовить его к моему вторжению.

Я еще раз встал между домом и мясным рестораном и решил пройти на противоположную сторону парковки, обойдя дом сзади.

Задняя сторона дома оказалась на удивление неприглядной. Наверху, конечно же, никаких балконов не было. На первом этаже были небольшие окна, но начиная со второго они напрочь отсутствовали. Стена напоминала огромный забор. Я прошел вдоль первого этажа и дотронулся до каждого окна. Похоже, у всех был опущен фиксатор в центральной части. Ни одно из них не сдвинулось ни на миллиметр.

Двигаясь вдоль западной стороны дома, я повернул налево, прошел мимо черного хода – запертого, как я недавно убедился, – и очутился на асфальтированной дорожке. Слева от нее уже начиналась парковка. Вновь изгибаясь, я пролез между стоявшим впереди «Ниссаном» и стеной. Походкой краба подобрался к дальней стене и, упираясь в нее руками, поглядел вправо. Как я и думал, неподалеку виднелась дверь.

Сквозь зазор между стеной и задними бамперами я пробрался к дверной ручке. Вот она, моя последняя надежда. Если и она закрыта, то мне остается только разбить одно из окон с задней стороны. Уповая на чудо, я дернул ручку.

И еще раз. От разочарования у меня бессильно опустились плечи. И на третий раз ручка была абсолютно неподвижна. В этот момент у меня возникло бредовое подозрение, что все дверные ручки в мире были такими же неповоротливыми. Казалось, будто мне ни разу в жизни не приходилось открывать дверь.

Пройдя между машинами на улицу, я отошел подальше, в сторону Эносимы, так чтобы консьерж меня не заметил. Теперь у меня осталось всего два варианта: либо пройти внаглую, убегая от старика, либо вламываться с задней стороны, разбив стекло.

Однако в первом случае я вряд ли бы смог записать имена всех жильцов на четвертом и третьем этажах, заглянуть во все квартиры на четвертом этаже и побеседовать с их обитателями. А значит, придется разбивать стекло…

Ноги сами понесли меня к обратной стороне дома. Но ведь на шум наверняка прилетит старик. Или он все-таки достаточно глухой и не заметит?..

Да нет, конечно. Иначе на что годен такой консьерж? Услышит звук бьющегося стекла и, конечно же, придет посмотреть, что стряслось.

Может, получится достать стекла из оконной рамы?.. Нет, не выйдет. Я вспомнил, как только что дотрагивался до окон и ни одно из них не поддавалось. Они были вставлены в рамы более чем надежно.

И как же быть? Вот бы у меня был стеклорез или набор взломщика… А как бы поступил в такой ситуации Митараи? Даже его подвешенный язык не смог бы заморочить голову тому старику.

Я подошел к закрытому черному ходу в западной стене. Как просто все бы было, откройся она! Сжав ручку, я резко повернул ее.

– Да ладно… – невольно пробормотал я.

Она сдвинулась. Казалось, я сплю. Ручка с легкостью повернулась, дверь плавно отворилась в мою сторону. Путь был открыт. Но ведь только что она была заперта…

Я оглянулся вокруг. За мной никто не наблюдал. Сжимая ручку посильнее, я медленно потянул дверь на себя. Пусть снаружи я никого и не заметил, но внутри наверняка кто-нибудь да был.

Через щель просматривался безлюдный коридор. Начищенный до блеска линолеум отражал холодный свет. Внутри никого не было.

Быстро войдя в дверь, я молниеносно закрыл ее, стараясь не произвести ни звука. На ее внутренней стороне был установлен фиксатор, который я мгновенно повернул. Видимо, кто-то из жильцов вышел на улицу, пока я обедал, и не запер дверь снаружи. Вот так удача!

Развернувшись к двери спиной, я увидел справа от себя лифт и нажал кнопку со стрелкой вверх. Ехал он долго – похоже, кабина находилась на верхних этажах. Ожидание было мучительным, ведь за поворотом направо скрывалась комнатка консьержа. Кто знает, вдруг старик внезапно объявится у лифта.

Но в кабине тоже кто-то мог быть. В таком случае я немедленно столкнусь с ним, как только двери распахнутся. Тогда оправдания уже не помогут. Я морально приготовился к худшему.

Прозвучал сигнал прибытия лифта. Грохот дверей эхом прокатился по коридору. К счастью, внутри никого не было, и я быстро зашел в кабину. После того как створки закрылись, я нажал на кнопку «4». В самом верху располагалась кнопка с цифрой «8». «Восемь этажей», – записал я в своем блокноте, пока лифт ехал вверх.

Вот и четвертый этаж. Пытаясь подавить беспокойство, я вышел из кабины. Справа стоял горшок со сциндапсусом. Как и на первом этаже, в коридоре было тихо и совершенно безлюдно, а линолеум источал тусклый, холодный блеск.

Слева было окошечко. Подойдя к нему, я увидел Эносиму – в точности такую же, как у Тоты. Разумеется, посреди острова стояла башня.

Обернувшись, я разглядел в другом конце коридора дверь. Входы в квартиры шли только по правой стороне. На левой стене не было ни единого окна, однако благодаря новым обоям и постоянно включенным лампам на потолке в коридоре было светло. А всего-то надо было прорубить окошки, и на электричестве можно было бы сэкономить.

Медленно перемещаясь, я переписал в блокнот одну за другой фамилии с дверных табличек. Квартир было пять. Ближайшая ко мне значилась под номером 405 – на табличке была указана фамилия Мотоути. Далее квартира 404 – Мицуда, 403 – Сато, 402 – Хага, 401 – Окабэ. Таблички с фамилией Мисаки не было.

Сначала я позвонил в дверь квартиры Мотоути, которая располагалась ближе остальных к лифту. Я нажал на звонок несколько раз, однако мне так и не открыли. Видимо, дома никого не было.

Делать было нечего, и я пошел дальше, к квартире Мицуда. Позвонив в дверь, я принялся ждать. Изнутри послышались звуки шагов. Замок заскрипел, и прямо перед моим носом натянулась дверная цепочка. Позади нее на меня молча, с настороженным видом глядела женщина средних лет. Дважды кивнув в знак приветствия и протянув ей не внушающую доверия визитку детективного агентства, я нетерпеливо заговорил первым:

– Я ищу человека по имени Тота Мисаки. Раньше он должен был проживать на четвертом этаже вашего дома.

– Мисаки? – На ее лице отразилось удивление. Кажется, она была моложе, чем я подумал. Может, еще и сорока нет.

– Случайно, не знаете такого? – спросил я снова. В записках Тоты Мисаки не указано, какой по счету от лифта расположена его квартира, однако вряд ли она находилась непосредственно возле лифта. С наибольшей вероятностью он проживал в этой квартире.

– У нас на этаже нет никого с такой фамилией.

– Понятно. А на соседних этажах?

– Ну… Я не очень хорошо знаю жильцов с других этажей… Но, судя по почтовым ящикам на первом этаже, таких у нас нет.

– Ясно. Раньше он точно должен был проживать здесь. Прошу прощения, а как давно вы тут живете?

– С восемьдесят четвертого года.

Восемьдесят четвертый… Следующий после тех невероятных происшествий.

– Я практически уверен, что Тота Мисаки жил здесь до мая восемьдесят третьего. А где вы подыскивали жилье?

– В агентстве недвижимости перед станцией Камакура. Возле восточного выхода…

– Не помните, как оно называлось? – спросил я, достав свой блокнот и делая в нем пометки, подобно следователю.

– Название я не помню…

– Понял. Вы живете здесь уже восемь лет… Не обращали внимание на какие-нибудь неудобства?

– Да нет, ничего такого. Добротный дом. С самого начала во всех квартирах были и стиральные, и сушильные машины. Во всех можно установить по два телефонных аппарата.

– А жильцы проживают здесь на условиях аренды?

– Да. Извините, можно я пойду? У меня как раз сейчас стирка.

– Конечно. Прошу прощения за беспокойство.

Дверь передо мной закрылась. Я направился к следующей квартире – Сато. Она тоже не пустовала – в этот раз мне снова открыла дверь женщина средних лет. Удивительно, но и ее семья жила здесь с 1984 года. Квартиру им предложил риелтор в Йокогаме.

То же самое мне сказали в квартирах Хага и Окабэ. Все они впервые слышали о Тоте Мисаки и усомнились, что такой человек проживает на другом этаже. И все они твердили, что поселились в этом доме в 1984 году. На вопрос о владельце здания они отвечали, что точно не знают, но слышали, будто это хозяин ресторана на Эносиме. Все они говорили, что его вроде как зовут Акияма, однако никогда не встречались с ним. Плата за квартиру ежемесячно списывалась с их банковских счетов.

Между третьей квартирой справа и второй слева был проход на лестницу наверх. Сам толком не зная зачем, я начал взбираться по ней. От топота стальные ступеньки громко гудели. Лестница была винтовой, и, задрав голову, можно было довольно высоко разглядеть в проем посередине освещенный потолок.

Я поднялся на пятый этаж. В этот раз я осмотрел дверные таблички, двигаясь по порядку с восточной стороны. Здесь жило пять семей: Ота, Хатакэяма, Осада, Камамоти и Цуяма. Фамилии Мисаки вновь не было. И потом, по словам жильцов с четвертого этажа, этот дом принадлежит не Асахия, а хозяину ресторана на Эносиме.

Я позвонил в дверь Цуяма. Мне снова открыла дверь женщина, по виду домохозяйка. Видимо, почти во всех семьях мужья работали в офисах.

Поразительные совпадения продолжались. Семья Цуяма тоже переехала в эту квартиру в 1984 году, в апреле.

У семей Камамоти и Осада было то же самое. Один за другим жильцы называли 1984 год. Только семья Хатакэяма поселилась здесь в августе 1985 года. Не слишком-то это напоминало случайность. Все явно было неспроста. На вопрос, задолго ли до их заезда построили дом, все отвечали одинаково: думаю, да, но сказать точно не могу. А когда я спрашивал, поселился ли кто-то из нынешних жильцов здесь до 1984 года, они разводили руками.

Я поднялся по лестнице на следующий этаж. Здесь тоже было пять квартир, выходивших окнами на море. По одной я выписал фамилии на табличках, но и на шестом этаже Мисаки не обнаружилось.

Вновь подойдя к лестнице, я поднялся на восьмой, самый последний этаж. На седьмой я выходить не стал. То же самое: пять квартир со стороны, обращенной к морю, но таблички «Мисаки» не видно. Выйдя с лестницы в коридор, я позвонил в дверь квартиры Канэко, первой по правой стороне, но, видимо, дома никого не было. Тогда я заглянул в две квартиры с западной стороны, еще раз выслушав почти все то же самое. Обе семьи поселились здесь всего год-два назад. Домом они были довольны, и поскольку арендная плата здесь была ниже рыночной цены, переезжать они пока не собирались. Про владельца ничего не слышали, соседей тоже едва знают. Впрочем, для жильцов многоквартирных домов это норма. Я тоже почти не знаком со своими нынешними соседями на Басямити.

Поднявшись по лестнице до конца, я уперся в стальную дверь, выкрашенную бледно-зеленой краской. Посередине ручки была скважина. В отличие от двери на первом этаже, где имелся фиксатор, эта дверь отпиралась ключом. Приготовившись к неудаче, я сжал ручку. Как ни странно, она сдвинулась, пропустив меня на крышу, где разгуливал ветер.

Здесь было настолько просторно, что на крыше можно было бы соорудить теннисный корт. Однако вместо подобной роскоши на восточной и западной сторонах разместили сушилки для белья, на которых сейчас ничего не висело.

Я взглянул на наручные часы – было уже начало третьего. Солнечные лучи по-прежнему ярко светили, только теперь солнце опустилось пониже.

Походив по крыше, я встал лицом к морю. Было немного ветрено. Во избежание несчастных случаев крыша была обнесена по периметру высокой металлической сеткой. Держась за нее, я взглянул вперед.

С крыши море казалось плотной желеобразной субстанцией, по которой скользили серферы и парусные доски. Справа была уже привычная Эносима. И, разумеется, в ее центре отлично просматривалась башня. Вряд ли она бы растворилась в воздухе, если бы я ненадолго отвел взгляд. В этот момент я буквально услышал самоуверенный шепот Митараи:

– Подожди еще немного, Исиока-кун. Мгновение – и я заставлю эту башню бесследно исчезнуть.

Красивый вид. Хорошо все-таки на берегу моря. До сих пор мне не доводилось жить в таких элитных постройках, так что я немножко завидовал обитателям дома. Здорово было бы снять в нем квартиру и подниматься сюда проветрить голову, когда устаешь от работы над текстом. Хотя достаточно и просто выходить на балкон.

Тут я вспомнил, что в записках Тоты Мисаки ничего не говорилось о крыше.

Развернувшись, я только сейчас увидел выход на лестницу, через который попал сюда. Он напоминал прямоугольный ящик из цемента, выставленный на крышу. Сбоку от него стояло три складных металлических стула с пластиковыми сиденьями. Под солнцем они выцвели и превратились из красных в розовые.

На крышу лифт не поднимался, его последней остановкой был восьмой этаж. Ветер перебирал мои волосы, а я тем временем думал, как вернуться на первый этаж. Пожалуй, поеду вниз на лифте прямиком с восьмого этажа.

Отпустив сетку, я прогулочным шагом вернулся к лестнице. В отсутствие свидетелей здесь можно было вытворять что угодно, даже самые сомнительные вещи. Через дверь я вышел обратно на лестничную клетку. Облокотившись на перила, я увидел… вернее, должен был увидеть пол первого этажа.

Вот так номер! Но это ведь восьмиэтажное здание… Сейчас я нахожусь на один этаж выше восьмого – то есть, если считать с крышей, их всего девять. С последнего этажа я должен был увидеть головокружительно длинный лестничный колодец.

Однако для такой высоты он был слишком неглубоким. Уходя всего лишь на четыре-пять этажей вниз, он заканчивался цементным полом. Но как такое возможно?.. И тут я вспомнил. Я начал подниматься пешком с четвертого этажа, где винтовая лестница упиралась в пол. А ниже проема не было.

В чем же дело? Я не стал садиться в лифт, а вновь вышел на лестницу и двинулся к четвертому этажу. Естественным образом возник вопрос: если в чрезвычайной ситуации лифтом нельзя будет воспользоваться, то придется бежать на лестницу. Но как же тогда жильцы с четвертого этажа и выше выберутся из дома, если спуститься ниже невозможно? В свою очередь, жильцы из квартир ниже четвертого этажа могут попасть на крышу, только воспользовавшись лифтом. Ерунда какая-то.

Быстрым шагом я спустился на пятый этаж. Нечего и говорить, что под ним лестница кончалась полом. Тогда я вышел в коридор четвертого этажа, где уже опросил всех, кого можно.

Казалось, единственный путь наружу лежал через лифт. Но, посмотрев направо, я вдруг заметил в другом конце коридора, с противоположной стороны от лифта, еще одну дверь. Похоже, это был эвакуационный выход. Подойдя к нему, я взялся за ручку. Она повернулась, и я толкнул дверь, за которой оказалась стальная конструкция с перилами.

Размышляя о ее назначении, я вышел на свежий воздух, притворив за собой дверь. Снаружи дул ветер. Только что я несколько раз проходил в этом месте внизу и никаких ступенек не заметил. Странно: какой толк от эвакуационной лестницы, если она не доходит до земли?

Прислонившись к перилам, я поглядел вниз и изумился. Лестница спускалась всего на один этаж вниз и была на редкость необычной: крутые ступени, промежуточная площадка, дугообразный поворот. Но почему снаружи здания находилась лишь часть, ведущая с четвертого этажа на третий? Начав спускаться по ней, я увидел в конце дверь, за которой открывался коридор третьего этажа.

Снизу я не мог заметить этой короткой лестницы – разве что по чистой случайности задрал бы голову наверх. Пройдя изогнутый участок, я продолжил спускаться вниз, стараясь ступать как можно тише. Не знаю, чем обусловлено такое архитектурное решение, но дом был странным. Подобную планировку я видел впервые.

Дойдя до конца лестницы, я повернул ручку и потянул на себя дверь, за которой виднелся уже привычный коридор. Ноздри защекотал запах мастики для пола.

Я тихо прикрыл за собой дверь. На третьем этаже тоже никого не было. Неторопливо шагая, я читал дверные таблички с левой стороны. Нитани, Такасуги, Исибаси. Была здесь и лестница вниз. Но планировка была не такой, как на последующих этажах: здесь и ниже располагалось по одной квартире на западной стороне.

На всякий случай я вышел на лестничную клетку. Взгляд сразу уперся в бетонный потолок с включенной лампой. Посередине располагался лестничный колодец, в самом низу которого виднелся пол первого этажа.

Вернувшись в коридор, я завернул налево и вернулся к своему прежнему занятию – изучению дверных табличек. Нагафути, Тои – и, конечно же, никакого Мисаки.

В порядке эксперимента я позвонил в квартиру 305 с табличкой «Тои». Дома явно кто-то был. На этот раз на пороге показался мужчина средних лет. На цепочку дверь закрыта не была. Я вновь повторил, что ищу человека по имени Тота Мисаки, жившего в этом доме до 1983 года.

– Мисаки? – переспросил он, вторя другим жильцам.

Кивнув, я поинтересовался, знакомо ли ему это имя и в каком году он переехал сюда. Тот ответил, что в 1984 году, а до этого жил в районе Исого в Йокогаме.

– Почему все жильцы переехали сюда в восемьдесят четвертом году или позже?

– Так ведь с восемьдесят третьего по восемьдесят четвертый дом проходил реновацию, – пояснил он обыденным тоном. – Видимо, поэтому всех прежних жильцов и попросили съехать. По крайней мере, я так слышал.

Тогда я спросил, не знает ли он кого-нибудь, кто жил здесь еще до реновации, на что он покачал головой. Но когда я уже приготовился вновь уйти ни с чем, мужчина обмолвился кое о чем любопытном.

Четыре-пять лет назад он искал среди соседей по дому любителей водных видов спорта, планируя организовать клуб по интересам. Однако вмешался консьерж, запретив ему даже думать об этом. На вопрос, в чем дело, старик твердил, что такой клуб помешает спокойной жизни в доме.

Ничего себе! Пожалуй, из этого жильца можно было выудить полезную информацию, однако подходящие вопросы мне в голову не приходили.

– Вы ведь живете в этом доме уже восемь лет – не обращали внимание на какие-нибудь странности?

– Странности? – задумался Тои. – Например?

– Да что угодно. Бытовые неудобства, какие-нибудь слухи вокруг?

– Да нет вроде… Разве что на балконе нет креплений, на которые можно было бы натянуть бельевую веревку. Но во всех квартирах есть сушильные машины, так что это не проблема.

– А что насчет лестницы? Она ведь кончается на третьем этаже, и чтобы подняться выше, нужно ненадолго выйти на улицу и подняться по внешней стороне.

– Это да… Но мы используем лифт, так что я бы не назвал это неудобством. Та лестница предназначена для эвакуации.

– Но почему она не ведет прямиком до самого низа?

– Думаю, по лестнице с колодцем длиной аж в восемь этажей было бы опасно спускаться. Здесь ведь и детей живет немало.

– И все же планировка странная, не находите? Зачем устанавливать на внешней стене эвакуационную лестницу, связывающую всего два этажа?

– Да нет, подобных лестниц не так уж и мало. В многоквартирных домах, где их устанавливают снаружи, они в основном доходят до второго этажа, потому что иначе на них могут прокрасться непрошеные гости. Эвакуационная лестница в нашем доме тоже заканчивается на втором этаже.

– Вот как?..

– Да. А на втором этаже в обоих концах коридора есть эвакуационные двери, через которые при необходимости можно сбросить веревочные лестницы.

– Надо же, не заметил…

– Но необычным я бы это не назвал. Правда, есть кое-что еще… – Тои задумчиво скрестил руки перед собой и уставился в пол. – Слышал я недавно странную вещь.

– Странную?

– Не знаю, имеет ли смысл об этом говорить. Возможно, то была лишь незамысловатая шутка…

– Не важно. Расскажите, пожалуйста, – выпалил я на автомате.

– На той неделе мой товарищ услышал, как «Хайм Инамурагасаки» назвали «Домом призраков».

– «Домом призраков»?

– Да.

– И чтобы это могло значить?

– Понятия не имею.

– А вы не знаете имени и адреса того человека?

– Нет, с тем парнем я не знаком. Какой-то серфер. Вряд ли уже получится на него выйти.

– Но у вас есть хотя бы предположения, почему он так сказал?

– Нет, совсем никаких.

Я подождал еще немного, но ему было больше нечего мне сказать, так что пришлось довольствоваться тем, что удалось разузнать.

Записав имена всех жильцов на втором этаже, я завершил осмотр и покинул дом. На втором этаже фамилии Мисаки я также не нашел.

Глава 5

Когда я вышел к автодороге, мимо как раз проезжало такси, на лобовом стекле которого горела красная лампочка «свободно». Подняв руку, я остановил машину.

Передо мной открылась автоматическая дверь, и, пригнувшись, я проскользнул в салон. Между делом я спросил водителя, знает ли он про дворец Асахия в Камакураяме, на что тот утвердительно кивнул. Попросив его отвезти меня туда, я решил расслабиться и полюбоваться сакурой за окном.

Движение по стороне, примыкающей к пляжу, стало поживее. На нашей половине, ведущей в поселок Хаяма, заторов тоже не было, так что ехали мы без трудностей.

Такси резко свернуло на дорогу слева и начало удаляться от моря. Ненадолго обернувшись, я понаблюдал в заднее стекло, как Дом призраков становился все меньше и скрылся за мясным рестораном. При взгляде с этого ракурса мне бы и в голову не пришло так окрестить его.

По извилистой дороге мы ехали минут пятнадцать. Наконец машина остановилась посреди группы построек. По два-три в ряд здесь стояли старые здания, сжимая в тиски одноэтажные частные дома.

Держа руку на руле, водитель указал пальцем вперед. Долго озираться не потребовалось. Я почти что испугался: над нами возвышалось огромное деревянное строение, напоминавшее тайную крепость или главные ворота величественного древнего храма.

Чего-то подобного я и ожидал, однако даже вообразить не мог, насколько грандиозным и вместе с тем зловещим окажется поместье. Гигантские распашные ворота из дерева с черными заклепками подернулись патиной времени и слегка потемнели. Справа и слева крышу украшали два декоративных элемента в виде демонических голов с устрашающим выражением лица – их было видно даже из такси. В массивные створки была встроена дверка.

Выходя из такси, я окинул территорию взглядом. Поместье окружали каменная стена и великолепная ограда с глинобитной стеной цвета охры, выраставшие из ворот. Ограда имела крышу с навесом, покрытую серой черепицей. Земля под ним была слегка приподнята, а поверх нее пролегал тоненький желобок, куда стекали дождевые капли.

На старом дереве со светло-коричневой корой висела табличка, на которой неразборчивым каллиграфическим почерком было написано лишь «Асахия». Прозвище «дворец» оказалось отнюдь не преувеличением. Поместье и окружающая его территория напоминали замок с выросшим вокруг него селением.

На воротах не было ни звонка, ни переговорного устройства. Видимо, если заранее не договориться о визите по телефону, то внутрь никак не попасть.

Я решил обойти поместье по периметру вдоль ограды. Вдруг удастся заглянуть внутрь? Хотя вряд ли, конечно. С такой оградой это все равно что пытаться что-нибудь увидеть за тюремным забором. Пройдусь-ка вокруг – возможно, найдется место, откуда просматривается внутренняя территория.

Я взял за ориентир видневшийся вдалеке угол западной стороны. Когда я наконец добрался туда и заглянул за него, то увидел бесконечную стену, исчезавшую в тени сакуры.

Посчитав, что идти с этой стороны бессмысленно, я решил пройтись до угла восточной стены. Вернувшись к главным воротам, я продолжил свой путь в противоположном направлении.

От бесконечных перемещений ноги быстро налились свинцом. За сегодняшний день я уже ходил более чем достаточно. Наконец я добрался до восточной стороны. Увы, за поворотом налево меня поджидала еще одна желтая глинобитная стена, уходящая в бесконечность.

И как же быть? Какое-то время я растерянно стоял на углу. Можно было бы продолжить обход и дойти до следующего угла впереди, но у меня было подозрение, что за ним я увижу такую же картину. Раз Асахия настолько большая знаменитость, то вряд ли снаружи есть место, откуда можно было бы подсмотреть за ворота. Лучше поискать другой способ. Но какие еще варианты у меня есть?

Я огляделся. Высоких зданий вокруг немного. Один-два дома найдется, но поскольку у Асахия особняк, то они находились на приличном расстоянии от него. Непохоже, что на внутреннюю территорию можно было как-то заглянуть, разве что с вертолета.

И в этот самый момент главные ворота – не дверка, а створки! – начали плавно открываться. Сейчас из них кто-то выйдет, и я увижу, что внутри! Скорее к ним!

Из ворот медленно выезжал габаритный «Бенц». «Возможно, это Кадзюро Асахия!» – думал я на бегу.

Выехав наружу, водитель ударил по тормозам. Качнувшись вперед, автомобиль остановился. Против моих ожиданий из двери водительского места вышла стройная, еще молодая женщина в обуви без каблуков, удобной для вождения. Не выключая двигателя, она бодрым шагом вернулась за ворота и медленно начала их толкать. Когда я добрался до них, она как раз закрыла створки.

Второпях я подошел к «Бенцу» и заглянул в салон. Естественно, я осмотрел заднее сиденье, надеясь обнаружить там Кадзюро Асахия. Однако больше никого в автомобиле не было. В этот момент женщина вышла из дверки, глядя себе под ноги.

Нельзя было терять ни минуты. Направившись к ней, я окликнул ее:

– Извините! Вы живете в этом доме?

На женщине были коричневый пиджак и черная кожаная юбка. Высокая, совсем чуть ниже меня. С легким недоумением она кротко подняла глаза на меня, но сразу же перевела взгляд вперед и стремительно направилась к автомобилю. Женщина была изумительно красивой. Тонкие черты лица, короткая стрижка. На вид ей не было и тридцати.

– Вы ведь живете в доме господина Асахия? – допытывался я, следуя за ней.

– Да, – раздраженно бросила она низким голосом и открыла дверь «Бенца». Сейчас она укатит, а я останусь ни с чем. Нагнувшись, женщина быстро уселась за руль.

– Я ищу Тоту Мисаки, сына господина Асахия, – сказал я уже погромче.

Рука, уже готовая захлопнуть дверь автомобиля, внезапно замерла. Из-за стекла на меня взглянули большие глаза – умные и холодные.

– Это еще кто? – Она впилась в меня взглядом исподлобья. На долю секунды наши глаза встретились и с вызовом посмотрели друг на друга. «Какая она все-таки красивая», – вновь пронеслось у меня в голове.

Словно смеясь над моими мыслями, она с силой закрыла дверь и, взявшись за руль, развернулась вперед. «Бенц» сдвинулся с места. Женщина одарила меня кратким взглядом, после чего автомобиль медленно влился в транспортный поток. Я мог бы отправиться по ее следу, но такси уже уехало. Мне оставалось лишь провожать прекрасную незнакомку взглядом в неизвестном направлении.

«Кто же это?» – задумался я. Явно не из простых людей, с такой-то внешностью. Возможно, она из артистических кругов. Знакомая Асахия или сотрудница «Асахия Про», побывавшая у него с визитом? На людях он, конечно, не появляется, но вполне может встречаться со своими подчиненными.

Смирившись с неудачей, я зашагал прочь. На сегодня хватит, пора возвращаться в Йокогаму. Как Митараи и просил, я в общих чертах выяснил, что представляет собой поместье. Снаружи здание не просматривалось, но, видимо, оно было невысоким. Сведений я раздобыл достаточно.

И тут меня похлопали по плечу. Я с удивлением обернулся – в этих местах у меня знакомых быть не могло – и увидел опрятно одетого юношу в очках.

– Вы изучаете дом Асахия? – спросил он спокойным тоном. Казалось, ему было не впервой задавать такие вопросы. Слово «изучаете» мне не понравилось, слишком уж сильно оно прозвучало, но я кивнул.

– Можно и так сказать, – ответил я и зашагал от ворот. Молодой человек молча последовал за мной. Его следующие слова застигли меня врасплох:

– Вы, случайно, не господин Исиока?

Вздрогнув, я посмотрел на него. Его лицо было мне абсолютно незнакомо.

– Ну да… – кивнул я, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Осмелюсь предположить, вы здесь по поручению господина Митараи? Возможно, он тоже собирает информацию об Асахия? Раз так, то буду рад помочь.

– А вы, простите?.. – спросил я, остановившись.

– Извините, что не представился. Фудзитани, работаю в издательстве «Коданся»[78], выпускающем ваши книги. А сейчас я на задании для еженедельника F, выслеживаю Асахия. – С этими словами он протянул мне визитку с красной буквой F в левом верхнем углу. «Хидэкоми Фудзитани, еженедельный иллюстрированный журнал[79] F, редакционный отдел» – гласила надпись.

– Так вы из этого журнала?..

– Да, – с улыбкой поклонился молодой человек. Теперь все встало на свои места, ведь узнать мое не слишком-то известное лицо мог только человек из издательства. –  Я часто читаю ваши книги.

– Лестно это слышать. Рад знакомству, – поклонился я в ответ. – Так говорите, у вас слежка?..

Тот смущенно засмеялся:

– Асахия уже много лет не бывает на людях. Вот мы и подумали, почему бы не устроить скрытую съемку?

– Что ж, успехов вам.

Я действительно слышал, что журналисты из еженедельников занимаются такими вещами.

– Если хотите, покажу вам место, откуда можно взглянуть на внутреннюю территорию, – без обиняков предложил Фудзитани. Вот это подарок небес! Повезло же встретить нужного человека в нужное время. И задание Митараи я смогу выполнить.

– А чем сейчас занимается господин Митараи? – полюбопытствовал Фудзитани, шедший впереди.

– Прохлаждается дома. А я в одиночку опрашиваю людей, да так, что валюсь с ног.

– Эх, хотел бы я с ним однажды встретиться! Я его большой поклонник, – признался Фудзитани, не выказывая мне особого сочувствия. Я решил немного помолчать.

Резво зашагав от ворот, Фудзитани подошел к старому невысокому зданию с серыми обшарпанными стенами и пригласил меня за собой. На первом этаже располагалась парикмахерская, перед которой вращался большой трехцветный столбик в винтажном стиле. Фудзитани пошел впереди меня по тесной лестнице. А что, если спросить его о той женщине? Похоже, он уже давно гоняется за Асахия и знает гораздо больше моего.

– Хотел вас спросить о той женщине на «Бенце»… – начал я. Мой голос звонко отразился от стен. Неосторожные шаги тоже бы прокатились по лестнице гулким эхом. – Не знаете, кто она такая?

– Знаю, – ответил Фудзитани все тем же непринужденным тоном.

– И кто же она? – невольно спросил я уже громче.

– Это Каори, фактическая жена Асахия.

Я застыл на месте с открытым ртом.

– Что вы сказали?! – переспросил я настолько ошарашенно, что Фудзитани тоже испугался и остановился на лестничной площадке. В голове образовался вакуум.

– Вы так удивлены из-за ее возраста? Но она уже давно живет с Асахия. О них знают все со связями в мире искусства. Конечно, она молода по сравнению с Асахия, но он уже сдал и одной ногой стоит в могиле. Он ведь выглядит гораздо старше своего возраста. А этой Каори, хотя так сразу и не догадаешься, уже должно быть лет тридцать пять – тридцать шесть.

Нет, дело совсем не в этом. Мое удивление было вызвано совсем другой причиной.

Стоя посреди лестницы, я переваривал услышанное. Пол уходил из-под ног, я почувствовал опустошение. От сегодняшних перемещений я чуть не падал от усталости. Хотелось просто усесться на ступеньку. И ради чего же я сегодня так сбивал ноги в кровь?

Слова Фудзитани, рассказавшего мне это между делом, лишили все какого-либо смысла. Митараи ошибся, его умозаключения оказались неверны. А я из-за него убивался весь день впустую.

Так Каори жива?!

Профессор Фуруи был прав. Записки Тоты Мисаки оказались фантазией. Он просто изложил на бумаге свои бредовые видения о гибели мачехи или же сюжет страшного сна. Те события и впрямь никак не могли произойти в реальности.

– Что с вами? – послышался сверху удивленный голос Фудзитани. Я опомнился.

– А, да так, ничего особенного… Просто вспомнил кое-что… – выкрутился я и вновь зашагал по лестнице.

Фудзитани явно надеялся услышать подробности, но делиться ими в настоящий момент я не собирался. Не столько из-за нежелания, сколько из-за полнейшего хаоса в голове. Сейчас я пребывал в потрясении и ничего объяснить бы не смог.

Сил оставалось все меньше, ноги еле слушались. Оно и понятно: пропал всякий смысл даже подниматься по лестнице за Фудзитани. Каори не погибла, а значит, и Катори сейчас где-то живет в добром здравии. А я чем занимаюсь?

– Вот мы и пришли. Прошу вас, – Фудзитани толкнул дверь передо мной. С легким поклоном я взялся за ручку и открыл ее пошире. По лицу скользнул прохладный ветер. Мы очутились на небольшой крыше, в левой части которой стоял огромный резервуар для воды. Вышедший следом Фудзитани быстро обогнул меня и направился к юноше в джинсах, сидевшему к нам спиной на бетонном полу. Обхватив колени руками, он в одиночестве курил сигарету.

Впереди я увидел черный парапет, перед которым стояла на штативе камера с большим объективом. Внизу кучковались одноэтажные дома с серой черепицей, зато за ними открывался панорамный вид на дворец Асахия.

Сад представлял собой сплошную зеленую поверхность, напоминавшую небольшое поле для гольфа. Посреди него раскинулся широкий пруд с каменным мостиком. Стоявший возле него большой двухэтажный дом в японском стиле вызывал ассоциации с общественной баней. У его противоположной стороны расположился голубой бассейн.

Фудзитани похлопал молодого человека по спине, заставив того подняться, протянул ему купленные сигареты и представил его:

– Знакомьтесь, наш фотограф Какияма. А это господин Исиока, писатель.

Вскочивший на ноги Какияма бросил сигарету, наспех придавил ее ногой и поприветствовал меня. Я поздоровался в ответ.

– Да, дворец и впрямь хорошо видно отсюда, – сказал я погромче, чтобы хоть как-то приободриться.

– Вот, поглядите, – предложил Какияма, указывая на видоискатель камеры. На нем была темно-синяя ветровка на молнии, под которой виднелся жилет с множеством карманов, какие любят носить фотографы.

Через видоискатель берег пруда виднелся так близко, что казалось, до него можно дотронуться рукой. В правый край кадра попадала открытая галерея, огибавшая дом, и небольшая дверь на стене сбоку.

– Вот это увеличение! Какое фокусное расстояние?

– Тысяча пятьсот миллиметров.

– Кажется, будто дом совсем рядом! Получилось сделать кадры?

– Увы, сегодня все насмарку. Целый день прождали впустую, он вообще не выходил из дома.

– Жалко… – проговорил я разочарованно, удивляясь самому себе. Мое уныние просочилось и в голос.

– У нас есть более ранние фотографии. Хотите, покажу? – сказал Фудзитани, словно пытаясь ободрить меня. Я и впрямь был расстроен, только не из-за фотографий.

Я кивнул. Присев на корточки, Фудзитани расстегнул лежавшую на полу черную сумку и достал из нее бежевый бумажный пакет. Поднявшись, он перевернул его вверх дном, и в ладонь мне упало несколько черно-белых фотографий альбомного формата.

На них был запечатлен седой старик в инвалидном кресле. Позади кресла виднелись две рукоятки, напоминающие велосипедный руль, одну из которых сжимала женщина с короткой стрижкой – та самая, что выезжала на «Бенце». Лицо пожилого человека было практически не рассмотреть из-за растрепанных на ветру волос. Он сидел в профиль со сгорбленной спиной на берегу пруда.

На следующей фотографии он уже был изображен в фас. Однако на нем были непроницаемые солнцезащитные очки, а нижнюю часть лица скрывала борода. Выражения лица также не было видно. Можно было рассмотреть лишь усеянные пятнами щеки, попавшие в фокус. Совершенно дряхлый старик. Поверить невозможно, что он 1932 года рождения. Наверняка больной.

Всего было пять фотографий. На некоторых он в момент съемки передвигался на инвалидной коляске, причем сам, без помощи Каори. Руками он до колес не дотрагивался – видимо, у него была коляска с электроприводом, которой можно управлять по нажатию кнопок на подлокотниках. Только на двух фотографиях из пяти он сидел в фас.

– Хорошие ведь фотографии. Неужели не подойдут?

– В принципе сойдут, но хотелось бы сделать цветные.

Некоторое время я рассматривал фотографии, а затем, набравшись смелости, спросил:

– А нельзя ли мне позаимствовать у вас на время одну из них? Хочется и Митараи их показать.

На всех пяти снимках присутствовала Каори. Интересно, какое у него будет лицо, когда я докажу ему, что она жива? Фактически такая вещь поставит точку в расследовании.

– Конечно, берите.

– Вы действительно не возражаете? Спасибо большое! Которую я могу взять?

– Можете забрать все пять. Они же есть у нас на пленке.

– Правда? Буду премного благодарен.

Кладя фотографии обратно в пакет, я спросил:

– Тота Мисаки, должно быть, тоже живет в поместье?

На лице Фудзитани читалось непонимание:

– Тота Мисаки? А кто это?

Теперь пришел мой черед удивляться:

– Единственный сын Кадзюро Асахия… Вы не слышали про него?

– Единственный сын? У Асахия есть сын?! – громко воскликнул Фудзитани.

Неужели в таком знаменитом журнале о нем не слышали? Или же… У меня появилось нехорошее предчувствие. А сам Тота Мисаки, часом, не фантом? Получается, нас кто-то водил за нос. Что же за дело попалось нам на этот раз?..

– Вы не слышали это имя?

– Нет, никогда. А ты? – спросил Фудзитани фотографа. Тот тоже покачал головой.

– Журналисты, следящие за жизнью Асахия и других знаменитостей, знают всех наперечет, но и от них я ни разу не слышал про такого человека.

Я был сбит с толку.

– Некоторые из них гоняются за Асахия уже почти тридцать лет и в былые годы общались с ним чуть ли не как члены семьи, но и они ничего подобного не рассказывали.

– Они наблюдали за этим поместьем?

– Разумеется. Сына в доме нет. Несколько раз они выслеживали Асахия, как мы, и опрашивали жителей района, но такой информации у них не было.

Мысли путались. Вечернее солнце постепенно скрывалось за горами на западе. Сложив руки на груди, я погрузился в раздумья.

– А что за репортеры общались с ним так близко?

– Сейчас он совсем не подпускает их к себе. Десять лет назад он совершенно изменился, и теперь с ним, похоже, никак невозможно встретиться.

– Вот как?

– И не только журналистам. С определенного момента Асахия полностью разорвал контакты с окружающими. Сотрудников «Асахия Про» он тоже совсем не принимает. На публике не появляется ни на минуту и за пределы поместья не выходит ни на шаг. Да что там из поместья – он из этого двухэтажного дома почти не выбирается в сад. Крайне редко выезжает на инвалидном кресле принимать солнечные ванны.

– Но разве можно так работать?

– Так он и не работает. Карьеру он завершил и теперь ведет уединенную жизнь.

– А как же «Асахия Про»?

– Де-факто компания перешла в другие руки. Не факт, что с самого сначала Асахия так уж активно занимался ею. Он был кем-то вроде почетного консультанта. «Асахия Про» перечисляла на его банковский счет годовой оклад – в некотором роде ему платили за использование имени. На эти деньги он сейчас и кормится. Но жить ему, кажется, осталось немного, так что непонятно, что будет с этими платежами после его смерти. Неясна пока и судьба огромного дома с земельным участком. Возможно, они перейдут под контроль «Асахия Про».

Значит, информация, которую раздобыл Тангэ, уже устарела.

– А что насчет жены?

– Похоже, их брак официально не зарегистрирован. Но его супруга весьма предприимчива. Контакты с внешним миром, распоряжения – именно она занимается всем этим в одиночку.

– Так, значит, в том доме живут…

– Только Асахия и его жена.

Надо же. А я-то думал, что в доме гораздо больше людей – хотя бы сотрудники «Асахия Про», отвечающие за безопасность.

– Считается, что она передает во внешний мир указания Асахия, но я думаю, что многие решения она принимает сама. Фактически она сейчас и есть Кадзюро Асахия.

– Любопытно…

– Поэтому мы так часто и следим за ними из укрытия. Предполагаю, что с Асахия что-то произошло, раз он сбежал от общества. Слухов полно – что у него тяжелое заболевание, прогрессирующая деменция, СПИД… Однако, насколько нам удалось выяснить, к врачам он совершенно не обращается. Сведений о госпитализациях нет, и непохоже, что его навещают в доме медики.

– Ясно…

– Однако когда дело дошло до съемки, мы совершенно не понимали, почему он превратился в такого немощного старика.

– М-да… В Камакуре есть многоэтажный дом «Хайм Инамурагасаки», и я все гадаю, принадлежит ли он Асахия. Не знаете ли вы чего-нибудь об этом?

– «Хайм Инамурагасаки»?

– Есть основания полагать, что Тота Мисаки прожил в этом доме до восемьдесят третьего года.

– Вообще говоря, я что-то о нем слышал. Была информация, будто бы многоквартирный дом на побережье – последнее, что осталось в собственности Асахия. И ведь Мисаки – его настоящая фамилия…

– А что известно из биографии Асахия?

– Насколько я слышал, он вырос в провинции в бедной семье. Его усыновил дом Асахия, династия актеров кабуки[80]. Какое-то время он выступал на сцене в качестве их наследника и женился на девушке, подобранной ему приемными родителями. Похоже, она была очень красива. Однако его жена умерла – по одной из версий, покончила жизнь самоубийством. Семья хранила молчание, доказательств тоже было недостаточно, так что неизвестно, что случилось на самом деле. После этого отношения у Асахия с его приемной семьей испортились, и он отправился в свободное плавание, начав кинокарьеру. Больше он ни разу не появлялся на сцене кабуки.

– А из какого он региона?

– Точно неизвестно. Я слышал, что с Хоккайдо, но это неподтвержденная информация. Если хотите, попытаюсь выяснить, хоть и не обещаю результата.

– Если вы будете так любезны, то Митараи обрадуется. А что известно про его жену, Каори?

– По слухам, она обучалась в актерской школе «Асахия Про». Асахия влюбился в нее с первого взгляда. По крайней мере, так часто говорят… – Фудзитани натянуто улыбнулся.

– А откуда она? – поинтересовался я, понимая, что сейчас уже нет никакого смысла расспрашивать его.

– Кажется, из региона Кансай… Хотите, разузнаю?

– Если вас не затруднит. Извините, что прошу вас об услугах, не имеющих отношения к работе.

– Ну что вы, я буду счастлив помочь господину Митараи. И потом, если окажется, что у Кадзюро Асахия действительно есть тайный ребенок, то это будет настоящая сенсация. Просто задача может оказаться не из легких.

– Почему?

– Фактически развлекательное подразделение «Асахия Про» уже обанкротилось. Поэтому Асахия и отошел от дел в компании. От актерской школы ничего не осталось, прежние сотрудники разбежались кто куда. Учитывая «текучку кадров» в мире шоу-бизнеса, не уверен, что можно найти хоть кого-то, кто знал жену Асахия в ее юные годы. В любом случае я попробую раздобыть информацию, но лучше не возлагать больших надежд.

– Понял. Вот телефон и факс нашего офиса, – протянул я Фудзитани визитку.

– Басямити. Знаю такой район. Возможно, мне повезет встретиться с господином Митараи! – обрадовался Фудзитани.

– И еще одно. Меня интересует, действительно ли был Кадзюро Асахия двадцать шестого мая восемьдесят третьего года на Хоккайдо.

– Двадцать шестого мая восемьдесят третьего… – записывал Фудзитани. – Понял. Но зачем вам эта информация?

Тогда я очень просто объяснил, что в этот день предположительно произошло убийство, в совершении которого подозревается Асахия. Фудзитани поверить не мог своим ушам, но глаза у него заблестели, словно он обнаружил залежи драгоценной руды.

– Ничего себе… Я обязательно попробую найти сведения.

Фудзитани наказал не слишком надеяться на успех, но мне было совершенно все равно. Я даже разговаривал фразами, которые могли бы прозвучать из уст Митараи, будь он на моем месте. Но теперь, когда я разузнал, что Каори жива, толку от этой информации было немного.

Итак, все было, как я и думал. Тота Мисаки бредил. Профессор Фуруи оказался прав. А Митараи слишком много думает. Это все его вредная привычка – усложнять самые обыденные вещи.

Когда-то давно я услышал такой анекдот. Один американский изобретатель разработал автоматическую ловушку для мух. Когда мимо пролетала муха, механизм производил расчеты и прицельно убивал ее, а затем с помощью ленточного конвейера забирал ее в емкость с задней своей стороны. Изобретение вышло неплохим, но оно было размером с дом – и стоило столько же. Поэтому оно совершенно не продавалось, и изобретатель обанкротился.

Митараи такой же. Против мух достаточно одной мухобойки.

Солнце село, и Какияма начал убирать камеру. Фудзитани предложил мне доехать вместе с ними до станции Камакура, и я согласился. Взяв одну из сумок Какиямы с оборудованием, я вышел с ними из здания. По общественному телефону мы заказали такси и в ожидании машины зашли в кафе выпить чаю. Пока я вкратце рассказывал Фудзитани, как мы с Митараи взялись за это дело, за окном окончательно стемнело.

Глава 6

Когда я, смертельно уставший, вернулся в нашу квартиру на Басямити, то обнаружил своего соседа растянувшимся на диване с руками под головой. Его чересчур расслабленный вид вывел меня из себя. Но только я собрался выдать какую-нибудь саркастичную фразочку, как заметил на лице Митараи угрюмое выражение. Его глаза были налиты кровью. Он о чем-то усиленно думал и даже не заметил, что его близкий друг вернулся домой.

– Ох, у меня сейчас ноги отвалятся! – пожаловался я, сунув голову в холодильник в поисках пива.

Наполнив стакан, я подошел обратно к дивану и рухнул на стул перед Митараи.

– Зато сколько я разузнал! Раздобыл фотографии, которые тебя удивят.

Я положил на стол конверт со снимками Фудзитани и приподнял бокал, глядя на Митараи. Тот даже не смотрел в мою сторону.

– Ты представить себе не можешь, кого на них увидишь. Попробуй-ка угадать. Почти готов держать пари, что ты ошибешься. Но прежде за твое здоровье!

Я осушил бокал до дна одним глотком. Наливая себе второй, я продолжил:

– Здесь заснято двое людей. Один из них знаменит. Его имя тебе хорошо известно – это Кадзюро Асахия. – Я перевернул конверт и выложил на стол пять фотографий. – Вот взгляни. Но интересен тут второй персонаж. Первая подсказка: это женщина. Вторая: тебе она тоже хорошо известна. Подсказка номер три: ты посчитал, что ее нет в живых. Однако она цела и невредима. Кстати, я и сам ее сегодня встретил. Женщина редкой красоты. А знаешь, как ее зовут? Каори! Представь себе, это она! Каори все еще жива. А значит, те записки были бредом. На правду они никак не тянут.

– Может, хватит уже?! – воскликнул Митараи, схватившись за волосы. Медленно приподнявшись на диване, он сунул ноги в тапочки и некоторое время сидел со страдальческим выражением лица. Однако затем он энергично поднялся с дивана.

– Что еще за Каори? Что за Асахия? Кто это вообще такие? Жаль, ты не можешь залезть ко мне в мозг, а то увидел бы, что такие пустяковые загадки – последнее, о чем я сейчас думаю! – выговорился он и нетвердым шагом ушел в соседнюю комнату, хлопнув дверью.

Типичный Митараи. Но я к такому привык, поэтому молча пил пиво. Только вот по чьему же приказу я сорвался с места и в одиночку отправился в Камакуру? И ради этих «пустяковых загадок» я сегодня весь день стирал ноги в кровь!

Я не всегда понимаю Митараи. Сначала он в отличном настроении с головой погружается в дело, восклицая, что на свете нет ничего более любопытного. А в следующий момент он теряет интерес и говорит, чтобы я как-нибудь сам разобрался с такой скучной загадкой.

Тишину нарушили звуки гитары. Митараи не включил усилитель, так что они не особо мешали. То, как он скороговоркой выпалил те слова, означало, что в его голове разыгралась настоящая буря. Когда его разум начинал метаться с быстротой урагана, то он и сам напоминал листок дерева, унесенный порывом ветра, и не мог обращать внимание на что-либо другое. Что же до меня, то мне оставалось лишь молча ждать, потягивая пиво.

Тут гитара смолкла, и послышался звук бьющегося стекла. За ним последовал грохот, словно что-то упало на пол. Такое с Митараи тоже приключалось, однако я все же заволновался и постучал в дверь его комнаты.

Вместо ответа последовал лишь тяжкий вздох. Я окликнул друга, но он не отозвался. Постучал еще раз – то же самое. Тогда я распахнул дверь. Митараи растянулся на полу посреди россыпи осколков и часто стонал. Гитара одиноко лежала на кровати.

Перепуганный, я бросился к Митараи и, опустившись возле него на колено, осторожно перевернул его вверх. Его лицо было скорчено, он по-прежнему стонал. На пальцах правой руки виднелась кровь – похоже, он слегка порезался. Должно быть, разбился кувшин для воды или стакан, но человеку посредственного ума вроде меня не догадаться, что именно стряслось.

– Что случилось?! Тебе больно?

Митараи не ответил, продолжая корчиться и стонать. Тогда я уложил его обратно на пол и решил сперва убрать осколки. Принеся метлу и совок, я молча собирал стекло, как вдруг с пола послышались необычные звуки. Уставившись в одну точку, Митараи пел. Изумленный, я прекратил подметать.

– У-у-у! – издал Митараи вой, не поднимаясь с пола. Однако в следующую секунду он прытко вскочил на ноги, подобно кукле на пружинке, и спросил: – Исиока-кун?.. Что ты делаешь в моей комнате?

Я безмолвно стоял как вкопанный, а он подошел ко мне и похлопал меня по плечу:

– Постарайся как следует. Уже скоро рассвет. Любой человек должен прилагать все усилия в пределах своих возможностей. Твое дело убираться, мое – писать статью. Уж на такое-то простое дело мозгов тебе должно хватить. Ну что же, с уборкой ты, похоже, закончил, так что, будь добр, выйди. И давай-ка побыстрее, дверь вон там!

Меня вытолкали в спину из комнаты, громко захлопнув дверь. Я выбросил осколки в мусорное ведро и, направившись к холодильнику за ширмой, решил взять себе еще одно пиво.

Я приехал домой после ужина с Фудзитани и его напарником. Глядя же на Митараи, я сомневался, что он съел сегодня хоть крошку хлеба. От хмеля и скопившейся за день усталости меня начало клонить в сон. Я прилег на диван и моментально задремал.

Не знаю, сколько я проспал, но меня разбудило громкое соло Митараи. Он целиком выучил какую-то из песен Вагнера – кажется, на стихи Везендонк[81] – и мог напеть или насвистеть ее с начала до конца. Голова слегка зудела, ведь только что я крепко спал. Но когда делишь квартиру с таким человеком, как Митараи, легкая головная боль становится обыденностью. Если постоянно возмущаться, то под одной крышей с таким чудаком не уживешься.

Устроившись на диване, Митараи во все горло затянул немецкую песню. От его прежнего настроения не осталось и следа, теперь он был в исключительно хорошем расположении духа. Если его не остановить, то, наверное, он так и будет петь всю ночь.

– Митараи! Эй, Митараи! – окликнул я его. Продолжая страстно распевать, он чуть изменил тональность и искоса бросил на меня вопросительный взгляд. – Ты, возможно, уже забыл, но у нас на повестке дня был Кадзюро Асахия…

Прервав свою песню, Митараи спросил:

– А кто такой Кадзюро Асахия?

Я часто повторяю, что если удивляться подобным вещам, то с Митараи не сработаешься.

– Тота Мисаки?.. Каори?..

Но разумом Митараи по-прежнему был где-то в другом месте. Не зная, что еще сделать, я достал из портфеля копию записок Тоты Мисаки и протянул их ему:

– Это принес нам профессор Фуруи.

Тогда Митараи наконец понял, о чем я, и пролистал копию с таким видом, будто вспоминал события полугодовой давности. Казалось, Фуруи был единственным, кого он помнил. Но в конце концов компьютер в его голове заработал.

– Ах да, припоминаю… Хорошо бы съездить в Камакуру на расследование.

– Митараи, я же тебе уже говорил… – Все это уже порядком мне надоело. – Весь сегодняшний день я провел там по твоей просьбе. Только что вернулся.

– Правда?.. – У Митараи округлились глаза, на его лице читалось изумление. Он начисто забыл, что сам же меня туда и отправил. – Так что ты выяснил? – В своей типичной манере он сложил ладони и откинулся на спинку дивана. Долго же он не мог прийти в себя, но кажется, наш разговор сдвинулся с мертвой точки. На Митараи действительно уходит очень много времени.

Я по порядку рассказал ему, что делал с утра. Не упуская никаких деталей, я отчитался перед другом обо всем, что узнал и увидел.

– Как ты сказал? – заинтересованно прервал меня Митараи. Я как раз рассказывал ему про «Хайм Инамурагасаки». – Говоришь, окна выходят на море, дует сильный бриз, но при этом в каждой квартире есть сушильная машина? – он наклонился поближе.

– Да. Меня тоже это насторожило.

– А на балконах еще и нельзя протянуть бельевую веревку… – Митараи призадумался.

– Да, но на крыше есть сушилки для белья.

– Но ведь лестница не ведет туда напрямую?

– Да. Но раз есть лифт…

Однако Митараи раздраженно прервал меня взмахом руки, словно говоря: «Я и так это знаю, помолчи-ка немного!»

– Вот она, еще одна наша загадка. Интересно, сколько ответов к ней можно подобрать.

Через некоторое время он продолжил:

– И конструкция у лестницы странная…

– Думаешь, между ней и сушильными машинами тоже есть какая-то связь?

– Само собой, Исиока-кун. Эти два факта не могут существовать порознь. А еще и ведь все жильцы сменились… Впрочем, ладно. Продолжай. Эти вопросы обсудим позже.

Тогда я рассказал Митараи обо всем остальном: об окрестностях «Хайм Инамурагасаки» и поездке на такси к поместью Асахия в Камакураяме; о том, как перед его воротами встретил живую и невредимую Каори; о знакомстве с журналистом Фудзитани, который пытался тайком заснять Кадзюро Асахия в его нынешнем состоянии с крыши соседнего дома; об информации про Асахия, которой поделились со мной Фудзитани и его коллега; о том, что даже они не знали про существование у Асахия сына Тоты; наконец, об их недавних фотографиях, на которых тоже присутствовала Каори.

– Говоришь, Каори жива? – удивился Митараи. Внутренне ликуя, я протянул ему пять фотографий. – Так это Каори?.. А Кадзюро Асахия еще нет шестидесяти, но он так постарел. Да еще и прикован к инвалидной коляске…

– Да. В этом огромном доме живут только двое – он и Каори. Похоже, все распоряжения Асахия во внешний мир передает именно она. Говорят, сейчас она и есть Кадзюро Асахия.

Кивая, Митараи внимательно слушал мои разъяснения.

– Как бы то ни было, Каори точно жива. А значит, профессор Фуруи прав и записки Тоты Мисаки – полный бред. Никакого убийства не было. Так как же поступим? Ситуация складывается не в твою пользу. Будем продолжать расследование?

Митараи швырнул фотографии на стол и откинулся на спинку:

– Ну хорошо, Исиока-кун, я ошибся. Раз Каори жива, то убийства не было. Значит, мне расследовать нечего.

Я не верил собственным ушам. Впервые я слышал, как Митараи честно признает свою неудачу.

– Так на этом все?.. – только и мог сказать я от удивления.

– Ну, Каори ведь жива? Я тоже ошибаюсь, хоть и редко.

Ничуть не смутившись, он поднялся и пошел к двери своей комнаты.

– Митараи, погоди-ка! Тот журналист обещал разузнать о прошлом Каори.

Однако он проигнорировал меня и хлопнул дверью. Тут я вскипел и, приподнявшись с дивана, почти что заорал:

– Эй, Митараи, сукин ты сын! Хочешь сказать, это все?! Тогда какого черта я весь день…

Дверь снова распахнулась, и из комнаты высунулся Митараи:

– Прекрасно, Исиока-кун, сукин ты сын! Эти слова я и хотел от тебя услышать.

Быстро вернувшись, он вновь плюхнулся на диван передо мной.

– Опять дразнишь меня? Ты что, с самого начала не собирался сдаваться?

– Неужели ты думаешь, что я брошу настолько интересное дело, зайдя так далеко? Где Тота Мисаки? Куда исчез Катори? Куда делся гермафродит, оживший на диване? Одни загадки!

Я выдохнул и замолчал.

– Похоже, живая Каори повергла тебя в шок. А вот я ни капли не удивлен. С радостью добавляю эту тайну Каори в наш список загадок.

Я молча слушал. В лексиконе Митараи нет слова «сдаться». Оно появляется в нем только в периоды тяжелой депрессии.

– Это дело целиком состоит из загадок, Исиока-кун! У нас есть многоквартирный дом, в котором Тота Мисаки жил до восемьдесят третьего года. Круглые сутки его обдувает бриз с морского побережья. Однако на балконах нет сушилок, вместо них в каждой квартире установлена сушильная машина. В чем же дело? Странная эвакуационная лестница разделена на две части: первая идет с верхних этажей до четвертого, другая – с третьего этажа на второй. Связывает их наружная лестница длиной лишь в один этаж. Некоторых жильцов тебе не удалось опросить, однако весьма вероятно, что все они заселились не раньше восемьдесят четвертого года – следующего после событий, о которых пишет Тота. А в период между восемьдесят третьим и восемьдесят четвертым, то есть сразу после инцидента, дом проходил реновацию. Думаю, неспроста. Нужно выяснить, как дом изменился снаружи и изнутри. Мы точно знаем, что весь первый этаж продолжили использовать под парковку. А вот странная лестница и сушильные машины, думаю, появились после реновации.

– Вот как?

– Я в этом уверен на сто процентов, Исиока-кун.

– И зачем такое делать?

– В этом-то и загадка. У Асахия ведь есть дворец в Камакураяме. Почему он был так одержим этим домом на побережье? Такой ремонт ведь стоит бешеных денег. – Митараи скрестил руки на груди и некоторое время смотрел в пол. – Но здесь явно что-то неладно. Думаю, этот старик-консьерж с нездоровым рвением к работе получает баснословные деньги за сокрытие этой тайны. К тому же… – Митараи снова погрузился в мысли. – Из рассказанного тобой следует, что именно Каори распорядилась провести реновацию и сменить в доме жильцов.

Я согласно кивнул. Вряд ли дряхлому старику в инвалидной коляске под силу такое.

– Исиока-кун, надо как-то разыскать прежних жильцов. Хотя бы одного. Чтобы он точно рассказал, как изменился дом и были ли в нем раньше та лестница и сушильные машины.

– Понял. Но как же разыскать такого человека?

– Можно ведь попросить того репортера из еженедельника?

– Это да… А что насчет полиции?

В ответ Митараи фыркнул:

– У тебя ведь состоялся сегодня разговор с Тангэ?

– Ну да… – Я моментально принял сторону Митараи. В нашей ситуации на Тангэ можно особо не рассчитывать.

– Сейчас уже поздно. Позвонишь ему завтра в первой половине дня? Передай, что если он найдет тех жильцов или новую информацию о Каори, то я буду рад с ним встретиться. Однако у нас остаются и другие загадки. Почему Асахия так зачах и вынужден передвигаться на инвалидной коляске? Кажется, он не доживет и до шестидесяти. Почему он прекратил работать, оставил управление в «Асахия Про» и начал скрываться от людей? Пока что это для нас тайна. Весьма интригующе, согласен?

Глава 7

Проехав по линии метро Маруноути и сойдя на станции «Хонго-Сантёмэ», я направлялся к Токийскому университету по улице Хонго, где в свое время ходили Нацумэ Сосэки, Лафкадио Херн и Акутагава Рюноскэ[82]. Полуденные лучи весеннего солнца ярко подсвечивали городские силуэты.

Из булочной слева по улице разливался нежный, сладковатый запах свежеиспеченного хлеба. Такого аромата я не слышал уже лет двадцать. По соседству с ней стояла небольшая каменная постройка. При взгляде на нее вспомнилось, как несколько лет назад я побывал в Великобритании. Такие домики исполнены чувства собственного достоинства, и все же есть в них что-то очаровательное. Оконная рама заржавела, стекла покрылись толстым слоем серой многолетней пыли. Наверное, дом появился здесь до войны, во времена, когда Япония издалека наблюдала за странами Запада, изо всех сил пытаясь прыгнуть выше головы. Казалось, он вышел из-под пера Сосэки или Мори Огая[83].

Последний раз я бродил вблизи Хонго двадцать лет назад. Здешний воздух был пропитан запахом старой интеллигентности, какой не ощутишь в других районах Токио, – величественным запахом минувших десятилетий, совсем как на входе в антикварный магазин. Наконец на небе справа показались деревья, окружавшие Токийский университет.

По правой стороне улицы начиналась каменная ограда университета. Вдоль левой стороны плотным рядом выстроились рестораны западной кухни, картинные галереи, кофейни и ресторанчики карри.

Перейдя улицу на светофор, я вошел в красные ворота, походившие на своих собратьев в исторических местах Киото, и по широкой прямой дороге направился вглубь кампуса. Мой путь лежал к главному входу исторической постройки впереди. По телефону профессор Фуруи сообщил, что у него будут дела в анатомическом классе на втором этаже, и попросил меня подождать в прилегающем к нему выставочном зале. У Митараи также были дела в Канде[84], поэтому мы расстались в метро, договорившись пересечься в выставочном зале, а позже пообедать втроем в университетской столовой. Митараи никогда не учился в Токийском университете, но тем не менее поразительно хорошо знал его территорию. Он мне и объяснил, где находятся эти помещения.

Следуя указаниям Митараи, после красных ворот я проследовал до входной арки старинного здания, вошел в вестибюль и поднялся на третий этаж по добротной цементной лестнице, освещенной тусклыми лампами. Стены несли на себе печать старины. Бронзовая статуя, украшавшая просторный холл третьего этажа, наверняка была исторической ценностью.

Лучшее учебное заведение страны, Токийский университет приобрел огромное значение вскоре после открытия Японии[85]. Я впервые был внутри его корпуса, и мне здесь нравилось. Все вокруг безмолвно напоминало о многолетней истории университета. Япония большая, но подобных мест в ней не слишком-то много.

Двустворчатые деревянные двери выставочного зала тоже были предметом старины. Наверху висела потемневшая табличка с едва заметной каллиграфической надписью «Анатомический класс». Я аккуратно повернул ручку, но с механизмом были неполадки, поэтому дверь громко лязгнула, а соседняя створка задрожала.

Внутри было просторно. Как и в коридоре, здесь стояла приятная прохлада и витал своеобразный запах – старого дерева и химикатов. В зале стоял невысокий человек в белом халате и очках. Услышав мое имя, он жестом пригласил меня осмотреться. Видимо, профессор Фуруи предупредил его обо мне.

Слева стояли в ряд высокие шкафы на ножках, достойные внимания коллекционера. Еще одна историческая ценность. Интересно, сколько им уже лет? Определенно, они еще из довоенной эпохи. Когда-то я читал, что в период войны все эти предметы эвакуировали на северо-восток страны.

Справа расположился плоский застекленный шкаф. Присмотревшись, я заметил в нем матку с эмбрионом. Внизу сосуда с формалином лежало небольшое женское тело без головы и конечностей. На его брюшной полости был широкий разрез, внутри которого виднелся младенец. Обесцвеченное тело, стоймя погруженное в формалин, чем-то напоминало рулон белого шелка.

На колонне слева от шкафа висели фотографии детей с врожденными аномалиями. Среди них были младенцы с расщепленными ладонями, на которых было всего по два пальца – так называемая «клешня омара». Были и сиамские близнецы с общими нижними конечностями и сросшейся грудной клеткой, напоминавшие некогда прославившихся Вьета и Дыка[86]. Насколько я слышал, в самой Японии разделение близнецов далеко не всегда завершалось успехом. Двухголовый плод, сращение слуховых косточек, отсутствие нижней челюсти, рта, костей черепа, головы или сердца, общая грудная клетка у близнецов, мумификация плода, малый размер конечностей, циклопия…[87] Врожденные аномалии бесчисленны, что и подтверждали эти фотографии.

Внутри шкафа стояли сосуды с настоящими образцами. Перед глазами всплыли экспонаты, которые пару лет назад я видел на Бич-Пойнте в Америке[88]. Оказывается, такие были и в Японии. Мне чудилось, что все эти младенцы – с отсутствующим мозгом, заячьей губой, расщепленной грудиной, единственным глазом, напоминавшим бородавку на лбу, и раздутой как воздушный шарик головой – пристально смотрят на меня со дна сосудов. Окутанный прохладным воздухом, вдалеке от шума больших улиц, я разглядывал их в ответ. В отличие от той поездки в Америку сейчас у меня было на это предостаточно времени.

Внутри у меня нарастало эмоциональное смятение, словно из-за дурного предчувствия. Мне было сложно описать свое состояние. Разглядывая доказательства того, что и высшие силы ошибаются, я почувствовал, как в душе у меня что-то поднимается. Я был почти что растроган. Звучит странно, но младенец-циклоп с необрезанной пуповиной, неуклюже сидящий на дне сосуда, вызвал у меня умиление. В голову мне пришла абсолютно нелогичная мысль, что эти дети приближены к творцу именно потому, что стали результатом его ошибки. Неприятия я не испытывал.

Внезапно я вспомнил про Тоту Мисаки. Если Митараи не ошибся и он действительно существует, то талидомид превратил его в инвалида. О чем он размышлял все эти тридцать лет? Винит ли он своих родителей и весь мир? Или же он рад, что появился на свет?

В самом левом сосуде лежал ребенок – жертва талидомида. Он появился на свет в 1962 году – том же, что и Тота Мисаки. На табличке говорилось, что он родился в состоянии клинической смерти и ему провели искусственное дыхание, однако вернуть его к жизни не удалось. В формалине он стал совершенно белым. Веки малыша с кистями, росшими прямо из плечевого пояса, были плотно закрыты.

Возле младенцев был еще один пример аномалии – крохотный, сильно сплющенный по бокам череп размером с кулак, установленный на металлическом держателе. На пояснительной карточке было написано: «Микроцефалия. Мужчина, 25 лет, рост – 142 см, масса тела – 29 кг. Родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. В семье было пятеро детей, трое из которых родились с таким пороком. Этот человек жил в деревне и помогал с домашними делами. Позже его забрали в цирк, где он показывал танцы с мечами и пел. Не умел считать и даже различать мужчин и женщин».

Прочитав мелкий текст, я выдохнул, скрестив руки на груди. Я попытался представить внешность обладателя этого маленького черепа за стеклом, мысленно добавив к нему ткани, глаза и нос. Воображение рисовало человечка с крошечной головой, размахивающего мечами и поющего слабым голоском в цирке уродов.

Как же люди все-таки жестоки. Почему все бездумно платили деньги за эти позорные представления и никто не возмущался? Стоя в одиночестве посреди безжизненных экспонатов, я почувствовал, как во мне разгорается тихое негодование. Не знаю, в какую эпоху жил этот человек. Но неужели, родясь в одно время с ним, я бы тоже молча платил, чтобы посмотреть на него, а затем спокойно возвращался домой? Не знаю. Наверное, да.

Перемещаясь от экспоната к экспонату, я ощущал дуновение прохладного воздуха. Кроме меня, других посетителей в этом просторном помещении не было, поэтому от неаккуратных шагов раздавался настолько громкий звук, что я вздрагивал.

Были здесь и восковые муляжи лиц, пораженных сифилисом в терминальной стадии. В прежние времена цветная фотография была не столь совершенна, а потому любовно выполненные муляжи были на редкость реалистичны. Краски были наложены так искусно, что лица выглядели совсем как живые.

Лицо сифилитика, закрепленное на колонне, было относительно нестрашным – всего лишь гигантский нарыв под носом. Зато два муляжа в застекленном шкафу были просто чудовищны. На лицах красовалось несколько коричневатых шишек, полностью закрывавших ноздри. На одном из них открылись еще более ужасающие язвы темно-красного цвета – кажется, их называют гуммами. Из-за шишек форма носа изменилась, губы слегка приоткрылись. Язвы красной пеной покрывали ротовую полость, извергаясь наружу, как магма из жерла вулкана. Одна половина лица была огненно-красной, другая – сухой и желтой. Один глаз был полностью поражен.

Были здесь и макеты гениталий и ягодиц, пораженных сифилисом. Приметил я и лица прокаженных. Смотреть на них в упор было невозможно. Пройдясь еще немного, я наткнулся на сосуды с частями тела, претерпевшими патологические изменения из-за венерических заболеваний. Все это вызывало ассоциацию с просветительскими выставками на тему здравоохранения, часто проходившими в эпоху Тайсё[89] и в начале эпохи Сёва. Я чувствовал себя все сквернее.

На стене под потолком висело татуированное тело, обработанное дубильными веществами. Табличка гласила, что это был старший плотник района Асакуса, скончавшийся в возрасте 70 лет. В застекленном шкафу под ним были выставлены мумии, датирующиеся эпохой Эдо[90]. Казалось, они сидели в позе лотоса. Поскольку во времена Эдо покойников погребали в сидячем положении, то в нем трупы и засохли. Вероятно, это были горожане. Их волосы были собраны в пучок, участок головы от лба до макушки был выбрит. Тела были совсем маленькими и усохшими, поэтому их рост было сложно представить. Наверное, он не достигал и 160 сантиметров.

Разглядывая мумии, я наконец почувствовал дух тех времен. А ведь эти человечки действительно жили, ходили по земле, носили тёнмагэ[91] и одевались в традиционную японскую одежду. Эпоху Эдо я раньше видел лишь на картинах и в кино, поэтому совершенно не ощущал ее. Но, стоя напротив тел, принадлежавших людям тех времен, я осознал, что без них нас бы сегодня не было.

Среди эдоских мумий были и самурай и женщина. Из-за скрюченной позы все они стыдливо смотрели вниз. Взглянув на них снизу, я застыл от ужаса: их выпученные глазные яблоки напоминали хитодама[92], прилипшие к лицам. Изо ртов виднелись усохшие коричневые зубы. С головы женщины свисали грязные спутанные волосы, затвердевшие от земли.

По несчастливой случайности все они не рассыпались в прах, а мумифицировались, став украшением выставочного зала в университете. Вряд ли это бы их обрадовало. Не хотел бы я, чтобы после смерти меня или моих родителей вот так выставили на всеобщее обозрение. А вдруг и эти люди мои далекие предки?

Обойдя шкаф с мумиями, я медленно повернул за угол. Мне становилось все дурнее, к горлу подступала тошнота. Иммунитета к подобным зрелищам у меня не было.

На этот раз мой взгляд упал на мозг в формалине. «Какой же он маленький!» – было первой моей мыслью. Своими размерами он напоминал кулак или большой грецкий орех. Здесь также был знаменитый мозг Нацумэ Сосэки и, что удивительно, мозг бывшего премьер-министра Мики Такэо[93]. Надо же, только несколько лет назад давал интервью на телевидении, а теперь его мозг уже вот так лежит в маленьком сосуде…

Дышать становилось все труднее. В голове бродили мысли о скоротечности человеческой жизни. В масштабах истории небольшой успех и минута славы – события столь же короткие, как вспышка фотокамеры. И ради этого мгновения люди работают не покладая рук.

Меня захлестнули эмоции, отчего-то хотелось плакать. Возможно, я просто немного устал. Перед глазами потемнело, накатила слабость. Непроизвольно задрожали колени, я прижал ладонь ко лбу. Однако мрак перед глазами и озноб, в какие-то секунды начавший разливаться по телу, не собирались отступать.

Я оперся на стальной стол напротив сосудов с мозгами. Однако головокружение было слишком сильным. Перед глазами стояла пелена, в которой медленно вращались уродливые младенцы и лица сифилитиков. Зря я открыл веки.

Колени страшно тряслись. Ощутив резкую боль, я приземлился на пол. Тошнота волнами подбиралась к горлу. Встав на четвереньки, я сгорбился и попытался подавить хотя бы рвотные позывы.

– Да что со мной такое! – пробормотал я, изнемогая. Хотя нижняя часть тела стремительно холодела, я весь взмок от пота. Наверное, так и чувствуешь себя перед смертью.

Холод распространился по всему телу. Я прижался лбом к прохладному полу и медленно повернулся. И тут я увидел под столом ряд крупных сосудов, скрытых от посетителей. Все емкости были до краев заполнены формалином. В каждой из них плавала аккуратно срезанная белая голова ребенка или подростка. Все они наклонились вбок или стояли прямо, безмолвно наблюдая за моими мучениями.

Я беззвучно завопил. Мне казалось, будто от пронзительного крика мое горло лопнуло. Однако все это происходило лишь в моем сознании. На самом же деле изо рта у меня проступила пена, а сквозь зубы едва послышался низкий сдавленный стон.

Превозмогая страдания, я видел невозмутимое лицо Митараи. Появившись передо мной, он сказал равнодушным голосом:

– Итак, Исиока-кун, проведем психологический тест. Сейчас ты стоишь в некой комнате – что это за комната? Затем ты выходишь из двери – какой за ней коридор? Далее ты выходишь из здания – что за мир ты видишь? Какой перед тобой пейзаж?

– Нашел время шутить! – прошептал я и лишился чувств.

Глава 8

Я резко пришел в себя. В голове царил туман. Я неподвижно стоял на нелакированном деревянном полу в квартире того самого многоквартирного дома. В углу комнаты покоился великолепный персидский ковер с арабесками. Поверх него стоял резной черный столик в китайском стиле с бледно-зеленой керамической курильницей. Из узорчатых отверстий на крышке по комнате разливался ароматный дымок. Распахнутая стеклянная дверь вела на балкон с белым плиточным полом. За элегантной металлической оградой открывался вид на море, голубая гладь которого переливалась яркими бликами.

Я медленно пересек комнату и переобулся из тапочек в свою обувь, оставленную на полу прихожей. Нетвердой походкой, словно передвигаясь по облаку, я вышел в коридор. От линолеума исходил уже знакомый запах мастики. «Итак, из квартиры мы вышли. Что же мы видим?» – услышал я в голове голос Митараи. Спотыкаясь, я дошел до лифта и нажал кнопку «вниз». Стоя возле сциндапсуса, я вдруг увидел в правом конце коридора открытое окошко. «Да что со мной творится?!» – думал я сквозь подступающие к глазам слезы. Измождение, озноб – и при этом холодный пот по всему телу. Меня словно хватил солнечный удар. Я не мог сдвинуться с места, будто скованный сонным параличом.

Взгляд застыл на пейзаже за окном. «Но как же…» – пробормотал я совершенно не своим голосом.

Все как описывал Тота Мисаки. Мои глаза отчетливо видели то же, что и он. Какие-то чудеса. С Эносимы бесследно пропала башня. Остров был абсолютно пустым, словно я переместился в глубокую древность.

Меня одолевало легкое головокружение, казалось, будто у ног беспрестанно дуют крохотные вихри. К пелене в глазах, хаосу в голове и спутанному сознанию добавилась дрожь в ногах. Я никак не мог зайти в открывшиеся двери тесного лифта. Наконец, перемещая одну ногу за другой, я пробрался внутрь. Внутри стоял резкий сладковатый запах. Тоже как в записках Тоты. Неужели это тот самый запах из прошлого?

Я нажал кнопку закрытия дверей и цифру «1». Послышался звенящий механический звук, и моя машина времени начала погружаться на дно мира. Одна за другой вверху зажигались и гасли лампочки с цифрами, оповещая меня о местонахождении лифта. 5, 4, 3, 2… Тут раздался тяжелый грохот, как будто бы что-то столкнулось. А затем послышался пронзительный животный крик, напоминавший неистовый смех гиены. До лифта доносились странные голоса и шумы, какие стоят в коридоре психбольницы, и эхо словно из-под земли. Мне было не по себе.

С мелкой тряской кабина опустилась на первый этаж. Двери бодро распахнулись, и по ушам ударила какофония из грохота, звонкого смеха, криков и энергичных хлопков в ладоши.

В подавленном настроении я покинул лифт и пошел на безумные звуки. Здесь линолеум уже не пах мастикой. Подошвы странно шаркали – оказывается, пол был присыпан белым песком.

Дойдя до угла и заглянув направо в вестибюль, я пришел в ужас, увидев извивавшихся полуобнаженных мужчин. Частое дыхание, звуки от столкновения тел, капли пота, разлетающиеся вокруг, как белая пудра, громкий бурный хохот… На моих глазах разворачивался дурной сон.

В вестибюле расположилась площадка для сумо, на которой боролись полные мужчины в маваси поверх коротких бежевых штанов. Удушающий запах пота смешивался с ароматом благовоний и запахом дешевого масла для жарки.

На площадке сражались двое крупных мужчин. Окружавшие их толстые борцы в маваси, похоже, ждали своей очереди. Хлопая в ладоши, они громко топали ногами, хохотали до упаду и издавали странные, нечленораздельные крики. Прислушавшись с зажмуренными глазами, я понял, что они как заведенные извергают бессмысленные цепочки цифр.

В мою сторону они даже не смотрели. Однако когда я прошел за спинами полуголых мужчин вокруг площадки, все они разом уставились на меня. На мгновение крики и хлопки прекратились. От песка на полу раздавался хруст, словно я шел по пляжу. Один из мужчин повернулся в мою сторону и преувеличенно громко захохотал. В следующую секунду все остальные, вторя ему, оглушительно рассмеялись.

Исход поединка был решен. Один из бойцов с громким звуком свалился на песок, а второй, аккуратно перепрыгнув через него, хлопнул ладошами по стене. Вестибюль содрогнулся, раздался очередной взрыв смеха. Голова вновь закружилась от запаха пота и криков.

Прежде чем толкнуть стеклянную дверь, я мельком взглянул в окошечко комнатки консьержа. Створка с двухслойным стеклом была раскрыта настежь, однако консьержа внутри не было. Снаружи стены были испачканы чем-то черным. За створкой комнатку практически не было видно, но и она, похоже, совсем почернела изнутри. И окошко, и массивная стеклянная дверь в вестибюле были заляпаны белыми отпечатками рук, по линолеуму рассыпался песок. Все было невыносимо грязным. Надеясь, что на побережье обстановка получше, я выбежал из вестибюля. «Итак, из дома мы вышли. Что же мы видим?» – вновь заговорил в моей голове Митараи.

Автодорога перед домом была пустынной, словно кладбищенская тропа. Но в этом не было ничего удивительного – она вся покрылась выбоинами, сквозь разломы в ней пробивались сорняки. Апокалиптическая картина.

Осколки раздробленного асфальта лежали неровно. Транспорту по такой дороге было практически невозможно проехать. Потому на ней и не было ни одного автомобиля. Я побрел к середине дороги, превратившейся в кучу жалких обломков. Под моими шагами они раскачивались и со скрипом терлись друг о друга.

Без шума моторов отчетливо слышался плеск волн. Гулявший на море ветер приносил с собой приятный, едва уловимый фруктовый аромат. Тошнотворный коктейль из запахов пота и масла выветрился из ноздрей, и я облегченно сделал глубокий вдох.

Я оглянулся назад. Парковка на первом этаже превратилась в кладбище автомобилей. Крупные японские автомобили покрылись вмятинами, белой пылью и отпечатками рук. На стекла и фары налипла черная маслянистая грязь. Вряд ли получилось бы снова их завести.

Стены самого дома также почернели, на них появилось много граффити. Белая плитка отвалилась. Я медленно подошел к западной стене, на поврежденной поверхности которой начал разрастаться плющ. Территория справа и слева опустела: и мясной, и рыбный рестораны исчезли без следа.

Я медленно прошел вдоль западной стены. Дорога слегка уходила в гору. Позади дома раскинулся дремучий лес. В нос ударил резкий, удушливый запах травы. Все как в записках Тоты Мисаки. Разумеется, железной дороги не было. Землю испещряло множество невысоких холмиков, покрытых ползучими растениями. Я побрел по тропе, проглядывавшей сквозь заросли. Солнце нещадно припекало. Под ногами за мной следовала коротенькая очерченная тень. Достав носовой платок, я промокнул пот, стекавший по вискам.

Я шел, перебираясь через ухабы, и тут слева показалась шеренга хлипких дощатых лачуг. На их входных проемах висели шторки из бусин, двери из беспорядочно сколоченных досок были распахнуты настежь. Из-за ослепительных лучей казалось, что внутри домишек стоит непроглядная тьма.

Где-то раздался плач младенца, однако людей не было видно. Я подошел к проходу между хижинами и начал всматриваться вперед, пытаясь определить источник звука. Оказалось, что домики выстроились на берегу речки. Сквозь ветер, гулявший между ними, доносилось журчание. Стоя между постройками, я мог видеть лишь кусочек речки – она протекала значительно ниже места, где я остановился.

Вернувшись на дорогу, я пошел к лесу. В воздухе чувствовался сладкий аромат и запах пищевого масла, к которым периодически примешивался запах чего-то гнилого. Удивительно, но в одной из хижин можно было отведать напитков. На дощатом прилавке, выглядевшем даже хуже, чем лавочка, наспех сооруженная для осеннего фестиваля, стояло в ряд множество бутылок из-под прохладительных напитков вроде колы или сока. И доски, и бутылки были заляпаны грязью и отпечатками пальцев. Продавца поблизости не было.

Справа протянулся лес. Идя быстрым шагом, я увидел между зарослями несколько полуразрушенных одноэтажных домов. Все они выглядели как магазины. На крыше одного из них висела вывеска «Ямаха», на соседней постройке справа – «Санъё». Похоже, изначально они выглядели в разы красивее, чем строй бараков по левую сторону. Здания были построены из камня, их стены были выкрашены белой краской, а оконные рамы – бледно-зеленой. Однако сейчас они обветшали и стали совершенно грязными. Стекло потрескалось, оконные рамы прогнулись, а глиняная штукатурка, покрашенная в белый цвет, кое-где отвалилась, обнажив под собой желтую грунтовку. Вывески наверху почернели так сильно, что надписи на них было практически невозможно прочесть. Некогда белые стены тоже стали совершенно черными. Однако я поторопился с выводами – постройки не были заброшены. Наружу из одной из них вышел продавец в комбинезоне. Вытолкав обеими руками скутер «Ямаха» на улицу, он откинул боковую подставку и оставил его перед магазином. Затем, еле-еле волоча ноги, он пошел обратно. На голом полу внутри убогой лавки, куда едва проникал свет, лежали шины, запчасти и баки с машинным маслом. Нет, это здание не было заброшено. Заведение в нем все еще процветало.

Я еще раз поглядел на соседнюю постройку. Лавка электротоваров тоже пока держалась молодцом. Витрина была практически пустой, поэтому я ошибочно подумал, что она закрылась. Дорогих товаров не было, зато в беспорядке лежала всякая мелочь.

В следующем магазине, похоже, продавали велосипеды. Здесь на земляном полу сидели на корточках измазанные в грязи люди и во мраке занимались какой-то работой. Рядом стояло несколько велосипедов. Плачевное состояние дома не помешало им наладить в нем торговлю.

Только я развернулся, как впереди появился гигантский кролик в серых штанах из конопли и черной хлопковой рубашке. Изумленный, я некоторое время неподвижно стоял посреди дороги, наблюдая, как ко мне медленно приближается животное невообразимых размеров в одежде.

На мгновение я растерялся, не понимая, что делать, но, рассудив, что не хочу столкнуться с ним, зашел в лес и решил отступать обратно к магазину скутеров. Однако только я зашел в заросли травы посреди деревьев, как меня окликнул мужской голос, совсем как у Митараи. «Сейчас я наконец-то проснусь», – подумал я. Все, что я сейчас наблюдал, казалось сном… Однако я ошибся.

– Исиока-кун, постой!

Я остановился на краю леса и обернулся на голос. Это был тот огромный кролик. Вернувшись на середину иссохшей тропинки, я встал напротив мерзкого существа. Чем дольше кролик смотрел на меня своими большущими блестящими глазами, тем более жуткое выражение принимала его морда.

Подняв обе лапы, кролик, казалось, почесал свои длинные уши у оснований. А затем его голова резко задралась вверх, и из-под нее показалось вспотевшее лицо Митараи.

Так это была карнавальная маска! Митараи зажал кроличью голову нижней стороной вперед, так что мне была видна пустота внутри нее.

– Пойдем, покажу кое-что, – поманил он меня и, развернувшись ко мне взмокшей спиной, пошел вперед по тропинке.

Спустя метров десять мы вышли к магазину с коричневыми дощатыми стенами и широкой витриной. По сравнению с предыдущими лавками он был довольно-таки ухоженным. Подойдя ближе, Митараи указал пальцем на витрину. Внутри нее навалом лежали похожие маски – морды обезьян, медведей, птиц и еще каких-то животных, которых я с ходу не опознал. Все они были полыми, под размер человеческой головы.

– Местные игрушки. Что-то вроде праздничных масок у буддистов на севере Индии, – пояснил Митараи.

Я взял маску из рук Митараи и, высоко подняв ее, продел в нее голову. Выдыхаемый воздух начал собираться вокруг лба, стало довольно душно. Из двух маленьких отверстий в районе глаз виднелась окружавшая меня незнакомая местность.

«Ящик с передвижными картинками», – подумал я. В детстве я часто натыкался на такую забаву. А в людных местах или на крышах торговых центров мне попадались бинокли, в которые за монетку можно было недолго понаблюдать за сказочными куклами или гондолами, качающимися на воде. Здесь было то же самое. Сквозь две дырочки внутри тесной маски, единственной вещи, придававшей хоть какое-то ощущение стабильности, мне открывался диковинный мир, в котором я был совершенно беззащитен.

Голова кружилась все сильнее, но я пытался вспомнить, что произошло. Мне стало дурно в выставочном зале Токийского университета, и я упал без чувств. Как раз зашедший Митараи вдвоем с сотрудником оттащили меня на кровать в комнате смотрителя. Услышав об этом, профессор Фуруи примчался и сделал мне укол. После этого мне стало значительно лучше.

Комната смотрителя тоже была набита сосудами с мерзкими образцами, и от их вида меня вновь хватил озноб. Однако, услышав, что все это были звери или рептилии, я наконец успокоился.

– Ну-ка, взгляните. Что видите? – профессор Фуруи поднес к моему лицу предмет, напоминающий игрушечную мышку. Профессор перевернул ее лапками вверх. На брюшке виднелся разрез, из которого торчали внутренности. Я щелкнул пальцем по хвосту, и он покачался из стороны в сторону.

– Резиновый муляж? Хорошо сделан.

– Нет, она настоящая. Мы залили пластиковую смолу в мышиный труп, – невозмутимо ответил профессор.

– Профессор хочет сделать то же самое с человеческим телом. А еще вынашивает идею взять труп, разрезать его на секции толщиной в сантиметр от макушки до пальцев ног и представить его публике, так чтобы можно было доставать каждую из секций подобно выдвижному ящику и изучать, – добавил Митараи.

– Да, хотел бы я создать анатомический музей, где кто угодно мог бы свободно исследовать тело человека. Уже давно, еще с эпохи Эдо, японцы методично скрывают все трупы. Однако я считаю, что доходить в этом вопросе до крайностей неполезно. Нет нужды бояться мертвецов так уж сильно. Они ведь состоят из той же плоти, что и мы с вами.

– И все-таки, вот это вещь! Так хорошо выглядит. Совершенно не отличить от резиновой игрушки. – Я взял из рук профессора напугавшую меня мышь и ощупал ее.

– Да. А вот еще кое-что… – профессор достал из-под стола голубое пластиковое ведро.

Его содержимое скрывала крышка такого же цвета, и я был уверен, что там тряпки для пола или столов. Однако из ведра, наполненного жидкостью, профессор ловко извлек мокрого младенца. У него даже не была отрезана пуповина. Головка ребенка имела причудливую форму: часть выше лба отсутствовала, а вместо нее виднелась кожа, напоминающая черную крышку.

– Перед вами анэнцефал – ребенок без головного мозга. Родился в пятьдесят пятом году. По-настоящему ценный образец. Если залить в него смолу, то можно будет не погружать его каждый раз в формалин, а спокойно класть на стол и показывать студентам в любое время, – сказал Фуруи, любовно погладив уродливого младенца по половине головы, и аккуратно положил его обратно в ведро.

– В последнее время анэнцефалы очень редко появляются на свет, – сказал Митараи.

– Таких аномалий стало меньше? – поинтересовался я.

– Отнюдь, их количество невероятно возросло. И число детей без мозга резко увеличилось.

– Тогда почему…

– Потому что в отличие от младенцев с шестью пальцами, томография позволяет моментально выявить анэнцефалию еще в материнской утробе. В этих случаях делают аборт. Соответственно, абсолютное количество детей, рожденных с аномалиями, не растет. В развитых странах оно, напротив, снижается. Это связано и с абортами, и с выкидышами, происходящими, когда аномалия слишком тяжела. А вот абсолютное количество выкидышей в последнее время заметно увеличивается. Учитывая такую статистику, можно уверенно заключить, что частота врожденных аномалий возросла. Людям нужно честно признать этот факт. Есть данные, что у курящих женщин частота развития плода с пороками в одну целую три десятых – в полтора раза выше, чем у некурящих.

– Ого…

– И в подавляющем большинстве таких случаев врожденным пороком становится отсутствие мозга.

Перед глазами вновь возник ужасающий образ того ребенка. Как, однако, опасен табак…

– Кстати, господин Исиока, раз вам лучше, то, может, пойдем в столовую? От голода у меня портится настроение, – предложил профессор.

Я лихорадочно встал с кровати. Вечно лежать я не мог, хотелось сбежать из этой комнаты, забитой ужасными предметами, и отправиться в какое-нибудь менее оригинальное место. Однако переступать было тяжело. Опираясь на плечо Митараи, я почти все время шел с закрытыми глазами, пока мы не очутились в коридоре.

После простого, как любит Митараи, обеда в университетской столовой профессор Фуруи, попивая черный чай из автомата с напитками, достал из портфеля пачку скрепленных листов.

– Митараи, вчера я тоже весь день думал о записках Тоты Мисаки. И тут я внезапно вспомнил про похожий случай. Думаю, вы оба про него слышали. Я говорю о трагедии в школе Комацугава. В пятьдесят восьмом году восемнадцатилетний подросток Ли Джин У убил двух девушек. Его приговорили к смертной казни, однако в обществе развернулось движение за его помилование, поскольку преступник был этническим корейцем и подвергался дискриминации, что и могло подтолкнуть его к убийствам. Этот инцидент вызвал широкий резонанс. Это его дневник. Крайне любопытно, что, по собственным словам, он ощущал себя как во сне и не осознавал реальности своих действий. Прямо как Мерсо из «Постороннего»[94].

Затем Фуруи зачитал вслух отрывок из дневника:

– «Меня никогда не покидало ощущение, что все происходившее было сном. А когда твой поступок остается в прошлом и начинает восприниматься как сновидение, но при этом все ожидают от тебя каких-то эмоций, то не знаешь, как вести себя. Пусть я и виноват в содеянном, но я не ощущал его как нечто связанное с собой. Я не чувствую особой ненависти к себе из-за убийств и, повторись эта ситуация, вряд ли бы воспринимал ее по-другому.

Но вот о чем я все время думаю. Перед убийствами я чувствовал себя обычно. Однако когда я вместе с жертвой падал с велосипеда, то спросил себя: “Это и впрямь происходит? Или же я сплю?” Наверное, задаваться такими вопросами глупо. Однако они никак не давали мне покоя, ведь совершенное будто бы не имело ко мне отношения.

То же самое я испытал при втором убийстве. Когда я поднес нож к телу жертвы, размышлял: “Да ведь это же сон!” Но был момент, когда я вернулся к самому себе. Это случилось на крыше школы, когда под звуки шагов по лестнице я неотрывно смотрел на лежащее тело и, переполняемый отчаянием, вспоминал про свой дом и родителей. Однако когда шаги начали удаляться, мое состояние стало прежним.

Что же было со мной в момент преступления, когда я пребывал в трезвом рассудке? Действовал ли я хладнокровно? Или же состояние моей психики было абсолютно нормальным? Вряд ли я смогу точно сказать.

При первом убийстве я разговаривал с жертвой, зажав нос, чтобы она не запомнила мой голос. Но чувствовал я себя несколько странно. Нет, то было не спокойствие ума. Одновременно я ощущал себя и собой, и кем-то другим. Возможно, так бывает в неожиданных ситуациях – я когда-то читал о таких случаях в одной книге.

После второго убийства я до заката сидел на теле жертвы, но мне совсем не было жутко. Тогда это казалось естественным. А вот позже, вернувшись после преступлений к своему обычному состоянию, я почувствовал себя неестественно. Вероятно, потому я и не воспринял произошедшее как собственные поступки. “Так это я сделал это! Я – тот самый, что размышляет об этом!” Да, это я убил тех девушек. Но почему же я вижу все это словно сквозь вуаль?»

Закончив читать, Фуруи положил стопку листов на фанерный стол:

– Судя по всему, это отрывок из переписки Ли Джин У с женщиной по имени Пак Су Нам, которую он вел из тюрьмы. Послушайте, что еще он пишет. Профессор вновь взял листы: – «Я совершил два убийства, однако если бы меня не поймали, то продолжил бы убивать людей при каждой возможности. Когда меня взяли под стражу, я не испытывал никакого сожаления. Напротив, мне было легко и весело, и это ощущение казалось абсолютно естественным, ведь у меня не было никакого чувства вины из-за содеянного. Выйди я на свободу, наверняка стал бы снова убивать.

Во-первых, убийства не подняли во мне никаких эмоций. В таком же состоянии я пребываю и по сей день. Оставив в стороне логику и думая об акте убийства как таковом, я понимаю, что и сейчас смог бы легко сделать это снова».

Вот так он пишет. С одной стороны, все это вызывает ассоциации с Мерсо, но в то же время случай Ли Джин У впечатляет еще больше. Похоже, в тюрьме он прочитал роман Камю и попал под его влияние, прежде чем осознал это. Позднее юноша привязался к этой Пак Су Нам, и близкие отношения с ней помогли ему осознать реальность своих чудовищных деяний. Например, в его следующем письме присутствует такой пассаж:

«Не знаю, как лучше сформулировать мысль. Осознав свои чувства к Пак Су Нам, я по-настоящему ощутил, что те события произошли со мной. Мне хотелось, чтобы эти эмоции стали еще сильнее и помогли мне почувствовать ту трагедию самой глубиной сердца. Я пытался воскресить жертв хотя бы внутри собственной души».

Профессор вновь отложил распечатку на стол:

– Весьма любопытный материал для психотерапевта. Насколько я знаю, толкование снов по Юнгу и Фрейду основано на интеллектуальном приеме, при котором сон пациента тщательно анализируется, а составляющая его реальность соотносится с «реальной» реальностью. В любом случае, когда человек сталкивается с исключительной ситуацией, далеко выходящей за рамки логики и того, что он знает о жизни, то резко прекращает воспринимать ее как реальную. А состояние его психики, при котором он воспринимает реальность и себя внутри нее как сон, не кажется ему необычным. Эта закономерность и прослеживается в дневнике Ли Джин У. Тогда что же приключилось с Тотой Мисаки? Неужели нечто похожее?..

– Да, сэнсэй, я тоже как раз об этом и думаю, – радостно вмешался Митараи, который молча все это слушал. Сложив ладони вместе, он ритмично перебирал пальцами, словно играя на пианино. –  Записки Тоты до странного нереалистичны. Поэтому нам со стороны они кажутся описанием сна. Однако, как и Ли Джин У, нашего автора побудило сесть за перо ощущение безысходности. Как и с трагедией в Комацугаве, все описанные события могли произойти на самом деле.

Профессор явно был совсем иного мнения. С мрачноватым выражением лица он сказал:

– Хочешь сказать, что солнце погасло, мир внезапно погрузился в ночь, кварталы и железная дорога в Камакуре исчезли, а из леса появился монстр – и все это не в глубинах его психики, а в реальности?

– Я в этом не сомневаюсь, профессор, – серьезно сказал Митараи, не отводя взгляда от Фуруи.

Тот в ответ рассмеялся:

– Ты слишком-то много не шути.

Тогда Митараи встал, сложил руки на груди и в свойственной ему манере принялся ходить вокруг обеденного стола.

– Что ж, профессор, тогда сейчас я на ваших глазах развею эти фантазийные загадки, как дым, – лихо сказал он, пройдясь за спиной у Фуруи.

– Ты меня заинтриговал. Что ж, будь так любезен, – ответил профессор, принимая брошенный вызов.

– А это значит, что мы возвращаемся к позавчерашней игре. Нам понадобятся некоторые материалы, так что предлагаю сменить место разговора.

– И куда же мы пойдем?

– В библиотеку.

Покинув корпус, где располагалась столовая, мы прогулочным шагом направились через залитый ласковым солнцем кампус в библиотеку. Мы находились в самом центре города, однако гул машин слышался где-то совсем вдалеке. Зато пахло растениями и слышалось совсем негромкое чириканье птиц.

В библиотеке тоже было весьма прохладно. На полу собрались солнечные лучи. Стояла тишина, студентов не было.

– Прошу, – Митараи несколько суетливо предложил нам с профессором стулья, словно мы пришли в его комнату. Сам он садиться не стал, так и оставшись стоять с руками за спиной.

– Ну что ж, я весь внимание.

– Все просто. Позвольте вам показать, как на Земле наступила ночь, с Эносимы исчезла башня, автодорога превратилась в обломки, а Энодэн исчез.

Мы молча кивнули.

– Вспомните о фигурах, которые я представил позавчера. Первой из них были предложения: «Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки». Против часовой стрелки. Однако когда он расчленил трупы и вытащил пробку из раковины, то тоже понаблюдал за водой. Тогда она закручивалась по часовой стрелке.

– Ты, кажется, зациклился на этих словах. Что в них такого?

– Идем дальше, – проигнорировал Митараи вопрос профессора. – День и время этого странного инцидента указаны совершенно недвусмысленно. Четко написано: двадцать шестое мая. В тот день стояла великолепная погода. Есть даже ее описание – «в последние дни с погодой нам действительно везло». А что насчет года? Это год, когда арестовали автора манги Икки Кадзивару. Тогда же произошел скандал с утечкой данных о новых препаратах. Мы уже выяснили, что это восемьдесят третий год, или же пятьдесят восьмой эпохи Сёва. Итак, эти события произошли двадцать шестого мая восемьдесят третьего года, когда стояла прекрасная погода. Давайте-ка на всякий случай проверим метеосводку за тот день. В ежегоднике с данными о преступлениях сказано и про погоду.

Митараи прошелся перед рядом увесистых книг с золотым тиснением на черных корешках и, достав ежегодник за 1983 год, притащил его к нам. Похоже, ради него он и завел нас сюда. Митараи не составляет труда помнить расположение книг во многих библиотеках.

С грохотом опустив тяжелую книгу на стол, он с жаром начал листать страницы.

– Нашел. «Облачно». Никакая не «прекрасная погода».

– Ну вот, видишь! – воскликнул профессор. – Поэтому его описания и неточны. Это ментальный образ в сознании Тоты Мисаки.

Митараи медленно поднял ладонь вверх:

– Уверены, профессор? После слов «в последние дни с погодой нам действительно везло» у Тоты Мисаки идет предложение: «А в прогнозе обещают совсем другое».

– И что с того? – удивился профессор. – Ну, написал он так, и что дальше?

– Не исключаю, что это и впрямь ничего не значит. Но раз он это написал, то, возможно, все не так просто. В ежегоднике нет особо примечательных инцидентов за тот день, и нигде не сказано про наступившую в мире ночь.

– Само собой.

– Однако профессор – и ты, Исиока-кун, – вы ведь знаете, как погибла Химико?

– Что?! – воскликнули мы в один голос.

– Ты о той самой Химико, правительнице-шаманке Яматай?[95] – уточнил я.

Митараи кивнул:

– В прошлом народы не раз пугались, что солнце погаснет, а миру наступит конец. Некоторые из них били в колокола и барабаны, плясали и возносили молитвы к небу. Другие же рубили головы шаманкам.

– Значит, так была убита Химико?

– По последним исследованиям выходит, что так. К военным неудачам добавилась «гибель солнца», из-за чего народ Яматай разозлился и обезглавил Химико, считавшуюся его инкарнацией.

– Так речь о солнечном затмении?! – закричал Фуруи и, схватив ежегодник, заглянул на страницу с событиями 26 мая. – Затмение, затмение… Нет, ничего. Митараи, твой ход мыслей я понимаю, но в хронике за этот день про затмение не сказано ни слова, – громогласно заявил профессор. По первому впечатлению мне совсем не показалось, что он умеет так звучно говорить. –  К тому же раз речь идет об «эпохе ночи», то единственный подходящий вариант – полное затмение. Частичное затмение выглядит как облачность, поэтому при нем нет ощущения, что опустилась темнота.

– И потом, ведь полное затмение происходит раз в несколько десятков лет? Если бы оно случилось недавно, я бы определенно запомнил всю шумиху, – я тоже говорил громко, забыв, что нахожусь в библиотеке. – Прошло ведь всего девять лет.

Однако Митараи уже повернулся к нам спиной и принес с дальней полки другую книгу. «Кунидзи Сайто. Археоастрономия»[96] — гласила надпись на корешке. Взглянув на оглавление и пролистав страницы, он открыл нужное место.

– Здесь сказано, что ранним утром пятого сентября двести сорок восьмого года по григорианскому календарю по территории Хонсю[97] прошло полное солнечное затмение. «По удивительному совпадению Химико скончалась в девятом году Чжэнши[98], что точно соответствует двести сорок восьмому году».

Я медленно прочел страницу, которую показывал Митараи. Далее в книге разъяснялась теория, что легенда о небесной пещере из «Кодзики»[99], по сюжету которой сияющая богиня Аматэрасу[100], взволнованная, что на смену ей нашли новое божество, вновь выходит на свет из пещеры, на самом деле повествует о смерти Химико и вступлении на престол ее преемницы Тоё.

Вот это гипотеза! О таком я слышал впервые. Подумать только, солнечное затмение повлекло за собой смену монарха. Хронологически приход Тоё к власти на смену Химико точно совпадал с годом полного затмения!

– А насколько часто происходят полные солнечные затмения? – спросил я.

– Перед этим затмение зафиксировано в сто пятьдесят восьмом году. А следующее – в четыреста пятьдесят четвертом.

– Выходит, перед затмением двести сорок восьмого года прошло около ста лет, а после – примерно двести. Как редко…

– Но хватит о Яматай, Митараи. Говоришь, что и в восемьдесят третьем тоже было затмение?

– Нет, – Митараи помотал головой и в этот раз присел на корточки перед близлежащим шкафом. С самой нижней полки он вытащил тяжелую книгу.

– То есть? Ты же ошибся.

Сжимая книгу, Митараи поднялся:

– В Японии его, может быть, и не было…

– Ты о чем?! – недоумевал профессор, а я затаил дыхание. Книгой, которую Митараи положил на стол, оказалась «Энциклопедия Ниппоника» издательства «Сёгаккан». Не заглядывая в указатель, он листал страницы.

– Здесь объясняются термины «солнечное затмение», «полное солнечное затмение», «кольцеобразное затмение»… Эту энциклопедию выпустили в восемьдесят седьмом. А к фотографии дано такое пояснение: «В последний раз полное солнечное затмение наблюдалось в восемьдесят третьем году в Индонезии на острове Ява».

– В Индонезии?! – одновременно воскликнули мы с профессором.

– На Яве в Индонезии? Абсурд какой! И при чем здесь Камакура? Действие происходит на Инамурагасаки. А ты пытаешься приплести сюда солнечное затмение! Что за вздор ты несешь?!

– Поэтому, Исиока-кун, башня и исчезла с Эносимы. Ведь местом действия была не Япония. Поэтому по улицам расхаживали люди с подгоревшей кожей, автомагистраль превратилась в обломки, а на месте больницы с торговым кварталом возникли деревянные бараки!

– Но ведь в записках ни строчки о подобном! – чуть не задыхался я.

Митараи улыбнулся:

– Ну а с чего вдруг? Ведь сам автор, Тота Мисаки, не знал об этом. Он не сомневался, что находится в многоквартирном доме на мысе Инамурагасаки в Камакуре.

– Такое просто невозможно! Как человек может не понять, в Японии он находится или за границей, в Индонезии? Это сразу ясно.

– И как же?

– Во-первых, различаются здания…

– А как быть, если они спроектированы абсолютно одинаково?

– Опять ты за свое! Невозможно, говорю тебе! Выдумываешь на пустом месте. Пейзаж за окном различается…

– Если за окном море, то он такой же…

– Море в Индонезии и Камакуре выглядит по-разному.

– Оно одинаковое, Исиока-кун. И здесь, и там состоит из соленой воды. Ты насмотрелся фильмов и вбил себе в голову, что за границей сплошь сказочные пейзажи. А на самом деле они везде похожие – однообразные и грязноватые.

– Но ведь дома…

– А что касается их, то в восемьдесят третьем году у Кадзюро Асахия были многоквартирные дома по всей стране. Если строить по одинаковой планировке, то можно сэкономить, закупая в больших количествах одни и те же материалы.

– Но в Индонезии-то…

– Ну а в чем проблема построить такой же дом и в Индонезии? Там ведь много японских предприятий, да и самих японцев немало.

– Но, Митараи, здравый смысл-то включи!..

– Здравый смысл? А что это такое? Если веришь в него, то, выходит, никаких тайн не существует.

– Хорошо, но если ступить хоть шаг за порог, то сразу поймешь, что что-то не так.

– И кто бы это понял?

– Ну, Каори или отец…

– Поэтому эти двое и были сообщниками! Поэтому я позавчера так уверенно и утверждал, что они были преступниками.

– Но ведь… Хорошо, а как же Катори? Разве он не был с ними заодно?

– Нет, с ним другое.

– Ну, само собой, он заметил странное и наверняка решил сказать об этом Тоте…

– Но ведь он не сказал?

– Это потому что его убили, прежде чем он успел. Но будь все по-другому…

– Исиока-кун, по-другому быть не могло. План Асахия и Каори предполагал убийство Катори сразу же после того, как он войдет в квартиру.

– Не понимаю…

– Все прошло как по маслу. В мелочах они просчитались, но в целом все получилось, как они и замышляли.

Я молчал. В голове стоял хаос.

– Поэтому грабитель под чулком и маской не мог быть никем иным, кроме как Кадзюро Асахия. Специально строить еще один «Хайм Инамурагасаки» в Индонезии он бы, конечно, не стал, зато воспользовался уже имевшимся зданием. Он единственный, кто знал дом досконально и мог легко туда попасть.

– А Катори?

– Что Катори сказал Тоте с порога? Ну-ка, вспоминай.

Я изо всех сил напряг память, но ничего не вышло.

– «Тота-кун? А ты как тут очутился?» Странные слова, не находишь? Как Тота может «очутиться» в собственной квартире? Возможно, Катори заподозрил, что Катори и Кадзюро собираются втянуть сына в свои махинации. Поэтому Каори так отчаянно и набросилась на него.

– Но все это никак не может быть правдой! Откуда в Камакуре и Индонезии могут взяться настолько похожие дома, а главное, районы вокруг уже построенных многоэтажек…

– Исиока-кун, я не говорю, что они были очень похожи. Точнее, они были совершенно непохожи. Просто и тот и другой стояли у моря. Вспомни-ка хорошенько: не было ни торгового квартала, ни Энодэна, ни автомагистрали.

– Но ведь был остров, очень похожий на Эносиму?

– Да, но на этом все. Именно из-за него Асахия и решил претворить этот невероятный план в жизнь.

– Но как же все настолько идеально сошлось…

– Исиока-кун, все морские пейзажи похожи друг на друга. Море есть. Вдалеке остров или большая земля.

– Но ведь Тота и шагу не ступал за пределы квартиры?

– Поэтому он так и удивился, выйдя на улицу.

– Нет, я имею в виду до произошедших событий…

– Именно. Думаю, здесь и кроется зацепка. Их фантастический план основывался на предпосылке, что Тота ни шагу не ступит из квартиры.

– Но Тота родился и вырос в Камакуре.

– Конечно, это мы пока не прояснили. Но если вкратце, то наши сомнения упираются в такой вопрос: в какой временной точке Асахия и Каори перевезли Тоту в Индонезию, учитывая, что у него сохранялись воспоминания о прогулках по окрестностям «Хайм Инамурагасаки»?

– Погоди-ка. Есть во всем этом кое-что странное, – вмешался Фуруи, молча слушавший наш диалог. – В твоем ходе мыслей присутствует явная нестыковка. До этих событий он по меньшей мере десять лет рос в Камакуре. Каори растила его как мать – об этом он четко говорит в записках. Уже после того, как ему исполнился двадцать один год, Тота гуляет по окрестностям дома. Он непрерывно живет в Камакуре еще со времен, когда знал только хирагану. Так когда же его перевезли из Японии в далекую Индонезию, так что он не успел это осознать? По крайней мере, как мы можем судить из его рассказа, ни времени, ни возможности сделать это особенно не было. Если предположить, что это дело рук его родителей, то в записках были бы какие-то намеки на это, – сказал профессор.

Митараи замолчал. Заложив руки за спину, он некоторое время расхаживал по библиотеке, нарушая тишину приглушенными шагами.

– Этот момент определенно не из простых, – признал Митараи. – Пока что я не могу его никак объяснить. На первый взгляд тут кроется неразрешимое противоречие. Однако, возможно, так просто совпало.

– И потом, что насчет телефона? Кому бы ни звонил Тота, он сразу же слышал какие-то ужасные звуки.

– Ну, так это не случайность, Исиока-кун, – раздраженно сказал Митараи.

– Но ведь обычно…

– Я считаю, что план Асахия и Каори также предусматривал это. Принимая в расчет критерии его успеха – Тота не покидает квартиры, трубку не снимает, и ему также никто не звонит, кроме Каори с Асахия, – я считаю, что убийство организовали эти двое. Но что подтолкнуло их к такому плану? Начнем хотя бы с того, что Тота был инвалидом. Поэтому на улицу ему выходить не хочется, друзей у него нет, да и по телефону звонить тяжело.

– Вот оно что…

– Но одних этих аргументов недостаточно. Должны быть и другие причины… А без них в моей логике появляются нестыковки. Возможно, то, что мы ищем, и устранит сомнения профессора Фуруи. Однако пока у нас недостаточно зацепок.

– Вопрос в том, получится ли их найти… Ну а что насчет слов, которые он услышал по телефону и от пробегавших мимо людей? Они звучали как цифры. Хочешь сказать, это был индонезийский язык?

– Да, именно так.

– Неужели он воспринимается на слух как японские цифры?

– Я не слишком много знаю про индонезийский, поэтому точно не могу сказать. Однако такой возможности не исключаю. Не во всех странах говорят на одном языке, как в Японии. В той же Индонезии существуют бесчисленные диалекты. На голландском[101] там тоже разговаривают. Так что какие-то слова могут звучать как наши цифры.

– Митараи, то, как ты конструируешь свои смелые умозаключения, всегда оставляет меня без слов. Я глубоко восхищаюсь твоим огромным талантом. Однако я вновь нашел одну явную ошибку в твоей аргументации, – оторвал Фуруи голову от энциклопедии.

– Какую?

– Здесь пишут вот что. В восемьдесят третьем году впервые за несколько десятков – нет, сотен лет – на Яве наблюдалось полное солнечное затмение, к тому же еще и кольцеобразное[102]. Тут нареканий нет. Однако приведена и дата. Оно произошло одиннадцатого июня. Не двадцать шестого мая.

– Что?! – вырвалось у меня. Вот это да! Какую же фатальную ошибку допустил Митараи!

– Похоже, это ты упустил из виду.

Однако это ничуть не обескуражило Митараи. Медленно раскачивая руками из стороны в сторону, он ответил:

– Нет, не упустил.

– Только не говори, что не хочешь признавать поражение.

– Нет, дело совсем не в этом, профессор. Этот нюанс я уже понял.

– Ну а раз так, то почему говоришь подобное?

– Такие вещи не особенно важны, профессор. Раз затмение на Яве случилось одиннадцатого июня, значит, то невероятное происшествие, скорее всего, произошло в тот же день.

– Ну это уже верх манипулирования фактами! Почему ты настолько упорствуешь?

– Как раз таки в этом я пересекаюсь с Фрэнком Бернетом. Какими бы эксцентричными ни казались выводы, они представляют собой единственный и неповторимый правильный ответ. Почему? Да потому, что в моей голове загорается лампочка.

– Ты, видно, даже не сомневаешься в своей гениальности? По этой паре слов хорошо понятно, что у тебя в голове.

– У меня на такие вопросы всегда один ответ – и да и нет. Я не говорю, что все люди в мире делятся на два типа – гениев и не являющихся таковыми. В данный момент мне дарована способность общаться с духами природы. Но эта миссия отводится мне от случая к случаю лишь потому, что на горизонте больше не видно никого подходящего для этой роли. Если появится кто-то более достойный, то, наверное, эта задача перейдет к нему. Гений, профессор, – это другое название для шута, которого небо из прихоти отправляет спасать людей в мгновения истории, когда они скопом вступают на ложный путь.

– В принципе я тебя понимаю, но… То есть ты говоришь о ком-то вроде Эйнштейна?

– Именно. О человеке вроде Эйнштейна – до того как тот перебрался в Америку и стал суперзвездой.

– Чем же он после этого тебе не угодил?

– А затем он утратил гениальность и превратился в собственную тень.

– Хочешь сказать, что он встал на неверную дорожку, повторив судьбу многих посредственностей? Попал в бутылочное горлышко?

– Полагаю, ему пришлось бороться с нарциссизмом, который пробуждается во всех дряхлеющих людях. Но вернемся к предыдущему вопросу. Мы рассудили, что солнце, вместе с Катори и Каори, таинственным образом погибло двадцать шестого мая, – рассудили лишь потому, что так было сказано у Тоты Мисаки. Значит, он твердо считал, что эти события произошли тогда. А что дало ему эту уверенность? Если так подумать, то для этого достаточно телевизора, газет и разговоров с Каори и отцом. Да-да, не удивляйтесь: его представление о том, где он сейчас живет и какая сейчас дата, было выстроено всего лишь на этих трех источниках информации.

По телевизору удобно показывать видеозаписи. Думаю, что Каори для того и выработала ритуал просмотра телевизора только в первой половине дня. Ведь на тот момент еще не было видеопленок, на которых бы можно было показывать материалы длиннее трех часов. Что касается газет, то она запаслась старыми японскими выпусками и взяла их с собой в Индонезию. Их можно по одной класть в почтовый ящик. А если Тота не может подняться с кровати, то этого даже не понадобится делать. Каждое утро она приезжала из какого-нибудь отеля присматривать за ним. В этом случае газеты можно просто положить возле кровати. Если же она оставалась в квартире, то газеты мог доставлять отец. Затем, после тщательной подготовки, Асахия и Каори безупречно срежиссировали перед Тотой ненастоящий разговор. Раз он актер, то для него это легче легкого. Других источников информации в распоряжении Тоты не было, поэтому создать у него ложное представление о его местонахождении и текущем времени не составило труда.

– Так… И что дальше?

– Я считаю, что хоть в записках дата событий и обозначена как двадцать шестое мая, на самом деле они произошли одиннадцатого июня.

– И зачем им сдвигать время?

– Хотя бы потому, что нужно было доставить старые газеты и видеозаписи передач из Японии и одну за другой показывать их Тоте. Думаю, они хотели выиграть время. Если бы все шло в режиме реального времени, то привозить их из Японии было бы невозможно. Январь или февраль не подходят – разница с японским климатом слишком заметна. В это время в Индонезии стоит страшная духота и даже при включенном кондиционере на январь не похоже. Поэтому на ум приходит только вариант событий, описанный мной. Все ваши многочисленные сомнения проистекают от одного общего фактора, и теперь нам предстоит его обнаружить. Итак, какие же моменты породили вопросы с вашей стороны?

Во-первых, что Тота Мисаки родился и вырос в Камакуре. Во-вторых, что до одиннадцатого июня восемьдесят третьего года он, вероятно, был не в состоянии выйти из квартиры. Можно полагать, что долгое время он в основном лежал в кровати и в лучшем случае ходил в туалет и ванную с помощью Каори. В противном случае показывать ему видеозаписи, выдавая их за реальные передачи по телевизору, было бы невозможно. Но одного объяснения, что он инвалид, тут недостаточно.

Еще одно. Время в многоквартирном доме предположительно отставало от времени в реальном мире примерно на две недели. Но какой же единственный факт поможет убедительно доказать, что все события происходили не в Японии? – бормотал Митараи себе под ноги, вновь начав расхаживать.

– Митараи, подожди-ка. И кто же и ради чего, по-твоему, так озаботился? – спросил я.

– Ну, так для того, чтобы убить Катори, конечно же! – раздраженно ответил Митараи, взмахнув рукой в воздухе.

– Чтобы убить Катори?

Однако сейчас до меня все равно ничего не доходило.

– Зачем все это устраивать ради убийства Катори?.. – промямлил я себе под нос. Но в этот раз Митараи уже ничего мне не ответил.

– Возможно, чтобы обеспечить Кадзюро алиби, – рассудил профессор. – Видимо, у Кадзюро были мотивы убить Катори. Как и у Каори. Митараи хочет сказать, что они сообща спланировали преступление.

– А, ну тогда… – И все же я по-прежнему плохо понимал. – Но зачем ради такого устраивать столь запутанное преступление?

– Я это понимаю так. Кадзюро нужно убить Катори, однако его вина не должна раскрыться. Поэтому он перевоплощается в грабителя и убивает Катори на глазах у сына. А это значит, что позже, во время допроса, Тота подтвердит, что тот пал от руки ворвавшегося в квартиру грабителя.

Я утвердительно кивнул.

– Но одного этого недостаточно. Кадзюро, как уже сказано, должен обеспечить себе алиби.

– Ну да.

– Если эти два условия – грабитель и показания – будут соблюдены, то можно не беспокоиться. Но для этого требовалось железное алиби на дни в районе двадцать шестого мая. Потому Митараи и считает, что в качестве даты преступления выбрали день съемок Кадзюро Асахия на Хоккайдо.

– А-а, так вот в чем дело! Понял.

– Однако Асахия и Каори не предусмотрели, что одиннадцатого июня, которое они выдавали за двадцать шестое мая, в Индонезии произойдет столь редкое явление, – подхватил Митараи. – По чистой случайности эти двое выбрали для убийства Катори день полного солнечного затмения.

Я наконец-то понял. До чего же головоломное преступление. Ну и схему они придумали!

Профессор вновь перевел взгляд с меня на Митараи и спросил:

– И как же самого обыкновенного человека с самой обыкновенной жизнью вырвать из привычного окружения, замедлив время для него чуть ли не на месяц? Это ведь непосильная задача.

Митараи вздернул подбородок так резко, словно его ударило электрическим током, и замер на месте. На мгновение воцарилось молчание.

– Точно! Ведь у того тоннеля должен быть и вход! – выкрикнул Митараи загадочную фразу.

Он бодро подошел к профессору и, игнорируя его явное неудовольствие, сжал его руку в своих ладонях.

– Профессор, все-таки мозг у вас первоклассный. Все именно так, как вы говорите! Я все понял! По крайней мере, разгаданы все загадки, которые мы обнаружили до сих пор. Теперь, Исиока-кун, нам нужно точно определить месторасположение в Индонезии копии «Хайм Инамурагасаки», принадлежавшей на тот момент Асахия. А затем мы прямиком направляемся туда. Сэнсэй, поедете с нами?

– В Индонезию?! У меня в эти дни запланирована куча симпозиумов. Мне сложновато выбраться так далеко… Но, Митараи, позволь один вопрос.

– Прошу вас, что угодно, – ответил Митараи в обычной для него суетливой манере, поочередно захлопнув «Энциклопедию Ниппоника» и ежегодник.

– Почему ты рассудил, что преступление произошло за рубежом?

– Нет, не так. Я предположил, что оно произошло в Южном полушарии Земли, к которому Япония не относится, – пояснил он, держа под мышками три книги.

– Хорошо, почему ты решил, что местом преступления стало Южное полушарие?

– Из-за водоворота! Водоворота! – ответил Митараи, удаляясь.

– Водоворота? А что с ним не так?.. Ах да, ты же говорил про закручивание воды по часовой стрелке и против нее… В этом все дело?

– Наши тайфуны закручиваются против часовой стрелки, – сказал Митараи издалека, возвращая ежегодник на полку.

– Против? И что с того?

– А вот их циклоны – по часовой, – продолжил он и вернулся к нам за энциклопедией. – В ваннах в Северном полушарии абсолютно неподвижная вода – при отсутствии углублений, способствующих формированию воронки, как в унитазах, – утекает в слив, закручиваясь против часовой стрелки. А в Южном полушарии – по часовой стрелке. Так происходит не во всех случаях, но довольно часто. Все из-за вращения Земли.

– Вот как?.. – сказали мы с профессором в унисон и переглянулись.

Глава 9

Лекция о водоворотах при смыве воды, которую позже мне прочитал Митараи, оказалась в высшей степени увлекательной. Привожу ее содержание в нескольких словах.

В западной науке различное направление водоворота в Северном и Южном полушариях, или, если говорить точнее, зеркально противоположное закручивание воды при стоке, называют эффектом Кориолиса. Этот принцип широко известен с XIX века и получил свое название в честь французского инженера Гаспара-Гюстава де Кориолиса, жившего в начале девятнадцатого столетия.

Эффект Кориолиса заключается в том, что быстрое непрерывное вращение земного шара влияет на движение физических тел на его поверхности. Этим же объясняется феномен того, что все точки на Земле движутся с различной скоростью в зависимости от широты, на которой они расположены. Например, человек, стоящий на экваторе, из-за вращения планеты совершит за 24 часа движение по кругу протяженностью 40 тысяч километров. Его скорость при этом составит 1670 километров в час.

Однако если тот же человек пойдет по планете и отправится с экватора в сторону одного из полюсов, то радиус его движения по окружности будет постепенно сокращаться. Но поскольку за 24 часа он все так же сделает один оборот, то его скорость относительно пространства будет постепенно замедляться. Когда же он доберется до полюса, то его скорость будет равна нулю.

Аналогичная закономерность будет наблюдаться при движении объектов, расположенных на разном удалении от центра Земли. Например, если вы стоите на вершине высокой горы, то описываете бо́льший круг, чем если бы стояли у подножия. Соответственно, ваша скорость в километрах в час будет больше. Если же вы шагаете вниз с горы, то из-за вращения земного шара она будет постепенно снижаться. Даже если спускаться по горной шахте, радиус кругового движения, а с ним и скорость все равно будут уменьшаться. В центре Земли она будет нулевой.

Подобное изменение приводит к тому, что движение вдоль меридиана – то есть между севером и югом – сопровождается естественным отклонением траектории. Это и есть эффект Кориолиса.

Отклонение заметно проявляется, когда объект перемещается на большие расстояния, не соприкасаясь с земной поверхностью. Находясь на юге, можно без проблем выстрелить из пистолета в цель на севере. Однако если не учитывать степень отклонения, скажем, при запуске межконтинентальной ракеты в северо-южном направлении, то точно рассчитать место падения не получится. Если конкретно, то ракета, выпущенная с экватора на географический север, будет в момент запуска иметь также импульс в восточном направлении. Эта энергия будет сохраняться. Однако по мере приближения ракеты к северу скорость Земли в восточном направлении будет снижаться, из-за чего скорость самой ракеты в этом направлении превысит ее, постепенно уводя снаряд на восток. При запуске в сторону Южного полушария движение Земли и ракеты будет зеркально противоположным.

Считается, что эффект Кориолиса также влияет на воздушные потоки, морские и речные течения. Например, некоторые геологи полагают, что у рек в Северном полушарии, текущих на север, и рек в Южном полушарии, текущих на юг, восточный берег подвергается эрозии сильнее западного.

По мнению Митараи, частично на эффект Кориолиса можно списать и стремление цивилизаций к западу, а именно что города в основном развиваются в западных регионах стран.

Итак, течение при сливе воды. Представим себе гигантскую круглую бочку, в центре которой, как стрелка в середине компаса, расположено сливное отверстие. Затыкаем его пробкой, набираем достаточное количество воды, располагаем отверстие точно над Северным полюсом и вытаскиваем пробку. Под воздействием вращения Земли уходящая вода должна закручиваться влево, против часовой стрелки.

Если же поставить эту бочку на Южном полюсе, то вращение пойдет в противоположную сторону. Сила, образующая такой водоворот, мощнее всего на полюсах Земли, а по мере приближения к экватору ослабевает. На экваторе она равна нулю.

Вероятнее всего, и в Северном и в Южном полушарии этот эффект будет постепенно ослабевать по мере удаления от полюса. На справедливость этой гипотезы указывает вихревое движение тропических циклонов в двух половинах земного шара. Эта теория и дала Митараи повод заподозрить, что Тота Мисаки мог побывать в двух полушариях Земли.

Митараи подчеркнул вот еще что. Все эти теоретические принципы далеко не обязательно сработают, даже если провести эксперименты со сливом воды в обоих полушариях. Во-первых, вихревое движение, возникающее при наполнении бочки водой, продлится гораздо дольше, чем мы можем себе представить. Митараи описал это явление термином «память воды»: иногда, чтобы вода полностью «забыла» движение и пришла в спокойное состояние, может потребоваться несколько дней. А если начать сливать воду до того, как она придет в совершенно неподвижное состояние, то вихрь при спуске будет вращаться в ту же сторону, что и при заполнении емкости водой.

Кроме того, если бочка небольшая, то ее собственная форма и форма сливного отверстия, а также неровности на внутренней поверхности будут способствовать водовороту сильнее, чем вращение Земли. Нельзя исключать и вероятность того, что температура воздуха приведет воду в движение еще до начала слива. Влияет на водоворот и неосторожное извлечение пробки.

Соответственно, воронка по Кориолису получится лишь в емкости с гладкой, как зеркало, внутренней поверхностью, точно в центре которой находится сливное отверстие в форме идеального цилиндра. Вдобавок пробку из него нужно вытащить очень аккуратно, сразу же после того, как вода придет в полностью спокойное состояние.

* * *

По моей просьбе Фудзитани из журнала F выяснил, что до 1984 года Асахия владел в Индонезии многоквартирным домом, ныне преобразованным в общежитие одной из японских компаний. В 1984 году Асахия выставил его на продажу.

Кроме того, Асахия принадлежали менее комфортабельные многоквартирные дома и в других странах – два на Филиппинах, один в Сингапуре и три в Таиланде. Однако в Индонезии у него был всего один дом, так что наша цель была ясна. К настоящему времени все строения были проданы японским компаниям. По имеющимся сведениям, дом в Индонезии располагался у моря на восточных окраинах парка Анчол, что на севере Джакарты.

Вдвоем с Митараи мы прилетели в аэропорт Сукарно-Хатта на окраинах Джакарты, прошли таможню и вышли на улицу из застекленного зала прилета. Снаружи толпились неряшливые люди с темной кожей. Казалось, они ожидали приезда важного чиновника или кинозвезды, но Митараи заверил, что такое здесь можно наблюдать каждый день. Я вспомнил поездку в Египет, но даже в аэропорту Каира такого не было.

Пытаясь не раствориться в потоке людей, мы вышли на площадь перед аэропортом. Перед нами проехали «Бенц» и несколько японских автомобилей. «Как похоже на Токио!» – подумал я.

Однако я поторопился с выводами. В глаза сразу же бросилось кардинальное отличие от Японии. Девять из десяти машин были японского производства, однако абсолютно все они буквально разваливались. Это были устаревшие модели, которые уже не колесили по токийским улицам. И двери, и крыши, и крылья были покрыты у них бесчисленными вмятинами. К тому же то ли из-за недостатка дождей, то ли попросту потому, что их не чистили, на них налипло столько черной грязи, сколько на машинах в Японии не увидишь.

Здешний воздух явно отличался от японского. Он был приятно сухим, и, глубоко вдохнув его, можно было уловить растительные и фруктовые запахи.

Подняв руку, Митараи остановил такси. Мой взгляд остановился на индонезийских детях, слонявшихся вокруг нас. То ли от них, то ли от места, где мы находились, исходил какой-то особый запах. Как ни странно, для южных стран это не редкость. Такой же запах ощущался в солнечном Египте.

– Отвезите нас в парк Анчол, – судя по всему, сказал Митараи. На английский непохоже. Митараи говорит на многих языках.

Такси отправилось в путь. За окном бросалась в глаза бедность страны. Все чаще и чаще среди автомобилей, наводнявших улицы, попадалась рухлядь. Были и машины с разбитыми стеклами. Некоторые явно побывали в аварии – бамперы имели большие клиновидные вмятины, а глушитель изрыгал при движении обильные клубы белого дыма. Другие еле-еле тащились по дороге.

Из-за страны производства можно было подумать, что находишься где-то в японской провинции. Вот только нигде у нас не увидишь таких старых, грязных, помятых колымаг. Поэтому если бы кто-то из наших соотечественников внезапно увидел этот пейзаж, не сомневаясь, что это Япония, то он бы испуганно гадал, что произошло. Вполне можно было подумать, что сюда сбросили ядерную бомбу.

По дороге ехала моторикша – необычное трехколесное транспортное средство. Она напоминала легкий грузовик «Дайхацу Миджет», который в детстве я часто видел у нас в стране. Поравнявшись с ней, мы увидели практически во весь рост мужчину за рулем. Его ноги, облаченные в шорты, были темными, загорелыми – и тощими, как у журавля. Настолько худых людей в Японии уже нет. В иной ситуации местных можно было принять за жертв ядерной войны, коротающих свои последние безрадостные дни посреди радиоактивных облаков.

Мы въехали в город. Здесь рядами стояли каменные здания с убогими окнами, в основном почерневшие. Стекла в некоторых из них были побиты.

Вдоль боковой улицы проходила дренажная канава с перекинутым через нее деревянным мостом, возле которого теснилось множество припаркованных моторикш. Толпы индонезийцев привалились к ограде моста или сидели на ней. Бедные строения, кучно стоявшие возле канавы, прятались в тени офисных зданий. На берегу было не протолкнуться. И почему здесь такие страшные толпы?

Митараи о чем-то разговаривал с водителем. Закончив, он повернулся ко мне и объяснил по-японски:

– Говорит, им больше нечем заняться, поэтому целыми днями они слоняются группами. Большинство из них бездомные. Некоторые не имеют ничего, кроме тех моторикш, – здесь их называют «баджадж». Однако такие люди считаются состоятельными. Спят они прямо в этих машинках, а чистят зубы, умываются и моются с помощью воды из той реки, заодно справляя в ней нужду. Вот он, разрыв между Севером и Югом. Бедные живут везде. Среди высотных строений на главной улице есть фешенебельные здания, однако в основном они принадлежат японским компаниям или аффилированным с ними. Но сразу позади них раскинулись трущобы, куда не проникает солнце. Все страны одинаковы.

На офисных зданиях на главной улице висели вывески и неоновые логотипы японских компаний – «Санъё», «Ямаха», «Тойота»… Однако все они были написаны не катаканой[103], а буквами. Тота Мисаки также упоминал эти вывески, но, похоже, надписи на них все же были на латинице. Это я ошибочно посчитал, что на них была катакана.

Все южные страны похожи. Впрочем, кроме Индонезии, я побывал только в Египте. Разглядывая здешнюю городскую застройку, я все время вспоминал каирские кварталы. Они тоже были забиты грязными домами, а по их улицам разъезжали автомобили в шаге от путешествия на свалку. Однако большое различие заключалось в том, что в Каире японской атмосферы особо не ощущалось. На тамошних улицах японские вывески попадались редко, машины были в основном французскими или итальянскими. Кроме того, доминирующую роль в том городе играл ислам. Строго говоря, Индонезию, как и ряд других южных стран, тоже считают частью мусульманского мира. Однако в Джакарте минаретов было не так много, как в Каире. Господствовал здесь не ислам, а Япония – ее в этом городе было больше, чем на нашей родине. На улицах Токио можно увидеть немало немецких и британских автомобилей, тогда как в Джакарте почти все они были японскими. Мотоциклы также были японского производства, а на шлемах их водителей виднелись логотипы японских компаний. Небось и баджаджи тоже сделаны у нас. Казалось, мы очутились в колонии японского бизнеса. Наших соотечественников на улицах тоже было много.

Если так выглядит главная улица, то и все остальное – одежда, продукты питания, электроника, лекарства, товары повседневного спроса – должны быть сплошь японскими. Вот она, та самая некогда бедноватая Япония. Здесь все еще продолжалась Тихоокеанская война[104], лишь в несколько ином обличье. Если Митараи прав и Тоту Мисаки втайне привезли сюда, то даже при различиях во внешности и языке он и впрямь мог подумать, что совершил скачок во времени и переместился на двадцать лет назад. До нашей поездки я даже и не думал, что Индонезия испытывает настолько сильное японское влияние.

Но кое-что оставалось непонятно. Предположим, Асахия и Каори воплотили свой план в жизнь. Катори благополучно погиб, а убийцей оказался неизвестный, непонятно откуда взявшийся грабитель, что обеспечило Кадзюро алиби и отвело от него подозрения. Датой этой постановки якобы стало 26 мая, однако на самом деле тогда уже наступило 11 июня. Затем, если Митараи прав, Кадзюро и Каори надо было аккуратно вернуть Тоту в реальное время.

Допустим, они выбрали следующий после преступления день – то есть не 27 мая в Индонезии, а 12 июня на Инамурагасаки. И как же Кадзюро собирался физически выполнить эту задачу? Возможно ли вообще осуществить такой план?..

Повернувшись к Митараи, я поделился с ним своими сомнениями, в ответ на что тот беззаботно ответил:

– Раз у них был способ привезти его сюда, то и способ вернуть имелся.

– Но как же это сделать? Во-первых, как они его сюда доставили?

– У Асахия был частный самолет. Если дорога в один конец, то расстояние от Японии до Индонезии позволяет долететь сюда без дозаправки. На нем они его и привезли сюда.

– Но как? Они его усыпили?

– Чтобы точно ответить на этот вопрос, у нас пока нет информации, так что и да и нет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Тота не осознавал, что его переместили в Южное полушарие, – в этом можно не сомневаться. Однако вряд ли его специально погрузили в сон. Предполагаю, что на этапе переезда в этом не было необходимости.

– Это как?

– То есть Тота с самого начала находился в бессознательном состоянии.

– С самого начала? Не понимаю…

– Больше я сейчас ничего сказать не могу. Понимай эту фразу буквально. Если рассуждать логически, то все выходит именно так. У тебя тоже есть рабочий материал на руках. Попробуй поразмыслить сам. – С этими словами Митараи погрузился в молчание.

За окном продолжались каменные джунгли. С этого ракурса Джакарта казалась грязноватым подобием Касумигасэки[105]. Проспект обрамляли полосы газона, за которыми пролегал тротуар с уличными фонарями. На каждом из них была закреплена милая неоновая фигурка – звездочка, месяц, листочек или цветочек. Наверное, вечером их свет создает особый южный уют.

Такси проехало через низкие ворота. Высотные здания пропали. Похоже, мы заехали в парк Анчол. Переговорив с водителем, Митараи веселым тоном сказал:

– Местные говорят, что этот уголок кишит японцами. Здесь есть отель «Горизонт», где работают оконные проститутки. Множество женщин стоят или сидят в ряд на многоярусной платформе, перед которой установлено полупрозрачное зеркало. Клиенты подходят к нему и указывают на понравившуюся женщину. Куда бы японцы ни поехали, везде они позорятся. А затем пытаются восстановить дружбу и порядок. Какой, однако, деликатный подход!

– А на каком языке ты тогда разговаривал?

– На голландском.

Парк утопал в зелени. В отличие от городских улиц и дороги и здания здесь были новыми и чистыми.

Тут я увидел море. Митараи был абсолютно прав. Мое воображение рисовало ослепительно-голубую, прозрачную воду, как в «Юге Тихого океана»[106], однако она была такого же цвета, как вокруг знакомой мне Эносимы. Я был несколько разочарован, но раз побережье здесь самое обыкновенное и ничем не отличается от японского, то и необычайный план Кадзюро Асахия тут все-таки можно было осуществить.

На бетонном берегу сидели две юные девушки. Когда я засмотрелся на них из окна такси, они помахали мне и закричали: «Онисан!»[107] Я радостно помахал им в ответ. Приятнее всего было то, что ко мне обратились по-японски.

– Приветливые здесь девушки, да?

– Это проститутки. Увидели японца, подумали, что ты очередной простачок с толстым кошельком, вот и помахали тебе, – ответил Митараи. Я умолк.

Мы продолжали ехать на восток вдоль моря. Дорожное полотно тем временем превратилось в ухабы, наш автомобиль начал слегка подпрыгивать на нем. Скорость резко снизилась. Окружающий пейзаж тоже изменился: здесь простирался высокий сорняк и нечто вроде первобытного леса. Жилых домов не было. Похоже, мы покинули территорию парка. Ветер приносил с собой сильные запахи травы, морского воздуха и фруктов.

Такси было в ужасающем состоянии, и при более тщательном взгляде тут и там можно было заметить дырки, из которых выглядывали большие куски желтого поролона. Наш автомобиль тоже оказался японским, но и на спидометре и на тахометре стрелки все время стояли на отметке «ноль». Внутри также ощущался специфический запах – похоже, одеколон водителя. Видимо, южане опрыскивают себя парфюмом, чтобы заглушить запах пота.

– Исиока-кун, взгляни, – похлопал меня по плечу Митараи, указывая пальцем вперед. Через плечо водителя виднелся двойник «Хайм Инамурагасаки». Сильно дребезжа и трясясь, такси медленно приближалось к нему – ехать быстрее по такой ужасной дороге оно не могло.

– Так он правда существует… – вырвалось у меня, когда мы вышли на грязную дорогу, заваленную обломками. – А я не верил, думал, это какое-то мифическое место вроде рая…

– Исиока-кун, этот случай послужил бы весьма хорошим уроком для японцев твоей породы, – насмешливо проговорил Митараи сквозь морской ветер. – Твоя вера в единственный и неповторимый абсолют, величаемый «здравым смыслом», – крайне специфическое порождение эпохи экономического чуда[108], очень короткого периода современной японской истории. Эта слабость развилась в годы святой убежденности, что полететь на самолете за границу, слегка повздорить с начальником или отказаться работать сверхурочно – такая же несбыточная мечта, как вскарабкаться по бобовому стеблю на небо в рай[109]. Но это фикция. Эпоха самоизоляции уже закончилась. Да, мир и вправду так тесен. Хочешь – поезжай на другой конец света, хочешь – в Джакарту. Да и не заграница это, ничего необычного тут нет. Здесь полно японцев, так же однообразно, пошловато и пыльновато.

Да, Митараи был прав, но мне хотелось немного поспорить с ним:

– Но ведь люди говорят на разных языках…

– Что тебе сказали те девушки? Японский здесь понимают достаточно хорошо. Проверишь это позже, когда будешь что-нибудь покупать, – сказал Митараи и зашагал к дому.

Внешне тот был похож на «Хайм Инамурагасаки» как две капли воды. Однако это здание было довольно грязным. Кое-где плитка отвалилась, на стены лез плющ.

– Вы называете меня ненормальным, но сами вы еще бо́льшие чудаки. Почему вы попытались поставить точку в этом деле, изо всех сил доказывая, что события происходили только на тесных японских островах? Когда же я заговорил про заграницу, вы сразу заявили, что я спорю со здравым смыслом. Однако ваши слова противоречат ему гораздо больше. Достаточно рассмотреть вариант с Индонезией, и загадка решается на раз-два – за границей ведь много японцев. По мне, ничего сложного в ней нет. Разве что кто-то нарочно попытается представить ее как неразрешимую.

На первом этаже дома, похожего на «Хайм Инамурагасаки», были припаркованы в ряд немытые японские автомобили. По иронии в этом и крылось небольшое отличие от дома в Камакуре. Одна-две машины там были иномарками, здесь же их не было ни одной. Немало было и крупногабаритных автомобилей, и «Сивиков» – совсем черных от грязи и поцарапанных. Если завязать японцу глаза, привести его сюда и резко сорвать повязку, он наверняка придет в ужас и заподозрит, что в мире что-то произошло.

– Ладно, сдаюсь! – сказал я в спину Митараи. На этот раз я был абсолютно искренен. Досадно, конечно, но не признать свое поражение я не мог. – Ты уже немало меня удивлял, но в этот раз превзошел самого себя. Даже во сне я не мог себе представить, что в мире может случиться подобное.

Знакомство с ситуацией не уберегло меня от головокружения при виде двойника «Хайм Инамурагасаки». Одного долгого взгляда хватило, чтобы ощутить себя в Камакуре. Правда, здешняя Камакура находилась на десять лет в будущем – все из-за повреждений и грязи на стенах дома. Возможно, бедность тоже загрязняет окружающую среду?

Однако прилегающая территория была совсем другой. Не было ни рыбного ресторана слева, ни мясного справа. Вместо рельс Энодэна и торгового квартала на заднем плане виднелся густой лес.

Дорога, на которой мы сейчас стояли, пролегала там же, где и автодорога Сёнан, однако из-за огромного количества трещин она буквально скрипела. Автомобили могли ездить по ней лишь очень медленно, как наше такси.

Резко развернувшись вправо, я перевел взгляд на море вдалеке. Оно было точь-в-точь как в Камакуре. Я видел абсолютно то же самое, что и тогда на крыше «Хайм Инамурагасаки». Словно перепрыгнув через линую горизонта на авиалайнере, я разглядывал Тихий океан с противоположной, южной стороны. Инамурагасаки сейчас смотрел на это место с севера.

Я посмотрел на островок справа. Пожалуй, он был чуть меньше Эносимы, но в остальном невероятно походил на нее, в том числе местоположением. Ясное дело, что башни на нем не было.

– Ну конечно, никакой башни здесь нет, – пробормотал я. Одна за другой детали из сказочных записок Тоты Мисаки оживали в реальности. Мне было стыдно из-за своей ограниченности и твердолобости, из-за фанатичной одержимости здравым смыслом. Митараи же был во всем прав.

– Вот и местные Эносима и «Хайм Инамурагасаки». Вот он, близнец того дома. Все, что его отличает, – грязь и плющ, – изрек Митараи.

А ведь и правда, человеку с международной известностью вполне по средствам построить на заморском побережье такое же здание, как в Японии. Да и найти похожий пейзаж несложно. Но мой недалекий ум не сумел этого понять.

– Но ведь еще есть какие-нибудь отличия? – продолжил Митараи.

– Отличия? Ты про эти два дома?

– Да.

Я вновь присмотрелся, но не понимал, о чем он.

– Ну, он какой-то бедный, по сравнению с камакурским…

– Да, но почему?

– Он грязный и выглядит старым.

– Но это не все.

– Не все? А что еще-то?..

– Взгляни на балконы.

– Балконы?.. А-а! – воскликнул я. – Ты про стираное белье?

– Да, про него. На этих балконах сушится куча белья. Но ведь в «Хайм Инамурагасаки» ничего подобного не было?

– Да, верно. Но почему?..

– Так ведь во всех квартирах есть сушильные машины.

– Точно! Все верно… Но почему их там установили?

– Нам обязательно нужно это выяснить. Если дом расположен у моря, то белье проще сушить на балконе. И платы за электричество не потребуется. Однако, похоже, в «Хайм Инамурагасаки» сделать это невозможно.

– Да. Но в чем причина?..

– Думаю, они выдумали отговорку, что из-за приморского ветра к белью будет приставать соль. Но настоящей причиной это быть не может. Ответ мне приходит на ум лишь один, Исиока-кун, и он весьма нетривиален. Ты удивишься.

– Ну и?..

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Как насчет пораскинуть мозгами?

Я поразмыслил, но быстро сдался:

– Да не знаю я.

Митараи закатил глаза к небу:

– М-да, давно ты уже потерял волю к саморазвитию. Весь секрет кроется в белье!

– В белье?.. Ну и при чем здесь оно?

– Ну так для того, чтобы не дать им вешать его на балконы, везде и поставили сушильные машины.

– Но почему?.. Зачем мешать людям это делать?

– Смотри-ка, какой молодец! Давай-давай, включай голову понемножку. Нам надо решить эту загадку, Исиока-кун. А заодно понять, кому все это было нужно. Этот вопрос крайне важен.

– Ты тоже пока еще не понял?

– Исиока-кун, ты смотришь на вещи упрощенно. Есть у тебя вредная привычка – клянчить немедленный ответ. Но мир не настолько прост, что на каждый вопрос приходится один ответ. Большинство вещей в нем прилегают друг к другу, как петли или пчелиные соты. Вот ты, например, больше ничего не замечаешь?

– Да нет, в общем-то… Даже не знаю…

– У тебя была возможность взглянуть на оба дома, этот и в Камакуре. А у меня нет. Из сказанного тобой можно сформулировать следующее утверждение: на первый взгляд дом в Камакуре и это общежитие для сотрудников некой компании электроники ничем не отличаются друг от друга. Так?

– Да, но… Выходит, я чего-то не вижу?

А я только что мысленно восхищался точностью описаний у Тоты Мисаки.

– Отнюдь. Но в таком случае возникает следующий вопрос: какие изменения произошли после масштабной реновации, из-за которой в восемьдесят третьем выселили всех жильцов?

– А-а… – Я наконец понял, что имел в виду Митараи.

Тот продолжил:

– По крайней мере, она не затронула внешний вид здания. Значит, изменилось что-то внутри. Вполне логичный вывод. И посмотри на ту стену, Исиока-кун. На ней абсолютно ничего нет. А в «Хайм Инамурагасаки» в этом же месте установлена металлическая лестница длиной в один этаж. Так?

– Точно! А тут лестницы нет.

– А это значит, что ту наружную лестницу тоже, скорее всего, приделали в восемьдесят третьем. Вот таким образом мы и извлекаем кучу фактов из того, что видим перед собой. А наш предыдущий вопрос, почему жильцам не дают сушить белье на балконе, – это лишь малая часть этого клубка. Но в то же время это ценная улика, способная привести нас к правильному ответу, – сказал Митараи и быстро зашагал.

* * *

В квартире на четвертом этаже, где предположительно находился Тота Мисаки, проживал японец. Впрочем, поскольку это было общежитие для японцев, то местных здесь представляли лишь консьерж, охранник и уборщик. Жилец любезно пустил нас с Митараи к себе в квартиру. С порога я направился к раковине возле ванной комнаты и, набрав в нее воды, вытащил пробку из слива. Уходящая вода явно закручивалась по часовой стрелке.

Учитывая контингент жильцов, указатели и над эвакуационным выходом, и в лифте были подписаны иероглифами. Удивление Митараи на этот счет было вполне ожидаемым: видеть внутри зданий за границей знаки на японском было непривычно.

Поразительно, но консьерж, уборщик и остальной обслуживающий персонал оказались большими поклонниками сумо и всего японского. Осознав общность своих интересов, они соорудили в вестибюле площадку, собрали компанию любителей этого единоборства и начали каждый день устраивать бои. Оказывается, такой обычай сложился у них, еще когда здание принадлежало Асахия. Новые владельцы хотели запретить это глупое занятие, но к тому времени сумо уже стало местной изюминкой. Решив не портить отношения местных к Японии, они неохотно, но все же дали добро на их развлечение, попросту никак не высказавшись. В Японии такое представить невозможно.

Удивляло и то, что индонезийцам был знаком этот вид спорта. С другой стороны, на Гавайях он пользовался популярностью. Так почему бы ему не найти поклонников и в другой южной стране?

Коридор и все остальное внутри здания были абсолютно такимим же, как в «Хайм Инамурагасаки» – вплоть до рисунков на полу и обоях. Все больше прогнозов Митараи сбывалось, а значит, во время реновации 1983 года интерьер коридора в японском доме также не изменился.

На четвертом этаже, как и в Камакуре, было пять квартир. Мы попытались прикинуть, в какой из них могли держать Тоту Мисаки. Вряд ли она соседствовала с лифтом – больше подходила вторая от него квартира. Табличка на ней была такой же, как в Камакуре, размером с визитку. На ней по-японски было написано «Омура».

Омура оказался холостяком чуть старше тридцати. Переехал он сюда немногим чуть более года назад, а в течение десяти лет со времен учебы в университете приезжал в эту страну несколько раз. Конечно же, он понятия не имел, кому раньше принадлежали квартира и здание, да и вряд ли ему это было интересно.

По нашему прогнозу, здесь Кадзюро Асахия и убил Катори, а вместе с ним и Каори… Правда, последний момент вызывал сомнения – Каори ведь до сих пор жива. Как бы то ни было, место преступления должно быть здесь. Здесь же, в ванной, Тота должен был расчленить два трупа, залив пол кровью. Но сейчас мы стояли в чистой квартире, наполненной запахом ароматизатора. Ничто не напоминало о жутком прошлом этого места. Бо́льшую часть пола покрывал ковер с исламскими мотивами, и никаких кровавых следов на нем не было. Пол на балконе был выложен белой плиткой с рисунком, а за изящной металлической оградой простиралось индонезийское побережье, столь похожее на камакурское. На какое-то время я словно прирос к балкону, восхищенно рассматривая живописный вид.

У меня не было желания говорить с Омурой о случившемся. Разговор вышел бы длинным, странным и пугающим. Вряд ли бы кто-то обрадовался известию, что когда-то в его квартире убили и расчленили людей. Я лишь расспросил его о полном солнечном затмении, некогда произошедшем в этих краях. Омура был более-менее наслышан о нем. Митараи тем временем успел куда-то выйти. Около двадцати минут я восхищался квартирой и делился с жильцом своими впечатлениями от Индонезии, а затем, поблагодарив его, пошел искать Митараи снаружи.

Невообразимые вещи объяснялись одна за другой. И все же, шагая бок о бок с Митараи, я продолжал недоумевать. «Исчезновение» солнца оказалось полным затмением, а отсутствие башни, Энодэна, торгового квартала и других мест на Инамурагасаки было вызвано тем, что местом действия стала Индонезия. Тощие люди с черной кожей, напоминавшие голодающих жертв ядерной войны, оказались индонезийцами с их внешними особенностями, а огромными кроликами и другими животными – люди в местных праздничных масках.

По словам Омуры, правительство издало указ, строго-настрого запрещавший смотреть в этих краях на солнце в день затмения. Власти якобы обеспокоились, что долгое наблюдение за ним может повредить зрению людей. Странновато, что индонезийское правительство обращалось с собственным народом как с детьми. Местные покорно соблюдали приказ, но многие из них надели маски животных и устроили на улицах что-то вроде фестиваля. Омура считал, что таким способом они пытались поднять себе настроение после запрета. В то же время логически они, может, и понимали, откуда берутся затмения, но все же испытывали в некотором роде первобытную боязнь. И потом, у многих масок в местах прорезей для глаз был фиолетовый целлофан, поэтому можно было не беспокоиться за глаза, если случайно посмотришь наверх.

Картина стала гораздо понятнее, однако кое-какие сомнения у меня все еще оставались. Крупнейших было три. Во-первых, каким образом человек в хижине, возникшей на месте больницы, мог совсем не видеть Тоту Мисаки? Пока что никакого объяснения этому не нашлось. Во-вторых, что за динозавр откусил у него протез? И наконец, как человек, собранный из верхней половины тела Каори и нижней половины тела Катори, мог ожить и сбежать? Если вести расследование в стиле Митараи, то все это должно было оказаться реальным. Вот только, как ни взгляни, эти вещи казались неправдоподобными.

Митараи остановился перед одним из бараков и придержал меня за плечи. Взглянув в направлении его указательного пальца, я увидел на досках возле входной двери белый рисунок ящерицы. У входа, привалившись к столбу, стоял старик в черной шапочке цилиндрической формы и белом одеянии, напоминавшем халат. Митараи подтянул меня за руку, так что мы вдвоем оказались перед ним, а затем нахально толкнул меня прямо к старику. Я очутился всего в каких-то тридцати сантиметрах от его носа, однако он никак на меня не отреагировал, продолжая смотреть на пейзаж за моей спиной. Казалось, он глядит сквозь меня. Оттащив меня обратно, Митараи зашагал в сторону парка Анчол.

– Ну и каково тебе побывать в шкуре человека-невидимки? Только что узнал у мальчишки из соседнего дома, что этот старичок не только полностью слепой, но и совсем ничего не слышит. Лишь у себя дома он передвигается абсолютно свободно, поскольку живет в нем уже не первый десяток лет и полностью освоился.

Меня словно громом поразило. Так вот в чем было дело!

Целую вечность Митараи шел в сторону парка, таща меня за собой. Пешком от общежития до Анчола было минут десять с небольшим. Но даже в парке Митараи не сбавил скорости, продолжая энергично шагать по прямой. Наконец мы вышли к одноэтажным деревянным постройкам, напоминавшим нагая[110]. Похоже, это были мастерские. Внутри них сидели группы молодых индонезийцев. Одни строгали дерево и создавали маски с помощью долота, другие вдохновенно резали и дубили кожу, превращая ее в сумки, третьи изготавливали батик[111] или брошки из проволоки.

– Это зона парка отведена под деревню молодых мастеров. Собираясь в кружки, они изготавливают и недорогие сувениры, и предметы роскоши, и образцы авангардного искусства, – объяснил Митараи, разглядывая вывеску на голландском языке наверху мастерской.

Затем он поманил меня в переулок между двумя постройками, засыпанный деревянными опилками и стружкой. Позади них раскинулось что-то вроде внутреннего дворика, заросшего сорняком. В его центре возвышалось дерево, на стволе которого я заметил тоненькую веревочку. Ее противоположный конец был привязан к странному серому существу, яростно извивавшемуся в траве.

Я в ужасе попятился назад. В траве сидела гигантская ящерица. Жуткая тварь с толстой сухой кожей и четырьмя массивными конечностями, длиной в метр с небольшим. Протянувшаяся от ствола двухметровая тонкая веревка обвивала ее передние лапы и пересекала ее спину, как тасуки[112].

– Только взгляни, Исиока-кун, он существует! Знакомься, наш динозавр, – Митараи театрально взмахнул руками, представляя мне ящера.

– Это и есть динозавр?! Не думаешь, что он должен быть побольше? – воскликнул я. Никогда я не видел подобных зверей. Для ящерицы оно было просто ошеломительных размеров, однако я воображал себе существо размером с небольшую гору, которая легко раздавила бы даже поезд. А этот зверь напоминал толстоватую таксу. Так я и топтался посреди травы, чувствуя, что меня надули.

– Меньше смотри фильмов о монстрах. В записках не упоминаются его размеры. Вижу, ты не слишком напуган, но это потому, что ты заранее знал, где находишься. А если бы ты думал, что это Камакура и внезапно наткнулся на него глубоко в лесу, то не помнил бы себя от страха. Неудивительно, что Тота принял его за динозавра. Это существо всеядно и от голода набросится на что угодно. Гнилое мясо оно тоже спокойно уплетает, поэтому у него всегда тошнотворный запах из пасти. Совсем не обаятельный товарищ.

– Что это за животное?

– Комодский варан. Обитатели деревни мастеров содержат его как питомца, а заодно, видимо, используют в качестве модели.

– Неужели в Индонезии обычное дело держать у себя таких странных зверей?

– Вместо собак? Любопытно, подает ли он лапу?.. Да нет, конечно. Какие-то чудаки содержат его ради забавы, вот и все. Такие же шутники девять лет назад проживали рядом с тем общежитием. А ничего не подозревающий Тота забрел в глубь леса и наткнулся на него. Вот кем на самом деле был динозавр. Да, и такие создания встречаются в южных странах, – весело улыбался Митараи.

Глава 10

– Только что вышел на Инамурагасаки. Направляюсь домой.

Сообщив это 2 июня 1989 года ждущей его дома жене Томико из телефонной будки возле станции, Кэнсаку Мацумура положил трубку. Вокруг уже никого не было. На двери всех магазинов вокруг были опущены защитные жалюзи, поэтому голос при разговоре по телефону звучал очень громко.

Мацумура, работавший в брокерской компании возле станции Йокогама, закончил свою смену и только что вернулся на Инамурагасаки на последнем поезде линии Энодэн. Теперь ему предстоял путь пешком. Многоквартирный дом у моря, где жил Мацумура, был необычным: в нем отсутствовал четвертый этаж, столь ненавидимый арендодателями за то, что звучит как «этаж смерти»[113]. Сразу за третьим этажом шел пятый. Квартира Мацумуры располагалась на шестом этаже, но фактически он жил на пятом.

По пути домой Мацумура вышел на пересадочной станции Камакура и пропустил стаканчик в дешевой забегаловке неподалеку. Алкоголь порядком ударил ему в голову. В последнее время в его жизни происходили странности, настроение скакало, поэтому без спиртного он обойтись не мог. Во-первых, Мацумура стал странно ощущать себя внутри собственных сновидений. Именно что не сны были странными. Странными были ощущения от них.

К примеру, однажды на стену в их офисе повесили репродукцию «Воскресного дня на острове Гранд-Жатт» знаменитого пуантилиста Сёра[114]. Эта картина нравилась Мацумуре со студенческих времен, поэтому весь день он разглядывал ее между работой. Во сне той ночью Мацумура очутился внутри этого полотна и нежился на солнышке, растянувшись на зеленых точках лужайки. Рядом с ним в лучах солнца неподвижно купалась знатная барышня в черной юбке в пол. Почему-то персонажи совершенно не двигались – видимо, потому, что это все-таки была картина. Словно манекены, они замерли в одной позе. Однако девушки на картине не были куклами. Время от времени веки на их точечных лицах моргали, а их парасоли[115] едва заметно трепетали. К тому же, в отличие от картины, во сне обзор был трехмерным. Мацумура поднимался на ноги и свободно ходил по лужайке, лавируя между отдыхающими.

Если же он весь день рассматривал «Карикатуры из жизни животных»[116], то в ту же ночь веселился с лягушками и кроликами, а после просмотра понравившегося ему фильма обычно попадал в него и общался с его персонажами. Выходит, Мацумура умел переносить себя в вымышленные миры или на картины – во снах, конечно же.

Если бы только это, то особых причин для беспокойства не было бы. Напротив, это ведь приятная способность. Однако не так давно к ней добавилось и кое-что неприятное: запоминание снов. Мацумура не был уверен, правильный ли это термин, но в последнее время нечто подобное не раз его беспокоило.

В последнее время ему случалось бывать в Гиндзе по рабочим делам. Мацумура родился и вырос в Хамамацу[117], а высшее образование получил в Йокогаме, поэтому по районам Токио никогда особо не гулял. Разве что в студенческие годы пару раз ходил прошвырнуться в Роппонги[118]. Поэтому не только в закоулках Гиндзы, но и практически во всех остальных местах города он раньше не бывал.

Находясь в этом районе, он раз за разом испытывал необъяснимое потрясение, заставлявшее его вскрикнуть и замереть на месте. Такое же чувство внезапно нахлынуло на него вчера, когда часов в восемь вечера он так же шел по переулку Гиндзы.

Мацумура остановился перед старым офисным зданием с почерневшей кладкой, над которым ярко сияла луна. На каменной лестнице из трех истоптанных посередине ступенек сидела пожилая чистильщица обуви и с отрешенным видом ждала клиентов. Перед ней стоял необычный передвижной прилавок с обувью на продажу, который столь редко увидишь в наши дни.

«Да что же это такое?!» – закричал про себя Мацумура. Он был абсолютно уверен, что видел точно такую же картину то ли в детстве, то ли около десяти лет назад. Старое каменное здание. Прилавок с обувью. Лампочка без абажура, свисающая из-под белого навеса из парусины. Белая полная луна посреди ночного неба. Все точно как он помнил. Ни малейших отличий. И лицо слегка неопрятной старушки, что прислонилась спиной к грязным каменным ступенькам, тоже отчетливо отложилось в памяти.

Однако он совершенно не помнил, где и когда видел все это. Да и не могло быть такого. Ходить по Гиндзе и ее окрестностям ему раньше не доводилось. Но образы, сохранившиеся в его голове, были поразительно яркими. Да, ошибки быть не могло, он их помнил. Мацумуре стало страшно, он огляделся вокруг. От ужаса все тело покрылось мурашками.

В его сторону по улице маршировала группа офисных служащих. Всех их Мацумура уже видел. Он ясно помнил черты и выражения лиц каждого из них.

В такие моменты в голове застывшего в трансе Мацумуры всегда начинала играть ритмичная музыка Коула Портера[119]. От страха, дежавю, дурного предчувствия и непонимания, что происходит, его будто сковало параличом. Мимо него прошествовали лица, которые он явственно видел в своей голове, – одно, другое, третье… А затем в глазах у Мацумуры, пытавшегося не заплакать, одиноко повисла проклятая цифра четыре.

Такое с ним приключалось не раз и, конечно же, не только в Гиндзе. Та же напасть приходила, когда днем он стоял в одиночестве на крыше офиса в Йокогаме и глядел на знакомую вереницу вывесок. Однако когда в голове Мацумуры начинал играть Коул Портер, они смотрелись совсем по-иному. «Почему я раньше не замечал? – думал он. – Я ведь столько раз видел эти вывески в детстве. Так почему же я до сих пор об этом не помнил?!» А в следующее мгновение посреди этого моря вывесок всплывала четверка. Пока она не исчезала из поля зрения, Мацумура не мог сдвинуться с места.

Минуту назад, когда он выпивал в забегаловке, на него снова нагрянуло это чувство. Он сидел на скамейке возле прилавка, и вдруг его тело оцепенело.

«Знакомое ощущение, – думал он, изо всех сил пытаясь унять дрожь в руках и не пролить холодное сакэ[120]. – Я-то думал, что и мужчину справа, и мужчину слева встретил впервые. Но нет, все это уже происходило со мной… Я знаю, что будет дальше. Хозяин забеспокоится, резко подастся головой вперед и спросит, в порядке ли я».

Так все и произошло. Хозяин забегаловки прислонился к кастрюле с одэном[121] и, взглянув на Мацумуру, спросил, все ли с ним в порядке. Мацумура испуганно вскрикнул: к бледному лицу хозяина прицепилась красная цифра четыре.

Что было дальше, он почти не запомнил. Раз он спустился с платформы, вышел на дорогу и, едва держась на ногах, пошел в сторону своего дома, то, значит, честно оплатил счет, зашел на станцию Камакура и сел на последний поезд Энодэна. Судя по тому, что он был изрядно пьян, перед уходом залпом осушил целый стакан сакэ. Шатаясь из стороны в сторону, он спускался вниз по безлюдной улице. Впереди простиралось ночное море с едва различимой линией горизонта.

В левой стороне мерцали огни многоэтажных курортных комплексов на побережье поселка Хаяма. По правую руку маячил размытый силуэт Эносимы и венчающей его металлической башни. В конце склона возвышалась черная квадратная ширма. Это и был дом Мацумуры, его скромный замок, на шестом этаже которого, в квартире 602 его все еще должна была ждать жена.

Дом ему нравился. К станции близко, море совсем рядом, с балкона открывается панорама Тихого океана. Летом можно прямо в купальных костюмах пойти поплавать. Балкон обрамляли металлические перила – кажется, в стиле ар-нуво, – а пол был выложен белой расписной плиткой. Когда становилось тепло, он выносил туда стол и вместе с женой жарил барбекю. До чего же вкусным было мясо, которое они ели под дуновение бриза! «Как же хорошо, что мы сюда переехали!» – подумал он, когда они в первый раз устроили это пиршество.

Однако примерно год спустя состояние его организма – а точнее, мозга – постепенно стало странным. Все чаще происходили события, о которых он как будто уже слышал. Когда он жил один в Йокогаме, ничего подобного с ним не случалось.

Тут он спохватился. Опять это наваждение! В ужасе присмотревшись к задней стене дома, он увидел на ней белую цифру четыре!

«Я и это видел во сне, – думал Мацумура. – До чего же знакомое чувство! Я же точно так же стоял посреди этой дороги, уходящей в гору! А затем… А затем… Что же было затем? Я же помню, что было потом…»

Он обхватил голову руками. Как же мучительно медленно она соображала! Не к добру все это… Еще немного, и он бы все вспомнил… Подступало головокружение.

Нет, ничего не вышло. Мацумура вновь двинулся в путь. Только вот дурное предчувствие никуда не испарилось. И тут, шагая по дороге, он вскрикнул. Он кое-что понял. Нечто, никак не связанное со снами.

Он наконец понял, почему у него перед глазами то и дело появлялась именно четверка. «Дом. Все дело в доме», – повторял он раз за разом про себя.

Вот уже пять лет, как после женитьбы Мацумура переехал в «Хайм Инамурагасаки» из своей скромной квартирки в Йокогаме. Как и говорилось ранее, дом был необычным – в нем не было четвертого этажа. Из-за зловещего созвучия со словом «смерть» владелец решил пропустить его в нумерации – так слышала жена от консьержа. Поэтому значился он как девятиэтажный дом, но на самом деле этажей в нем было восемь.

На стенах коридоров не было табличек с номерами этажей. Их можно было угадать лишь по первой цифре номера квартиры: так, квартира 701 располагалась на седьмом этаже, а 602 – на шестом. Поэтому Мацумура только спустя год после переезда понял, что четвертого этажа не было. Однажды он заметил, что в лифте нет кнопки «4», а после третьего этажа кабина сразу же проходит пятый. За порогом квартиры он поделился своим великим открытием с женой, чем очень ее удивил. Та, оказывается, уже давным-давно знала это.

Он часто слышал, что в нумерации больничных палат не используют цифры «4» и «9»[122], но дом без четвертого этажа видел впервые. Однако вряд ли «Хайм Инамурагасаки» был исключением – Мацумура ведь попросту не знал, что так тоже делают. Просто им попался суеверный владелец.

В тот момент Мацумура наконец все понял. Его воспоминания об увиденных снах не просто так завершались четверкой, всплывающей перед глазами. Всему виной была странность их дома, не дававшая ему покоя.

На нетвердых ногах он доплелся до входа в вестибюль. Мацумура попытался толкнуть стеклянную дверь, однако она оказалась закрыта на ключ. В окошечке комнаты консьержа было темно. Наверное, старик уже заснул. В полночь, перед тем как лечь спать, он запирал входную дверь – разумеется, из соображений безопасности. Эта сторона жизни в доме была несколько неудобной.

Но и не сказать, что это была такая уж большая проблема. У всех жильцов были дубликаты ключей. Только и нужно было, что открыть по замку сверху и снизу, а в вестибюле закрыть дверь изнутри – и никто не жаловался. Просто это требовало времени и лишних телодвижений. Особенно этой ночью, когда он был пьян, а руки тряслись и никак не могли вставить ключ в замочную скважину.

Присев на корточки и едва не падая, Мацумура подумал, что от него ощутимо разит спиртным. Очутившись в пустом вестибюле, он развернулся и запер за собой дверь. Его встретила причудливая бронзовая статуя, от которой ему всегда было не по себе. У этой фигуры была женская грудь, а внизу – мужские гениталии. Нигде он больше не встречал таких странных изваяний. Немного постояв перед ней, он побрел по неосвещенному коридору к лифту. Из-за дрожи в ногах он наткнулся на горшок со сциндапсусом и опрокинул его. Нажав кнопку и ожидая лифта, он присел на корточки и с большим трудом поднял растение. На пол просыпалось немного земли. Кое-как он положил ее обратно в горшок и отряхнул грязь с ладоней.

Двери лифта шумно распахнулись, залив темный коридор светом. Едва втащившись в кабину, Мацумура вдруг понял, что ему хочется опереться руками о пол. На выходе из Энодэна он чувствовал себя получше, но сейчас выпитое ударило ему в голову. Возможно, то было чувство облегчения от возвращения домой.

Мацумура нажал кнопку закрытия дверей, и те послушно захлопнулись. Однако ему никак не удавалось найти нужный этаж. По невнимательности он нажал кнопку «1», но сразу понял из-за чего – ему почудилось, будто сейчас утро и он собирается на работу. «Шестой этаж, шестой…» – крутилось у него в голове, но из-за хмеля картинка перед глазами расплывалась и качалась влево-вправо, словно он плыл на корабле. Палец никак не попадал по нужной кнопке.

«Есть!» – подумал было он, нажимая на кнопку, однако его указательный палец приземлился на семерку. Кабина поехала вверх. Поняв, что ошибся, Мацумура спешно нажал на цифру «6». И вновь радость была преждевременной: присмотревшись, где остановился его палец, он с удивлением понял, что это была кнопка пятого этажа. Теряя самообладание он наконец нажал средним пальцем на правильную кнопку. Нахлынуло сильное головокружение, он опустился на корточки.

Какая-то неразбериха. Приподняв голову, Мацумура увидел прямо перед своими глазами еще одну кнопку.

– Что за черт?! – его вопль прорезал тишину в лифте. Это что, оптическая иллюзия? Или белая горячка? Неужели он с перепоя зашел в другой дом?..

Он видел кнопку «4»! Сегодня она была здесь! Мацумура понял, что совершенно неожиданно, сам того не осознавая, нажал именно ее.

Лифт с резким толчком остановился и распахнул двери. Поразительно, но на темной стене была написана цифра «4», буквально манившая трясущегося Мацумуру наружу.

Его охватил ужас. Мацумура очутился в каком-то потустороннем мире. Тусклое освещение, множество черных пятнышек на стенах и полу. В прохладном воздухе стоял запах плесени. Откуда-то издалека доносилась музыка Коула Портера.

«Так вот в чем дело… – подумал Мацумура. – Вот она, музыка, которую я все время слышал. Я добрался до источника этих звуков».

Пол был покрыт толстым слоем пыли, у ступней кружились бесчисленные серые комочки. Витал едва уловимый неприятный запах, как на стройке. «Что же это за место? Это ведь не мой дом. Все-таки зашел не туда. Но как же такое могло произойти? У нас ведь единственный многоэтажный дом на всю округу, рядом только рестораны», – размышлял Мацумура.

Услышав, как лифт закрывается, страшно перепуганный Мацумура инстинктивно развернулся. Он бросился к дверям, но на мгновение опоздал – лифт захлопнулся, плотно зажав его ладони. Пойманный в ловушку, Мацумура не мог сдвинуться с места. Но не только из-за закрывшегося лифта. Эти двери были стеклянными – в доме Мацумуры они, разумеется, выглядели по-другому. Через стеклянные створки он разглядел, как за ними плавно закрываются еще одни двери. Вслед за этим лифт медленно поехал вниз, оставляя его в незнакомом месте…

Показалась грязная квадратная крыша огромной кабины. Стремительно набирая скорость, она спускалась в темную зияющую шахту. «Да это что, шутка это, что ли?! Выпусти меня отсюда!» – мысленно прокричал Мацумура, потянувшись к кнопке вызова. Что за… Он почувствовал, как волосы у него встают дыбом. А кнопка-то где?! Стены справа и слева от лифта были абсолютно гладкими.

Мацумура весь побледнел как полотно. Опьянение как рукой сняло. Не вырывая ладонь из прозрачных створок, он повернул голову и посмотрел вглубь коридора. Там начинался грязноватый, неизведанный мир, окутанный темнотой из иного измерения. И на стене справа дверей не было! Слева он их увидеть не ожидал, но по правую руку-то должно быть пять дверей.

Присмотревшись, он разглядел вдалеке что-то грязное. Что, черт побери, это за место?! Неприятный запах, жуткая атмосфера, от которой хочется выть во все горло…

«Спущусь по лестнице», – решил Мацумура и засеменил по коридору.

Да где же она?! У него глаза вылезли на лоб. Лестницы не было! В доме они должны быть на всех этажах! Перемещаться между этажами ведь можно не только на лифте. Однако он уперся в голую грязную стену.

Мацумура побежал в конец коридора, где было окошечко. Из него хотя бы можно будет позвать кого-нибудь на помощь!

Однако и там его встретила лишь грязная стена. Никаких окон.

Тогда Мацумура вспомнил про окно на противоположной стене. Он вернулся к месту, откуда только что прибыл на этаж. Однако и возле лифта окошечка не было. Окна должны были иметься на всех этажах, но здесь его с четырех сторон окружали, как ширмы, цементные стены. Что же это за место? Куда он попал?!

Тут послышалось гудение мотора. Лифт поднимался. Ура! Наконец-то он едет сюда! Мацумура всем телом прислонился к прозрачным дверям. Огромная черная коробка медленно поднималась. Сначала показалась небольшая часть крыши. Однако за какую-то долю секунды она увеличилась, и кабина с закрытыми дверями неторопливо поехала вверх, минуя Мацумуру.

– Эй! Эй! Я здесь! Вытащите меня отсюда! – завопил он.

Однако равнодушный к его отчаянным воплям лифт взмыл вверх, сверкнув измазанным в черном масле дном.

От страха у Мацумуры по всему телу забегали мурашки и заструился холодный пот. Колени дрожали. Да что такое здесь происходит!

Вновь послышался звук мотора. Лифт спускался. Уж в этот раз он должен его остановить!

Завидев черное дно, Мацумура заколотил обеими руками в стеклянную дверь и пронзительно завопил:

– Помогите! Вытащите меня отсюда! Не оставляйте меня здесь!

Однако его крики оказались тщетны – плотно закрытая кабина так и не остановилась, поехав дальше вниз.

Звук вращения лифтового механизма становился все тише. И тут Мацумура наконец понял, что с ним произошло. Он случайно попал через расщелину в другое измерение. Он стоял на этаже, не существующем в реальности. Поэтому лифт и не мог остановиться, ведь этого места на самом деле не было.

«Мне никак не выйти отсюда, – думал Мацумура. – Я попал в иной мир. Зря жена сейчас ждет меня дома. Вернуться к себе я уже не смогу».

От осознания этого силы покинули его тело. Он тяжело опустился на корточки. Откуда-то издалека донесся странный звук вращения. Все внутри у него похолодело. «Вжик-вжик!» – послышалось снова. Медленно-медленно Мацумура повернул голову в сторону звука.

Там было нечто загадочное. В центре коридора стояла прозрачная трубка, на вид из стекла. Глаза у Мацумуры чуть не выкатились из орбит. «Это, должно быть, очередной кошмар!» – убеждал он себя. Наверху цилиндра была водружена крохотная тщедушная голова, испещренная морщинами. И больше ничего. Ни рук, ни туловища у нее не было. Растрепанные седые волосы напоминали серебряное пламя. Издавая тот самый звук, таинственный объект приблизился к Мацумуре. Да как оно двигается?.. И тут отрубленная голова открыла рот и отчетливо произнесла:

– Один – восемь – шесть – семь – пять.

Голос был не человеческим. Он напоминал пронзительные телефонные гудки.

– Один – восемь – шесть – семь – пять, – повторила голова те же цифры. Это был голос из ада, голос дьявольского отродья – простодушный, но одновременно исполненный злого умысла. Не в силах более выносить этого кошмара, Мацумура громко завопил.

Глава 11

Вернувшись в Йокогаму, мы встретились у себя на Басямити с Фудзитани. Стоило нам зайти в квартиру, как он уставился на Митараи и сказал, что за время работы в редакции еженедельника пережил немало стрессовых ситуаций, но никогда ему не доводилось так волноваться, как сейчас. Он был невероятно счастлив встретиться с Митараи и вежливо попросил разрешения пожать ему руку. В последнее время многие люди разговаривают с моим другом в такой манере. Митараи очень приветливо обменялся с ним рукопожатием и предложил ему сесть на диван.

– Вы так молодо выглядите! – сказал Фудзитани.

– Если не пытаться напускать на себя важность, то стареешь медленнее, – ответил Митараи, устраиваясь на стуле. – Итак, удалось ли вам что-нибудь выяснить об Асахия?

– Да, кое-что я разузнал. – Фудзитани извлек из внутреннего кармана большой блокнот. – Многие талантливые журналисты работают эксклюзивно на наш журнал. Среди них немало и ваших поклонников, Митараи-сэнсэй. Я рассказал им про предстоящую встречу с вами, и они с огромной радостью помогли мне.

– Надо же, я польщен. Так что же вы узнали? – В голосе Митараи звучали довольные нотки.

– Начну с того, о чем спрашивали вы. Вы хотели узнать, действительно ли двадцать шестого мая восемьдесят третьего года, или пятьдесят восьмого года эпохи Сёва, Асахия был на съемках на Хоккайдо. По этому поводу никаких сомнений нет. Тогда Асахия снимался вместе с актерами Дайсукэ Саката и Ая Кодзика в фильме «Северное солнце», где исполнял ведущую роль второго плана. Асахия постоянно находился вместе с ними в городе Фурано и почти не расставался со своими ассистентами. Лишь ночью он оставался один в своем номере в отеле. По имеющейся информации, съемки продолжались с восемнадцатого апреля по тридцатое мая, и весь этот период ситуация не менялась. Поскольку и съемочные локации, и отель, где он постоянно жил, находятся довольно далеко от аэродрома, то покинуть Хоккайдо и совершить преступление в течение этого периода невозможно, – отчитался Фудзитани, глядя в блокнот. Митараи широко улыбнулся и энергично закивал:

– Это мы уже поняли. Все как мы думали.

Не сводя глаз с Митараи, Фудзитани ждал, что он скажет дальше.

– Именно поэтому он создал у сына иллюзию, что за окном все еще май, хотя на самом деле было начало июня и он находился в Индонезии. Ведь если сын даст показания, что грабитель убил Катори двадцать шестого мая, то съемки на Хоккайдо обеспечат Кадзюро алиби на тот день.

Фудзитани кивнул.

– А значит, то был фантомный период, сфабрикованный Асахия и Каори с помощью газет и видеозаписей полумесячной давности. Утром двадцать шестого мая, в день убийства Катори – а на самом деле одиннадцатого июня, – Асахия позвонил сыну якобы с Хоккайдо. Однако я полагаю, что на самом деле он звонил откуда-то поблизости парка Анчол.

– Про этот фокус я уже слышал от господина Исиоки. Замысел поистине грандиозный. И потом, как вы и говорили, у Асахия был частный борт. Он лично получил лицензию на управление самолетом в Америке. Должны были остаться сведения о заявке Асахия на пересечение границы и посадку самолета в индонезийском аэропорте и в 1983 году – если захотите, это можно проверить. Так или иначе, это станет важным этапом на пути к доказательству вины Асахия, и полиция наверняка займется этим случаем. Далее я покопался в личных делах Каори и Катори.

– Что узнали?

– У этих двоих есть кое-что общее. Во-первых, оба учились в школе актерского мастерства Асахия. Наши журналисты нашли человека, некогда посещавшего ту школу. У него имелся реестр студентов, откуда они раздобыли много информации.

– А где располагалась школа Асахия? – спросил Митараи.

– В академии Сэйдзё. Школа просуществовала до восемьдесят второго, но фактически закрылась из-за нерентабельности и скандала в семьдесят девятом, когда ведущих продюсеров, менеджеров и актрис из развлекательного подразделения «Асахия Про» массово переманили в конкурирующую компанию «Ти Про». Это тоже стало тяжелым ударом. Школа не смогла заплатить по счетам, бизнес начали сворачивать. Сначала закрылась актерская школа. Вскоре, в восемьдесят четвертом, прекратило свою работу и развлекательное подразделение «Асахия Про», превратившись в сегодняшнее агентство недвижимости, не имеющее почти никакого отношения к шоу-бизнесу и Асахия. Вероятно, сейчас в компании не осталось ни одного сотрудника со времен, когда компанию возглавлял Кадзюро, – разве что президент и управляющий директор.

– Ясно. – Митараи откинулся на спинку и довольно потер руки. – Значит, как и с «Хайм Инамурагасаки», произошла полная перестановка кадров.

– Да. Более того, распорядилась об этом Каори. Она же взяла на себя общее руководство этими процедурами.

– Каори? Ого. Все больше и больше сходств с произошедшим в «Хайм Инамурагасаки».

– Да. В черных очках она ворвалась в офис и поименно уволила всех ключевых сотрудников, за исключением высшего руководства. Изначально эта Каори была всего лишь начинающей актрисой. Поговаривают, кое-кто из компании разозлился, что она воспользовалась авторитетом Асахия, и сильно запаниковал, однако большинство сотрудников все время жаловались на низкие зарплаты из-за неприбыльности и в глубине души махнули рукой. Так что крупных проблем впоследствии не было, и массовое сокращение закончилось более-менее успешно. С самого начала Асахия не просто ничего не знал о менеджменте, но и, похоже, не имел никаких способностей к нему. Не сказать, что и актером он был таким уж одаренным, – ему всего лишь улыбнулась удача, и он успешно вписался в систему «звездного конвейера», существовавшую в старые добрые времена. Раньше и конкуренция в киноиндустрии была не такой уж жесткой, и агентства талантов можно было по пальцам пересчитать.

– Значит, увольнения не слишком возмутили коллектив. Вероятно, это связано с тем, что им выплатили щедрое выходное пособие?

– Да, действительно так. Похоже, они получили невиданные суммы денег.

– А с другой стороны, они не могут заплатить по счетам, но при этом платят сотрудникам огромные компенсации?

– Да. Тогда Асахия продал одни за другим свои многоквартирные дома и недвижимость за рубежом, а также участки земли, которые использовались под актерскую школу на базе Сэйдзё. Скорее всего, полученные деньги и выделили на компенсации.

– Вот как… Да, хронологически все сходится. И ведь с того момента Асахия внезапно перестал появляться на публике?

– Да.

– Продажу заграничной недвижимости тоже провернула Каори в одиночку?

– Этого нам уже не выяснить, но вероятность весьма высока. Впрочем, мы предполагаем, что этим мог заняться и нынешний президент компании на пару с управляющим директором…

– Вы спрашивали их об этом напрямую?

– Мы много раз просили их об интервью, но уже два-три года нам стабильно отказывают. Так что мы подозреваем, что они как-то в этом замешаны.

– Действительно странно. Совсем нелогичная история, – сказал Митараи веселым тоном, который не вязался с его словами. – С чего такая необходимость тратить огромные суммы на обновление персонала? То есть они перевели компанию с шоу-бизнеса на недвижимость и выгнали всех артистов, заменив их на людей с соответствующими знаниями и компетенцией?

– Полагаю, так.

– Однако при таком раскладе сложно обеспечить прибыльность компании.

– То есть?

– Чтобы покрыть расходы на сокращение за счет прибыли от новых, компетентных сотрудников, потребовались бы годы.

– Пожалуй, соглашусь.

– Если все обстоит так, то дешевле оставить старую гвардию и плавно обновлять коллектив, постепенно добавляя в него новых сотрудников. К тому же так можно было бы смягчить все негативные факторы, отражающиеся на доходах. Очевидно, они предпочли затратный способ в кратчайшие сроки избавиться от старых сотрудников.

– Да. Любопытно, что при новом наборе кадров они вроде как не предъявляли к кандидатам особо высоких требований. По какой-то причине взяли просто тех, кто подвернулся.

– Вот как?

– Поэтому впоследствии у «Асахия Про» какое-то время были хорошие показатели, но после взлета цен на землю они сдали. Сейчас у них ничего не выходит. Поговаривают, что судьба компании на волоске.

– Похоже на правду. Однако после кадрового обновления Кадзюро ведь очень скоро оставил компанию?

– Да.

– Насколько бы бездарным менеджером он ни был, это уж совсем по-детски. Очевидно, что не слишком-то нужную замену сотрудников устроили против его воли. Абсолютно такая же ситуация сложилась с «Хайм Инамурагасаки». За всем этим должно что-то стоять. Кстати, не ходило ли в компании и актерской школе слухов о Тоте Мисаки и его местонахождении?

– Как ни удивительно, ученики школы ни разу не поднимали эту тему. Словно никакого Тоты Мисаки и не существовало.

– Хм. Да он прямо фантом.

– Да. Настоящий фантом. Я тоже только сейчас узнал о нем. И журналисты, следящие за знаменитостями, тоже сказали, что никогда о нем не слышали.

Митараи глубоко задумался и некоторое время тыкал себе в лоб указательным пальцем. Но тогда откуда взялись эти записки? Они тоже, что ли, выдумка?..

– А про Каори и Катори вы что-нибудь еще выяснили?

– Да. Каори окончила школу актерского мастерства Асахия в восьмидесятом. Довольно талантливая, выделялась среди других учеников школы. После выпуска появлялась в нескольких сериалах производства «Асахия Про». Однако, похоже, этого не хватило, чтобы стать звездой. Поэтому она оставила актерскую карьеру и стала женой Асахия, хотя официально брака они не заключали. Родилась тридцатого марта пятьдесят седьмого года на острове Танга в префектуре Хёго. Ее фамилия – Каваути. Танга расположен во Внутреннем Японском море. Несколько раз в день мимо него проходят суда из города Химэдзи, а в целом остров уединенный. Кстати, мне случилось побывать в Кобэ[123] – собирал материал для другого сюжета. Решил размять ноги и заглянул в ее родительский дом.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Ну что вы, я ведь в любом случае смогу сделать из этого статью.

– Так что, ее родители до сих пор живы и здоровы?

– Дом все еще стоит, но он уже заброшен. Ее мать, Кадзуко Каваути, скончалась от болезни в семьдесят четвертом или семьдесят пятом, когда Каори еще жила на острове. А отец бросил их еще раньше, поэтому семья Каваути там уже не живет.

– Братья или сестры? Родственники?

– Братьев и сестер нет, родственников, похоже, тоже. А если и есть, то никаких контактов она с ними не поддерживает – их соседи на острове ничего про них не слышали. На похороны ее матери тоже никто не пришел. Даже если у нее и есть родные, живут они где-то очень далеко.

– Хм.

– Так что семьи у нее нет. Параллельно с учебой в актерской школе она подрабатывала в ночных клубах. И вот что любопытно: биография Катори поразительно схожа. Поэтому мне и подумалось, что Асахия окружал себя людьми такого сорта – ни родителей, ни родственников, обременительными отношениями ни с кем не связаны. Это лишь мои домыслы, но после войны Асахия некоторое время играл в кабуки, а отношения между людьми там складываются весьма непросто. Наверняка горький опыт научил его осторожности в выборе своего окружения.

«Вполне возможно», – подумал я.

– Его имя Такэси. Родился третьего октября сорок третьего, школу Асахия окончил в семьдесят первом. Старше Каори на четырнадцать лет. Когда Катори выпустился из школы, Асахия был большой знаменитостью, «Асахия Про» тоже пользовалась влиянием, так что он довольно часто появлялся и в кино, и на телевидении, и на сцене. Пластинки тоже вроде бы выпускал. Да и внешностью, судя по фотографиям, был не обделен. Но почему-то его карьера совсем не пошла в гору. Поэтому по просьбе Асахия он занял при нем место личного секретаря. Родом он из деревни Имохара в префектуре Симанэ. Сейчас это совершенно обезлюдевшее место. Туда я тоже наведался. Его родителей уже нет в живых, про местонахождение родственников тоже ничего не известно. Ни братьев, ни сестер, видимо, нет. Дома также уже не осталось.

Я взял машину напрокат и после нескольких часов дороги наконец добрался до затерянной в горах деревушки. Похоже, его дом располагался в самой глубине деревни. По рассказам соседей, он жил здесь до окончания старшей школы, но после смерти родителей покинул родные места – прямо как Каори. Жители деревни все судачили, куда же он делся, а он объявился в Токио и начал активно строить актерскую карьеру. На этом поприще он успеха не добился, зато попал в поле зрения Асахия, стал его правой рукой и сколотил небольшой капитал.

– Он не был женат? – спросил Митараи.

– Нет. Но построил себе дом на земельном участке в районе Гокуракудзи в Камакуре. Тот отошел государству, был выставлен на аукцион, и сейчас в нем вроде как проживают иностранцы. Родственников-то у Катори не было.

– И с восемьдесят третьего о нем ничего не известно?

– Да. В те годы он уже ушел с передовой шоу-бизнеса, так что его исчезновение не стало крупным скандалом, хотя и наделало шуму. Полиция много работала, но дело осталось нераскрытым. Тело не нашли, а родственников, которые могли бы подать заявление о расследовании, у него не было. К тому же он вел довольно свободный образ жизни. Так что в конце концов это дело ничем толком не завершилось.

– Значит, жены у него не было…

– Да.

– Ни родителей, ни братьев и сестер, ни родственников – ни одного близкого. Какая удобная жертва для преступника.

– Да, если посмотреть на ситуацию глазами Асахия. А если допустить, что он и был убийцей… Что думаете, Митараи-сэнсэй?

– Конечно же, его убили. Думаю, труп Катори покоится на заднем дворе того японского общежития в Индонезии или на дне моря. Как типичный представитель военного поколения, Асахия всегда выбирал себе в свиту людей без родственников – именно на случай столь маловероятной ситуации. Сейчас эта осмотрительность приносит ему плоды.

– Однако его настигло возмездие, и он превратился в иссохшего, тяжелобольного старика.

– Как вы и сказали, жизненный путь Катори и Каори явно имеет много общего. Похожее детство, у обоих нет родственников. Почему же в восемьдесят третьем они оба все еще не обзавелись семьей? Ни супругов, ни детей. В чем причина?.. Исиока-кун, ты там не заснул? Как думаешь почему?

– А?..

– Да просто Асахия и стал их семьей.

– Что вы имеете в виду? – спросил Фудзитани.

– Как думаете, Фудзитани-сан, какие у Асахия были мотивы убить Катори?

– Ну, даже не знаю…

– Не было ли каких-нибудь необычных слухов о них?

– О них?

– О Кадзюро Асахия и его секретаре Такэси Катори.

– Ну… Я ничего такого не слышал…

– Возможно, отношения между ними были специфическими. Не проходила ли информация, что у Катори тогда было туго с деньгами?

– Нет, но я точно припоминаю, как один из следящих за Асахия репортеров рассказывал, что он был завсегдатаем игорных заведений.

– А не отправлял ли он медийщикам анонимный компромат?

– Компромат?.. – Фудзитани уставился в потолок и некоторое время раздумывал. – Нет, такого не было. Хотя…

– Хотя?

– Вообще, было кое-что странное, как раз в восемьдесят третьем, если я не ошибаюсь.

– Что именно?

– Помню, как Катори, выполняя свои секретарские обязанности, пригласил прессу на важное объявление, связанное с «Асахия Про». Я тоже был в числе тех репортеров, сорвавшихся с места в Камакуру. Если память мне не изменяет, тогда я впервые и увидел Катори.

– И что произошло?

– Он выдал очень долгий, абсолютно бессодержательный комментарий. Все были возмущены – и ради этого нас специально вызвали в Камакуру!

– Да уж! – развеселился Митараи. – Вы поняли, что за пресс-конференция это была?

– Нет. Эта история превратилась в байку в среде журналистов. А вам понятно, сэнсэй?

– Разумеется. Это была упреждающая мера, угроза в сторону Асахия. Тем самым Катори показал ему на деле: не выполнишь мои требования – расскажу журналистам всю подноготную.

– Надо же… Так, значит, за кулисами Катори требовал от Асахия денег?

– Вы только что обмолвились про дом Катори в Гокуракудзи. Вы бы назвали его роскошным?

– Не то слово. Мраморная арка, бассейн… Теннисный корт тоже вроде есть. Сам участок чуть меньше, чем у дворца Асахия, но дом ничем ему не уступает. Настоящие хоромы.

– Когда его построили?

– В восемьдесят третьем. Я это хорошо помню – про дом широко рассказывали в прессе.

– В таком случае вряд ли я ошибаюсь: деньги на дом Катори запросил у Асахия.

– Тогда все объясняется. Мы в свое время тоже судачили, не Асахия ли помог Катори построить дом, который тот никак не мог себе позволить.

– Возможно, изначально Катори решил просто пошутить. И Асахия тоже подумал: почему бы не выдать ему денег? Однако тогда возле Асахия был кое-кто, кто никак не мог этого терпеть.

– И кто же?

– Каори, разумеется. Она желала единоличного контроля над имуществом Асахия, а эти расходы были вовсе не шуткой. Ей хотелось, чтобы Асахия не просто решительно отказал ему, но и вышвырнул его, порвал с ним отношения. Большие, однако, у женщин запросы.

– То есть Катори и Асахия…

– Вряд ли тут может быть ошибка. Они были парой.

– Ничего себе… А Асахия в прошлом выступал в кабуки… Так что же Катори собирался раскрыть прессе?

– Полагаю, именно эту скандальную информацию. В артистических кругах ведь такое не редкость. А Асахия часто играл роли мужественных самураев. Думаю, Катори рассудил, что журналистов заинтересует рассказ об их порочной связи. Катори ведь был человеком непростой судьбы, с тяжелым детством, так что если ситуация не оставляла выбора, сделал бы что угодно.

– Вот оно как…

– Однако Асахия, очевидно, уступил требованиям Каори. Она убедила его, что если он сейчас даст денег Катори, то будет вынужден делать это всю оставшуюся жизнь. Так Асахия и решился на убийство Катори. Новая любовница пытается вырвать его из лап Катори – так бы я описал произошедшее. У обоих не было ничего, кроме Асахия, а значит, их схватка была ожесточенной. И Катори, и Каори хорошо узнали на собственной шкуре, что такое самое дно жизни. В этом смысле и Асахия был их товарищем по несчастью. Вдвоем с Каори он разработал хитроумный план, а для обеспечения алиби воспользовался собственным сыном-инвалидом.

– Вот это да… – восхищенно вымолвил Фудзитани.

Я был с ним солидарен. Подумать только, сколько же всего таилось в этих записках. А я после первого же прочтения посчитал их творением воспаленного сознания. Словно иллюзионист, вытаскивающий из кулака бесконечные шелковые платки, Митараи один за другим извлекал на свет факты, которые я даже представить себе не мог.

– Теперь, Исиока-кун, нам открылась суть одной из зацепок, что я обнаружил.

– Какой же?

– Реплика Каори «Грязное животное!», произнесенная в адрес Катори – ее соперника в любви.

– Теперь я наконец все понял, – отозвался сбоку Фудзитани. – Вот и раскрылся многолетний секрет Кадзюро Асахия. Но кое-что пока остается неясным. Катори погиб. Сговорившись, Асахия и Каори успешно предали секретаря забвению. Но тогда что произошло с Каори? Она ведь жива и по сей день проживает вместе с Асахия в его дворце в Камакураяме. Она не погибла в Индонезии?

– Да уж, – Митараи кивнул. – Развернула кипучую деятельность: дальновидно обновила трудовой коллектив «Асахия Про», заменила абсолютно всех жильцов «Хайм Инамурагасаки», распродала все имущество Асахия за рубежом, а деньги вручила бывшим сотрудникам компании. Что же это за создание? Призрак Каори? Вопрос весьма сложный. Прямо какая-то окутанная мраком страшилка. Лучше всего было бы встретиться и напрямую спросить ее: «Кто вы такая?» И тогда она ответит, наверное, так: «Я и есть тот гермафродит, созданный Тотой Мисаки». – Митараи снова ткнул указательным пальцем в лоб.

У меня все похолодело внутри от ужаса. Со стороны, наверное, было видно, что я в ступоре. Фудзитани тоже о чем-то задумался.

На какое-то время Митараи ушел в себя, но затем резко встал, стукнувшись коленями о стол, и начал расхаживать по комнате, глядя в пол.

Неотрывно следивший за ним Фудзитани наклонился ко мне и прошептал:

– У вас в книгах много таких сцен. Он и вправду так делает!

Я энергично кивнул. О Митараи я неправды не пишу.

– Фудзитани-сан, у вас есть сейчас при себе копия реестра выпускников школы Асахия по годам? – внезапно спросил Митараи.

– Да, есть… – Фудзитани подтянул к себе стоявший на полу портфель.

– Не могли бы вы прямо сейчас поискать в списке женщину по фамилии Нобэ, родившуюся в двадцатых-тридцатых годах эпохи Сёва или позднее?

– Сейчас взгляну.

– Исиока-кун…

– Да?

– Ты же записал фамилии жильцов «Хайм Инамурагасаки»?

– Большинство фамилий да…

Но не все. Парочку я упустил.

– В таком случае и ты прямо сейчас проверь, нет ли среди них Нобэ.

– Да-да, сейчас…

Достав блокнот, я внимательно прошелся по списку. Тем временем Митараи, сложив руки за спиной, в своей обычной манере молча расхаживал туда-сюда, шаркая тапочками.

Я со своей задачей справился быстро. Список был небольшим, и такой фамилии в нем не было.

– Нет, – покачал я головой. Митараи никак не отреагировал. – Такой здесь нет. А кто эта Нобэ? – Я совершенно не понимал, почему Митараи внезапно назвал это имя. Откуда он его выудил?

Однако Митараи проигнорировал мои слова – лишь взмахнул рукой, словно посылая меня куда подальше.

Фудзитани потребовалось больше времени, список выпускников был длинным. Однако он с поразительным рвением выполнял свое задание. Плавно ведя пальцем по бумаге, он перелистывал одну страницу за другой. Я смирно ждал, пока он закончит.

– Нет, – наконец объявил он, оторвавшись от документа. Тогда Митараи резко остановился. Плечи у него как-то поникли. Кажется, он рассчитывал услышать иное.

– Нет? Значит, наше расследование обещает быть изнурительным. Все-таки дело девятилетней давности… – Пробормотав это, Митараи снова начал расхаживать по комнате. Некоторое время он молчал. Он явно столкнулся с непростой задачей.

– Что ж, придется иметь дело с «Асахия Про»… Но ладно бы они раз за разом отказывали в интервью, так еще и уволены почти все сотрудники, работавшие девять лет назад. Нам уже не найти тех, кто знал, как все было на самом деле. Каори разыграла блестящий дебют… – бормотал Митараи на ходу. – Ну все, сдаюсь. Исиока-кун, как насчет снова поиграть во взломщика?

– Что? – не понял я.

– Пробраться в «Хайм Инамурагасаки», вооружившись стеклорезом и повязкой на лицо, перелезть через ограду дворца Асахия…

– Нет. Эта работа не по мне, – отрезал я.

– Фудзитани-сан, а вы не хотите?

– Я и был бы рад, но когда дело дойдет до разбирательств с полицией, меня из журнала уволят.

Поистине достойный ответ.

– Тогда стоит проверить все клиники в Японии с фамилией Нобэ в названии… Хотя, скорее всего, она просто работает там. Профессор Фуруи сейчас в Европе на научной конференции и вернется через месяц. Не знаю, что и делать… Очень маловероятно, что на этом этапе мы получим ордер на обыск – нам просто скажут, что это бред или фантазии. А если и найдется следователь, который любезно выпишет ордер, то на следующий день его ждет психиатрическое освидетельствование.

Мы молча слушали его.

– Незадача… Однако в этом и кроется причина, почему это преступление не получало огласки аж девять лет. Какие скрупулезные манипуляции! Исиока-кун, может, у тебя есть какие-нибудь идеи?

Меня застигли врасплох. Я совершенно не представлял, о чем сейчас думает Митараи.

– Хотя… Подождите-ка! – застыл он на месте. – Если это дикое предположение правда, то Кадзюро был вынужден лечь в больницу. Однако… Фудзитани-кун, а не было ли информации, что в восемьдесят третьем и восемьдесят четвертом Асахия доставляли в больницу или направляли на стационарное лечение?

– Нет. Произойди такое, мы бы располагали данными о его местонахождении или физическом состоянии. Но ничего подобного не случалось, он просто внезапно исчез – вот мы и гоняемся за ним сломя голову.

– Вы ведь целые дни проводили на крыше соседнего здания и караулили дом Асахия через телеобъектив?

– Да.

– Значит, он определенно жив. Да и не могли они с Каори не знать, что вы за ними следили.

– Митараи, те фотографии… – заговорил было я, но тот вновь недовольно взмахнул рукой.

– Зачем он выбирался в сад? Ему же лучше было не высовывать носа из дому… Хотя он вполне мог бы быть и в больнице. Но нет, ничего подобного… Так, понял! От Хонго до Камакуры очень далеко, часа два-три на машине… При этом Кадзюро не в больнице… Скорее всего, это была квалифицированная медсестра либо кто-то из сестринской школы… Но медсестра не смогла бы оставить свой пост… В любом случае это никак не актриса из актерской школы.

– Ты о чем вообще?

– Нет, нужно сузить круг поиска. Попадет ли она в нашу ловушку?.. Но ничего другого не остается, Исиока-кун, надо попробовать.

– Что?..

Фудзитани тоже был сбит с толку.

– Фудзитани-сан, вы не могли бы разузнать, сколько сестринских школ есть в префектуре Канагава?

– Сестринских школ?

– Да. Вряд ли она была из медицинского института. Этот вариант менее вероятен.

– Вы имеете в виду…

– Училища, где обучают медсестер. В мае восемьдесят третьего на доске объявлений в этой школе должно было появиться объявление о подработке. Примерно такого содержания: «Для несложной высокооплачиваемой работы до двенадцатого-тринадцатого июня требуется женщина приятной наружности, ростом столько-то сантиметров и весом столько-то килограммов, с водительскими правами».

– Я не понимаю… – Фудзитани хлопал глазами.

Тогда Митараи бросил на Фудзитани хитрый взгляд.

– Фудзитани-сан, сейчас мы в шаге от того, чтобы раскрыть это грандиозное преступление. Если мы прольем свет на случившееся, то у вас в кармане настоящая сенсация. Опубликуете статью и – можете не сомневаться – через пару лет сядете в кресло главного редактора. – Митараи подошел к нашему молодому товарищу и похлопал его по плечу. – Впрочем, возможно, такая нервная работа вам не по вкусу?..

– Да нет, я бы так не сказал…

– Тогда ищите школу и объявление. На него непременно должна была откликнуться студентка. На восемьдесят процентов уверен, что ее фамилия Нобэ. И хорошо бы заняться этим немедленно.

– Понял. Постараюсь, но…

– Но это не конечная цель. Если выяснится, что такое вправду было, то разузнайте как можно больше о той женщине – полное имя, дату рождения, откуда она родом и что у нее была за семья.

– Хорошо. Попробую узнать про это и про окрестности дома Асахия. Дайте мне день-два.

– Мне тоже нужен день-два – буду писать статью. Как насчет всем вместе поужинать послезавтра в китайском квартале? Поделитесь с нами своими находками. Если я на верном пути, то мы совершим прорыв в расследовании и нам откроется полная картина этого инцидента. Итак, до послезавтра, господин главный редактор! – Митараи поторопил Фудзитани к выходу, пожав ему руку.

Глава 12

Кэнсаку Мацумура без оглядки ринулся прочь от говорящей головы на стеклянном постаменте и влетел в ближайшую дверь. Внезапно заиграла веселая музыка.

Казалось, он спал. Его глазам предстало чудное зрелище. Огромный аристократический салон, словно из ушедшей эпохи. Справа стоял камин, над которым висело большое зеркало в великолепной раме. Лампа над камином освещала залу тусклым желтым светом. За большими стеклянными дверями на балкон висел ночной туман, оседавший на зеленый газон в саду.

Кроме лампы, источников света не было. «Что же это за место?» – вновь подумал Мацумура. Один этот салон мог целиком вместить в себя всю его трехкомнатную квартиру. Даже приемная в их офисе была не настолько просторной. По комнате с гнетущей атмосферой разливалась бодрая мелодия Коула Портера, отчего возникало ощущение диссонанса.

А в темном углу сидело жуткое существо. Абсолютно голый человек, худой настолько, что казалось, он состоит из кожи и костей. Его волосы были уложены в прическу помпадур. Глаза ввалились, образуя две зияющие дыры. Заостренный нос, впалые щеки, череп, чуть ли не проглядывающий из-под тонкой кожи, бледной, как у мертвеца… Словно от нехватки кислорода, существо судорожно открывало и закрывало рот. У него были две усохшие груди, торчащие ребра плотно облегала кожа. Ввалившийся живот напоминал яму.

Человек из кожи и костей, словно подзывая к себе Мацумуру, плавно приподнял руку, а затем медленно-медленно встал на ноги. Внизу его живота виднелся маленький сморщенный пенис.

– Ты видел… – хрипло прошептал странный человек. Голос у него был женским. – Ты видел то, чего не следовало… Этот дом и меня… – Поднявшееся на ноги создание безостановочно разевало рот, словно хватая воздух. Мацумура вспомнил двуполую статую в вестибюле. Неужели то была статуя этого человека?!

По телу Мацумуры от ступней до самой макушки вновь прокатилась волна дикого страха. С истошным воплем он кинулся к балкону, в сторону сада.

Это гостиная какого-то богача. За балконом лужайка. В любом случае надо уносить ноги отсюда. А потом уже все остальное!

Мацумура вырвался на балкон и вихрем перетел через перила.

Глава 13

Два дня спустя мы пересеклись с Фудзитани в ресторане китайской кухни «Суйкоэн», что посреди китайского квартала на улице Итибадоори. Выбрали его из-за любимого блюда Митараи – фарша в листьях салата.

Мы отпили пива, и тут Фудзитани наклонился к нам:

– Вообще говоря, у нас есть связи не только в Токио, но и с журналистами по всей стране. Кое-кто сообщил коллеге из Осаки массу информации об Асахия и его компании – сейчас у этого человека агентство недвижимости в районе Нанба. По его словам, поместье Асахия в Камакураяма выставлено на продажу и за него просят около двух целых семи десятых миллиарда иен.

– На продажу? – Митараи явно такого не ожидал. Он медленно опустил бокал с пивом на стол, не успев толком отпить, и призадумался.

– Неожиданно. Однако представить себе такое вполне можно. Ясно… Тогда все из-за белья, что ли?..

Снова заговорил загадками.

– Белья? Вы про что? – недоумевал Фудзитани.

– Все взаимосвязано. Если начну объяснять, выйдет слишком длинно. Если вкратце, то у Асахия и Каори остается в собственности лишь «Хайм Инамурагасаки». Поэтому они будут цепляться за него и вынуждены поставить на карту все ради этого дома.

Лицо Митараи стало несколько устрашающим. А это значило, что его мозг работал на полную мощность.

– А «Хайм Инамурагасаки» на продажу не выставляли? – спросил Митараи.

– Непохоже на то, – ответил Фудзитани.

– Хорошо. Вполне логично, – удовлетворенно ответил тот. Похоже, сейчас в голове Митараи наконец выстраивалась детективная картина. Фудзитани извлек из внутреннего кармана пиджака записную книжку и уставился в нее.

– Больше вы ничего не раскопали?

– Раскопал, и много. Во-первых, сестринская школа обнаружилась в Камакуре в районе Юкиносита. В префектуре Канагава школы есть в следующих местах: Йокогама, Тоцука, Цудзидо, Ацуги, Хадано, Фудзисава, Йокосука и Тавара. По моей просьбе коллеги посетили их и проверили, не было ли там в мае восемьдесят третьего странных объявлений о подработке.

– И что же выяснилось? – спросил Митараи. Я тоже наклонился поближе.

– Как я и думал, вы оказались правы, сэнсэй. Только представьте, во все девять школ поступил один и тот же документ о вакансии, совпадающий с вашим описанием!

– Есть! – Митараи моментально воспрянул духом. Похлопав меня по спине, он резко поднял бокал и коснулся им моего.

– Объявление было такое: «Требуется женщина приятной внешности для несложной работы до середины июня – ухода за пациентом с переломом. Требования: рост около ста шестидесяти восьми сантиметров, вес около пятидесяти килограммов, водительские права. Высокая оплата гарантирована». Его прислали в школы третьего мая. Указанный телефон для связи, конечно же, принадлежал Асахия.

Нужно было видеть радость на лице моего друга.

– Исиока-кун, а ведь это была отчаянная схватка. Я оказался в тупике. Но на краю обрыва мне захотелось поставить на карту все и перевернуть ситуацию с ног на голову. Итак, Фудзитани-сан, не было ли там Нобэ?

– Слухи не обманывают, Митараи-сэнсэй, вы видите все! Для меня это все равно что магия!

– Я просто никогда не швыряю в мусорную корзину никаких, даже мельчайших подробностей. Вот такой я жмот. Так что?

– Из школы в Юкиносита на объявление откликнулась студентка по имени Такако Нобэ. Мы нашли эту информацию в архивах тех времен.

Митараи сделал свой типичный жест – хлопнул в ладоши, а затем переплел пальцы рук и принялся энергично поигрывать ими.

– Ну наконец-то попалась! Исиока-кун, вот мы и вышли на след нашей призрачной женщины!

– Большая удача, что в те годы объявления о подработке приходили в школу через общий отдел, а школа сохраняла эту информацию в архивах.

– Полностью разделяю вашу радость! Готов расцеловать директора этой школы.

– Я также записал данные студенток, откликнувшихся на вакансию в других школах…

– Нам они уже не понадобятся, Фудзитани-сан. Можете пустить листочки с этой информацией на черновики. Так что выяснили вы про Такако Нобэ – тогдашний адрес, дату и место рождения? – взволнованно спросил Митараи.

– Выяснил. В школе эти данные были. Родилась двадцать третьего мая шестьдесят четвертого. Проживала во втором квартале района Комати в Камакуре. Родом она с Хоккайдо, из поселка Хоронобэ, в районе Тэсио. Последнее оконченное учебное заведение – вечернее отделение старшей школы Тэсио.

– Раз она шестьдесят четвертого года рождения, значит, в восемьдесят третьем году ей было девятнадцать. В этом возрасте женщины уже вполне самостоятельны. Это огромная подвижка в нашем деле, Фудзитани-сан. Итак, мы значительно приблизились к разгадке. Эта Такако Нобэ окончила школу медсестер?

– Нет, отчислилась.

– В восемьдесят третьем?

– Похоже на то.

– Все лучше и лучше. Плывем с попутным ветром! Исиока-кун, все идет как по маслу!

– Но это не все… – Фудзитани пролистал свою записную книжку.

– Нашли еще что-то?

– Да. Журналист из Йокогамы случайно услышал в баре в Хонмоку странную историю о сотруднике крупнейшей в городе брокерской компании, который три года назад погиб при загадочных обстоятельствах.

– Загадочных? – переспросил Митараи.

– Да. Тот журналист – большой ваш поклонник, и он удивлялся, что супруга того несчастного не обратилась к вам. Ведь подобные случаи как раз по вашей части.

– Так что произошло? – спросил я, деля принесенные нам блюда на троих.

– Как я слышал, трагедия случилась второго июня три года тому назад. Жена сотрудника той компании – его звали Кэнсаку Мацумура – вечером ожидала его возвращения. Она прождала целую вечность, однако муж так и не пришел. А затем примерно в час пополуночи Мацумура со страшным криком упал откуда-то с многоэтажного дома и разбился насмерть. Его тело приземлилось у парковки возле государственной автомагистрали. Ушибы всего тела, мгновенная смерть.

– Хм… – Митараи крепко призадумался, так что даже забыл о любимых блюдах, стоявших перед ним.

– Мацумура и раньше был склонен к неврозам, с психикой у него, похоже, был непорядок. Он страдал бессонницей, постоянно испытывал тревогу, у него бывали галлюцинации. Жене тоже часто жаловался, но поскольку он много трудился, то виной всему она посчитала переутомление. Так что произошедшее квалифицировали как самоубийство в порыве отчаяния. Однако посмертной записки Мацумура не оставил. Детей у них не было. Его супруга уехала из того дома и вернулась на работу в банке Йокогамы.

– А откуда он спрыгнул?

– А вот с этим неясно. Первой на ум приходит крыша. Сразу же после случившегося там установили высокую металлическую сетку для предотвращения самоубийств.

– Хм.

– Только вот эту загадочную теорию можно вычеркнуть. О крыше заговорили, потому что для прыжка с балкона ему потребовалось бы сначала зайти в какую-нибудь квартиру. Только вот все жильцы заявили, что ночью второго июня Мацумура к ним не входил.

– Ясно. Во время инцидента все они были дома?

– Нет, похоже, в некоторых из квартир никого не было. Однако во всех входная дверь была заперта на ключ, и Мацумуре никак не было возможно туда войти. И потом, у него в этом доме не было ни одного знакомого.

– Вот как?

– Поэтому и зашла речь, что спрыгнуть он мог только с крыши. Тогда казалось, что никакого простора для сомнений нет. Однако недавно один из жильцов рассказал кое-что странное.

– И что же?

– Что в часы, когда Мацумура сбросился вниз, дверь с восьмого этажа на крышу была закрыта на ключ. По совпадению примерно за час до самоубийства тот человек собирался выйти на крышу. Однако, дойдя до двери, он обнаружил, что та закрыта. Ее замок отпирается ключом, а не с помощью кнопки и ручки. Ключ же был только у консьержа, никому из жильцов его не выдавали, так что попасть туда им было невозможно. Ерунда какая-то. Получается, Мацумуре неоткуда было сброситься. И откуда же он прыгнул? Выходит, что чуть ли не с неба.

– Возможно, он забрался на крышу еще до того, как ее заперли, и притаился там.

– Исключено, – сразу же ответил Фудзитани. – Вернувшись на станцию Инамурагасаки на Энодэне, он звонит жене. Время звонка – без двух минут полночь. А тот жилец подошел к двери как раз примерно в то время. Поэтому Мацумура точно добрался до дома уже после этого. На крышу он выйти не мог. Настоящая шарада. Откуда же он приземлился на асфальт?

– М-да… – подал голос Митараи, снова раскачивая перед собой сложенными в замок руками.

– Раз дело происходило на Инамурагасаки, то тем домом был… – произнес я.

– «Хайм Инамурагасаки», – закончил Фудзитани.

Мне стало не по себе. И точно страшилка. Мне вспомнились высокое ограждение на крыше дома и ведущая туда металлическая дверь.

– Все это рассказал некто по фамилии Канэко с восьмого этажа.

– Так, значит, дверь на крышу запирает консьерж, сидящий на первом этаже?

– Видимо, да, – кивнул Фудзитани.

– Стало быть, этот консьерж тогда промолчал, зная, что закрыл всем доступ на крышу ночью второго июня?

– Выходит, так.

– Очень любопытно… Что ж, угощайтесь, пока не остыло, – сказал Митараи, указывая на еду. – Говорите, жена этого брокера, так и не узнав правду о его смерти, переехала в другое место и зажила в одиночестве?

– Вроде так.

– М-да, жизнь – штука тяжелая, ничего не скажешь. В полиции тоже пока не знают историю с дверью на крышу?

– Вряд ли. Наш журналист услышал ее прошлым вечером. Он тоже хотел присоединиться к нам, но, увы, сегодня его отправили выслеживать кого-то. Похоже, что жильцы до сих пор втайне перешептываются об этих слухах.

– Так вот почему его окрестили «Домом призраков»! – выпалил я.

– Как вы сказали? «Дом призраков»? – переспросил Фудзитани.

– Да. Когда я опрашивал жильцов, то мне сказали, что некий серфер почему-то именно так назвал их дом. Информация о том случае явно просочилась наружу.

– Да, весьма вероятно.

– А на крышу ведет только одна дверь?

– Да.

– Нет ли еще какого-нибудь способа попасть на самый верх?

– Сказали, что нет. Хотя с балкона восьмого этажа можно зацепиться за перила на крыше… В те годы там были только они. Можно перекинуть веревку и вскарабкаться по ней наверх. Или же залететь на крышу на вертолете, но с какой стати простому сотруднику брокерской компании заниматься таким? Да и все жильцы, находившиеся в тот вечер в доме, сказали, что Мацумура к ним не заходил.

– Раз возможно, то остается еще один вариант, – сказал Митараи.

– Какой?

– Примерно без десяти час консьерж снова открыл дверь, ведущую на крышу. Либо он дал ключ Мацумуре.

– Это тоже маловероятно. Тамошний консьерж крайне щепетилен к своим обязанностям. Живет он прямо около своего рабочего места, на первом этаже. Незадолго до полуночи он сначала запирает дверь на крышу, а затем пять входных дверей на первом этаже, включая стеклянную дверь в вестибюль, и только потом идет спать.

– Значит, двери в доме запирают около двенадцати часов?

– Да, но у всех жильцов есть ключи от двери в вестибюле. Это лишь мера защиты от воров.

– Ключи от первого этажа им вручили, а от крыши нет?

– Верно. Тот Канэко как-то раз поинтересовался у консьержа: не могло ли быть такого, что в вечер самоубийства Мацумуры он закрыл дверь на крышу до полуночи, а позже снова ее отпер? На это старик ответил, что такое просто невозможно. Мол, у него жизнь отлажена, как часы, – он всегда ложится в полпервого, встает в семь, а затем прямо в пижаме идет отпирать дверь на первом этаже. Сказал, что вот уже несколько лет ни разу не нарушал этот распорядок.

– Значит, Мацумура похитил у него ключ.

– Такого тоже не было. Все ключи висят на специальной дощечке, а перед сном он кладет их под подушку. И не думаю, что у Мацумуры была причина воровать ключ. Или вы думаете иначе?

– Да нет, вряд ли. Тогда остается два варианта. Первый – кто-то из жильцов лжет.

– Вот как? Неужели кому-то это надо?

– Если кто-то столкнул Мацумуру с балкона своего дома, то вряд ли он сообщит, что тот заходил к нему.

– Логично, но Мацумура был человеком замкнутым и не слишком-то общался с соседями по дому.

– Но вернемся к вопросу, куда упал Мацумура. Раз это парковка на первом этаже, то над ней расположено семь квартир. Это ведь восьмиэтажный дом.

– Вы правы. Его тело приземлилось примерно под балконом второй квартиры, если считать с восточной стороны. Если провести над ней вертикаль, то на восьмом этаже ей соответствует квартира восемьсот два, на седьмом – квартира семьсот два и так далее.

– Квартиру двести два, думаю, можно исключить. Раз у него ушибы всего тела, а не головы, то при падении со второго этажа не получишь травмы, несовместимые с жизнью.

– Да, я тоже так подумал. Триста два, четыреста два, пятьсот два, шестьсот два, семьсот два, восемьсот два – Мацумура должен был упасть с балкона какой-то из этих квартир. Но из какой же? Прямо викторина какая-то, – сказал Фудзитани.

«Да уж, такое дело Митараи по вкусу», – подумал я.

– Но, похоже, мы можем исключить не только двести вторую, сэнсэй.

– Вот как? – вмешался я.

– Во-первых, восемьсот вторую. Это квартира уже известного нам Канэко, владельца кафе на Инамурагасаки. Вряд ли бы он рассказал такое, если бы столкнул Мацумуру. Так что он, скорее всего, вне подозрений.

Митараи слегка кивнул.

– Также мы можем исключить пятьсот вторую. Это ведь квартира самого Мацумуры. Жена в одиночку ждала его возвращения. Вряд ли у нее были причины врать. Теперь, после гибели мужа, она едва сводит концы с концами – Мацумура не заключал договора страхования жизни. В шестьсот второй никого не было. Остаются семьсот вторая, четыреста вторая и триста вторая – получается, он спрыгнул с балкона одной из них. Однако во всех трех живет по двое детей. В момент убийства все они спали. Могут ли люди в домах с детьми совершить убийство, замаскировав его под суицид? Как-то не очень вписывается в рамки здравого смысла. К тому же и главы семейств, и их супруги во всех трех семьях не имели никакого мотива убивать Мацумуру. Во-первых, они даже не были с ним знакомы. И потом, никакой выгоды от его гибели они не получили. Ямада из квартиры семьсот два руководит одним из отделов банка S. в Камакуре. Его описывают как на редкость педантичного, чопорного человека. Работает он в банке с самым высоким рейтингом надежности, на убийцу особо не тянет. В двух оставшихся квартирах проживают сотрудники респектабельных компаний, которые также не вызывают подозрений.

– Итак, подтверждено, что смерть Мацумуры наступила от падения на асфальт перед «Хайм Инамурагасаки».

– Да. Перемещать труп не могли. И Канэко сказал, что падение тела на землю производит очень громкий звук. «Бап!» – примерно вот так. Он сразу выскочил на балкон и посмотрел вниз, подумав, что произошла авария. А внизу лежал Мацумура и, как сказал Канэко, еще немного двигался.

– Хм. – Митараи уже наелся фарша и принялся за суп из акульих плавников. Значит, интерес у него уже поубавился.

– Как вам, сэнсэй? Странная история, правда? – спросил Фудзитани.

– Интересный случай. Так сразу и не вспомнишь чего-то похожего из прошлого. Однако странным я бы его не назвал.

Фудзитани, похоже, был удивлен:

– Так вам понятно, что кроется за этой загадкой?

– В случившемся виноват человек. Неразрешимых загадок не существует.

– Значит, это было убийство?

– Это не было самоубийством.

– Так преступника надо искать среди жильцов?..

– Это я смогу сказать после того, как увижу «Хайм Инамурагасаки» собственными глазами. Моя статья закончена, так что у меня высвободилось время.

– Вы наконец съездите туда? Если не возражаете, то хотел бы… – заговорил Фудзитани, наклонившись вперед.

– Конечно. Присоединяйтесь к нам, – быстро сказал Митараи, отправляя суп в рот. – Но на Инамурагасаки мы съездим через два-три дня. А завтра мы направляемся на Хоккайдо.

– На Хоккайдо? – удивленно воскликнули мы с Фудзитани.

– Да. У Асахия и Такако неприступная цитадель, так что подготовим оружие для захвата их замка. Поедете с нами?

– Теперь это все навевает ассоциации с Эномото Такэаки и его республикой Эдзо[124]. Конечно, я с вами куда угодно. Но если меня уволят из журнала, то прошу вас взять меня к себе помощником, – полушутя сказал Фудзитани.

Глава 14

На борту самолета, направлявшегося из Ханэды[125] в аэропорт Асахикава, Фудзитани внезапно сказал:

– Все-таки предположения оказались правильными – у Асахия СПИД. Кое-кто из начальства «Асахия Про» поделился этой информацией с моим знакомым.

– Вот как? – Отчего-то я не удивился.

– Тот сотрудник работает в компании со времен ее основания, так что хорошо знает Кадзюро. На человека, бросающего слова на ветер, он не похож, так что ему вполне можно доверять. Вот слухи и подтвердились.

– Выходит, его аномальное старение связано с болезнью? – спросил я.

– Видимо, да. Он же просто немыслимо усох. У Рока Хадсона[126] тоже незадолго до смерти изменились черты лица.

– А что с Каори? Она ведь живет с ним.

– Неизвестно, но раз они живут вместе, то, вероятно, он заразил и ее. А вы что думаете, Митараи-сэнсэй?

– А? Что? – Похоже, Митараи задремал.

– Я про слухи о СПИДе у Асахия.

– А-а… Ну, меня этот вопрос никак не касается. – И с этими словами он снова погрузился в сон.

– Наш журналист узнал у Канэко и еще кое-что, – продолжил Фудзитани.

– И что же? – спросил я.

– Быть может, к нашему преступлению это не имеет никакого отношения, но в восемьдесят четвертом году, когда Канэко переехал в «Хайм Инамурагасаки», в доме не было четвертого этажа.

– Не было четвертого этажа? – повторил я как попугай.

– Да. Конечно же, речь не о том, что там не было квартир – просто цифра четыре не использовалась в нумерации этажей. Настоящий четвертый этаж обозначали как пятый, а шестой как седьмой. Соответственно, за третьим этажом сразу же следовал пятый.

– Но сейчас-то он там есть… – Во время визита в «Хайм Инамурагасаки» я ничего подобного не заметил.

– Говорят, владелец дома сторонился цифры четыре из-за созвучия со словом «смерть». Поэтому четвертый этаж он обозначил как пятый. В больницах ведь тоже побаиваются четверки и девятки и не всегда используют их для обозначения палат. Совсем как в нашем доме.

– Надо же… Но когда я был в «Хайм Инамурагасаки», четвертый этаж там был.

– Да, сейчас он есть. Особого смысла в этом не было, так что от этой особенности отказались.

– И то верно, никакого толка от этих суеверий.

– В результате номера всех квартир изменились. Пятьсот первая, например, превратилась в четыреста первую. Только вот все дверные таблички на четвертом этаже и выше поменяли лишь второго июня восемьдесят девятого года.

– Вот, значит, как… Подождите-ка, второго июня?! – выпалил я. – Но это же…

– Да. По совпадению, именно в этот день погиб и Кэнсаку Мацумура.

Стоило Фудзитани это сказать, как Митараи вмиг приподнялся:

– Нет, это не совпадение! Это очень серьезная проблема. И нам предстоит ее решить.

С этими словами он сложил руки и некоторое время предавался размышлениям. Замолчав, мы ждали, что он скажет, однако до самой посадки он больше не разевал рта.

Я впервые был в Асахикаве. Здание аэропорта все еще выглядело новым. За стеклянными дверями раскинулись бескрайние просторы, каких на Хонсю не увидишь. День выдался солнечным, однако в воздухе стояла прохлада. Было заметно, что мы прилетели на север.

Однако путешествие только начиналось. Теперь нам предстояло добраться на такси до станции Асахикава и проделать на поезде огромный путь на север. Хоронобэ был расположен всего в каких-то 60 километрах к югу от Вакканай, самого северного города Японии. Для южан вроде меня это был чуть ли не край света.

Железнодорожная станция Асахикава была очень далеко от аэропорта. Съехав по дороге вниз, такси помчалось по полоске асфальта. За окном мелькали сельские пейзажи, от которых я уже успел отвыкнуть. Обернувшись через плечо, я увидел на возвышении аэропорт и огромные хвосты пассажирских самолетов.

Дома были пыльными. Деревянные стены посерели и обветшали. Алюминиевые оконные рамы отливали серебристым блеском. У большинства домов не было ни садиков, ни парковок из гравия. На Японию как-то непохоже. Вид за окном и прохладный воздух, проникавший в салон через щелочку, наводили на мысль, что мы приехали в какую-то бедноватую страну.

Апрель подходил к концу. В Токио уже давным-давно осыпалась сакура, и весна вступила в свои права. Здесь же холод по-прежнему пробирал до костей. Сакура, видимо, еще не зацвела.

Однако возле станции Асахикава, окруженной офисными зданиями, казалось, будто стоишь посреди большого города. Это место немного походило на токийскую станцию Накано, только малолюдную. Втроем мы запоздало пообедали на станции и, выйдя на платформу, сели на дизель-поезд, направлявшийся на север.

Пассажиров было много, нам не сразу удалось сесть. В четырехместном отсеке, где мы наконец расположились, с виноватым видом сидела румяная девушка – по виду студентка, возвращавшаяся домой с учебы. Митараи по-прежнему молчал. Решив не мешать его мыслительному процессу, я перевел взгляд за окно.

Дома на Хоккайдо были своеобразными. Черепица попадалась изредка, большинство крыш было покрыто гофролистом, окрашенным ярко-красной или голубой краской. Резкий наклон защищал их от скопления снега.

Людей, как и легковых автомобилей и грузовиков, было мало. На территории станции, куда прибыл поезд, лежали огромные груды бревен. Я вновь вспомнил путешествие в Великобританию. Очень уж напоминали о ней тоскливые пейзажи, случайные прохожие и бескрайняя пустошь, где изредка встречались кучки плотно прижатых друг к другу частных домов.

Однако эти два места все же разительно отличались. И тут, и там безлюдно, но в Великобритании было красиво, как на картинке. А в наших краях все выглядело как-то бедновато. Что же было здесь другим? Во-первых, яркие крыши, дешевый гофролист и кучки вывесок, попадавшиеся нам в каждом населенном пункте. Во-вторых, в Великобритании дома стояли на приличном расстоянии друг от друга, а здесь во всех поселениях дома теснились словно люди в очереди или дети, играющие в осикура-мандзю[127]. Возможно, это как-то связано с тем, что в Британии нет купли-продажи земли?[128] Но и в Германии, где она есть, дома не строят так плотно друг к другу. Неужели всему причиной японская натура, которой становится беспокойно в одиночестве?

Тем временем ландшафт резко изменился. Показался девственный лес. Казалось, мы перемещаемся назад во времени. Теперь мы ехали вдоль реки с неукрепленным берегом, окутанной зарослями высокой травы. На Хонсю такие пейзажи уже давным-давно истреблены. Здешние же заповедные места ничуть не уступали британским красотам – ни домов, ни мостов, ни вывесок. На плавные изгибы гор неторопливо опускалось солнце. Словно околдованный, я любовался живописным вечерним небом, навевавшим воспоминания о детстве.

Наконец солнце потонуло за горами, и прямо на наших глазах ночь поглотила редкие домики. Поезд мчался вперед, разрезая темноту. Давно я не видел настолько густой тьмы. Какое-то время за окном не виднелось ни единого окошка или уличного фонаря. Это была все та же Япония, но здесь она ощущалась совсем не как на юге.

Поезд уверенно двигался на север. Я не знал, где мы сейчас находимся, но, должно быть, уже приближались к самому краю острова. В вагоне, забитом пассажирами в начале поездки, не осталось ни души, кроме нас. Похоже, наш путь лежал в места, куда народ особо не заезжал. Наконец послышалось голосовое объявление: «Следующая станция – Хоронобэ».

В кромешной тьме начали появляться светящиеся окна. Громко распахнув двери, поезд высадил нас на маленькой станции у северных пределов страны. Кажется, мы были единственными, кто вышел на крохотную платформу. На поезд также никто не сел.

Здание станции напоминало домик из сборных конструкций на стройке. По пути к ней нам пришлось самим раскрывать стеклянные створки неприветливых турникетов. На звук из двери возле билетной кассы вынырнуло обеспокоенное лицо начальника станции, который и забрал у нас билеты.

Хотя на подходе был май, внутри тесной станции стояли керосинки, испускавшие оранжевый свет. В одном из углов, служившем местом встречи, лежало два татами. Кроме начальника станции и продавца в киоске, здесь никого не было.

– Что ж, нам нужно найти ночлег на сегодня. Иначе замерзнем. – Митараи, конечно, преувеличивал, но совсем не шутил. Проследив за его пальцем, я разглядел в темноте белые точки, кружащие на ветру. Снег.

– Вот так номер! Но ведь уже скоро май! – воскликнул я. Поиск гостиницы и впрямь становился вопросом жизни и смерти.

– Давайте купим карту в ближайшей книжной лавке или туристическом бюро, – предложил Фудзитани и, перехватив собравшегося юркнуть к себе начальника станции, спросил у него, есть ли поблизости книжный.

Маленький человечек кивнул и, выпятив грудь, указал на киоск в углу. Однако в нем продавались лишь закуски к выпивке да сувениры. Чтиво в дорогу и пара периодических изданий тоже имелись, но книг практически не было.

– Нет, не киоск, а книжный магазин. Чтобы там продавались только книги… – упорствовал Фудзитани, на что начальник станции без обиняков ответил:

– Это единственный книжный в нашем районе.

Я удивленно смотрел на этот киоск. Даже в моей квартире книг было в десять раз больше.

– В какую же глухомань мы приехали! – посетовал Фудзитани.

Я рассматривал расписание поездов над турникетами. Судя по нему, в день через станцию проезжало всего несколько скорых поездов.

– Как бы то ни было, нам нужно где-то переночевать, – рассудил Фудзитани и сразу занялся делом. Он и впрямь напоминал редактора, сопровождающего писателя в поездке для сбора материала для книги (впрочем, все действительно обстояло так). Нагнувшись к окошечку в билетной кассе, он спросил, нет ли здесь отеля.

– Книжного магазина нет. Но вдруг здесь есть гостиница?

– Да, сэнсэй, есть. Один-единственный отель. Сейчас он узнает.

Начальник станции даже любезно забронировал его нам по телефону. Когда же речь зашла о такси, то оказалось, что на весь район имеется всего один автомобиль. К счастью, отель был в шаговой доступности. Втроем друг за другом мы выдвинулись в темноту, посреди которой танцевал легкий снежок.

Из-за снега асфальт намок и почернел. В тени бедноватых домишек виднелись еще не растаявшие большие комья грязного снега. Я и подумать не мог, что попаду под снег в конце апреля.

Путь до отеля занял каких-то пять минут. Должно быть, за это время мы осмотрели бульшую часть главной улицы Хоронобэ, если ее так можно было назвать. Ни одного кафе или бутика. Нам встретилась всего одна забегаловка, но и она была закрыта. Видимо, среди местных уже не было желающих поесть вне дома, хотя только недавно пробило восемь вечера.

Кроме нее, на улице стояли лишь частные дома с почерневшими дощатыми стенами. Нам попалось подобие бара с фиолетовой вывеской наверху, однако заходить в него не хотелось.

– Сэнсэй, я проголодался, – пожаловался Фудзитани. – Если в отеле нет ресторана, то я обречен на голодную смерть!

Митараи выглядел совершенно равнодушным, словно еда его ни капли не интересовала. В своей весенней одежде я страшно дрожал от холода. Не исключено, что на пустой желудок выносить его было еще тяжелее.

Отель назывался «Большой ковш». По меркам Токио его сложно было назвать комфортабельным – скорее он напоминал деревянный дом на несколько скромных квартир. Перекинувшись парой слов с администратором в вестибюле, Фудзитани застонал от отчаяния. Как и можно было догадаться, в отеле не оказалось нормального ресторана.

Ванная тоже была лишь одна – общая на первом этаже. Сначала номер показался мне добротным, однако когда Фудзитани включил телевизор в соседней комнате, он был слышен так громко, будто я включил свой.

Посидев минуту-другую у себя, я подумал принять ванну, но тут раздался стук в дверь, и вошел серьезно настроенный Фудзитани. Он сообщил, что в районе есть один ресторанчик, открытый в этот час. Без лишних раздумий мы решили отправиться туда.

Фудзитани разузнал, что в Хоронобэ проживает около двух тысяч человек. В былые годы поселок, расположенный на пересечении железнодорожных линий Хаборо и Соя, имел важное транспортное значение и своим благополучием был обязан сотрудникам Национальных железных дорог. Однако сейчас он пришел в полный упадок.

Мы пришли в поистине необыкновенное заведение. Это был крохотный домик в японском стиле. Вход преграждали стеклянные раздвижные створки. Стоявший внутри гам было слышно даже с улицы. На парковке, посыпанной щебнем, стояло три минивэна.

Внутри располагался банкетный зал площадью около 20 татами[129]. В два ряда стояло множество фанерных столиков, вокруг каждого из которых лежало по четыре дзабутона. Столики слева занимала местная молодежь и краснолицые старики. На сцене перед ними веселились любители караоке.

Один из стариков затянул народную песню с вибрато[130]. Со стороны подвыпившей группы на татами послышались одобрительные возгласы и свист. Один из его товарищей взбежал на сцену, зажав в одноразовых палочках для еды купюру в тысячу иен, и, преклонив колени, благоговейно преподнес ее старику.

Решив не упускать своего шанса, на сцену устремилось пять женщин среднего возраста. Встав за спиной певца, они начали плясать нечто напоминающее бон-одори[131]. Наконец они друг за дружкой спустились со сцены, продефилировав мимо нас.

– Что они вытворяют?.. – ошарашенно сказал Фудзитани. – Куда мы попали?

Однако Митараи был в веселом расположении духа.

– Так вот куда приходят жители Хоронобэ отвлечься от повседневных забот! Какое прекрасное место для общения! Тут и потанцевать можно, и попеть под выпивку, и поесть, и обсудить то да се…

Значит, так проводят свой досуг северяне. Да уж, на севере выбор развлечений небольшой, а зимой их еще меньше. Оказывается, каждый вечер любители пения собираются в этом ресторане и устраивают застолье. Мы же здесь спокойно поужинали.

Глава 15

На следующее утро после завтрака Фудзитани вызвал нам по телефону частное такси – то самое, единственное на весь поселок. Несмотря на молодость, он делал свою работу на ура. И подключил к расследованию множество журналистов, и быстро раздобыл уйму информации о Кадзюро Асахия и его компании, да и в нашем путешествии действовал проворно и вникал в суть дела.

Нашим водителем оказался седой старик по фамилии Госава. Мы с Митараи устроились на задних сиденьях, а Фудзитани спереди. Не мешкая он сразу же показал водителю бумажку с адресом Такако Нобэ.

– Знаете, где это?

– А-а… Знаю этот дом. Он в горах, в сторону равнины Саробэцу. Едем?

– Да, – ответил Фудзитани.

– Погодите-ка минутку, – вмешался Митараи. – Сначала съездим в школу Тэсио.

Такси выдвинулось в путь.

– А что вам там нужно? – спросил Госава, повернувшись.

– Учитывая обширность территории, нам просто необходима программа, – сказал Митараи. – Допустим, мы приедем в дом Нобэ и окажется, что он пустует. Вокруг одни горы, на целые километры вокруг нет ни единого жилого дома. Где живут друзья Такако, мы не знаем. И даже если мы соберемся в школу за списком выпускников, то будет уже поздно и приедем мы туда вечером.

– Саробэцу и школа находятся в прямо противоположных направлениях, – предупредил Госава.

– А рядом с домом Нобэ нет других частных домов? – спросил Фудзитани.

– Нет. Он расположен посреди гор. Кажется, в доме Нобэ когда-то давно заготавливали древесный уголь… – объяснил наш водитель. – В тех местах стоит дом времен Мэйдзи[132], когда началось освоение Хоккайдо. Наверное, его-то вы и ищете?

– Возможно ли, что там уже никто не живет? – на этот раз Фудзитани спросил Митараи.

– С вероятностью девяносто девять процентов там никого нет.

– Да, те места уже опустели, – добавил Госава.

Такси ехало через поле сухой травы. Посреди него виднелась речка, совсем маленькая и мелкая. Бескрайний пустырь скрывался лишь вдалеке за горами.

– А когда-то в этой речушке вверх по течению плавал акиадзи! – посетовал водитель.

– Акиадзи? А это что?

– Вид лосося.

– Ого!

– А сейчас из-за сточных вод с заводов и экскрементов животных с мясных ферм вода загрязнилась. Да еще и решили ловить всю рыбу разом, соорудив в низовьях три запруды. Так что больше он вверх не плавает.

– Значит, там запруды? – спросил я.

– Да. Сейчас они есть почти во всех реках на Хоккайдо. Поэтому айну[133] и возмущены.

– Надо же… – Рассказ водителя впечатлил Фудзитани. Я слегка приоткрыл окно автомобиля, пропуская в салон прохладный чистый воздух. Сегодня снег не шел, но вновь было облачно, по небу грузно плыли густые тучи. Пахло травой и землей.

– Река такая мелкая… Неужели раньше в ней можно было ловить лосося?

– Да, и в неимоверном количестве.

Как же неосторожен человек с природой! Подумать только – массовая ловля лосося!

– Тут поблизости торфяные месторождения, – пояснил Госава. – Да и родников немало.

– Хорошо у вас! – сказал я.

– Правда, зимой холодно.

Жилых домов поблизости не было. Я попытался представить, каково здесь жить зимой.

На въезде в Тэсио показался кусочек Охотского моря. У побережья ветер усилился. Море бушевало, стаи барашков разбивались на белые брызги.

– Раньше там была железная дорога, по которой ученики из Хоронобэ добирались до школы.

– А как обстоят дела сейчас? – поинтересовался Фудзитани.

– Уже почти десять лет, как она заброшена. Да уж, грустно нам тогда было!

Такси осталось ждать нас у ворот школы, а мы направились внутрь. Фудзитани, которому подобные расспросы были не в новинку, пошел впереди. Зайдя в тихий вестибюль, мы переобулись в тапочки и по холодному полу направились прямиком в преподавательскую. Заранее мы не звонили, но, на наше счастье, первый же преподаватель отыскал нам классного руководителя выпуска 1982 года. Фудзитани назвал свое место работы и, соврав, что мы собираем материал для писателя – то есть меня, – выяснил, что классного руководителя Такако Нобэ звали Сугаи. Он был еще в школе, и мы дружно направились к его столу.

Сугаи оказался немногословным мужчиной с очень темными глазами. При виде нас на его лице отразилось удивление, словно он спрашивал, зачем мы пришли. Фудзитани сказал, что нам хотелось бы узнать имена друзей Такако Нобэ из числа других учеников. В ответ Сугаи низким голосом спросил, зачем нам эта информация. Кажется, с ним предстояло попотеть.

– Есть вероятность, что она замешана в преступлении, – непринужденно сообщил Фудзитани.

– Каком еще преступлении? – высокомерно спросил тот.

– Деталей мы вам не можем сообщить, господин Сугаи. Иначе она окажется в неблагоприятном положении. – Митараи вновь говорил загадками. – Могу сказать лишь одно: преступление, судя по всему, носило идейный характер. И мы пытаемся спасти ее.

Дальше произошло нечто странное. Сугаи медленно кивнул и, поднявшись из-за стола, пригласил нас пройти с ним. Мы последовали за ним в коридор. Человек, который ради нас, казалось, и пальцем не пошевелит, послушно шел нам навстречу. Мы с Фудзитани быстро переглянулись. Митараи словно околдовал его.

Сугаи привел нас в приемную. На столе и диване лежали белые кружевные салфетки, которые столь редко увидишь в наши дни. Указав нам на диван, он присел на корточки перед шкафом и достал из нижнего отделения выпускные альбомы. Потребовалось немало времени, чтобы найти нужный.

Положив увесистый альбом на стол, он небрежно начал его листать. Наконец найдя нужную фотографию, он долго на нее смотрел. Митараи приподнял меня за локоть, и я поспешно взглянул на нее.

– Не видишь здесь женщины, с которой ты обменялся парой слов перед дворцом Асахия? – прошептал Митараи?

– Вроде эта девочка в заднем ряду с краю, – тихо ответил я. На фотографии было видно только ее лицо, но я сразу нашел ее, поскольку она была самой красивой. – Так что же выходит? Такако Нобэ – это Каори?..

Насколько бы недогадливым я ни был, в этот момент я наконец все понял. Я ведь до того ни капли не сомневался, что Каори родом с острова Танга во Внутреннем Японском море.

– Вспомнил. Ее подругу звали Фунаэ, – Сугаи ткнул пальцем в одно из непримечательных лиц. – Нобэ близко общалась лишь с ней. Других товарищей у нее вроде не было.

– А как ее полностью звали? – спросил Митараи.

– Михо Фунаэ.

– Знаете ее адрес и номер телефона?

– Адрес здесь есть. А телефон… Нет, вряд ли.

Сугаи начал переворачивать страницы. Видимо, в конце были адреса выпускников.

– Хоронобэ, район Томиока, – сказал он и захлопнул альбом. Фудзитани быстро сделал пометку в записной книжке. – Но она могла выйти замуж. Про это уже ничего не могу сказать.

– Думаю, нам вполне достаточно этих сведений. Простите, что побеспокоили вас, – сказал Митараи и устремился в коридор.

– Так что случилось с Нобэ? – громко спросил Сугаи.

– Устроила радикальную акцию протеста против отправки Сил самообороны за рубеж. Ее задержали перед зданием Управления национальной обороны. Она кого-то поранила. Сейчас ее держат под стражей в полицейском участке Комагомэ. Не замечали за ней подобных наклонностей в школьные годы? – Митараи наобум говорил несусветную чушь. Услышав это, Сугаи почему-то поник. А затем пробормотал:

– Нет, она была примерной ученицей.

Кивнув, Митараи поманил нас в коридор.

* * *

Пока такси везло нас обратно в Хоронобэ, я заговорил с Митараи. Сидевший впереди Фудзитани развернулся к нам и тоже слушал.

– Ты зачем наплел эту ерунду?

– Да все же сработало, в чем претензии? Иначе он ничего бы нам и не рассказал.

– Мне тоже показалось, что не стоило этого говорить. Почему тот преподаватель так резко стал любезным?

– У него были проблемы идейного характера. Поэтому его и сослали сюда.

– Идейного характера?

– Убежденный коммунист.

– Но как ты понял?

– Все просто, Исиока-кун. Этот товарищ с кислой физиономией совершенно не похож на того, кто водит дружбу с коллегами в преподавательской. Пространство вокруг его рабочего стола – прямо какая-то черная дыра. А еще на его столе лежали сплошь книги о коммунизме. Такой человек открывается только единомышленникам.

– Ого… – благоговейно сказал Фудзитани.

– Запомни хорошенько, Исиока-кун. В менее освоенные районы всегда устремляются люди сомнительных взглядов и преступники. Историческая аксиома.

– И по словам преподавателя, с которым мы поговорили вначале, сам Сугаи отзывался о Нобэ как о своей единомышленнице.

– У него своеобразный стиль преподавания. Вечный бунтарь, читает своим ученикам лекции о социализме, не стесняясь осуждающих взглядов со стороны коллег. Но только что в нем одновременно поднялись радость, беспокойство и сильное недоумение. Его действия породили преступницу! Поэтому он и пошел нам навстречу. Как бы то ни было, это тот самый одиночка, коих немало можно встретить в подобных краях.

Каким-то образом Митараи хорошо понимал, что в голове у таких людей. И все же его способность мгновенно включить хитроумие всегда изумляла меня.

После долгой поездки такси прибыло обратно в Хоронобэ и проехало через поселение.

– Хорошо бы пообедать. Отвезите-ка нас в ресторанчик возле станции.

Точно, уже ведь пробило час дня.

Быстренько подкрепившись тэндоном[134] и супом местной кухни, мы вернулись в такси. Мне подумалось, что проще было бы взять машину напрокат, однако Фудзитани любезно заверил нас, что о финансовых вопросах можно не беспокоиться.

Такси снова приблизилось к торфяному месторождению и поехало по асфальтированной дороге, прямой линией протянувшейся сквозь северную глушь. В этот раз путь также занял около часа. У вершины холма Госава сбавил скорость и указал пальцем влево.

За горой неподалеку от дороги кучковались три убогих домишка. Съехав с асфальта, такси направилось к ним и остановилось перед лачугами.

Сначала из машины вышел Митараи, затем мы с Фудзитани. Одна из построек была отведена под хранение свежесрубленной древесины, другая когда-то служила складом, а последняя, жалкая одноэтажная постройка, явно была жилым домом.

Вокруг были лишь заросли бамбуковой травы да болота. На заднем плане виднелись горы. С неба, затянутого свинцовыми облаками, спускался беспощадный ледяной ветер. Было очень, очень холодно. Я поднял воротник своей куртки.

Митараи подошел к жилому зданию. Дверь была заколочена досками крест-накрест. Сразу понятно, что здесь давно никто не живет.

– Как мы и думали. Глядите, табличка. Правда, разобрать сложновато…

Выглядывая друг из-за друга, мы прочли надпись.

– «Нобэ».

– Такако Нобэ точно родилась и выросла здесь, – сказал Митараи, а я, подражая своему другу, огляделся вокруг. Жилых домов поблизости не было. Хорошо, что мы послушались Митараи и сперва поехали в школу.

– Здесь ничего нет. Однако еще недавно здесь жили переселенцы. Госава-сан, если что-нибудь знаете об этом доме, поделитесь с нами.

Водитель тоже вышел к нам. Сперва он переминался с ноги на ногу, но затем сказал:

– Только не говорите никому, что я это сказал. Как-то я слышал, что в этом доме было логово убийц. Якобы его прежние жители убивали людей.

– Ого, – вымолвил Митараи без особого удивления.

* * *

Такси мчалось к дому Фунаэ, а Фудзитани тем временем снова повернулся к нам с переднего сиденья и спросил:

– Митараи-сэнсэй, местонахождение Тоты Мисаки – это большой вопрос, но что насчет ожившего гермафродита, созданного им из верхней половины Каори и нижней половины Катори? Неужели эта химера и сейчас где-то живет?

– Даже и не знаю… – Митараи включил дурачка. – Я думал, что, возможно, это наша нынешняя Каори…

Каори?! Каори и есть то существо?

– Не исключено, что это создание скрывается где-то среди нас. Однако, полагаю, его местонахождение мы узнаем на удивление скоро.

– Встретившись с Фунаэ?

– Да, – кивнул Митараи с крайне самоуверенным видом.

Дом Фунаэ оказался не в такой глуши, как у Нобэ. Бедноватое поселение, в котором он стоял, находилось не так далеко от основной части поселка. В саду перед домом торчало иссохшее серое дерево – снег на Хоккайдо явно издевается над растительностью.

На входе была установлена раздвижная дверь в японском стиле. Отодвинув створку влево, Фудзитани громко извинился за вторжение.

Покрытые пятнами сёдзи[135] в глубине дома открылись, и из них вышла седая усохшая старушка в желтом хантэне[136].

– Дома ли госпожа Михо Фунаэ? – спросил Фудзитани. Лицо старушки приняло взволнованный вид.

– Ох, так она уже вышла замуж…

– Вот как? А не могли бы вы дать нам ее адрес?

– А вы, простите?..

Фудзитани протянул ей визитку «Коданся» и, придумав на ходу пару фраз в духе Митараи, представил меня как писателя, собирающего материал о школе Тэсио. Похоже, мой друг стабильно оказывал на него дурное влияние. Это возымело эффект, и мать Михо почти охотно дала нам ее адрес.

– Отлично. Хоронобэ, значит… – взглянул Фудзитани на записку. – Если бы она оказалась в Саппоро, нам пришлось бы ой как нелегко.

Услышав, что Фунаэ живет в Хоронобэ, Госава напомнил нам, что поселение не такое уж и маленькое. Однако взглянув на записку с точным адресом, он сказал:

– Так это совсем близко. Пешком можно дойти.

Наш новый пункт назначения вновь оказался странной, одиноко стоящей постройкой. Через дорогу от нее расположилась автозаправка, позади которой протекала речушка с перекинутым через нее хилым деревянным мостиком. На ее противоположном берегу паслись крупные животные светло-коричневого цвета. По виду это были лошади, хотя для них они были как-то маловаты. Слева у реки стоял какой-то завод.

Дом Михо был зданием в европейском стиле, обшитом желтыми крашеными досками. Справа у крыши было закреплено треугольное стекло с неаккуратной надписью красной краской «Салон красоты “Поле”». На левой стороне дома висели громоздкие деревянные двери, перед которыми стоял андон с надписью «Северный олень». Правая половина здания была отведена под салон красоты, а левая под питейное заведение.

Выходя из такси, Фудзитани взглянул на наручные часы. Я тоже посмотрел на свои. Уже перевалило за четыре часа пополудни.

Кабак еще не работал. Кратко взглянув в мою сторону, Фудзитани открыл дверь салона красоты.

Заведение было скромным – всего два сиденья. На зеленом линолеуме были раскиданы женские журналы и буклеты с картинками. Тапочек не было. Кое-где со стен начала слезать краска. Казалось, мы пришли в ясли, а не в салон красоты.

– Есть здесь кто-нибудь? – крикнул Фудзитани. Пусто, ни единого посетителя. Сотрудников тоже не было видно.

– Иду! – На голос, вытирая руки о фартук, вышла женщина. Она выглядела как самая обыкновенная домохозяйка, из-за чего это место походило на салон красоты еще меньше.

– Вы Михо-сан? – обратился к ней Фудзитани.

– Да, это я… – Она выглядела обеспокоенной. Видимо, догадалась, что мы не местные.

– Ваша девичья фамилия – Фунаэ и вы окончили старшую школу Тэсио?

– Ну да… – Михо разволновалась еще сильнее. Красавицей ее не назовешь, но была в ее лице какая-то городская утонченность. Кажется, я понял, почему Такако Нобэ выбрала ее своей единственной подругой.

– Меня зовут Фудзитани, я из издательства «Коданся» в Токио… – Фудзитани как-то замешкался. Словно умоляя спасти его, он бросил краткий взгляд на стоявшего сбоку Митараи.

– По правде говоря, мы друзья Кадзюро Асахия. Вы ведь знаете Такако Нобэ? Ваша близкая подруга в старшей школе, – заговорил Митараи пулеметом.

Михо кратко кивнула. Сейчас было лучше положиться на моего друга. Лишь он целиком понимал всю картину произошедшего. И потом, он единственный, кто умеет столь красноречиво нести полную ахинею.

– Вам известно, что Нобэ-сан выходит замуж за Кадзюро Асахия?

Я непонимающе взглянул на Митараи. Такое я слышал впервые. Михо, стоявшая перед нами по струнке, тоже выглядела удивленной.

– За того самого Асахия?..

– Да. За того самого знаменитого Асахия.

– Но у них же такая разница в возрасте… – Непонятно, какие эмоции ее одолевали, но она побледнела.

– Их разделяет тридцать два года. Человек в здравом уме такой вариант брака не будет рассматривать, – сурово говорил Митараи. Изучающе, с хитринкой в глазах он рассматривал Михо, уставившуюся в пол.

– Но если это по любви… – наконец вымолвила она, но Митараи прервал ее:

– А как же возраст? По вашему мнению, в таком браке есть место любви?

Мы с Фудзитани нахмурились. Нашей собеседницей была близкая подруга Такако, и вряд ли ее можно было разговорить с помощью таких занудств. Митараи всеми фибрами души презирал давний обычай человеческого рода под названием брак и, когда речь заходила о нем, становился излишне едким. Однако и колючим языкам хорошо бы знать о такой вещи, как уместность.

– Так что же, тот знаменитый человек, о котором она сказала…

– Кадзюро Асахия, корифей японского кинематографа, мультимиллионер. Считается, что его капитал составляет в районе пяти-десяти миллиардов. Вдобавок к частному самолету владеет как минимум десятью особняками в стране и за границей. Эдакий японский Онассис[137].

Все это я слышал впервые.

– Вдобавок ни свекрови, ни сестер, ни падчериц – никакого раздражающего женского присутствия. Любовниц и бывших жен тоже нет. Если выйти замуж за такого старика, можно целыми днями загорать у бассейна. А если заскучаешь, можно отправиться в бутики на Елисейских Полях или Манхэттене, поиграть в теннис на юге Франции или покататься на лыжах в Санкт-Морице. К тому же Кадзюро болен, так что достаточно переждать пару лет – и он умрет. В таком случае все наследство отойдет ей. Если душа изволит, она, пожалуй, может скупить целый город. Так что их брак можно назвать счастливым.

Митараи врал без зазрения совести. Закончив свою тираду, он перевел взгляд на лицо Михо.

– Первозданная природа, олени, жующие сочную травку… Именно на ваших землях живет настоящее счастье…

Какие еще олени? Мы с Фудзитани переглянулись.

– Это ведь был восемьдесят четвертый год? Тогда Такако внезапно вернулась?

– Да, верно, – кивнула Михо, что удивило меня еще больше.

– Вы встретились с ней?

– Да.

– Здесь?

– Да, она пришла меня проведать.

– И ничуть не изменилась.

– Да, ее характер совсем не поменялся… Но она очень похорошела… – Михо аккуратно подбирала слова.

– Разумеется! Визиты к косметологу, огромные расходы на одежду, дорогая косметика. С такими деньгами и вы станете еще красивее.

– Да куда уж мне, деревенщине… – горько улыбнулась Михо.

– Лишняя скромность звучит как сарказм. Я бы хотел узнать, о чем вы говорили с Такако в последний раз. Клиентов у вас, как я вижу, нет… Можем выйти на улицу, если вам так удобнее.

Михо покорно просунула ступни в коричневые виниловые сандалии, стоявшие в прихожей, и вышла на улицу.

– Тогда она ведь сказала, что привезла с собой отца?

– Да, именно так.

Какая-то магия. Раз за разом Митараи упоминал совершенно неожиданные факты, а Михо Фунаэ слушалась его, словно под гипнозом.

– Ее отец тоже получил квартиру в элитном доме в Камакуре и не знал забот. Его взяли работать консьержем, но какая же это работа, когда тебе всего-навсего нужно открывать и запирать замки?

Что?! Так тот старик на входе – отец Такако Нобэ?..

– Такако-сан, наверное, терпеть не могла этот поселок?

– Как вам сказать… Ее как-то раз заподозрили, что во время вечерней учебы она украла деньги из кошелька учителя. Вряд ли она с теплотой вспоминала наши края. Сплетничали, что она водила дружбу с мальчишками, нюхавшими растворитель, хотя никакого участия в их забавах она не принимала. Сама Такако рассказывала, будто бы в наших краях планируют захоронить ядерные отходы. Она не раз называла безумцами тех, кто собирался оставаться здесь на всю жизнь.

– А она жестокая! – возмутился Митараи.

– Отнюдь, – с ходу возразила Михо. – Однако в какой-то момент в Такако что-то поменялось. Раньше она подобного не говорила. Напротив, она была очень чуткой по отношению к другим людям. Не все ведь могут уехать отсюда.

Михо медленно направилась за здание. Митараи зашагал сбоку, мы с Фудзитани шли за ними следом. Мы вышли к речке с земляным берегом, настолько узкой, что ее можно было перепрыгнуть с разбега. Такие пейзажи пробуждали во мне ностальгию и ощущение чего-то очень родного. Но смотреть на воду, совершенно покрывшуюся белой пеной, было грустно. Даже реки в Токио были не настолько грязными.

– Когда мы были детьми, здесь плавал лосось. Вдвоем мы часто приходили сюда и болтали о том, как здорово было бы жить здесь, возле реки, когда обзаведемся своими семьями. – Михо горько усмехнулась. Из них двоих лишь она воплотила эту мечту. О чем она думала? Не о том ли, какая огромная пропасть пролегла между ней и ее близкой подругой? – Даже в старшей школе она часто сочиняла сказки и обожала читать…

– Какие сказки? – спросил Митараи.

– Кажется, это были истории о возрождении нашего поселка… Конечно, то были ребяческие мечты…

– Возрождении поселка?

– Тогда взрослые часто повторяли, что железная дорога обречена и Хоронобэ придет конец. Но в этом случае можно было бы вдохнуть в наш поселок новую жизнь, объявив его «родиной Санта-Клауса».

– «Родина Санта-Клауса»? Звучит неплохо!

– Здесь ведь есть ферма северных оленей, – Михо указала в сторону стада животных. Так то были олени! – На Рождество наши здания и станцию декорируют в скандинавском стиле, а жители переодеваются в Санта-Клаусов, тащат за собой сани и развлекают туристов. Поэтому она и рисовала такие картинки и сочиняла такие истории.

– Талантливая девушка!

– Да, талантливая. Слегка странная, правда…

– Странная? – переспросил Митараи, а Михо снова горько усмехнулась. – И что же в ней было странного?

– Она говорила, что не очень-то любит мужчин…

– Такако-сан ведь собиралась стать медсестрой…

– Да, Михо говорила об этом еще в детстве. Возможно, потому, что ее отца и старшего брата то и дело поколачивали в драках. Она считала, что для женщины лучше профессии не найти. Но тот случай с воровством стал поворотной точкой… После него она изменилась.

– Возможно, посчитала, что без денег в мире ничего не выйдет.

– Да… – кивнула Михо, вперив взгляд в белую пену на реке.

– Расскажите о вашей встрече в восемьдесят четвертом году. Что она вам сказала вначале?

– Это был наш первый за долгое время разговор. Тогда я еще не была замужем, но мы с будущим мужем уже были помолвлены и часто приходили сюда гулять. Поэтому здесь мы и встретились с ней.

– Зачем она вернулась?

– Сказала, что приехала за отцом. Она боялась оставлять его здесь одного и решила перевезти его к себе в Камакуру. «А как же ваш дом здесь? Он будет пустовать?» – поинтересовалась я. Я ведь знала, что мать Такако скончалась много лет назад. «Да. Вряд ли его кто-то купит», – ответила она.

– Вам доводилось ходить домой к Такако в гости в средней или старшей школе?

– Конечно. Летом туда можно добраться на велосипеде, а зимой приходится идти пешком. По пути нужно перебраться через перевал, поэтому в детстве мама давала мне с собой колокольчик. Говорила, туда могут выходить медведи.

– Да, в отдаленных местах они бывают. А как она описывала свою жизнь в Токио? Какой работой она занималась?

– Она хотела стать медсестрой, но бросила эту затею. Сказала, что, возможно, выйдет замуж. На вопрос, кто ее жених, она ответила, что он известный человек и его имя мне точно знакомо. Я сгорала от любопытства, но Такако пообещала назвать его, как примет окончательное решение. С тех пор никаких вестей от нее не было. Я думала, вдруг она мне наврала… В день моей свадьбы от нее раньше всех пришли поздравительная телеграмма и деньги в подарок. И все. Позже я отправила письмо по адресу в Камакуре, но оно вернулось. Я беспокоилась за нее. Прошло уже восемь лет… Все это время я думала, что Такако так замуж и не вышла.

Митараи беседовал с Михо, словно продавец, собирающийся всучить покупателю автомобиль последней модели. Пока она говорила, Митараи задумчиво держался за лоб. Со стороны казалось, будто он обдумывает, как бы аккуратно заговорить об автомобиле.

– А Такако тогда не упоминала дом в Камакураяме или многоэтажный дом на мысе Инамурагасаки? – спросил Митараи, подняв голову.

Ее взгляд устремился куда-то вдаль, словно она перебирала воспоминания. А затем она покачала головой:

– Нет, ничего такого.

– А про отца она что-нибудь рассказывала?

Она снова перевела взгляд вдаль.

– Нет.

– И про мужчину, за которого собиралась замуж?

– Нет. Она не сказала совершенно ничего.

– Про то, что ее отца устроят на ту работу?

– Это произошло уже несколько лет тому назад. Я хорошо запомнила, что о себе она ни словом не обмолвилась.

– А про гермафродита она ничего не говорила? – в разговор вмешался Фудзитани, стоявший позади.

– Герма… что?

– Ну это человек, имеющий и мужские и женские признаки.

– Нет. Ничего.

В этот момент мне отчего-то показалось, что Михо Фунаэ стало некомфортно.

– Ясно… – сказал Митараи. Он явно ожидал вытянуть из нее больше информации и выглядел довольно разочарованным.

– Что ж, у меня скоро возвращается ребенок из школы, так что если позволите… – Михо медленно двинулась в сторону дома. Митараи последовал за ней.

– Итак, вы встретились с ней лишь раз, в восемьдесят четвертом. С тех пор у вас не было возможности увидеться с ней?

– Да, ни разу с тех пор.

– А по телефону вы не говорили?

– Нет.

– А не показалось вам в восемьдесят четвертом, что она изменилась еще больше? Может быть, она необычно вела себя или разговаривала?

– Не припомню чего-то особенного. Но это уже дело давнее…

– Вы встретились с ней здесь, а затем сразу же распрощались?

– Да. Она приехала на арендованном автомобиле. Сказала, что перевезла на нем отца в Вакканай, а затем заехала домой за вещами и направилась ко мне. Но в машину я не садилась…

– В Вакканай?

– Да. Там они должны были сесть на самолет. Отец ждал ее в отеле, почти весь багаж они уже отправили в Камакуру… Но все дорогие ей вещи – книги, куклы, картины и много еще чего – она подарила мне. Представьте себе, она привезла их на автомобиле! Сказала, что хочет оставить здесь все имущество времен жизни в Хоронобэ. Дорогие пластинки, чайные чашки, одежду она отдала мне, а ненужное решила выбросить или передарить кому-то еще. Да, про меня она не забыла! Даже сейчас я храню практически все, что досталось мне от Такако.

– А не было среди ее вещей чего-нибудь необычного?

– Да нет вроде… Только то, что я перечислила. До сих пор помню, как думала: «Неужели все это мне? Да я теперь богачка! До чего же хорошая одежда!»

– А больше ничего странного не было?

– Так… Погодите-ка! – Михо стала какой-то задумчивой. – Вспомнила. Такако попросила помочь ей перетащить сюда, на задний двор, кое-какой хлам.

– На задний двор? Это где? – Митараи смотрел на Михо зловещими, беспощадными глазами. Михо вновь подошла поближе к реке. Отсюда открывался вид на завод.

– Вот сюда, на берег. Сейчас здесь ничего нет, но тогда на этом месте, напротив завода, стояли металлические бочки, а возле них была свалка. Мы сложили ненужные вещи в коробки, донесли их сюда и выбросили. А затем она вскарабкалась на гору бочек.

– Что?..

– Мне было не по себе. Она выглядела уставшей, у нее подкашивались ноги. Одна из бочек зашаталась, Такако свалилась и со страшным звуком ударилась головой о бревно на земле. Я вскрикнула и отскочила в сторону. Такако потеряла сознание, я решила позвать кого-нибудь, начала кричать. Но тут она открыла глаза и выпалила нечто странное.

– Что именно?

– Уставилась на меня налитыми кровью глазами и…

– Что?

– Это была не человеческая речь. Я была в ужасе, подумала, что она лишилась рассудка.

– Так что это было, если не человеческая речь?

– Это были цифры.

– Цифры?

– Да. Она долго говорила лишь цифры. У меня сердце ушло в пятки, я дрожала и плакала, повторяя себе: «Только держи себя в руках!» А она все продолжала говорить цифрами. Я уже не помнила себя от страха.

Глаза Митараи засветились. Кажется, это и была столь нужная ему информация.

– Цифры… Так все-таки это были цифры! – прокричал он. Кажется, его осенило. Он резко схватил Михо за плечо: – Вы помните их?

– Да какое там! Восемь лет прошло!

– Может, вы хотя бы помните отдельные цифры или сколько их было? – не унимался он.

Михо улыбнулась:

– Да без толку это. Хотя…

– Что «хотя»?

– Кажется, она повторяла одни и те же цифры…

– Повторяла?

– Вспомнила! Такако быстро пришла в себя и спокойно уехала. Но я была слишком потрясена и некоторое время после нашего расставания не могла забыть эту цепочку цифр. Кажется, я записала их на титульном листе одной из книг, что она мне подарила…

– Какая же вы все-таки мудрая женщина! А не могли бы вы прямо сейчас их посмотреть? – Митараи едва не обнимал Михо.

– Не знаю, удастся ли мне найти ту книгу… Подождете немного?

– Я готов ждать хоть часами! – бодро ответил Митараи.

Михо быстро зашла обратно в свое скромное жилище. Мы остались ждать ее перед домом.

По ту сторону дороги, возле автозаправки, нас ждал автомобиль Госавы. Двигатель он так и не выключил. Возможно, виной тому был холод.

– И все-таки это цифры! – вновь выкрикнул Митараи.

Рассматривая неказистую вывеску, я предавался размышлениям. Пожалуй, Хоронобэ вполне хватало одного салона красоты. Заведение Михо явно было здесь единственным в своем роде – не припомню, чтобы со вчерашнего вечера видел в поселке другие салоны красоты. И даже здесь посетителей нет. Вот из какого места Такако Нобэ перебралась в Камакуру.

– Если мы успешно раскроем это дело, то больше всех будем обязаны тому, кто восемь лет назад расставил там металлические бочки, – прошептал Митараи, нетерпеливо расхаживая взад-вперед. Пока что я не понимал, что он имеет в виду.

Мы прождали добрых полчаса, стуча зубами. Близился закат. Сумерки сгущались, становилось все холоднее. Не верилось, что сейчас весна. Но только я предложил Митараи подождать в машине, как дверь распахнулась. За подол юбки Михо держался мальчик четырех-пяти лет.

– Ну-ка, поздоровайся, – сказала она сыну, приближаясь к нам. Мы с Фудзитани поприветствовали его. Мальчик кивнул и спрятался за спиной матери. Митараи здороваться не стал – у него на это времени не было.

– Нашли? – нетерпеливо спросил он.

– Да, я помнила, что книга была на английском языке… И вот наконец нашла ее.

На обложке книги, которую она протягивала, было написано по-английски «Падение дома Ашеров».

– По, в оригинале? Такое она любила читать? – спросил Митараи, медленно открывая твердую обложку. Под ней обнаружились цифры, в спешке нацарапанные шариковой ручкой,  – 18675.

– Забирайте. Мне от нее уже никакого толку.

Зажав «Падение дома Ашеров» под мышкой, Митараи сжал руку Михо:

– Большое спасибо, Михо-сан. Вы даже представить себе не можете, насколько я вам благодарен. Пусть на этой неделе у вас произойдет что-нибудь хорошее.

Отпустив Михо, он повернулся к нам:

– Ну что же, обратно в Йокогаму. На этом наши дела закончены!

Глава 16

Во второй половине дня 1 мая мы вышли на станции Инамурагасаки и спустились по каменным ступеням у края платформы. С мрачного неба начало накрапывать. Мы с Фудзитани предусмотрительно взяли с собой зонты – в отличие от Митараи, который в подобные моменты обыкновенно даже не думает о таких вещах.

– Кислотный дождь имеет наибольшую кислотность вначале, – пробормотал Митараи, стоя под моим зонтом.

«В таком случае, – подумал я, – надо постараться не промокнуть».

Сакура уже совсем осыпалась. Не пахло ни растительностью, ни морем – стоял лишь влажный запах дождя.

Вставший во главе нашей «миссии» Митараи спустился по некрутой дороге и зашел в кафе, возле входа которого стоял андон с надписью Beach. Это место я запомнил. Его хозяином был тот самый жилец «Хайм Инамурагасаки» по фамилии Канэко.

Из-за дождя внутри было тускло, горели лампы. Деревянный домик, в котором располагалось кафе, напоминал хижину. Внутри были столики на четверых, в глубине справа протянулась барная стойка. Вдоль нее стояло всего четыре стула, поэтому когда мы уселись на них, казалось, что наша компания заняла всю стойку. Кроме нас здесь была лишь влюбленная пара за столиком. Хозяин за стойкой поприветствовал нас. На первый взгляд он напоминал офисного сотрудника – щетина на лице, уже редеющие волосы с пробором набок, глаза, мягко улыбающиеся из-за очков.

Фудзитани назвался, сказав, что звонил ему несколько раз, а затем представил нас. Непохоже, что Канэко знал Митараи. Кафе было весьма скромным, однако после Хоронобэ мне казалось, что мы находимся в богатом районе.

– Спасибо, что зашли, – сказал Канэко и опустил голову.

Хотя мы слегка промокли под дождем, было совсем не холодно. Я вспомнил морозный воздух Хоронобэ, который еще два дня назад пробирал нас до костей. Позавчера солнце кое-где проглядывало между облаками, однако оно совсем не спасало – север Японии все еще был во власти зимы.

Я и не думал, что климат в одной и той же стране может различаться настолько сильно. Я явно был тем самым типичным японцем, которого описывал Митараи. Мне казалось, что не только язык общения, но и климат на севере и юге нашего архипелага должен быть одинаковым. Однако это было вопиющим невежеством с моей стороны. Даже продолжительность дня на западе и востоке Японских островов была совершенно разной.

– Значит, второго июня три года тому назад Кэнсаку Мацумура из «Хайм Инамурагасаки» разбился насмерть при загадочных обстоятельствах? – спросил Митараи, водружаясь на стул.

– Именно так. Кофе?

– Нам троим черный чай, пожалуйста, – распорядился Митараи, даже не поинтересовавшись мнением Фудзитани. – Тогда вы уже жили на восьмом этаже?

– Да, – ответил Канэко, колдуя над заварочным чайником.

– В «Хайм Инамурагасаки» вы въехали в восемьдесят четвертом?

– Да. – Канэко поднял голову и перевел взгляд куда-то в пустоту.

– А до этого вы где жили?

– В дешевом доме на несколько квартирок позади кафе. Я еще с тех времен держу это место. После рождения ребенка нам стало тесновато, захотелось найти место попросторнее. Как раз тогда в «Хайм Инамурагасаки» набирали новых жильцов.

– А откуда вы получили эту информацию?

– Из агентства недвижимости возле станции. Я и раньше засматривался на тот дом, поэтому пулей помчался туда и выбрал квартиру на верхнем этаже, с которого открывается самый красивый вид.

– И как вам? Комфортно живется?

– Да, я и мечтать не мог о лучшем. К работе близко, летом можно ходить к морю. Даже если пойдет дождь, можно добежать до дома, почти не промокнув.

– Значит, никаких нареканий.

– Все-таки, конечно, в моем возрасте хорошо бы уже иметь свой дом, пусть даже на арендованной земле. Не хочется как-то вечно жить на съемной квартире.

– Хм. Но вообще я тоже хотел бы жить в таком доме. Я ведь тоже немного занимаюсь виндсерфингом, – сказал Фудзитани.

На его слова никто не отреагировал, и на некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое лишь звуком моросящего дождя. Похоже, ливень усилился. Небо озарилось вспышкой, вдалеке послышался низкий раскат грома.

– Значит, вы живете здесь уже целых восемь лет? Не испытываете ли вы каких-либо неудобств? – спросил Митараи.

– Неудобств?.. Ну, хотелось бы переехать…

– Не случалось ли на вашей памяти чего-нибудь странного?

Я отметил про себя, что голос Митараи был удивительно веселым. Когда-то он сказал такую вещь: «При виде аппетитного, соблазнительного угощения я начинаю разглядывать его со всех сторон. Точно так же и с фактами, которые я хочу узнать любой ценой». Кажется, сейчас он как раз переживал такой момент.

– Неудобств нет, но когда долго живешь в одном и том же месте, как-то приунываешь. Почему-то я чувствую себя подавленным. И все жители дома говорят то же самое, хотя никто и не понимает причины.

Канэко не спеша поставил перед каждым из нас по чашке черного чая. Вслушиваясь в звуки дождя, ставшие громче из-за вновь воцарившегося молчания, я рассматривал поднимающийся от них пар.

– Но больше всего, пожалуй, угнетают мысли, что я непонятно еще сколько буду жить в съемном жилье. Не проходит ни дня, чтобы я не думал об этом. Пусть каждый месяц я и плачу одну и ту же сумму, но она идет на погашение кредита, а значит, никуда эта квартира в конечном счете от меня не денется.

– Великие писатели эпохи Мэйдзи – Сосэки, Огай – и те всю жизнь снимали жилье. Если это повод уважать их меньше, то нынешних японцев уже не спасти, – ухмыльнулся Митараи. – Сомневаться в их авторитете сегодня мы можем не из-за отсутствия у них дома, а потому что в свете инцидента Котоку[138] и абсурдной деспотии тогдашних властей они побоялись высказаться и не толкнули ни одной речи в кафе.

Пораженный словами Митараи, Фудзитани решительно поддержал его:

– Вы правы. Единственным литератором тех времен, кто осознавал проблемы общества и хоть как-то затрагивал их в своих работах, был Такубоку Исикава. Что до Сосэки и Огая, то они избрали судьбу великого писателя, работающего в безопасности.

Фудзитани поставил чашку на блюдечко и поправил очки:

– Пусть сейчас я и работаю в журнале, тематику которого диктует толпа, но забывать свои профессиональные убеждения я не намерен. И гоняться всю жизнь за знаменитостями, возвращающимися утром домой после бессонной ночи, я не собираюсь. Не мне, как простому редактору, говорить такое, но однажды я хотел бы превратить F в журнал, освещающий общественные проблемы.

С симпатией взглянув на него, Митараи сказал:

– Нынешнему владельцу «Хайм Инамурагасаки» однажды придется продать дом. Быть может, увидев разницу между вырученной суммой и затратами на строительство, он тоже почувствует, что все эти годы арендовал его.

– Возможно… Но если взглянуть на ситуацию глазами кого-то вроде меня… – Канэко слегка самоуничижительно рассмеялся. Он производил впечатление человека, который часто улыбается, когда нет работы. – Выдающихся качеств у меня нет. Я второй сын в семье владельца захудалой сувенирной лавки на Эносиме. Один раз устроился на офисную работу, но сразу же разочаровался в ней. Всю жизнь проработал в этом кафе и в один день незаметно для всех окончу свое земное существование. Я мог бы и не появляться на свет, никакой разницы с того бы не было. Но хотелось бы оставить хоть какое-то доказательство, что и я когда-то жил в этом мире. Хотя бы умереть я хочу на татами в собственном доме, который затем отойдет моему сыну по наследству.

Внезапно откуда-то послышался приглушенный электронный звук. Фудзитани поднял с пола кожаный портфель, положил его себе на колени и открыл молнию. Звук усилился. Он быстро извлек маленькое устройство, похожее на кредитку, и куда-то нажал. Пищание прекратилось.

– Кажется, что-то произошло. Извините, я отвлекусь на минуту. Здесь есть телефон общего пользования?

– Да, пожалуйста – Канэко пододвинул к нему черный телефон, стоявший на краю стойки. Фудзитани снял трубку и набрал номер, вращая диск. Это был телефон старой модели, какие редко увидишь в последнее время.

– Алло, это Фудзитани, – громко сказал он деловым тоном. Какое-то время он что-то обсуждал.

– О чем мы говорили?.. Ах да, – заговорил Канэко, повернувшись к нам с Митараи. – Поводом для беспокойства это не назовешь, но пару раз я пересекался на первом этаже у лифта с женщиной, которую называют молодой супругой господина Асахия. Она выходила из лифта, а я в него садился.

– Все жильцы знали, что дом принадлежит Кадзюро Асахия?

– Не все. Но они смутно подозревали или скорее тихонько шептались об этом.

– Вот как? Извините, что перебил. Пожалуйста, продолжайте.

– Жена Асахия спускалась на лифте с верхних этажей, но ни в одну из квартир не заходила. Позже я расспрашивал соседей, и оказалось, что и на крышу она вроде как не ездила, и ни в одном из коридоров ее не видели. Непонятно, откуда она спустилась вниз. Такие странности происходили несколько раз, – поделился Канэко.

– Погодите, что?! – крикнул Фудзитани в трубку. – Так и сделайте, пожалуйста. Сейчас скажу номер. Канэко-сан, какой у вас номер телефона?

Канэко спешно достал из выдвижного ящика клочок бумаги и положил его перед Фудзитани. Тот зачитал записанный на ней номер и несколько небрежно повесил трубку. Он едва сдерживался.

– Ужас. Каори попала в аварию прямо перед поместьем. Выезжая на дорогу, не посмотрела по сторонам, резко нажала на газ и столкнулась с самосвалом. Наш журналист Комори, наблюдавший за поместьем из укрытия, сразу же вызвал «Скорую».

Для Митараи это тоже стало полной неожиданностью, поэтому он молчал с перепуганным лицом.

– Говорят, ее уже отвезли в больницу Тигасаки. Насколько я понял, Комори заснял машину и обстоятельства аварии. До приезда «Скорой» Каори, вся в крови, постоянно бормотала нечто несвязное – и, похоже, не на японском языке. Может, то был индонезийский?

– Такако не имеет никакого отношения к событиям в Индонезии, – сказал Митараи. – Думаю, она неспроста так торопилась.

– Куда же она спешила? – спросил я. Прежде чем Митараи успел ответить, заговорил Фудзитани:

– Комори сразу же включил диктофон для интервью и записал бред Каори.

– Вот это он молодец!

– Комори сейчас звонил в редакцию. Я попросил передать ему, чтобы он дал послушать записи и нам.

Не успел Фудзитани договорить, как зазвонил телефонный аппарат, на котором он держал руку. Он сразу же схватил трубку:

– Слушаю… Да, я ждал вашего звонка. Сможете включить прямо сейчас?.. Он рядом. Давайте я передам трубку господину Митараи, и вы поставите ему запись. – С этими словами он протянул трубку Митараи.

– Да. Включайте, пожалуйста.

На обратном конце провода включили кассету. Митараи прислонил трубку к уху, что-то бормоча.

– Это все, – расслышал я, поднеся лицо к трубке.

– Ясно. Большое спасибо, – сказал Митараи удивительно спокойным тоном и вернул трубку Фудзитани.

– Ну что? – спросил тот, кладя трубку на место.

– Это английский.

– Английский?

– «Теперь слышишь?.. Да, слышу, давно уже слышу. Долго… долго… долго… сколько минут, сколько часов, сколько дней я это слышал… и все же не смел… о я несчастный, я трус и ничтожество!.. я не смел… не смел сказать! Мы похоронили ее заживо!»[139]

– Вы о чем?.. – спросил Фудзитани, так и застыв с трубкой в руке. Отхлебнув из чашки, Митараи тоже поднялся.

– Это из «Падения дома Ашеров». Ну что же, идем, Исиока-кун!

– Куда?!

– Под дождь. Нам нужно спасать леди Мэдилейн[140]. Поторопимся же! Такако торопилась так, что на кону оказалась ее жизнь. Возможно, нам уже не успеть, но мы единственные в мире, кто понимает, что она имела в виду.

Подняв воротник куртки, Митараи направился выходу. Дождь совсем разбушевался, заглушая звуки моторов и брызг от шин. Не мешкая ни секунды, Митараи выбежал на улицу. Доставать зонт ему было не с руки. Я кинулся за ним по пятам, Фудзитани тоже последовал за нами, открывая зонт. Воздух наполнили запахи дождя, земли и травы. Сверкнула молния, вдалеке послышался приглушенный гром.

Перед нами простиралось море. Линия горизонта совершенно исчезла за белой пеленой ливня. Очередная вспышка подсветила прямоугольный кусок бетона, черневший на небе.

– Исиока-кун, посмотри, это же гроб! Леди Мэдилейн похоронили живьем! Это же гигантская эпитафия на берегу моря! – прокричал Митараи сквозь дождевую завесу.

Из-за неистового ливня казалось, будто уже наступили сумерки. Или же вечер действительно приближался?..

Задыхаясь, Митараи добрался до западной двери многоквартирного дома. Однако ручка не поддалась. Тогда он ринулся к главному входу и, распахнув дверь, влетел в вестибюль. Надо было видеть лицо консьержа, когда промокший до нитки Митараи направился прямиком внутрь.

– Эй, вы! Куда это вы собрались?! – Старик вцепился в рукав Митараи.

– Господин Кюдзо Нобэ, скорее вызывайте такси и поезжайте в больницу Тигасаки. Такако тяжело пострадала и находится в критическом состоянии. Если не поторопитесь, можете не успеть!

– Как?.. Это правда?.. Если это обман, вам не поздоровится!

– Надеюсь, дочери не придется расплачиваться за то, что ее отец разговаривает в таком тоне с человеком, любезно пришедшим сообщить о ней. Не теряйте времени, позвоните в больницу и удостоверьтесь сами.

С этими словами Митараи просто-напросто пошел дальше. Старик не стал его преследовать – похоже, звонил по телефону из своей комнаты.

Митараи быстро шагал к лифту. Матовая стеклянная дверь в конце коридора осветилась молнией. Он нажал кнопку лифта за листьями сциндапсуса, раздраженно барабаня пальцами о табличку с номером этажа. Медленно спускаясь, лифт наконец шумно открыл свои двери.

Зайдя в кабину, Митараи торопливо поманил нас внутрь. Не дожидаясь, пока мы с Фудзитани сядем в лифт, он нажал кнопку закрытия дверей.

– Один – восемь – шесть – семь – пять… – говорил Митараи нараспев. Мы разинули рты и переглянулись. Никогда я не видел, чтобы на кнопки в лифте нажимали так хаотично.

– Эй, Митараи…

– Ш-ш-ш! – заткнул он меня.

Лифт начал подниматься. Наконец створки раскрылись. На индикаторе вверху свет остановился на цифре «5». Понятное дело, даже если нажимать не по порядку, то все равно сначала приедешь на ближайший к первому этаж.

Митараи растерянно застыл в дверях и, кажется, не понимал, что происходит. Лифт начал закрываться, и я едва успел втащить его обратно.

Кабина вновь сдвинулась с места, но почти сразу же остановилась – в этот раз на шестом этаже. Митараи все так же стоял как вкопанный, словно на нем была смирительная рубашка.

Ни я, ни Фудзитани не знали, как себя вести, поэтому смирно держались позади. Кабина вновь поехала. Наверняка следующие остановки будут на седьмом и восьмом этажах. Лифт послушно вез нас, куда ему приказал Митараи. А чего он ожидал? Интересно, о чем он думает?

Кабина остановилась на восьмом этаже, двери ненадолго открылись. Впервые я видел такой шок на лице Митараи. Логически выстроенная гипотеза, которая была для него аксиомой, не подтвердилась.

– Как же так? Как это возможно?.. – едва шевелил он губами. Судя по голосу, он совершенно не мог поверить в то, что разворачивалось перед его собственными глазами.

– Так, все заново!

Митараи нажал на кнопку «1». Лифт спустился вниз и после сигнала распахнулся на первом этаже. Немного подумав, Митараи решительно нажал кнопку закрытия дверей, а затем проворно набрал комбинацию 18675.Однако, само собой, результат был точно таким же. Мы вновь прибыли на пятый этаж.

– Черт возьми! – крикнул Митараи, ударяясь головой о стену кабины. – Да как же это так?! Что происходит? Ничего не понимаю!

Я нажал на единицу. После остановок на шестом, седьмом и восьмом этажах лифт вернулся вниз, и Митараи обессиленно вышел в коридор. На моей памяти у него едва ли случались такие промахи, поэтому я не понимал, как быть. Толкнув дверь, он на нетвердых ногах вышел под ливень. Вместе с удушливой влагой в коридор проник шум дождя.

– Эй, Митараи! Куда ты идешь? – закричал я. Однако он ничего не слышал. Одежда, только начавшая просыхать, вновь пропиталась дождевыми каплями.

Митараи свернул влево и побрел вниз по склону. Впереди лежала государственная автодорога, по которой, рассекая лужи, бешено мчались бесчисленные машины. Опасно. Мы с Фудзитани раскрыли зонты и вслед за Митараи вновь выбрались под дождь.

Шатаясь, Митараи пошел по тротуару в сторону Эносимы. Понурив голову, он что-то обдумывал. Внезапно он застыл на месте, быстро повернулся кругом и пошел обратно к дому. Мы следовали по пятам. Вдруг он снова встал на месте. Снова развернулся кругом. Зашагал к Эносиме. Мы с Фудзитани понятия не имели, о чем думает Митараи и что его так терзает.

Внезапно Митараи встал лицом к побережью и громко закричал.

– У-у-у! – завыл он в сторону окутанного белой дымкой моря, сотрясая кулаком в воздухе. Фудзитани опешил.

В следующий момент Митараи разразился смехом. Я перепугался до смерти.

– А-ха-ха! Какой же я идиот!

– Эй! – Я схватил его за плечо.

– Как же все просто! Какая же дурацкая ошибка! Элементарнейшая! А я совсем и не заметил!

Митараи зашелся в безумном раскатистом хохоте. Мне оставалось лишь ждать, пока его приступ утихнет.

– Да что с тобой такое, Митараи? О чем ты думаешь?

– О чем думаю, говоришь? Все просто, Исиока-кун. Но наш противник тоже оступился и второпях поменял количество этажей в доме. А мы по невнимательности забыли о них. Хотите знать, о чем я думаю? – Митараи надрывался, пытаясь перекричать шум с автодороги. – Все просто. Перед вами Дом призраков. Дом призраков, Исиока-кун! Взгляни на него. – Указав пальцем на «Хайм Инамурагасаки», Митараи развернул меня за плечи в обратную сторону. Мы с Фудзитани смотрели на дом.

– Исиока-кун, сколько этажей в этом доме? – громко спросил Митараи сквозь ливень.

– Было восемь, – ответил я.

– Ну-ка, посчитай. Давай, считай отсюда. – Митараи держал меня на месте обеими руками. Мы с Фудзитани сосчитали этажи по козырькам над балконами.

– Ого! – воскликнули мы одновременно. – Их девять…

В доме было девять этажей! Но как это возможно?..

– Вот он, призрак. Ну что же, нанесем еще один визит. В этот раз, полагаю, мне удастся показать вам потусторонний мир, – оптимистично заявил Митараи.

Задыхаясь, мы вновь зашли в лифт. Резко поменяв свой тон, Митараи тихо сказал:

– Закройте один глаз. И не открывайте, пока я не разрешу.

– Зачем? – спросил я.

– Давай-давай, делай что говорят. Нет времени объяснять. Причину поймешь сразу, – сказал Митараи и сам прикрыл один глаз рукой.

Мы сделали то же самое.

– Я был невнимателен. Три года назад, второго июня, таблички с номерами этажей поменяли. Само собой, и в лифте заменили цифры на кнопках. Появился четвертый этаж, нумерация этажей выше сдвинулась на одну цифру назад, а девятый этаж пропал. С тех пор дом стал восьмиэтажным.

– Но, Митараи, сейчас в доме девять этажей.

– Ты прав, Исиока-кун. В нем не было четвертого этажа. Они изначально промахнулись. Вся чепуха про «этаж смерти» – это идиотская, надуманная причина.

– Что?.. Я не очень-то понимаю, что ты имеешь в виду… – В моей голове воцарился хаос.

– Не переживай. Позже будет время все осмыслить, – с этими словами Митараи нажал кнопку закрытия дверей. Под ногами у него скопилась дождевая вода.

– Готовы? Сейчас лифт превратится в космический корабль, следующий в ад. Заранее не могу сказать, что произойдет. Однако действовать надо быстро. Так что без лишних объяснений отправляемся в путь. Сейчас начинается самое увлекательное приключение в нашем расследовании. Соберитесь с духом и постарайтесь уцелеть. Я не шучу – мы рискуем жизнью. В решающий момент делайте, что я говорю. Все понятно? Ну что же, в путь!

Издалека вновь донеслись приглушенные звуки дождя и громовой раскат. Не теряя ни секунды, Митараи нажал одну за другой кнопки лифта. Казалось, порядок был таким же, как и в прошлый раз. Однако взглянув на загоревшиеся лампочки одним глазом, я увидел цифры 7, 6, 5 и 4. До этого были 8, 7, 6 и 5.

Лифт энергично поехал вверх. Но он же, как и в прошлый раз, просто доставит нас на четвертый этаж? Надеюсь, Митараи не будет снова сходить с ума. Куда же он собирается нас отвезти?..

Дрожа, кабина остановилась. Видимо, это был четвертый этаж. Одна-две секунды, прошедшие до открытия дверей, казались целой вечностью. После того что сказал Митараи, сердце бешено колотилось.

Двери раскрылись. Напротив висела табличка с красной цифрой «4». Ну конечно же это четвертый этаж, что тут странного. Однако в следующий момент я замер.

Что-то здесь было не так. Первым, что я заметил, был странный запах. Что же здесь за место?

Следующее, что показалось мне подозрительным, – темнота. Солнце еще не могло сесть. Однако за дверями лифта, где должен был идти обыкновенный коридор, было темно, хоть выколи глаз. Если бы не свет лифта, мы бы оказались в кромешной тьме. От мысли об этом мне стало не по себе.

В-третьих, настораживала непонятная грязь. Все стены были в пятнах, от них большими кусками отходили обои. Кое-где они совсем отклеились и свисали. На полу скопились хлопья пыли – казалось, его припорошило снежком. В некоторых местах лежали сухой песок, опилки и что-то вроде цементной крошки. Где же мы очутились? «Это не “Хайм Инамурагасаки”!» – промелькнуло в голове. Казалось, лифт действительно превратился в корабль, путешествующий сквозь измерения, и отвез нас в какое-то потаенное место.

– Помолчите, – прошептал Митараи, по-прежнему прикрывая один глаз. – Теперь какое-то время говорить буду только я. Если вам дорога жизнь, следуйте моим указаниям. Я пойду впереди. В коридоре передвигайтесь бесшумно.

Мы медленно шагнули в незнакомый мир. Хотя мы пытались ступать аккуратно, от наших шагов все равно поднимались облачка пыли. Непонятно откуда исходившее зловоние стало еще сильнее. И тут я заметил, что откуда-то издалека доносится заводная музыка. В ней угадывались кларнет и ритмичное банджо, отчего она напоминала мелодии довоенного времени. Жизнеутверждающие звуки совсем не сочетались с атмосферой этого адского места.

Я боялся дышать. Тут раздался настолько оглушительный звук, что я едва не подпрыгнул. Позади захлопнулся лифт. Я оглянулся назад и обомлел, увидев внутренние двери лифта. Мгновение я не понимал, что произошло. Разве мы должны были видеть их?

– Уже можно открывать, – послышался шепот Митараи.

Открыв глаз, я разглядел массивную верхнюю часть лифта, запачканную грязью. Плавно набирая скорость, кабина погружалась на дно преисподней по глубокой цементной шахте.

– С внешней стороны у него стеклянные двери, – прошептал Митараи.

Струившиеся сверху лучи освещали его профиль. Почему-то он казался давним обитателем этого места.

– Взгляните туда, – Митараи указывал в сторону неприветливого тоннеля. Он был очень похож на шахту, в которую только что спустился лифт. Ни единого окна. Лишь в правой стене была прорублена одна маленькая дверь. Однако мы увидели ее лишь потому, что Митараи сказал нам прикрыть один глаз. Если бы мы не сделали этого и сели в освещенный лифт, то зрачки бы у нас совсем расширились и вряд ли мы бы что-то рассмотрели в такой тьме.

Из щелочки под дверью виднелся тонкий луч слабого света. Митараи медленно крался к нему подобно кошке.

– Где это мы? – прошептал Фудзитани.

– На несуществующем этаже смерти. Здесь все пропитано ее запахом. Так что если не хотите умереть, то впредь держите рот на замке! – сурово приказал Митараи.

Он подвинулся к стене возле двери. Жестами и беззвучным движением губ он скомандовал нам встать позади него, после чего медленно потянул за дверную ручку и спокойно нажал на нее. Темноту прорезали тусклые зеленоватые лучи. Шум ливня и веселая музыка тоже стали громче.

Наконец Митараи мягко оттолкнул дверь пальцами и переметнулся обратно к стене. Повинуясь закону инерции, она закрылась. Ничего не произошло. Тогда Митараи оторвался от стены и, аккуратно заглянув в щелочку, бесшумно вошел внутрь. Не оборачиваясь, он поманил нас за собой.

Сначала зашел я, затем Фудзитани. Причудливую просторную комнату, в которой мы оказались, заливал приглушенный свет с улицы. Заката еще не было, поэтому светильники на потолке и стенах пока не горели.

Большая стеклянная дверь, разделявшая балкон и комнату, была открыта нараспашку, из-за чего комнату наполняли звуки яростного ливня, стихавшего лишь моментами. С карниза на балконную плитку падали крупные дождевые капли. От брызг с улицы медленно вздымались занавески, напоминавшие туман.

Похоже, надвигался настоящий шторм. Тихоокеанские просторы исчезли за белесым туманом.

Ветер загудел. Занавески заходили ходуном, дождь забарабанил еще сильнее, заливая весь балконный пол. Белое небо прорезала молния. В этот раз гром прогремел практически сразу.

Картина была ирреальной. Все пространство комнаты было выложено кирпичом. Однако кое-где он был поврежден или даже отвалился. Люстра на потолке и винтажные настенные лампы в европейском стиле покрылись пылью.

Справа я увидел каминный портал и настенную полку из мрамора, на которой стояла большая лампа с коричневым абажуром. Белые обои в цветочек не были лишены вкуса, но покрылись бурыми пятнышками. Над порталом висело разбитое овальное зеркало в золотой резной раме, а перед ним стояла великолепная гостинная мебель в стиле рококо – когда-то она явно выглядела как предмет исключительной роскоши. Однако на подушках были прорехи, из которых лезла набивка.

Казалось, мы находимся в гостиной обедневшего аристократического семейства. При взгляде на эту безотрадную картину, впечатление от которой усиливали тихая музыка и влажный воздух, все внутри сжималось. Я даже забыл про грозящую нам опасность и как зачарованный смотрел вокруг. В комнате никого не было. По-прежнему откуда-то играла старая мелодия, в которой сплелись радость и меланхолия. Апатичные звуки кларнета еще больше подчеркивали атмосферу упадка, вселяя тревогу и вместе с тем томительное беспокойство.

Митараи уверенно направился к выцветшим шторам слева, за которыми скрывалась неплотно прикрытая дверь. Ее нажимная ручка почему-то была расположена очень высоко. Прислонившись спиной к шторе, он заглянул через щель в соседнюю комнату. Подойдя к Митараи, я тоже посмотрел внутрь. Музыка стала громче – похоже, ее источник скрывался в той комнате.

От того, что я увидел, у меня глаза полезли на лоб. В комнате стоял стеклянный цилиндр с круглой подставкой, на которую была водружена морщинистая старческая голова с колтуном седых волос. У меня чуть не вырвался вопль. Будь здесь женщина, точно бы закричала. Издалека я разглядел плотно закрытые веки и след какой-то белой жидкости, стекавшей с губ на подбородок. Голова стояла абсолютно неподвижно.

Митараи толкнул дверь пальцами. С едва слышным скрипом она медленно открылась. Музыка загремела.

При каждом всполохе молнии, сопровождаемой глухим громом, голова старика озарялась белым светом. Медленно стекавшие по окну дождевые капли отбрасывали на его дремлющее лицо едва заметные тени. Скрип двери потонул в громе, звуках ливня и музыке.

Я огляделся вокруг. Похоже, мы были в спальне. Кровать, застеленная белой простыней, была необычной – она имела наклон, напоминая не очень крутую детскую горку. Ее ножки подломились.

Похоже, специфический запах исходил отсюда. Теперь, после того как дверь открылась, он стал сильнее. Бегло окинув комнату взглядом, Митараи решительно направился к голове. Мы с Фудзитани последовали за ним.

Со стороны казалось, что на постаменте лежит отрубленная голова преступника, выставленная на всеобщее обозрение. Однако на самом деле она торчала из прозрачного цилиндра, поддерживаемая по бокам опорами с закругленными краями. Лоб старика опоясывала металлическая лента, а его тело, облаченное в черные одежды, было заточено в стекле. Внутри цилиндра были установлены две маленькие черные колонки. Я дотронулся до него – оказалось, он был из пластика, возможно акрила. Присмотревшись, я заметил в нижней части цилиндра несколько ножек на колесиках, позволявших свободно передвигать его. Рук у старика не было – наружу выдавались лишь короткие обрубки, напоминавшие толстые палки.

У окна возле двери, к которому было обращено лицо старика, стоял большой музыкальный автомат, как в старых американских фильмах. За стеклом мигали бесчисленные крохотные лампочки. Только сейчас я заметил играющую в автомате грампластинку. Так вот откуда шла ритмичная музыка! Если опустить в такой прибор монетку и нажать на кнопку с любимой песней, то пластинка автоматически заиграет.

Выяснилась и причина неприятного запаха: изо рта старика на цилиндр стекала белая пузырящаяся рвота. Однако, похоже, она была не единственным источником зловония.

Перед ртом головы я заметил тонкий стержень. Митараи тем временем прикоснулся к векам старика и открыл его глаза. Неуместно веселая музыка продолжала играть.

– Кто это? – едва слышно спросил я.

– Тот, кого вы разыскивали, – кратко ответил Митараи, тоже тихим голосом. – До сих пор мы лишь точно знали о его существовании, но никогда не видели.

– Тота Мисаки?! – воскликнули мы в унисон с Фудзитани. Я обомлел. Мы вперились взглядом в лицо.

Сетка морщин, мелкие коричневые пятна на лбу и висках, жидкие косматые волосы, сквозь которые проглядывала бледная, как у мертвеца, кожа… По всем признакам это был старик. А Тота Мисаки родился в 1962 году, и в этом году ему должно было исполниться 30 лет. Как же так? Что с ним произошло?..

– Он уже мертв, – прогремел мужской голос у нас за спиной.

У меня чуть не остановилось сердце. Музыка резко смолкла. Резко, как от удара током, мы повернулись на голос.

Позади музыкального автомата стоял человек среднего роста. Слегка полноватый, с усами, в приспущенных очках с серебряной оправой. Выглядящий еще довольно молодо. Его я видел впервые. В мигающем электрическом свете его глаза слабо, почти что мягко поблескивали. Похоже, он и выключил музыку, нажав на кнопку где-то на автомате.

Сверкнула очередная молния, и в комнате появился еще один человек. Бесшумно перемещаясь на инвалидной коляске, он остановился возле мужчины в очках. У него были густые, но взлохмаченные седые волосы – возможно, их растрепал порыв ветра. Однако оба мужчины практически не промокли.

Это был человек с фотографий Фудзитани. Кадзюро Асахия. Та же одежда, та же инвалидная коляска. Я множество раз смотрел фильмы с его участием, но стоял возле него впервые.

– Ошибаетесь, – негромко, но решительно сказал Митараи. – Тота Мисаки вон там.

Меня словно пронзило молнией. Где?.. Фудзитани, кажется, задавался тем же вопросом.

– В коляске, с париком на голове, – сказал Митараи тихим, но отчетливым голосом.

– Что?!

Фудзитани тоже разинул рот от удивления.

– Тогда где же Кадзюро Асахия?..

Театрально наклонившись вперед, Митараи медленно указал рукой на голову на цилиндре.

– Это и есть Кадзюро Асахия?!

– Да. И он только что умер. Судя по внешним признакам, рак легких. Вот она, наша погребенная заживо леди Мэдилейн, о которой бредила «Каори» в машине. Бывшая медсестра ринулась из поместья спасать Кадзюро, но попала в аварию. Мы тоже несколько поторопились, но они торопились больше. Увы, никому так и не удалось вырвать культового актера из лап смерти. Тихо, скрываясь от всех, он испустил дух. Пока еще никто не знает, что только что завершилась целая эпоха в истории японского кинематографа. Не будь нас здесь, об этом не узнали бы еще лет десять. Согласен, Тота-кун? Как насчет снять парик и показать нам свое лицо без грима? Смотрю, у вас на руках протезы.

– Понятия не имею, кто ты такой. Но раз строишь из себя прославленного детектива, то давай, попробуй назвать мое имя, – заговорил человек в очках. – Судя по твоему тону, ты и его знаешь.

– Разумеется. И хорошо бы вам поскорее дать о себе весточку, господин Осаму Нобэ. Профессор Фуруи беспокоился о вас, – уверенно заявил Митараи, ухмыляясь.

– Ничего себе! Знает!

– Я знаю все. В том числе про вашу роль в произошедшем. Как насчет расположиться на диване и побеседовать? – Митараи указал рукой на соседнюю комнату.

Мы безмолвно замерли посреди комнаты. За окном вновь вспыхнула молния.

Глава 17

Те двое вели себя не особо свирепо. Первый медленно пошел в сторону соседней комнаты, второй же поехал на коляске. Человек, которого Митараи определил как Осаму Нобэ, уселся в кресло. Тота поставил свою коляску возле него. Мы с Фудзитани устроились на диване, стоявшем спинкой к камину, а Митараи, подвинув кресло к журнальному столику, сел напротив Нобэ.

Я до сих пор не понимал, где мы находимся и что делаем. Я не мог отделаться от чувства, что нахожусь в каком-то старом провинциальном городке в Европе. Я и во сне представить себе не мог, что внутри «Хайм Инамурагасаки» притаилась аристократическая зала. Когда в дни цветения сакуры я ходил внутри и по крыше этого дома, то даже не подозревал, что здесь есть и столь роскошные покои.

Осаму Нобэ, Осаму Нобэ… Внезапно это имя наконец всплыло из закоулков памяти. Это же тот самый студент, что ходил в лабораторию профессора Фуруи в Токийском университете, оставил в столе записки Тоты Мисаки и бесследно исчез!

Такая же фамилия, как и у Такако. Значит, он ее брат. Раз Такако родилась и выросла в Хоронобэ, на самом севере Японии, то он тоже оттуда. Выходит, Митараи поймал его на крючок и, потянув за ниточку, целиком распутал это невероятное преступление.

Я вспомнил и о том брокере, Кэнсаку Мацумуре, сорвавшемся с какого-то неведомого места. Наконец-то разрешилась загадка его падения с несуществующего этажа.

– Отсюда упал Мацумура три года назад? – спросил я Митараи.

Тот молча кивнул с таким выражением лица, будто просил больше не спрашивать его о столь очевидных вещах. Однако вопрос, зачем Мацумура сюда проник, пока оставался без ответа.

– Вы, господа, тоже участники трагедии, – проговорил Митараи. – Я не планирую триумфально оглашать свои выводы, празднуя победу над вами двумя. Может, по мне и не скажешь, но я из той породы людей, что умеют ощущать чужую боль как собственную.

– И тем не менее ты собрался толкать речь, – молниеносно сказал Нобэ. – Вошел в образ полицейского, нагло проник в чужой дом, а теперь готовишься самодовольно продемонстрировать нам и всему миру свой блестящий интеллект?

– Отчасти понимаю, насколько вам некомфортно, Нобэ-сан. Но до того, что думает мир, мне нет никакого дела. После нашего с вами разговора я готов навечно умолкнуть и сосредоточиться на каком-нибудь другом занятии. Чтении, например.

– Что же, тогда попробуй заставить замолчать и меня. Что такого я сделал? Я лишь спас его!

– Знаю.

– Тогда зачем этот разговор?

– Чтобы дать вам знать, что вы не единственный умный человек в мире. Вы переоцениваете свои силы и порой совершаете ошибки. Разве я не прав? Увы, за недостатком улик я вынужден отталкиваться от предположений. Но разве то, что вам приходится расстаться с дворцом Асахия – последним, что у вас осталось, – не говорит о провале вашего предприятия?

Осаму Нобэ безмолвствовал.

– Ваш интеллект не настолько совершенен, как вам кажется. В противном случае именно там вы и спрятали бы Кадзюро. Хотя отчасти дело, видимо, в том, что людям из «Асахия Про» не запретишь приходить туда. Однако соорудить в этом доме фантомный этаж… Такое, пожалуй, может прийти в голову лишь человеку с острым умом, насмехающемуся над миром. Любопытно, однако, сколько же вы рассчитывали скрывать свой опасный секрет? Не до бесконечности же? Да, здесь рядом море, других многоэтажных домов по соседству нет. Вероятность, что кто-то будет считать этажи и заметит, что их на один больше, чем все думают, сравнительно невысока. Однако кто-нибудь все же может это сделать во время прогулки на яхте или занятий серфингом. В этом случае ваш обман сразу вскроется. Не исключено, что по чистейшей случайности кто-нибудь может ввести пароль, который вы установили в компьютер лифта для доступа на этот этаж. Именно так три года назад здесь и произошла трагедия. Тот человек случайно забрел сюда, увидел Кадзюро и от страха, наверное, не понял, кто это такой. Вероятно, оттого ноги и понесли его на балкон.

Ваша цитадель не просто так находится в плачевном состоянии – раз это тайный этаж, то рабочую бригаду пускать сюда нельзя. Однако даже такой мастер на все руки, как вы, вовсе не обязательно сможет в одиночку ремонтировать это место до бесконечности. Итак, многоквартирный дом, где в каждой квартире стоит сушильная машина, а с задней стороны нет ни единого окошка. Разумеется, если бы на балконах постоянно развевалось стираное белье, то этаж, где его почти никогда не вывешивают, бросался бы с улицы в глаза. Тогда ваша тайна оказалась бы под угрозой. Поэтому вы решаете скрыть четвертый этаж от жильцов, но легкомысленно оставляете прежние таблички с номерами этажей и придумываете глупую отговорку, что четвертый этаж убрали из-за созвучия со словом «смерть». Далее вы пускаете в дом новых жильцов и лишь потом меняете таблички с этажами. Это же надо провернуть такую нелепую операцию!

– Это не так! – раздраженно перебил его Осаму Нобэ, кратко взмахнув рукой. – Изначально мы не планировали делать тайный этаж. Мы лишь хотели целиком переделать его в апартаменты и поселить здесь Кадзюро. Только и всего. Конечно, сыграло роль и то, что известный человек превратился в инвалида, так что ничего объявлять публике мы не собирались. К нашему удивлению, жильцы совсем ничего не замечали, так что мы решили поднапрячься и оградить это место от посторонних. Если бы я всерьез хотел спрятать Кадзюро, то продумал бы все более тщательно. Но сомневаюсь, что человеку, изображающему из себя сыщика, по силам залезть ко мне в голову.

– В таком случае давайте закончим с этим побыстрее. Полагаю, вы тоже беспокоитесь за сестру. Как она? Есть шансы на спасение?

– С ней отец. Она серьезно пострадала, но не умрет.

– Рад это слышать. А теперь я разложу по полочкам все. Что сделали вы – впрочем, это лишь половина произошедшего, – что сделал Кадзюро и что он собирался устроить. Если услышите в моем рассказе ошибки, не стесняйтесь, указывайте, – сказал Митараи, украдкой глянув на Осаму Нобэ.

Нечего и говорить, что для Нобэ и Тоты Мисаки это было сродни неприятному повторению пройденного. Мы же с Фудзитани – особенно я – приготовились услышать неожиданную разгадку совершенно головоломного инцидента. А изначально я был убежден, что Тота Мисаки поведал в своих записках эксцентричную историю, которой никогда не происходило в реальности.

– Все началось с того, что популярный артист Кадзюро Асахия стал жертвой вымогательства со стороны своего секретаря, близкого друга и по совместительству тайного любовника Такэси Катори. Катори был пробивным малым и считал, что однажды его компетентность позволит обзавестись в Камакуре собственным особняком с бассейном. Так или иначе, он был в тесных отношениях с популярнейшим в Японии человеком и беззастенчиво выпрашивал у него деньги. Любовникам ведь свойственно полагать, что когда дело доходит до постели, то кошелек тоже становится общим. А когда Асахия не пошел у него на поводу, то Катори запугал его, устроив репетицию пресс-конференции, после которой их скандальные отношения стали бы достоянием общественности. В этот момент Асахия, всегда уступавший просьбам Катори, наконец почувствовал исходящую от него угрозу. Вечно так продолжаться не могло. И с подачи Каори Каваути, его новой любовницы, он решился на его убийство.

План Асахия и Каори был действительно нестандартным. Имея многоквартирный дом за рубежом и возможность перемещаться на частном самолете, Асахия обеспечивал себе фантастическое алиби. В восемьдесят третьем году Тота Мисаки пребывал в коматозном состоянии. Однако врач, должно быть, заключил, что рано или поздно он придет в сознание. Под предлогом его инвалидности Асахия и Каори привезли его сюда и организовали ему лечение на дому. Сын-инвалид, беспробудно спящий в квартире на четвертом этаже, дом в окрестностях Джакарты, выглядящий точь-в-точь как «Хайм Инамурагасаки», частный борт – все эти уникальные условия и позволили Асахия и Каори осуществить свой план. Тота хоть и не видел Индонезии собственными глазами, но наверняка несколько раз бывал за границей вместе с отцом. Так что загранпаспорт у него уже был. Или я ошибаюсь? – Вслед за Митараи я тоже взглянул на Тоту.

Из-за седого парика и темноты выражение его лица было плохо видно. С момента своего появления он не проронил ни слова.

– Предполагаю, что после этих необычайных событий вы, оставшись в полном одиночестве вблизи парка Анчол, самостоятельно добрались обратно до Японии. Не думаю, что тогда вы были с отцом. В противном случае у вас бы не было времени сблизиться с Такако Нобэ. Скитаясь по Джакарте, вы возвращаетесь в квартиру, расчленяете трупы Каори и Катори, после недолгого сна записываете пережитое в дневник, а затем находите в квартире деньги и паспорт. Поняв, что произошло, вы берете записки с собой, садитесь на самолет и добираетесь до «Хайм Инамурагасаки». На календаре двадцать третье – двадцать четвертое июня восемьдесят третьего года. Рейс из Индонезии до Японии перемещает вас на две недели вперед за какую-то пару часов.

Девять лет назад здесь, на четвертом этаже, располагалась ваша самая обыкновенная квартира. Все еще не оправившись от горя, вы возвращаетесь домой и встречаете здесь незнакомую девушку. Вы понятия не имеете, что она здесь делает, но точно так же и она не понимает, кто вы такой. Тогда вы объясняете друг другу обстоятельства своего появления в квартире. Рассказывая свою историю, вы начинаете догадываться, каковы были намерения вашего отца и какую роль вы в них сыграли. Время в Камакуре «спешило» более чем на две недели, и постепенно вы поняли, в чем дело. Что и говорить, от этого вам стало еще больнее. Девушка сочувствовала вам, а вы остро нуждались в ком-нибудь. Так вы и полюбили друг друга. Той незнакомкой была Такако Нобэ. Но как она оказалась в этой квартире? Наверняка она тогда вам рассказала, как откликнулась на объявление о подработке и пришла по адресу. Однако никакой работы здесь не оказалось, так что она приготовила еду, поела и решила занять себя чтением.

Конечно же, ее вызвали Асахия и Каори. Но зачем? Все просто: им нужно было скрыть от соседей, что Тота Мисаки и Каори покинули «Хайм Инамурагасаки». Пока вы лежали дома в коме, Каори каждый день садилась в «Бенц» и приезжала к вам. После вашего перемещения в Индонезию все должно было остаться без внешних изменений. Именно для этого и задействовали дублершу. Попадись она на глаза окружающим, они бы наверняка посчитали, что жизнь в квартире Тоты идет своим чередом. У Асахия получилось самое настоящее шоу. Думаю, с него уже хватало недоактеров, поэтому он не стал брать на роль Каори актрису из «Асахия Про». Зато студентка медицинской школы вела бы себя более чем естественно. Но требовалась женщина примерно одного возраста и внешности с Каори Каваути. При таких обстоятельствах Такако Нобэ и встретилась с Тотой Мисаки.

А что же тем временем происходило у Кадзюро Асахия в Индонезии? Упустив сына, он всю ночь находился в прострации. Его план, на первый взгляд казавшийся чем-то из области фантастики, был вот каким. По какой-то причине в восемьдесят третьем году Мисаки-сан впал в кому, однако должен был очнуться через несколько дней. Но Кадзюро Асахия с Каори придумали, как воспользоваться его бессознательным состоянием, чтобы избавиться от ставшего им поперек горла Катори. Следуя плану, они решили тайком вывезти его из многоквартирного дома, посадить на частный самолет и переправить в дом-двойник «Хайм Инамурагасаки» в Индонезии. При выезде с территории Японии и въезде в Индонезию можно было сказать на таможне, что они везут сына на лечение. Тоту, очнувшегося в Джакарте, Каори вводит в заблуждение, что он в своей квартире в Камакуре, а текущая дата на полмесяца раньше настоящей. Конечно же, эти выдумки были нужны затем, чтобы день убийства наложился на период съемок Кадзюро на Хоккайдо в фильме «Северное солнце». В реальности же съемки давным-давно закончились, а Кадзюро уже освободился.

Итак, двадцать шестое июня восемьдесят третьего года, Инамурагасаки – а на самом деле одиннадцатое июня, квартира в Джакарте. Притворившийся грабителем Кадзюро на глазах у сына убивает из пистолета ненавистного Такэси Катори. Значит, его Асахия тоже заблаговременно вызвал в Индонезию и попросил наведаться в квартиру. В паспорте Катори стояла отметка о выезде из Японии десятого или одиннадцатого июня либо настоящая дата въезда в Индонезию, и эта информация должна была сохраниться на паспортном контроле. Все это было некстати, но злоумышленники планировали сделать так, чтобы тело Катори обнаружили в Японии. Тогда они легкомысленно рассудили: раз тело Катори обнаружат в Японии, то достаточно избавиться от его паспорта. А покуда следователям не придет на ум, что он выезжал за пределы страны, никто и не станет проверять данные о его международных перемещениях. Кроме того, отметки о въезде в Индонезию остались бы в паспортах Асахия, Каори и Тоты. Полагаю, их также вознамерились уничтожить, соврав, что их обокрали.

Разумеется, выбор пал на Индонезию главным образом потому, что именно там находилась копия «Хайм Инамурагасаки». Окрестности того дома тоже напоминали Камакуру. Но дело еще и в том, что в этой стране легко раздобыть пистолет у китайской мафии, а за общественным порядком следят не так строго, как в Японии. Все это упрощало убийство. Если бы план оказался успешным, то с помощью медикаментов они бы вновь погрузили сына в кому и незаметно доставили его обратно в «Хайм Инамурагасаки» вместе с трупом Катори. Конечно же, их никто не должен был видеть. Квартире в Камакуре придали бы такой же вид, как в Джакарте, а Каори сообщила бы в полицию, что некий грабитель убил у них дома гостя, пришедшего проведать больного Тоту. Очнувшийся Тота Мисаки должен был подтвердить, что 26 мая на его глазах в квартиру внезапно проник грабитель и застрелил Такэси Катори. Благодаря этому у Кадзюро Асахия было бы алиби, поскольку в тот день он на самом деле находился на съемках «Северного солнца». Таким образом, несуществующий призрак отправил бы Катори на тот свет, а Каори отныне смогла бы спокойно жить на широкую ногу вместе с Асахия.

Но сработал бы такой план? Да, вышло бы нечто весьма похожее, только вот их затея была абсолютно непрактичной. Предположим, в полиции не стали бы изучать паспорт Катори и данные о его заграничных поездках, рассудив, что он все это время не покидал страну. Возможно, авторитет знаменитого актера поумерил бы их пыл. Однако Каори все равно бы обратилась в полицию после двенадцатого июня. Сразу же возникает вопрос, почему она больше двух недель хранила молчание. К тому же посмертные изменения тела Катори точно показали бы, что с момента его гибели прошло всего два-три дня. Серьезные проблемы возникли бы и в том случае, если бы сразу несколько друзей и знакомых Катори видели его в Японии. Можно было рискнуть, но в таком случае глупый план рассыпался бы на осколки при малейшем промахе.

– Господин детектив, ты слишком большого мнения о себе, – раздраженно произнес Осаму Нобэ, когда Митараи замолчал. – Я не адвокат Каори и Асахия. Доказывать, что они были умнее, чем ты думаешь, я не собираюсь. Однако сомневаюсь, что они оказались такими уж идиотами. Во-первых, я предполагаю, что в период с двадцать шестого мая Асахия отправил Катори за границу, а по завершении съемок «Северного солнца» пересекся с ним за рубежом, где они насладились путешествием и компанией друг друга. Так что, увы для тебя, он не волновался, что их заметят японцы. Вероятно, Асахия, позвонил Тоте из Сингапура или откуда-то еще.

– Ваш ход мыслей я понимаю. Это бы хорошо объяснило, почему Каори устроила такую истерику при появлении Катори, – честно согласился Митараи. – Конечно, она бы пришла в ярость, лишний раз вспомнив свои любовные перипетии. И потом, у Каори наверняка не было особого желания обращаться в полицию. От тела ведь можно было избавиться прямо в Индонезии. Нет трупа – нет и действий со стороны полиции. Ведь затем они и выманили Катори за границу. Конечно, если в прессе поднимется шумиха из-за его исчезновения, то полиция что-то изобразит для проформы, но ничем конкретным это не кончится. Думаю, даже сейчас бы ничего не произошло. Асахия бы не арестовали.

– Тогда ради чего весь фарс? – спросил Фудзитани.

– Для подстраховки, – пояснил Нобэ. – Для подстраховки на случай внештатной ситуации они создали у Тоты ложные воспоминания о сцене и времени убийства Катори. Полагаю, это и был их тайный козырь на крайний случай.

– Значит, вы считаете это подстраховкой? – спросил Митараи. – Но чтобы план сработал, эти «воспоминания» должны быть точными и подробными. Тота должен был описать их вскоре после произошедшего, иначе они бы поблекли. Подстраховка – это неплохо, но и в таком случае все равно возникают проблемы из-за трупа Катори. Если этих двоих приперли бы к стенке, они бы наверняка стали утверждать, что Катори застрелил грабитель в квартире Тоты. Но куда тогда делся труп? Кто его спрятал?

– Это мне неизвестно. Да и зачем мне пускаться в такие рассуждения? Да, Асахия – большая знаменитость, скандалы ему ни к чему, особенно если местом преступления выступает квартира его тайного сына. Однако если бы его загнали в тупик, то он наверняка рассказал бы что угодно. Про сына-инвалида, которого он скрывал более двадцати лет, все бы тоже узнали. Конечно, при таком раскладе складного объяснения не придумаешь. Но в крайнем случае состряпали бы что-то в таком духе: никто не поверил бы, что к нам проник грабитель, и нам не хотелось бы, чтобы общественность узнала про сына. Мы не знали, как поступить, а труп тем временем начал гнить. Так что нам не оставалось ничего другого, кроме как выбросить его в море.

– Ладно, допустим, так. Однако когда дело перешло к осуществлению плана, произошла страшная трагедия. Пуля, отскочившая от ножа в теле Катори, попала в Каори. Любимая женщина Асахия погибла от его же руки. Обезумевший от горя Кадзюро целый день в одиночестве скрывался где-то в Джакарте. Но как он поступил далее? Должно быть, набрался духу и отправился обратно к сыну. Думаю, он уже тогда решился честно сознаться ему во всем. Однако вместо сына он обнаружил в квартире разрезанные надвое трупы Каори и Катори. Определенно рассудок Кадзюро Асахия помутился. Немногие останутся в здравом уме после созерцания подобной сцены. Однако каким-то образом он незаметно для окружающих избавился от тел, раздал местным книги и мебель, с помощью которых имитировал обстановку квартиры в «Хайм Инамурагасаки», отчистил ванную и пол от крови, а затем со столь же тяжелой, что и у его сына, раной на сердце вернулся в Камакуру. Конечно же, перед этим он наверняка повсюду искал сына и на родину вернулся лишь спустя неделю. Именно за это время Тота с Такако и сблизились.

По возвращении в Японию Кадзюро сразу же помчался сюда. Как-никак он беспокоился за любимого сына, свою плоть и кровь, и винил себя в его инвалидности. Забыв обо всем на свете, он прибежал в квартиру на четвертом этаже «Хайм Инамурагасаки». Сын обнаружился в компании девушки, напоминавшей Каори. Кадзюро облегченно выдохнул, но отчаяние и смятение никуда не делись. В этот же момент силы покинули его тело. Ноги повели его на балкон, и на глазах у сына Кадзюро сбросился вниз. Рискну предположить, что в тот день шел такой же ливень, как и сегодня. С большой высоты Кадзюро Асахия полетел вниз. Однако, к счастью или несчастью, там был припаркован «Бенц» Каори, который она не загнала в гараж. Возможно, ее обычное парковочное место занял один из других посетителей.

Наверняка, господа, вы считаете меня выдумщиком, ведь я там не был. Однако другие варианты маловероятны. Почему? Потому что при падении на землю такой тяжелый объект, как человеческое тело, производит ужасающий звук. Окружающие, и в первую очередь жители дома, не могли бы его не заметить. Попытка знаменитости покончить жизнь самоубийством прогремела бы в новостях. Однако ничего подобного не случилось. Значит, звук приземления что-то заглушило. На ум приходят лишь гром либо рев бури. Железнодорожных мостов рядом нет. Зато рядом есть море, шумящее еще сильнее во время шторма. Раз он не погиб, то, вполне возможно, упал на крышу автомобиля. Однако если бы это была чужая машина, то общественной огласки вряд ли удалось бы избежать. Значит, автомобиль был его. Конечно, он мог попытаться свести счеты с жизнью и с помощью таблеток, ножа или удавки. Но тогда никак не объяснишь ампутацию обеих рук. А главное, это должна быть попытка самоубийства таким способом, после которой его могли бы спасти студент медицинского факультета и будущая медсестра, причем втайне от всех. Кроме того, учитывая драматичность произошедшего, прыжок с высоты представляется наиболее вероятным вариантом. Когда Кадзюро упал, Такако и Тота выскочили на улицу и с большим трудом перетащили его в квартиру. В меру своих знаний она оказала ему первую помощь, но отвозить в больницу не стала, а позвонила вам, своему брату, и попросила спасти его.

А вот и ваш выход на сцену. На тот момент вы окончили медицинский факультет Токийского университета и работали в лаборатории профессора Фуруи на факультете естественных наук. Вероятно, ему требовалась помощь в исследованиях, и он привлек к работе такого талантливого студента, как вы. У вас бы получилось спасти Кадзюро. Но почему Такако Нобэ тогда не позвонила в больницу? Думаю, услышав от Тоты череду невероятных историй, она инстинктивно почуяла шанс покончить с бедной, серой жизнью. У женщин с рождения заложена такая способность. После звонка сестры вы захватили столько медицинских приборов, сколько смогли, и на такси примчались со съемной квартиры в Хонго в Камакуру. Стояла глубокая ночь, поезда уже не ходили. Войдя в ту самую квартиру на четвертом этаже «Хайм Инамурагасаки», вы обнаружили знаменитого актера в предсмертном состоянии. Приложив нечеловеческие усилия, вы вытащили его с того света. Вы не обманывали, говоря, что спасли ему жизнь. В некотором смысле вы спасли и Тоту. И вы никого не убивали. Однако развившаяся на обеих руках Кадзюро Асахия гангрена стремительно прогрессировала, и вам ничего не оставалось, кроме как ампутировать их. Вероятно, тогда у Кадзюро уже наблюдалась спутанность сознания, и вы подозревали, что он сходит с ума. Думаю, это и подтолкнуло вас к осуществлению дерзкого плана.

На последующие несколько дней вы поселились в квартире и лечили Кадзюро, продолжая ходить в университет. Одной из причин было то, что там проще заполучить лекарства. Вы втроем самоотверженно лечили его, и благодаря вам знаменитый актер понемногу пошел на поправку. Но все же нет никаких сомнений, что Кадзюро Асахия получил тогда очень тяжелые травмы. Переломов в различных местах у него наверняка было не меньше десяти. Вероятно, таз и позвоночник тоже были повреждены. После снятия гипса ортопедический корсет не просто понадобился ему, но был жизненно необходим. Но даже в нем он не мог передвигаться самостоятельно – Кадзюро уже начал стареть. На этом все не закончилось. Отчаяние, физические травмы и долгое пребывание в лежачем положении привели к тому, что он с трудом мог вертикально держать голову. У него ослабли мышцы шеи, а человеческая голова довольно тяжелая. К тому же голос у него тоже пропал, и для общения с окружающими ему требовался громкоговоритель. В довершение всего долго на стуле он сидеть не мог, так что инвалидное кресло для него не подходило. Так как же быть со всеми этими травмами? Кадзюро требовалось специальное приспособление, совмещавшее в себе ходунки и корсет, оснащенное микрофонами, усилителем, колонками, батареей и колесиками внизу. В противном случае прославленный артист неминуемо превратился бы в овощ. Но благодаря своему блестящему уму вы, Нобэ-сан, спроектировали такое устройство и, тайно заказав материалы, самостоятельно его сконструировали. В соседней комнате мы имели возможность наблюдать плод ваших трудов.

Пока вы собирали приспособление, вам наверняка не давал покоя вопрос, нужна ли в этом деле эта конфиденциальность или же можно не скрываться? Вы ведь втроем дни напролет обсуждали этот «проект». Нужен ли Кадзюро вообще этот аппарат, если его состояние настолько ухудшилось? Однако публичность вряд ли бы сыграла вам на руку. Вернее сказать, для вас это было совершенно недопустимо. Во-первых, на крупном скандале в таблоидах все бы не остановилось. В конце концов, всем стало бы известно, что у прославленного Кадзюро Асахия вымогал деньги любовник, за что Асахия застрелил его, случайно также убив свою фактическую жену, после чего попытался покончить с собой, превратился в совершенно беспомощного инвалида и теперь вынужден до конца жизни не расставаться со специальным приспособлением для хождения… Отличная тема для японцев, упивающихся чужими несчастьями, но это уже переходит все границы. Есть ли на свете человек, который бы честно рассказал миру о подобной ситуации? Нет, любой бы скрывал такое. Так же поступили и вы. Что бы случилось, поведай вы всем эту историю? Во-первых, все узнали бы о существовании Тоты Мисаки – сына-инвалида Кадзюро. Во-вторых, репутация Кадзюро Асахия, легенды послевоенного японского кинематографа, была бы разрушена. Сверх того, его дворец в Камакураяме, скорее всего, отошел бы под управление «Асахия Про». Тота Мисаки стал бы предметом назойливого любопытства публики и лишь из жалости получал бы от компании минимально необходимые средства к существованию. Такого Кадзюро Асахия бы не хотел. С другой стороны, не только Такэси Катори, но и Каори Каваути были бессемейными одиночками, до исчезновения которых никому не было дела. Возможно, Асахия неслучайно выбрал себе в окружение таких людей. Вы рассудили, что втроем как-нибудь да сможете убедить общественность, что Кадзюро Асахия пребывает в добром здравии и ведет непубличную жизнь в Камакураяме. Нужно лишь, чтобы Тота Мисаки начал притворяться собственным отцом, а Такако Нобэ – его любовницей. Никакие родственники ведь не приедут увидеться с Каори. С этого момента вы стали продумывать ходы именно в этом направлении.

Так или иначе, наибольшую трудность представляла собой «Асахия Про». Тогда, в восемьдесят третьем, у нее еще были тесные связи с Асахия, и если бы Кадзюро перестал показываться коллегам или браться за актерскую работу, предложения о которой поступали через компанию, это было бы крайне подозрительно. К тому же сотрудники «Асахия Про» время от времени навещали Асахия в Камакураяме. Думаю, именно это и беспокоило вас больше всего. К счастью, компания и актерская школа Асахия никак не были связаны между собой, и лишь немногие из «Асахия Про» лично знали Каори Каваути, выпускницу школы. Вживую ее видела лишь горстка сотрудников из числа высшего руководства «Асахия Про». Возможно, Кадзюро, наученный горьким опытом с Катори, даже и им не представлял ее. Что еще удачнее, его школа уже закрылась, и вокруг «Асахия Про» не вилось однокурсников Каори. Тогда вы решаете прибегнуть к грубой силе. Приняв облик Каори, Такако является в «Асахия Про» и проворачивает рискованную операцию по увольнению всей старой гвардии. Вы же, благодаря хорошему знанию иностранных языков, избавляетесь от всей недвижимости Асахия за границей и частного самолета. Полученные деньги идут на выплату выходных пособий. Затем вы объявляете сотрудникам «Асахия Про», что Кадзюро тяжело болен и полностью уходит из кино. Выиграв время, вы постепенно выводите «Асахия Про» из сферы шоу-бизнеса и наконец превращаете ее в простое агентство недвижимости. В завершение вы полностью разрываете связи между компанией и Асахия. Смею предположить, что пришлось подключить ваш ум и немалые суммы денег. Руководители «Асахия Про» начали что-то подозревать, но пачки банкнот убедили их держать рот на замке. Купить молчание друзей и прихлебателей Асахия из числа директоров компании также не составило труда. Однако они, должно быть, несколько раз приходили в поместье справиться о здоровье Асахия. Никак помешать им вы не могли. И вот Тота Мисаки, внешне похожий на отца, начинает играть роль сильно состарившегося Кадзюро. Вы же говорите им, что больной Асахия лежит в дальней комнате дворца. Название его болезни, СПИД, только недавно оказалось на слуху и наводило на всех ужас. Полагаю, что отношения Кадзюро с Катори не были ни для кого в компании секретом, поэтому, учитывая сексуальные наклонности Асахия, такое развитие событий выглядело более чем правдоподобно. Обман вышел весьма убедительным. Вряд ли бы кому-то из директоров хватило смелости подойти к кровати Асахия, пощупать ему лоб или приобнять его. Как же кстати появилось это заболевание.

Тем временем настоящего Кадзюро вы после долгих колебаний решили укрыть не в Камакураяме, а в «Хайм Инамурагасаки». Тому было несколько причин. Во-первых, во дворце у вас какое-то время не было бы отбоя от визитеров из «Асахия Про». К тому же Асахия не запретишь выбираться на прогулку в сад. После его внезапного исчезновения вокруг поместья должны были появиться журналисты, которые круглые сутки высматривали бы прославленного актера и вынюхивали информацию. Изменившегося до неузнаваемости Кадзюро снимут на фото или видео. В случае же с многоквартирным домом такой риск значительно ниже. Тогда вы выселили всех жильцов и провели на четвертом этаж основательный ремонт, превратив его в убежище для искалеченного Кадзюро Асахия. Интерьер, мебель, предметы декора – все было подобрано в соответствии со вкусами Кадзюро. Комнату спроектировали под Кадзюро. Например, пол возле всех дверей гладкий, порогов нет. Нет комнат с татами, как и ковров. Благодаря этому, Кадзюро мог комфортно перемещаться на ходунках. Все дверные ручки выполнены в форме штанги, расположены на уровне его подбородка и сильно выступают вперед – Кадзюро ведь не мог обхватить их без ладоней. Все выключатели кнопочные, поскольку поворотными он не смог бы воспользоваться. Однако во многом состояние Кадзюро было удобным для вас. Например, он больше не мог перепрыгнуть за ограждение на балконе. Все, до чего он не должен был дотрагиваться, можно было разместить высоко на стене. Предполагаю, что и кнопка вызова лифта с этого этажа также установлена выше, чем обычно.

Нобэ-сан, я восхищен. Весь этаж вы превратили в апартаменты. Чтобы заделать окна, установить каминный портал и устроить с внешней стороны эвакуационную лестницу, которая закрыла бы доступ на четвертый этаж, вы, вероятно, обратились к подрядчикам. А вот деталями и интерьером, вы, похоже, занялись сами. У вас золотые руки, вы могли бы открыть свою компанию. Правда, обои в коридоре выдают руку непрофессионала. Но если бы эту работу доверили мастерам, то среди них пошли бы неудобные для вас слухи. В лифте вы установили микрокомпьютер. Потрясающая идея – запрограммировать его так, чтобы он останавливался на четвертом этаже только при вводе пятизначного пароля. Надо же было так все продумать! Но вот досада: по невнимательности вы оставили старые таблички на пятом этаже и выше. Первоначально вы не собирались скрывать четвертый этаж от жильцов настолько тщательно. А зря, надо было доводить дело до конца. Снимаю шляпу перед вашей смелостью и изобретательностью. Никто в нашей стране еще не придумывал настолько изощренного способа замаскировать убийство, несчастный случай и неудавшийся суицид. А главное, все было выполнено в совершенстве. Своим успехом этот фантастический спектакль целиком обязан такому искусному постановщику, как вы. А ваш отец словно нарочно родился для того, чтобы стать хранителем мрачных секретов мест вроде «Хайм Инамурагасаки». Без него тайны Дома призраков могли бы раскрыться значительно раньше. Для удачной постановки требовалось немало талантливых закулисных работников.

Наконец, позволю себе краткое, необязательное дополнение. Таков уж мир, что гениальные драматурги переоценивают свои способности и обычно допускают глупейшие ошибки. В один день вы решили оставить это место и, получив от сестры и Тоты свою долю, открыли клинику в Сэндай. Однако из-за врачебной ошибки скончался один из ваших пациентов. Проиграв суд, вы лишились своей клиники и в конце концов влезли в крупные долги. В одной из газет выходила статья, где описывался именно такой случай. Случайно, не вы были владельцем той клиники? Потому вам и пришлось выставить дом Асахия в Камакураяме на продажу? К сожалению, жизнь на износ, вкупе с вашими ошибками, довела вашу сестру до нервного расстройства. Вот вам и результат. Она ведь и сейчас, когда врачи спросили ее имя, представилась как Каори Каваути? Что-то мне подсказывает, что ей уже хочется вернуться к скромному существованию без нервотрепки. Кадзюро Асахия мертв. Вот и подошел к концу этот мучительный кошмар. Девять лет вы скрывали правду под слоем обмана и заведомо проигрышных шагов. Долгий спектакль отыгран, занавес опущен. Самое время вернуться к спокойной жизни.

После долгого-долгого монолога Митараи повисло молчание. Дождь за окном сменился изморосью.

– В красноречии тебе не откажешь, – сказал Осаму Нобэ тоном заскучавшего зрителя. – До чего же скверный день! Хуже и быть не может! – Он обессиленно повесил голову и запустил пальцы в волосы. – Я допустил все ошибки, какие только можно представить. Я на многое способен, но порой сам не верю, какие промахи совершаю по невнимательности.

– Хорошо вас понимаю.

– Выходит, врач из меня никудышный.

– Похоже на то, – сочувственно ответил Митараи.

– Однако моя самая большая ошибка – забыть в столе часть копии с его записок. Я повсюду ее искал, но никак не мог вспомнить, куда же она делась.

– Подобный документ заинтересовал бы любого, кто его нашел. Начало вашему кошмару положил профессор Такэхико Фуруи, который и принес его мне.

А ведь действительно. Имея на руках лишь ту брошюру, мечту психоаналитика, Митараи добрался до этого удивительного происшествия и смог его объяснить.

– И как же вы намерены с нами поступить? – спросил Нобэ, подняв голову.

Несколько секунд Митараи молчал. Не к добру это, когда в столь важные моменты он реагирует не сразу.

– Предлагаю сделку. – Вполне в духе Митараи. – Сами вы и ваше будущее меня нисколько не интересует. У меня была на руках любопытная загадка, и я ее разгадал. Все. Понимаете мой настрой?

Нобэ молча смотрел на него. Возможно, он не понял. Митараи продолжил:

– Альпинист мирового уровня не может не совершить хотя бы одно восхождение на Эверест. Первоклассный летчик не может не задумывать перелет над Атлантикой.

– А что бы ты выбрал – спасти тонущего на твоих глазах человека или разгадать самую сложную загадку в мире? – спросил Нобэ.

– Все просто. Сначала спасу человека, а затем разгадаю загадку, – ответил тот.

– Он тонет не в какой-нибудь обычной реке. А в такой, что ты рискуешь собственной жизнью.

– Пусть так, я его спасу, – мгновенно ответил Митараи. – Раз он оказался в моем поле зрения, значит, так распорядилась судьба. Хотя, если честно, я бы предпочел, чтобы он все-таки тонул в другом месте.

– В таком случае, надеюсь, ты понимаешь мои чувства? Я ведь именно так и поступил, – сказал Нобэ.

– Понимаю, – кивнул Митараи. – Понимаю, и очень хорошо. Но сейчас мы говорим о загадке, в которой кое-что еще остается нерешенным.

Я взглянул на Митараи. Мне этот вопрос тоже не давал покоя. Последней тайной было существо, оживленное заклинанием из «Токийского Зодиака».

– Гермафродит? – спросил Фудзитани.

– Человек из половин Каори и Катори… – эти слова пробормотал уже я.

Нобэ потрясенно взглянул на меня. В его глазах читалось то ли волнение, то ли испуг. Поразительно, какой эффект произвели мои слова на него. Его словно ударила невидимая рука.

– Так вы знали… – удрученно пробормотал он, опустив плечи. – Значит, вам уже все известно…

– К вашему сведению, моими предками были самураи из княжества Аидзу, которые с наступлением эпохи Мэйдзи отправились на Хоккайдо осваивать тамошние территории. Так что на слишком большие уступки не рассчитывайте, а то никакой сделки не будет.

– Могу предложить…

Митараи перебил его:

– Тут не нужно думать особо глубоко. Вы свою роль выполнили. Всего лишь немного оступились. Такое со всеми бывает.

– Да. Вырветесь из безумия, вернетесь к спокойной жизни, будете жить как все… – деликатно сказал Фудзитани. Я искренне соглашался с ним.

– Как все?! – прервал Фудзитани чей-то громкий голос. Его я слышал впервые, поэтому не сразу понял, кому он принадлежит.

На столик беззвучно упала копна седых волос. С громким лязгом возле нее приземлился протез. Человек в коляске рванул рубашку. Ткань затрещала, отскочило несколько пуговиц. Из-под рубашки обнажилось плечо, из которого росла ладонь. Казалось, мы смотрим на странное растение телесного цвета.

– И что же за спокойная жизнь ждет такое тело? – гневно спросил он, рывком запахнув рубашку. Ладонь скрылась под одеждой. Вторым протезом он подобрал искусственную руку со столика и еле-еле просунул ее в рукав с помощью Нобэ. Митараи молча наблюдал за этой сценой.

Голос Тоты Мисаки оказался гораздо моложе, чем я предполагал. Впрочем, ничего удивительного: всему виной были седой парик и одежда для пожилых. Тоте ведь было еще только тридцать.

– Никому из вас не понять, что выпало на мою долю. И не смейте говорить, что понимаете меня, – сказал он, наконец установив протез на место. – Я не могу как следует умыться. Не могу готовить еду. Даже в туалет мне тяжело ходить. В одиночку я ничего не могу нормально сделать. И, несмотря на это, у меня с детства никого не было. За это нужно сказать спасибо отцу. Известный всей Японии человек был вынужден прятать сына.

Я не сводил глаз с лица Тоты Мисаки. Теперь я наконец мог хорошо разглядеть его. Это был молодой человек с прекрасными глазами. Определенно унаследовал внешность от Кадзюро Асахия.

– В обычных семьях родители окружают ребенка заботой. Но моя мать умерла, а отец мог лишь изредка бывать со мной. Хотя в некотором смысле я был счастлив – денег ведь были горы. Говорю сразу: сострадание мне не нужно. Меня поселили далеко от отца, как диковинное животное. А чтобы я не умер от голода, все время доставляли изысканные блюда. До того как пойти в старшую школу, я думал, что завтрак подают холодным. Чтобы в одиночестве я не сошел с ума, мне приносили всевозможные дорогие игрушки. Если во время редких встреч с отцом я что-нибудь просил, то через день-два эта вещь уже была у меня. Казалось, достаточно попросить – и мне привезут самый настоящий паровоз. Такая жизнь была мне по вкусу. Мне приходило в голову, что она может быть и получше, но тяжелой она никогда мне не казалась. Я думал, что все так и должно быть. На отца я не был в обиде. Напротив, я им гордился. Все пытались сочувствовать мне, но причину этого я совсем не понимал. У меня ведь было все что угодно, даже шестнадцатимиллиметровый проектор, кассетный видеомагнитофон, колонки JBL и модель электровоза стоимостью двадцать тысяч иен. Однако изредка я задумывался, что в чем-то моя жизнь странная. Постоянной мамы у меня никогда не было. Это было единственное, что отец не мог мне купить в универмаге. Зато ко мне все время приходили красивые люди и проводили со мной время. Этого хватало. Больше всех мне понравился Катори, но тогда я еще не познакомился с Такако.

Я не очень хочу говорить о нем. Я явно тронулся рассудком. Мне действительно хотелось заслужить любовь мужчины – и в то же время это мне казалось невероятно сложным. Ведь женщины, красивые, как на телевидении, приходили ко мне толпами, а с отцом я мог увидеться лишь изредка. В лучшем случае мы говорили по телефону. Как бы то ни было, одиночество меня устраивало. Так что сочувствие мне не нужно. Человек способен адаптироваться к жизни и находить в ней удовольствие. Проводить время наедине с самим собой мне было в разы приятнее, чем в компании безжалостных хулиганов. Поэтому я был благодарен отцу за такие условия жизни – пока он не поступил так со мной.

Глядя на Тоту Мисаки, в пылком рассказе которого не сквозило ни грусти, ни страха, ни радости, я чувствовал, будто созерцаю маленькое чудо. Он напоминал механизм со встроенной аудиокассетой. И что заставило его внезапно стать таким разговорчивым?

– Не буду утомлять вас своей болтовней. Не знаю, понимаете вы меня или нет, но мне совсем не хочется выглядеть так, будто я пытаюсь поведать слезливую историю или найти смягчающие обстоятельства. Что думаете, Митараи-сан?

– Как абсолютно здоровому человеку мне никак вас не понять, – почти грубо ответил Митараи.

Тота Мисаки усмехнулся:

– И все же приятно встретить умного человека. В обыденных вещах я не нашел бы утешения. Больше всего мне надоели годы банального сочувствия. Слезы в глазах других людей меня ничуть не радуют, такая доброта мне не нужна. Те, кто ее проявляет, лишь слегка тешат свое самолюбие. Так что я пытался сказать, что спокойная жизнь с самого начала была для меня невозможна. Все мое существование казалось мне странным сном. Я как будто все время проводил в иллюзорном мире. Хотелось ухватиться за что-то в бессмысленном круговороте жизни вокруг меня. Вот и все. Мне не доставило никаких неудобств примерить на себя роль отца, сесть в инвалидную коляску и поселиться в Камакураяме. Наоборот, я чувствовал себя очень естественно – мне ведь к такой жизни не привыкать. Гораздо страшнее было бы вернуться к самому себе. Этого я делать не буду. Стать собственным отцом было очень весело. Находясь в облике другого человека, я хорошо понял, почему он избрал актерскую карьеру. Роль Тоты Мисаки до смерти надоела мне. Я был согласен на все, только бы не возвращаться к ней. Больше для меня сейчас ничего не имеет значения.

– Талидомид… Как же нелепо! – воскликнул Нобэ. – Причинно-следственная связь между его приемом и развитием пороков пока до конца не изучена, но если все дело в лекарстве, то кто виноват? Принимавшая его мать? Нет. Разработавшая его компания? Отчасти да. Однако в фармацевтических лабораториях каждый год появляется бессчетное количество новых лекарств. Та немецкая компания не допустила никаких ошибок и провела все необходимые процедуры. Лекарство тщательно испытывали на животных, ни одной особи с пороками не родилось. – Нобэ обвел нас пустым или, скорее, обессиленным взглядом. – Если и искать причины трагедии, то они кроются в нынешней системе здравоохранения, выводы в которой делают по результатам исследований на животных. Не станут же устраивать эксперименты на людях. Так что никто не виноват. И меньше всех – он, родившийся таким. Однако на его долю выпало больше всего испытаний.

Нобэ наклонился вперед, ссутулившись еще сильнее, и тихо усмехнулся:

– Высокопарный получился монолог. Прямо шекспировский. Сколько же вокруг нелепостей! Да что там, мир построен на них! Как же я устал от него… А вы? – Нобэ снова взглянул на нас.

– Я согласен, – холодно сказал Митараи. – Однако во врачебной ошибке и в том, что его записки остались в столе в университете, виноват не глупый мир, а вы.

Нобэ вскинул голову так, словно его ударили.

– Ты самый настоящий дьявол!

Он издал сдавленный хрип. Мне показалось, будто в этот момент целиком обнажилась его истинная, злая натура. Нобэ медленно поднялся. В комнате стало совсем темно.

– Никогда я не встречал столь омерзительного человека, как ты. Невыносимый, наглый зазнайка, убежденный, что в мире нет человека умнее! Ты и есть настоящее зло в этом примитивном, пошлом, идиотском мире! – выкрикивал он проклятия, злобно глядя на Митараи.

– Я польщен. Жизнь – непростая штука. Слышать такие слова настоящее облегчение.

– Такую заразу, как ты, нужно истребить.

– Я так не считаю, – ухмыльнулся Митараи. – А вот такую заразу, как вы, лучше всего выпустить наружу. Было бы очень любопытно понаблюдать за вами. Итак, о сделке. Я ничего не сообщаю полиции. В обмен вы показываете мне остальные записки, вышедшие из-под пера Тоты Мисаки.

Нобэ остолбенел, а я удивленно взглянул на друга. Остальные записки?.. Они существуют?

– Последний кусочек пазла должен быть в них.

Ударившая в этот момент молния осветила профиль Митараи. Словно соревнуясь с громом, Нобэ закричал:

– Только попробуй до них дотронуться, мерзкий подонок! Из-за таких, как ты, мир и становится равнодушным! Вы превращаете других людей в посмешище, ни капли не понимая, как им тяжело! Ты что, еще не понял? Вы в моих руках, в моем доме. Вы и шагу не ступите отсюда. Попались, как мышь на приманку в ловушке. Мне решать, убить вас или оставить в живых!

Улыбка с лица Митараи исчезла.

– Мир нужно избавить от такого паразита, как ты. Так что… – вновь сказал Нобэ сдавленным голосом и запустил руку во внутренний карман. К нашему ужасу, он медленно вытащил маленький черный предмет. Пистолет.

– Вы же не собирались никого убивать? – сказал Митараи.

– Сначала да. Но бывают типы, которых убивать нужно. – Не договорив, Нобэ нажал на спуск. Прогремел короткий глухой звук, из дула вылетел дым. Едва не задев плечо Митараи, пуля вошла в обои позади него. Воздух в комнате содрогнулся.

Митараи не стал покорно ждать второго выстрела. Помогая себе руками, он вскочил на стоявший перед ним столик, а затем, оттолкнувшись от моего колена – в тот момент я приподнялся с дивана, – снова подпрыгнул и приземлился перед инвалидным креслом Тоты. Когда его жизнь была в опасности, он двигался с молниеносной скоростью. Стиснув зубы от острой боли в колене, я укрылся за диваном вместе с Фудзитани.

Митараи толкнул коляску в сторону Нобэ. Тот выстрелил во второй, а затем в третий раз. Пролетев в каких-то миллиметрах мимо спины Митараи, пули раздробили кирпичную кладку пола.

– Слезайте вниз! – Схватив Тоту за руку, он стянул его вниз. Тота упал на пол, в руке у Митараи остался протез.

Потеряв баланс, Нобэ зашатался. Прикрывая лицо протезом, Митараи хорошенько толкнул коляску за спинку и отправил ее вперед, не дав Нобэ надежно встать на ноги. Заваливаясь назад, Нобэ выстрелил в него. Протез раскололся надвое, как стебель бамбука, от него пошел белый дымок. У меня все похолодело внутри.

С силой оттолкнув от себя кресло, словно пытаясь запрыгнуть в него, Митараи нанес Нобэ последний удар. За спиной у того был уже балкон. Инвалидное кресло вытолкнуло его под дождь.

Послышался оглушительный крик. Одновременно с ударом молнии показались ноги и обувь Нобэ. Его тело перелетело через парапет. Я оторопело выскочил из-за дивана. В следующий момент раздался громкий звук падения.

Мы с Фудзитани ринулись на веранду. Митараи выбрался из-за коляски и перегнулся через ограждение. По его спине и плечам хлестал дождь.

– Ты убил его?! – крикнул я. Примчавшись на балкон, я схватился за ограждение.

Поливаемое дождем тело Нобэ растянулось лицом вверх на крыше машины. На ней образовались складки, как на бумаге, вокруг рассыпались осколки стекла. Со всех сторон слетались зонтики прохожих. Хотя в доме стояла темнота, на улице еще было светло.

– Вызовите «Скорую»! Телефон есть в комнате консьержа в вестибюле! – прокричал Митараи вниз. Зонтики склонились вбок, и наверх посмотрело несколько мужчин.

– Снова крыша автомобиля. История повторяется. А что, Исиока-кун, ты бы предпочел, чтобы меня застрелили? – Митараи повернулся ко мне.

– Ни с места! – послышался голос.

Повернувшись обратно, мы увидели стоящего Тоту Мисаки. Под свободно свисавшим правым рукавом у него что-то было. Левым протезом он оторвал рукав. Из-под него показался пистолет, оброненный Нобэ. Росшая из плеча рука направляла его прямо в нашу сторону.

– Да что же такое! С одним покончено – но не тут-то было! – Митараи воздел руки к небу. – А так хотелось решить проблему зараз. Исиока-кун, в следующий раз изволь не только сидеть в зрительуом зале, но и пистолет хотя бы подобрать! Аплодирую твоей бестолковости! Как всегда, в своем репертуаре, – строго отчитал он меня.

– Не надо уж так-то! Что еще мне было делать?! – я тоже вспылил.

– Может, мне стоило втиснуться между вами и тоже спрятаться за диваном? Тогда мы втроем превратились бы в решето.

– Если бы я тогда выскочил из-за дивана, то пули бы попали в меня.

– Рискуют все. Забыл, что я сказал, когда мы поднимались сюда? Иногда нет лучшей обороны, чем решительная атака. Ну и наивный же ты! Как насчет хоть изредка мне помогать?! – Не договорив, Митараи со скоростью вспышки выбил ногой пистолет из рук Тоты. Казалось, в этот удар он вложил всю злость на меня. Фудзитани мигом подобрал пистолет.

– Видел, Исиока-кун? Как насчет поменяться с ним местами? С завтрашнего дня начнешь работать в редакции журнала. – Ругаясь, Митараи сорвался с места вперед. – Конечно, если там сочтут тебя полезным!

Митараи погнался за Тотой, проскользнувшим в дверь на другой стороне спальни Кадзюро. Прислонившись спиной к стене, Митараи схватился за ручку и резко открыл дверь настежь.

Внутри стояла кромешная тьма. Какое-то время Митараи ощупывал стену справа. Наконец он нашел выключатель. С тихим механическим звуком комнату наполнил желтый свет. Фудзитани и я, стоявшие у дверного прохода, дружно вскрикнули. В левой части комнаты с потолка свисало нечто странное.

Окинув комнату взглядом, Митараи подошел к слегка раскачивающемуся объекту. Тоты Мисаки не было видно. Видимо, сбежал в соседнюю комнату через дверь в глубине.

Странным объектом был человек со светло-коричневой кожей – того же цвета, что и абажур лампы на каминном портале. Густые жесткие волосы черного цвета, доходившие до плеч, покрылись сухой белой пылью. Под ними скрывались глубоко посаженные глаза. Однако белков видно не было – только две маленькие пещерки. Под ними выступал усохший нос, напоминавший фанерную щепку. Щеки страшно ввалились, из-под тонкой кожи проступали очертания черепа. Язык высох и затвердел, из тоненькой щели, напоминавшей расселину, проглядывали коричневые зубы. Под четко очерченным подбородком начиналась длинная, тонкая, как у журавля, шея. Сквозь истонченную кожу проступали ключицы. Поверх ребер виднелись небольшие уплотнения с большими сосками.

С потолка свисала усохшая мумия женщины с атрофированными мышцами. Но затем я взглянул на сплюснутый живот, напоминавший толстую доску. Ниже его был еще один пыльный клок волос, из которого проглядывали сморщенные мужские гениталии.

В который раз я почувствовал головокружение. Откуда здесь взялось это существо?

По бокам у мумии болтались истлевшие руки. Ноги, иссохшие до костей, тоже безвольно свисали вниз, но до пола не доставали. Под коленями росло немного плотных черных волос.

Гермафродит был не только в вестибюле, но и здесь! Висящее тело казалось трупом человека, подвергнутого наказанию в обнаженном виде. В голову пришли ассоциации с жестокими прилюдными казнями в древности.

– Что это такое? – спросил Фудзитани. Я тоже не знал, что и думать.

– Выходит, записки не обманывали и гермафродит ожил? – сказал я.

Значит, он добрался до Японии, но в конце концов умер. Его убили? Или же он все-таки прожил недолгую жизнь? Так или иначе, из него сделали мумию и повесили ее здесь. Если так пожелал Асахия, то он, наверное, какое-то время жил здесь бок о бок с Кадзюро. Мне не составило труда представить себе дивное существо, в котором мужское соединилось с женским.

Бум! По комнате с устрашающей скоростью прокатился мощный звук. Казалось, на меня устремляется гигантский шершень или жук-носорог. Глядевший на мумию со спины Митараи уже открыл рот, собираясь ответить на наши вопросы, но не успел. Висевшая на потолке мумия взорвалась.

Усохшая плоть и кости разлетелись на куски, и нижняя часть мумии с нелепым грохотом упала на пол. От ее живота осталась большая дыра. Уцелевшая верхняя часть гермафродита выписывала пируэты в воздухе.

Бум! В этот раз разорвалась грудная клетка. На пол вновь посыпались кусочки плоти, в воздухе осталась лишь голова. Медленно раскачивалась черная металлическая рама, на которой было закреплено тело. Слегка задрожали две тонкие палки с перьями на концах, украшавшие дощатую стену напротив мумии.

Митараи пропал из виду. Поискав его глазами, я увидел, как он ринулся вглубь комнаты.

Только сейчас я заметил, что помимо мумии в комнате было множество необычных предметов. С потолка свисали бумажные зонтики с красными, белыми, желтыми и фиолетовыми узорами. У стены стоял контрабас, корпус которого украшала россыпь ракушек. А из-за кукольного клоуна в красном костюме и желтых чулках выглядывал Тота Мисаки с большим луком в руках. Глядя на это оружие, с которым он застал нас врасплох, я думал, что он и сам похож на искусно выполненную куклу в натуральную величину.

Завидев подбегающего Митараи, Тота швырнул в него лук и колчан с несколькими стрелами и скрылся через боковую дверь. Замок звякнул, и секунду спустя Митараи врезался в нее. Потянувшись наверх к ручке, он затряс ее и несколько раз навалился на дверь.

– Есть что-нибудь, чем ее можно снести, Исиока-кун? – нетерпеливо прокричал Митараи и беспокойно огляделся по сторонам. Я тоже осмотрелся, но в комнате не было ни дивана, ни стола.

– Балкон! Бежим туда!

В этот момент послышались звуки быстро приближающейся сирены. В соседней комнате Митараи вылетел на балкон. На улице совсем стемнело, моросил дождик.

Справа, куда направился Митараи, путь преграждала серая доска. Через ограждение мы заметили, как со встречной полосы автодороги подъезжает белая машина «Скорой помощи» с красным проблесковым маячком. Не колеблясь ни секунды, Митараи пнул перегородку ногой. Ее нижняя половина с громким звуком отправилась в полет. Уперевшись рукой в стену, Митараи хорошенько ударил ногой по оставшимся доскам и приставшим к раме фрагментам, а затем быстро нырнул в образовавшийся просвет. Я не понимал, почему он так торопился.

Мелкими шажками Митараи пошел по плитке. Из-под его подошв летели брызги.

– Все в порядке! Я спасу тебя! – послышался крик снизу.

По правую руку от балкона начинались стеклянные двери. Прислоняясь к стеклу ладонями, Митараи всматривался в темноту внутри, продолжая двигаться влево.

Тут он остановился. Было хорошо видно, как он кусает губы. Из комнаты шел слабый свет. Митараи попытался открыть двери, однако они были заперты. Переместился к соседним дверям – тоже не поддались. Резко наклонившись, он поднял с пола цветочный горшок и швырнул его в стекло. Наверное, именно на такой случай он постоянно тренировался разбивать стаканы у нас дома. Со страшным грохотом в стекле образовался большой пролом. Просунув в него руку, Митараи повернул ручку и быстро открыл дверь. Через хрустящие осколки он побежал к Тоте Мисаки, стоявшему в глубине комнаты, и вырвал из его рук подожженую тетрадь. Тот даже не пытался улизнуть. Кинув ее на пол, Митараи принялся с силой топтать ее. Наконец огонь погас.

Митараи подобрал с пола тетрадь на кольцах и пролистал ее. Я тоже взглянул на нее сбоку. Бумага обгорела только по бокам, текст не пострадал. Некоторое время Митараи с интересом читал начальные страницы, а затем довольно кивнул.

– Все, на этом наши дела окончены. Поехали домой! – радостно сказал он. Тота Мисаки удивленно молчал – как и я.

Оглядевшись по сторонам, я заметил в комнате книжный шкаф, переполненный книгами об экологии. Среди них притаился «Токийский Зодиак». Перед шкафом стояла старинная швейная машинка.

– Вы ведь все равно собирались сжечь тетрадь. Полагаю, она вам не нужна? Тогда позволю себе наглость забрать ее, – сказал Митараи Тоте.

Митараи развернулся, а Тота спросил его:

– Зачем она вам?

– Мы с Исиокой поклонники вашего произведения.

– Собрались идти в полицию?

– Даже если меня об этом попросят, буду вынужден отказаться. Все, чего я хочу, – поскорее вернуться к себе в квартиру и прочитать продолжение ваших записок.

– Как вы со мной поступите?

– Мне нужна лишь эта тетрадь. Не заставляйте меня повторять это. Счастливо оставаться!

Митараи повернулся к нему спиной. Временами он ужасно холодный человек.

– Что теперь со мной будет? Что мне делать?

– Все просто. Уплатите налог на наследство и забирайте себе тот дом, – сказал Митараи, даже не оборачиваясь, и, подойдя к двери в углу комнаты, отпер два ее замка. Ненадолго остановившись и пропустив нас с Фудзитани вперед, он оглянулся:

– Скажу вам одно. Вам нужно уничтожить остатки мумии, диванные подушки, слоника, аппликацию и абажур. Поняли меня?

С этими словами он тихо прикрыл дверь.

Мы вновь стояли в комнате с диковинками. Митараи такие вещи любит, поэтому шел не спеша. Внезапно заиграла музыкальная шкатулка. Звук шел из подставки для куклы, которую Фудзитани вертел в руках.

– Извините.

Следом мы попали в первую комнату. В темноте ничего не было видно. Митараи нажал на выключатель лампы, стоявшей на каминном портале, и комната осветилась тусклым желтым светом.

– Вы догадались, из чего он сделан? – сказал Митараи, сжимая пальцами край абажура. На его лице, подсвеченном снизу, появилась зловещая улыбка.

Я тоже потрогал абажур кончиками пальцев. На ощупь он был грубым и жестким, как овечья кожа.

– Кожа?

– Браво! – ответил Митараи, удаляясь. – Человеческая.

– Что?! – инстинктивно отпрянул я.

– Похоже, Кадзюро каким-то образом привез в Японию останки Каори и Катори. Одно тело Тота только что уничтожил стрелой. Оставшиеся части превратились в абажур и композицию внутри той рамы.

За стеклом находилась аппликация: фигуры слона и стоящей женщины. На черном фоне они напоминали фигурки, используемые в театре теней.

Комнату озарил свет. Сначала я подумал, что вновь ударила молния, однако это была потолочная лампа. Дождь за окном уже закончился.

– Выходит, эта кнопка включает освещение…  – пробормотал стоявший возле двери Митараи. – Но сверху есть еще большая круглая кнопка, разделенная надвое. Пожалуй, она расположена даже выше головы Кадзюро. Наверняка с ее помощью вызывают лифт. Наверное, если компьютер определяет, что в кабине пусто и никто в доме больше не вызывал лифт, то отправляет его на этот этаж. Давайте-ка выйдем в коридор и подождем его. Нажав кнопку, Митараи неспешно вышел из комнаты. Мы последовали за ним.

В темном коридоре я спросил Митараи:

– Ты серьезно это сказал?

– Сказал что?

– Когда Тота Мисаки угрожал нам пистолетом.

– Пистолетом?.. А-а. Оставим-ка его здесь… – Митараи достал его из кармана, собираясь оставить его в коридоре, но затем передумал и положил обратно. – Нет. Лучше выбросить его в море. Как-никак самое удобное орудие самоубийства.

– Ты говорил все это затем, чтобы усыпить бдительность Тоты?

Митараи нахмурился и уставился куда-то в пустоту.

– А что же я сказал-то?..

Через пару секунд он слегка кивнул дважды. Кажется, вспомнил. Но он по-прежнему молчал, так что я вновь спросил:

– Так что?

Бросив на меня короткий взгляд, Митараи ответил:

– Понимай это как хочешь.

* * *

По возвращении в квартиру на Басямити Митараи положил увесистый пистолет на стол.

– Не очень-то вы его испугались, сэнсэй, – сказал Фудзитани.

– Филиппинская имитация. Стоит каких-то сорок-пятьдесят тысяч, и если к нему как следует не привыкнуть, то пуля может полететь куда угодно. Достаточно не стоять на месте, и новичок попросту не попадет в тебя, – ответил Митараи.

– Самоуверенность у тебя, как всегда, льется через край. Однажды это тебе дорого обойдется.

– Запомни хорошенько, Исиока-кун. Даже на расстоянии пяти метров от ствола достаточно перемещаться из стороны в сторону, чтобы в тебя попросту было невозможно попасть. Разве что перед тобой профессиональный стрелок. Классический пример – тяжелые простецкие пистолеты вроде ныне модного «ТТ», но тот же принцип работает и с такими знаменитыми пистолетами, как «браунинг» или «беретта». Бояться нечего. В нашей стране – еще лет десять, потому что у нас просто негде учиться нормальной стрельбе. И потом, все, кроме профессионалов, будут целиться в корпус, где наибольшая возможность поражения. Так что если на тебе бронежилет, то все еще лучше. В Японии стало больше пистолетов, так что в следующий раз съездим в Америку за бронежилетами.

– Ты уверен, что можно было вот так оставить Тоту Мисаки?

Митараи кивнул, но я не унимался:

– Но он дважды пытался нас убить – сначала из пистолета, потом из лука!

Потягивая пиво, которым мы решили отпраздновать наш успех, Митараи улыбнулся:

– Он ничего не собирался нам делать. Просто не хотел, чтобы тетрадь попалась мне на глаза. Ему хотелось уничтожить эти страшные записки и омерзительную мумию. Так что он просто пытался выиграть время. Я ведь тоже не собирался ничего ему делать, мне была нужна лишь тетрадь.

– Выходит, он был плохим стрелком и промахнулся?

– Нет. Он с самого начала целился в мумию. Ему причиняло невыносимый стыд то, что мы не сводили с нее глаз. Он уничтожил ее в такой спешке не потому, что хотел избавиться от улик, а главным образом из-за этого чувства. Стрелок он первоклассный. Если так подумать, то его тело прямо создано для стрельбы из японского лука. Сам он тоже это знает, поэтому наверняка много тренировался с луком в Камакураяме.

– Но почему он испытывал такой стыд? – спросил Фудзитани.

– Причин много. Вторая – это то, что на спине мумии была большая дыра.

– Дыра? – воскликнули мы с Фудзитани.

– Если просунуть в нее руки и ухватиться за кости, то мумией можно было двигать, как огромной куклой чревовещателя, – сказал Митараи, словно говорил о чем-то обыденном.

Я молчал в удивлении, по всему телу бегали мурашки.

– Так вот как была скроена та мумия?! Но зачем?.. – наконец выдавил я, чуть не крича.

– Вероятно, чтобы скрашивать серые будни Кадзюро.

Целую минуту мы снова молчали. Перед глазами вновь все закружилось.

– Словно кукольный театр для детей, – выдохнул Фудзитани.

– Кто же сделал это для Асахия?

– Никто, кроме Такако, не смог бы.

– Такако? Надо же… – пробормотал я.

– Третья причина – собственно «гермафродит» был творением самого Тоты Мисаки. Это лишь догадка, но, возможно, из-за собственных физических особенностей его завораживали необычные тела. Наверняка по той же причине его заинтересовала и наша книга.

– Какова же первая причина? – спросил я.

– О ней мы узнаем отсюда, – Митараи указал на пережившую огонь тетрадь на кольцах. – Некоторые фрагменты в ней явно отсутствуют, а те, что сохранились, расположены в хаотичном порядке. Недостающие части есть у профессора Фуруи, но, к счастью, у нас есть копия брошюры. Исиока-кун, ты не мог бы принести ее? Сейчас я продемонстрирую вам последний фокус.

Я зашел к себе в комнату и достал копию из выдвижного ящика стола. Вернувшись с распечатками, я услышал, как Фудзитани спрашивает Митараи:

– Почему Тота не избавился от столь мучившей его мумии раньше?

– Потому что она нравилась Кадзюро Асахия.

– Вот оно как… – Фудзитани поднял глаза вверх. – Итак, Асахия любил Каори Каваути, а что до Катори… С ним его тоже когда-то связывали интимные отношения.

– Верно. Быть может, и сам Асахия, увидев тело из двух обнаженных трупов, испытал в некотором роде восхищение. Поэтому он взял их на свой самолет и отвез домой в Японию.

– Отвез домой? – недоверчиво спросил я, устроившись на диване. – Так что же, получается…

– Вы быстро все поймете. А кожу с частей, оставшихся после создания человека-химеры, пустили на абажур, композицию и декоративного слоника.

– Декоративного слоника?!

– Он был в той же комнате, где висела мумия.

– Надо же, а я и не заметил… Значит, Асахия сошел с ума.

– Но сделал их не Асахия.

– Как? Не он?

– Рук-то у него не было.

– А-а, ну да…

– Так кто тогда? – спросил Фудзитани.

– Железных доказательств нет, но я думаю, Такако Нобэ.

– Такако Нобэ?! – воскликнули мы в унисон с Фудзитани.

– Женщина?!

– Ну и что с того? Получились-то они неплохо. В комнате, где Тота пытался сжечь тетрадь, стояла большая швейная машинка. А еще в убежище Асахия повсюду были лоскутные изделия и подушки, явно сделанные вручную. Почему бы иногда не использовать вместо ткани человеческую кожу? И статуя гермафродита в вестибюле наверняка ее работа. Ей определенно нравилась идея двуполости.

– Раз так, девушка тоже выжила из ума… – рассудил Фудзитани.

– Вы вправе так считать. Но это примитивизм. Человек, содравший кожу с мертвецов и изготовивший что-нибудь из нее, вовсе не обязательно психически болен. Окажись в этой квартире сейчас два трупа, кто угодно бы задался вопросом, как от них избавиться. Какие есть варианты? Прикрепить к ним груз и сбросить в море? Отвезти далеко в горы и закопать? Но поскольку всем в голову придут эти банальные способы, то дело почти наверняка вскроется. А можно смастерить что-нибудь из кожи, из мяса приготовить сукияки[141], а из костей выточить статуэтки на книжную полку. Чем не выход? Ведь кабинет редкостей в Токийском университете забит такими предметами.

«Ну и ну, – подумал я про себя. – У меня мыслительный процесс идет по-другому».

Митараи разобрал копию на стопки листов и вложил их в несколько мест в тетради. Небрежно передав ее нам, он предложил прочитать записки.

Глава 18

Моя душа летает в потемках, освещаемых бледными искорками.

Я могу сравнить нас с кораблем и парусом. С появлением Катори моя душа наконец заскользила по водным просторам.

Не очень-то я хочу писать об этом, к тому же это очень опасно. Однако меня словно подталкивает какая-то неведомая сила. Катори мне нравится, и он обо мне тоже заботится.

Я очень одинок. Наверное, я ощущал бы себя совсем по-другому, если бы употреблял алкоголь. Но я быстро пьянею.

Всю жизнь рядом со мной никого не было. Все вещи я делал в одиночку, ни на секунду не задумываясь, что кто-нибудь протянет мне руку помощи.

Женщины меня очень пугают. Рядом с ними я всегда начеку. Они окружали меня с детства, но нравился им мой отец, а значит, они необязательно были искренни со мной. Хотя они уверяли меня в своей любви, я ни разу не поверил им, ведь насквозь видел, что у них в душе.

Нет, благородства в их сердцах было мало. Глубокое восхищение отцом, неимоверная расчетливость и желание привлечь его внимание ради собственной выгоды, живой интерес ко мне, единственному ребенку, некоторое любопытство к моему необычному телу и крохотная щепотка искренности – вот из чего были сотканы их души. Поэтому я каждый раз содрогался, слыша: «Бедный Тота-кун!» или «Какой ты молодец!».

Впрочем, и те, кто не говорил этого вслух, были такими же, ведь втайне думали то же самое. Я никогда по-настоящему не открывал сердце девушкам и ни разу им не доверялся. Неприятно все время находиться в их компании. Лучше быть одиноким инвалидом, чем жить в окружении таких людей.

Отец не жалел денег на самые современные протезы. Раз за разом он заказывал для меня экспериментальные разработки. Надо сказать, протезы быстро усовершенствовались. Достаточно привыкнуть к ним, и сможешь делать самостоятельно что угодно.

У меня даже был автомобиль с водительским сиденьем, изготовленным под мое тело. А раз я могу поехать куда душа пожелает, то я никогда и не скучаю. Даже будучи в одиночестве.

Но, конечно же, мне всегда было невыносимо грустно. Ужасно хотелось, чтобы в моей жизни появился человек, по-настоящему понимающий меня.

Единственным, кого я впустил в свою душу, стал Катори. Он жизнерадостный, с ним есть о чем поговорить. Он всегда поднимал мне настроение и вдобавок не испытывал ко мне ни капли сострадания – одним словом, относился ко мне как к обычному человеку. Он открыто говорил о моих недостатках и в меру хвалил меня за мои достоинства. Поэтому я уже вскоре понял, что больше не смогу без него. Если я не вижу его хотя бы день, то скучаю, а сердце ноет.

Поэтому когда Катори прижимал меня к себе, мне это совсем не казалось странным. Честно признавшись себе, что мне был нужен такой человек, я почувствовал себя очень счастливым. Прозвучит странно, но вместе с радостью, печалью или умиротворением я тогда испытывал беспокойство. Мне и самому казалось удивительным, что во мне сосуществуют такие эмоции. Ведь мое настроение всегда было спокойным.

Когда Катори был внутри меня, мне казалось, что я женщина. Я совершенно не понимаю, что такое мужественность, а что такое женственность. Только вот никто не удосужился мне объяснить, что как мужчина я должен делать то-то и вести себя таким-то образом.

Однако мне понятно, что подобные отношения не норма. Мужчинам нельзя делать такие вещи друг с другом. Поэтому наутро после ночи с Катори я не могу смотреть ему в лицо. Я часто засыпаю в кровати, а он, не одеваясь, ложится на соседнем диване. Каждый раз я отчего-то не могу глядеть на него. Если я просыпаюсь первым, то время до его пробуждения становится для меня настоящим адом. Мне хочется, чтобы он заснул навечно. Когда он встает с дивана, мне хочется умереть от стыда. Я чувствую, как краснею с головы до пят, и не могу открыть глаза. Таким было и сегодняшнее утро.

* * *

Когда я очнулся, с балкона доносились гадкие звуки кислотного дождя, разъедающего планету. Я пошевелился в кровати. Под боком было что-то твердое. С трудом продрав глаза, я подтянул предмет к себе. «Токийский Зодиак». Видимо, я задремал за книгой.

Я медленно перевернулся на спину. Лежа в темноте с полуприкрытыми глазами и туманом в голове, я некоторое время блуждал между сном и явью. Мое воображение рисовало закат, водные просторы с сотнями сверкающих пенных барашков и медленно дрейфующую доску. А на этой доске раскинулся я. Подложив руки под голову, я любовался, как голубое небо плавно окрашивалось в цвет индиго.

Вода куда-то неспешно текла. Я не был уверен, река ли это или море. Весел у меня не было, и я сдался на милость течения. Что меня ждало впереди? Смерть? Или простые человеческие радости? Кто знает. Но одно я понимал твердо: никакой надежды нет. Близилась ночь, и я почти не сомневался, что умру.

Но как я ни напрягал память, мне никак не удавалось вспомнить, чем я занимался днем. В полудреме я завороженно смотрел то ли сон, то ли фантазию, сотканную силой мысли. Фантазия, перетекающая в сон? Какое же странное ощущение. Еще шаг – и этот мир должен был меня поглотить. Но в этот самый момент я вдруг вспомнил, что делал перед тем, как провалиться в сон. Вспомнил все до мельчайших подробностей. Я совершил нечто чудовищное.

«О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди…» – пробормотал я себе под нос. Неужели я сам, своими руками сотворил все это?! Страшно подумать!

Не поворачивая головы, я перевел взгляд влево на диван, где лежал Катори. Длинные волосы, прическа помпадур. Сведенные ноги лежали прямо, руки были вытянуты по струнке. Он был абсолютно голым, его тело не было ничем прикрыто. Хотя за окном стояла весна, на него было как-то холодно смотреть. От стыда я не мог долго разглядывать его, поэтому продолжал протирать дыру в потолке, поглядывая на него лишь краем глаза.

«…Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь…»

Я не наделял эти строки никаким смыслом – против моего желания, словно по дурной привычке, они сами срывались у меня с губ.

Я чуть не вскрикнул. Обнаженная нога Катори дернулась. Повернуть голову в его сторону у меня никак не получалось. Тупо глядя в потолок, я наблюдал за ним боковым зрением.

«…Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий…»

Я не контролировал себя. Губы не слушались, исступленно произнося заклинание.

«…Жаждущее крови, несущее ужас смертным…»

Только я произнес эти слова, как глаза Катори широко раскрылись. Мое сердце пустилось галопом и подскочило к горлу. Перехватило дыхание, бешено пульсировали сосуды на висках. Глаза вытаращились и едва не вывалились из орбит. Я весь затрясся, но отвернуться не мог. Как идиот, я по-прежнему смотрел в потолок, косясь на пробуждающегося Катори. Слова хлынули сами.

«…Горго, Мормо, тысячеликая Луна…»

Катори медленно поднял голову и окинул удивленным взглядом свое нагое тело. Его нога потихоньку опустилась на пол. Неуверенно приподнялось туловище. Челка рассыпалась на мелкие пряди. Мной овладела паника. Глаза вылезли на лоб, дрожь охватила все тело до подбородка.

Катори сел на диване и недоуменно ощупал свои длинные, уложенные в прическу волосы. В его неподвижном взгляде читалась растерянность.

«…Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику».

С последними словами я юркнул под тонкое одеяло и задрожал в темноте. Сколько же я так пробыл под ним? Казалось, прошла целая вечность. Хотелось, чтобы ничего не происходило, но в то же время чтобы кто-нибудь побыстрее поставил точку в таинственном ожидании.

Тут я почувствовал, как одеяло медленно зашевелилось, и зажмурил глаза до боли в веках. Секунд через десять я осторожно открыл глаза. В сумерках посреди волос с мягкими волнами надо мной парило обворожительное белоснежное лицо. Взгляд из-под длинных ресниц притягивал как магнит.

– Спасибо, Тота-кун, – нараспев прошептали прекрасные губы.

Я озадаченно склонил голову набок, не понимая, что это значит. А затем лицо наклонилось и попыталось поцеловать меня в губы. Перепугавшись, я отвернулся и вновь крепко зажмурился. Холодные, как у мертвеца, пальцы дотрагивались до моих щек и лба. Наконец меня оставили в покое, и к моей левой щеке прикоснулись ледяные губы.

Вот и все. Больше ничего не происходило, никаких страшных вещей. Щеку по-прежнему холодил поцелуй. Более получаса я не смел пошевелиться.

Мир тоже никак не менялся. Лишь из окутанного полумраком угла долго-долго доносились звуки кислотного дождя, заливавшего останки мира после ядерной войны. Поднявшись на ноги, я удостоверился, что в квартире никого не было.

* * *

Как же тоскливо. Только что закончился дождь. Скоро на улице подсохнет.

Я не могу вечно заниматься таким с Катори. Но как же быть? У человека вроде меня не получится, как у обычных людей, вступить в брак с женщиной. И правда, что же делать? Я уже не смогу жить без Катори.

Сегодня утром, после того как он ушел, я почувствовал себя ужасно одиноко и бродил по квартире в поисках следов его пребывания – стакана с недопитым чаем, едва уловимого запаха тела на диване.

Я больной. Возможно, я уже совсем свихнулся. Наверное, меня нужно лечить, но что значит вылечить меня? Руки у меня все равно не вырастут. Как бы то ни было, с головой у меня не все в порядке.

Грустно. Выйду-ка прогуляться, как снаружи обсохнет. А потом, пожалуй, прокачусь куда-нибудь на автомобиле. Может, настроение поднимется. Впрочем, какая разница.

Хорошо бы погода стала получше и на небо вышло солнце. Тогда и на душе станет полегче.

Я уже плохо понимаю, что пишу. Черт, как же хочется все забыть. Как было бы хорошо развалиться на куски и освободиться от всего этого! Умирать страшно, но хочется сбежать от себя, избавиться от человека, аккуратно ведущего эти записи. Переродиться в кого-то другого. До чего же погано на душе.

* * *

Вокруг меня яд. В воде, воздухе, молоке, рисе, сладостях, мыле… Повсюду. И во фруктах, и в овощах. Но все же приходится их есть – иначе умру. Наверное, я так и останусь маленьким и не смогу вырасти.

Сегодня моя мама Каори купила мне книжку «Зеленое яблоко». Я уже выучил всю азбуку, поэтому смог прочесть все сам. Мама говорит, что полезно записывать свои мысли о прочитанных книгах. Сейчас я это и делаю.

Посреди сухого пустыря лежит зеленое яблоко. Приходит черный медведь и, взяв яблоко в пасть, откусывает от него кусочек. Но оно слишком кислое, и медведь выплевывает его.

Следом приходит лиса и тоже откусывает от него. Но и для нее оно оказывается слишком кислым.

Затем появляется стайка из пяти белок. Одна за другой они вгрызаются в яблоко своими зубками, но и для них оно, кажется, слишком кислое. Белки начинают хныкать. Те еще плаксы.

Я еще маленький, и руки у меня очень короткие, так что писать мне сложно. Наверное, станет проще, когда я повзрослею, а пока что приходится стараться изо всех сил. Но до чего же трудно!

Следом за белками приходит коза. Бумагу козы любят, а яблоки нет. Передним копытом она наступает на надкус. Из яблока капает желтый, на вид кислый сок и впитывается в сухую белую землю.

За козой приходят три обезьяны. Решив, что яблоко съедобно, они бросаются к нему наперегонки. Одна из них хватает его, но другая подбирается к ней из-за спины и ловко отбирает его. Завидев это, третья обезьяна тоже подпрыгивает сбоку и выхватывает яблоко. Все обезьяны начинают драться. Одна из них вырывается и набрасывается на яблоко. С жалобным визгом она выплевывает его – слишком кисло. Еще одна обезьяна прекращает драться и тоже пробует выброшенное яблоко. Но и ей слишком кисло, и с недовольной гримасой она кидает его. Последняя обезьяна тоже кусает яблоко, но в недоумении бросает его на землю. Расстроенные, они убираются восвояси, поднимая облако пыли.

Все звери откусили от зеленого яблока по кусочку. Теперь от него осталась лишь сердцевина, одиноко лежащая посреди пустыря. Тут с неба спускается ворона и, схватив яблоко, улетает. С широкого пустыря она возвращается к себе в гнездо в горах, где ее ждут воронята. Ворона-мама кладет перед детьми то, что осталось от яблока, и они дружно начинают его клевать. Одно за другим из него вылетают семена и падают на землю.

Ворона построила себе гнездо не на пустыре, а на склоне горы, где растет густая трава и журчит родник. Следующей весной на месте, куда упали семена, всходят маленькие ростки. Проходит два года. Ростки быстро становятся деревцами. Они тоже очень быстро растут и наконец превращаются в три крепкие яблони. Интересный рассказ!

Мама разрешает мне смотреть телевизор три часа в день. Она ставит мне канал NHK, потому что на нем много всего интересного. Сегодня я посмотрел три детские передачи.

В одной из них большая лягушка брала крышечки и кусочки картона и, протыкая их палочками, делала из них волчки. Я тоже хотел сделать волчок, но, поскольку я маленький и руки у меня короткие, ничего не вышло. И потом, у меня в комнате нет ни крышечек, ни веточек, ни палочек для еды. Но его смастерила мне мама. Я устроился на своей кровати, немного похожей на ящик, а она поставила мне на ноги поднос и очень хорошо раскрутила на нем свой волчок. Было очень весело. Вот бы и мне поскорее повзрослеть – тогда и я буду мастерить и волчки, и самолетики, и птичек. Только бы руки поскорее отросли.

* * *

Сегодня мама объявила, что мне исполнилось десять лет. Я уже выучил не только хирагану, но и многие иероглифы. Сложные я писать пока не могу, но простые для меня не составляют труда. Буду внимательно читать разные книжки и запоминать все больше и больше иероглифов. Мама всегда удивляется, когда я показываю ей выученное. Она говорит, что я все схватываю на лету.

А еще она считает, что у меня получаются очень складные тексты. Она говорит, что я быстро учусь и умею писать сложными выражениями. Всякий раз, когда мама хвалит меня, я очень радуюсь. Мне и самому нравится сочинять – это так весело! Я хочу стать великим писателем, когда вырасту. Надеюсь, я смогу написать много хороших и увлекательных историй, и люди по всей Японии будут с интересом их читать и становиться умнее. Для того я сейчас и учусь. Хочу быть прилежным, умным, думающим человеком, которого все уважают. И чтобы мной гордилась мама.

Сегодня я читал очень страшную книжку. Я и раньше несколько раз брался за нее, но в ней было слишком много сложных иероглифов. Но поскольку мне сегодня исполнилось десять лет, я решил, что теперь-то наверняка смогу ее прочесть. Набравшись духу, я открыл ее. Это оказался детективный роман. Мама всегда говорила, что эта книга ей очень нравится, хоть она и жуткая.

Это роман писателя Кадзуми Исиоки под названием «Токийский Зодиак». Очень страшный. Он начинается с длинных заметок безумца по имени Хэйкити Умэдзава. Вначале я подумал, что они займут всю книгу, и мне стало не по себе. Постепенно читать стало легче, но было все равно страшно. В этой книге он рассказывает, как убьет шесть женщин, разрубит их на куски, возьмет по одной части от каждой и соберет из них прекрасную женщину. Я не мог оторваться, хоть и дрожал от ужаса.

Вряд ли такая женщина способна двигаться, ведь она сделана из мертвых тел. Но Хэйкити Умэдзава сумасшедший, так что он этого не понимал. Он отыскал иностранную дьявольскую книгу, написанную сложным языком, и вычитал в ней страшное заклинание, воскрешающее мертвецов. Умэдзава-сан пишет, что нужно распилить убитых женщин на части, соединить их и произнести заклинание – тогда женщина оживет. Но хоть мне и страшно, я чувствую что-то вроде восторга. Кажется, мне по душе истории о людях, совершающих ужасные поступки.

Похоже, описанный в этой книге случай действительно произошел в 1936 году. В ней очень хорошо передана атмосфера довоенной Японии. Умэдзава пишет, что в зависимости от созвездия в теле человека сильна та или иная часть. Он говорит, что возьмет только «сильные» части, объединит их и создаст из них женщину. Перед войной в Японии была мрачная обстановка, так что, наверное, некоторые люди и впрямь совершали такие злодейства.

Тело женщины нужно сложить из частей, каждая из которых соответствует определенному созвездию: голова – Овну, поясница – Весам, бедра – Стрельцу, ноги – Водолею.

А заклинание при этом нужно сказать вот какое. Мама объяснила мне иероглифы, так что я наконец-то смог его прочитать. Записываю его, чтобы и сам мог его произнести, когда захочу.

О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!

Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь,

Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,

Жаждущее крови, несущее ужас смертным.

Горго, Мормо, тысячеликая Луна,

Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.

До чего же оно сложное! Но хоть мне и страшно, я тоже хочу собрать человека и произнести это заклинание. Может, я и впрямь смогу оживить кого-нибудь? Почему-то мне кажется, что у меня получится.

Я спросил маму, под каким созвездием она родилась. «У меня день рождения 30 марта – это созвездие Овна», – ответила она. «Значит, для Азот подойдет твоя голова». – «Что еще за Азот?» – «Это имя идеальной женщины, которую в “Токийском Зодиаке” хотели сделать из шести убитых женщин».  – «Точно, вспомнила». Мама очень забывчива.

«Да, моя голова подойдет. Если я умру, ты возьмешь ее и сделаешь такую же женщину, как в “Токийском Зодиаке”», – сказала она. «Обязательно», – пообещал я.

В тот момент у меня так сильно билось сердце, что казалось, я потеряю сознание. Я очень люблю маму. Она добрая, красивая и стройная. Представляю, как я разрежу ее тело и объединю с кем-то другим, и у меня перехватывает дыхание.

Не знаю почему. На радость это не похоже. Скорее на приятное чувство где-то глубоко внутри от мысли, что я совершаю нечто запретное.

У меня сердце вырывается из груди, когда я воображаю, как снимаю одежду с маминого мертвого тела и распиливаю его на части. Неужели я дойду до такого? Как же грустно мне тогда будет! И все же есть в этом что-то захватывающее. Какой же я ужасный ребенок, раз думаю о таком!

* * *

Благодаря «Токийскому Зодиаку» я теперь могу читать почти любые книги. И большую часть иероглифов я уже выучил. Мама каждый день поражается, как быстро я учусь. Я и сам себе удивляюсь. Видимо, у меня есть способности к родному языку.

Даже сложные иероглифы меня не останавливают. Книги мне нравятся, и я собираюсь прочитать все, что стоит у меня на полке в комнате.

Встретив в книге новые иероглифы, я сразу же использую их на письме. Сочинять мне нравится почти так же сильно, как и читать. Я непременно стану писателем и когда-нибудь напишу роман еще более захватывающий, еще более жуткий, чем у Кадзуми Исиоки. Хочу, чтобы все меня знали и уважали.

* * *

Сегодня моя мама Каори объявила, что мне исполнилось 18 лет. Я уже совсем взрослый.

Одну за другой я проглатываю книги про загрязнение окружающей среды, химикаты, диоксины и пестициды. Ситуация с водопроводом у нас ужасающая. В период послевоенной оккупации американцы для борьбы с антисанитарией заставили японцев дезинфицировать водопроводную воду хлором. Но его содержание сложно контролировать, и когда он в больших количествах попадает из крана в организм человека, то наносит вред здоровью. В последнее время вода очень грязная, и хлора в ней тоже становится все больше. Что еще страшнее, при его взаимодействии с загрязненной водой образуется канцерогенное вещество тригалометан. Вместе с хлором он в больших количествах оседает в человеческом организме. Поэтому в последнее время много людей болеет раком.

Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки. Потому меня и занимают такие вопросы.

* * *

Я родился и вырос в Камакуре. Единственный сын популярного киноактера Кадзюро Асахия, я до сих пор – сегодня мне исполнился 21 год – рос под крылом у отца, ни в чем не испытывая нужды. Это я могу сказать с уверенностью. Мой отец не только кинозвезда, но и предприниматель: он сдает в аренду многоквартирные дома и офисные здания и занимается ресторанным бизнесом. Многоэтажный дом на берегу мыса Инамурагасаки, примыкающий к государственной автодороге, тоже принадлежит отцу. Это он подарил мне трехкомнатную квартиру с видом на море, расположенную на четвертом этаже. С балкона можно любоваться побережьем Камакуры. По правую же руку виднеется остров Эносима и стоящая в его центре металлическая башня.

Дорога от моей квартиры до дома отца занимает примерно десять минут на машине, поэтому мама бывает у меня почти каждый день. У отца много работы, и мы лишь изредка видимся, но иногда он звонит. Хоть он человек суровый, ради меня готов на все. Как отец он очень добрый и покупает мне все, что бы ни понадобилось.

И мама у меня замечательная. Она ласковая и очень вкусно готовит. Так что мне повезло. Несказанно повезло во всем. Даже как-то неудобно от того, насколько благосклонна ко мне судьба. Но не значит ли это, что в будущем стоит ждать беды?

С тех пор как отец подарил мне уютную квартиру на Инамурагасаки, я стал частенько гулять по окрестностям. Спустившись на лифте на первый этаж, попадаешь в некое подобие вестибюля, где стоит каменное изваяние. Напротив него стеклянные двери, за которыми расположена въездная арка. Слева и справа от фасада на первом этаже находится парковка, где я оставляю свою «Хонду Сивик» – подарок отца.

Если выйти из вестибюля на парковку, сразу видишь автодорогу – обычно машины здесь либо стоят в пробках, либо мчатся со страшной скоростью. Через дорогу пролегают тротуар и бетонная дамба, за которой открывается вид на песчаный пляж и море.

Даже зимой в море всегда можно увидеть молодых людей, занимающихся серфингом. Летом же их особенно много. Справа от серферов вдалеке виднеется Эносима с его металлической башней. Отец говорит, что в военное время она располагалась в районе Каминогэ и использовалась для тренировок военных парашютистов.

Отец родился в 1932 году и военные годы провел в токийском районе Футакотамагава. В то время он часто наблюдал за солдатами, проводившими на этой башне парашютные учения, и танками, проезжавшими в ряд вдоль реки Тама. Не раз он говорил нам с мамой, что переехал сюда одновременно с башней, а потому их судьбы неразрывно связаны.

Остров и башню можно увидеть не только с моего балкона, но и с парковки, пляжа и улицы вдоль него. Можно на нее взглянуть и из окошечка в конце коридора за дверью моей квартиры. Словом, башня и остров хорошо видны отовсюду.

Если подняться по дорожке позади нашего дома, слегка уходящей в гору, то выйдешь к железнодорожному переезду линии Энодэн. Хотя поезда по нему проходят редко, я люблю наблюдать, как состав, слегка накренившись, аккуратно проезжает поворот прямо передо мной. Перейдя через пути, выходишь на улочку настолько узкую, что машины с трудом протискиваются через нее по одной. Она ведет в торговый квартал, возле которого располагаются магазин досок для серфинга, кафе Beach и больница «Скорой помощи». Квартал небольшой, и на выходе из него кажется, что попал в лес. Здесь тебя встречают высокая пожарная каланча, увенчанная небольшим колоколом, статуя Дзидзо и пожарная часть. Летом вокруг оглушительно стрекочут цикады.

Отец создал для меня исключительные условия. Тут и море, и горы, и Энодэн, и остров, и башня – идеальное место, чтобы писать стихи или рисовать пейзажи. Рядом со мной чудесная мама. Как же замечательно она готовит! Вдобавок возле нашего дома есть отличные рестораны, мясной и рыбный, – правда, я в них не хожу. Мне не на что пожаловаться.

* * *

Абсолютно все предметы вокруг меня источают яд. Ядовито все, что я беру в руки или глотаю, – еда, вода, консерванты, антисептик, пищевые красители… Нет ничего, что не содержало бы яд.

[часть записок опущена]

– Вот как? – удивляется Каори всякий раз, когда я завожу этот разговор. – Не говори ужасов! Ты так совсем перестанешь есть! – продолжает она со смехом. А затем как ни в чем не бывало жует пищу. Меня всегда поражали ее стальные нервы. Иногда она даже пугает меня.

После ужина Каори заваривает мне черный чай, напоминая, что, по словам врача, кофе вреден для меня. Она отрезает ломтик лимона и кладет его мне в чашку. Я слезно прошу ее больше так не делать. Взяв нож, я аккуратно срезаю кожицу или же складываю его вчетверо и стараюсь окунуть в чай самый кончик мякоти. «Дай я!» – говорит тогда Каори.

Каори смеется, но это не шутка. Американские лимоны покрыты воском, содержат на поверхности всевозможные инсектициды и фунгициды, а по прибытии в Японию их еще и обрабатывают цианистым водородом. Они гораздо вреднее для организма, чем кофе. А она каждый день бросает их мне в чай прямо вместе с кожицей. Я очень удивлюсь, если проживу до XXI века.

– Какой ты привередливый! Вредно отказываться от пищи, – говорит Каори.

Что же ожидает японцев, раз изо дня в день они поглощают грязь? У всех, кто полагает, что в мире ничего не случится, явно непорядок с головой. В глубине души Каори знает, почему я столь щепетилен до мелочей. Спустя несколько поколений японцы будут рождаться с телесными аномалиями либо частичными нарушениями психики.

Война закончилась менее 40 лет назад. Еще недавно Япония была бедной страной. Только-только наступила сытая эпоха, когда можем есть все что угодно. У нас все еще есть шанс спастись, однако следующее поколение будет с детства и до самой смерти питаться едой, насквозь пропитанной химией.

Кто-то должен что-то сделать, но все вокруг погружены в собственные заботы. Если в наши богатые времена фермеры и рыбаки не будут хорошо зарабатывать, то окажутся на обочине. Их можно понять, они не хотят, чтобы сгнил хотя бы один созревший плод. Но если мы не станем вновь использовать агрохимикаты по минимуму, то мир погрузится в безумие.

– Все еще думаешь о своем? Ты совсем ничего не ешь, – забеспокоилась Каори за ужином.

– Да просто эти соленья ужасны. Все продукты для них – вараби, сиитакэ, лук, имбирь – привозят к нам из Китая или Таиланда. Их цена составляет от одной десятой до одной пятидесятой от японского аналога. Чтобы снизить издержки на транспорт, их ввозят большими партиями, заливают консервантами и целые годы держат в портах или в горах. Ведь хранить товар на открытом воздухе дешевле, чем на складах. Металлические бочки с этими продуктами сплошь покрыты ржавчиной, поэтому большинство содержимого сгнивает. При изготовлении солений испорченное выбрасывают, а участки, которые вот-вот начнут гнить, обесцвечивают химией, окрашивают зелеными и коричневыми красителями, а затем, придумав лживые рекламные слоганы про родной вкус, понемногу поставляют на рынок.

– Правда?.. – изумленно проронила Каори. Ее прекрасное лицо слегка скривилось.

– Ага. В исследованиях на животных подтвердились мутагенные свойства этих отбеливателей. Но данных об их воздействии на человека нет, поэтому испытания проводят прямо сейчас, на потребителях.

– Тота-кун, неужели ты читаешь только такие книжки?

– Ну да.

– Ты так с ума сойдешь. Ешь хорошенько. И читай книги повеселее.

– Но проблема загрязнения очень серьезная. Все вокруг нас пропитано грязью – и воздух, которым мы беспечно дышим, и вода. И это не просто пыль, а сотни ядов – неизвестные химикаты, канцерогены, оксид азота и сера.

– Но здесь рядом море, и воздух очень чистый, – весело сказала Каори.

Это неправда. Море как раз таки загрязнено. Фауна Токийского залива находится на грани гибели. В прибрежных водах Камакуры, расположенной недалеко от него, ситуация похожая. Я хотел было сказать, что никто ничего не понимает, но промолчал. Все люди зациклены лишь на себе, поэтому проблема и стала настолько серьезной. Чтобы вдохнуть чистого воздуха или вкусить чистой воды, пришлось бы вернуться на 10 тысяч лет назад.

* * *

Когда я наконец очнулся после целых двадцати дней комы, то первой, кого я увидел, была Каори. Страшно от одной мысли, что это мог быть кто-то другой. В этом случае я, скорее всего, сошел бы с ума. Изо всех сил я старался держаться так, чтобы не стать посмешищем в ее глазах, чтобы мы могли болтать о том о сем и шутить друг с другом.

Но в тот момент я умирал. Двадцать дней я провел в состоянии овоща, и от моего слегка упитанного тела остались кожа да кости. Даже кожа совсем истончилась и теперь напоминала бумажную салфетку. Поднеся руку к глазам, я понял, что выгляжу как двойник скелета из кабинета биологии в старшей школе. От страха у меня помутилось в глазах.

Теряя сознание, я внезапно вспомнил отвратительный сон, который видел в коме. В нем был то ли мир после смерти, то ли ад, где извивались странные существа. Наверное, во время комы я мучительно стонал.

Удивительно, но все заботы обо мне – внутривенные инъекции, медленное кормление жидкой пищей – в одиночку взвалила на себя Каори, а не врач. Кажется, в прошлом она работала медсестрой. И впрямь Женщина с большой буквы.

Тогда я впервые запомнил имя Каори. Странно так говорить, мы ведь давно были с ней близки. Однако из-за шока после аварии у меня наступила временная амнезия, и я совершенно не мог вспомнить, кто эта прекрасная женщина перед моими глазами. Я потерял жизнь и воспоминания, утратил дар речи и разучился писать – стал настоящим младенцем.

На восстановление памяти мне понадобилось добрых три недели. Это были нескончаемые, по-настоящему мучительные три недели. За это время я заново прожил двадцать один год. Я изо всех сил читал книги, заучивал иероглифы, тренировался писать и каким-то образом восстановил все эти навыки. Свою предыдущую жизнь я вспомнил без какой-либо помощи Каори. Будучи хорошей медсестрой, она посчитала, что так будет лучше. Она была добра со мной, но сообщила мне лишь мое имя.

Сейчас я понимаю, насколько это было правильно. Если бы она все рассказала мне, то я бы до сих пор воспринимал жизнь человека по имени Тота Мисаки как нечто не принадлежащее мне. Я бы совершенно не поверил, что имя, отражение в зеркале или квартира в доме отца на побережье, в котором я живу с 18 лет, имеют ко мне какое-либо отношение. Я и так все эти годы воспринимал свою жизнь как собственность моего знаменитого отца. Ни разу не задумывался о том, что вообще-то она принадлежит мне. Как же хорошо, что я смог вспомнить все сам.

Однако зеркало мне дали лишь почти месяц спустя. Даже когда я просил его, Каори не объясняла причину отказа – лишь говорила, что пока мне лучше в него не смотреть. Сейчас я все понимаю. Я превратился в самый настоящий скелет, так что испытал бы шок, увидев себя. Поэтому посмотреться в зеркало мне дали, лишь когда я поправился на лицо.

Все-таки за пятьдесят дней я соскучился по себе. Я не удивился, увидев свое лицо, и сразу же узнал его. Удивительно, но мне никак не удавалось вспомнить, что за человеком я был. Было странно и жутковато.

Однако все остальное я каким-то образом восстановил в памяти. Достаточно было вспомнить, кто я такой и где я жил. После этого все вновь ожило перед глазами. Я словно наблюдал, как в квартиры дома один за другим возвращаются его жильцы.

Мне 21 год. С 18 лет я веду самостоятельную жизнь в квартире на четвертом этаже многоэтажного дома на взморье, построенного моим отцом. На балконе, за изысканными металлическими перилами можно увидеть в правой стороне Эносиму и башню в ее центре.

Я бросил университет на втором курсе и начал вести праздную жизнь на деньги, регулярно приходившие от отца. Помню совсем неинтересные занятия на юридическом факультете. Торговый квартал вдоль частной железнодорожной линии рядом с университетом С. в Токио, дом, где я снимал комнату, интерьер кофейни, завсегдатаем которой я стал, литографию на ее дощатой стене… Как только клубок воспоминаний начал распутываться, все это вновь всплыло перед глазами.

В мельчайших подробностях я вспомнил лица нескольких товарищей из моего университета, преподавателя, вместе с которым мы пили пиво, и профессора с вечно кислым лицом, с которым мы страшно разругались. Хотя подобные вещи мне совсем не хотелось вспоминать. Раз я вновь увидел даже лицо того ненавистного профессора, то гораздо лучше бы так и оставаться с потерянной памятью.

Одно за другим стремительно оживали воспоминания о месте, где я живу. Интерьер квартиры. Устройство туалета и ванной. Пространство за дверью и коридор. Лифт. Линолеум, который консьерж все время полировал мастикой. Его сияние в ярких полуденных лучах, проникавших через окошечко в конце коридора. Горшок со сциндапсусом возле лифта. Вестибюль на первом этаже, куда попадаешь, выйдя из лифта. Стеклянная дверь в вестибюле. Въездная арка, сверкающая на солнце.

Восстановить эти картины в памяти не составляло никакой трудности. Правильнее было бы сказать, что сам я совершенно не пытался вспомнить вещи, составляющие мою повседневность. Без моего разрешения они возникали перед глазами, словно шаблонные ретроспективные сцены в кино. Плохо было то, что про Катори я тоже вспомнил. От стыда я в тот день не проронил ни слова.

Видимо, мое сознание особенно хорошо запечатлело все образы, свидетельствующие о моей никчемности. Эту обыденность я ненавидел столь же сильно, как самого себя. Иначе я бы не вспомнил ее мгновенно.

Однако я не мог удостовериться в реальности этих столь знакомых вещей. Из-за осложнений после аварии у меня особенно пострадали ноги – они совсем не двигались. Я понял это, когда задвигались мои руки и шея. После пробуждения мне казалось, что мое тело совсем меня не слушается и превратилось в каменную глыбу. Я не мог даже ворочаться в кровати, не говоря о том, чтобы приподнять верхнюю половину тела или голову.

Но на этом страдания не заканчивались. Через день после того, как я очнулся, меня начали одолевать всевозможные боли. Болели переломы, ушибы и раны. Но все померкло на фоне боли от многочисленных пролежней, образовавшихся на спине и ягодицах.

При малейшем движении я испытывал страшные мучения, от которых у меня буквально лопалась голова. На самом деле от этой пронзительной боли я впервые и осознал, что жив. Я и не подозревал, что от долгого пребывания в лежачем состоянии бывает такое. От этой боли хотелось кричать и плакать. Мне не удавалось сдвинуть тело ни на миллиметр, даже если я шевелился медленно, как минутная стрелка. Некоторое время я даже не думал о том, чтобы читать книги. Так что я только и делал, что кричал перед Каори и просил ее просунуть мне подушечку под голову или аккуратно подложить ее под спину.

Следующее, что вгоняло меня в краску перед ней, – это омерзительный запах тела. Я долго пролежал, поэтому мое тело напоминало огромный кусок подгнивающего вяленого мяса.

Помыться я никак не мог. Каори с улыбкой говорила, что следила за чистотой моего тела, протирая меня полотенцем, как лежачего больного, однако это вновь заставляло меня краснеть. Представляя, как она раздевала и обтирала меня, я хотел плакать от стыда. Значит, она много раз видела меня голым.

Но протереть спину было сложно, поэтому от грязи на ней исходил мерзкий запах. Не сосчитать, сколько раз мне было неудобно перед ней. Должно быть, каждый раз, как Каори подкладывала мне под спину подушку, она чувствовала эту вонь. Она делала вид, что ничего не замечает, но это тоже ввергало меня в уныние. Плохо и то, что приближалось душное время года.

Вообще говоря, когда я пришел в себя, раны после аварии уже почти зажили. Наверняка дело и в том, что таких уж серьезных травм у меня не было. Переломов было много. Но удивительно, что всего за двадцать дней, пока я лежал, большинство костей срослось. Наверное, все благодаря моему возрасту. Зажившие области болели не очень сильно. Так что мне скорее повезло, что я долго пробыл без сознания. Но если бы к пролежням добавились боль в местах ушибов и переломов и неприятное ощущение скованности из-за того, что я долго не двигался, то я, наверное, повредился бы рассудком из-за невыносимых ощущений.

Ко мне быстро вернулись не только воспоминания о том, как протекала моя жизнь. В определенный момент я резко вспомнил, как оказался прикован к постели. Это стало для меня еще бо́льшим шоком, чем боль.

Это случилось 2 апреля. Стоял весенний день, начинала расцветать сакура. Утренний дождь закончился, на небе проглядывало солнце. Была неплохая погода. Я вышел из дома разогнать мрачное настроение, пересек автомагистраль и вначале побрел по тротуару вдоль моря, разглядывая фигурки серферов. Затем я повернул обратно к дому, погулял позади него, перешел через пути Энодэна и немного побродил по холму за ними.

Разминувшись с парочкой торопливых ребят с досками для серфинга под мышкой и знакомой тетушкой, живущей по соседству, я вернулся обратно к дому. Вдалеке виднелась металлическая башня Эносимы. Внезапно я понял, что из-за столь близкого соседства я уже несколько лет не поднимался на нее. Мне резко захотелось поглядеть на море сверху. Больше я уже не мог думать ни о чем другом, поэтому вернулся в квартиру, взял ключ от машины и поехал по автомагистрали к Эносиме.

Но, как и следовало ожидать, в полдень дорога стояла в пробке. Когда спустя почти час я наконец доехал до побережья, уже вечерело. Я погулял в свое удовольствие по Эносиме, солнце окончательно село. На башню уже не пускали. Стоя у подножия башни, я некоторое время рассматривал ее снизу, а затем повернул назад.

Тетка, зазывавшая у дороги посетителей, пригласила меня зайти в ресторанчик, но мне совсем туда не хотелось, так что я решил вернуться домой и что-нибудь приготовить. Или, может, сегодня вечером снова придет Каори – два раза в три дня она приносила мне домашнюю еду. Поскольку Каори жила в доме отца, то дорога до моего дома занимала у нее минут десять на машине. В основном она привозила мне ужин, а когда не могла приехать, звонила по телефону. Тогда у меня уже не осталось друзей, так что телефон был нужен только для разговоров с ней.

Прибавив скорость, я плавно повернул. Внезапно со встречной полосы вылетел объект, извергающий оранжевые искры. Я не сразу понял, что это, и в панике резко вывернул руль, пытаясь избежать столкновения. Послышался громкий скрежет, и, поняв, что по асфальту скользит опрокинувшийся мотоцикл, я вылетел на встречную полосу. Перед глазами мгновенно возник решетчатый радиатор фуры. Что было дальше, я уже не помню.

Кажется, я услышал оглушительный звук. Помню, как рядом кто-то начал кричать и громко переговариваться. Сумрачно помню сирену «Скорой помощи». Но любому человеку, попавшему в аварию, легко вообразить все эти сцены, так что это могли быть фантазии, возникшие во время моей комы.

А затем наступил долгий-долгий сон. Я видел белый потолок и волосы Каори напротив. Она сидела в ногах кровати на металлическом стуле, который обычно стоял возле моего письменного стола. Я слышал, как она вязала. А затем она поднялась в туалет и заметила, что у меня открыты глаза. Не помня себя, она подлетела к кровати, мы пересеклись взглядами. Тот момент я тоже помню, но тогда я совершенно не понимал, кто это передо мной. Не понимал даже, человек ли это или какое-то другое живое создание. Мне было совершенно неясно, что я за существо и что происходит. Глядя на меня, Каори спрашивала, в порядке ли я, хочу ли я пить, знаю ли я, кто я такой. Она говорит, что тогда засыпала меня вопросами, но этого я уже совсем не помню. Но отчего-то мне запомнилось выражение лица Каори в тот момент. С нахмуренными бровями, озабоченными, но утомленными глазами, она смотрела на мое лицо. Понятное дело, я ничего не понимал. Удивительно, но тогда пролежни, суставы и мышцы у меня совсем не болели. Я словно был в тумане.

Хотя ко мне вернулось сознание, несколько часов я не мог проронить ни слова. Казалось, я превратился в мумию. В горле и во рту совсем пересохло, поэтому я не мог говорить. Вернее, я не видел никакого смысла в том, чтобы разговаривать, поэтому апатично уставился в потолок и несколько часов не делал ничего другого.

Лицо Каори слегка перекосилось – позже я понял, что она плакала. Она звонила по телефону, стоявшему в углу комнаты, но тогда я рассеянно размышлял, что же такое она делает. Должно быть, она разговаривала с врачом или отцом. Такой вывод я сделал потому, что спустя мгновение к моему уху поднесли трубку, из которой послышался мужской голос. Впрочем, я совершенно не запомнил, что он говорил.

На следующий день началась схватка с невыносимой болью. Тело горело. К тому же я совершенно не понимал, кто я такой.

Целых пять дней я просто существовал. Я был непонятным живым организмом – то ли животным, то ли растением, – потому что не разговаривал и не понимал, кто я такой. А хуже всего, что я совершенно не воспринимал это как нечто ужасное.

В те дни я вел себя шумно – боль, голод или мучения я выражал через громкий плач. Оно и понятно, ведь ни дара речи, ни чувства собственного достоинства у меня не осталось.

На пятый день, когда боль в теле и мучения прекратились, Каори наконец заметила, что я впал в младенчество. Из-за шока после аварии и долгой комы я не осознавал себя как взрослого мужчину и утратил способность говорить и писать. И тогда Каори в прямом смысле стала мне матерью. До того она была моей мачехой, но на последующие три недели превратилась в самую настоящую маму с грудным ребенком на руках. Каждый день она терпеливо объясняла мне грамоту. Купив несколько книжек с картинками, она заставляла меня читать их, постепенно усложняя материал. Но в основном она давала мне книги, которые я уже читал до аварии. По мере того как я осваивал письменность, она заставляла меня сочинять тексты на свободные темы. Это возымело действие, моя грамотность начала стремительно улучшаться. Примерно за три недели я стал пятилетним, десятилетним и, наконец, восемнадцатилетним.

В течение этого времени Каори каждый день включала мне телевизор на три часа. С ее слов, врач наказал не перенапрягать меня, поэтому она никогда не давала мне смотреть его больше этого времени и ставила только образовательные передачи на канале NHK. Сначала это были программы для дошкольников, затем для младшеклассников и, наконец, для учеников средней и старшей школы.

С третьей недели я начал быстро все вспоминать и в ее конце резко превратился в 21-летнего человека. Кое-каких фрагментов все еще недоставало, но я уже практически беспрепятственно мог вести повседневную жизнь.

Тогда Каори назвала дату того дня – 14 мая. На стене возле моей кровати висел календарь, и Каори регулярно отрывала с него листы, однако до того момента я понятия не имел, что означали цифры вроде 10.05. Все открылось 14 мая.

Произведя обратный отсчет, я понял, что очнулся в своей постели 23 апреля. Каори подтвердила, что так все и было.

Она рассказала, что авария произошла 2 апреля. Больше десяти дней я пробыл в больнице. Затем встал вопрос о том, чтобы перевести меня в другую клинику, которой руководил друг моего отца. Но лучшим вариантом было отправить меня домой, где рядом со мной всегда была бы Каори, некогда работавшая медсестрой. С 14 апреля я лежал в постели у себя в квартире. Все это время Каори оставалась со мной. Поистине удивительная женщина. Я и рядом с ней не стоял.

* * *

Меня зовут Тота Мисаки. Родился и вырос я в Камакуре. Мой отец – популярный киноактер Кадзюро Асахия. Пожалуй, в Японии нет человека, который бы не слышал этого имени. Но, по правде говоря, я с детства страдал от этого. Дома у нас все время сновали толпы незнакомых людей, а некоторые из них еще и оставались на ночь, поэтому своего уютного уголка у меня никогда не было. По очереди они заходили посмотреть на меня, словно на диковинный экспонат. Мои знакомые из числа киношников и других творческих людей тоже не отличались хорошими манерами, так что их общество мне было неприятно. Поэтому как только я достиг разумного возраста, то решил жить один, в собственной квартире. Тогда отец приставил ко мне женщину, которая должна была ухаживать за мной.

Отец выделял мне более чем достаточно денег на повседневные расходы, поэтому для меня никогда не было проблемой купить себе автомобиль, отправиться в путешествие или сходить развлечься. Мама умерла, когда мне было пять лет, и я рос единственным ребенком. В такой жизненной ситуации дети могут встать на скользкую дорожку или от безысходности примкнуть к якудза, но, к счастью или несчастью, я человек робкий и даже близко не стоял к тому, чтобы покатиться по наклонной. Задатков хулигана и преступника у меня нет. К тому же мне по душе сидеть дома, читать книги, смотреть фильмы и рисовать картины. Для работы отец покупал различные проекторы для 16-миллиметровой кинопленки и, как только они становились ему не нужны, быстренько отдавал их мне. Приносил он и много записанной пленки, в первую очередь со съемок. Но я не хотел, чтобы моя квартира превратилась в место для дружеских посиделок, поэтому долгое время скрывал, что стал обладателем кинопроектора. Впрочем, друзей у меня особо не было.

Тут надо еще сказать, что девушки меня как-то не интересуют. Отчасти дело в том, что Камакура гораздо больше похожа на деревню, чем думают токийцы, и еще с младшей школы привлекательные девочки мне особо не встречались. Хотя кого я обманываю? Мой отец был суперзвездой, поэтому с детства я постоянно видел в нашем доме множество актрис и моделей. Я слишком привык к женской красоте и не научился ее ценить. Поскольку я в раннем возрасте потерял мать, то эти красавицы наперебой окружали меня лаской. Я вырос с убеждением, что так оно и должно быть. Мне и в голову не приходило, что я на редкость удачлив.

Взрослея, я постепенно осознавал свои плотские потребности. Но чтобы удовлетворить их, мне не приходилось ничего предпринимать – инициатива исходила от женщин. В мою квартиру они тоже часто заглядывали, чтобы «позаботиться» обо мне. «Какой же ты красивый, Тота-кун! Совсем как твой отец», – говорили они мне всякий раз. Выходит, сам по себе я ни на что не годился. Но мне уже все равно. Такое чувство, будто передо мной расставляют всевозможные яства за момент до того, как я проголодаюсь. С меня хватит, я уже устал, что мне насильно запихивают их в рот.

Однако дело еще и в том, что простенькие школьницы из Камакуры оставляли меня совершенно равнодушным. Будь они умны, мечтали бы о приключениях и умели поговорить на необычные темы, то нравились бы мне так же, как мальчики. Но то было редкостью. Таких замечательных девочек вокруг меня не было. Поэтому мальчики мне нравились больше.

Вот такое у меня было детство. Думаю, мой рассказ был бы интересен людям, которые хотели бы одним глазком взглянуть на жизнь семьи Кадзюро Асахия. Но у меня уже нет желания делиться с кем-либо. Обычный человек посчитал бы, что у меня была богатая жизнь без недостатка в чем-либо. Но для меня это дурные воспоминания. Хотел бы я все напрочь забыть.

Не так давно я начал скрывать, кто мой отец. Если меня о нем не расспрашивали, то я держал рот на замке. Если же мой секрет раскрывался, то мне завидовали, но лишь недолго. Со мной презрительно разговаривали, а когда я приходил в гости к товарищам, то их матери пристально разглядывали меня, периодически бросая колкости в мой адрес. Но хуже всего, что в родстве с Кадзюро Асахия нет ничего приятного. Я терпеть не мог, когда на дни открытых дверей в школе отец приходил в сопровождении молодой пассии. Сейчас я понимаю, что окружавшие его женщины пытались расположить меня к себе в надежде, что это поможет им женить на себе отца. Как же мне это не нравилось… Но хватит об этом.

И все же Каори мне очень понравилась. По всей видимости, она ненамного старше меня, всего на три или четыре года. Уже шестая по счету возлюбленная моего отца. Не исключено, что до нее женщин было больше, но мне уже не сосчитать. Я даже не знаю, любовница она ему или жена, но какая разница? Она очень красива, но самое прекрасное в ней – характер. Для меня в человеке важнее всего не красивая внешность, актерский талант, образованность или уважение к закону, а душевные качества. У Каори очень красивый голос и неторопливая манера речи. Высшее счастье для таких, как я, – иметь в жизни человека с благородным характером, рядом с которым чувствуешь себя спокойно. Кроме того, она умна и внимательно слушает меня. Настоящее чудо, что в нашем замаранном погибающем мире есть такие люди, как она. В них и кроется наше спасение.

А еще мне нравится, что она не верит в предсказания Нострадамуса. Ее оптимизм мне очень импонирует.

– Ты веришь, что в девяносто девятом году наступит конец света?

Прикрыв рот пальцами с красным маникюром, она расхохоталась. А затем решительно сказала:

– Нет, в такое я совсем не верю. Наш мир будет существовать и в двухтысячном году, и через пятьсот лет. А пророчества меня ничуть не беспокоят.

Я же твердо в этом убежден. Я даже не уверен, что наш задыхающийся мир протянет до седьмого месяца 1999 года. А если он и продолжит существовать, то населяющие его люди будут совсем не такими, как мы. Возможно, их облик приобретет звериные черты, а кожа обуглится от атомной бомбардировки. Быть может, они будут начисто лишены интеллекта и мыслительных способностей. Солнце перестанет светить даже днем в безоблачную погоду, поэтому весны больше не будут такими теплыми, как сейчас, а всю планету заполонят отвратительные чудовища. Именно такие сны я вижу в последнее время. Они настолько реалистичны, что я начинаю подозревать, не явь ли это. В них я отчетливо могу разглядеть все до мельчайших подробностей. Даже монстров, плетущихся по дороге с шелестящим звуком.

Я уже смирился, что именно такое будущее ожидает наш мир с августа 1999 года. Может, это все-таки будет ядерная война, раз в моих сновидениях люди выглядят столь ужасающе? Или же виной всему станет тотальное загрязнение? Возможно, в 1999 году с неба спустится гигантское облако из ядовитых газов и изуродует тела людей?

И все же предаваться подобным мыслям в одиночестве не слишком-то весело. Гораздо легче, когда рядом есть люди, со смехом отрицающие происходящее. Каори знает про загрязнение окружающей среды меньше моего, а потому вряд ли так уж верит, что я не прав. И все же я рад, что среди моих близких есть человек, слепо убежденный, что мир никогда не изменится, никогда не погибнет и всегда будет таким, как сейчас.

[часть записок опущена]

В девять часов утра 26 мая вновь стояла прекрасная погода. На морских волнах сверкали лучи утреннего солнца. В последние дни с погодой нам действительно везло. А в прогнозе обещают совсем другое.

Каждый день я просыпаюсь в семь часов. В полвосьмого Каори заходит ко мне из соседней комнаты, желает мне доброго утра и идет на кухню готовить завтрак. Едим мы обычно в полдевятого, а с девяти до двенадцати часов смотрим телевизор. Живем словно по расписанию, как часто говорит Каори.

Какое-то время я сидел в кровати с отрешенным видом. Мне никак не давало покоя странное чувство. Казалось, в моей голове выросли увесистые железные глыбы с черным отливом. Достаточно было слегка задуматься, как все мое внимание сосредоточилось на этих глыбах. Я никак не мог вспомнить, что именно меня так встревожило. Но понимал, откуда взялось такое настроение. Всему виной был сон, приснившийся мне прошлой ночью. Должно быть, он потряс меня до глубины души, раз я до сих пор не мог прийти в себя. Однако его содержание я совершенно не помнил.

Завтрак был готов. Махнув рукой, я принялся за еду, внимательно читая свежую газету, которую Каори принесла из прихожей. Тут позвонил отец. Волоча за собой провод, Каори принесла телефонный аппарат и протянула мне трубку. В последнее время отец звонит почти каждый день.

– Алло.

– Привет, Тота! Как дела?

– Хорошо.

– Все в порядке?

– Ага.

Голос отца был веселым – кажется, он был в приподнятом настроении. Наверняка на съемках все шло хорошо.

– Как продвигается работа?

– Все отлично!

– Хорошая у вас там погода?

– Да, все время ясно. Хорошо все-таки на Хоккайдо! Широкие просторы, полно зелени, на лошадях можно покататься. Поедешь со мной в следующий раз?

– Да, я бы не отказался.

– Думаю построить здесь курортный комплекс. Тогда сможем приезжать в любое время. А зимой тут можно еще и на лыжах кататься. Решено – в следующий раз приедем втроем с мамой.

– Договорились. Что вчера снимали?

– Сцену, как Саката-кун и Ая-тян верхом на лошадях приезжают в мою хижину в горах.

Сейчас отец на полтора месяца уехал на Хоккайдо на съемки. Поскольку эпизодов в других местах они почти не снимают, то до 30 мая будут оставаться на острове. Каори присматривает за мной в Камакуре, а отец звонит мне почти ежедневно. Только так мы и можем пообщаться.

– А сегодня?

– Сцену, как Ая-тян во время долгой поездки падает с лошади. Похоже, снять ее будет непросто, потребуется много времени.

– Надеюсь, все получится!

– Хороший фильм выйдет! Уверен, тебе понравится.

Сегодня отец был как-то непохож на себя. Временами с ним такое бывает. Понятное дело, он актер. Но иногда он напускает на себя странную, явно наигранную веселость.

Затем мама о чем-то переговорила с отцом. Я же уткнулся в газету «Майнити» и не особо вслушивался в их беседу. Сейчас я читал статьи про вчерашний арест Икки Кадзивары и скандал с фармацевтическим шпионажем. Первая новость меня ошеломила, ведь Икки Кадзивара – автор манги «Завтрашний Джо» и «Звезда гигантов», которыми я зачитывался в детстве. Писали, что в состоянии алкогольного опьянения он избил в клубе на Гиндзе редактора журнала манги, а затем угрожал в отеле рестлеру Антонио Иноки. Вот так дела!

Во второй статье сообщалось об аресте технического сотрудника Национального института инфекционных заболеваний, который выпустил уведомление о положительных результатах испытаний новых антибиотиков еще до их завершения. В ходе расследования выяснилось, что несколько человек, включая арестованного, передавали другой фармацевтической компании материалы из регистрационных досье на препараты. Лекарства небезопасны для человеческого организма, так что хорошо бы на такие инциденты обращали внимание.

– Ну что, будем завтракать? – сказала Каори, отнеся телефон на тумбочку.

Я дочитал газету и уже почти расправился с завтраком, поэтому неотрывно смотрел на то, как Каори ест. Странно, она тоже была какой-то веселой, словно настрой отца передался и ей. Я же после нашего разговора размышлял о нем и его фильмах.

– Ты же знаешь «Сегодня все будет кончено»? – спросил я Каори.

Так называется научно-фантастический фильм, где отец исполнил главную роль аж двадцать лет назад, когда я только-только родился. Из-за компьютерного сбоя две сверхдержавы обмениваются ракетными ударами, разрушая друг у друга крупнейшие города. Страна, напоминающая Советский Союз, отправляет ракету и на Токио, обращая здание парламента в плавильную печь. Отец играет роль образцового сотрудника Морских сил самообороны, находящегося на корабле в Тихом океане. Услышав о произошедшем в Токио, экипаж большинством голосов решает вернуться обратно, невзирая на смертельно опасную радиоактивную пыль. «Держим обратный курс!» – объявляет отец, и они разворачивают свой корабль.

Хоть у этой картины и незамысловатый сюжет, она мне очень понравилась. Мне полюбились сцены с настоящими ракетами «Каппа», стоявшими на вооружении в Японии, и моменты разрушения городов по всему миру водородными бомбами, снятые с помощью миниатюр. Но Каори вряд ли смотрела этот фильм. Мне он был знаком, потому что когда-то я получил пленку с ним от отца и посмотрел его у себя на кинопроекторе. Когда фильм вышел в прокат, Каори было около пяти лет. Поэтому я принялся описывать ей сюжет.

Вспомнил же я про этот фильм, потому что в нем отец – тогда ему было лет 25 с небольшим – играет неестественно бодро и весело. Совсем как сегодня. По-моему, в те годы из него был актер так себе и эта роль ему не удалась. После просмотра у меня осталось впечатление, что он чрезмерно жестикулировал.

И тут я ахнул. Я наконец-то вспомнил. До чего же странно – перед глазами вмиг ожил сегодняшний сон. Отчего-то его сюжет был как две капли воды похож на «Сегодня все будет кончено». В моем сновидении в мире произошла ядерная война. На Японию тоже сбросили водородную бомбу, превратив ее в выжженную пустыню. Какие-то неведомые силы предугадали, что сегодня утром я вспомню тот фильм. Или же он сам собой всплыл из глубин моей памяти после того сна?

Однако на этом сюрпризы не кончились. После того как я вернулся из воображаемого мира в реальный, произошло нечто еще более поразительное. Миловидное, жизнерадостное лицо Каори обезобразила гримаса. Ее глаза широко распахнулись и налились кровью. На кончике носа собралась морщинка, как у льва, готовящегося зарычать. Плотно поджатые губы скривились, обнажив зубы и десны. С глухим звуком на стол упала плошка. Из нее просыпалось немного риса, и, прокатившись по дуге, она звонко ударилась о пол.

На несколько секунд лицо Каори застыло, словно время остановилось. К ее щекам прилила кровь, мгновенно окрасив их в алый цвет. Между зубами застрял недожеванный рис. С перепугу я не проронил ни звука. Я хотел было спросить Каори, в чем дело, но продолжал молчать, глядя на ее страшное, как у о́ни, лицо. Одной рукой она постукивала себя по горлу, а другой надавливала на грудь. Наклонившись вперед, она застонала, а затем выплюнула немного пищи на стол.

– Что же ты за ребенок такой! – внезапно зашлась она в истерике.

Ее щеки и лоб по-прежнему были ало-красными. Настоящий демон из книжки с картинками. Впервые в жизни я видел свою добрую Каори такой разъяренной. Сердце бешено стучало, я словно язык проглотил. Понятия не имею, что тогда произошло. В Каори словно кто-то вселился. Никак не могу поверить, что ее хорошенькое личико стало таким безобразным. Охваченный дрожью, я готовился, что сейчас что-нибудь произойдет. Казалось, я смотрю пролог к фильму ужасов.

– Что замолчал? Будто ничего не понимаешь! – заорала Каори. Поднявшись на ноги, она резко схватила тарелку с ломтиками омлета, который сама же и приготовила, и со всей силы швырнула ее мне в лицо. Тарелка прилетела мне в лоб, а омлет попал в глаза. От шока и боли мне стало очень горько. Перед глазами все поплыло, к горлу подступили слезы. Ну и ну. Я пытался не заплакать, вытирая с лица омлет.

Раздался пронзительный вопль, напоминавший крик обезьяны. Каори стояла, закатив глаза и задрав подбородок кверху. Ее щеки горели. Стиснув кулаки, она плотно прижала руки к груди. В мгновение все ее тело задрожало, и она шлепнулась на пол. Ничуть не стесняясь того, что на ней юбка, Каори начала неприлично трясти ногами. Ею овладел животный дух!

Тут в дверь позвонили. В панике я перевел взгляд с Каори на полу в сторону прихожей. Идти туда она явно не собиралась. С ее губ, накрашенных розовой помадой, тянулась ниточка слюны. То и дело она захлебывалась слезами, содрогаясь в конвульсиях.

Мне не оставалось ничего, кроме как выйти в коридор самому. Но только я было поднялся, как вошел невысокий человек в очках. Похоже, дверь не была заперта на ключ.

– Ого, что случилось? – удивленно взглянул он на Каори, сотрясавшуюся на полу от рыданий. – Тота-кун? А ты как тут очутился?.. Эй, ты что творишь? Приди в себя! Стыдно так себя вести! – С этими словами человек схватил Каори за руки и поднял ее.

– Руки прочь, грязное животное! – завопила она сквозь слезы и больно ударила его по протянутой руке. Растерянно оставив ее на полу, человек вновь повернулся ко мне. Это был Катори, много лет работавший у отца секретарем.

– Как жизнь?

– А-а, так это ты, Катори-сан.

– Только не надо вести себя так, будто ты едва меня вспомнил.

– Мы давно не виделись. Ты подстригся?

– Да.

– Но ты совсем не приходишь. Думал, ты забыл про меня.

– Как же я могу тебя забыть?

Катори подошел ближе и протянул руку к моему лицу:

– Как же я могу тебя забыть, Тота-тян? Для меня нет никого важнее тебя. Хотел встретиться, но…

– Пошел прочь! – Вскочив с пола, Каори подлетела к нам и втиснулась между Катори и мной.

– Ты что делаешь?! – возмутился тот. В ответ Каори ткнула его в грудь, чуть не сбив с ног. Закипая от ярости, она тараном бросилась на пятившегося Катори, а затем подпрыгнула и ударила его в голень.

– Ты что творишь, ненормальная?! – закричал Катори.

– Это я-то ненормальная? Меня передергивает от одного вида таких мужчин, как ты. – Каори наносила ему все новые и новые удары. Ее лицо не покидала дьявольская, звероподобная гримаса. Вконец обезумев, она завопила как дикая обезьяна и продолжила колотить Катори. Правая рука у нее сжалась в кулак, а левая оставалась раскрытой. Каори уже не напоминала человека. Она только и делала, что била и толкала Катори, заливаясь отчаянным плачем. При каждом судорожном крике у нее выпадали изо рта оставшиеся рисинки. Ее лицо намокло от слюны и слез.

Катори защищал лицо обеими руками, но один из ударов прилетел ему в переносицу. Его очки сползли набок, из носа потекла струйка крови. Устав от ее выходок, он поправил очки и злобно схватил Каори за запястья. Катори удалось ее обездвижить, и несколько мгновений они, тяжело дыша, прожигали друг друга взглядами. Но это продлилось недолго – завизжав с новой силой, Каори принялась бить своего противника в голень свободной ногой. Удерживая ее запястье, Катори высвободил руку и неплотным кулаком нанес ей короткий удар в щеку.

С душераздирающим криком Каори рухнула назад, но не сдалась. Быстро вскочив на ноги, она гневно перехватила Катори. Их ладони переплелись, они пытались толкнуть друг друга. Каори размахивала ногой и наобум пыталась задеть Катори коленом или ногтями.

Потеряв всякое терпение, он вырвался из хватки Каори, проворно схватил ее за горло и как следует надавил. Та вновь ответила жутким, агоническим криком, в котором смешались досада и бессильная злость.

– А ну-ка, заткнулись! – глухо прогремел низкий, грозный мужской голос.

Поединок резко прекратился. Посреди квартиры стоял непонятно откуда взявшийся великан. Поочередно он смерил нас зловещим взглядом. В мгновение мы перестали понимать, что происходит, и молча замерли.

– Где деньги? Живо несите сюда! – прорычал человек. В правой руке он сжимал черный пистолет, начищенный до блеска и смазанный маслом. Его голова напоминала огромную луковицу. Волосы, доходившие до бровей, так плотно пристали ко лбу, словно ему на голову вылили воду. Нос и рот прикрывал большой прямоугольник белой ткани. Поверх маски он надел на голову чулок – потому у него и был такой глухой голос.

– Руки не поднимать, я за вами слежу! Ну-ка, встали вдоль дивана. Парень может не вставать. Деньги где?

Грабитель. Вряд ли кто-то ожидает ограбления в такую рань. Поэтому-то, войдя в квартиру, Катори и не запер за собой дверь. Никогда я не видел собственными глазами грабителей или воров. Я был настолько удивлен, что уставился на него во все глаза. Хотя стояла весна, на нем был серый плотный пиджак с длинными рукавами, напоминавший рабочую куртку. На ногах у него были грязноватые коричневые брюки из вельвета, из-под которых выглядывали резиновые сапоги.

– Эй, вы оглохли, что ли?! А ну, живо встали в ряд!

Катори неохотно отцепился от Каори и, приподняв руки, развернулся к громиле. Я думал, что Каори последует его примеру. Однако не тут-то было: освободившись, она кинулась к раковине.

– Эй! А ну, остановилась! – Грабитель ошеломленно проследил за ней взглядом.

Каори распахнула дверцы под раковиной, быстро схватила с внутренней стороны длинный нож для сасими и развернулась.

У нее было демоническое выражение лица. Не будь мне так хорошо его видно, я бы не распознал в ней ту самую добрую Каори. Сжимая нож, она вновь издала пронзительный крик. В тот момент я поверил, что это была не Каори, а какое-то иное живое создание. Чудовище или инопланетянка.

C истошным нечленораздельным воплем она бросилась на Катори.

– Стоять! – испуганно заорал грабитель из-под маски. Схватив обеими руками пистолет, заткнутый за пояс, он навел его на Каори и дважды выстрелил.

Раздался тяжелый звук. Со своего места я отчетливо видел, как после выстрела по его рукам прокатилась короткая, но очень мощная отдача. Над головой Каори образовались два белых облачка. На стене появилось два черных отверстия, а рама с фотографией Маттерхорна с грохотом упала сначала на подлокотник дивана, а затем на пол.

«Так он настоящий!» – подумал я наконец. В запертой квартире пистолетный выстрел был просто оглушительным.

Однако пуля, пролетевшая прямо над ее головой, вовсе не остановила Каори. Подбежав к Катори, смирно стоявшему с поднятыми руками, она едва не полоснула его в районе воротника. Он испуганно увернулся, но Каори приняла устойчивое положение и сделала новый выпад. Отскочив назад, Катори схватился за телефонную тумбочку. Пригнувшись, он швырнул под ноги Каори стоявший на ней телефон. С громким звуком трубка попала в нее. Но это не сбило ее с толку, она продолжила делать выпады. Тогда Катори подхватил тумбочку и хорошенько толкнул ею Каори. Плюхнувшись на пол, она закричала от боли. Обороняясь от нее, Катори поглядывал в сторону грабителя, однако тот лишь пристально смотрел на них.

– Да что с тобой такое, идиотка! – истошно крикнул Катори и, отшвырнув тумбочку, сильно ударил Каори в бок. Та взвыла и свалилась на пол. Нож брякнул о пол.

Грабитель не двигался с места, озадаченно смотря на Каори. Подняв тумбочку, Катори без лишних церемоний подошел к нему и потянулся к его лицу, скрытому под чулком.

– Осторожно! – вырвалось у меня. Если он это сделает, в него выстрелят. Однако по необъяснимой причине грабитель целился в него, но на спусковой крючок не нажимал. Пальцы Катори дотронулись до чулка у него на лбу. И в этот момент Каори, вмиг поднявшаяся на ноги, всем телом налетела на Катори. Я тоже не сводил глаз с них двоих, поэтому даже не заметил, как она поднялась.

Катори издал короткий низкий вскрик. Отдернув руку, направленную к грабителю, он схватился за собственный бок. Я не сразу понял, что произошло, но быстро догадался и перевел взгляд на пол. Так и есть – ножа там уже не было.

Очки Катори сползли на переносицу. Я хорошо видел, как его глаза едва не выкатились из орбит. Катори уставился на свою ладонь, залитую багровой кровью. Когда он повернулся в мою сторону, я заметил торчащую в его левом боку рукоятку. Взявшись за нее обеими руками, он медленно вытаскивал нож. Покрытое красными разводами лезвие плавно выходило из тела. И в этот момент грабитель выстрелил в третий раз. Послышался странный звон, и Катори свалился на пол, словно его ветром сдуло. Удивительно, но он продолжал сжимать вытащенный нож со слегка погнувшимся в середине лезвием.

Дальше произошло нечто странное. Плотно держась за живот обеими руками, на пол со стоном осела Каори. Я совершенно не понимал, что происходит. Почему Каори должна страдать?..

Она опустилась на колени и, согнувшись вперед, села на пятки сбоку от Катори, сжимавшего рану.

У меня вырвался крик. Развернувшись назад, Катори молниеносным движением воткнул нож в живот Каори. В тот же самый момент прозвучали хлопки, и в двух местах на его спине брызнула кровь. Это выстрелил грабитель сзади. Катори растянулся на полу, его руки бессильно раскинулись в разные стороны. Мало-помалу он затих. Его очки лежали сбоку от лица, сочащаяся из спины кровь медленно растекалась по полу.

Запихнув пистолет в карман брюк, грабитель быстро направился к Каори. Ее тело медленно свалилось на бок. Белая блузка и накинутый поверх нее летний кардиган пропитались кровью. Из ее живота торчал нож. Алое пятно стремительно увеличивалось и уже насквозь пропитало ее зеленую юбку. Лицо Каори было мертвенно-бледным.

Меня начала охватывать паника. Не помня себя от страха, я опустил ноги на пол и попытался подняться. Грабитель встал на колено возле Каори, осматривая ее рану. Но, завидев движение с моей стороны, он вскочил и лихорадочно попытался вытащить из кармана что-то вроде консервной банки. Предмет застрял у него в кармане, и я растерянно наблюдал за ним.

После долгих усилий он извлек металлическую банку, напоминавшую баллончик со средством от насекомых. Резко вытянув руку в мою сторону, он распылил какой-то белый газ. Мне будто нанесли звонкий удар по переносице. К глазам моментально подступили слезы, закружилась голова. Стой я немного ближе, наверняка бы быстро потерял сознание. Но я сразу же задержал дыхание и развернулся в противоположную сторону, поэтому хоть в глазах и помрачилось, я все же держался. Грабитель тем временем проскользнул мимо меня в прихожую. С собой он ничего не унес.

Я поднялся. Из-за спрея ноги у меня дрожали, а в голове стоял туман. Я встал на колени возле Катори. Его тело утопало в луже крови, а лицо стало совершенно белым. Он был мертв. У Каори же губы и нос еще едва заметно шевелились. Хоть она была на волоске от смерти, но все еще слабо-слабо дышала.

Надо кому-то сообщить! Если не медлить, я могу еще успеть! Я ринулся к телефону и набрал 119. Через некоторое время раздался сигнал вызова, и трубку сразу же сняли.

– Алло! – сказал я. Но вместо ответа послышался не то странный звук, не то голос – разобрать было невозможно. Казалось, будто кто-то зачитывал цифры. Вдобавок были слышны помехи. Я еще раз поздоровался. Бесполезно. Голос по-прежнему перечислял одну цифру за другой. Голова пошла кругом, я не понимал, что это такое. Теперь казалось, что голос скороговоркой зачитывает какую-то сутру, словно знает о произошедшей здесь трагедии.

Тогда я попробовал дозвониться до дома отца. Вдруг кто-нибудь другой снимет трубку и поможет нам? В любом случае надо позвонить в больницу. Но на телефон никто не отвечал, а трубка продолжала издавать громкие гудки. Неужели он сломался?..

Я набрал номер своего товарища. Не так уж мы с ним и близки, но в такой ситуации выбора нет. То же самое. Как только я нажал последнюю цифру номера, раздались лишь громкие гудки, словно сигнал не проходил. Видимо, в переполохе телефон все-таки сломался. Размышляя, как быть, я вспомнил про больницу «Скорой помощи» в торговом квартале рядом с домом. Скорее туда, за помощью!

Поднявшись, я доковылял до входной двери, надел обувь и вышел в коридор. Из-за спрея я мог идти только медленно, как младенец, делающий первые шаги.

В коридоре было тихо. Кое-как пройдя вдоль стены, я подошел к лифту и нажал кнопку «вниз», спрятавшуюся за листьями сциндапсуса. По правую руку в конце коридора было окошечко, откуда открывался чудесный вид на Эносиму. Ожидая лифт, я то и дело глядел в него. На небе не было ни облачка. Стояла омерзительно хорошая погода.

Внезапно я почувствовал сильное головокружение. Взглянув на Эносиму, я воскликнул, не веря собственным глазам. Остров я видел, но металлическая башня с него пропала! Я протер глаза и еще раз посмотрел на Эносиму. Однако башни там определенно не было.

В этот момент меня осенило: я попал в прошлое! Только что я ступил во временной хаос. Сейчас я нахожусь здесь в годы, когда на Эносиме не было еще башни. Ошибки быть не может!

Двери лифта резко открылись. В нем никого не было, однако изнутри на меня подул легкий ветерок, пропитанный каким-то ностальгическим запахом. Да это же машина времени! Сейчас я в нее сяду и отправлюсь в далекое прошлое!

Двери захлопнулись. Все мое тело подрагивало. Еще бы, ведь сегодня этот лифт особый. Я нажал кнопку первого этажа. С легкой тряской кабина поехала вниз. Сейчас она доставит меня в незнакомый мир. Внезапно послышались отголоски раскатистого смеха. Но он не был обычным. То был животный смех, похожий на звуки, что издавала Каори. Совсем не человеческий.

Прибыв на первый этаж, лифт открылся. Здесь витал странный, не поддающийся описанию запах. Воздух наполняла какая-то смесь из запахов мяты, жаренной во фритюре еды и дешевого масла. Пожалуй, так бы вонял бульон из какого-нибудь чудища.

Гиеноподобный хохот стал громче. Выйдя в вестибюль, я увидел площадку для сумо, густо посыпанную песком. На ней боролись толстые мужчины в маваси, надетых поверх коротких штанов. Окружавшие их люди садились, вставали, хлопали в ладоши, заходились смехом и выкрикивали слова поддержки.

Подойдя к одному из них, стоявшему неподалеку от меня, я заговорил:

– Произошла трагедия! В мою квартиру вломился вор с пистолетом. Один человек погиб, еще один умирает.

Человек окинул меня странным взглядом. Он вытаращился так, словно вместо зрачков у него были стеклянные шарики, через которые он ничего не видел. В следующую секунду он хмыкнул и громко расхохотался. Стоявшие рядом мужчины тоже разразились смехом, хватаясь за животы.

Ноги повели меня к стеклянным дверям. Толкнув их, я оказался возле въездной арки у фасада. Двери за мной закрылись, странный громкий смех в вестибюле стал тише. Со стороны мыса едва доносился шум волн.

Выйдя к фасаду, я вновь увидел до отвращения безоблачное небо. Лишь у линии горизонта плыли клочки облаков. Над головой простиралась слепящая синева. В самом центре небосвода сиял солнечный диск, смотреть на который невооруженным глазом было практически невозможно.

Но что-то с этим солнцем было не так. Что-то в нем было совсем непривычным. Медленно шагая, я размышлял, в чем же дело. И тут я понял: оно было маленьким. Просто крохотным. Как будто я попал на другую планету, откуда оно выглядит гораздо меньше. А может, это и не оно вовсе? Или же я вижу силуэт древнего солнца?

Идя со скоростью улитки, я направился к автодороге, и тут прямо передо мной прошло существо. На нем была желтая грязная рубашка поло и брюки цвета хаки. Обуто оно было в странные сандалии наподобие варадзи, а на плечах у него была огромная кроличья голова. Странной танцующей походкой существо шло по тротуару, раскачивая верхней частью тела.

Я посмотрел на гаражи по бокам от вестибюля. Весь ряд автомобилей, включая мой «Сивик», были черными-пречерными. Бетонный пол тоже покрылся темными масляными пятнами. Почти на всех машинах образовались вмятины, краска облупилась, а задние стекла были разбиты. На моем автомобиле вмятин не было, но он тоже стал угольного цвета.

Я еще раз перевел взгляд на Эносиму. Силуэта башни там по-прежнему не было.

Вот и автодорога. Она все время стояла в страшных пробках, однако сейчас на ней не было ни единого автомобиля. Пропали не только автомобили, но и люди – вокруг было абсолютно пустынно. Я встал на середину дороги и окинул взглядом тротуар вдоль побережья и Эносиму на заднем фоне. Но здесь не было ни людей, ни машин. Вместо них по тротуару расхаживали человекоподобные кролики и свиньи. Сновавшие повсюду животные задевали головами друг друга и, кажется, радовались этому. Я был здесь единственным человеком.

Я посмотрел под ноги. Цементное дорожное полотно, всегда скрытое под армией машин, превратилось в сетку из глубоких и мелких трещин. Теперь дорога состояла из наклонов и подъемов и выглядела так, словно ее выстилали плотно лежавшие обломки разных размеров. Некоторые фрагменты стояли вертикально, обращенные кромкой к небу. Сквозь расщелины пробивались могучие сорняки. На некоторых участках заросли приподняли осколки цемента над землей.

Произошла какая-то аномалия. Ядерная война? Я ничего не ощущал, но если все так, то здесь было колоссальное радиоактивное загрязнение. Поэтому люди сошли с ума, а их тела приобрели причудливую форму. Мой вчерашний сон стал явью.

Я вспомнил странности в поведении Каори, а затем ее гневную фразу, когда я завел разговор о фильме про гибель мира в ядерной войне. «Что замолчал? Будто ничего не понимаешь!» Неужели она все знала и скрывала от меня произошедшее? Быть может, она испытала сильный шок и оттого-то ничего мне не сказала? Значит, когда я упомянул тот фильм, она разозлилась, подумав, что я уже все знаю… Нет, не то. Я ничего не знал. То и впрямь была случайность.

Подняв голову, я еще раз посмотрел на Эносиму. Башни не было. Но я наконец-то понял почему – она пала жертвой ядерной войны.

Я торопливо развернулся обратно, собираясь идти к единственной больнице «Скорой помощи» – если она вообще еще стояла. Мой белоснежный чистый дом почернел и покрылся грязью. Всюду виднелись трещины, покрытие отслаивалось большими кусками, верхние этажи начали зарастать плющом. В этом мире растения были самыми живучими существами.

Единственным источником звуков было едва слышное пение птиц, доносившееся до стороны леса. Ни единого человека и ни единой машины я не видел. Выходит, большинство людей погибло или же находится на грани гибели.

Пройдя мимо дома, я направился к Энодэну по пыльной ухабистой дороге. Тут я понял, что с нее исчез цемент, обнажив скрытую под ним землю. Порывисто шагая вверх, я внезапно застыл. Энодэн исчез. Сколько я ни осматривал территорию вокруг, здесь был лишь заросший бурьяном пустырь, от металлических рельс же не осталось и следа. Зайдя в шелестящую траву, я попробовал нащупать рельсы носком ботинка. Вдруг обнаружатся их расплавленные остатки или ржавый металл? Бесполезно. Видимо, меня занесло в эпоху, когда Энодэн еще не построили. Но раз так, то выходит, ядерная война произошла задолго до появления железной дороги?.. В голове нарастал сумбур.

Пройдя железнодорожный переезд… Нет, так звучит странно. Пройдя район, где в будущем построят железнодорожный переезд, я очутился перед торговым кварталом. Магазин досок для серфинга исчез. Не было и кафе Beach, как и больницы по соседству с ними. Впрочем, правильнее сказать, что исчез весь торговый квартал. Теперь здесь лежало несколько кучек обломков. Видимо, это были останки рухнувших каменных зданий. Позади них выстроились обветшалые деревянные бараки. На месте магазинов стоял бесконечный ряд таких же деревянных лачуг. На стенах большинства домов мелками были нарисованы собачки, деревья, человечки и геометрические фигурки, поверх которых расплывались черные масляные пятна. У некоторых хижин вход закрывали двери, но в основном поверх проема свисали бамбуковые шторки или занавески из узорчатой ткани с черными следами рук. От ветра, проходившего сквозь щели, хижины подрагивали. Похоже, внутри людей не было. Передо мной стоял абсолютно безлюдный город-призрак. Неужели все жители исчезли?

На месте больницы стоял деревянный дом, возле двери которого красовался рисунок ящерицы. А вдруг это здание и есть все, что от нее осталось? Приподняв ткань над входом, я зашел. Внутри стоял запах медицинского спирта. Да, это точно больница. Прежняя разрушилась, и пока приходится довольствоваться жалкой лачугой. Но тут хотя бы есть врачи.

Горело множество свечей. Спиной ко мне стоял пожилой человек в белом халате – должно быть, врач – и что-то делал. На нем была странная черная шапочка, напоминавшая крышку от коробочки для чая.

– Извините, пожалуйста! Хотел спросить. Что случилось с больницей Инамурагасаки, которая была здесь раньше?

Старик медленно развернулся и прошел мимо меня к раковине, возле которой стояла чайная чашка. На плите булькала вода в чайнике. У старика были седые волосы и совсем темное лицо, словно обожженное. Взяв чашку с блюдцем, он молча направился на прежнее место, выключил газ и налил кипяток в заварочный чайник.

– Простите, вы что-нибудь знаете про прежнюю больницу? – спросил я еще раз.

Стоявший в каких-то десяти сантиметрах от меня старик заваривал чай, притворяясь, что не замечает меня. Я помахал ладонью возле его лица. Никакой реакции. Меня охватывало смятение. Меня что, никто не видит? Неужели в этом мире я невидимка?

Ничего не попишешь. Я вышел наружу и устало поплелся по дороге к горе за домами. Больница пропала, а сам я совершенно не понимал, куда идти и что делать. Но ничего не делать тоже не годилось. Стоя в одиночестве на сухом ветру, я бы сошел с ума. Да, страшно, но лучше продолжать идти.

Тут я насторожился. Вновь происходило что-то странное. Птичье пение, доносившееся со стороны горы, внезапно превратилось в галдеж. Крича, словно в предсмертных муках, птицы захлопали крыльями и начали одна за другой подниматься в небо. Звук крыльев эхом отражался от горы. Своим пронзительным криком они возвещали о конце света. Меня снедало беспокойство, и я невольно остановился. Голова закружилась, меня затрясло, и я чуть не рухнул на землю. Сначала мне показалось, что солнце скрылось за тучами. Но, подняв глаза на небосвод, я не увидел на нем ни единого облака.

Это какой-то природный катаклизм. Я еще раньше подумал, что что-то не так. Больше не будет ярких весенних лучей. Солнце засохнет, словно увядающий подсолнух. И все из-за ядерной войны.

В одну секунду ветер стал прохладнее – значит, солнце испарялось. Земля вступала в ночь, в долгий ледниковый период. «А случаем, сейчас не седьмой месяц 1999 года?» – подумал я. Не знаю. Я уже толком не понимал, что вообще происходит. Правда, у меня уже была пара приступов головокружения.

Еще недавно было утро. Воздух был слегка прохладным и влажным, как на рассвете. Щебетали утренние птицы, а стрелки часов показывали полдевятого утра. Сейчас не позже одиннадцати часов. Из нагрудного кармана я достал карманные часы. Они показывали без пяти одиннадцать.

«Ты же знаешь “Сегодня все будет кончено”?» – спросил я Каори, после чего в эту добрую женщину внезапно вселился демон. Мир обезумел и погрузился в хаос. И все это за каких-то два часа! Что за чертовщина!

Какой же чудовищный день! Как же страшно кружится голова и подкашиваются ноги! Пожалуйста, пусть это будет сон! Перед глазами все вертелось, я весь вспотел от страха. Еще немного – и я умру! Надо закричать – тогда я очнусь и пойму, что лежу на кровати.

Я изо всех сил ударил себя по лбу. В голове загудело от боли! Но все происходило наяву, иначе я бы ничего не почувствовал. Черт возьми, да эти абсурдные картины не сон!

Тем временем солнце стремительно таяло. Небо потускнело, ночь подступала все ближе и ближе. Темнота в два счета поглотила бараки и рощицу за ними. Птицы закричали еще неистовее. Подобно мне, они поражались нелепости происходящего и тоже страшились надвигающегося конца света. Как я и думал, мир не протянул до 1999 года.

Стоять на месте было страшно, и на ватных ногах я потащился по тропинке. Наконец я вышел к месту, где возвышались каланча и пожарная станция. Как я и догадывался, оба здания исчезли. Теперь здесь простирался луг, где среди сорной травы покоились валуны разных размеров. Посреди луга стояло два полуразрушенных магазина. Окна были разбиты, в стенах зияли проломы. Никаких признаков человеческого присутствия, здания были полностью заброшены. Через окна и пробоины виднелась кромешная тьма. На крыше одного из магазинов висела вывеска «Ямаха». На втором под слоем черной грязи едва читалась надпись «Санъё». Тут я припомнил, что такие магазины здесь действительно были. Верилось с трудом, но это и была блеклая тень того привычного мира, где я некогда жил.

Миновав магазины, я двинулся прямиком в лес. Здесь меня встретили удушающий запах травы и почти непроглядный мрак. Я ненадолго остановился, чтобы немного привыкнуть к темноте. В лесу было хоть глаз выколи. На самом деле ночь еще не наступила, солнце еще не закатилось, но в лес лучи почти не проникали. Я оцепенело предался раздумьям о гибнущей планете. Отчего-то голоса птиц тоже стихли. А еще к травяному духу подмешивался настораживающий звериный запах.

Хотя физически я ничего не чувствовал, весь мир купался в радиоактивных веществах – даже этот лес. Человеческое тело никак не ощущает радиацию. Чудовищные симптомы развиваются внезапно, лишь по прошествии долгого времени. Значит, меня все равно уже не спасти. Катори мертв, Каори наверняка тоже. Мне суждено последовать за ними. Нет никакого смысла второпях искать больницу. Так или иначе, все мы погибнем вместе с нашим миром.

Глаза наконец свыклись с темнотой. Теперь я с трудом мог рассмотреть заросли. Теперь, когда птицы замолчали, я чуть ли не слышал собственное сердцебиение. Вдруг рядом послышались свистящие звуки дыхания. Я остолбенел. К ним добавился шорох приминаемой травы. Что за…

Я завопил во все горло. Из-за ближайшего дерева показался динозавр. Его открытую, широко разинутую до ушей пасть окаймлял плотный ряд острых зубов. Двигался он медленно, но, окаменев от ужаса, я рухнул на землю. Завидев это, ящер бросился на меня и впился в мою левую руку.

В ушах стоял скрежет зубов. Из пасти динозавра исходил отвратительный смрад – похоже, он не брезговал и гнилым мясом. Вонь была настолько невыносимой, что, вдыхай я ее подольше, меня бы стошнило. Чувствуя подступающий обморок, я закричал что было мочи, но никто прийти мне на помощь не мог.

Монстр оторвал мне руку. Со всех ног я кинулся прочь из опасного леса. Вот и снова руины торгового квартала. Внезапно я впервые завидел вдалеке человеческий силуэт. Какое счастье, выжившие есть! На человеке была серая рубашка с рисунком и темно-синие брюки из саржи, сливавшиеся с темнотой.

Левая рука болезненно пульсировала, область от плеча до груди онемела. Я стиснул зубы от боли, и тут глаза у меня полезли на лоб. Все потому, что я никогда не видел настолько тощих людей. Кожа да кости – точно ходячий скелет. Мышц у него практически не было – казалось, кожа натянута прямо поверх костей. Лицо такое же: четко видны контуры черепа, щеки настолько впалые, словно их выдолбили долотом. Издалека его усы выглядели как приклеенные. Виной тому была не только темнота, но и его черная, как зола, кожа.

Я совсем забыл, что издалека ему не было видно меня. Подойдя ближе, я заговорил с ним:

– Что, черт возьми, произошло?!

Он напоминал мрачного философа, усиленно размышляющего о чем-то серьезном. Его хмурый взгляд намекал, что он совсем не намерен открываться незнакомцу. Сквозила в его выражении лица и какая-то грусть.

Продираясь сквозь темноту, он медленно подошел ко мне. Его губы беспрестанно подергивались, словно он что-то напевал. Человек без остановки издавал странные звуки. Затем он зашевелил ртом, как задыхающаяся рыба, и произнес несколько цифр. Я ошалело смотрел на него. Все люди уже помутились рассудком. Языков больше нет, а о своих намерениях они сообщают друг другу цифрами.

– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре, – пробормотал он очень быстро.

– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре… – повторил я услышанное.

Не успел я это сказать, как его угольное лицо расплылось в лучезарной улыбке. Он понял. И он меня видел. Обрадованный, он медленно положил руку мне на плечо. Однако в следующий момент из его горла полился высокий, как трель флейты, звук. Толкнув меня в грудь, он побежал прочь на шатающихся ногах. Точь-в-точь как краб, проворно забравшийся обратно в гнездо, он шмыгнул между стенами хилых бараков и, изгибаясь, протиснулся внутрь. Вслед за этим, как по сигналу, из бараков хлынули наружу толпы странных существ. У всех были человеческие тела и головы животных – свиней, лисиц, мышей, кошек или причудливых зверей, напоминавших крокодилов. Существа со свиными головами держали в руках маленькие барабаны. Ударяя в них, они отбивали такт ногами, а их сородичи танцевали в кругу, хватая друг друга за руки и отпуская. Под громкий хохот они затянули песню.

Внезапно я увидел, что из левого плеча, куда вцепился динозавр, у меня выросла новая ладонь. Но рука была короткой, и я едва мог достать ею до щеки. По окутанной тьмой дороге я брел обратно к дому. Пение, звуки плясок и громкий хохот животных становились все тише.

Есть ли в таком мире место надежде? Сегодня ведь наступил конец света. Теперь здесь хорошо лишь растениям да животным. Поразительно, как сказанные между делом слова оказались точным пророчеством!

Ноги вывели меня к автодороге. Картина была сюрреалистической: широкая улица с разделительной полосой и тротуаром – и практически ни одного человека или автомобиля. Лишь изредка по ней тащились машины с горящими фарами, выпуская белый дым. Из-за разбитых окон и вмятин на кузовах они напоминали кучу хлама. Но разваливались на куски не только автомобили. По обеим сторонам улицы стояли здания с вывесками National, «Тосиба» и «Хитати». Все они были заброшены. Какие-то окна были закрыты, какие-то нет, но ни в одном из них свет не горел, несмотря на темное время суток. И окна, и стены были грязными. Стояла тишина. Казалось, район вымер.

Тут из пустынного закоулка на улицу высыпали люди. Один из них натянул лук и выпустил в меня стрелу, но промахнулся. А затем он издал причудливый вой и, заходясь в безумном танце, пробежал мимо меня через улицу. Откуда-то ему вторил хор безумных хохочущих голосов.

Идти мне больше было некуда, и я решил вернуться домой. Я пытался вспомнить обратную дорогу. В моей квартире два трупа, но других вариантов нет. У меня и раньше не было друзей, но теперь я остался совсем один. Все мои знакомые наверняка мертвы. Да и что с того, что у меня дома покойники? Все равно тут больше никого нет, никто же не будет ко мне заходить…

Я ахнул. В квартире меня ждут два трупа. Катори и Каори – она, скорее всего, уже мертва. Мужской и женский. Я же могу произвести эксперимент, как в «Токийском Зодиаке» Кадзуми Исиоки! Каори как-то сказала, чтобы я взял ее голову для Азот, если она умрет. Тогда она шутила, но сейчас у меня наконец-то есть эта возможность!

Я пришел в восторг. Вот она, свобода: я могу раздеть их и распилить на части! В этот момент я сам поразился, насколько черная у меня душа. А ведь правда, до сих пор я притворялся тихим и послушным, а внутри терпеливо ждал своего часа. Все это время я мечтал провести такой же эксперимент, как у Кадзуми Исиоки, и ради этого пожертвовал бы всем. Поэтому и то заклинание я выучил наизусть. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Бредя в темноте, я насвистывал себе под нос, чуть ли не танцуя. По пологой улочке я спустился обратно.

[часть записок опущена]

Разведя занавески, я открыл стеклянную дверь. На балконе меня встретил прохладный ветер. Все небо было усыпано звездами. Наступила эра ночи. В ближайшее время рассвета можно не ждать.

Почему-то мне казалось, что ослепительно-белых звезд стало больше. Меня охватила сильная радость, и, облокотившись животом о парапет, я долго-долго стоял, задрав голову вверх. Понемногу на душе посветлело. Но вряд ли ко мне вернется былая беззаботность. Пора моей юности закончилась вместе с этим миром. До средних лет я не доживу. Короткая у меня вышла жизнь – всего 21 год. Но это не беда, слишком тяжелой она у меня была. Узнай я сейчас, что это конец, я бы не испугался и не стал роптать. Я лишь смиренно бы принял уготованную мне на этом свете жестокую судьбу.

Хотелось любоваться на звезды вечно, но ноги меня едва держали. Еще немного – и я бы свалился. Вернувшись с балкона и собрав остатки сил, я перетащил в кухню верхнюю часть Каори. Думал, с половиной тела будет легче, но как бы не так. Я вконец измотался.

Перенеся ее на кухню, я после недолгих раздумий положил ее на диван. Это был итальянский диван с очень низкими подлокотниками и плавно изогнутой спинкой, на котором можно было спать. Из последних сил я уложил на него половину Каори и попытался отдышаться. Казалось, у меня перед глазами лежит странный комбинированный фотоснимок.

Под люминесцентным светом лицо Каори выглядело совсем привычно. Она как будто сладко спала обнаженной. Только нижняя половина ее тела исчезла в ином измерении или спряталась по ту сторону зеркала. Эта инсталляция, причудливая, волнующая, была прекраснее любого произведения искусства. Отвести взгляд было невозможно.

Вдоволь налюбовавшись, я вернулся в ванную за нижней половиной Катори. Подтащив ее за лодыжки, я кое-как взял ее на руки, уложил на диван и приладил к месту разреза на верхней половине Каори.

Удивительно. Разрезы на двух трупах были одинаковой величины и почти идеально смыкались. Словно их тела были идентичны с самого начала.

Все было кончено. Я распластался на полу и несколько секунд жадно глотал воздух. Но мне захотелось взглянуть на свое творение, и я быстро поднялся на ноги. Сделав шаг назад, я залюбовался.

И вновь меня охватила дрожь. Что за чудо! Как заколдованный, я смотрел на тело, верхняя половина которого была женской, а нижняя мужской. Передо мной лежал статный молодой человек неземной красоты с волнистыми волосами, легким макияжем и чуть выпирающей грудной клеткой. Затем я взял в ванной мусс для укладки. Рукой я нанес его на волосы, обрамлявшие прекрасное лицо, и уложил их в стиле помпадур.

Это был тяжкий труд, но оно того стоило. Какая же дивная, невероятная вещь у меня получилась! Ради нее я был готов на что угодно – даже повторить все сначала. Я напрочь забыл про усталость в теле. Прелестное лицо Каори идеально смотрелось с этим телом. А пенис Катори превосходно сочетался с этим лицом.

Силы были на исходе, но я достал мелок из стола под книжными полками и нарисовал на стенах и полу вокруг дивана двенадцать знаков зодиака. В «Токийском Зодиаке» говорилось, что далее нужно сварить в котле немного мяса жабы и ящерицы, но поскольку идти на улицу и собирать их я бы уже не смог, то нарисовал и их фигурки. Однако этого мне показалось недостаточно, поэтому я отрезал немного плоти от тел Каори и Катори, кинул ее в кастрюлю с водой и поставил на газовую плиту.

Теперь мое тело окончательно обессилело. Я повалился на кровать лицом в подушку и начал зачитывать воскрешающее заклинание из «Токийского Зодиака».

О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!

Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.

Враг света, друг и помощник мрака,

Кому по душе песий вой и алая кровь,

Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,

Жаждущее крови, несущее ужас смертным.

Горго, Мормо, тысячеликая Луна,

Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.

Затем я снова произнес его с самого начала. Раз сто его повторил. Я мог читать его сколько угодно, ведь знал эти слова наизусть. Тем временем на плиту пролился кипяток. Но я поставил кастрюлю на медленный огонь, так что все было в порядке. Ее содержимое могло вариться хоть до бесконечности.

Раз за разом повторяя заклинание, я начал терять сознание. Голова шла кругом. Меня несло в неизвестность.

* * *

Однако когда я открыл глаза, то ничего не изменилось. Комнату наполнял мерзкий запах. На диване сбоку лежали лишь окоченевшие половины тел Каори и Катори.

Эпилог

– Сейчас сделаем вам карту. Повторите, как вас зовут? – спросил молодой врач.

– Такако Нобэ.

Ее лицо не пострадало, так что говорить ей было несложно.

– Дата рождения?

– Третье октября шестьдесят четвертого года.

– Спасибо, записал. – С этими словами врач вышел.

Солнечные лучи за окном одиночной палаты в больнице Тигасаки становились все ярче.

– Перелом таза. Лобковая кость сдавила родовые пути. Больше я не смогу иметь детей, – сказала Такако Нобэ сидевшему возле нее Тоте Мисаки. – Настоящая небесная кара. Мужчины меня долго не интересовали. Понятное дело, тогда я бы не стала заводить детей. А теперь, когда мне уже не суждено стать матерью, я в каком-то смысле перестала быть женщиной. Грустно все-таки…

Тота медленно приблизился к Такако и поцеловал ее в губы.

– Меня тоже долго не интересовали женщины. Но ты даже не представляешь, что со мной было бы, если бы ты погибла. Я люблю тебя.

– Ты тоже особенный. Совсем не такой, как те агрессивные, примитивные, похотливые мужчины. Но мое тело искалечено. Теперь я не женщина и не мужчина.

– Так же и со мной. Попав в руки мужчины вроде Катори, легко столкнуться с изнасилованием. И никак за себя не постоишь.

– Какой же мразью надо быть, чтобы сделать такое с тобой.

– Некоторые просто не знают иного способа сблизиться с людьми. – Тота положил голову на подушку Такако.

– Да… – сказала она, словно резко что-то поняла. – Возможно, я тоже такая.

Она вспомнила про происходившее между ней и Михо Фунаэ в старшей школе и тот случай с Томико Мацумурой.

«Какой же самоуверенной я была. Не думала о чувствах других людей. Считала всех женщин похотливыми животными», – подумала она про себя.

Наверное, высшие силы наказали ее и за эти поступки. Пользуясь физической неудовлетворенностью тех женщин, она обводила их вокруг пальца и потешалась над ними. Надеялась таким образом удовлетворить свои сексуальные желания. Но ничего подобного с ней не происходило. Ее переполняли презрение и зависть, когда они испытывали оргазм. Ни ее тело, ни душа никогда не переживали такого экстаза.

Она даже не думала, что ей хочется ощутить то же самое. Только не с очередным непорядочным, развращенным мужчиной. А ведь в школе ее результаты были ничуть не хуже, чем у мальчишек. Но, однажды полюбив мужчину, она поняла, насколько это чувство восхищает ее.

А затем она попала в автокатастрофу.

– Ты красивая. Настоящее чудо, – прошептал Тота, неотрывно смотря на устремленный вверх профиль Такако.

– Какой же ты славный, Тота-сан.

– Правда?

– Это ты красивый!

– Я? – рассмеялся Тота.

– Да, именно ты. В этом грязном мире ты сумел сохранить чистоту. Это ты настоящее чудо.

– Ничего такого во мне нет. Так что…

– Так что?.. – превозмогая тяжкую боль, Такако повернула голову к Тоте.

– Так что вряд ли я мог бы в чем-то запятнаться. Интересно, сколько мы еще так продержимся? Однажды все вскроется, и тогда о мирной жизни можно забыть. Когда я представляю себе это, то мысленно благодарю тебя за время, проведенное вместе.

– Погоди, отодвинься-ка немного, – сказала Такако, покраснев.

– Что такое?

– Волосы неприятно пахнут. Сколько дней я уже не мылась! Мне неловко.

– Совсем нет! Ничего такого!

– Какой ты учтивый!

– Ты нужна мне. Мне уже все равно, что будет. Я готов принять свою судьбу. Меня будут с любопытством изучать, считать безумным извращенцем. Это я выдержу. Но терять тебя я не готов. Такого я не переживу.

– Брата доставили в больницу Камакуры. Вероятно, у него будет парализована нижняя часть тела. Насчет меня говорят, что я, может, и буду ходить, но последствия травмы останутся…

– Ты пыталась спасти моего отца…

– Дело не только в этом. Я устала от этой ненормальной жизни. Притворяться кем-то другим, лгать, прятаться, развлекать с помощью мумии Асахия-сан с его искореженной психикой, вечно жить в страхе и беспокойстве… Я так больше не могу. Больше я не буду это делать. Неужели ты не чувствуешь то же самое?

– Я сделаю то же, что и ты.

– С меня хватит. Еще немного – и я бы сошла с ума. Сколько раз я видела сон, в котором Каори и Катори, освещенные луной, стоят на лужайке перед домом в Камакураяме.

Такако дрожала. Ее тонкие руки внезапно покрылись мурашками.

– Я не вернусь к прежней жизни! Пусть даже меня посадят в тюрьму. Когда-нибудь все вскроется, пусть мы никого и не убивали. Давай просто примем свою судьбу.

– Я тоже все еще вижу ужасы, – сказал Тота. – То и дело у меня перед глазами непрерывно протягиваются металлические стержни со всех сторон. По городу со скрежетом расхаживают половины тел, из котороых торчат шестеренки. В лунную ночь они гуляют по террасе нашего дворца, отбрасывая длинные тени. Это лекарство, попавшее в мое тело, порождает такие фантомы? Или же мое тело, изуродованное тем лекарством, породило такое сознание? Не знаю. Но все эти тридцать лет я провел с этими призраками.

* * *

Пришедший к нам инспектор Тангэ из полиции Канагавы с напыщенным видом задавал Митараи вопросы. Всю Японию облетела новость о кончине культового актера Кадзюро Асахия. По телевизору передавали множество поминальных передач, так что ему наверняка не сиделось на месте.

По слухам, похороны организовали руководители «Асахия Про». Должно быть, они очень удивились, увидев тело своего старого друга, но эту информацию полностью скрыли от прессы. Таким образом они отдали дань памяти человеку, обеспечившему им достойное будущее.

Однако какими бы посредственными ни были способности Тангэ, тайный четвертый этаж, обнаруженный в «Хайм Инамурагасаки», явно навел его на подозрения, что Асахия и его семья девять лет что-то там проворачивали.

В ответ на его вопросы Митараи любезно изложил суть дела. Он рассказал, как девять лет назад Асахия построил в Индонезии многоквартирный дом, как две капли воды похожий на «Хайм Инамурагасаки». В нем Асахия убил своего тогдашнего секретаря Такэси Катори, а по неосторожности и свою фактическую жену Каори.

– Нобэ не согласился на сделку, так что можем все спокойно рассказывать, – прошептал Митараи.

Впрочем, Тангэ было трудновато понять, каким образом Асахия планировал сделать свидетелем преступления Тоту, своего сына с инвалидностью от талидомида.

– Ясно, ясно… – кивнул он несколько раз с серьезным видом, делая пометки в блокноте.

– Но изначально Асахия и его сообщница продумали свой план с учетом состояния Тоты, впавшего в кому после автомобильной аварии. Оно было тяжелым, но врачи заверили, что в какой-то момент он очнется. Так что они перевезли его в Индонезию до того, как он пришел в сознание. Однако у Тоты Мисаки развилась амнезия, поэтому, придя в себя, он впал в младенчество. Находившаяся рядом Каори заботилась о нем, как мать. Сначала ей пришлось объяснить ему, как говорить и писать. Подобного заговорщики не предусмотрели, поэтому эту часть в дневниках Тоты Мисаки можно принять за настоящий рассказ ребенка о своем взрослении. Это сделало инцидент более запутанным, и раскрыть сговор Асахия и Каори стало еще сложнее.

– Хм, вот оно как… – кивнул я. – Так это были не записки Тоты о его взрослении в Камакуре, а хроники восстановления его памяти в Индонезии.

– Да. Он так быстро «рос», потому что к нему стремительно возвратилась память, – ответил Митараи. – В записках этого не сказано, но Тота со зрительского места в своей постели наблюдал в прямом эфире шоу под названием «Убийство Катори». Тогда он еще не окончательно оправился после аварии и долго не мог встать с постели. В тот день он впервые вышел из квартиры и бродил по улице.

– Ясно. Но как ты додумался до аварии и потери памяти? – спросил я.

– Ты серьезно? Ответ же элементарный! Дай-ка сюда бумаги… Вот смотри. «Сегодня мама объявила, что мне исполнилось десять лет». А вот что он пишет на этой странице: «По всей видимости, она ненамного старше меня. Наверное, всего на три или четыре года». Будь ему на самом деле десять, Каори в то время было бы тринадцать или четырнадцать!

– И впрямь!

Как же я проглядел такую неправдоподобную деталь!

– В самом деле, Тота родился в шестьдесят втором, а Каори – в пятьдесят седьмом, – вставил Тангэ. – Итак, участники этого инцидента: Кадзюро Асахия, его любовница Каори Каваути и тайный сын Тота. Убитый – секретарь Асахия Такэси Катори. Но тогда кто та женщина в больнице?

– Такако Нобэ. Изначально Асахия втянул ее в преступление, но она влюбилась в Тоту и сошлась с ним.

– А кто такой Осаму Нобэ, лежащий в больнице Камакуры? Похоже, он причастен к случаю с врачебной ошибкой, произошедшему в Сэндай…

– Старший брат Такако Нобэ. Главный виновник, скрывавший от всех, что Кадзюро Асахия превратился в калеку. Соорудил тайный этаж в «Хайм Инамурагасаки», свою сестру заставил изображать Каори, а Тоту – взять на себя роль Асахия. Затем привлек в качестве помощника еще и отца, вызвав его с Хоккайдо.

– Хм. А затем снял со счетов семьи Асахия крупную сумму и открыл клинику в Сэндай, но обанкротился после врачебной ошибки… Вот он и поплатился.

– Именно.

– Я этого Нобэ заприметил еще во время того случая в Сэндай. Пострадавшим оказался мой дальний родственник. Прежде чем заглянуть к вам, мы несколько раз допросили Нобэ.

Митараи несколько испуганно кивнул.

– По его словам, тот молодой человек, Тота Мисаки, расчленил тела Такэси Катори и Каори Каваути и соединил верхнюю половину одного трупа с нижней половиной другого, создав странное произведение искусства. Затем Кадзюро Асахия отвез его в Японию, сделал из него мумию и любовался им в том многоквартирном доме.

Митараи фыркнул:

– Вот это фантазия! – С этими словами он громко расхохотался. Вслед за ним рассмеялся и Тангэ.

– И это гротескное творение было на четвертом этаже того дома?

– Нет, – покачал головой Тангэ, продолжая смеяться.

– Это бред человека, насмотревшегося фильмов ужасов. У Тоты Мисаки инвалидность рук. Для него это непосильный труд.

– Вот именно. Я тоже считаю, что он все придумал. – Почесав голову, Тангэ захлопнул блокнот и положил его во внутренний карман пиджака. – Ну а что насчет трупов Катори и Каваути?

– Можно с уверенностью сказать, что Асахия избавился от них. Лежат сейчас где-нибудь под землей на окраинах парка Анчол.

– Да, похоже на то. Не стал же бы он специально грузить трупы на самолет и перевозить их в Японию.

– Что за человек будет вытворять такое? Какой ему толк от таких хлопот?

– Да уж… – Тангэ поднялся. – Прошу прощения за беспокойство. Как всегда, было интересно побеседовать. Ну что же, мне пора…

Митараи тоже поднялся и, пожав Тангэ руку, проводил его в прихожую. Уже за дверью Тангэ внезапно обернулся назад и сказал вполголоса Митараи, продолжавшему держать дверь:

– У того Нобэ явно не все в порядке с головой. Он ведь говорил это все совершенно серьезным тоном.

Митараи приложил руку к губам и, наклонившись к Тангэ, негромко сказал:

– Параноидная шизофрения. Советую отправить его на психиатрическое освидетельствование. Хорошо бы нанести визит профессору Фуруи из Токийского университета – он знает отличных специалистов в области психиатрии.

Тангэ кивнул с серьезным видом:

– Что же, мы все хорошенько обдумаем…

– Да, будьте так добры. Был рад встрече. – Митараи захлопнул дверь. Мы вернулись к дивану.

– Ты в здравом уме говоришь такое? А вдруг он и впрямь отвезет Нобэ в университет на освидетельствование?

– В таком случае я заручусь поддержкой профессора Фуруи и отправлю Нобэ в психбольницу.

Наверное, на моем лице читалось недовольство. Митараи продолжил:

– Пусть только попробует пожаловаться. Если бы он тогда попал из пистолета в меня, психбольницей для него это бы не ограничилось. Ну что, Исиока-кун, может, прогуляемся, зайдем куда-нибудь на чай? Мне так понравился тот кимун[142], который мы пили в прошлый раз.

Митараи снял пиджак с вешалки.

– Погоди-ка, есть еще один момент, который никак не выходит у меня из головы. Ты назвал маленькую грудь Каори невероятно важной деталью. При чем это? Никак не пойму, что в ней такого.

Митараи остановился:

– А-а, это… Будь у нее внушительные формы, оживить искусственного гермафродита было бы сложно.

– Это как?..

– Описание того, как голый Катори встает с дивана, мы неверно истолковали его как воскрешение тела, созданного из трупов Каори и Катори. После отрывка с описанием мужчины, у которого должна была внезапно появиться грудь, сразу же идет отрывок, где говорится о пробуждении самого обыкновенного мужчины, но мы восприняли их как последовательный рассказ. Но благодаря небольшим размерам груди Каори нам не показалось это странным. В том абзаце говорится, что Катори недоуменно окинул взглядом свое обнаженное тело. Однако ничего не сказано о том, что он изумился внезапному появлению у себя груди. Необычно. Вряд ли в мире есть мужчина, который бы не перепугался от такого. Так что будь у Каори большая грудь, мы бы держали это в уме и, скорее всего, поняли бы, что в брошюре соседствуют записки, не связанные друг с другом. А из-за миниатюрных форм Каори его спокойная реакция показалась нам естественной.

– Так вот в чем дело… То есть из-за маленькой груди мы связали друг с другом два совершенно разных отрывка.

Тут я наконец понял, как все было. По телу разливалось приятное чувство легкости. Я неторопливо сказал:

– Кстати, Митараи-кун, ты ведь спас Тоту.

– Ничего грандиозного я не совершил. И ничего не изменилось. Так что… По сравнению с тем, что выпало на его долю за эти тридцать лет, он лишь чуточку нарушил закон. Ну все, хватит о расследовании! – Митараи ловко продел руки в пиджак и подмигнул мне.

Примечания

1

NHK – крупнейшая телерадиокомпания Японии.

2

Хирагана – одна из составляющих японской системы письма. Представляет собой фонетическую азбуку, каждый знак которой обозначает слог. Именно с хираганы начинают освоение родной письменности японские дети.

3

См. одноименный роман С. Симады.

4

После поражения во Второй мировой войне Япония находилась под оккупацией союзными войсками (1945–1952), ведущая роль в которой принадлежала американскому командованию.

5

Камакура – город приблизительно в 50 километрах к юго-западу от Токио, расположенный на побережье Тихого океана.

6

Эносима – небольшой остров к западу от города Камакура, популярное место отдыха.

7

Энодэн – железнодорожная линия между городами Камакура и Фудзисава, проходящая вдоль острова Эносима. Популярна среди туристов благодаря курсирующим по ней ретропоездам.

8

Дзидзо – японское наименование Кшитиграбхи, одного из самых почитаемых бодхисаттв в дальневосточном буддизме, покровителя детей и путешественников.

9

Анэнцефалия – полное или частичное отсутствие полушарий головного мозга, черепного свода и соответствующих мягких тканей.

10

Вараби – съедобный вид папоротника, сиитакэ – съедобный древесный гриб.

11

Кун – один из именных суффиксов в японском языке. Чаще всего используется при обращении к лицам мужского пола в фамильярной речи.

12

Согласно одному из пророчеств Нострадамуса, конец света должен был наступить «в 1999 году, через семь месяцев».

13

Нори – съедобные водоросли.

14

Со второй половины XX века в Японии выделяли четыре крупных заболевания, вызванных загрязнением окружающей среды (ёндай когай-бё): болезнь итай-итай, болезнь Минамата, болезнь Минамата в Ниигата и астма Ёккаити. Их возникновение стало результатом ненадлежащего обращения с промышленными отходами.

15

Входная зона в японском доме (гэнкан) традиционно представляет собой пространство ниже уровня пола, где снимают уличную обувь, перед тем как пройти в основную часть жилища.

16

Хоккайдо – самый северный из четырех крупнейших островов Японии.

17

Тян – именной суффикс, часто используемый в фамильярной речи при обращении к детям и девушкам.

18

Гиндза – фешенебельный район Токио.

19

Силы самообороны – название вооруженных сил Японии.

20

О́ни – злые демоны в японской мифологии.

21

Сасими – японское блюдо из нарезанной рыбы, морепродуктов или мяса.

22

Маттерхорн – вершина в Альпах на границе Швейцарии и Италии.

23

Номер вызова «Скорой медицинской помощи» и пожарной службы в Японии.

24

Сциндапсус – лиановидное растение, в природных условиях произрастающее в тропиках Юго-Восточной Азии.

25

Маваси – пояс, надеваемый сумоистами.

26

Варадзи – японские сандалии, плетенные из соломы или пеньки.

27

National – изначальное название и одна из торговых марок компании «Панасоник».

28

Прическа помпадур – прическа обтекаемой формы с плоскими боками и затылком и объемным верхом, включая высокую челку. Хрестоматийный пример ее ретроварианта – Элвис Пресли в начале 1950 – конце 1960-х гг.

29

РНК – биополимер, молекулы которого принимают участие в синтезе белков организма на основе кодовой информации ДНК (хотя это далеко не единственное их функциональное поле).

30

Гибридизация – сращение отдельной цепочки ДНК (после разрушения ее двухцепочечной структуры) с цепочкой другой ДНК или РНК.

31

Миелома – злокачественная опухоль из плазматических клеток кровеносной системы.

32

Сайт рестрикции – участок чужеродной ДНК, по которому бактерия распознает ее чужеродность для последующей нейтрализации (рестрикции).

33

Каролинский институт – крупнейший в Швеции медицинский институт.

34

Ренато Дульбекко (1914–2012) – итало-американский вирусолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1975) за исследования онковирусов.

35

Сусуми Тонэгава (р. 1939) – японский молекулярный биолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1987) за открытие генетического принципа образования разнообразия антител.

36

Грегор Иоганн Мендель (1822–1884) – чешско-австрийский биолог, один из основоположников современной генетики.

37

Бактериофаги – вирусы бактерий.

38

Нуклеотиды – группа сложных эфиров, которые в т. ч. выступают как строительные блоки ДНК и РНК.

39

Программа «Аполлон» – американская космическая программа с целью первой пилотируемой высадки на Луну (1961–1972).

40

Интроны – участки ДНК, не содержащие информации о первичной структуре белков. Их относят к категории некодирующей (информацию о белках), или «мусорной», ДНК.

41

Уроборос – символический образ, присутствующий в мифологии множества народов мира. Представляет собой змею, свернувшуюся в кольцо и кусающую себя за хвост.

42

Текстовый процессор – устройство для набора и редактирования текста, использовавшееся в 1970–1980-х годах и вытесненное компьютерными программами, которые поначалу унаследовали это наименование, а ныне обычно называются текстовыми редакторами.

43

Случай заимствован из книги известного нейропсихолога Оливера Сакса, которая так и называется – «Человек, который принял жену за шляпу».

44

Мозолистое тело – конгломерат нервной ткани, соединяющий полушария мозга.

45

Амобарбитал – препарат группы барбитуратов, веществ, угнетающих нервную систему.

46

Речь идет о так называемом тесте Вада, при котором пациенту с эпилепсией вводят в правую или левую сонную артерию амобарбитал, тем самым временно инактивируя правое или левое полушарие головного мозга. Тест позволяет определить, за какие функции отвечает каждое из полушарий, и предотвратить осложнения после операции на височной доле.

47

Фрэнк Бернет (1899–1985) – австралийский иммунолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии или медицине, первооткрыватель иммунной толерантности (состояния, при котором организм не воспринимает чужеродные агенты как чужеродные).

48

Согласно этой теории, ныне являющейся общепринятой моделью иммунного ответа организма, генетически запрограммированные (то есть уже умеющие реагировать на появление чужеродного агента до первой встречи с ним) клетки иммунной системы при столкновении с чужеродным агентом запускают создание клонов (групп абсолютно идентичных клеток), производящих антитела с нужными функциями и в нужных количествах.

49

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) известен прежде всего как философ; занимался в т. ч. вопросами фундаментального устройства природы.

50

Продолговатый мозг – нижний отдел головного мозга в месте его соединения со спинным.

51

См. роман С. Симады «Дерево-людоед с Темного холма».

52

Височная доля – участок коры головного мозга, отвечающая в т. ч. за процессы памяти и обработку аудиовизуальных ощущений.

53

Гиппокамп – отдел мозга, отвечающий в т. ч. за концентрацию внимания, ориентацию в пространстве, а также совместно с височной долей за процессы памяти.

54

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психиатр, психотерапевт, теоретик культуры, автор теории архетипов, образов мироустройства, сформировавшихся в человеческой психике в древние времена и по-прежнему оказывающих влияние на ее структуру и динамику.

55

То есть обернул тягу двигателей против направления движения.

56

Шизотимия – тип характера с отдельными признаками шизофрении, для которого свойственны замкнутость, раздражительность при слабых проявлениях эмоциональной сферы.

57

Миндалевидное тело – участок мозга, отвечающий за страх и агрессию.

58

Конечный мозг – передний отдел головного мозга. Включает два полушария, соединенных мозолистым телом.

59

Гипоталамус – участок мозга, отвечающий за производство гормонов, терморегуляцию, половое поведение, контроль аппетита.

60

Лимбическая система – структуры головного мозга, участвующие в регуляции эмоций, памяти, поведения, мотивации.

61

Эмерджентизм – теория, рассматривающая разум и сознание через идею о наличии у системы свойств, не сводящихся к сочетанию свойств ее элементов.

62

Рене Декарт (1596–1650) – выдающийся французский ученый, один из зачинателей западного философского рационализма, занимавшийся в т. ч. проблемами фундаментального устройства сознания; упомянутый аргумент излагается далее.

63

Здесь С. Симада использует японское слово «кокоро», не имеющее точного эквивалента в русском языке и обозначающее разум, чувства, волю и память в единстве.

64

Поля Бродмана – участки коры головного мозга, различающиеся по своим структурным особенностям.

65

«Мозг в колбе» – одна из умозрительных моделей для демонстрации идеи жесткой заданности восприятия внешнего мира на уровне ощущений: если поместить живой мозг в колбу и сообщать ему имитацию нервных импульсов, получаемых человеком, который живет привычной жизнью, то мозг будет считать себя полноценным человеком, а созданную для него виртуальную реальность – истинной реальностью.

66

Таламус – парная структура головного мозга, отвечающая за передачу сенсорной информации к коре головного мозга.

67

Хвойник – род кустарников класса Гнетовые.

68

Имеется в виду следующее: то или иное явление имеет место и до доказательств его существования, независимо от своей неочевидности или несоответствия устоявшимся представлениям; в общей теории относительности Эйнштейна доказано искривление траектории света под действием гравитации.

69

Наряду с григорианским календарем в Японии используют летоисчисление, в котором новая эпоха начинается с момента восхождения на престол нового императора. Эпоха Сёва (1926–1989) соответствует периоду пребывания на троне императора Хирохито.

70

Тератогенность – обусловливание аномалий организма на стадии эмбриона.

71

Дзабутон – японская плоская подушка для сидения на полу или стуле.

72

Футон – традиционный японский матрас для сна на полу.

73

Согласно японским поверьям, соль очищает от негативной энергии. При похоронах по буддийскому обряду принято рассыпать соль у входной двери, чтобы защитить дом от злых духов и ритуальных нечистот.

74

Татами – маты из тростника и рисовой соломы, которыми застилают пол в традиционном японском доме.

75

Дзори – традиционные японские сандалии с ремешками между большим и вторым пальцами.

76

Андон – японский фонарь с бумажным абажуром.

77

Басямити – район и улица в городе Йокогама.

78

«Коданся» – крупнейшее в Японии издательство, опубликовавшее в том числе и большинство книг С. Симады.

79

В Японии термин «еженедельный журнал» (сюканси) ассоциируется главным образом с изданиями, специализирующимися на скандалах из мира политики и шоу-бизнеса, сенсационных расследованиях и провокационных фотоснимках.

80

Кабуки – один из видов традиционного японского театра, в мире которого сложились целые актерские династии. Как и представители некоторых других профессиональных сфер в Японии, актеры кабуки исторически практиковали усыновление взрослых мужчин при отсутствии кровного наследника мужского пола.

81

Имеется в виду одна из пяти песен немецкого композитора Рихарда Вагнера, написанных на стихи поэтессы Матильды Везендонк.

82

Нацумэ Сосэки (1867–1916) и Акутагава Рюноскэ (1892–1927) – японские писатели, классики современной японской литературы. Лафкадио Херн (1850–1904) – американский японовед, популяризатор японского фольклора на Западе. В разное время Сосэки и Акутагава учились в Токийском университете, а Херн преподавал в нем.

83

Мори Огай (1862–1922) – японский писатель, одна из ключевых фигур современной японской литературы.

84

Канда – район Токио.

85

С первой половины XVI до середины XIX века в рамках политики самоизоляции Япония практически полностью прекратила контакты с внешним миром во избежание колонизации западными державами. Конец этой эпохе был положен в 1853 году, когда экспедиция американского коммодора Мэтью Перри, направленная к японским берегам, потребовала от японцев открыть порты для американской торговли под угрозой применения корабельной артиллерии.

86

Вьет (1981–2007) и Дык Нгуен (р. 1981) – сиамские близнецы из Вьетнама, операцию по разделению которых провели японские врачи в 1988 году. Предположительно организм их матери пострадал от высокотоксичного агента «оранж», который в период Вьетнамской войны применяли США на территории страны.

87

Циклопия – сращение глазных яблок в одной глазнице, внешнее проявление общего порока развития, несовместимого с жизнью.

88

См. роман С. Симады «Хрустальная пирамида».

89

Эпоха Тайсё (1912–1926) – период правления императора Ёсихито.

90

Эпоха Эдо (1603–1868) – период правления клана Токугава, пришедший на смену средневековым междоусобным войнам.

91

Тёнмагэ – распространенная в эпоху Эдо мужская прическа. Ее наиболее известный вариант описан в предыдущем абзаце.

92

В японском фольклоре хитодама – души недавно умерших людей, принимающие форму светящихся шаров.

93

Мики Такэо – премьер-министр Японии в 1974–1976 годах.

94

«Посторонний» – экзистенциальный роман французского писателя Альбера Камю (1942).

95

Яматай – раннегосударственное образование на части Японского архипелага, существовавшее приблизительно в I–III вв. н. э.

96

Археоастрономия – наука об астрономических представлениях древних людей.

97

Хонсю – крупнейший остров Японского архипелага.

98

Чжэнши – наименование трех периодов в истории Древнего Китая; в данном случае имеются в виду годы нахождения у власти Цао Фана, правителя царства Вэй (240–249).

99

«Кодзики», или «Записи о деяниях древности», – мифологический свод VIII века, памятник древнеяпонской литературы.

100

Аматэрасу – в японской мифологии и традиционной религии синто – богиня солнца.

101

С XVII века индонезийские территории колонизировала Нидерландская Ост-Индская компания, а с конца XVIII века до 1942 года они находились под управлением непосредственно Нидерландов.

102

Т. е. такое, при котором не затмевается край солнечного диска, создавая видимость кольца.

103

Катакана – второй вид слоговой азбуки в японском языке, чаще всего используемая для записи заимствованных слов, иностранных имен, научных терминов, названий некоторых японских компаний.

104

Термин, которым в Японии обозначают события 1941–1945 годов на Тихоокеанском театре военных действий Второй мировой войны. Бо́льшую часть этого периода Юго-Восточная Азия (включая территорию Индонезии в 1942–1945 гг.) находилась под японской оккупацией.

105

Касумигасэки – район Токио, где сосредоточено большинство министерств и правительственных ведомств Японии.

106

Здесь имеется в виду американский фильм-мюзикл 1958 года.

107

Старший брат (яп.). Может использоваться как обращение к молодым мужчинам.

108

Имеется в виду период с 1955 по 1973 год, когда среднегодовой рост японской экономики составлял около 10 %.

109

Имеется в виду сюжет английской народной сказки «Джек и бобовый стебель».

110

Нагая – тип жилого дома в Японии эпохи Эдо, представлявший собой одно- или двухэтажную постройку вытянутой формы, разделенную на небольшие квартиры.

111

Батик – техника ручной росписи по ткани, при которой рисунок создается путем нанесения на нее воска или другого резервирующего (не пропускающего краску) состава и последующего окрашивания, а также изделия с ее использованием. В Индонезии эта техника известна с древних времен, и название ее – индонезийского происхождения.

112

Тасуки – лента, с помощью которой подвязывают длинные рукава кимоно.

113

В японском языке слова «четыре» и «смерть» звучат идентично, из-за чего цифра четыре считается несчастливой.

114

Жорж Сёра (1859–1891) – французский живописец, основатель художественного стиля пуантилизм, для которого характерно рисование точечными мазками.

115

Парасоль – зонт от солнца.

116

«Карикатуры из жизни животных», или «Тедзюгига», – японские живописные свитки XII века, изображающие животных за человеческими занятиями.

117

Хамамацу – город на тихоокеанском побережье острова Хонсю.

118

Роппонги – район Токио, в котором находится множество баров и развлекательных заведений.

119

Коул Портер (1891–1964) – американский композитор, автор популярных песен и мюзиклов.

120

Сакэ, или нихонсю, – традиционный японский алкогольный напиток.

121

Одэн – японское блюдо из яиц, редьки дайкон, рыбных тефтелей и некоторых других продуктов, томленных в бульоне даси.

122

Цифра девять считается в японской культуре несчастливой из-за созвучия слову «страдание».

123

Кобэ – административный центр префектуры Хёго.

124

Эномото Такэаки (1836–1908) – японский адмирал. В войне Босин (1868–1869) между сторонниками императора Мэйдзи и сёгунатом Токугава выступил на стороне последнего, но был разгромлен и бежал на Хоккайдо, где сторонники сёгуната основали республику Эдзо, избрав Эномото ее первым президентом – и единственным: республика просуществовала менее года.

125

Ханэда – один из крупных аэропортов Токио.

126

Рок Хадсон (1925–1985) – голливудский киноактер, ставший одной из первых знаменитостей, скончавшихся от СПИДа.

127

Осикура-мандзю – японская детская игра для холодных дней, участники которой встают в круг как можно ближе друг к другу и толкаются спинами.

128

Формально с точки зрения законодательства вся земля в Великобритании является собственностью короны и может находиться только в пользовании частных лиц.

129

Около 33 м^2. Традиционно площадь комнат в Японии измеряется в матах татами.

130

Вибрато – намеренные перепады характеристик звука в музыкальной последовательности для придания ей нужной выразительности.

131

Бон-одори – традиционный танец, исполняемый во время О-бона, праздника поминовения усопших.

132

Эпоха Мэйдзи (1868–1912) – исторический период, в течение которого в Японии были проведены масштабные реформы по западному образцу, способствовавшие разрушению старых порядков и переходу страны на индустриальный путь развития.

133

Айну, или айны, – коренное население севера Японского архипелага. В настоящее время составляют этническое меньшинство в Японии.

134

Тэндон – японское блюдо, представляющее собой креветки в кляре, выложенные поверх вареного риса.

135

Сёдзи – раздвижная дверь, окно или перегородка, разделяющая внутреннее пространство традиционного японского дома. Представляет собой деревянную раму с закрепленной на ней специальной бумагой.

136

Хантэн – японская зимняя куртка с ватной набивкой.

137

Аристотель Онассис (1906–1975) – греческий предприниматель, судовладелец, один из самых известных миллиардеров XX века.

138

Инцидент Котоку (1910) – неудавшийся заговор с целью убийства императора Мэйдзи, положивший начало политическим гонениям на социалистов в Японии. Назван по имени видного японского социалиста-анархиста Сюсуя Котоку (1871–1911).

139

Цитата в переводе Н. Галь.

140

Героиня рассказа Эдгара Аллана По «Падение дома Ашеров» (1839).

141

Сукияки – японское блюдо из тонко нарезанной говядины, овощей и тофу, сваренных в смеси из соевого соуса, сахара и сладкого рисового вина мирин.

142

Кимун – сорт китайского красного чая.

Content

Содзи Симада
Токийская головоломка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Примечания