Рио Симамото

Первая жертва

FIRST LOVE by Rio Shimamoto

© Rio Shimamoto 2018

All rights reserved.

Original Japanese edition published by Bungeishunju Ltd. in 2018. Russian language translation rights reserved by EXEM LICENCE LIMITED under license granted by Rio Shimamoto arranged with Bungeishunju Ltd. through

The English Agency (Japan) Ltd. and New River Literary Ltd. Russian language edition published by EKSMO Publishing House under sublicense.

Выполнено в рамках семинара переводческого факультета МГЛУ. Участники проекта: Алешинский Максим, Данцева Анастасия, Куликова Анна, Скрипаченко Даниил, Щербакова Анастасия

© Бонадык Н., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

В студию вел бесконечно длинный белый коридор. С каждым шагом с меня, будто пыль, осыпалась повседневная жизнь. Я настраивалась на съемки. В студии «С» мне дали микрофон-петличку, и я закрепила ее на пиджаке. До мотора оставалось пять минут, но съемочная группа никуда не спешила. Сразу видно: у программы маленький бюджет и низкие рейтинги. Но так даже спокойнее, я ведь не знаменитость.

Ведущий, Мики Мория, уже хотел начинать, но его остановили: ему на лоб упала прядь тронутых сединой волос. Тут же подбежала парикмахер с расческой, пригладила, а скорее даже прижала волосы назад. Мория любезно улыбнулся и жестом поблагодарил ее. Девушка с поклоном отошла.

– Начинаем через минуту!

Я поправила очки, выпрямилась, развернулась к ведущему и, смотря прямо в камеру, широко улыбнулась.

– Добрый вечер! В эфире программа «Родительский час». В ней я, Мики Мория, отец четырех детей, отвечаю на вопросы о воспитании, которые беспокоят наших зрителей. Сегодня у нас в студии уже хорошо известная вам Юки Макабэ, клинический психолог.

Я легко кивнула и уверенно поздоровалась: «Добрый вечер!» Студия была оформлена в светлых пастельных тонах и напоминала детский сад, а ослепительно-яркое освещение заставляло забыть о том, что на дворе глубокая ночь.

– Госпожа Макабэ работает с хикикомори[1] и их родителями. Госпожа Макабэ, нет ли у вас каких-то интересных наблюдений за последнее время, которыми вы хотели бы с нами поделиться?

Я задумалась:

– Хм… Многие родители убеждены, что любовь заключается в том, чтобы отдавать, но из-за этого делают своим детям только хуже.

– Выходит, это заблуждение? Я правильно вас понял?

– Думаю, точнее будет сказать, что любить – значит уметь наблюдать со стороны.

– Но ведь если просто смотреть, этим ребенку не поможешь!

– Обычно родители хикикомори слишком опекают своих детей. Да, может показаться, что так ребенку будет лучше. Но на самом деле, ограждая свое чадо от любых проблем, родители тем самым не дают ему стать самостоятельным.

Мория задумчиво кивнул. Он всем своим видом показывал, что ему очень интересно меня слушать, и я сама не заметила, как увлеклась нашим разговором.

Съемки закончились через два часа. Я попрощалась и с небольшим поклоном вышла из студии. В приемной забрала свою кожаную сумку-шопер, сняла очки, элемент экранного образа, убрала их в футляр и накинула плащ.

На перекрестке перед зданием телекомпании одиноко стояло такси. Поеживаясь под пронизывающим ночным ветром, я поспешила к машине. Дверь была открыта, а внутри меня ждал Мория.

– Госпожа Макабэ, спасибо вам. Мне кажется, сегодня у нас получилась очень интересная беседа. На улице так зябко, не стоит вам стоять на холоде в ожидании такси. Если вы не возражаете, мы можем поехать вместе.

Я поблагодарила его и села в машину.

– Спасибо, вы всегда так внимательны. А вы ведь живете на юге города, в районе Адзабу[2]?

– Да, – подтвердил он и попросил водителя сначала поехать по моему адресу.

Я смутилась и поблагодарила его снова.

– Что вы, ведь уже так поздно. С моей стороны поступить иначе было бы не по-мужски, – просто сказал Мория, скрестив ноги.

Даже в темном салоне автомобиля его начищенные до блеска ботинки сверкали.

– Вы настоящий джентльмен! – рассмеялась я.

– Я человек старой закалки, – улыбнулся он в ответ и продолжил, как будто припоминая: – Кстати, до съемок мы ведь с вами говорили о том случае. Вы сказали, что подумываете написать книгу?

– А, вы про Канну Хидзирияму? Да, мне поступило предложение от издательства, я хочу описать ее жизнь с точки зрения клинической психологии.

– Понятно… Значит, вы еще и книги пишете? – спросил Мория.

В ответ я только неопределенно покачала головой.

– Да нет, это мой первый подобный опыт, поэтому я пока сомневаюсь. С одной стороны, мне кажется, людям было бы полезно прочитать такую книгу, а с другой – не хотелось бы случайно оказать влияние на судебный процесс или ранить чувства родственников погибшего. Но прежде всего надо дождаться, одобрит ли вообще издательство мой план книги.

– Понятно. Случай, конечно, ужасный. Чтобы девушка, мечтавшая стать телеведущей, сразу после второго этапа собеседования в одну из ведущих телекомпаний взяла и зарезала собственного отца… Я слышал, ее задержали, когда она шла вдоль реки Тама, вся в крови… Такая шумиха поднялась.

– Да…

– После задержания она сказала: «Думайте сами, какой у меня был мотив». Некоторые СМИ сообщали, якобы родители были против того, чтобы она работала на телевидении, но только поэтому убивать отца, да еще и бросать вызов полиции? Мне кажется, у нее были более веские причины. А ее мать, насколько я знаю, до сих пор лежит в больнице, не может оправиться от шока. У меня у самого две дочки, поэтому я не могу оставаться равнодушным. Вообще она, конечно, очень симпатичная, недаром на телевидение хотела попасть. Но печатать фотографии красивой девушки, совершившей убийство, на первых страницах журналов – на мой взгляд, это пошло.

– Да, вы правы, – согласилась я.

Машина проехала по жилому кварталу, где уже погасли фонари, и остановилась у порога небольшого белого дома. Я вышла.

Проводив такси взглядом, я бесшумно открыла входную дверь. Из-под двери гостиной в коридор пробивалась полоска света. Доносился шум голосов. Странно, неужели еще не спят?.. Я зашла в гостиную и застыла на пороге от изумления: по комнате летало огромное черное насекомое. Оно устремилось прямо мне в лоб, врезалось и с громким шлепком упало на пол. От испуга я схватилась за голову, когда из-за дивана выскочили мой муж, Гамон, и сын, Масатика. Я посмотрела под ноги: на полу вертелся радиоуправляемый самолетик.

– Юки, ты в порядке? Ты так тихо зашла, мы не знали, что ты уже дома, – Гамон, одетый в толстовку, подбежал ко мне. Это он купил самолетик.

– Мам, ты такая неуклюжая, – невозмутимо сказал Масатика. На нем была точно такая же толстовка.

– Эй! Ты почему еще не в кровати? И как тебе не стыдно запускать самолетик в лоб собственной матери?

– Прости, не ругайся на него! Мы не знали, что ты вот-вот войдешь, просто играли. Я купил этот самолетик на рынке неподалеку. Кстати, не хочешь отядзукэ[3]? – с улыбкой спросил Гамон, поправляя свои крупные прямоугольные очки в черной оправе.

– Пап, я тоже буду! – Масатика засунул обе руки в карманы толстовки и направился к обеденному столу.

Я очень устала, но согласилась поесть, положила вещи и села за стол. Гамон наполнил две пиалы рисом, сверху посыпал его тресковой икрой, мелкими кусочками нори, кунжутом и залил все это бульоном. Аромат распространился по всей гостиной. Мы с сыном принялись ужинать. Сквозь балконную дверь я посмотрела на небо: там висела, словно подвешенная на бельевую веревку, красная луна. На перекрестке перед зданием телекомпании, где я села в машину, ее было совсем не видно. И хотя я была в своей гостиной, в доме, которому уже десять лет, все равно никак не могла отделаться от ощущения, что до сих пор нахожусь в съемочной студии.

– Кстати, сегодня днем звонил Касё, – слова мужа вывели меня из задумчивости.

– Зачем? – поинтересовалась я, откладывая палочки для еды.

Гамон вышел из-за столешницы и, открывая бутылку газированной воды, ответил:

– Он хотел узнать твое мнение по поводу какого-то дела. Наверное, того, где девушка убила своего отца.

– Поняла. Мне лучше перезвонить ему в офис, да? – уточнила я. Звонок Касё меня очень удивил.

Касё – младший брат моего мужа, в университете мы с ним были однокурсниками. Я училась на кафедре психологии гуманитарного факультета, а он – на юридическом факультете, поэтому мы только иногда пересекались на парах. Он впервые захотел посоветоваться со мной по поводу своей работы.

– Если хочешь, давай вместе ему наберем. Может, так удобнее? – участливо спросил муж. Кажется, он почувствовал мое беспокойство.

Я вспомнила, как мы отмечали этот Новый год с семьей Гамона. Все сидели за праздничным столом, когда мой свекор, к тому моменту уже подвыпивший, начал сетовать:

– Хорошо бы у Масатики появился брат или сестра. Ему бы тогда жилось веселее, как Гамону с Касё.

Я не знала, что на это ответить, и только неловко рассмеялась. Касё взял в руку чашечку с саке и попытался перевести все в шутку:

– Гамон, конечно, отличный отец, но справляться с двумя детьми даже ему было бы непросто. Представьте: и младенца нянчить, и с Масатикой мяч гонять…

На мгновение за столом повисла тишина. Свекровь недовольно хлопнула Касё по спине:

– Вечно тебе нужно что-то ляпнуть! Юки, прости, он всегда такой.

– Что вы, что вы, – покачала я головой.

Палочками для еды я взяла несколько бобов куромамэ[4]. Их вкус я уже не вспомню. Почему-то в памяти осталось только то, что они, пухлые и блестящие, показались мне тогда очень красивыми.

– Лучше вообще ему не перезванивать, – опустошив свою пиалу, заявил Масатика.

– Что ты такое говоришь?! Это же твой дядя.

От сына пахло только что съеденными кунжутом и нори. Он сделал глубокий вдох и выпалил:

– Да разве он мне дядя? Они с папой не настоящие братья. Так что и мне он никакой не родственник! Косит под молодого, а на самом деле уже давно не дядя, а старый дед!

Я вяло улыбнулась. Помню, тогда на Новый год Касё пошутил:

– Гамон, ну ты и великан! А вот со мной явно что-то пошло не так, – наверное, он комплексовал из-за того, что был ниже ростом, чем брат.

Муж строго отчитал сына:

– Касё младше твоей мамы, не смей называть его дедом.

Масатика скривился и неожиданно спросил:

– А почему он вообще нам звонит? Мам, а может, он в тебя втюрился? Вечно к тебе лезет и шутит свои дурацкие шутки! – опять выпалил он.

Я убрала со стола пустые пиалы и стала их мыть. Сквозь шум текущей из-под крана воды до меня донесся голос Гамона.

– А что, может, и правда? – рассмеялся он.

У меня по рукам пробежали мурашки. Сквозь покрытые пеной пальцы текла холодная проточная вода.

Следующим утром Гамон провожал Масатику в школу. Как только они ушли, я пропылесосила гостиную и направилась в кабинет на первом этаже. Зайдя внутрь, раздвинула шторы и окинула взглядом сад с пожухлым газоном. Ночные съемки меня утомили, поэтому сегодня я отпросилась с работы. Когда-то главврач сам посоветовал пригласить меня гостем в эту передачу, поэтому к моим отгулам относился лояльно.

Я села за стол и начала проверять почту на компьютере, когда мне на глаза попалась наша с Гамоном свадебная фотография. Мы сыграли свадьбу весной, когда только начинала цвести слива. На фото мы с Гамоном стоим в окружении родственников, на мне белоснежное платье, в волосах – украшения в виде лилий. Я широко улыбаюсь и поддерживаю рукой округлившийся живот. Гамон тоже выглядит счастливым. На нем очки в черной оправе, с которыми он не расстается и сейчас. Поодаль, расставив ноги, с враждебным видом стоит Касё. Его руки сложены на животе, так что хорошо видны изящные пальцы.

Свадебная церемония проходила в синтоистском храме. После нам с гостями предстояло ехать в место проведения банкета, поэтому все собирались в прихрамовом садике. Тогда Касё неожиданно для всех подошел к кусту камелии и отломил от него одну ветку. Он сделал вид, будто не заметил, как на него уставились служительницы храма, и вручил мне усыпанную алыми цветами ветку.

– С сегодняшнего дня придется называть тебя невесткой. Хотя звучит так непривычно, – произнес он, смеясь.

Родственники молчали, но на их лицах явно читалось недовольство, я же холодно поблагодарила его за подарок. И сейчас помню, каким твердым на ощупь оказался стебель камелии, когда я сжала его в правой руке.

Я написала Касё короткое письмо и, не перечитывая, нажала кнопку «Отправить».

На диване, в окружении растений, понуро сидела Нанами Асада. Две верхние пуговицы ее полосатой рубашки были расстегнуты, пальцы с ярко накрашенными ногтями сжимали кружку травяного чая. Дождавшись, когда девушка закончит пить, я спросила, стараясь звучать как можно более непринужденно:

– Как вы себя чувствуете в последнее время?

– Спать стала лучше. Хотя недавно офис нашей компании переехал, теперь дел невпроворот.

– Надо же, а куда? Раньше ваш офис ведь располагался в районе Акасака[5]?

– Да, а переехали в Каябатё. Это совсем в другой стороне, утром тяжело вставать. Оформлять меня в штат тоже не горят желанием. Весной мне должны продлить контракт, но я думаю, может, лучше уволиться и поискать другую работу.

– Вот как? Но вам, наверное, будет тяжело привыкнуть к новому месту.

Нанами помолчала, как будто собираясь с мыслями, и наконец призналась:

– На самом деле я уже некоторое время подрабатываю в ночном заведении… Один посетитель мне сказал, что знает хорошую компанию, и, если у меня будут проблемы с работой…

Я перестала записывать. Длинные, еще длиннее, чем раньше, ресницы Нанами подрагивали. На ее лице сама собой появилась неуверенная улыбка. Во взгляде девушки читалась робкая надежда: «Кажется, я ему нравлюсь».

– Он так переживает за меня, считает, что я слишком умна и добросовестна, чтобы работать на временных должностях. С ним я не притворяюсь, говорю все, что думаю, а он в ответ только восхищается, как можно быть такой юной, но при этом такой проницательной.

– А сколько ему, этому мужчине? – спросила я озадаченно.

Пар практически бесшумно вылетал из освежителя воздуха и оседал на листьях растений. Нанами оживилась и всем телом подалась вперед.

– Сорок пять. У него жена и ребенок, ничего такого он себе не позволяет. Даже когда мы встречаемся где-нибудь вне работы, то просто ужинаем вместе, разговариваем. Он хорошо воспитан. Сначала я думала, что от мужчины, который ходит в такие места, нужно держаться подальше, но, пообщавшись с ним побольше, поняла, что ошиблась на его счет. Он очень порядочный.

– Хорошо, если так. Но все-таки у него жена и ребенок. Даже если между вами ничего нет, со стороны может создаваться иное впечатление. Будьте осторожнее, чтобы это знакомство не обернулось для вас проблемами.

– Да, вы совершенно правы! Я хочу продолжить общаться с ним, но при этом сохранить дистанцию.

Нанами рассуждала здраво, но было видно невооруженным взглядом: этот мужчина уже успел завладеть ее сердцем. От жалости к ней у меня заныло в груди.

Впервые Нанами Асада пришла ко мне год назад. Ее сосед по квартире, парикмахер, постоянно одалживал у нее деньги, потом еще и втянул ее в свои любовные интрижки. Нанами переживала это очень тяжело, а тот парень в итоге бросил ее. Из-за него она впала в депрессию, практически перестала есть. Тогда младшая сестра Нанами, волнуясь за ее здоровье, привела девушку ко мне на прием.

На первом же сеансе Нанами заявила: «Я могу сама со всем справиться, мне психолог не нужен». Потом она посмотрела прямо на меня и произнесла уверенно, словно клянясь: «Я больше никогда не привяжусь к мужчине». Я хорошо помню, какими исхудавшими были на тот момент ее руки и ноги.

Постепенно состояние моей пациентки начало улучшаться: она устроилась в компанию, которая занималась подбором временных сотрудников. Там Нанами стала спать сразу с несколькими коллегами-мужчинами. Осторожно, чтобы не задеть ее гордость, я посоветовала Нанами не смешивать работу и личную жизнь:

– Мужчина зависим от мнения общества. Если он почувствует, что отношения с вами угрожают его положению, то тут же сбежит, раня при этом вас.

Тогда Нанами лишь неопределенно кивнула, но позднее призналась, что ее очень задело, когда один мужчина перестал даже отвечать на ее сообщения.

Я решила, что пора закончить разговор о служебных романах Нанами, которые не назовешь серьезными даже с натяжкой, и сменила тему:

– В одном фильме я услышала такую фразу: «Когда пытаешься вернуть то, что у тебя украли, теряешь это окончательно». Как вы ее понимаете?

Нанами растерянно молчала.

– Я не говорю, что работать в ночном заведении – плохо, но вы должны понимать: это не поможет вам поправиться. То же касается и интимных связей с разными мужчинами. Если вы действительно получаете от них удовольствие, тогда никакой проблемы здесь нет. Но правда ли это именно то, что вам нужно?

– Я больше не встречаюсь с этими мужчинами. Сейчас у меня в целом все хорошо.

– А ваш новый знакомый? Вы думаете, он даст вам то, чего вы хотите?

Нанами промолчала. Всего несколько мгновений назад она вся светилась, окрыленная надеждой, а теперь сидела передо мной, понурая, как будто само слово «радость» было ей незнакомо. Я мягко продолжила:

– Послушайте, Нанами. Вы называете мужчину, которого только что встретили, порядочным и очень добрым. Но вам не кажется, что человек – довольно многогранное и непостоянное существо? Например, зачастую по подходу к работе и общению человек может показаться очень ответственным, а на деле выясняется, что он, скажем, не умеет обращаться с деньгами или сбегает при первых трудностях. Вы ведь прекрасно это понимаете, правда? Почему же вы тогда завышаете собственные ожидания и рассчитываете, что этот мужчина окажется именно таким, каким вы хотите его видеть?

– Не знаю, – проворчала Нанами.

В этот момент она не была похожа на взрослую женщину, а напоминала скорее маленькую девочку.

Сеанс закончился. Оставшись одна, я вздохнула, налила в чашку воды из-под крана и принялась поливать растения, которыми был уставлен кабинет. Капли воды с кромки чашки стекали мне на пальцы. Как же сложно бывает понять, что тобой движет: страх одиночества, любовь или страсть. Особенно в молодости. Я надеялась, что Нанами сможет разобраться в себе до того, как ей снова сделают очень больно.

Обедать я пошла в ресторанчик неподалеку. Только я сделала заказ – комплексный обед[6] с хирэкацу[7], —как внутрь, раздвигая темно-синюю занавеску норэн, зашла моя коллега, Риса. Убедившись, что все места, даже за барной стойкой, заняты, она подошла ко мне и, заправляя каштановые волосы за уши, спросила:

– Не против, если я к тебе подсяду?

Я кивнула. Она взяла меню и заказала комплексный обед с большой порцией хирэкацу.

– Кстати, видела тебя в «Родительском часе»! Наконец тебя снова туда позвали! Жаль, что по телевизору так мало говорят про воспитание детей. Конечно, подобные программы отнимают хлеб у нас, клинических психологов, но ведь консультацию у специалиста не каждый может себе позволить.

– Это точно. Но вообще это такой тонкий вопрос, соглашаться на участие в телепередачах или нет. Многие отказываются: боятся, что их будут упрекать в саморекламе.

Когда принесли заказ, я взяла в руки заляпанную маслом бутылочку с соусом. Еда в этой забегаловке была невероятно вкусной, хоть и невзрачной на вид.

– Юки, ну ты-то настоящий профессионал, тебя в этом обвинять не станут.

– Ошибаешься. Я просто притворяюсь, будто ничего не замечаю.

Мягкая, мелко нашинкованная капуста выглядела очень аппетитно, но я уже наелась, поэтому оставила ее на тарелке. Риса же съела свой обед подчистую и осушила чашку горячего чая. На мой взгляд, ее внешний вид был чересчур вызывающим для работы в клинике. Взять хотя бы этот красный свитер с глубоким V-образным вырезом или накладные ресницы. Но, как ни странно, мы с этой темпераментной женщиной прекрасно ладили.

На кассе я долго не могла найти в сумке кошелек. Видимо, где-то забыла. Было неловко, но пришлось одолжить деньги у Рисы, чтобы оплатить счет. После обеда мы вместе вернулись в клинику. Я села за рабочий стол и принялась за анализ анкет пациентов, когда услышала, как на регистратуре кто-то назвал мое имя. Через секунду дверь офиса открылась:

– Простите, я муж госпожи Макабэ.

В дверях стоял Гамон в деловом костюме, с дорожной сумкой в руках. Длинные распущенные волосы и неизменные очки, хоть и смотрелись хорошо с костюмом, все равно выглядели чересчур повседневно.

– Гамон, что случилось?

Он подошел ко мне и протянул кошелек.

– Ты оставила его на столе в гостиной. Я во второй половине дня буду занят на работе, подумал, лучше сейчас его завезу, вдруг понадобится тебе.

– Ой, спасибо большое! Извини, тебе пришлось специально из-за этого ехать.

Он улыбнулся и успокоил, что ему было по пути.

– Ну, работай дальше, не буду отвлекать.

С этими словами Гамон вышел, и Риса, которая сидела за соседним столом, восхищенно сказала:

– Какой у тебя прекрасный муж! Что-то в нем есть необычное, чем он занимается?

– Он свадебный фотограф. Поэтому и в костюме пришел.

– А, фотограф! Тогда понятно. По нему видно, он человек творческий, не даст держать себя на коротком поводке, – она кивнула с таким видом, будто ей все стало ясно.

– Да-да. Кажется, ему с детства говорили, что он похож на огромного Снусмумрика[8].

– Понимаю. В этом плане фриланс очень удобен: можешь сам решать, когда тебе работать, а когда отдыхать.

– Это точно. В итоге получается так, что наш сын чаще ест то, что приготовил он, а не я.

Пока мы болтали, подошло время дневных приемов. Я встала из-за стола. Не даст держать себя на коротком поводке, значит… все-таки, когда мы встретились четырнадцать лет назад, Гамон был гораздо более независимым.

Мои размышления прервало новое сообщение на телефоне. Увидев имя отправителя, я оцепенела. Мне казалось, мы оба следуем негласной договоренности не писать друг другу на телефон. Я быстро пробежала глазами по тексту сообщения и сунула мобильный в карман.

В следующий понедельник я пришла в юридическую фирму, где работал Касё. На лифте поднялась на второй этаж, назвала в динамик, расположенный сбоку от двери, свое имя, и та автоматически открылась. В офисе стояло четыре стола, но все они пустовали: видимо, юристы отошли. В глубине помещения была дверь, за которой, похоже, располагалась комната ожидания для посетителей. Их встречала секретарша в серой водолазке. Пока я сидела на диване в ожидании Касё, эта девушка подошла ко мне и предложила чай. Она выглядела привлекательно, хоть была без косметики и у нее сильно секлись волосы. В глаза бросались правильные черты лица и пышная грудь. Пока я пила чай, раздался звуковой сигнал, и дверь открылась.

– Юки, спасибо, что нашла время встретиться.

Касё вошел, вальяжно опустился в кресло напротив и посмотрел прямо на меня. Его глаза по размеру чуть отличались, и их выражение всегда было трудно понять. Мне, как обычно, ничего не удалось прочитать по его взгляду. Заметив мою настороженность, Касё слегка улыбнулся и произнес:

– Не смотри на меня так.

– Я получила твое сообщение. Не думала, что ты действительно захочешь обсуждать со мной дело Канны Хидзириямы, – ответила я, игнорируя его заискивающий тон.

– Я сам даже не ожидал, что оно достанется мне. До сих пор не могу решить, как лучше выстраивать линию защиты, – признался Касё.

– Да, случай сложный. Кстати, а что сама Канна?

– Ну, сначала она решила, что я просто какой-то бабник. Но свою работу я делаю хорошо. Да и адвоката, назначенного судом, она поменять все равно не может, – ответил Касё, потирая лоб.

– Назначенного судом? То есть ты стал адвокатом Канны случайно?

– Не совсем. Если дело громкое, обычно суд старается найти хорошего адвоката. Заинтересованного, с большим опытом в уголовных делах, – обстоятельно пояснил он.

От друзей с юридического факультета я слышала о том, как работает Касё. Судя по их рассказам, во время судебного слушания он умел очень ловко, как будто невзначай, упомянуть о тяжелой жизни своего подзащитного или пережитом им насилии. И точно знал, в какой момент нужно сказать, что потерпевший получил по заслугам. Поэтому его клиентам часто удавалось отделаться довольно короткими сроками.

– В рассмотрении дела Канны будут участвовать присяжные[9], поэтому все будет зависеть от того, удастся ли мне пробудить в них сочувствие. Честно говоря, я не ожидал, что ты станешь писать книгу о Канне именно сейчас.

– Ясно, – пробормотала я, разглядывая стеллаж, вплотную заставленный юридическими справочниками.

– В общем, теперь ты знаешь, как обстоят дела. Скажу честно, вся эта затея мне не нравится. Вдруг твоя книга настроит присяжных против Канны? К тому же ты можешь сделать больно родственникам погибшего. Самой Канне в том числе.

– Да, тут ты прав, – согласилась я.

Касё доверительно заглянул мне в глаза и продолжил:

– Это дело очень резонансное. Если ты будешь рассказывать о нем с позиции Канны, тебя разнесут в пух и прах, скажут, мол, клинический психолог за деньги согласилась своей книгой оправдать убийцу, а сама делает вид, будто написала серьезный научпоп. Короче, я тебе не советую в это лезть. Но решай сама. Кстати, а ты уже встречалась с Канной?

– Нет, мне это только предстоит, – слабо улыбнулась я. – А ты что о ней думаешь? Она избалованная девчонка?

– Наоборот, Канна ведет себя очень сдержанно. Постоянно молчит. Очень похожа на…

– На кого?

– На тебя в юности.

Я почувствовала, как игла пронзила зарубцевавшуюся рану на моем сердце. Никак не среагировав на его слова, я сказала:

– Давай вернемся к Канне.

– Хорошо.

– Она объяснила мотив убийства?

– Нет, – честно ответил Касё и покачал головой. – Но, думаю, она мне еще все расскажет. Кстати, а у Гамона как дела? – он поднес к губам чашку чая.

– У него все хорошо.

– Понятно… Честно говоря, я думаю, он не на то тратит свое время. Масатика уже подрос, наверняка Гамон и сам хочет поскорее снова заняться фотографией всерьез.

– Это ты лучше у него спроси, – парировала я. – Уже почти двенадцать. Если ты не против, давай на этом на сегодня закончим.

– Да, у меня самого еще заседание в суде по семейным делам, – кивнул он.

Я допивала чай, когда Касё кивнул на дверь и прошептал:

– Видишь ту секретаршу? Которая принесла тебе чай?

Я вспомнила, как что-то в ней меня сразу смутило.

– На вид скромная, да? Знаешь, а мы ведь с ней как-то раз на пожарной лестнице… ну, ты поняла.

Мне не понравилось, в каком направлении движется наш разговор, и я с упреком оборвала Касё:

– Мне кажется, здесь не место для подобных откровений.

– Да ладно. Я слышал, у нее свадьба на носу. Значит, и с работы со дня на день уйдет… Ну, невестка, давай я провожу тебя вниз.

От его рассказов у меня заныли виски. Я с трудом поднялась, словно пытаясь освободиться от сковавших меня оков. Касё спустился со мной на первый этаж и проводил до дверей. Мне показалось, что при свете дня он тает в воздухе, словно призрак. Единственное, что отпечаталось у меня в памяти, это его насмешливая улыбка, когда мы прощались.

На метро я поехала в следственный изолятор и по пути начала перечитывать материалы по делу Канны Хидзириямы. Ей было двадцать два года. Девятнадцатого июля ее арестовали по подозрению в убийстве своего родного отца, художника Наото Хидзириямы.

Утром в день преступления Канна проходила второй этап собеседования в одну из ведущих токийских телекомпаний, однако ушла с него, сославшись на плохое самочувствие. Через несколько часов девушка появилась в художественном колледже в районе станции Футако-Тамагава, где преподавал ее отец. Канна попросила его подойти в женский туалет и там нанесла удар в грудь ножом, купленным незадолго до убийства в торговом центре Токио Хэндз в районе Сибуя.

Затем девушка выбросила испачканные кровью пиджак с рубашкой и, оставшись в белой футболке и темно-синей юбке, скрылась с места преступления. Она вернулась домой, но там поругалась с матерью, после чего выбежала на улицу. Соседка видела, как Канна куда-то идет вдоль реки Тама.

Лицо и руки девушки были перепачканы в крови. Соседка подумала, что с Канной что-то случилось, и бросилась на помощь, но та убежала. Женщина сообщила о произошедшем в полицию.

Чтение материалов дела меня утомило. Я оторвала взгляд от бумаг и увидела отражение своего лица в темном окне поезда. Почесав затылок, я задумалась.

В этом деле все было ясно, кроме одного: что заставило дочь решиться на убийство собственного отца? Откуда взялась в совершенно обычной студентке, пытающейся устроиться на работу, такая жестокость? Может, было что-то, что подтолкнуло ее к преступлению на подсознательном уровне?

Приехав в следственный изолятор, я заполнила все необходимые документы для получения разрешения на свидание с заключенной и стала ждать. Наконец в переговорную зашла хрупкая девушка невысокого роста: это и была Канна. Она поздоровалась со мной через стеклянную перегородку кивком головы, а затем села на стул. Ее тонкие плечи выглядели очень изящно.

Я сразу обратила внимание, что Канна кажется гораздо моложе своих лет. Ей было двадцать два, но выглядела она лет на шестнадцать. Я же ожидала увидеть перед собой молодую женщину, а не студентку университета с аккуратным детским личиком. При этом в ней ощущалась какая-то зажатость, возможно, потому что девушка сутулилась. Я поприветствовала ее как можно более доброжелательно:

– Здравствуйте, Канна. Меня зовут Юки Макабэ, я клинический психолог, работаю по этой специальности уже девятый год, – представилась я.

– Здравствуйте, – ответила Канна шепотом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я, но она только настороженно промолчала. Тогда я продолжила: – Вы наверняка слышали от господина Цудзи из издательства Симбунка про планы издать книгу о вас. Но мы ничего не станем делать против вашего согласия. Как вы знаете, близится суд. И если у вас есть пожелания по поводу содержания книги, я сделаю все возможное, чтобы они были учтены. Однако я не хочу принуждать вас ни к каким откровениям. Пока что просто имейте это в виду.

Канна потупилась:

– Если… – начала она еле слышно, – если так будет лучше, то я не против, чтобы про меня написали книгу. Но…

– Но что?

– Но я не думаю, что мои чувства и мысли настолько важны, – с беспокойством призналась она.

– Не думаете, что они важны?

Канна уверенно кивнула.

– Канна, ответьте, пожалуйста, на один мой вопрос. Вы помните, как после ареста сказали полиции: «Думайте сами, какой у меня был мотив»?

Канна с недоумением покачала головой:

– Я бы не стала так дерзко разговаривать с полицией.

– Увидев вас сегодня, я тоже подумала, что на вас это не похоже, но решила уточнить на всякий случай.

– Я сказала… не совсем так, – продолжила Канна, как будто с трудом подбирая слова.

Я ободряюще кивнула.

– А как?

– Когда меня спросили про мотив, я ответила, что сама не знаю, зачем это сделала, но надеюсь, что полиция сможет разобраться.

Я повторила вслед за Канной: «Не знаю».

– Честно говоря, я постоянно лгу. Когда меня ругают, я сразу теряюсь: ноги подкашиваются, мысли путаются. Я и сама не замечаю, как начинаю врать. И когда меня поймали, я тоже сначала пыталась притвориться, что никого не убивала.

Любопытно, что Канна употребила в одном предложении слова «честно» и «лгу».

– Получается, вы хорошо помните, что делали в день убийства? Расскажите столько, сколько посчитаете нужным.

Пока мы говорили, Канна грызла ноготь на большом пальце. У нее были такие тонкие руки… Не верилось, что в них Канна могла сжимать нож, которым убила собственного отца.

– В тот день проходило собеседование. Я очень переживала. Накануне родители потребовали, чтобы я отказалась от идеи стать телеведущей…

Канна потупилась. Кажется, она не хотела вспоминать события того дня.

– Понятно.

Я кивнула и уже собиралась задать следующий вопрос, но Канна меня опередила. Как будто что-то вспомнив, она спросила:

– Кстати, а вы знакомы с моим адвокатом, господином Анно? Он очень удивился, когда я сказала ему, что вы собираетесь написать про меня книгу.

– Вы имеете в виду Касё Анно? – уточнила я.

– Точно, Касё. Я еще подумала, какое у господина Анно необычное имя.

– Вроде так звали одного из учеников Будды… Махакашьяпа по-другому. Да, мы с Касё, можно сказать, родственники. Но не кровные.

Канна удивленно подняла на меня глаза, и я заметила, как в ее взгляде промелькнуло что-то игривое. Давно она научилась так смотреть?

– Так вот почему у вас разные фамилии.

На самом деле фамилия Касё была «Анно», а не «Макабэ» по другой причине, но я не стала вдаваться в подробности. Голос Канны неожиданно потеплел:

– Господин Анно, похоже, знает путь к женскому сердцу. Иногда мне кажется, ни одна женщина не способна перед ним устоять.

Я неопределенно кивнула и ответила:

– Касё и правда может произвести такое впечатление. Канна, послушайте, я бы хотела поговорить с вами о наших дальнейших планах… – Я уже готова была перейти к главному, ради чего пришла, когда Канна вдруг опустила взгляд.

– Госпожа Макабэ, а вы замужем?

Я немного растерялась, но утвердительно кивнула и показала ей левую руку: на безымянном пальце блестело обручальное кольцо.

– Ого, а дети?

– Есть сын, он сейчас учится в начальной школе.

Кажется, Канну расстроил мой ответ. Она протянула:

– Вы очень счастливая, госпожа Макабэ… – и добавила: – Давайте на этом на сегодня закончим. Я сообщу господину Цудзи о своем решении по поводу книги, – с этими словами девушка покинула переговорную комнату.

Я встала, закинув на плечо свою сумку-шопер. Возможно, мне все-таки не удалось завоевать ее доверие.

На следующей неделе на адрес клиники пришло письмо от издательства Симбунка с сообщением о том, что, к сожалению, проект по написанию книги был приостановлен по просьбе Канны.

«Что ж, ничего не поделать», – подумала я, бросая конверт в мусорную корзину.

Мы сняли номер с личной ванной[10]. Балкон освещали традиционные фонари андон. Стояла полная тишина, которую нарушал только плеск воды. Вдыхая аромат кипариса, я опустилась в горячую, наполненную до краев ванну – в такой забываются любые тревоги. По поверхности воды пробежала рябь и растаяла в сгущающейся тьме. Ночной ветерок принес с собой прохладу и успокоил мои раскрасневшиеся щеки.

– Мне говорили, что здесь красивое звездное небо, жаль, что сегодня все заволокли тучи.

Я услышала позади себя голос Гамона и обернулась. Как только его крупное тело погрузилось в ванну, наружу сразу выплеснулась вода. На лице Гамона, едва различимом в клубах пара, виднелась небрежная щетина. Такая очень идет мужчинам с мягким характером, как у него.

– Масатика поел и сразу заснул. Оно и хорошо, с ним ванну все равно не примешь, – заметил Гамон.

Я слабо улыбнулась. Личная ванная входила в стоимость номера, но сын учился в четвертом классе и был уже слишком большой, чтобы принимать ее вместе с нами[11]. Гамон откинул назад мокрую челку. Я вгляделась в лицо мужа: впервые за долгое время я видела его без очков.

– Что-то случилось?

– Опять подумала, что когда ты без очков, то выглядишь совсем иначе.

Он рассмеялся, раскинул руки и вытянул их вдоль бортика ванны. Вода снова с шумом перелилась через край.

– Спасибо тебе за все.

– С чего это ты вдруг? – с подозрением спросил Гамон.

– Ну… ведь и Масатика, и наш дом – все на тебе… – пробормотала я, опускаясь в воду по самый подбородок.

– Касё тебе что-то сказал? – вдруг спросил он. Я разглядывала его плечи, на которых мускулы создавали мягкий рельеф.

– Да, он говорил, что тебе нужно снова серьезно заняться фотографией.

– Ой, не обращай внимания. Просто по характеру он совсем не семейный человек.

– Мне кажется, он за тебя волнуется и хочет, чтобы ты посвятил себя любимому делу. Когда перед свадьбой я рассказала тебе, что у нас будет сын, то тоже переживала насчет своей карьеры.

Это случилось десять лет назад, зимой. Однажды морозным вечером мы с Гамоном договорились встретиться в кофейне неподалеку от моего университета. Он сильно опаздывал, но наконец пришел и сел напротив меня. С его кожаного пальто стекали капли воды. Сквозь запотевшее окно я посмотрела на улицу: оказалось, идет снег. Когда я сообщила о беременности, глаза Гамона расширились от удивления.

– Ты уверена?

– Да. Помнишь, в прошлом месяце мы один раз не предохранялись? Наверное, тогда… – принялась объяснять я, поднося чашку к губам, но тут же поставила ее на место: от запаха теплого молока меня начало мутить.

– Я, конечно, не собираюсь рожать, но решила, ты все равно должен знать. На операцию я запишусь сама.

– Что, не собираешься рожать? Почему? – Гамон так резко наклонился вперед, что вода в стаканах задрожала. Такой реакции я не ожидала.

– Ты мечтаешь стать фотокорреспондентом, я только закончила магистратуру. Нам нужно сначала реализоваться, а потом уже думать о детях…

– Я брошу фотожурналистику! – выпалил он.

Я растерялась: Гамон уже получил несколько небольших наград и следующей весной готовился провести выставку своих новых работ. Тем не менее он продолжил:

– Черт с ней, с мечтой. Я буду воспитывать нашего ребенка. Выходи за меня!

Мы сидели в ванне, я положила голову на левое плечо Гамона.

– Мои родители до сих пор тебе благодарны, – сказал он.

Я удивленно подняла голову; от этого движения по воде пробежала рябь.

– Но ведь раньше им приходилось постоянно помогать нам деньгами… К тому же из-за меня тебе, их старшему сыну, пришлось заниматься домашним хозяйством.

– Моим родителям только спокойнее, что я работаю в Японии, а не езжу репортером за границу, в горячие точки или на места терактов. Тем более Масатика – их единственный внук. И Касё, если не изменится, жениться решится еще не скоро.

– А он, кажется, продолжает навещать дядю и тетю?

– Да. Похоже, у своих настоящих родителей он все так же не появляется, но к моим иногда заходит поужинать.

– Ага, – кивнула я.

Касё был сыном сестры матери Гамона. После ее развода тетя с мужем забрали восьмилетнего Касё к себе. Сейчас в семье стараются об этом не упоминать.

Я вылезла из ванны, ополоснулась в душе, находившемся там же, и накинула юкату[12]. Гамон встал передо мной, пристально глядя на мои мокрые волосы.

– Вот бы ты их отрастила.

– Мне говорили, что длинные волосы мне не идут.

Гамон собирался спросить, кто такое сказал, но я прервала его.

– Пора закругляться. Масатика может проснуться и пойти нас искать.

Гамон согласился и открыл балконную дверь. Спускавшийся с гор ночной ветерок приятно обдувал мои раскрасневшиеся щеки. Когда мы вошли в комнату, Масатика спал, частично вывалившись с футона[13] на пол. Я села на стул у окна и, нащупав в темноте телефон, зашла в рабочую почту. Там было одно непрочитанное письмо от Цудзи из издательства Симбунка.

«Мы еще раз поговорили с госпожой Хидзириямой после вашей встречи, и она проявила большой интерес к идее издания книги при Вашем активном участии. Я уже сообщал Вам о ее отказе, поэтому теперь мне очень неудобно беспокоить Вас снова, но тем не менее не могли бы Вы все-таки взяться за написание этой книги? У меня также есть письмо, адресованное Вам, от самой госпожи Хидзирияма. Я уже отправил его на адрес Вашей клиники. Пожалуйста, прочтите, когда у Вас будет время».

В понедельник утром я пришла на работу в клинику и достала конверт из почтового ящика, где он лежал вперемешку с рекламными листовками. Открыв стеклянную дверь, я прошла мимо стойки регистратуры в офис, села за стол у окна с опущенными жалюзи, сделала глоток горячего кофе и раскрыла конверт.

Письмо оказалось внутри самого обычного белого конверта. «Молодая девушка наверняка выбрала бы что-то поярче. Скорее всего, письмо запечатывал сам Цудзи», – подумала я и приступила к чтению.

«Уважаемая госпожа Макабэ!

Спасибо, что на днях навестили меня в следственном изоляторе.

Тогда я не смогла Вам признаться, но мой адвокат Анно высказался против публикации книги. Он боится, что из-за нее у судебной коллегии может сложиться обо мне плохое впечатление.

Но, встретившись с Вами, я поняла, что хочу больше узнать о себе. Почему я оказалась в изоляторе? Почему стала убийцей собственного отца?

Ведь до этого я жила совершенно обычной жизнью. У меня были и друзья, и парень. И мечты, и планы на будущее.

Я много раз приходила к мысли, что со мной что-то не так. Я не способна на рефлексию и поэтому наверняка попаду в ад.

Прошу Вас, вылечите меня. Я хочу осознать свою вину и раскаяться.

Канна Хидзирияма»

Все кафе было уставлено растениями. Совсем как в моем приемном кабинете. Сбоку от кассы стоял розовый общественный телефон. «Да, в районе Отяномидзу их все еще можно встретить», – отметила я про себя, когда, опоздав на пять минут, в кафе зашел Касё и сел на потертый кожаный диван. Он сделал глоток воды и сказал сидевшему напротив Цудзи:

– Простите за опоздание. Мне вдруг позвонили, когда я уже выходил из дома. Мой коллега, адвокат Китано, уже на подходе.

– Что вы, спасибо вам, что пришли! Я понимаю, у вас, должно быть, очень много дел, – ответил Цудзи и почтительно опустил голову.

В университете он наверняка посещал какую-то секцию: под оранжевым кардиганом скрывалась широкая, натренированная спина спортсмена. На контрасте с его невысоким ростом и очками в зеленой оправе это выглядело немного странно.

– Спасибо, что смогли уделить нам время. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы работа над книгой никак не повлияла на судебный процесс. Кроме того, мы планируем издать ее после того, как будет оглашен приговор. Я уже согласовал это с начальством.

Было видно, что Цудзи относится к вопросу очень ответственно. Тем не менее ответ Касё прозвучал достаточно сдержанно:

– Что ж, раз таково желание самой подсудимой… Я уважаю ее решение, – произнес он, стараясь не встречаться со мной взглядом.

С открытой кухни за прилавком шел пар, играла знакомая мне классическая мелодия. Касё сидел, скрестив ноги. Чуть поменяв позу, он поинтересовался:

– Кстати, господин Цудзи, а сколько вам лет?

– Двадцать семь.

Касё, подносивший ко рту чашку кофе, вдруг воскликнул:

– Надо же! Вы так молоды! Знаете, в вашем возрасте я тоже был готов горы свернуть. Мог и работать, и развлекаться хоть всю ночь напролет, – рассмеялся он.

Цудзи, кажется, наконец расслабился. Он покачал головой:

– Что вы, ведь вы и сами еще молоды, господин Анно.

– Нет, мне уже вот-вот стукнет тридцать шесть. Сейчас, стоит мне назвать свой возраст, женщины сразу теряют ко мне интерес. Я вам завидую.

Цудзи не смог сдержать улыбку. «Вот так Касё и располагает людей к себе», – мысленно отметила я. Ровно в этот момент он посмотрел на меня и произнес:

– Возвращаясь к делу… Я вас уверяю, моя невестка Юки – прекрасный специалист. По поводу содержания книги даже не переживайте.

В музыке, игравшей на фоне, появились помехи. Стало сразу слышно, что это запись, а не живой инструмент.

– А я ведь сначала даже не знал, что вы родственники. Надо же, как все совпало…

Нашу беседу прервал звон колокольчика. Дверь кафе открылась, и внутрь неуклюже вошел крупный мужчина. Несмотря на стоящий на улице мороз, он весь обливался потом.

– Здравствуйте, простите за опоздание! Анно, ты меня на днях очень выручил, спасибо еще раз.

– Китано, наконец ты до нас добрался! – Касё легко кивнул и, улыбаясь, с иронией добавил: – Со всех ног к нам мчался? Совсем запыхался.

Китано рассмеялся высоким голосом и добродушно ответил:

– Опять ты меня подкалываешь, Анно.

Стараясь не выдавать свою растерянность, я улыбнулась и поздоровалась с Китано. Тот вытер пот со лба салфеткой сибори и пояснил:

– С Анно мы знакомы еще со студенческих времен, проходили практику вместе. Как же мы тогда много пили! Анно, помнишь наши текиловые запои? Как нам всем удалось выжить, до сих пор не понимаю.

– Это точно. Хорошо, что девушек мы с собой не брали, женскому организму такое точно не выдержать. А вам, Цудзи, текиловый запой должен быть еще по силам!

– Что вы, ведь я не пью, – ответил он негромко, но уверенно.

– Надо же! Получается, и с моей невесткой вы тоже ни разу не пили. Что ж, считайте, вам повезло.

– Касё! – тихо одернула его я, но было уже поздно. Все мужчины обернулись и посмотрели на меня с любопытством.

– Эту женщину невозможно перепить. Но извините, я отвлекся. Давайте вернемся к делу.

– Да, давайте. Итак, Канну Хидзирияму судят за убийство. Как вы считаете, какой срок ей могут в итоге дать? – спросил Цудзи.

Ответ взял на себя Китано:

– Какой срок… Так с ходу сказать сложно. Даже если вспомнить похожие преступления, за них обвиняемым давали очень разные сроки. Многое зависит от обстоятельств конкретного дела.

– Кстати, а есть уже результаты психиатрической экспертизы? – уточнила я.

Китано кивнул:

– Да, все, как мы и ожидали, ее признали дееспособной. И поскольку она психически здорова и к тому же совсем молода, я лично считаю, что для нее лучшей стратегией будет полностью признать вину и раскаяться в содеянном. Хотя Анно уверен, что мы можем побороться с обвинением.

Касё ковырял ногтем стол, пытаясь подобрать правильные слова, словно надеялся найти под слоем краски какую-то подсказку.

– Главная проблема в ее матери.

– В матери? – переспросила я.

– Да. Учитывая обстоятельства дела, отрицать наличие у Канны преступного умысла бессмысленно: она купила орудие убийства заранее, позвала отца в такое место, где их никто не мог увидеть, и нанесла ему удар ножом в грудь. Показания матери могли бы помочь нам убедить присяжных в наличии смягчающих обстоятельств. Но та отказалась дать показания в суде в качестве нашего свидетеля. Она будет выступать на стороне обвинения.

На какое-то время я лишилась дара речи. Вместо меня в разговор включился Цудзи. Он всем телом подался вперед и спросил:

– То есть в суде мать и дочь будут по разные стороны баррикад?

– Да. Канна созналась в убийстве отца, но настаивает на том, что оно не было спланировано. Кроме того, ее мотивы до сих пор остаются не совсем ясны. Мне кажется, окончательно все прояснится только в суде.

В разговор вступил Китано:

– Анно, мне все-таки кажется, ты выдумываешь. Того, что отец был против ее работы на телевидении, для мотива более чем достаточно.

– Не спеши с выводами. Мы с тобой должны подумать, какие еще причины могли быть у Канны. В подобном деле обвинение будет настаивать на сроке более пятнадцати лет. Я хочу сократить его как минимум вдвое.

Не сговариваясь, мы с Цудзи одновременно воскликнули:

– Как минимум вдвое?!

– Господин Анно, разве это возможно? Вы ведь сами сказали, нет никаких сомнений в том, что она убийца! Я, конечно, хуже вас разбираюсь в судебной системе…

– Неужели в этом деле есть смягчающие обстоятельства, которые позволят настолько сильно сократить срок?

– Пока не разберемся как следует, не узнаем. Но предположим, что такие обстоятельства действительно есть. Разве будет справедливо, если о них никто так и не узнает, а Канна проведет в заключении всю свою молодость, которую ей уже никто не вернет? Убийц изолируют от общества больше чем на десять лет. Если этот срок удастся значительно сократить, вся жизнь Канны может сложиться совершенно иначе.

На секунду за столом воцарилась тишина. Наконец Цудзи задумчиво кивнул и сказал: «Да, действительно…» Кажется, слова Касё его сильно впечатлили. Воспользовавшись паузой в разговоре, я бросила взгляд на свои часы. Приближалось время дневных консультаций.

– Извините, я пойду, мне уже пора на работу. В целом я поняла ситуацию.

Стоило мне сказать, что я собираюсь уходить, как представители сильной половины человечества, будто очнувшись, все как один осушили свои стаканы воды и начали вслед за мной подниматься из-за стола. Они, вторя друг другу, говорили, что им тоже нужно возвращаться на рабочие места.

Мы расплатились и вышли из кафе. На улице нас ждал сухой и холодный воздух. Офис Касё находился неподалеку, поэтому он сразу попрощался с нами и направился в его сторону. Всем остальным нужно было попасть на станцию Отяномидзу. Мы шли в гору вдоль небоскребов, и гуляющий ветер пронизывал нас до самых костей. У станции мы попали в толпу студентов из университета поблизости.

Проходя через турникет, Китано сказал:

– Может, это не заметно сразу, но у Анно сильно развито чувство справедливости. Поэтому я его и уважаю. А ведь многие адвокаты не хотят браться за уголовные дела.

В темно-синем деловом костюме Китано выглядел очень солидно, но голос его при этом звучал на удивление молодо.

– А я, наоборот, думала, что для адвокатов уголовные дела – самые привлекательные.

– Нет, на самом деле на них денег не заработаешь. У нас был однокурсник, толковый юрист, вот он занимается исключительно юридическим сопровождением сделок по покупке иностранных компаний, живет сейчас в высотке в районе Акасака.

– Богатые любят забираться повыше. Наверное, все-таки приятно смотреть на людей сверху вниз, – сказал Цудзи, пока мы спускались по лестнице на платформу. Меня позабавило его меткое замечание.

Это странно, но мне пришло в голову, что ровно так же, как у визуально очень разных фигур – шаров, конусов и цилиндров – есть нечто общее, а именно лежащий в их основании круг, так и внешне непохожих друг на друга пассажиров, ожидающих свои поезда, объединяет желание вернуться после работы домой. Мы втроем шли по платформе, подол моего плаща то и дело приподнимался, обнажая ноги в колготках.

– Хоть вы с Анно и не кровные родственники, у вас много общего… или, точнее сказать, вы производите похожее впечатление, – произнес Китано.

– Мне тоже так показалось, – согласился Цудзи, а затем достал из кармана пиджака телефон и отошел, прикрывая рот рукой. Наверное, ему позвонили по работе.

Мы с Китано остались наедине, наши взгляды встретились. От его открытой улыбки мне стало чуть спокойнее.

– Что касается подсудимой, может быть, поняв мотив, мы сможем говорить и о смягчающих обстоятельствах. Но лично я думаю, что в итоге ей все равно дадут лет тринадцать-четырнадцать.

Как и говорил Касё, это огромный срок, особенно для юной девушки. Она проведет в тюрьме всю свою молодость, самые важные в жизни годы, и выйдет на свободу в лучшем случае лет в тридцать пять… При этом я плохо себе представляла, как много может сделать адвокат для человека, совершившего настолько немыслимое в глазах общества преступление, как убийство собственного отца.

– Мы с Анно сделаем все, что в наших силах. Будем надеяться и на вашу помощь, – произнес Китано.

– Что вы, это мне без вас не справиться, – ответила я, склонив голову в поклоне.

Поезд уже подъезжал к платформе, когда Китано неожиданно, как будто только спохватился, спросил:

– Госпожа Макабэ, у вас ведь много работы в клинике… Но вы все равно давно задумывались о том, чтобы написать собственную книгу?

От резкого порыва ветра мои волосы взметнулись и закрыли лицо. Я, сжав висевший на плече кожаный шопер, посмотрела прямо в глаза Китано:

– Да. Я хочу стать известным клиническим психологом.

Китано промолчал: он явно не ожидал такого ответа.

– Конечно, я понимаю, что это непростая задача, – поспешно добавила я.

Китано непринужденно улыбнулся и сказал:

– Да, ваша правда.

Подъехал мой поезд, и он кивком попрощался. Когда я осталась наедине с собой, мой пыл стал угасать. «Стоит ли мне вообще ввязываться во все это?» – никак не могла определиться я. Во-первых, мне казалось, что работать вместе с Касё – это не самая хорошая затея. Кроме того, публиковать под своим именем книгу, написанную с позиции убийцы, а не жертвы, довольно рискованно, люди могут меня не понять. К тому же я боялась, что работа над книгой может помешать ходу судебного разбирательства. Однако меня насторожило то, что мать Канны решила выступить свидетелем со стороны обвинения.

Я так и не пришла к окончательному решению, когда телефон вдруг завибрировал. Сначала я не собиралась отвечать в вагоне поезда, но, когда увидела, кто звонит, ахнула от удивления: это был Касё. Развернувшись спиной к остальным пассажирам, чтобы им не мешать, я приняла входящий вызов.

– Невестка, привет еще раз. Я знаю, у тебя плотный график, спасибо, что нашла время встретиться. Ты уже вернулась на работу?

Как раз в этот момент поезд остановился. Сходя на платформу, я ответила, что только доехала до своей станции. У меня над головой снова простиралось голубое небо. Я глубоко вдохнула морозный воздух и уже собиралась спросить, в чем дело, как по ту сторону телефона прозвучало:

– Я хотел тебя кое о чем попросить, – начал Касё. – Как и говорил Китано, наше положение на данный момент очень незавидное. И в показаниях Канны многое звучит странно. Признаться, сначала я сам думал: раз эта девушка убила собственного отца, она не заслуживает сочувствия. Но если мать хочет выступать на стороне следствия, значит, тут что-то нечисто.

– Да, я тоже об этом подумала, – осторожно ответила я.

– Вот. Поэтому мы должны докопаться до истины и узнать, что на самом деле происходило в этой семье. Я подумал, раз ты будешь общаться с Канной, чтобы собрать материал для книги, может, тебе удастся что-то выяснить.

Канна Хидзирияма сидела напротив меня в переговорной следственного изолятора. Эта встреча обещала быть гораздо радушнее предыдущей: только завидев меня, девушка сразу радостно заулыбалась.

– Госпожа Макабэ, здравствуйте! – поздоровалась Канна и кивнула мне в знак приветствия.

Я улыбнулась в ответ и села, положив на колени блокнот и ручку.

– Как вы?

– Да ничего. Вчера ко мне снова приходили господин Анно и господин Китано, а подруга передала мне это!

Она потянула за низ белую толстовку, которая была на ней, чтобы лучше мне показать. Я с любопытством переспросила:

– Подруга?

– Да! Кёко, мы знакомы с начальной школы. Она умная, красивая и много раз меня выручала! Мне очень повезло, что она стала моей лучшей подругой. Даже после того, как мы поступили в разные вузы, обязательно виделись раз в месяц, чтобы вместе пройтись по магазинам и где-нибудь пообедать.

Я спросила, где сейчас учится Кёко. Оказалось, она ходит в университет гораздо более престижный, чем тот, куда поступила сама Канна. Умная девушка, близкая подруга с самого детства – она могла что-то знать о ситуации в семье Канны. Но я еще не успела выстроить доверительные отношения со своей новой подопечной, поэтому она могла бы отказаться, если б я захотела познакомиться с ее подругой. Пока что я решила оставить желание пообщаться с этой Кёко при себе.

– Я прочла ваше письмо, Канна. Мне тоже хочется о многом вас расспросить. К сожалению, время нашей встречи строго ограничено, даже не знаю, как нам лучше построить беседу…

Канна молчала. Она помрачнела и бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц: я увидела, что в ее глазах заблестели слезы.

– Я тоже не знаю, как лучше… Решите вы, пожалуйста.

– Тогда, если вы не против, я бы хотела попросить вас до нашей следующей встречи описать свои отношения с мамой и связанные с ней воспоминания в виде письма.

Канна на секунду нахмурилась, но потом согласно кивнула.

– Хорошо.

– Вы не хотите?

– Нет… Э-э-э, не в этом дело… – сложив руки на обтянутых джинсами коленях, она продолжила с некоторым недовольством: – Я ведь убила отца, почему вы спрашиваете про маму?

– Понимаете, чтобы вам помочь, я должна представлять, как складывались ваши с ней отношения. Конечно, если в вашем письме всплывет и отец, ничего страшного.

– Хорошо, но мои отношения с мамой… они самые обычные.

– Скажите, – обратилась я к Канне, – в письме вы просили, чтобы я помогла вам вылечиться. Как бы вы хотели измениться?

Я посмотрела на мрачного надзирателя за спиной девушки. Судя по часам, у нас оставалось всего несколько минут.

– Мне бы хотелось стать человечнее. Научиться понимать, когда другим людям больно.

– А что насчет вас самой? Вы всегда чувствуете, когда больно вам?

Канна рассеянно посмотрела на меня, будто не поняла суть вопроса, и пробормотала:

– Нет, но я ведь всегда сама во всем виновата.

Я предложила ей еще раз обдумать мои слова в надежде, что это поможет вернуть осмысленность в ее опустошенный взгляд.

Когда я вышла со станции Синдзюку, город уже погрузился во тьму. За пешеходным мостом, нависшим над платформой, виднелись огни торгового центра Такасимая. Они маячили где-то совсем близко, но в то же время были недосягаемо далеко. Я торопливо пробиралась сквозь толпу пассажиров. У турникетов от яркого света у меня закружилась голова. Я на секунду зажмурилась и уже стала спускаться по лестнице, когда зазвонил телефон.

– Алло, Юки, это я.

Я напряглась.

– Что это за шум? Тебя плохо слышно. Ты на улице? Масатика с тобой? – обрушился на меня поток вопросов.

– Я в Синдзюку, мам. Хотела зайти в магазин электроники…

– А потом сразу домой? – перебила она и продолжила, так и не дав мне ответить: – Тогда я зайду через часик, принесу сувениры. Мы были в Англии, я там сдобное печенье купила. Тебе должно понравиться.

Конечно же, она не стала уточнять, кто это «мы». Я с досадой подумала, что в Японии полно магазинов, где продают импортные продукты, так что я могу и сама купить это печенье. Однако никаких уважительных причин, чтобы не согласиться на встречу, у меня не нашлось, поэтому я предложила свой вариант:

– Давай лучше перекусим в кафе? Масатика уже освободился после школы, сможет сходить с нами. Так проще, мне не придется готовить ужин дома.

– Как скажешь, – холодно бросила она. – Только давай без мяса, а то я уже объелась его в Англии. Если найдешь хороший суши-бар, закажи столик, – с этими словами мать повесила трубку.

Я вздохнула, заскочила в поезд и, прислонившись к двери, набрала сообщение сыну. Масатика тут же ответил: «Блин», но я убрала телефон, оставив его недовольство без внимания. Если встреча пройдет не у нас дома, мне будет спокойнее. Пусть даже придется впопыхах бронировать столик на вечер.

Я предложила сходить в один суши-бар, очень популярный, даже несмотря на неудобное расположение вдали от станции. Мать заказала все, что ей приглянулось, а Масатика уговорил взять ему тюторо, дорогую вырезку из тунца.

Мать вручила Масатике бумажный пакет, полный разных сувениров: сверху из него выглядывали джемпер и коробка конфет. Когда мы поели и начали собираться, она открыла кошелек и, обернувшись ко мне, сказала:

– Извини, я ведь думала, что зайду к тебе в гости, поэтому не взяла наличные. Я в следующий раз отдам, хорошо?

Я тут же достала из бумажника несколько купюр по тысяче иен и протянула ей:

– У меня самой не очень много. Может, оплатишь картой? А это за нас с Масатикой, возьми.

Мать, видимо, поняла, что ей придется уступить, и равнодушно ответила:

– Хорошо, спасибо.

Я смотрела, как она достает свою золотую карту и вводит ПИН-код. Выйдя из ресторана, мы оказались в тускло освещенном переулке.

– Что-то у меня в горле пересохло… Может, зайдем еще куда-нибудь выпить чаю? – предложила мать.

Я посмотрела в сторону большого супермаркета на другой стороне улицы.

– Гамон скоро вернется с работы, так что я за продуктами и сразу домой.

– Ох, вот как, – разочарованно пробормотала мать, опустив обтянутые черным трикотажным кардиганом плечи. – Тебе так повезло с мужем! А вот отец твой по-прежнему постоянно в разъездах. Но это ничего, мне есть чем себя занять: мы с моими подругами, которые живут по соседству, часто собираемся, иногда даже ездим вместе отдыхать. А ты совсем про меня забыла, никогда не звонишь…

Масатика пообещал обязательно ей позвонить, и мать, улыбаясь, погладила его по голове.

– Какое же счастье – иметь такого внука. Что ж, мне пора домой, – нехотя попрощалась она.

Я помахала ей рукой и вместе с Масатикой поспешно перешла дорогу, пока не загорелся красный. Меня переполняли усталость и облегчение оттого, что я выполнила свой долг перед матерью.

Я стояла с корзиной в мясном отделе и выбирала фарш, когда Масатика спросил:

– Мама, у тебя сегодня было плохое настроение?

В глубине его добрых, совсем как у Гамона, глаз скрывалась холодность, которую сын унаследовал от меня. Это сочетание инь и ян в его взгляде лично мне всегда очень нравилось.

– Вовсе нет, – ответила я, кладя мясо в корзину. – Завтра на обед будет паста болоньезе. Ты же ешь сельдерей, да?

– Может, бабушке нравится, когда ее угощают? Она ведь и раньше просила тебя заплатить.

Вопрос сына застал меня врасплох. Я не знала, что сказать, но все-таки попыталась ответить, тщательно подбирая слова.

– Наверное, она думает, что может положиться на меня. Когда я была маленькой, папа вечно пропадал на работе, и мной занималась только мама. Наверное, ей кажется, что теперь пришел мой черед о ней позаботиться.

– Ну у нас дома все точно так же. То папы нет, то тебя.

– По-моему, мы все-таки собираемся всей семьей почаще, – возразила я, чувствуя, тем не менее, свою вину перед сыном. Масатика по-детски громко протянул:

– Ну не знаю, – а затем продолжил: – Бабушка говорит, что нам повезло с папой, будто только он молодец, а ты совсем ничего не делаешь. Но это ведь не так, правда?

В этот момент я почувствовала, как меня переполняет любовь к сыну. Я протянула руки, чтобы обнять его за голову, но он тут же запротестовал, вырвался и отбежал подальше. Я заметила, что его внимание привлек прилавок со сладостями.

– А как же бабушкино печенье?

Масатика сразу ответил:

– Не нужно мне печенье – оно сухое и крошится.

Его слова меня удивили. Я подумала, что уж лучше возьму это печенье на работу и угощу Рису.

«Уважаемая госпожа Макабэ!

Спасибо, что пришли ко мне в следственный изолятор. Я решила попробовать написать письмо, как Вы просили.

Когда я думала о своих первых детских воспоминаниях, мне на ум пришел стеклянный шар со снеговиком внутри. Однажды, когда я еще ходила в детский сад, мы с мамой поехали в аэропорт встречать отца после долгой заграничной командировки.

В такси по дороге домой отец вручил мне его – стеклянный снежный шар, внутри которого кружились бумажные снежинки. Я очень обрадовалась, ведь это был сувенир из самого Лондона. Но сейчас, когда я вспоминаю того улыбающегося снеговика, мне становится тошно. Это был первый и последний раз, когда отец что-то мне подарил.

В доме, куда мы переехали после его возвращения в Японию, была пристройка, которую он переделал под художественную мастерскую. Она выглядела как маленький домик, и мне было любопытно, что там внутри, но отец строго-настрого запретил входить туда без его разрешения.

В детстве я никогда не перечила своим родителям, никогда ничего не просила и не капризничала. Думаю, я была гораздо послушнее других детей. Моя мама не была строгой, но всегда и во всем соглашалась с отцом: его слово в нашей семье всегда оставалось решающим.

Когда он учился в художественном университете, преподаватели прочили ему великое будущее. Никто не сомневался, что он добьется успеха. Слухи о его таланте дошли до моей мамы, которая тогда изучала теорию искусства.

Она много раз рассказывала мне о том, как на первом курсе пришла на университетский фестиваль. На проходившем там конкурсе студенческих работ она сразу обратила внимание именно на картину отца: изображенная на ней в профиль женщина смотрела куда-то вниз и выглядела совсем как живая.

У мамы не было способностей к рисованию, поэтому она всегда восхищалась талантливыми мужчинами. И для отца, большого ценителя красоты, она стала идеальной парой. Мне рассказывали, что она была одной из первых красавиц университета. Мама часто говорила: «Красота – это мое достоинство, но даже она принесла мне много проблем. От них меня всегда спасал твой отец».

Простите, письмо получилось длинным, я начинаю уставать. Спокойной Вам ночи.

Канна Хидзирияма»

Стояли холода, а когда начинался дождь, на улице становилось совсем промозгло. Пока я добралась от станции на работу, плащ и колготки покрылись грязными разводами от дождевых капель.

В раздевалке в клинике я сложила вещи в шкафчик и, бросив взгляд в зеркало, поняла, что мне срочно нужно обновить прическу. К счастью, в этот день после обеда у меня в расписании не стояло ни одной консультации. Я тут же позвонила в свой любимый салон красоты неподалеку и записалась на стрижку.

В обеденный перерыв я перекусила рисовой лепешкой онигири из ближайшего магазина и сразу направилась в парикмахерскую. Получалось, что даже если кто-то придет на прием без предварительной записи, я успею вернуться вовремя и провести сеанс.

В парикмахерской на улице Мэдзиро было пусто, скорее всего, из-за дождя. Я села у окна и стала листать каталог. Пока я рассматривала фотографии стрижки боб, мне вспомнились слова Гамона: «Вот бы ты отрастила волосы». Тут ко мне подошла парикмахер с вопросом:

– Ну что, как будем стричься?

– Я думала начать отращивать волосы, поэтому длину не убирайте. Просто подкорректируйте форму.

– Хорошо, – сказала она, начиная меня расчесывать. – А до этого у вас всегда был боб?

Я кивнула, вынула телефон и, чтобы скоротать время, решила почитать новости. Вдруг моя рука дрогнула. «Эта обворожительная студентка убила собственного отца. Ее бывший заявил: «Я был ее рабом». Я не сразу поняла, что передо мной отрывок статьи из газеты. В этот момент меня попросили подойти к мойке, усадили в специальное кресло и попросили запрокинуть голову. Все время, пока мне мыли волосы, я думала только об этой новости.

Вскоре со стрижкой и укладкой было покончено. Я вышла на улицу и, заправив за ухо прядь все еще пахнущих шампунем волос, позвонила Касё. Но из трубки доносились только гудки, поэтому мне пришлось оставить сообщение на автоответчике.

Дождь еще не перестал, поэтому я спешила вернуться в клинику, на ходу проверяя в телефоне, как разворачивается ситуация вокруг публикации. В Сети было много однообразных комментариев: люди называли селфи Канны пошлыми, кто-то утверждал, что у нее проблемы с головой. Меня уже стало мутить от всего этого, когда Касё наконец перезвонил:

– Невестка, ты это видела?! Головы им всем пооткрутить надо! – начал он, не тратя времени на приветствия. Услышав его голос, я постепенно пришла в чувство.

– Канна уже знает?

– У меня были сомнения, но все-таки я решил ей все рассказать. Похоже, она сразу поняла, кто это сделал. По ее словам, журналисты. скорее всего, поговорили с Ёити Кагавой, выпускником ее университета.

– Он правда был ее парнем?

– Не уверен, что его можно так назвать.

– Я еще не видела оригинал статьи, там что, опубликовали ее интимные фотографии? – спросила я нерешительно, но Касё спокойно ответил:

– Нет, только один снимок в купальнике. Канна сказала, что не отправляла совсем уж откровенные фото.

Раз так, можно выдохнуть. Хотя сама Канна наверняка в шоке от случившегося.

– Думаю, мне надо поговорить с этим Ёити Кагавой.

– Можно мне пойти с тобой?

Видимо, Касё не мог сразу дать ответ, поэтому, чтобы сменить тему, спросил:

– А у тебя как продвигаются дела? Удалось что-то узнать?

Я коротко вздохнула:

– Пока нет. Она продолжает настаивать, что мотивом убийства стала ссора с родителями из-за ее собеседования в телекомпанию.

– Понятно. Но все-таки почему ее родители были категорически против? Неужели им было так трудно поддержать свою единственную дочку в ее мечте стать телеведущей?

– Поэтому я и думаю, что тут что-то нечисто. Нужно поговорить с ее бывшим парнем, вдруг это поможет прояснить ситуацию.

– Понял. Я поговорю с Канной.

Касё уже собирался положить трубку, но я, поборов сомнения, обратилась к нему:

– Касё.

– Что?

– Мне кажется, нам надо наконец поговорить по душам.

После небольшой паузы Касё рассмеялся и колко ответил:

– Не получится, ведь, по-твоему, у меня нет души.

Все-таки в его отношении ко мне ничего не поменялось.

– Что ж, ладно, забудь, – не стала настаивать я.

– Позволь поинтересоваться, почему ты решила заговорить об этом?

Формально вежливый, его вопрос прозвучал очень едко. У меня упало сердце. Почему все сложилось так? Этим вопросом я задавалась десятки тысяч раз. Почему, почему все сложилось именно так?

– Получается, мы еще не простили друг друга окончательно? Сможем ли мы работать вместе?

В ответ я услышала только короткие гудки.

Проходя мимо зоны отдыха, я заметила пару знакомых телеведущих, которые стояли и о чем-то разговаривали. Мужчина, он был хорош собой, наклонился и игриво заглядывал в глаза молодой девушке.

– Доброе утро, – произнесла я с поклоном.

Девушка обернулась ко мне и ответила:

– Доброе утро, госпожа Макабэ. Вы уже слышали? Итика умерла. Мы с ней столько раз вместе снимались! Недавно в новостях сообщили.

– Что? – я не могла поверить своим ушам. – Как это случилось?

– Похоже, самоубийство. Хотя она всегда была такой открытой, веселой…

– И правда, – пробормотала я.

Худая, как спичка, улыбчивая Итика… Несмотря на свою популярность, девушка никогда не зазнавалась, скорее даже наоборот, страдала от заниженной самооценки. В конце прошлого года вышла ее автобиография.

– Я раньше даже не подозревала, что у нее были проблемы в семье, только из ее книги узнала об этом. Это был настоящий шок.

– Такие откровения обычно привлекают к себе большое внимание. Из-за повышенного интереса со стороны общественности человек испытывает большое психологическое напряжение, за которым следует эмоциональный спад. В этот момент возникает опасность развития депрессии. Хотя я не берусь утверждать, что с Итикой все было именно так.

– Вот оно что, – мужчина понимающе кивнул, а затем добавил, обращаясь уже к своей юной собеседнице: – Если тебя будет что-то беспокоить, обращайся в любое время. Обещаю, свожу тебя в ресторан, накормлю, чем захочешь.

Я невесело улыбнулась и пошла в гримерку. Пока мне наносили макияж, я разглядывала свое лицо. Не уродливое, но и нельзя сказать, что особенно красивое. Обычная, ничем не примечательная внешность. Выделялись разве что изящные тонкие ключицы, выглядывающие из-под рубашки.

Я уже не раз встречалась с тем мужчиной из комнаты отдыха, но он никогда не обращал на меня внимания. На телевидении работает много таких. Неужели все они и правда думают, будто никто не замечает, что они общаются только с девушками, которые выглядят как минимум на восемь из десяти? А может, им просто все равно. Этим мужчинам, которые никогда не знали вкуса поражения.

Даже когда мы уже сидели в белой студии и я, улыбаясь, разговаривала с ведущим, в голове продолжали крутиться вопросы. Почему Итика совершила самоубийство? Почему мы должны постоянно доказывать что-то мужчинам? Почему даже в письмах Канна не позволяет себе быть откровенной? Эти мысли облепили все уголки моего сознания, будто торт, который, развалившись, превратился в однородное месиво.

Посреди ночи дверь в мой рабочий кабинет открылась, и вошел Гамон.

– Юки, ты же все равно практически спишь, может, уже ляжешь в кровать?

Я подняла голову и нетвердым голосом возразила:

– Нет, я не сплю, – и, расправляя пальцами помятые страницы открытой книги, продолжила: – Наоборот, столько напряжения за день накопилось, теперь заснуть никак не получится.

Гамон вышел, как будто что-то вспомнил. Когда он вернулся, то в руках держал коробку с Amazon. Я сразу распаковала ее и достала толстый художественный альбом.

– Юки, что это?

– Альбом с картинами отца Канны.

Со страниц альбома на меня смотрели девушки, только вышедшие из пубертатного возраста. На одних были кимоно, на других – типичные платья горничной с белым воротничком, а некоторые, изображенные со спины, были по пояс обнажены. Пухлые лица, излучающие умиротворенную чувственность. Большие сияющие глаза, полные тоски, как на картинах французских мастеров. Мне на ум сами собой пришли работы Ренуара.

– Гамон, а ты слышал про этого художника, Наото Хидзирияму?

– Нет, впервые слышу. Но ведь я таким не интересуюсь.

– Почему? – спросила я, поудобнее усаживаясь на ковре.

Гамон задумался и через некоторое время ответил:

– Честно говоря, мне такая живопись не очень нравится. Она очень точно отражает реальность, но при этом как будто ей противоречит.

Действительно, хоть девушки на картинах и выглядели совсем как живые, при взгляде на них возникало чувство, что Наото Хидзирияма, копируя реальность, приукрашивал ее, воплощая свои собственные желания. Эти взгляды, гладкая кожа, энергетика девушек. Реальность и идеал, накладываясь друг на друга, сливались в единое изображение.

– Тебе нужно больше отдыхать, – сказал Гамон.

– С чего это вдруг? – рассмеялась я.

– Ты и за книгу взялась, и на телевидение ходишь сниматься. Даже нашу ипотеку и семейный бюджет хочешь целиком взвалить на себя. Но по крайней мере вернуть поскорее деньги за первый взнос моим родителям должен я. Ведь если б мне не нужна была отдельная комната для проявки фотографий, мы бы могли просто снимать квартиру.

Я молча взяла в руки чашку и сделала глоток холодного кофе.

– И еще, по поводу Касё. Он мой младший брат, поэтому мне тяжело говорить это прямо, но я знаю, что у него непростой характер.

– Да, это точно. Мне кажется, он сложный, а может, даже опасный человек, – я едва заметно кивнула.

– Как-то в раз в детстве Касё забрался на соседский гараж и спрыгнул. Была зима, все замело снегом, и он сказал, что просто хотел узнать, каково это – приземлиться в сугроб с высоты. Но прыгал он с двухметрового гаража…

– Это же очень опасно! Вечно мальчишки делают всякие глупости, – нахмурилась я.

– Я не делал, – с улыбкой поправил меня Гамон. – А Касё, да, он похож на человека, который только посмеется над таким ребячеством, но на самом деле в любой момент готов сам показательно прыгнуть с крыши. Ему хочется привлечь к себе внимание. А еще – бросить миру вызов, даже если он может сам от этого пострадать. Я бы хотел, чтобы он наконец встретил хорошую, спокойную девушку и обрел настоящий дом, где ему не нужно будет ничего и никому доказывать.

– Это точно, – согласилась я и добавила: – Сейчас пойду ложиться.

Я отнесла пустую чашку на кухню, наспех сполоснула и убрала в ящик. Раздался звон, когда она стукнулась о другую посуду. Внезапно мне захотелось расплакаться. Рыдать навзрыд, как это делают младенцы, выпуская наружу все накопившиеся эмоции. Но внутри меня они не бушевали, а, наоборот, подавляемые усталостью и дремотой, затаились где-то в глубине сознания. Получается, даже для того, чтобы выплакаться, необходимы молодость и физическая сила. Расправляя закатанные рукава, я вспомнила о Канне: она сейчас спала в камере следственного изолятора.

Может, из-за того, что отверстия в перегородке, разделявшей переговорную комнату, были очень маленькими, может, по какой-то иной причине, но, как бы то ни было, в этот день я с трудом могла расслышать голос Канны. Я подвинулась поближе к перегородке и наклонила корпус вперед так сильно, что еще чуть-чуть – и могла бы свалиться со стула.

– Почему ваши родители были против того, чтобы вы работали на телевидении?

– Не знаю. Отец всегда говорил, что я должна выбрать карьеру, связанную с интеллектуальным трудом, преподавание или науку, а не светиться на экране, – сдавленно ответила Канна.

Девушку, которая хочет стать телеведущей, вряд ли заинтересует профессия учителя или научные исследования. Понятно, что отец мог переживать за молодую и хорошенькую дочь, мечтавшую о популярности, но все равно его позиция показалась мне чересчур категоричной.

– Кстати, госпожа Макабэ, вы читали интервью Кагавы?

– Да, читала. Вы с ним встречались?

Канна тут же начала горячо оправдываться, как будто ждала этого вопроса.

– Мне пришлось. Кагава мне сразу не понравился, но он обещал покончить с собой, если мы расстанемся. Я от стыда места себе не нахожу, теперь все думают, что у меня были чувства к такому человеку…

– Сколько продлились ваши отношения?

– Мы начали встречаться сразу, как я поступила в университет, получается… где-то два с половиной года.

Ничего себе… Так долго, а ведь этот Кагава ей даже не нравился.

– А как прошло расставание, легко?

– Нет, как раз наоборот. Я сказала, что хочу самой обычной любви. Что хочу выйти замуж и всю жизнь прожить с одним человеком. А то, что он вот так, ни с того ни с сего начинает строить из себя жертву – это просто жалко.

Слушая ответ Канны, я вспомнила о Касё.

– Если я не ошибаюсь, господин Анно хотел поговорить с Кагавой?

– Да, верно, он меня об этом спрашивал, и я ответила, что не против. Но я предупредила его, что не стоит верить всему, что скажет Кагава. Господин Анно посмеялся, что это не про него, мол, он же не какой-то обиженный на женщин неудачник.

Пересказывая этот разговор, Канна заметно повеселела. Мне же стало немного не по себе. Сейчас она могла положиться только на своих адвокатов, так что в появлении таких теплых чувств к ним не было, конечно, ничего удивительного. Но меня обеспокоило, что имя Китано еще ни разу не всплыло в нашем разговоре. Уж лучше бы у нее сформировалась привязанность к человеку, который смог бы стать для нее отцовской фигурой. Я как бы невзначай спросила:

– Вы не возражаете, если я тоже буду присутствовать на этой встрече и послушаю, что расскажет Кагава?

К моему удивлению, Канна моментально согласилась.

– Но имейте в виду, он может перевирать факты, искажать слова других людей. Я немного волнуюсь: понятия не имею, что он выдумает на этот раз.

Я не ожидала, что Канна будет рассказывать о Кагаве так охотно, поэтому продолжила задавать вопросы в надежде, что смогу лучше понять Канну, узнав что-то о ее личной жизни.

– А как вы с ним познакомились?

– На празднике любования сакурой, когда я была на первом курсе. Тогда Кагава уже был выпускником, он сам первым подошел ко мне и заговорил. Он со всеми ладил, и я подумала, что он, должно быть, хороший человек, поэтому дала ему свой номер. Он тут же стал мне написывать. Мне пришлось много раз ему отказать. Я тогда встречалась с другим парнем, и тот несколько раз меня избил. Однажды я пришла за помощью к Кагаве. Он тогда по-настоящему спас меня. Так мы и сошлись.

Канна сказала «спас меня», а не, например, «удобно подвернулся». Такой выбор слов указывал на то, что ее отношение к Кагаве было далеко не таким однозначным, как она старалась показать.

– Я ни о чем его не просила, но он делал мне дорогие подарки, по вечерам подвозил до дома. Хотя при этом даже не пытался узнать, что я за человек. Он влюбился в мою внешность, а когда мы начали встречаться, стал упрекать, что со мной сложно, что я постоянно его обманываю. Он совсем не старался меня понять.

От волнения у Канны даже сбилось дыхание. Я уточнила:

– Канна, вы ведь помните, что до этого сами называли себя лгуньей?

Девушка растерялась и, запинаясь, ответила:

– Да… Но ведь так и есть.

– А вы можете привести какие-то примеры своей лжи? – спросила я, бросив взгляд на часы.

Дожидаться ответа было мучительно, но я знала, что должна дать ей время подумать. Канна покачала головой и неопределенно ответила, что ничего конкретного в голову ей не приходит.

– Но мне всегда говорили, что я лгунья.

– Кто говорил?

Выражение лица Канны становилось все более напряженным. Время нашей встречи подходило к концу.

– У меня есть пожелание касательно темы вашего следующего письма, вы не против?

– Хорошо, – кивнула Канна. Было заметно, что она немного волнуется.

– Я бы хотела, чтобы вы рассказали обо всех своих романтических отношениях, начиная с первых и заканчивая теми, которые у вас были на момент совершения преступления. Пишите, что придет в голову. О ранах и обидах, о самых радостных или, наоборот, печальных событиях. Все, что сможете вспомнить.

В следующую секунду Канна резко моргнула, как будто от изумления.

– Что такое?

Она ничего не ответила. «В чем же дело?» – не могла понять я. Какие именно слова вызвали у нее такую реакцию? К нам уже подходил надзиратель. Значит, время закончилось. Я и глазом не успела моргнуть, как Канну увели.

Я шла к выходу из следственного изолятора, когда увидела у регистратуры знакомую фигуру Касё. На нем был костюм с приколотым к вороту бейджиком адвоката, в правой руке – пакет, может, что-то для Канны. На пакете красовалось название хорошо известного мне бренда практичной одежды для женщин. Стало даже немного любопытно, что же он принес.

Мы поравнялись, и наши взгляды встретились:

– Я поговорила с Канной по поводу Ёити Кагавы, она не против моего присутствия на вашей встрече.

Касё почесал лоб и, решив не упорствовать, ответил:

– Понял.

Выйдя из изолятора, я пошла по серой и унылой автостоянке. Вдруг сзади послышался шум стремительно приближающихся шагов, и, не успела я обернуться, как кто-то схватил меня за левую руку. Я чуть не вскрикнула, когда передо мной, заслоняя дорогу, выросла фигура Касё. Я уставилась на него во все глаза.

– Скажи, что произошло на вашей встрече? – Отпустив мою руку, он принялся поспешно объяснять: – Как только она закончилась, у Канны случилась паническая атака, и ее увели к врачу. Что стряслось?

Касё с негодованием смотрел на меня сверху вниз.

– Как мне с ней работать, если ты будешь так ее доводить? До суда осталось мало времени.

– Ты так говоришь, будто своими глазами видел, как я ее довела, – вспылила я.

Повисла тишина, которую нарушало только гудение проезжавших мимо автомобилей. От одежды Касё резко пахло то ли стиральным порошком, то ли кондиционером. Он всегда ассоциировался у меня с какой-то искусственной чистотой.

– Наша встреча длилась меньше пятнадцати минут, Канна отвечала на вопросы очень сбивчиво. Кстати, об обстоятельствах дела я знаю гораздо меньше твоего, но все равно, прислушавшись к твоей просьбе, пытаюсь выяснить, что за проблемы у нее были с родителями. А теперь ты обвиняешь меня в том, что я давлю на нее. Это вообще-то очень неприятно слышать.

После небольшой паузы Касё ответил:

– Прости. Конечно, ты сама лучше знаешь, как тебе с ней работать.

То, что Касё так быстро пошел на попятную, было удивительно. Впрочем, я и сама уже успокоилась и громко произнесла:

– Ты тоже меня извини.

– Я, наверное, перенервничал. Мне ужасно не нравится, что у нас нет ни одного свидетеля. Обычно лучшие показания дают родственники, но мать Канны не собирается нам помогать, а братьев и сестер у нее нет, – Касё искренне делился со мной своими переживаниями.

– Ты уже разговаривал с ее матерью?

– Да, один раз, приходил к ней в больницу. Она сказала, что Канна никогда не ладила с отцом, а на мои вопросы отвечать отказалась. Еще заявила, что именно как мать она должна убедиться, что ее дочь понесет ответственность за совершенное преступление. Мол, поэтому она и решила выступить на стороне обвинения. Даже на свидание к Канне, похоже, ни разу не приходила. Всю одежду приношу ей я.

В тоне Касё я почувствовала неприязнь по отношению к матери Канны. Что ж, похоже, ему тоже приходилось нелегко.

– А других родственников нет?

– Я пытался на кого-то выйти, но по материнской линии бабушка с дедушкой умерли, а с другими родственниками связи практически прервались. Бабушка же по отцовской линии, которая активно участвовала в воспитании Канны до самого ее совершеннолетия, только расплакалась и сказала: «Как можно быть такой неблагодарной».

– Неблагодарной, – шепотом повторила я. Что-то в этом слове меня смущало.

Касё прислонился к дорожному ограждению и достал электронную сигарету.

– Ты что, так и не бросил? – проворчала я.

– Не выходит, слишком уж много стресса в жизни, – усмехнулся он.

Дым, не имеющий запаха, растворялся в воздухе. Согласовав в общих чертах наши дальнейшие действия, мы с Касё разошлись.

Я не ожидала, что Ёити Кагава действительно придет, поэтому немного растерялась, когда увидела его на диванчике в чайной комнате отеля. Он, дружелюбно улыбаясь, помахал нам рукой и вежливо поклонился.

На нем были коричневая клетчатая рубашка и брюки чинос. Все в его внешнем виде – и опущенные уголки глаз, и покатые плечи – говорило о порядочности. На щеках проглядывали следы от акне. Это был скромный, ничем не примечательный молодой человек.

Касё протянул ему визитную карточку. Ёити не производил впечатления делового человека, но оказалось, что у него с собой визитница, из которой он тут же достал свою карточку и протянул ее в ответ. Затем он еще какое-то время почтительно изучал визитку, полученную им от Касё. Подошел официант и спросил, что мы будем пить. К моему удивлению, ответил именно Ёити. Мы заказали по чашке кофе и сразу перешли к разговору, ради которого здесь собрались.

– Канна говорит, что не собирается подавать на вас в суд за клевету. Но я бы хотел попросить вас ответить на несколько моих вопросов, это поможет нам разобраться в деле. Итак, вы начали встречаться с ней, когда Канна училась на первом курсе, а расстались прошлой осенью, верно? – задал вопрос Касё.

– Да, все правильно. Сейчас я понимаю, что нехорошо поступил с Канной. Но эта статья – сплошное вранье! Еще и в университете из-за этой истории на меня все ополчились. Теперь я знаю, что в СМИ правду не напишут.

Так, значит, все, что написано в этой статье, было чушью? В окне за спиной Ёити отражались небоскребы Синдзюку.

– Господин Кагава, вы сказали, что плохо поступили с Канной. Что вы имели в виду? – поинтересовался Касё.

– Я ее бросил, – серьезно ответил тот.

– А, вот как…

– Вы что, не знали? Я встретил другую девушку и расстался с Канной. Канна мне правда очень нравилась, к тому же она была младше меня и казалась такой невинной – я и подумать не мог, что она способна на измену. Я не смог ее простить и надеялся, что новые отношения помогут забыть ее. До сих пор в голове не укладывается, как женщина может пойти на такое?

Я лишь ответила:

– Измена – это всегда больно. Не важно, кто ее совершил, мужчина или женщина.

– Когда я сказал, что мне все известно, она почему-то набросилась на меня, как будто это я был в чем-то перед ней виноват. Вообще я часто замечал за ней такое. Когда она злилась, то переставала понимать, что делает, словно становилась другим человеком. Я чувствовал себя ее рабом.

– Поэтому вы согласились поговорить с журналистами? – спросил Касё, слегка наклонившись вперед.

– Нет, я не хотел мстить или что-то в этом роде. Просто мне казалось, что только я знаю, какая она на самом деле. Когда мне позвонили из журнала… О ней писали ужасные вещи, поэтому я…

– Вы сказали, что хорошо знали Канну. Не могли бы вы рассказать, какие у нее были отношения с родителями?

– С родителями? Кажется, она часто ссорилась с отцом. Но ведь в ее возрасте это нормально. Хотя иногда она, как бы это сказать, слишком драматизировала… Не знаю, может быть, все девочки такие, но Канна… ей нравилось чувствовать себя жертвой. Я всегда ей говорил, что она просто себя накручивает.

– Господин Кагава, что вы почувствовали, когда узнали, что Канна убила своего отца? Наверное, эта новость вас поразила? – продолжил Касё, пока молодой человек помешивал кофе, подливая в чашку молоко.

Услышав вопрос, Ёити быстро закивал, глядя прямо на него.

– Да, это стало для меня настоящим шоком. Я даже расплакался. Я подумал, вдруг в этом есть и моя вина? Вдруг это произошло потому, что я не смог сделать Канну счастливой… Мне так жаль…

Я не поверила своим глазам, когда по щекам парня потекли слезы, он едва выдавливал из себя слова. Касё успокоил его, и мы продолжили разговор.

– Канна говорила вам когда-нибудь, что отец жестоко с ней обращается?

Ёити отрицательно замотал головой. Глаза его все еще блестели от слез.

– Канна ни разу не жаловалась, что он поднимал на нее руку. Да и после учебы она никогда не искала повода подольше задержаться в городе, а спокойно ехала домой. Я часто ей говорил, мол, понимаю, что родители к тебе слишком строги, но, когда ты закончишь университет и съедешь от них, они больше не смогут лезть в твою жизнь, а пока нужно просто немного потерпеть. Ну почему она меня не послушала? Неужели она настолько упрямая?

– Может быть, Канна на самом деле просто хотела, чтобы вы поняли, что она чувствует? – ответила я вопросом на вопрос.

– Если б я мог это сделать, все было бы гораздо проще, – уверенно согласился Ёити. – Канна ведь сначала даже не хотела со мной встречаться. Но однажды она пришла ко мне домой, потому что ее бил парень.

В этот момент Касё осторожно прервал его.

– Кстати… Канна рассказала, что, когда она обратилась к вам за помощью, вы склонили ее к действиям сексуального характера. Это правда?

Ёити широко раскрыл глаза и удивленно воскликнул:

– Эй, подождите. Вы серьезно думаете, что я на такое способен?! Бросьте, это бред какой-то. Я хорошо помню, как все было. Канна сама ко мне пришла. И когда все уже шло… к этому, она улыбалась. Поверить не могу… Все-таки она какая-то странная. Если честно, мне всегда казалось, что у нее есть какая-то патологическая склонность ко лжи.

– Патологическая склонность ко лжи? – переспросила я от неожиданности.

– Да, при этом в ее поведении было что-то… неадекватное. Когда старшекурсник из нашего университета рассказал, чем они с Канной занимались, я был вне себя. Я думал, что не переживу ее предательство. Но когда я сказал ей, что мы больше не можем встречаться, она расплакалась. И еще она часто резала себе руки, поэтому мне было трудно решиться на то, чтобы расстаться с ней… Со стороны может показаться, будто я в конце концов предал ее, но в тот момент мне и самому было очень тяжело.

Он замолчал. По всей видимости, Ёити не собирался отвечать на наши дальнейшие вопросы. Я еле слышно повторила:

– Резала себе руки.

Получается, Канна занималась самоповреждением? А я ничего не заметила, потому что она всегда надевала на наши встречи одежду с длинными рукавами… Поблагодарив официанта за вкусный кофе и оплатив счет, Касё посмотрел вслед идущему в мужской туалет Кагаве и пробормотал:

– Что же он все-таки смог понять о Канне?

После встречи с Ёити мы вместе поехали на метро. Касё спокойно держался за поручень, как вдруг, спохватившись, сказал:

– Канна хотела тебе что-то еще рассказать, поэтому отправила новое письмо.

Возможно, потому, что его рука была поднята вверх, как никогда бросалось в глаза, насколько у него длинные руки и ноги.

– Поняла, спасибо, – кивнула я.

Мое усталое лицо отражалось в окне вагона. Я почувствовала, что у меня пересохли губы. Пока я, поправляя сумку, готовую свалиться с плеча, пыталась выдавить из себя хоть слово, Касё первым прервал тишину:

– Ты хочешь что-то сказать?

– Как ты думаешь, Кагава правда принудил ее к физической близости?

– Ну Канна говорила именно так. Но, судя по реакции Кагавы на мой вопрос, он тоже нас не обманывает. Я сам в растерянности. Впрочем, ничего удивительного, когда после расставания мужчина и женщина воспринимают одну и ту же ситуацию по-разному.

– Но очень уж странно, что они говорят прямо противоположные вещи.

Как только я произнесла эту фразу, пассажир, сидящий передо мной, встал, и одно место освободилось. Касё жестом предложил мне сесть, но я отказалась. Я не хотела, чтобы он стоял и смотрел на меня сверху вниз. Хотя после нашего недавнего спора у изолятора общаться с Касё стало намного легче.

– Если будут новости, я сообщу тебе, что смогу, – произнес Касё.

– Спасибо. Мне ведь, по-хорошему, и на встрече с Кагавой нельзя было находиться.

– Вдвоем докопаться до истины будет проще.

– Кстати, Касё.

Он насторожился и промолчал, как будто снова надел на себя непроницаемую броню, которую уже успел сбросить. Стараясь избегать его полного тревоги взгляда, я продолжила:

– Может, стоит встретиться и с ее подругой? Я еще не знаю, как на это посмотрит сама Канна, просто подумала, вдруг рассказ этой девушки окажется нам полезным.

– Да, возможно. Я так понял, она много чего приносит Канне в изолятор. Я и сам думал с ней побеседовать. Я уточню. Ну вот и моя станция. Пока.

Касё махнул рукой на прощание и вышел. Двери закрылись, и поезд начал медленно отъезжать от станции. Я посмотрела в окно – Касё шел по платформе и вдруг обернулся в мою сторону. Наши взгляды встретились. Не в силах выдавить из себя улыбку, я быстро отвернулась.

Грузный поезд выполз из-под земли на поверхность, где его уже встречало багряное вечернее небо. Я смотрела, как пейзаж за окном освещается закатными лучами солнца, и думала о деле Канны. Чем больше мы копаемся в ее прошлом, тем сильнее погружаемся в собственные воспоминания. Но никто из нас до самой смерти не сможет сказать главное. Ни я, ни Касё.

Стояла поздняя осень. Дорога около университета, проходящая вдоль берега реки, была усыпана разноцветными листьями. Вдруг позади себя я услышала шорох чьих-то шагов и обернулась. На меня смотрели носки женских сапог.

Передо мной стояла девушка в затянутом поясом пальто. На ее плече висела черная кожаная сумка, такая, как мне показалось, больше подошла бы взрослой женщине. Взгляд студентки выдавал в ней волевой характер. Ни секунды не колеблясь, она решительно обратилась к нам:

– Господин Анно, госпожа Макабэ, верно? Спасибо, что помогаете Канне. Меня зовут Кёко Усуи, – представилась она.

Пока девушка говорила, с деревьев за ее спиной опадали листья.

– Спасибо, что согласились уделить нам время, – поблагодарили ее мы с Касё.

– Что вы! – ответила Кёко, с силой покачав головой.

Она была совсем не похожа на тревожную и замкнутую Канну. Эта девушка была красива, как охваченный пламенем цветок.

– Может, поговорим в кафе? – предложил Касё, но она отказалась.

– Давайте лучше пройдемся. Я не хочу, чтобы наш разговор слышали другие студенты.

Я предположила, что Кёко не хочет, чтобы в университете знали о ее дружбе с Канной, но она сразу пояснила:

– Для меня Канна остается лучшей подругой, и я не хочу, чтобы посторонние люди обсуждали ее личную жизнь. Вам же, судя по ее письму, Канна очень доверяет.

– Вы ведь с Канной дружите с начальной школы?

– Да, мы много знаем друг о друге. Пока она не начала встречаться с мальчиками, я была для нее самым близким человеком.

От этих слов у меня создалось впечатление, что ее отношение к Канне не просто дружеское. Близость между девочками в пубертатный период напоминает игру в любовь.

По тихой речке медленно плыла семья уток. Закатное небо, отражаясь в воде, окрашивало ее в красноватый оттенок. Последние несколько дней солнце стало садиться заметно раньше.

– Вот и осень наступила, – пробормотала Кёко. – А Канну арестовали летом… Я сидела в ближайшем к университету «Старбаксе» и делала задание к семинару, когда об этом сообщили в новостях. Стояла ужасная жара. Время было уже за шесть, но в безоблачном голубом небе солнце светило совсем как днем.

– Вы, наверное, не ожидали, что с вашей близкой подругой может такое случиться…

– Да, сначала я удивилась… – начала она многозначительно. – Но, честно говоря, мне и самой ее отец тоже не нравился.

– До такой степени? – мы задавали ей вопрос за вопросом, а Кёко отвечала, то и дело заправляя волосы за ухо.

– Ее отец часто отсутствовал, он постоянно уезжал за границу проводить свои выставки. Но когда он все-таки появлялся дома, то не стеснялся повышать голос даже при мне. Когда я приходила к Канне в гости летом, чтобы вместе делать домашнее задание, мы садились заниматься в гостиной, потому что в ее комнате не было кондиционера. Тогда ее отец мог накричать на нас, мол, мы занимали комнату без его разрешения. В голове не укладывается. Канна рассказывала, что боялась отца настолько, что запиралась у себя в комнате, когда он был дома.

– И правда, настоящий тиран, – отреагировал Касё.

– Это точно. Помню, как она однажды позвонила мне. Тогда ее мама была в отъезде, и Канна, оставшись дома на ночь одна, закрыла входную дверь на ключ и легла спать. Когда ее отец вернулся, он был вне себя, обнаружив, что дверь заперта, и Канне пришлось убежать из дома. Она хотела прийти ко мне, но у меня тогда были дополнительные занятия. Вроде как в итоге Канна поехала к каким-то родственникам.

– Ключ? – задумчиво переспросила я. – То есть обычно в ее доме закрывали входную дверь не на ключ, а на цепочку, поэтому отец Канны разозлился?

– Нет, вы не так поняли, – сразу ответила Кёко. – Отец Канны никогда не брал с собой ключи, поэтому, когда он уходил, входная дверь должна была обязательно оставаться открытой. Даже если вдруг Канна проводила дома одна всю ночь. Представляете, отец оставляет дома маленькую дочь и запрещает ей запирать дверь. И все это в большом городе! Еще он заставлял ее позировать для картин. Она часами, не шевелясь, стояла в одной позе; ей даже есть не разрешали. Кажется, из-за того она постоянно страдала от анемии.

Под мостом проплывали красные и желтые листья. Небо затянуло тучами, тени стали гуще. Касё подошел вплотную к Кёко и спросил:

– Что значит «позировать для картин»? Он ее рисовал?

Она подняла брови, будто не ожидала такого вопроса, и отрицательно покачала головой.

– Нет, ее отец говорил, что такая внешность, как у Канны, не подходит для его картин, поэтому никогда не рисовал ее. Но он периодически проводил занятия по рисованию в своей мастерской, там Канна и позировала. Ее отец говорил, что хотел дать возможность своим ученикам научиться рисовать не только взрослых, но и детей. А чужого ребенка ему было бы трудно заставить долгое время сидеть неподвижно. Канна часто отказывалась гулять со мной, потому что была занята на этих занятиях. Поэтому я и запомнила.

– Позировала на занятиях, – пробормотала я.

Скорее всего, на эти уроки приходили не только мужчины, но меня все равно здесь что-то смущало.

– Может, такой мягкой девочке, как Канна, было бы лучше вообще не рождаться красивой, – прошептала Кёко.

– А вы не знаете, у нее был какой-то неприятный опыт, связанный с этими занятиями? Она ничего вам не рассказывала?

– Знаю, был. К ней приставал один студент художественного университета. Она не смогла ему отказать, дала свой номер телефона, и он стал ей постоянно названивать. Я помню, как ходила вместе с ней в «Макдоналдс» на встречу с этим парнем. Там Канна, заливаясь слезами, сказала ему, что не сможет с ним встречаться.

– Какой ужас. Сколько вам тогда было?

– Кажется, лет пятнадцать. Ее тогда еще отругали родители: мол, раз уж она дала надежду тому парню, нужно было взять ответственность за свое поведение и принять его чувства. Канна очень переживала.

Я уже давно привыкла к историям о неадекватном поведении родителей, и все равно этот случай по-настоящему поразил меня.

– Они обвинили ее в том, что она дала тому студенту надежду?

– Да. На самом деле парни часто по ошибке принимали ее доброжелательность за флирт.

– Но когда к девочке, которая еще учится в средней школе, настойчиво пристает студент, родители по идее должны злиться на него, а не на дочь. Скажите, вы не знаете, от кого именно из ее родителей исходили упреки?

Кёко с удивлением посмотрела на меня, как будто впервые заметила, что поведение родителей Канны было не совсем нормальным.

– Таких подробностей я уже не помню… Но с Канной часто случалось что-то подобное, и каждый раз она винила во всем себя.

– Что-то подобное?

Кёко облокотилась на перила и посмотрела вдаль.

– В отношениях между мужчиной и женщиной недопонимания неизбежны. А что касается этого Кагавы, он мне с самого начала не понравился. Не понимаю, почему она встречалась с ним.

– Канна не рассказывала вам, что стала встречаться с Кагавой после того, как он заставил ее вступить с ним в сексуальную связь?

Кёко, пораженная моими словами, отрицательно покачала головой.

– Нет, впервые слышу. Мне казалось, она от него сильно зависит. Я видела с ее стороны и любовь, и доверие к нему. Они были неразлучны с того момента, как решили встречаться.

– Кстати, а Канна никогда не упоминала, что отец поднимал на нее руку? – прямо спросила я.

– Нет. Я знаю, что он был строгим, мог на нее накричать, но чтобы доходило до рукоприкладства… О таком она не говорила. Но, возможно, я знаю о Канне далеко не все. Простите.

Я с недоумением посмотрела на Кёко:

– Что вы имеете в виду?

– Канна не была со мной по-настоящему искренней. Или по крайней мере мне так всегда казалось.

– Почему? Канна восхищается вами. Она, наоборот, считает, что недостойна быть вашей подругой.

– Она так сказала? – удивленно переспросила Кёко. – Я думала, Канна никем не дорожит.

– И, несмотря на это, вы продолжали дружить с ней все эти годы? Наверное, мне, как мужчине, просто сложно понять женскую дружбу…

Касё испытующе посмотрел на нее, но Кёко с достоинством ответила:

– Да, думаю, мужчина и правда не способен этого понять. Может, Канна действительно не нуждается во мне, но, пока она мне важна, я буду продолжать ее защищать. Я дала себе эту клятву в тот день, когда она впервые со мной заговорила, – без колебаний произнесла Кёко. При этом уголки выразительных губ, а за ними и хорошо очерченные брови девушки приподнялись.

– Вы помните свой первый разговор с Канной? – уточнила я.

– Да, я тогда только перевелась в ее школу. До этого я какое-то время жила в Нью-Йорке: у родителей появилась там работа, и мы переехали всей семьей. Вернувшись на родину, я поняла, что стала слишком самоуверенной для японцев. Поэтому все время проводила одна, читала книги. Однажды Канна несколько недель пропускала школу, а когда наконец пришла, неожиданно заговорила со мной во время большой перемены. Когда я посмотрела на нее, Канна застенчиво улыбнулась и сказала, что ей тоже приходилось жить за границей из-за работы отца: родители брали ее с собой во Францию. До этого ни один ребенок в школе не разговаривал со мной так приветливо. Мы стали обсуждать литературу и живопись и моментально сдружились. Когда другие дети обзывали меня, обычно тихая Канна начинала плакать и бросалась на мою защиту. Она делала так каждый раз.

Пока Кёко делилась своими воспоминаниями, глаза ее светились от нежности. Касё смотрел на нее с восхищением, как на какое-то диковинное создание. Меня тоже очень тронуло, с какой дружеской любовью Кёко рассказывала про Канну. Задумчиво кивнув, я произнесла:

– Спасибо, что уделили нам время. Мы сможем с вами встретиться еще раз, если у нас появятся новые вопросы?

Кёко твердо ответила:

– Да, конечно. А сейчас мне уже пора идти, простите: нужно зайти в библиотеку, подготовить реферат. Помогите Канне, прошу вас.

С этими словами девушка вежливо поклонилась и ушла. Мы с Касё, оставшись наедине, продолжили идти по дорожке, слушая шелест опавших листьев под нашими ногами. Он задумчиво пробормотал:

– Как же сильно могут отличаться характеры даже у самых близких друзей. А эта Кёко…

– Что?

– Она такая максималистка.

– Да, ты прав, – согласилась я, и в этот же момент мне на нос упала капля дождя.

С неба, затянутого густыми тучами, хлынул ливень. Я тут же пожалела, что именно сегодня решила надеть бежевые туфли-лодочки. Послышался голос Касё:

– Давай сюда.

Стараясь не наступать в лужи, я поспешила в сторону игрушечного паровоза, стоявшего в углу детской площадки.

Мы с Касё спрятались в кабине машиниста. Он сел на сиденье и, держась одной рукой за край крыши, поднял взгляд к небу. Я слышала его дыхание. Красивый профиль, на который падала тень, был прямо передо мной. Только в этот момент я осознала, насколько он близко. Касё повернулся ко мне: вечная ухмылка пропала, лицо не выражало никаких эмоций. Я не могла оторвать взгляда от его шеи: узел галстука ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. По моим ушам и шее стекали мелкие капельки воды.

– Не надо на меня так смотреть, – сказал он.

– Просто переживаю, вдруг ты простынешь, – принялась неловко оправдываться я.

– Что ж, спасибо.

Прислонившись к выцветшему сиденью, я очень осторожно спросила:

– Тебе часто приходится общаться с друзьями своих подзащитных?

Касё тут же ответил:

– Нет, до такого доходит очень редко.

– Знаешь, мне кажется, тебя тоже очень заинтересовало это дело.

– Да нет, для меня оно не особо отличается от других. Если проникаться историей каждого клиента, долго адвокатом не проработаешь.

– Но ведь в каких-то случаях тобой движет именно чувство справедливости. Разве я не права?

– Ну тебе как профессионалу виднее.

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дождь. Воздух был наполнен запахом мокрой листвы, лес погружался в туман. Вскоре капли дождя начали затекать внутрь кабины, и мне пришлось переставить ноги. В окружавшем нас полумраке они казались совсем миниатюрными в туфлях-лодочках по сравнению с гигантскими ногами Касё.

– Мне кажется, если кто и погрузился в дело Канны с головой, так это ты.

Я тут же невольно уставилась на него и, запинаясь, произнесла:

– Почему ты так решил?

– Не знаю. Подумал, может, у вас в прошлом имел место какой-то схожий опыт. Но это так, предположение, – произнес Касё, смотря куда-то в сторону. – Но тебе ведь раньше тоже было трудно справляться со своими эмоциями. У тебя довольно сильный характер, но, если рядом с тобой появлялась другая, даже самая обыкновенная, ничем не примечательная девушка, ты все равно сразу зажималась и закрывалась в себе. Причем ты вела себя так не только в компании чужих людей, но даже со мной.

Касё, будто придя в себя, резко замолчал. Тут раздался телефонный звонок. Сердце у меня подпрыгнуло от неожиданности. Увидев, чье имя высветилось на экране, я сразу же взяла трубку.

– Гамон?

– Алло, Юки? – по его тону сразу стало понятно, что это что-то срочное.

Я слушала его, не сводя глаз с Касё.

– Касё? Да, он со мной.

Тот удивленно поднял брови. В его глазах читался немой вопрос: «Я?» Кивнув, я передала ему телефон.

– Гамон, привет. Да. Что?! Мне обязательно надо идти? Она ведь, скорее всего, меня даже не узнает. Хорошо, понял. Буду где-то через час.

Он вернул мне телефон:

– Держи.

Я отключилась и посмотрела на Касё.

– Гамон сказал, ее состояние сильно ухудшилось?

– Похоже на то, – натянуто улыбнулся он. – Дождь почти закончился, я, пожалуй, пойду. Если вдруг она умрет, я дам знать.

Касё высунул наружу свои длинные ноги и вылез из кабины.

– Не хорони ее раньше времени, – сказала я, когда он уже стоял снаружи.

– Да брось, ей нужно столько жидкости откачать отсюда, сомневаюсь, что врачи справятся, – ответил он, прикасаясь пальцем к виску.

Касё направился к набережной, не обращая внимания на грязь под ногами. Дождь закончился, но небо все еще было затянуто тучами. Уже наступили сумерки. Фигура Касё, словно тая, исчезала вдалеке. Я выскочила из детского паровозика и поспешила вслед за ним, на бегу рассекая тьму. Касё обернулся.

– Ты ведь домой? Гамон сказал, что тоже поедет в больницу, кто-то должен побыть с Масатикой.

– Да, мы уже договорились. Гамон обещал предупредить, если задержится.

– Точно, вы же женаты, – рассмеялся Касё, словно только что об этом вспомнил.

Опавшие листья намокли и прилипали к носкам туфель, поэтому каждый мой шаг сопровождался противным хлюпаньем.

Мы вышли на широкую улицу, и я почувствовала странное облегчение: непроглядная тьма наконец отступила. Свет фар ослеплял, а фонари слабо освещали намокшую улицу.

– Когда ты в последний раз видел мать?

– Когда… хм-м-м?.. – задумался Касё. – А, вспомнил, прошлым летом. Было ужас как жарко, я еле поднялся на холм, где стоит ее больница.

– Так давно, – сказала я себе под нос.

– Да, знаю, я не идеальный сын. Свалил все на дядю с тетей. Сам только деньги перевожу, а остальное вроде как меня не касается. Знаешь, я так им благодарен. Меня, чужого ребенка, они воспитали как родного. Пусть я и родственник, все равно они не обязаны были принимать меня в свою семью.

Этими дядей и тетей были родители Гамона. Мой свекор довольно обеспеченный человек, до выхода на пенсию он работал на руководящей должности в одной известной компании. При этом и он, и его жена удивительно любящие, заботливые и мягкие люди. Таких редко встретишь. И ко мне, хоть я и не самая «правильная» жена, они относились очень тепло, и о Касё заботились, как о собственном сыне. Просто идеальные родители.

– Может, моя мать боялась, что ее жизнь станет однообразной и скучной, как у ее сестры? Может, это был протест? Но я ведь уже вырос. Я не могу вот так, по щелчку пальцев, начать переживать за мать с суицидальными наклонностями.

Мы с Гамоном всего раз ходили вместе с Касё в больницу навестить его маму. Это было несколько лет назад. Когда мы пришли, она спала. Худощавая, с признаками слабоумия на лице… Нам сказали, что она уже давно в таком состоянии. На работе я привыкла видеть самых разных людей, но при взгляде на нее у меня все равно сжалось сердце: что же должно произойти, чтобы человек так сломался? Наверное, желая прервать молчание, Касё произнес:

– Знаешь, ведь принято считать, что, каким бы родитель ни был, ребенку все равно будет тяжело его потерять. Неужели это действительно так? Я без иронии, мне правда давно не дает покоя этот вопрос… Ладно, дальше я на такси. Тебя подвезти?

Он вскинул руку, и ее тут же поглотила тьма.

– Нет, спасибо.

Я смотрела вслед удаляющейся машине. На темной улице вновь воцарилась тишина.

Канна пришла в переговорную в белой блузке с круглым воротником. Ее наряд очень напомнил мне школьную форму.

– Эту блузку принес вам Касё?

Она отрицательно покачала головой.

– У всех блузок, которые приносит мне господин Анно, острые воротники. А Кёко знает, что мне нравятся круглые.

– Мы с ней недавно общались, у вас замечательная подруга. Такая проницательная девушка и может за себя постоять.

Канна широко улыбалась, слушая комплименты в адрес Кёко. Я еще никогда не видела ее такой счастливой.

– Да, она еще и очень умная! Я ей восхищаюсь. А вот парни ее почему-то не понимают.

– Вы ведь подружились сразу, как Кёко перевелась в вашу школу?

– Да. Я подумала, раз она любит читать, то мы поладим.

Я посмотрела на правую руку девушки, которую та напряженно сжала, положив на колено поверх черной юбки. Похоже, на самом деле Канна нервничала.

– Кстати, сколько вам было лет, когда вы начали позировать на занятиях вашего отца?

– Что? – переспросила Канна, как будто не поняла, о чем идет речь.

– Вы ведь иногда позировали для учеников отца, верно? Кёко сказала, из-за этого у вас даже не всегда было время с ней встретиться.

– Хм, по-моему, это началось в последнем классе начальной школы[14].

– Какие люди учились у вашего отца? Молодые? Студенты университета или постарше?

– Почему вы интересуетесь этим? – недовольно спросила Канна.

Я заметила, что теперь напряглись не только ее руки, но и плечи.

– Никто из учеников не позволял себе лишнего по отношению к вам?

Услышав мой вопрос, Канна, кажется, удивилась.

– Нет.

– Точно? Я слышала, что один студент приставал к вам.

– Я сама дала ему повод думать, что он мне нравится. Мне неприятно вспоминать об этой истории… Но в любом случае в итоге я прямо сказала ему, что не буду с ним встречаться.

– Тогда давайте немного сменим тему. Чем занималась ваша мама, когда проходили эти занятия?

Канна посмотрела на меня с недоверием, и я повторила вопрос:

– Расскажите поподробнее, где она была во время занятий?

– Не знаю, наверное, ходила по магазинам или еще куда-то… А, нет, у нее были кулинарные курсы по субботам после обеда. Отец решил проводить свои уроки именно в это время, пока мамы нет дома.

– Почему это было для него так важно?

– Он часто говорил маме куда-нибудь уйти, чтобы не отвлекать его от работы.

– Понятно, – кивнула я и перешла к следующему вопросу.

У меня возникло стойкое ощущение, что даже малейшая пауза может привести к концу нашего разговора.

– Вам нравились ученики вашего отца?

Канна неуверенно покачала головой.

– Нравились? Наверное, нет.

– Можете в двух словах описать, какое они производили на вас впечатление?

Она уж было хотела ответить, но резко замолчала.

– Все хорошо, – тихо сказала я, пытаясь ее подбодрить.

– Они были… неприятными.

Как только Канна произнесла это, ее красные от усталости глаза расширились, и из них потекли слезы.

– А… почему? – тут же спросила я. – Канна, почему вы так говорите?

– Почему я говорю, что они были мне неприятны?.. Я… я и сама не знаю почему…

– Не волнуйтесь, все в порядке. Вы можете быть со мной откровенны, – мягко произнесла я.

– Госпожа Макабэ, с тех пор как я попала сюда, мне постоянно снится сон, как я пронзаю ножом какого-то склизкого монстра. Мне так противно на него смотреть, поэтому я раз за разом втыкаю в него нож. Он мне кого-то напоминает, но я никак не могу понять, кого именно. Скажите, госпожа Макабэ, как так вышло, что я стала убийцей? Все-таки, наверное, у меня не все в порядке с головой…

– Канна, а что произошло в тот день? Может, в какой-то момент внутри вас что-то изменилось, как будто щелкнул переключатель? Так могло повлиять даже самое простое слово, самая незначительная ситуация. Расскажите, мне важно это знать.

– Сама не знаю. Я уже давно стала за собой замечать, что иногда у меня словно отключается сознание. Даже Кагава всегда говорил мне, что я слишком резко завожусь, и это ненормально. Мама тоже беспокоилась, что со мной происходит что-то странное.

– Может быть, в прошлом у вас был какой-то травмирующий опыт? Кагава говорил, вы постоянно занимались самоповреждением.

В этот момент я поняла, что Канна больше не способна себя контролировать. Она расплакалась и стала сильно трясти головой, как будто бы не соглашаясь с моими словами. Надзиратель не выдержал и прервал нашу встречу. Канна встала и посмотрела на меня красными от слез глазами.

– Это… моя вина… Это все моя вина.

Мы находились на самом верхнем этаже больницы. Я выглянула из окна. С просторной парковки выезжали автомобили. Раскинувшиеся по обе стороны дороги пейзажи рисовых полей были скучны в своей безмятежности. В пригороде Токио не найдешь величественной, не тронутой человеком природы, которая способна залечить любые душевные раны. Все утыкано домами и полями, кое-где мелькают магазины, а на дорогах тихо и безлюдно. Сложно представить, что в таком месте может произойти убийство.

Небо заволокли слоистые облака: похоже, вечером будет моросить. Мать Канны с тревогой смотрела в окно, но, когда Касё принес ей бумажный стаканчик с горячим чаем, как будто немного успокоилась и с благодарностью взяла его.

Я зачарованно смотрела на большие глаза и густые ресницы этой женщины, которые заставляли забыть о ее возрасте. Впавшие щеки сохраняли фарфоровую белизну. Она поразительно походила на девушек с картин покойного мужа – тех самых вчерашних девочек, которые только-только стали взрослыми.

– Простите, что снова вас беспокою. Мы с коллегой хотим прояснить несколько ключевых моментов в деле вашей дочери. Это не займет много времени, – с этими словами сидевший в кресле Касё почтительно склонил голову.

Мать Канны тихо ответила:

– Да, конечно.

Возможно, она согласилась поговорить с нами только потому, что мы пришли к ней в больницу и ей некуда было деваться. Чертами лица женщина не очень напоминала Канну, но одного взгляда на плечи, обтянутые темно-синим кардиганом, было достаточно, чтобы понять: это действительно ее мать.

– Как вам хорошо известно, до суда стороны защиты и обвинения разговаривают со свидетелями, чтобы собрать как можно больше информации по делу. Сегодня мы с коллегой тоже преследуем эту цель. Итак, позвольте задать вам несколько вопросов.

Касё пристально посмотрел на женщину, а затем спросил:

– Прежде всего скажите, ваши намерения не изменились? – Он хотел удостовериться, что она все еще планирует выступить свидетелем стороны обвинения.

Женщина сразу кивнула.

– Моя семья разрушена. Теперь Канна должна справляться со своими проблемами самостоятельно. Если в этот раз я попытаюсь за нее вступиться, как она научится защищать себя?

– Какими были отношения между вашими мужем и дочерью? Неужели настолько плохими, чтобы дело дошло до убийства?

– Они и правда всегда плохо ладили. Отчасти потому, что где-то в старшей школе Канна совсем перестала нас слушаться. Например, однажды тайком провела своего парня к нам в дом переночевать. Это явно был какой-то хулиган, даже волосы каштановые[15]. Мой муж тогда страшно разозлился, устроил скандал. Кажется, он даже ударил Канну. С тех пор она практически не разговаривала с отцом.

– Это был единственный раз, когда он поднял руку на Канну?

– Да. Он всегда говорил, что кулаками решают проблемы только полные идиоты. Хотя, конечно, если был не в духе, мог и накричать. Но раньше все мужчины так себя вели, разве нет?

– Думаете? – ответил Касё.

Вдруг дверь открылась, и молодая медсестра ввезла в комнату отдыха пожилого мужчину на коляске. Несколько человек (скорее всего, родственники) уже ждали его у стола. Они наперебой заговорили: «Как ты?», «А у нас для тебя пудинг!» Наверное, мужчине только что сделали операцию. Он покачал головой, пытаясь изобразить недовольство, но его лицо само собой расплылось в улыбке. Комнату заполнил веселый смех. Мать Канны даже не посмотрела в ту сторону.

– Ваш муж так сильно не хотел, чтобы Канна стала телеведущей? – задал Касё очередной вопрос.

– Да. Он говорил, что отбор на телевидении очень строгий. Но пусть даже она бы прошла собеседование… Быть публичным человеком невероятно тяжело. Журналисты непременно станут совать нос в твою личную жизнь, а окружающие – распускать про тебя сплетни.

Касё недоуменно посмотрел на женщину и разжал руки, которые до этого лежали на столе и были сцеплены в замок.

– Неужели его это действительно так беспокоило?

– Конечно, а что вас удивляет?

Касё продолжил задавать вопросы все таким же мягким голосом.

– Может, было что-то конкретное, что ваш супруг опасался услышать от окружающих?

– В общем-то нет. Просто, понимаете, мой муж довольно известный человек, профессиональный художник, конечно, ему не хотелось, чтобы его родная дочь снималась в развлекательных шоу и строила карьеру, опираясь только на свою внешность.

– А вашему мужу, получается, удавалось прокормить семью, только рисуя картины… Это впечатляет.

– Ну нет, одним рисованием семью не прокормишь. Он был штатным сотрудником в художественном колледже, а еще проводил групповые занятия с ребятами, которые хотели учиться именно у него.

– Кстати, я слышал, что Канна участвовала в этих занятиях в качестве модели.

Мать Канны ответила, откинув назад свои длинные волосы.

– Да, в детстве. Было сложно найти ребенка, который смог бы позировать для картин. Канна сама сначала радовалась, говорила: «Здорово, у меня будут красивые портреты!» Но потом она стала капризничать, требовала, чтобы отец ей платил, пропускала занятия, чтобы погулять с друзьями. В итоге, насколько я знаю, Наото велел ей больше вообще не появляться на его уроках.

Что-то здесь не сходилось. Мать Канны описывала ситуацию совсем не так, как Кёко, будто рассказывала про совершенно другой случай.

– Из ваших слов у меня сложилось впечатление, что и с мужем, и с Канной у вас были в целом хорошие отношения. Вы уже потеряли супруга, а теперь, если ничего не предпринять, ваша дочь тоже лишится всякой надежды на будущее. Но ей еще можно помочь. Конечно, я прекрасно понимаю, что сейчас именно вам, ее матери, тяжелее всего, но, может, вы все-таки выступите в суде свидетелем со стороны защиты? Тогда у Канны появится шанс, искупив свою вину, начать новую жизнь.

На лице матери Канны не дрогнул ни один мускул.

– Все сложится, как должно. Я не могу ничего изменить. Мне остается только надеяться, что она сможет все преодолеть и начнет жизнь с чистого листа.

На первый взгляд могло показаться, что женщина говорит разумные вещи, но при этом меня не покидало ощущение, что она просто не хотела ни во что ввязываться. Похоже, жить вместе с Канной после того, как ту освободят, мать не собиралась.

– Вот как? – Касё какое-то время озадаченно молчал, а потом, пытаясь настоять на своем, продолжил: – Вы не думали о том, что с вашей стороны было бы правильнее помочь дочери?

Мать Канны взглянула на него.

– Посудите сами. Вы бросаете на произвол судьбы свою единственную дочь и встаете на сторону погибшего супруга. Конечно, у вас есть на это свои причины, но люди о них вряд ли узнают. В прессе ведь не рассказывают всех подробностей судебного процесса. Про вас сообщали только то, что вы будете выступать со стороны обвинения. Извините, это прозвучит грубо, но, скорее всего, многие истолкуют ваше решение как попытку избежать родительской ответственности. И это можно понять, не каждый родитель готов защищать ребенка, который совершил убийство. В том числе не каждая мать. Но наш мир полон предрассудков. Вы ведь уже начали чувствовать на себе косые взгляды? Подумайте, после суда на вас наверняка обрушится целая лавина общественного осуждения. Может, все-таки стоит вспомнить о семейных узах, которые связывают вас и Канну, и попробовать помочь ей? Это пойдет на пользу и вам самой.

Женщина громко прокашлялась. На ее лице, красивом, но до этого момента непроницаемом, впервые проступили эмоции. Она замерла, обдумывая слова Касё, а спустя минуту дала свой окончательный ответ:

– Нет, все-таки ничего не выйдет. Что я скажу в суде? Мне ведь не от чего ее защищать.

Дождавшись, когда в разговоре возникнет пауза, я обратилась к матери Канны:

– У меня тоже есть к вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

Она холодно ответила:

– Вы ведь клинический психолог, я правильно услышала? Не психиатр?

Я сделала вид, что не заметила, насколько едким тоном она это произнесла.

– Да, я закончила бакалавриат и магистратуру по специальности «Клиническая психология». Кроме того, я прошла обучение новым методам оказания психологической помощи у главврача клиники, в которой сейчас работаю. Мой стаж – более восьми лет.

– А я слышала, что для работы клиническим психологом никакое образование не требуется. Что вы вообще можете знать? Психиатры получают нормальное медицинское образование, а чему и где учились вы?

– Действительно, некомпетентные специалисты – это большая проблема в нашей сфере. Но у главы нашей клиники также есть большой опыт работы психиатром. Можете не сомневаться в моей компетентности.

– Хорошо, допустим, глава вашей клиники – действительно выдающийся врач. Но вы сами еще так молоды. Неужели вы и правда думаете, что способны помочь моей дочери? Мы хорошо ее воспитали, а она взяла и убила собственного отца из-за ссоры о работе. И вы считаете, что можете вылечить ее?! Тогда вы ничего не понимаете ни в воспитании детей, ни в людях вообще.

– У меня нет задачи вылечить Канну. Я хочу разобраться в ее прошлом. Кстати, у меня есть к вам вопрос. Вы когда-нибудь замечали, что у Канны на руках есть шрамы?

– Да, и?

К моему удивлению, даже теперь мать Канны сохраняла полную невозмутимость.

– Вы когда-нибудь спрашивали дочь о том, как они появились?

– Спрашивала. Оказалось, это была курица.

На мгновение я потеряла дар речи.

– По дороге в школу на нее напала курица, отсюда и шрамы. А что?

– Канна сама так сказала? Когда примерно это произошло?

– Когда я была на Гавайях. Канна тогда училась в последнем классе начальной школы. С ней в детстве часто что-то такое случалось, она постоянно ходила с царапинами и синяками. Вечно витала в облаках.

– Вы ездили на Гавайи? А Канна осталась на это время дома, вместе с отцом?

– Моя подруга детства решила провести свадьбу там и пригласила меня. Я никак не могла решить, брать ли мне с собой дочь, ей ведь надо было готовиться к вступительным в среднюю школу. В итоге муж настоял на том, чтобы я не тратила лишних денег на билет Канны и летела одна.

– И когда вы вернулись с Гавайев, Канна сказала, что на нее напала курица?

Даже повторять эту фразу казалось нелепым, но мать Канны совершенно серьезно ответила:

– Да, все верно.

– А потом шрамов стало больше?

– Не знаю, я же их не считала. Какое это имеет значение?

– Я просто хотела уточнить, вы же, как мать, наверняка обращали внимание, что ваша дочь выглядит подавленной?

Я была уверена, что этот вопрос выведет женщину из себя, но, к моему удивлению, ее голос остался совершенно спокойным:

– Подавленной? Пожалуй, так и было. Она всегда была ранимым ребенком. Я, конечно, понимаю, мой муж – непростой человек, я и сама от него натерпелась. Но ведь каждый должен уметь сам справляться со своими проблемами.

«Это… моя вина… Это все моя вина».

Мое сердце стало биться чуть чаще.

– Уж лучше бы она училась в интернате, раз ей так не нравилось дома… Отношения с отцом у нее были натянутые, поэтому я предлагала ей поехать на стажировку за границу или поступить в какую-нибудь частную школу-интернат для девочек, но она отказалась. Сказала, что не хочет ехать в незнакомое место.

– Ее можно понять. Вот так взять и уехать из дома, оставить всех друзей, чтобы перевестись в школу, в которой и учиться-то особо не хочешь…

– Я же не говорю, что кто-то ее заставлял! Тем более она могла бы вернуться в любой момент.

Передо мной сидела красивая женщина средних лет и смотрела на меня глазами, полными слез. Ее темно-синий кардиган напоминал мне пиджак школьной формы. Да и сама она в этот момент походила на безответственного подростка.

– Вы считаете, что Канна должна была сама со всем справляться? – спокойно спросила я.

– Что? – в голосе женщины послышалось удивление.

– Вы сказали, что каждый должен уметь сам решать свои проблемы. Но ребенку это не под силу. Оберегать и давать необходимую поддержку – это ваша обязанность как матери.

– Так она никогда меня не слушала! Всегда все делала по-своему. И в какой-то момент я просто перестала вмешиваться. Что еще мне оставалось делать?

– Канна рыдала у меня на глазах и говорила, что она во всем виновата.

– Зря вы ей так доверяете. Помню, один из студентов, ходивший на занятия к Наото, разбился на мотоцикле. На поминках[16] все были очень внимательны к Канне, а она все равно сидела с недовольным лицом. В итоге она сказала, что плохо себя чувствует, и ушла спать раньше всех. «У меня живот болит», «у меня голова болит» – Канна всегда использовала эти отговорки, когда не хотела что-то делать, устраивала истерики, плакала и убегала из дома. А знаете, какой она была в день, когда не стало Наото? Я готовила ужин специально для нее, и тут она прибегает, вся в крови… даже не хочу вспоминать. Только что убила отца и даже прощения не попыталась у меня попросить, ни одной слезинки не проронила. Она жалеет только себя.

Мать Канны резко поднялась со своего кресла и быстро направилась к выходу из комнаты отдыха. Касё поспешил вслед за ней, чтобы проводить женщину до ее палаты. Я осталась на месте. Касё долго не возвращался. Когда он наконец пришел, мы вместе спустились на лифте на первый этаж.

Там, сбоку от входа, располагалось кафе с застекленной верандой. Самих пациентов внутри не было, только посетители больницы. Я почувствовала себя ужасно измотанной и взяла себе напиток. Пока я наливала в чай молоко, Касё уселся напротив, держа в руках чашку горячего кофе.

– Прости, я была с ней слишком резкой. О чем вы говорили?

– Я сказал ей, что ты вела себя недопустимо, что я с тобой не согласен и не считаю ее плохой матерью. В общем… действовал по ситуации.

– Извини… и спасибо.

Касё еле заметно улыбнулся.

– Да не за что.

Похоже, я все-таки не так уж сильно ее обидела.

– Интересно, что же произошло, когда Канна была в последнем классе начальной школы, – произнесла я.

– Курица и Гавайи – звучит как дурацкий анекдот, – пробурчал Касё, скрестив руки на груди.

– Вероятно, Канна начала резать руки, пока мать находилась в отъезде. Я почти уверена, что-то должно было подтолкнуть ее к этому.

– Я не очень разбираюсь, но ведь обычно подростки начинают наносить себе порезы, чтобы привлечь внимание окружающих, верно?

– Необязательно. К самоповреждению могут привести самые разные причины: от необходимости снять эмоциональное напряжение до снижения выработки серотонина в организме. А еще самоповреждение может помочь подавить приступ агрессии.

– Даже так? – удивился Касё.

– Мне кажется, Канна просто не могла больше справляться со своими эмоциями, хотя пока и не понимаю, какие события довели ее до такого состояния. Но у меня сложилось впечатление, что в ее случае психологические проблемы – это не наследственное.

Я задумчиво провела пальцем по нижней губе. Касё почесал лоб.

– Вот бы найти кого-то, кто знает, что происходило в доме Канны, когда она была ребенком. Про день убийства тоже не все ясно. Может быть, на телеканале, где она проходила собеседование…

– Там я уже был. Сотрудники сказали, что, когда Канна пришла утром, она выглядела немного сонной, но ничего необычного в ее поведении никто не заметил. Они, как обычно, настроили микрофон, камеры, началось собеседование… вдруг ей стало плохо. Канне предложили прилечь, но она отказалась и просто ушла. На съемочной площадке все за нее сильно переживали.

– Понятно.

Касё перевел взгляд на сумку у моих ног.

– Куда-то едешь?

– Ага.

Я даже не заметила, как все посетители разошлись и в кафе остались только мы вдвоем.

– Завтра утром конференция в Йокогаме[17], я буду читать лекцию. Отсюда добираться ближе, поэтому сейчас поеду сразу туда и переночую на месте.

– Правда? А я назначил встречу с матерью Канны на сегодня, прости. Не знал, что у тебя другие дела.

– Ничего страшного. С утра я приготовила для Масатики и Гамона побольше одэна[18]. Я даже рада, что смогу побыть одна в отеле и немного расслабиться.

Слова, отражаясь от белой поверхности прилавка и пола, эхом разносились по пустому и безликому помещению. В больнице время будто двигалось иначе, чем за ее пределами… Я погрузилась в свои мысли, когда вдруг до меня донесся голос Касё:

– Знаешь, невестка, ты все-таки такая молодец.

Кажется, я уже давно не слышала от него этого слова, «невестка».

– Ты и работаешь, и сына воспитываешь. Я бы так не смог.

– Да ладно, когда у тебя появится семья, ты со всем справишься.

– Семья? Я пока так и не понял, зачем люди женятся. То ли дело мой брат. Вот он – настоящий семьянин.

Я промолчала. Десять лет назад Гамон, ни секунды не сомневаясь, сказал: «Выходи за меня!» Мы сидели в кофейне морозным зимним вечером, из чайника валил пар. Небо за окном затянуло тучами, шел снег. Это было так красиво. Казалось, время замерло навечно.

Касё неожиданно рассмеялся:

– Возможно, будь ты мужчиной, а он женщиной, вам было бы проще, – заметил он.

У меня возникло такое чувство, словно кто-то прошелся по белому снегу грязными ботинками.

– Я понимаю, что ты шутишь, но мне все равно неприятно это слышать. Пожалуйста, не говори так.

Услышав мой мягкий упрек, Касё опустил чашку.

– Знаешь, как-то раз Гамон сказал…

Кажется, в кафе кто-то вошел. «Добро пожаловать», – поприветствовала посетителя официантка. Ее голос прозвучал настолько радостно, что мне показалось это даже неуместным, все-таки мы находились в больнице.

– …«Может, Юки была бы счастливее, родись она мужчиной». Конечно, это была не шутка, он говорил совершенно серьезно. Но когда я ответил, что тебе идеально подошла бы роль главы семьи, тут даже он рассмеялся.

Я натянуто улыбнулась, взяла в руки поднос и встала.

– Не забывай отдыхать.

– Спасибо, – ответила я, не зная, услышал ли меня Касё, и поставила поднос на прилавок.

Стоял вечер. Я шла по широкой улице, со стороны порта дул сильный ветер. Задрожав от холода, я торопливо вытащила из сумки палантин. Во тьме виднелось несколько звезд, беспорядочно разбросанных по тусклому ночному небу. Вокруг меня царило оживление, но отчего-то мне все равно было не по себе.

Я зашла в отель недалеко от станции Каннай. Записывая на стойке регистрации свою фамилию, я все еще видела перед глазами лицо Гамона. При каких обстоятельствах он мог сказать Касё такое? Пока я размышляла об этом, мне почему-то вспомнилась квартира, в которой я жила до того, как мы с Гамоном съехались. Однотонные светло-коричневые шторы, кровать с салатовым клетчатым покрывалом, недорогой антикварный журнальный столик. Типичная квартира студентки университета. Именно там у нас Гамоном впервые все случилось. Когда мы закончили, он надел очки и провел пальцем по стене.

– У тебя здесь дыра.

Я только пожала плечами. Она появилась еще до того, как я заселилась.

– Номер шестьсот пять, – сказал администратор, протягивая мне ключ-карту.

Пройдя по длинному узкому коридору и открыв дверь, я оказалась в тускло освещенном номере. Из мебели там стояли только застеленная кровать и письменный стол. Я приняла душ, и непонятная тревога наконец отступила. Накинув тонкий халат, я вышла из наполненной паром ванной. Впервые за долгое время я позволила себе ходить по комнате в таком виде. В зеркале, стоящем на столе, промелькнуло отражение моего декольте. У меня появилось ощущение, что передо мной стоит незнакомая женщина. С возрастом я все реже стала рассматривать собственное тело. Особенно при свете.

Я помню один случай… Это произошло, когда Масатика был еще грудничком. Стоял вечер, он сильно плакал, и я вся вспотела, пока пыталась его укачать, поэтому после этого мне пришлось принять ванну. Я переодевалась в спальне, когда Гамон внезапно открыл дверь. Я непроизвольно вскрикнула: «Не смотри!» Той ночью от тревоги я никак не могла уснуть. Когда Гамон нежно обнял меня, я вцепилась в его руку. Он обнимал меня так же крепко, как в наш первый раз. Он словно хотел защитить меня от боли, которую я испытывала. Была тихая ночь, и я впервые по-настоящему поверила, что Гамон никогда не сделает мне больно. Под утро под его заботливым взглядом я наконец смогла заснуть. С того самого дня я не стесняюсь показывать ему свое тело, даже при свете.

Я задумалась об отношениях Канны со своей матерью – мне часто приходилось слышать истории о таких черствых матерях от своих пациентов. Они вечно пытаются сбежать от ответственности за собственного ребенка. И все потому, что в их собственной душе царит тьма, в которой таится не пережитая ими боль. По словам матери, Канна была непослушным ребенком. Но даже если она права… Внезапно меня начало клонить в сон, и я решила оставить эти размышления на потом.

Прямо в халате я растянулась на кровати, с наслаждением раскинув руки и ноги в разные стороны. Как бы я ни любила Гамона, все равно было приятно занять одной целую кровать. С этими мыслями я опустила голову на подушку и уснула.

После того как моя лекция закончилась и слушатели разошлись, я быстро собрала раздаточные материалы. В этот момент ко мне подошли организаторы мероприятия.

– Благодарим вас за сегодняшнюю лекцию. Сейчас нам нужно проследить, чтобы здесь все убрали, но после мы хотели куда-нибудь сходить, может, вы согласитесь…

– Спасибо за приглашение, но я обещала родным вернуться домой сегодня пораньше, поэтому не смогу, – прервала я седовласых мужчин и оставила их обсуждать, как же здорово днем пропустить стаканчик шаосинского вина[19].

Через автоматические двери я вышла из здания и ахнула: настолько ярким оказалось голубое небо, мелькавшее в просветах между офисными зданиями и торговыми центрами. Морозный воздух освежал и бодрил. Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд и удивилась, заметив знакомое лицо.

– Вы ведь госпожа Макабэ? Я работаю у господина Анно. Меня зовут Юкари Кояма.

Передо мной стояла девушка в легком темно-синем пальто с волосами, собранными в хвост. Даже без макияжа ее лицо было очень красивым. Мне уже однажды доводилось видеть его.

– Да, мы пересекались с вами в его офисе. Что… что вы здесь делаете?

Девушка потупила взгляд.

– Я бы очень хотела поговорить с вами о господине Анно. Извините, что отнимаю у вас время, вы ведь, наверное, собирались ехать домой? Я уже сама не понимаю, что делаю… – Казалось, ее голос вот-вот сорвется.

Мы сидели в кафе-баре недалеко от порта, из окна открывался прекрасный вид на море. Ослепительно-яркое солнце заходило за горизонт, поглощая на своем пути огромный белый круизный лайнер. Юкари Кояма задумчиво смотрела на закат, увлеченная этим зрелищем. Длинные волосы девушки выглядели неопрятно, дешевое вязаное платье плотно облегало грудь, а украшавший его узор «косичка» выдавал простодушный характер девушки. Я внимательно наблюдала за ней, пытаясь понять, что же случилось.

– Еще раз простите, что я вот так вас побеспокоила, без всякого предупреждения… – произнесла она, снова почтительно опустив голову. Глаза ее при этом наполнились слезами.

– Все в порядке, у меня все равно на сегодня нет других дел.

Я немного устала за день, поэтому заказала бокал шампанского.

Юкари пила безалкогольный апельсиновый коктейль – она сделала небольшой глоток и произнесла:

– Ах да, точно, ведь вы любите выпить, правильно?

– А вы, госпожа Кояма, совсем не пьете?

– Максимум один бокал, не больше. И то, только когда Анно ведет меня в бар.

Услышать от нее слово «бар» я никак не ожидала. Мы с Касё, наверное, больше никогда не сходим вдвоем в такое место…

– Он всегда выбирает необычные места – например, ресторан с видом на Токийскую башню или модный винный бар. Но каждый раз я не могу удержаться от мысли, что раньше он наверняка уже приводил туда других женщин.

– Простите, это, конечно, не мое дело, но я слышала, что вы скоро выходите замуж.

Казалось, Юкари была рада, что я сказала это за нее.

– Да, – кивнула она. – Я собираюсь выйти замуж за своего парня, мы с ним познакомились в клубе игры на духовых инструментах в старшей школе. Я никогда не сомневалась в своем выборе – он очень спокойный, за все годы мы с ним ни разу не ругались, а еще у нас схожие интересы и много общих друзей. Я… я все не так поняла… Теперь я знаю. Анно просто слишком добрый человек, чтобы сказать мне все прямо. Поэтому все так и получилось…

Голос Юкари дрожал. Я смотрела на ее пухлые щеки и плавные изгибы плеч. Собравшись с мыслями, я спросила:

– Почему же вы пришли ко мне?

Юкари подняла взгляд – ее следующие слова прозвучали как просьба о помощи.

– Однажды Анно сказал, что у него уже давно не было серьезных отношений, а из женщин он дольше всего знает, наверное, жену своего брата. Тогда же я узнала, что в университете вы с ним были однокурсниками. Вот я и решила посоветоваться насчет Анно с вами. Простите, что заставляю выслушивать свои проблемы. И, если можно, пусть этот разговор останется между нами…

– Конечно, я ничего ему не скажу. Я ведь психолог, хранить чужие тайны – часть моей работы. Знаете, у него ведь всегда был непростой характер… Мне кажется, отношения с ним принесут вам только новые проблемы.

Юкари ничего не ответила. Я тоже замолчала, потому что не хотела по неосторожности сказать лишнего. Она еле слышно прошептала что-то про ребенка. Я уж было подумала, что Юкари беременна, как та продолжила:

– Когда Анно был ребенком… Ему правда приходилось так тяжело?..

– Он сам вам рассказал? – спросила я в ответ.

– Да. Он сказал, что нам лучше расстаться… и объяснил, что когда-то давно, в детстве, родители заморили его голодом до полусмерти, и с тех пор ему страшно даже думать о собственных детях, мысль о браке тоже его пугает. Я не знала, что на это ответить. А вчера вечером он вдруг сам мне позвонил, хотя всегда делал это очень редко…

Теперь все стало понятно.

– Вы, наверное, от него и узнали, что у меня сегодня лекция в Йокогаме?

Я вспомнила вчерашний разговор с матерью Канны. Получается, не только у меня остался после него неприятный осадок.

Юкари слегка кивнула. После того как Касё рассказал мне про случай на пожарной лестнице, я была уверена, что он не относится к этой девушке серьёзно, но, похоже, он доверял ей гораздо больше, чем я думала.

– Простите. Я понимаю, что мне следует прекратить встречаться с Анно. Держаться от него на расстоянии, сменить номер телефона…

– Юкари, вы в порядке?

Девушка растерянно смотрела на меня. На безымянном пальце ее левой руки еще не было кольца.

– Забудьте ненадолго про свое чувство вины и спокойно проанализируйте сложившуюся ситуацию. Допустим, Касё действительно любит вас.

– Любит? Меня? Это вряд ли, – запротестовала она, но при этом ее щеки и уши залились краской.

– Готовы ли вы разорвать стабильные и спокойные отношения со своим нынешним женихом, чтобы продолжить встречаться с ним? Попробуйте оценить ситуацию рационально. И какое бы решение вы ни приняли, не жалейте о нем в дальнейшем.

– Да, спасибо. Я сделаю все, как вы сказали, – кивнула Юкари.

Кажется, она действительно прислушалась к моим словам и немного успокоилась. Девушка захотела непременно оплатить мою часть счета, и я не стала возражать. У входа в метро, перекрикивая грохот поездов, доносящийся с платформы, мы стали прощаться.

– Если что, обращайтесь, буду рада помочь.

В ответ Юкари с благодарностью кивнула.

– Простите, у меня есть еще одна просьба напоследок.

– Какая?

Юкари слегка поджала губы – было видно, что она не решается что-то сказать.

– Да нет, ничего важного. Извините, до свидания, – она склонила голову так низко, что, казалось, вот-вот сломается пополам.

Я проводила взглядом ее удаляющийся силуэт. Поскольку дело касалось Касё, я не знала, что ей посоветовать. Ведь до сих пор я сама не могла понять, как к нему отношусь.

Я шла по открытой, продуваемой ветром площадке перед зданием следственного изолятора. Сколько раз я еще увижу его так близко? А ведь со стороны современный СИЗО можно даже принять за музей. Шум автомобилей и пение птиц доносились откуда-то издалека. Об обычной жизни напоминал только круглосуточный магазинчик, стоящий на углу огороженной территории.

Получив разрешение на свидание с заключенной и передав сотрудникам изолятора вещи для Канны, я зашла в лифт в глубине здания. Открыв дверь переговорной, я вошла и села на стул. За стеклом мне приветливо улыбалась Канна. Я поздоровалась кивком головы и начала:

– На днях нам удалось поговорить с вашей мамой…

– Ясно, – быстро ответила она.

Короткая прядка выбилась из ее прически и прилипла к губам. Заметив это, Канна тут же застенчиво смахнула ее пальцем, а затем, пытаясь не выдать свое волнение, спросила:

– Она вам что-нибудь рассказала?

Я ненадолго задумалась и решила, что о курице и шрамах пока лучше не упоминать. Даже если мать говорила правду, сама Канна, возможно, все еще не готова обсуждать эту тему, и я не хотела принуждать ее к неприятному разговору. Она ведь могла, как и в прошлый раз, потерять самообладание. Тогда наша встреча сразу подойдет к концу. Поэтому я решила не говорить ничего конкретного.

– У меня сложилось впечатление, что ваша мама с самого детства заставляла вас брать на себя полную ответственность за все, что с вами происходило…

Как и в прошлый раз, стоило мне упомянуть мать, как Канна уставилась в пустоту невидящим взглядом. Казалось, она даже не понимает, что ей говорят.

– Вам не кажется, что, когда в детстве к вам приставал тот студент, родители должны были вас защитить?

– «Защитить»? – переспросила Канна с искренним недоумением. Похоже, ей ни разу не приходило в голову, что она может рассчитывать на чью-то защиту. – Не знаю.

– Могу ли я задать вам пару вопросов о Ёити Кагаве?

– О чем именно? – недоверчиво спросила она.

– Я узнала, что он принудил вас к физической близости, – на слове «принудил» Канна испуганно вздрогнула.

– Не то чтобы… – она прервала меня и поспешно пояснила: – Формально меня никто ни к чему не принуждал. Просто я чувствовала, что Ёити хочет от меня этого, и… А господину Анно я это сказала просто так, сгоряча. Я не думала, что вы придадите моим словам такое большое значение.

– Не волнуйтесь, без вашего согласия я не напишу в книге, что ваш бывший молодой человек над вами надругался. Но мне кажется, если вы сможете описать, что чувствовали в тот момент, это поможет нам лучше разобраться в вашем прошлом.

– И все-таки я передумала. Это случилось по обоюдному согласию.

– Как вы это определили?

Канна задумалась и тихо ответила:

– Ну, я улыбалась… – А затем произнесла уже чуть громче: – Когда Ёити повалил меня на кровать, я улыбалась.

– Это была искренняя улыбка? Он нравился вам настолько, что вы были готовы заняться с ним сексом?

Канна решительно покачала головой, глядя в пол.

– Я была ему по-человечески благодарна… Но я и сама не понимаю, почему улыбалась в тот момент. Мне всегда говорили, что я заигрываю даже с теми парнями, которые мне не нравятся. Наверняка я и с ним флиртовала, пыталась ему понравиться.

– Но он же не был вам симпатичен? Зачем тогда вы это делали?

Ответ будто застрял у нее в горле, она не могла выдавить из себя ни слова. Сжатые в кулаки руки лежали на коленях, обтянутых черными джинсами, и я заметила, что на секунду ее белые худые запястья даже побелели от напряжения.

– Если человек вам не нравится, не все ли равно, как он будет к вам относиться?

– Но Ёити говорил, что очень сильно меня любит, всегда был очень внимательным и заботливым.

– Вам важна была эта забота?

– Вовсе нет. Но он подвозил меня на машине, звонил, чтобы узнать, как я, выслушивал меня ночами напролет. Поэтому, когда я пришла к нему за помощью, мне показалось, я обязана дать ему то, что он хочет.

– Канна, а вы вообще когда-нибудь отказывали мужчинам?

Она, с трудом выговаривая слова, призналась:

– Практически ни разу…

– А соглашаясь, вы всегда сами хотели, чтобы это случилось?

– Да, наверное, в какой-то степени… Еще мне казалось, что если я расположила мужчину к себе, то уже не имею права сказать ему «нет».

До этого я старалась говорить спокойно, без осуждения, но тут сорвалась:

– Что же получается, даже встречаясь с Кагавой, вы бы могли переспать с кем-то еще? Я правильно поняла? Вы любому готовы ответить «да»? Неважно, ваш это парень или нет?

– Такого я не говорила…

– Канна, но ведь на самом деле вы… – я сделала паузу, подбирая верное слово, – боялись его?

– Нет, – произнесла она с отчаянием в голосе.

Я хотела уже извиниться перед ней за свои необоснованные выводы, но Канна продолжила:

– Меня пугает не только Кагава, а вообще все мужчины. Мне неприятно, даже когда они ко мне просто прикасаются. Но все равно мне приходилось это терпеть.

– Почему?

С каждым словом конец нашей встречи становился все ближе. Оставалось всего восемь минут.

– Потому что все они очень хотели этого. Вот и все.

– Канна, скажите, в детстве вас принуждали к чему-то, что было вам неприятно или казалось непристойным? Дискомфорт, который вы ощущаете во время актов физической близости, может быть связан с тем, что в детстве вы пережили стрессовые ситуации, когда нарушались ваши интимные границы. Например, на уроках рисования вас не просили надевать откровенную одежду?

– Нет, ничего такого не было. Я надевала обычные платья с короткими рукавами, белые рубашки… Если б одежда была более закрытой, ученикам отца стало бы неудобно практиковаться.

– Как именно вы должны были позировать? Простите, возможно, вам тяжело отвечать на эти вопросы.

– Я сидела на столе, чуть подавшись вперед. Как-то так.

Канна села на край стула, немного наклонившись вперед. Действительно, в этой позе не было ничего необычного.

– И сколько вы должны были так сидеть?

– Примерно два часа с перерывом.

– Не двигаясь?

– Двигаться… можно было иногда, когда я уставала и тело начинало неметь.

– Ясно, – кивнула я.

– Извините, все-таки я не думаю, что эти занятия по рисованию как-то на меня повлияли. К тому же говорить, что меня принуждали к физической связи, будет тоже неправильно. Я не хочу ни на кого перекладывать ответственность. Если я соглашалась, то, получается, человек хоть немного, но нравился мне, верно?

– Вам не кажется, что обычно люди начинают заниматься сексом только после того, как узнают друг друга получше? Что в нем важны взаимная симпатия и доверие?

Канна растерянно произнесла:

– Доверие?.. Я смогла довериться… только одному человеку.

Я хотела расспросить ее об этом человеке поподробнее, но вдруг Канна выпалила, как будто не могла больше сдерживаться:

– Почему? Почему я не смогла стать такой же, как Кёко? Я слабая, я постоянно лгу. Каждый раз, даже если сначала все хорошо, в итоге я только создаю для всех проблемы. Я думала, что не выживу, если всегда буду честной. Поэтому обман…

– Что обман?

– Обман стал для меня единственным выходом.

Я осторожно поинтересовалась, когда именно ей приходилось обманывать.

– Когда мне сказали держать язык за зубами… Я просто сделала, как мне велели.

– Кто вам это сказал?

Канна ответила так, будто это было очевидно:

– Родители.

Я пристально посмотрела на Канну. Наконец она была готова поделиться со мной чем-то сокровенным.

– О чем ваши родители запрещали вам говорить, Канна?

– Не прямо запрещали… – робко запротестовала девушка. – Но, например, про семейный реестр[20] у нас не принято было говорить …

– Что? – должно быть, мне послышалось.

– Да ничего особенного. Просто иногда папа говорил, что вычеркнет меня из семейного реестра… если я буду плохо себя вести.

– Погодите… Вы хотите сказать, что Наото Хидзирияма вам не родной отец?

– По документам я его дочь, но на самом деле это не так. Мама, она… – Девушка заметно разнервничалась.

– Канна, не бойтесь, я лишь хочу вам помочь, – заверила я ее.

– После того как мама и папа расстались, она начала жить с другим мужчиной. Когда выяснилось, что она беременна мной, этот мужчина велел ей сделать аборт. И тогда папа… он сказал маме: «Уверен, наша дочь вырастет такой же красавицей, как ты. Не совершай ошибку». Поэтому я… я в долгу перед ним. Я обязана ему жизнью, и в итоге так его… подвела.

Канна буквально раздирала ногтями тыльную сторону ладони. Я хотела протянуть руку и остановить ее, но мои пальцы уперлись в разделявшую нас стеклянную перегородку, как всегда, холодную и безучастную.

В моей памяти вдруг всплыло слово «неблагодарная» – так, рыдая, назвала Канну ее бабушка. Хотя это слово никогда не произносили вслух, Канна не могла не чувствовать, как к ней относятся родственники. Когда она вела себя хорошо, они радовались, что приняли ее в семью. А когда плохо, то называли свое решение большой ошибкой.

Канна медленно раскачивалась из стороны в сторону, совсем как маленький ребенок. Я видела, как она мучается, но у меня в распоряжении имелся только один способ ей помочь: разговор.

– Я… бесполезная… Я не должна быть обузой…

– Поэтому вы делали все, что вам говорили, даже когда не хотели?

Канна потупила взгляд и покачала головой.

– У меня не получилось, – зашептала она. – Я больше не могла это выносить. Я просто больше не могла.

– Что вам приходилось терпеть?

Канна закрыла лицо руками и что-то пробормотала, но из-за стекла я ничего не смогла расслышать. Не успела я ее переспросить, как время посещения истекло. Когда Канну начали уводить, она снова что-то быстро прошептала. Однако что именно, мне опять не удалось разобрать. Я с трудом поднялась со стула: ноги отказывались слушаться. Тут прозвучал строгий голос охранника: «Выходите, не задерживайтесь», – и я поспешила покинуть переговорную.

Мать Канны сидела в комнате отдыха и пила чай. Увидев, как я вошла, она оторопела. Я же почтительно поклонилась и обратилась к профилю отвернувшейся от меня женщины в домашнем платье.

– Простите, что пришла без приглашения. Я забыла задать вам один вопрос по поводу Канны. Не могли бы вы на него ответить? Обещаю, после этого я сразу уйду и больше вас не потревожу.

Она посмотрела на меня с нескрываемым презрением.

– Что, правда? – ее голос звучал очень едко.

Не обращая внимания на явное недовольство женщины, я отодвинула стул напротив нее.

– Вы же не возражаете, если я сяду здесь? Спасибо, что согласились уделить мне время, – начала я, понимая, что, услышав мой вопрос, мать Канны, скорее всего, выйдет из себя. – Скажите, это правда, что Канна – не родная дочь вашего покойного супруга?

Мне показалось, что у женщины дернулся глаз.

– Да, это так, но какое это имеет отношение к делу? – возмутилась она.

– Вы считаете, что никакого?

– Наото воспитывал ее с самого рождения, поэтому она и правда была для него как родная.

– Но, по словам Канны, ваш муж грозился вычеркнуть ее из семейного реестра, если она не будет его слушаться.

– Что? – потрясенно переспросила женщина. – Наото не мог так сказать! Просто Канне нравится выставлять себя жертвой. Она же патологическая лгунья. Ей бы показаться хорошему психиатру.

И снова Канну обвиняют во лжи…

– Во время наших разговоров я за ней такого не замечала. Так вы утверждаете, что ваш супруг ни разу не угрожал Канне?

– Конечно! И вообще, вычеркнуть кого-то из семейного реестра в любом случае непросто. Даже если, предположим, однажды во время ссоры он сказал что-то подобное, то, конечно, не всерьез. Просто Канна с самого детства любила фантазировать.

– То есть на убийство ее толкнули… фантазии?

– Послушайте, когда вы пришли с адвокатом Канны, я была вынуждена с вами разговаривать, но, может быть, уже хватит? До всей этой истории мы жили совершенно обычной жизнью. А тут, ни с того ни с сего, Канна совершила убийство, да еще и возомнила себя жертвой. Это все из-за вас! Вы мучаете ее своими расспросами и расшатываете ей психику! Она просто должна одуматься и раскаяться.

– Канна постоянно ругает себя. Не со дня убийства, а всю жизнь. Откуда же у нее взялось это чувство вины?

– Я не знаю. Она водилась с какими-то хулиганами, может, это их влияние. Среди всех только Кагава был приличным парнем, но даже он не смог терпеть выходки моей дочери и сбежал от нее.

– Вы знакомы с Кагавой?

– Мы виделись много раз, – ответила женщина. – Он подвозил Канну до дома, чтобы мы за нее не волновались, а как-то раз даже съездил со мной в больницу, когда я ушибла ногу. Иногда мы приглашали его к нам поужинать. Даже Наото к нему хорошо относился, а ему редко кто нравится. А на мой день рождения Кагава принес нам торт. Согласитесь, таких хороших молодых людей редко встретишь.

– Да, пожалуй.

Странные высказывания Ёити в тот день, когда мы встретились в чайной зоне отеля… Противоречия между словами и поступками Канны… Наконец я нашла объяснение для всего этого.

– Я уверена, что Канна продолжала встречаться с ним только потому, что он нравился вам, ее родителям.

Мать Канны с изумлением рассмеялась и небрежно ответила:

– Ну что за глупости. Я не была против ни одного из молодых людей Канны. Мне ее не понять…

Я поблагодарила женщину за уделенное мне время и поднялась со своего места. Она тоже моментально встала, широко улыбнулась и, проведя рукой по своим блестящим волосам, сказала с наигранным добродушием:

– Спасибо, что проявляете такое участие в судьбе Канны. Только никто не знает ее лучше меня.

– Но вы же сами сказали, что до убийства в поведении вашей дочери не было ничего необычного. Ведь даже вы не можете ответить на вопрос, почему Канна совершила это преступление, не так ли?

– Да потому что, – мать Канны перешла на повышенные тона, – потому что она патологическая лгунья, я уже сказала! Пока она не научится говорить правду, даже я не смогу понять, что случилось.

В ее голосе зазвучали победные нотки, и мне нечего было ей возразить. Я поняла, что сказала на нашей последней встрече Канна, уже выходя из переговорной: «Я обманывала маму, чтобы она не волновалась».

Первый и второй этажи соединялись при помощи атриума. Я подошла к стойке регистрации на втором этаже, чтобы вернуть пропуск посетителя, и, перегнувшись через перила, увидела, как в кафе с террасой на первом этаже за столиками обедают семьи пациентов. Я сразу же позвонила Касё.

– Прости меня.

Касё какое-то время молчал, наверное, пытаясь подавить охватившее его негодование. В трубке слышался только шум проезжающих машин. Наконец он сказал:

– Вот поэтому я и просил ничего не предпринимать, не посоветовавшись со мной. Я еще надеялся уговорить мать Канны выступить свидетелем со стороны защиты.

– Мне правда очень жаль. Но я думаю, у тебя в любом случае ничего бы не вышло. Кажется, она не готова брать на себя никакую ответственность. Сегодня она снова строила из себя несчастную, ни в чем не повинную женщину.

Касё тихо вздохнул и неожиданно предложил:

– Давай будем действовать по отдельности. Конечно, знать твое профессиональное мнение нам было бы очень полезно… Но когда люди думают, что ты связана со стороной защиты, это усложняет работу.

– Да, ты прав, – согласилась я. – Спасибо, что позволил мне участвовать в своем расследовании.

– Да не стоит… Если честно, на многие вопросы я бы вряд ли смог найти ответ в одиночку, так что ты мне очень помогла. Знаешь, Канна ведь побаивается Китано. Она сказала, что крупные мужчины в принципе ее пугают. Наверное, поэтому она первой смогла довериться именно тебе.

– Я даже не знала, – проговорила я. – Хорошо. Значит, с этого момента работаем по отдельности. И в разговорах с Канной я тоже больше не буду упоминать твое имя. Давай просто еще раз обсудим все, что нам известно, перед судом.

– Да, договорились. Но если у тебя возникнут проблемы, звони в любое время.

Почувствовав, что голос его наконец смягчился, я сменила тему:

– Кстати, после лекции в Йокогаме я встретила Юкари Кояму.

– Вот как, – холодно ответил Касё.

Я так и не поняла, было ли безразличие в его голосе искренним или напускным.

– Извини. Наверное, она тебе много чего наговорила. Надеюсь, ты, невестка, наставила ее на путь истинный и убедила не отказываться от семейного счастья ради какого-то непутевого адвоката.

– Нет, я просто посоветовала ей все как следует взвесить и решить, что для нее важнее: брак или отношения с тобой.

Касё промолчал. Он явно не ожидал услышать от меня такой ответ.

– Разве ты ее не любишь?

– Да, наверное, можно и так сказать. Я… я привязался к ней.

– Знаешь, я понимаю, тебя тревожит мать, ее тяжелое состояние… Но ведь ты ее сын просто формально. Родители Гамона воспитали тебя как родного. Позволь себе быть счастливым!

Касё слегка рассмеялся:

– Ты говоришь совсем как Гамон, но это просто красивые слова. Правда в том, что, как бы ни складывались мои отношения с матерью, она недееспособна, и по закону я обязан ее содержать. Обременять кого-то еще этой ношей я не собираюсь.

Я подумала, раз Касё так говорит, то Юкари ему совсем не безразлична, но не стала допытываться, что он чувствует на самом деле. После истории с пожарной лестницей мне казалось, для него отношения с Юкари – просто очередная, ничего не значащая интрижка. Но, возможно, я все не так поняла. Наверное, он просто хотел рассказать кому-то об этих отношениях, которые рушились, так и оставшись для всех тайной.

– Ясно. Значит, пока что каждый из нас работает самостоятельно. Если что-нибудь случится, я дам тебе знать, – сказала я на прощание и отключилась.

В тот день я вернулась домой совершенно без сил. Масатика сидел в темной гостиной и играл в приставку. Меня восхитили насыщенное звучание оркестровой музыки и графика, напоминающая голливудские фильмы. Смотря на падающий на ковер свет от экрана телевизора, я сказала:

– Масатика, не сиди в темноте!

Тот, не отрываясь от экрана, промычал что-то в ответ. Я достала сковородку, взяла картошку, помыла и пожарила ее. Затем с горкой выложила дымящиеся от пара картофельные ломтики на салфетку и, сложив в стеклянную миску нарезанные помидоры, листья салата и картофель, принялась готовить заправку из тунца, чеснока и оливкового масла. Тут вернулся Гамон.

– О, сегодня на ужин будет паста?

– Да, картофельный салат и паста со шпротами.

Я присела на корточки, открыла шкафчик под раковиной и вытащила большую кастрюлю.

– Ничего не складывается, – пожаловалась я.

– Мм?

– Я про Канну. Все в один голос утверждают, что у нее не было никаких веских причин убивать отца.

– Хм, а мне кажется, она бы этого не сделала просто так. Я, конечно, не специалист и точно не могу ничего сказать, но, как я понял из твоих слов, у нее есть проблемы с психическим здоровьем. Тем не менее до недавнего времени она справлялась с ними и вела нормальную жизнь.

– Вообще очень сложно определить, что такое норма. Но в любом случае мне сложно поверить, что Канна могла убить своего отца только потому, что он был против ее выбора профессии. Кстати, Гамон, – продолжила я, открывая банку сардин, – может, ты знаешь кого-то из выпускников художественного колледжа, в котором работал отец Канны?

Муж, доставая из буфета три чашки, ответил:

– Да, есть знакомый, но он закончил эту школу лет десять назад, подойдет?

– Так даже лучше. Ты можешь меня с ним познакомить? Вдруг через него получится выйти на кого-то из учеников Наото Хидзириямы, которые ходили на занятия к нему домой.

– Мне несложно, но, если нужно найти его учеников, может, Касё справится быстрее?

В этот момент Масатика, который играл в приставку в гостиной, прокричал:

– Мам, я есть хочу.

– Еще не готово! Я тоже думала попросить Касё, но, боюсь, с ним никто не захочет разговаривать. Люди же всегда опасаются адвокатов: вдруг их потащат в суд давать показания. Особенно если дело касается такого серьезного преступления, как убийство.

– Понятно. Поэтому и нужен кто-то, кого я знаю лично? Хорошо, тогда сегодня вечером свяжусь со своим знакомым.

– Спасибо! Масатика, ужин готов! Выключай свою игру и иди накрывать на стол.

– Заставила меня столько прождать, а теперь командуешь? – проворчал сын, откладывая джойстик и поднимаясь с пола.

Пасту со шпротами, добротно посыпанную зеленым луком и хлопьями водорослей нори, я часто готовила Гамону еще со времен, когда мы только начали встречаться.

Мы втроем сели за стол и приступили к ужину. Муж, отхлебнув пива, сказал:

– Масатика, а ты снова подрос! Я видел результаты медосмотра, даже глазам сначала не поверил, как ты вымахал.

– Что, правда? – воскликнула я.

– Ага, теперь я почти самый высокий в классе, на втором месте после Кэнто. Но его мне не обогнать. Он еще и бегает быстро, и учится хорошо, представляете? Я слышал, он даже ходит на курсы около станции, куда берут только самых умных.

– Он такой воспитанный, когда я его встречаю на улице, всегда здоровается, как полагается. Кэнто уже начал готовиться к вступительным в среднюю школу? Может, и нам тебя отправить на эти курсы? – предложила я, но Масатика стал резко возражать: тогда ему будет некогда играть.

– Опять эти игры? Сколько в них ни играй, все равно они ничего не принесут, кроме потраченного впустую времени.

– Неправда! Благодаря играм у меня теперь есть друзья по всей Японии!

– Перестань называть своих знакомых из интернета друзьями.

Тут Гамон, который до этого просто молча наблюдал за нашей перепалкой, расхохотался. Я вздохнула: постоянные пререкания сына меня утомляли. Но, с другой стороны, приятно осознавать, что он способен за себя постоять.

После еды мы убрались на кухне, а потом Гамон и Масатика пошли вместе играть в видеоигру. Я попеременно смотрела то на крупную спину мужа, то на долговязую фигуру сына и думала, что Масатика, наверное, уже скоро догонит Кэнто как минимум по росту.

Вдруг зазвонил домофон. Почему-то меня охватила тревога. Я несколько раз нажала на кнопку, включающую видеокамеру на крыльце дома, и, обомлев, уставилась на экран. Перед дверью стояла моя мать с большой корзиной в руках. Я в ужасе отпрянула и попыталась сделать вид, что ничего не услышала, но домофон продолжил звонить. Масатика с недоумением посмотрел на меня и спросил, что случилось. Тут подошел Гамон, нажал на кнопку и снова вывел на экран изображение с камеры. Он понял, в чем дело, и махнул мне рукой, как бы говоря: «Все хорошо, я сам к ней выйду». Спустя некоторое время я увидела через камеру, как на темном крыльце появилась фигура Гамона.

– У Юки же скоро день рождения! Я сделала этот букет в корзине сегодня на курсах по флористике и хотела сразу подарить, пока цветы не завяли, но мне никак не удается до нее дозвониться, – раздался в динамике домофона мамин голос.

– Она еще не вернулась с работы, но я передам ей ваш подарок. Ого, как красиво у вас получилось, – доброжелательно сказал он и взял корзину.

– Опять работает допоздна? Извини, моя дочь вынуждает тебя заниматься всеми домашними делами. Если что, обращайся в любое время, я буду рада помочь.

Гамон поблагодарил ее и, тщательно подбирая слова, продолжил:

– Боюсь, мы не всегда сможем уделить вам достаточно внимания, если вы будете приходить так внезапно. Пожалуйста, в следующей раз звоните мне.

– Да? Но ведь, наверное, тебе неудобно…

– У Юки сейчас довольно напряженная работа. Какое-то время она будет очень занята.

– Тогда тебе наверняка нужна помощь по дому? – в голосе матери слышалось столько энтузиазма, что меня даже передернуло.

Гамон рассмеялся:

– Спасибо за ваше предложение, но у нас даже в гостиной лежит моя рабочая аппаратура, и я очень переживаю каждый раз, когда к нам домой кто-то приходит, – объяснил он. – Мне спокойнее, когда я сам делаю все домашние дела. Извините.

– А, вот как… – сдалась моя мать. – Я все понимаю. Пожалуйста, передай Юки привет от меня. И берегите себя оба.

Понурившись, она пошла прочь. Я выключила монитор домофона. Когда Гамон вошел в гостиную с корзиной в руках, помещение заполнил навязчивый аромат лилий. Он душил меня, прямо как внимание матери.

Я попросила Масатику сходить набрать воды в ванну. Когда он ушел, Гамон спросил:

– Куда мне их поставить?

– Лучше сразу сожги, – я хотела пошутить, но эта фраза прозвучала из моих уст чересчур серьезно.

– Ей, наверное, одиноко, – спокойно заметил он.

– Вот так вдруг начать выпрашивать у дочери внимание – очень на нее похоже. Помнишь, как после рождения Масатики я заболела, лежала пластом с температурой, даже капельницы мне ставили, а мать приносила мне в больницу покупные бэнто[21] с курицей в кляре и радостно приговаривала: «Я и Гамону тоже принесла обед, пусть поест»? Она не способна на искреннюю заботу и не понимает, что значит уважать чувства других. Она думает только о себе, – сказала я, протирая стол.

Гамон кивнул.

– Иногда я ловлю себя на мысли, что из вас двоих скорее ты ведешь себя как мать, а она, наоборот, похожа на твою дочь. Но ты не обязана за нее отвечать.

– Спасибо, что поговорил с ней за меня… – прошептала я и подумала, что на этом разговор закончился, но Гамон продолжил:

– Ты всегда пытаешься взять на себя чужую ответственность.

«Ты о чем?» – хотела уточнить я, но почему-то промолчала. Поставила корзину с лилиями на прибранный после ужина чистый стол, но тут же ее убрала. На столе осталось лежать только мое чувство вины перед матерью, которое нельзя было просто смахнуть, как крошки после еды.

«Уважаемая госпожа Макабэ,

Я плохо себя чувствую с прошлой недели. Сегодня утром у меня опять не было аппетита, и даже сейчас, когда я пишу это письмо, мне кажется, я не в себе. Я очень много думала о том, что Вы мне сказали, но все равно не могу понять, как должна была себя вести.

Мне хочется спросить парней, с которыми я встречалась:

“Чего вы от меня хотели? Вы звонили мне каждый день, делали комплименты, спали со мной. Но в какой-то момент вам становилось скучно. Вы ничего не объясняли, продолжали говорить, какая я милая и хорошая, как вы сильно меня любите, но при этом писали и звонили все реже, все настойчивее предлагали больше не предохраняться. А узнай вы, что я, например, скоро умру, любой из вас сбежал бы от меня в ту же секунду”.

Госпожа Макабэ, как Вы считаете, если б я не убила отца, у меня бы был шанс прожить нормальную жизнь, стать счастливой?

Я больше не прошу Вас о помощи.

Незачем пытаться помочь мне.

Не помогайте мне.

Канна Хидзирияма»

Я прочитала это письмо во время обеденного перерыва в ресторане европейской кухни неподалеку от клиники и написала Касё сообщение, в котором предупреждала, что психологическое состояние Канны ухудшилось, и просила его вести себя с ней помягче.

Попивая послеобеденный кофе, я обвела взглядом ресторан: все столики были заняты либо бизнесменами, либо молодыми девушками. Я видела их улыбающиеся лица, и до меня долетали обрывки беспечных разговоров. Обычная жизнь, обычные люди. Никто из них не думает о том, что когда-нибудь отправится на тот свет.

Внезапно позвонил Гамон. Я думала, он хочет предупредить меня, что ему срочно нужно отлучиться на съемки или куда-то еще, но ошиблась.

– Помнишь, ты просила меня найти кого-нибудь из художественного колледжа, где работал Хидзирияма? Так вот, у меня есть друг, дизайнер, его бывший учитель до сих пор там преподает. Я договорился, чтобы он с тобой встретился.

У меня появилась возможность узнать новые детали об этом деле.

– Спасибо! Твой друг не был против?

– Все нормально, он мне должен.

Я переспросила:

– Должен?

– Ага. Когда-то давно он использовал одну мою фотографию для дизайна обложки книги. Когда я увидел готовый макет, оказалось, мой друг так обрезал и расположил фотографию, что полностью исказил ее композицию. Тогда я возмутился, а он пообещал, что, если мне когда-то понадобится его помощь, он выполнит любую мою просьбу.

– Понятно. Хорошо, если так. Хотя с твоей фотографией все равно обидно вышло.

– Ха-ха! Ну, как бы то ни было, об этом друге не переживай. По идее его преподаватель должен сам со мной связаться. Я тебе сообщу, как будут новости.

Я отключилась и сразу позвонила Цудзи. Он тоже был рад, что у нас появилась новая зацепка:

– Вы так много внимания уделяете делу Канны, я очень вам благодарен.

Тем же вечером мне пришло письмо от господина Янагисавы, преподавателя из того самого художественного колледжа. Он предупредил: если мне нужно попасть в колледж, сообщать администрации, что меня интересует дело Канны, не стоит. Он посоветовал сказать, что мне хочется посмотреть, как проходит обучение. Поблагодарив его, я тут же передала все Цудзи.

Следующим утром в клинику пришло новое письмо от Канны. Я с удивлением открыла белый конверт: раньше она не писала мне так часто.

«Уважаемая госпожа Макабэ!

На днях я отправила Вам письмо, но сразу пожалела об этом. К сожалению, я уже не могу сделать так, чтобы Вы его не прочитали, поэтому мне пришлось написать Вам снова. Я соврала, что мне не нужна помощь.

Я расскажу Вам все, что только смогу вспомнить. Но никакого насилия надо мной и правда не совершали. Может, у меня просто не все в порядке с головой? Госпожа Макабэ, мне необходимо услышать Ваше беспристрастное профессиональное мнение о моем случае.

Мой отец… Я попросту была ему безразлична. Четыре месяца в году он проводил за границей. Только недавно я осознала, как редко мы, получается, жили с ним под одной крышей. Одно могу сказать с уверенностью: на все мои просьбы и желания, чего бы они ни касались, дружбы, отношений или планов на будущее, у него был только один ответ – «нет».

Когда я готовилась к собеседованию в телекомпанию, мне очень нравилось тренироваться зачитывать новости. Как будто слова на бумаге вытесняли из моей головы все то, что я хотела забыть. Моя внешность, которая нравилась многим, мое стремление во что бы то ни стало угождать окружающим – я думала, что смогу наконец обратить все это себе на пользу, если стану телеведущей. А финансовая независимость позволила бы переехать от родителей. Да, такие у меня были мечты. Но…

Госпожа Макабэ, Вы сказали, что мама заставляла меня брать ответственность за все, что со мной происходило. Но она не могла иначе. Ее жизнь тоже была очень тяжелой. Она делала все для отца, не заботясь о себе.

Например, если мама готовила на ужин рис, а отец, приходя домой, просил лапшу соба, она немедленно бросалась ее варить. Она подстраивалась под него, даже когда отец говорил ей уйти днем из дома, чтобы не мешать ему спать. Она никогда ему не перечила. Мама слишком сильно его любила. Даже сильнее, чем меня.

Теперь я понимаю, что, разрешая мне жить своей жизнью, она проявляла заботу обо мне. Ведь себе она не могла позволить того же и молча терпела все выходки отца. Я прошу Вас, не вините ее. Это отец меня мучил.

Канна Хидзирияма»

В одиннадцать утра я вышла на станции Футако-Тамагава. По улице тут и там прогуливались мамы с детьми. Современные торговые центры из стекла и бетона резко выделялись на фоне уютной парковой зоны, разбитой вдоль реки.

Когда я подошла к зданию художественного колледжа, меня уже ждал Цудзи в темно-синем пальто, с оранжевым шарфом, обвязанным вокруг шеи. Увидев меня, он развернулся, первым зашел внутрь и направился к посту охраны.

Нас встретил учитель Янагисава, статный и, несмотря на свой уже не юный возраст, стройный мужчина в шерстяном салатовом пиджаке. Его элегантный внешний вид произвел на меня приятное впечатление. Мужчина благодушно улыбнулся нам и сказал:

– Ну что ж, пойдемте. В кабинете рисования на третьем этаже занятий сейчас нет, так что там нам никто не помешает. Я сделаю вам кофе из свежемолотых зерен.

Мы поблагодарили его, смущенные таким радушным приемом, и втроем поднялись на третий этаж. «Как будто вернулась в детство…» – чуть не вырвалось у меня, когда мы зашли в класс. Большой исцарапанный деревянный стол, весь заляпанный краской; стальной стеллаж с еще не высохшими картинами; полки, заваленные всевозможными принадлежностями для рисования. Втянув воздух, я вспомнила, как в кабинете рисования в моей школе точно так же пахло масляными красками.

На углу стола Янагисава молол зерна в поскрипывающей ручной кофемолке, а на небольшой электрической плитке закипал маленький металлический чайник. Он налил кофе в большую чашку. Я села за парту, вновь ощутив себя школьницей, и сделала первый глоток. Аромат свежемолотых кофейных зерен разливался по кабинету.

– Господин Янагисава, вы работаете здесь каждый день? – спросил Цудзи.

Мужчина утвердительно кивнул:

– Да, домой я прихожу только поспать. В остальное время провожу занятия или веду вечерние кружки. И собственными картинами я занимаюсь здесь же. Для учеников это ведь очень полезно – наблюдать за работой опытного художника.

– Понятно, – кивнула я.

– А вот Хидзирияма вел уроки не каждый день. Ученики очень его любили. Ему было уже за пятьдесят, но он оставался хорошим преподавателем и талантливым художником, у него даже были поклонники среди наших студентов.

Говоря об отце Канны, он ограничивался общими фразами, поэтому я решила перейти к конкретным вопросам:

– В день убийства вы тоже находились в колледже?

– Нет. Были летние каникулы, поэтому на работу пришли только преподаватели, которые в тот день вели свои мастер-классы. Коллега позвонил мне вечером и все рассказал. Когда я узнал, что случилось, у меня кровь застыла в жилах.

– До этого Канна бывала здесь?

– Приходила раз или два, чтобы передать отцу какие-то вещи, но лично я ее никогда не видел. Да и Хидзирияма о своей семье почти ничего не рассказывал. Поэтому когда я увидел новости, то очень удивился: оказывается, дочь у него такая красавица. Я бы на его месте поставил ее фотографию у себя на столе и хвастался перед всеми коллегами. Хотя, видимо, в его семье царила не самая теплая атмосфера.

– Господин Янагисава, – прервала его я, – спасибо большое, что согласились с нами поговорить, несмотря на позицию администрации школы.

Жилистой рукой Янагисава поставил кружку на стол.

– По правде говоря, уже скоро, весной, мы собираемся переехать в другое здание. Тогда название колледжа тоже немного поменяется. Я подумал, наверное, не будет никакого вреда, если мы с вами встретимся.

– Вот как, – пробормотал Цудзи.

Янагисава озабоченно ответил:

– Да. Если честно, даже не знаю, что и думать об этом всем. Я сам каждый день работаю со студентами того же возраста, что и эта девушка, дочь Хидзириямы. Конечно, главное для нас – помочь ученикам в их творческом пути, но занятия – это еще и эмоциональный обмен. Когда я представляю, что юная девушка пырнула ножом моего коллегу, мне становится жаль их обоих. Я понимаю, у Хидзириямы был непростой характер, но временами он казался очень даже жизнерадостным. Не верю, что он был таким уж плохим человеком. Разве что грубоватым. Он смотрел на людей как на материал для своих работ, открывать им душу для него не имело смысла. Но, может, именно поэтому в своих картинах ему удавалось подмечать даже мельчайшие детали.

– Материал для работ, значит? – прошептал Цудзи, уставившись в свою чашку.

Я спросила:

– Как давно вы здесь работаете, господин Янагисава?

– Уже двадцать пять лет. Настоящий старожил.

– Тогда вы, наверное, знали, что господин Хидзирияма проводил занятия по рисованию у себя дома?

– А-а-а… – протянул он, подперев голову рукой. – Да, он что-то такое говорил. Но, кажется, наших студентов там не было. Они же могли и в колледже с ним позаниматься.

– Вот как. Мы думали, это могли быть ваши ученики.

– Нет. Хотя… кто-то из выпускников, особенно из тех, кто учился у Хидзириямы, может что-то знать. Давайте я сейчас наберу одному.

С этими словами Янагисава достал из нагрудного кармана пиджака телефон и позвонил. Я стала разглядывать кабинет, стараясь не подслушивать. На доске виднелись не до конца стертые буквы, а пол вокруг нее был усыпан крошками мела.

Мне на ум пришли слова из письма Канны: «Это отец меня мучил». Летним вечером пять месяцев назад в туалете этой школы произошло убийство. По стенам стекали капли крови, а всегда робкая Канна сжимала в руке кухонный нож…

– Можно вас? – обратился Янагисава к Цудзи.

Тот взволнованно взял телефон.

– Добрый день. Меня зовут Цудзи, я редактор отдела документальной прозы из издательства Симбунка, – представился он. – Да, да. Что, в «Фейсбуке»[22]? А когда вы сможете?.. Прямо сейчас? Кстати, а живет он?.. Да, понял, спасибо.

Я спросила у Янагисавы, можно ли воспользоваться школьной уборной. Кивнув, он встал, открыл дверь и пальцем показал в конец длинного коридора.

– Это туалет, где произошло убийство?

Янагисава слегка замешкался, а затем пояснил:

– Нет, тот туалет находится на втором этаже, он сейчас не работает.

Я поблагодарила его и направилась в дальний конец коридора, куда он и показал. Но как только мужчина вернулся в кабинет, закрыв за собой дверь, я тут же свернула к лестнице и спустилась на второй этаж. Свет практически не проходил через окно, поросшее плющом, поэтому в коридоре стоял полумрак.

На двери в женский туалет висел лист бумаги с надписью «Не работает». Я открыла дверь, не обращая внимания на объявление. Внутри было тихо и еще темнее, чем в коридоре. Абсолютная чистота туалета казалась неестественной. Видимо, после убийства здесь все вычистили до блеска, и с тех пор сюда никто не заходил. Казалось, что даже время тут остановилось. Белый кафельный пол, тусклые серебряные краны. Однако ни тряпок, ни чистящих средств я не увидела, наверное, их куда-то унесли…

Я уставилась на дверь одной из кабинок. Согласно материалам дела, Канна позвала отца в женский туалет, где нанесла ему удар ножом. Но после разговоров с самой девушкой и с теми, кто ее знал, мне было трудно поверить, что она действительно на такое способна. Неужели отец Канны ничего не заподозрил, когда дочь позвала его в туалет?

Когда я вернулась в кабинет, Цудзи все еще говорил по телефону:

– Да, верно. Мне очень неловко вас утруждать, но не могли бы вы меня с ним познакомить? Понял. Тогда сегодня вечером в пять я подойду в вашу галерею на Гиндзе[23]. Спасибо большое.

Цудзи повесил трубку и обернулся ко мне.

– Госпожа Макабэ, я только что говорил с господином Симадзу. Он переписывается в «Фейсбуке» с художником, который посещал занятия Наото Хидзириямы. Сейчас этот человек живет не в Токио, но, если мне удастся договориться о встрече, я сам к нему съезжу.

– Тогда я с вами, – вызвалась я.

– Конечно, – с улыбкой ответил Цудзи, но тут же неуверенно добавил: – Только вот…

– Что?

Мужчина почесал лоб.

– Дело в том, что сейчас этот художник работает в своей мастерской далеко в горах в префектуре Тояма[24].

– В префектуре Тояма? – Гамон поправил сползшие на нос очки. – Значит, ты тоже хочешь поехать в эту мастерскую в горах?

Я немного поколебалась, но все же кивнула.

– Ага.

– В Тояму, еще и в горы. Путь не близкий.

– Ты прав. Но я думаю, может, получится съездить туда одним днем…

– Непростая задачка. До города, я думаю, лучше добраться на Синкансэне[25], а оттуда уже на обычном поезде или машине. Сейчас из-за снега транспорт ходит плохо, тебе лучше продумать маршрут заранее.

Я посмотрела на календарь в гостиной, повторяя себе под нос: «Снег, снег». Скоро этот год подойдет к концу. Удивительно, столько всего успело произойти, а уже в феврале начнется суд над Канной. Вдруг я осознала, что времени у нас почти не осталось.

Я пристально разглядывала профиль Гамона.

– Что такое?

– Ты точно не против, что я поеду туда с другим мужчиной?

– Точно, – без тени сомнения ответил Гамон. – Я бы сильнее волновался, если б ты ехала туда одна. К тому же ты всегда хорошо отзывалась о Цудзи. Тебе даже полезно куда-то съездить, немного развеяться. Тем более если основная работа позволяет.

– Спасибо.

Я бросила взгляд на телефон в гостиной.

– Все-таки здорово, что операция мамы Касё прошла успешно. Я не ожидала.

– И правда, – согласно кивнул Гамон. – Надеюсь, она еще придет в сознание и они с Касё успеют помириться, пока она жива.

– Даже если Касё этого не хочет? – спросила я, открывая холодильник.

– Люди меняются. Даже если сейчас их примирение будет формальным, может, спустя много лет наступит день, когда постаревший Касё поймет, что поступил правильно, – мягко возразил Гамон, приступая к приготовлению ужина.

– Верно, – коротко согласилась я.

Утром в день, когда нам предстояла поездка в Тояму, стоял мороз. Чтобы согреться, я надела свитер и включила обогреватель. За окном было еще темно. Я собралась, проверила, что ничего не забыла, накинула пуховик, в прихожей натянула ботинки и открыла входную дверь. Обернувшись, я прошептала в пустой коридор: «Ну, я пошла». Когда я стояла у прилавка с бэнто в магазине на Токийском вокзале, меня неожиданно окликнули:

– Госпожа Макабэ, доброе утро.

От неожиданности я вздрогнула.

– Ого, бэнто с говяжьим языком. Вы так плотно завтракаете! – весело произнес Цудзи.

На самом деле я просто рассматривала витрину, но постеснялась в этом признаться. Злосчастный бэнто пришлось купить. Когда я достала его в поезде и приоткрыла крышку, изнутри внезапно пошел горячий пар. Я совсем не ожидала, что еда окажется такой горячей. Цудзи, сидевший рядом со мной, спросил:

– Госпожа Макабэ, я хотел бы уточнить, когда примерно вы планируете доделать черновой вариант книги?

– Сначала мне бы хотелось получше разобраться в деле Канны. И потом, обобщить всю информацию и составить из нее цельное повествование тоже будет непросто, – ответила я и, слегка улыбаясь, добавила: – Но чем раньше я закончу, тем лучше, верно?

Цудзи уже поднес ко рту руку с сэндвичем и собирался сделать первый укус, но, услышав мой вопрос, сразу ответил:

– Да, в идеале нам бы хотелось увидеть законченный черновик сразу после оглашения приговора. Но я думаю, мы сможем немного подождать, если это потребуется.

– Спасибо, вы всегда прислушиваетесь к моим пожеланиям касательно этой книги.

– Что вы, что вы. Знаете, меня ведь самого беспокоит один вопрос, связанный с делом Канны…

Я посмотрела на Цудзи. На заднем плане, за окном, мимо нас проносился зимний пейзаж.

– Мне интересно, насколько родители ответственны за поведение своего ребенка? Особенно когда он уже вырос.

– Насколько родители ответственны?.. – переспросила я.

– Если человек никак не может решить свои психологические проблемы, это же зачастую связано с нездоровой обстановкой в семье, верно? Тогда насколько взрослый человек в принципе способен взять ответственность за свои ментальные расстройства? Если их наличие предопределяется проблемами с семьей.

– Почему вас это так интересует?

Цудзи признался, что несколько лет назад девушка, с которой он встречался еще в школе, покончила с собой. Как психологу, люди часто доверяют мне самое сокровенное, но в этот раз я все равно была шокирована.

– Ничего себе…

– Честно говоря, где-то в глубине души я догадывался, что однажды это может произойти. У нее не было яркой внешности, как у Канны, но впечатление она производила схожее: в ней чувствовался какой-то душевный надлом. Менеджер магазина, где она подрабатывала, то и дело лапал ее за грудь, я видел синяки от побоев ее бывшего. Но сама она как будто не понимала, как плохо с ней поступали, могла упомянуть очередной ужасный эпизод мимоходом даже в самом будничном разговоре. Я не хотел отпускать ее от себя ни на шаг, думал, что, кроме меня, никто не сможет ее защитить. В какой-то момент мне начало казаться, что у нее анорексия, поэтому каждый день после школы я водил ее в «Макдоналдс» и, когда она говорила, что не голодна, засовывал картошку фри прямо ей в рот. Наверное, все это звучит очень странно…

– Вовсе нет, – возразила я, покачав головой. Я почувствовала, насколько дорога была Цудзи эта девушка и как сильно он за нее переживал.

– В конце концов мы поссорились и расстались. На носу были вступительные экзамены, я тогда думал только о них. Уже окончив школу, я с удивлением узнал от ее подруг, что ее часто били родители. Сейчас, вспоминая эту историю, я не могу понять одного: почему какие-то вещи она мне рассказывала, как будто неосознанно пыталась привлечь внимание, но при этом так и не решилась доверить мне свой самый страшный секрет? Когда я узнал, что она вышла замуж и родила ребенка, то подумал, что она наконец-то обрела счастье. Но в итоге она покончила с собой, оставив мужа с двухлетним ребенком. Все это не дает мне покоя до сих пор.

Я молча кивнула.

– Вот почему мне так интересно, с какими мыслями живут девушки, у которых проблемы с родителями.

– Должно быть, ей было очень тяжело жить, если она решилась умереть, зная, что оставит своего ребенка без матери.

Цудзи неуверенно согласился и, чтобы разрядить обстановку, попытался немного сменить тему:

– У вас, кажется, такие хорошие отношения с мужем. Вы когда-нибудь ссоритесь?

– Нет, мой муж очень мягкий человек. Но у меня иногда возникают конфликты с другими мужчинами.

От бэнто перестал идти пар, и, когда я приложила руки к контейнеру, он оказался уже не таким горячим.

– Как давно вы замужем? – снова спросил Цудзи.

– Вот уже десять лет.

– Десять лет, да? Простите. Я еще не женат, так что не могу себе представить, каково это – быть в таких долгих отношениях. Наверное, когда встречаешь своего человека, все сразу складывается идеально?

Я до сих пор помню небольшую галерею, бетонную лестницу… И то, как громко цокали каблуки моих туфель-лодочек. Эта галерея занимала помещение старого маленького завода: краска на стенах облупилась, а по потолку тянулись давно уже не работающие трубы. Я оказалась там как-то раз будним вечером, четырнадцать лет назад. Тогда я еще училась в университете.

Войдя в полупустое помещение, я сразу обомлела. Выставленные там фотографии излучали столько тепла! На одной из них были запечатлены дети, играющие на самой вершине горы мусора. У кого-то из них не хватало руки, у кого-то ноги, а у кого-то на теле виднелись свежие шрамы. Но все они весело смеялись, корчили рожицы и поднимали над головой, словно сокровище, подобранный ими хлам. Мне казалось, я даже слышу дыхание этих ребят из далекой страны. Уверена, тогда дети открыли фотографу свои сердца.

Вдруг я услышала, как кто-то поднимается по лестнице, и обернулась. На меня с удивлением смотрел высокий мужчина в черных очках с толстой оправой. Моя грудь, стиснутая черным облегающим платьем, поднималась и опускалась в такт дыханию.

– Здравствуйте, – я решила начать разговор первой.

Словно придя в себя, мужчина тоже поздоровался. Я заправила за ухо прядь волос – благодаря новой стрижке челка аккуратно обрамляла лицо. Мужчина нерешительно подошел.

– Вас кто-то сюда пригласил? Мы же с вами не знакомы?

На секунду я замешкалась, но все же ответила:

– Я просто проходила мимо. Мне понравилась фотография на входе, вот я и решила заглянуть.

Ему явно было приятно это слышать.

– Спасибо! Люди с улицы редко заходят сюда. Меня зовут Гамон Макабэ. А вы давно интересуетесь фотографией?

Он вел себя совершенно непринужденно, и по этой открытости я сразу поняла, что у него, должно быть, доброе сердце. При этом он был любезен и не пытался навязать свою компанию, чем сразу подкупил меня. Немного расслабившись, я покачала головой и призналась:

– Я мало что в этом смыслю.

– Вот оно как. В любом случае я рад, что вы заинтересовались моей выставкой. Надеюсь, вам понравится.

Я смущенно улыбнулась и кивнула. Посмотрев все фотографии, я вернулась ко входу. Гамон стоял там и смотрел по сторонам, наверное, пытаясь понять, остались ли на выставке другие посетители.

– Вы замечательный фотограф, – сказала я.

– Спасибо, приходите еще, – улыбнулся он и, не выдержав мой пристальный взгляд, моргнул. – Если у вас есть вопросы…

Я решила не упускать этот шанс.

– Я изучаю психологию в университете. Если вам нетрудно, не могли бы вы рассказать мне больше о детях, которых встретили за границей?

Даже сейчас Гамон, вспоминая нашу первую встречу, непременно отмечает, что был поражен, впервые увидев меня. Он не мог поверить своим глазам.

«Посреди галереи, где, как я думал, не осталось ни души, одиноко стояла девушка. Я помню стройный силуэт в черном платье, уверенный взгляд, который она бросила на меня из-под короткой челки. Помню лучше, чем любую фотографию. Это была любовь с первого взгляда».

В тот вечер мы пошли поужинать в небольшой ресторанчик рядом с галереей. Я боялась, что не смогу найти общий язык с мужчиной старше меня, но Гамон, который по работе часто бывал за границей и общался с самыми разными людьми, оказался очень открытым человеком. Он охотно угощал меня своим салатом и лазаньей, внимательно выслушивал даже самые банальные истории от студентки университета. С ним мне не требовалось мучительно искать тему для разговора.

За приятной беседой мы сами не заметили, как выпили по несколько бокалов сангрии и прилично опьянели. А к концу вечера настолько сблизились, что стали звать друг друга по имени, как старые знакомые[26].

Мы подошли к метро и уже начали прощаться. Я посмотрела на Гамона и улыбнулась:

– Спасибо за приятный вечер. Ну, прощай.

От неожиданности Гамон, кажется, моментально протрезвел. Он уверенным шагом подошел ко мне.

– Подожди, Юки, я хочу снова встретиться с тобой. Дашь мне свой номер телефона?

Его слова прозвучали так не по-японски прямолинейно, словно это был буквальный перевод с английского. Я сама набрала ему и, как только телефон Гамона зазвонил, сбросила. Он сохранил мой номер в своих контактах, тщательно убедившись, что ничего не перепутал, а затем, нежно улыбаясь, обратился ко мне:

– Я был очень рад познакомиться. В следующий раз можем сходить на выставку в картинную галерею. Еще ты говорила, что любишь кино, если захочешь посмотреть какой-нибудь фильм, дай знать, сходим вместе.

– Хорошо.

– Спасибо. Пожалуйста, будь осторожна по дороге домой. Хотя, на самом деле, я бы хотел тебя подвезти…

– Все в порядке, доеду сама, – помахала я рукой на прощание, а затем повернулась и спустилась по лестнице на платформу. Этот мужчина нравился мне все больше и больше.

Я подумала про себя, какой же он искренний. Впервые кто-то так прямо сказал мне, что снова хочет со мной встретиться. Наверное, такой человек не сделает мне больно… При этой мысли по щеке почему-то скатилась слеза.

Стоило заснуть покрепче, как Цудзи принялся меня будить: «Госпожа Макабэ, мы подъезжаем». За окном виднелся незнакомый городок, засыпанный снегом. Я поспешно натянула пуховик и приготовилась выходить из поезда. Закинув на плечо сумку, я сошла на платформу и огляделась. Кроме нас на этой станции вышло всего несколько человек, и все они направились к турникетам. Мы же с Цудзи остались стоять на пустынной платформе, поеживаясь от холода и то и дело выдыхая облачка пара. Повисла тишина.

– Впервые вижу снег в этом году, – проговорил Цудзи, на котором был толстый пуховик.

Он перечитал сообщение от художника с инструкцией, как до него добраться, и кивнул:

– Да, все верно, пересадку нужно сделать здесь.

В экспрессе оказалось ужасно жарко. У меня взмокла спина, поэтому пришлось снять пуховик. За окном поезда виднелись только нескончаемые горы снега.

– Я уже поговорил по телефону с господином Намбой, к которому мы сейчас направляемся. Изначально он поступил в вуз, чтобы заниматься масляной живописью, но через какое-то время бросил учебу, вернулся в родной город и открыл вместе с несколькими товарищами мастерскую. Сказал, что сейчас занимается самыми разными вещами, например, керамикой и окрашиванием тканей, при этом красители покупает у местных производителей.

Я кивнула. У Гамона тоже были такие друзья.

– В общем, я спросил его про уроки рисования, которые проводил отец Канны, но он ответил, что приходил на них всего пару раз, поэтому не уверен, сможет ли рассказать нам что-нибудь полезное, и даже предложил обойтись телефонным разговором. Но я ответил, что мы все равно хотели бы поговорить с ним лично, посмотреть на его старые работы. Решим по ситуации: может, получится что-то от него разузнать.

– Большое вам спасибо за все, правда.

– Что вы, это ведь наше издательство заказало у вас книгу. Вы столько сил на нее тратите. Я просто думал, вам удобнее сотрудничать с господином Анно – как-никак, он знает все детали дела Канны, тем более вы с ним давно знакомы, вот я и не вмешивался. Но я очень рад, что тоже смогу принять участие в расследовании! – заверил он.

Я улыбнулась и ненадолго задумалась: почему-то я начинала относиться к Цудзи как к младшему брату. Я посмотрела в окно и вздохнула: и без того пасмурная погода, казалось, стала еще мрачнее. Вдруг мне показалось, что вся эта поездка – пустая трата времени. Только сейчас я осознала: крайне маловероятно, что на занятиях, про которые знал даже учитель Янагисава, происходило что-то недопустимое. Скорее уж неподобающим могло быть поведение отдельных учеников. Но что может знать об этом Намба? Он ведь присутствовал на этих занятиях всего дважды.

От мысли, что до суда осталась всего пара месяцев, мне стало не по себе. Канна говорила, отец мучил ее, но что, если она не сможет привести в пример ни одного конкретного случая издевательств? Вдруг она просто избалованная дочка известного художника?

Мы отъезжали все дальше и дальше от хмурого города в сторону гор, утопающих в снегу.

Снег продолжал идти, даже когда мы доехали до своей станции. Выйдя в город, мы увидели перед собой ряды деревянных домов – наследие средневековой Японии. Казалось, по их черным черепичным крышам кто-то прошелся белилами.

Мы сели в такси и назвали адрес. Машина вяло поплелась по пустынной дороге и через какое-то время выехала на узкую тропку, проложенную между двух уходящих вдаль незасеянных рисовых полей. Перед такси, заслоняя путь, взметнулись в воздух клубы снега. Стрелка таксометра неумолимо поднималась. Наконец из-за заснеженных деревьев выглянул красивый старинный дом. Машина остановилась перед черными воротами, водитель повернулся к нам и указал на здание со словами: «Вам, наверное, сюда».

Не успели мы позвонить в дверь, как она сама отворилась с мягким скрипом. Нам навстречу вышел мужчина в узорчатой рубашке и черном кардигане.

Ему, по всей видимости, было уже за тридцать, но распущенные черные волосы и яркие зрачки придавали его лицу какую-то юношескую свежесть.

– Здравствуйте! – бодрым голосом проговорил он. – Рад с вами познакомиться, я – Намба. Спасибо, что приехали в такую даль специально, чтобы со мной встретиться, – приветствуя нас, он несколько раз поклонился.

Внутри дома стоял сквозняк. Под потолком протянулись мощные балки – в снежном районе иначе нельзя, а то крыша не выдержит. В комнате с деревянным полом, служившей гостиной, топился ирори[27], в наше время большая редкость. На полу лежал синий персидский ковер, на подоконнике у стены выстроились гипсовые статуэтки и керамические сосуды. Рядом с окном горел керосиновый обогреватель.

Намба выдал нам подушки для сидения, и мы расположились вокруг очага. Затем он принес с кухни, расположенной в задней части дома, заварочный чайник и поставил перед нами по чашке юноми. От обычных чашек их отличало отсутствие ручек, а также форма: они напоминали скорее керамические стаканы.

– Дом старый, поэтому тут холодновато.

– Нет, что вы, у вас тут очень красиво, – запротестовала я.

Интерьер действительно был удивительно гармоничным: элементы западного и японского стилей идеально сочетались между собой и отлично подходили под цвет старинной древесины, которой был выложен паркет.

– На данный момент мы работаем втроем: я и два местных гончара. Я отвечаю за дизайн и роспись чашек юноми и тарелок.

Грея руки о свою чашку, Цудзи спросил:

– Вы трое – старые друзья?

– Нет. Раньше здесь жил дед одного из этих гончаров. После его смерти дом пустовал, поэтому тот гончар выложил пост в «Фейсбуке», что ищет соседей. Кто-то написал ему про меня, так мы и познакомились. Года три назад. Для вас эта история может показаться странной, но люди искусства обычно очень открытые и легко идут на контакт. Они могут запросто предложить пожить у себя знакомому иностранцу, который неожиданно решил посетить Японию.

«И правда, – подумала я. – Гамон, например, до свадьбы мог пригласить в гости какого-нибудь фотографа, недавно вернувшегося из-за границы». Треск дров в очаге, красное свечение пламени – от всего этого у меня начали слипаться глаза.

– Вы больше не рисуете? – поинтересовалась я.

– Почему же… – ответил он и, немного замявшись, продолжил: – Рисую. Но… Как бы это сказать… Со временем я понял свои сильные стороны как художника. Создание больших картин на холсте – это не мое. Мне кажется, у меня гораздо лучше получается наносить рисунки на какие-то небольшие предметы: скажем, тарелки или чашки, – пояснил Намба, поднимаясь с пола.

Он подошел к шкафу и, открыв стеклянную дверцу, достал несколько предметов. Расставленные перед нами тарелки были расписаны плющом и тонкими лепестками цветов.

– Как красиво, – протянула я.

Мужчина смутился и, покачав головой, ответил:

– Что вы, что вы! Но знаете, с керамикой очень интересно работать. Ведь предсказать, как будет выглядеть вещь после обжига, невозможно. Кстати, обжигом я тоже занимаюсь, хоть мне и нелегко это дается: пока что я только учусь. При этом мы следим за печью по очереди, и, бывает, у меня несколько дней подряд выпадают ночные смены, приходится не спать. Но этой осенью у меня прошла первая персональная выставка в местной галерее, и, мне кажется, я делаю успехи.

– Какие картины вы рисовали, пока учились в университете? – Цудзи перешел к вопросам, которые нас действительно интересовали, но сделал это так непринужденно, будто просто поддерживал беседу.

– В основном пейзажи. Людей, кажется, практически не рисовал. Хотя среди моих одногруппников были и те, кто, наоборот, отдавал предпочтение портретам. Но я с детства увлекался абстракционизмом.

– В университете вы могли самостоятельно выбирать, что хотите рисовать? Вряд ли же вам преподавали все сразу.

Намба усмехнулся:

– Нет, нет, нас учили разным жанрам живописи. И ни один из них мне толком не давался. Я даже начал дополнительно заниматься портретом, записался на групповые уроки по рисованию.

Услышав заветные слова, я осторожно поставила чашку перед собой.

– Мы слышали от вашего друга, господина Симадзу, что вы ходили заниматься к Наото Хидзирияме.

Намба кивнул, на секунду прикрыв глаза.

– Да, но я посетил только два занятия. Вы же пишете книгу об убийстве Хидзириямы, верно? Не знаю, смогу ли я вам чем-то помочь…

Я заверила его, что даже информация об этих двух уроках будет нам очень полезна.

– Не могли бы вы рассказать нам, каким он был преподавателем? Или, может, у вас просто остались какие-то яркие воспоминания, связанные с этими занятиями?

Намба некоторое время молчал, напряженно размышляя, а затем сказал:

– Помню, он говорил своим ученикам: «Когда вам кажется, что вы уже достаточно внимательно смотрите на предмет, который собираетесь нарисовать, начните смотреть на него еще в десять раз внимательнее». При этом он ругался, что большинство студентов слишком ленивы, чтобы научиться этому. Тогда я понял – господину Хидзирияме удается писать настолько детализированные картины именно потому, что он сам овладел этим навыком в совершенстве.

– Аж в десять раз внимательнее? Ничего себе, – не сдержал Цудзи искреннее удивление.

– Вы не помните, кого было больше на этих занятиях: парней или девушек? – продолжила я.

– К нему на уроки ходили только парни. Девушек господин Хидзирияма отказывался обучать принципиально. Он говорил, что с женщинами слишком много хлопот.

Рассказывая это, Намба поднял крышечку чайника и тут же с глухим стуком опустил ее обратно.

– Чай закончился, пойду заварю по новой, – сказал он, поднимаясь с пола.

Когда он уже выходил из комнаты, я спросила:

– У вас не осталось каких-нибудь работ с тех занятий?

– Работ? Хм, так сразу и не вспомнить… – задумался Намба. – За два урока я, конечно, мало что успел сделать, полноценной масляной картины у меня точно нет. Но я привез с собой несколько альбомов с эскизами, оставшихся со студенческих времен, думал, может, они вдохновят меня на что-то новое… Прошу прощения, у меня их около десяти, я поищу те самые рисунки, но на это уйдет какое-то время. Ничего страшного?

Мы с Цудзи заверили его, что подождем сколько потребуется. Намба поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж. Я встретилась взглядом с Цудзи: он, кажется, сомневался, что наброски Намбы нам чем-то помогут. Я и сама нахмурилась: мне все сильнее начинало казаться, что я напрасно возлагала на эту встречу какие-то надежды. Тут мы услышали неторопливые шаги на лестнице. Наконец перед нами появился Намба с альбомом в руках.

– Вот, нашел! – сказал он, смахивая с обложки тонкий слой пыли. – Честно говоря, мне неловко показывать вам эти наброски. Я ведь тогда только учился рисовать. Не судите строго.

Его абсолютно искреннее смущение явно указывало на то, что содержание альбома нас вряд ли заинтересует. Тем не менее Цудзи все равно взял его в руки и открыл:

– Тогда я посмотрю, с вашего позволения. Ого, какие замечательные рисунки! – воскликнул он, листая альбом, но вдруг остановился на одной из страниц. – Это же… – На лице Цудзи читалось смятение.

Намба с недоумением спросил:

– Что-то не так?

Я заглянула в альбом, пытаясь понять, в чем дело. На рисунке была изображена похожая на Канну девочка в платье, под которым угадывались очертания ее тела. Она сидела прямо, при этом ее спина прижималась не к спинке стула или стене, а к спине обнаженного мужчины.

Я стала вспоминать, что Канна рассказывала мне про занятия отца. Некоторые ее слова сразу показались мне странными. Наверное, именно те смутные подозрения, возникшие во время разговоров с ней, и привели меня сюда. В памяти всплыла фраза: «Я уставала, и тело начинало неметь». Произнося ее, Канна смотрела перед собой стеклянными, ничего не выражающими глазами. Ровно таким же был взгляд девочки на рисунке. Опомнившись, Цудзи осторожно спросил:

– Этот мужчина был совсем без одежды? Или, может, на нем было нижнее белье?..

– Нет, белья не было, в учебных целях модели практически всегда позируют именно обнаженными. К тому же в данном случае композиция выстроена таким образом, что девочка не видит тело мужчины. Это занятие было очень полезным: мы смогли сравнить пропорции и размеры частей мужского и женского тел, – совершенно спокойно пояснил Намба.

Сначала он показался мне очень приятным мужчиной, но сейчас я смотрела на него совсем другими глазами.

– Значит, модели часто так позируют? Просто я далек от мира искусства, поэтому мне показалось это немного… необычным.

Кажется, Намба почувствовал, что его хотят в чем-то уличить, и удивленно возразил:

– Нет, подождите, это ведь была не просто какая-то девочка, а дочь господина Хидзириямы. Поймите, мы все думали, что эти занятия помогут нам стать настоящими художниками. Достигнуть такого уровня мастерства, которым обладал сам господин Хидзирияма.

– Возможно, Канна тоже в это верила. Кажется, она говорила что-то такое, – произнесла я, и в этот момент Намба с растерянным видом взял свой альбом и закрыл.

– Спасибо вам за помощь. И простите, я ни в коем случае не хотел вас обидеть, – сказал Цудзи и вежливо поклонился.

Я тоже извинилась, а затем посмотрела Намбе прямо в глаза.

– Мы можем на время взять у вас этот альбом? Я бы хотела посоветоваться с адвокатом Канны, возможно, рисунки получится представить в суде в качестве доказательства.

Услышав слово «суд», Намба сразу испугался и ничего мне не ответил.

– Нам вряд ли удастся достучаться до учеников, регулярно посещавших его занятия. Только вы, человек со стороны, можете помочь нам донести до суда, как на самом деле проходили эти уроки. Это бы очень помогло Канне.

К моему удивлению, Намба вежливо, но категорично отказался.

– Я был поражен, когда узнал, что господина Хидзирияму убили. Не меньше меня потрясла и новость о том, что это сделала та самая девочка. И в этой ситуации мне, честно говоря, больше всего жаль ее мать. Я был у них дома только дважды, но оба раза после занятия она угощала всех чаем и домашней едой, еще и беседовала с нами. Это прекрасная женщина с добрым сердцем. Мне очень жаль, что теперь ее муж мертв, а дочь стала убийцей. Поэтому я не хочу делать ничего, что может снова поднять шумиху вокруг этого дела и навредить ей.

Я тяжело вздохнула. У меня перед глазами встала картина: женщина любезно угощает фруктами молодых людей, пока те в десять раз внимательнее обычного изучают взглядом ее дочь, сидящую спиной к спине с голым мужчиной. Можно ли придумать больший абсурд… Цудзи достал телефон и, стараясь разрядить обстановку, непринужденно сказал:

– Что ж, нам пора собираться. Я вызову такси.

Почувствовав желание Цудзи расстаться на хорошей ноте, Намба и сам вернулся к прежнему доброжелательному тону.

– Как выйдете, за поворотом направо будет остановка. Если сядете там на автобус, сможете доехать прямо до станции.

Поблагодарив его, мы начали поспешно собираться. Пока мы обувалась в прихожей, до этого сдержанный Намба вдруг выпалил:

– Мои рисунки все равно вам никак не помогут.

Я обернулась к нему и мягко возразила:

– Это важная улика, она может помочь спасти девочку с ваших набросков.

Он промолчал. Мы с Цудзи оставили ему свои визитки и, поклонившись, вышли на улицу, где все еще бушевала метель. Вокруг не было ни души. Мы встали на пустой остановке, холод пробирал нас до костей. Я глубоко выдохнула, выпустив облачко пара, и как раз в этот момент подошел автобус. Мы сели в него, но через какое-то время заметили, что едем не в ту сторону. За окном из-за снега почти ничего невозможно было разглядеть, и сначала нам показалось, что это та же дорога, по которой мы ехали в мастерскую, но, когда впереди выросли горы, стало ясно – что-то не так.

Сидевший рядом со мной Цудзи стал извиняться, в голосе его звучало беспокойство. Видимо, его тоже поглотили мысли о занятиях Наото Хидзириямы, и он не заметил, как мы сели не в тот автобус.

– Ничего страшного, – ответила я, глядя на заснеженную горную дорогу сквозь запотевшее стекло автобуса, и добавила: – Кажется, там дальше достопримечательности. Давайте сойдем у них. Наверняка кто-то будет ехать на машине в сторону станции, попросим нас подвезти.

Я закашлялась и достала из сумки медовый леденец: из-за сухого воздуха в салоне горло пересохло. Когда я закончила его рассасывать, автобус прибыл на конечную остановку. Мы вышли. Осторожно вдыхая холодный воздух, я стала разглядывать снежный пейзаж.

Это было небольшое горное поселение. По обеим сторонам расчищенной от снега дороги виднелись ряды треугольных крыш традиционных японских домов в стиле гассё-дзукури. Казалось, время здесь перестало идти еще сотни лет назад. Небо до самого горизонта было затянуто туманом, а вершины заснеженных гор растворялись в облаках; и только пронизывающий холод напоминал, что эти фантастические виды – не плод моего воображения. Редкие туристы перемещались между кафе и музеем.

– Я и не знал, что есть такое место, – выдохнул Цудзи, засунув руки в карманы пуховика.

– Я тоже.

Царившие здесь тишина и спокойствие отогнали мысли о рисунке Канны в альбоме Намбы на второй план.

– Пойду спрошу, можно ли здесь сесть на автобус в сторону города или вызвать такси, – сказал Цудзи, выдыхая облака белого пара, и быстро ушел по заснеженной дороге.

Я решила немного пройтись. Передо мной тянулась тропинка, по обе стороны от нее возвышались стены снега, уходящие вдаль. Казалось, весь мир поглотила сверкающая белизна, и нет больше ни Гамона, ни Масатики, ни Касё… Только стеклянный взгляд маленькой Канны стоял перед глазами. К реальности меня вернул голос Цудзи:

– Автобус, на котором мы приехали, скоро будет возвращаться в город.

Обратно мы какое-то время ехали в тишине. Я ужасно устала, глаза слипались: меня вымотала прогулка по заснеженной дороге, еще и разговор с Намбой оставил после себя неприятный осадок.

– Госпожа Макабэ, можно вопрос? – робко спросил Цудзи.

Я подняла взгляд.

– Конечно.

– Как вы считаете… – тихо начал он с явным волнением. – Я хочу сказать… Сначала я подумал, что все, что мы услышали от Намбы про эти уроки рисования, совершенно неэтично и наверняка ужасно сказалось на ментальном здоровье Канны, но…

– Но?

– Как вам кажется, это действительно было так уж аморально? Ведь моделей расположили так, что Канна касалась мужчины только спиной, его обнаженное тело она не видела, ни в позе, ни в физическом контакте нет никакого сексуального подтекста. По сути, Канна была просто частью композиции. Тогда насколько участие в занятиях отца могло травмировать ее психику? Увидели бы присяжные что-то неподобающее в рисунке, который показал нам Намба?

Я хотела ответить сразу, но мысли помутнели, как застоявшаяся вода. Я прикрыла глаза, пытаясь вернуть себе ясность ума, и ответила:

– Простите, я бы хотела немного вздремнуть. Давайте продолжим этот разговор попозже.

Когда мы добрались до города Тояма, его тоже уже засыпало снегом. Огни магазинов, разбросанных вдоль улиц, проступали во мраке. Становилось все холоднее. Мы зашли в небольшой ресторанчик с яркой вывеской и расположились за барной стойкой. Я почувствовала, что наконец могу выдохнуть.

– Тяжелый выдался денек, – заметил Цудзи, вытирая руки влажным полотенцем. По всей видимости, он тоже был рад, что наши приключения на сегодня закончилась.

– Да, это точно, – согласилась я и отпила пива из стакана, который принес мне официант. У меня пересохло в горле, поэтому пиво показалось очень вкусным.

Мы на время оставили разговор о Канне и, наслаждаясь закусками, обсуждали увиденные нами сегодня красоты: горы, дома в стиле гассё-дзукури… Вдруг у меня зазвонил телефон, и на экране высветился незнакомый номер. Извинившись перед Цудзи, я поднесла к уху мобильный. Из трубки раздался голос, который я совсем не ожидала услышать.

– Простите, что я так внезапно… Это Юкари Кояма.

– Да, слушаю, – сказала я, вставая из-за барной стойки, а затем отошла к туалету в дальней части зала и, прислонившись к стене, спросила: – Что случилось?

– Анно исчез.

На пару секунд я потеряла дар речи, а потом переспросила:

– Как исчез?

Всхлипывая, Юкари ответила:

– Еще раз простите за беспокойство. У нас с женихом практически все друзья общие. Если они узнают про мою измену, то сразу расскажут ему, тогда никакой свадьбы не будет. Но я не могу держать это в себе… Вдруг с Анно что-то случилось?

Девушку переполняли чувство вины и стыд за то, что она решила побеспокоить меня своим звонком.

– Не волнуйтесь так, – попыталась успокоить ее я.

Мимо меня прошло несколько официантов с тарелками в руках. Я слегка поклонилась им и тихо продолжила:

– Я и сама переживаю за ваши отношения. Расскажите подробнее, что случилось.

– Простите, – снова извинилась она дрожащим голосом.

– Так что с Касё?

– Он не берет трубку. Сначала я подумала, вдруг что-то случилось на работе, и позвонила в офис. Я ведь уже оттуда уволилась и не знаю, как там теперь обстоят дела. Но мне сказали, что он взял отгул. Может, конечно, он и правда заболел, но Анно очень любит свою работу, вот так взять и не прийти – очень на него не похоже. Вот я и забеспокоилась.

– Но почему вы решили, что непременно случилось что-то серьезное? Вы с ним поссорились?

Юкари некоторое время молчала.

– Понимаете, – наконец произнесла она, – позавчера вечером, когда у меня дома был жених, мне позвонил Анно. Я не смогла ответить. А потом с балкона увидела внизу фигуру, очень похожую на него. Этот человек удалялся прочь от моего дома. Хотя я до сих пор точно не знаю, был ли это на самом деле он…

– Ого, – вырвалось у меня. – Да, теперь я понимаю ваше беспокойство. Я тоже попробую с ним связаться.

– Извините, я бы не хотела, чтобы Анно узнал о нашем разговоре. Ему вряд ли это понравится.

– Может, он просто не хочет ни с кем разговаривать, поэтому и не подходит к телефону, – мягко предположила я и попросила Юкари не слишком переживать по поводу Касё.

– Знаете, я ведь… я перестала спать по ночам с тех пор, как у нас с Анно завязались эти отношения… Спасибо, что выслушали меня.

Я пообещала Юкари сразу дать ей знать, если что-то выясню, и отключилась. Отправив Касё короткое сообщение, что Юкари за него переживает, я вернулась за барную стойку к Цудзи. Тот как раз наливал себе в чашку горячее саке. Увидев меня, он смущенно сказал:

– Извините, на самом деле я не любитель спиртного, но сегодня что-то захотелось выпить.

– И мне налейте тоже, пожалуйста. Кстати, получается, мы с вами впервые пьем вместе.

– И правда. Впрочем, алкоголь – странное средство для укрепления дружбы, не находите? Вас долго не было, надеюсь, ничего серьезного?

Я кивнула и, чтобы поддержать разговор, произнесла:

– Дело в том, что Касё встречается с одной девушкой, но, кажется, у них в отношениях что-то не клеится. Она звонила, чтобы со мной посоветоваться.

– Что, правда?! Выходит, господин Анно и в самом деле нравится женщинам.

– Да. При этом у девушки, похоже, есть жених. Касё внезапно перестал отвечать на звонки, она распереживалась и позвонила мне.

Цудзи задумчиво покачал головой:

– Ну тут уже ничего не поделать. Раз она выходит замуж, скорее всего, господин Анно просто хочет исчезнуть из ее жизни.

– Не думаю. Мне кажется, он с самого начала не планировал строить с ней серьезные отношения. Мы ведь говорим о Касё.

Помещение согревала дровяная печь, но посетители, то и дело открывая входную дверь, чтобы зайти или выйти, запускали внутрь потоки холодного воздуха. Интересно, снег на улице все еще идет?.. Цудзи, с трудом подбирая слова, сказал:

– Кстати говоря… Знаете, меня не покидает ощущение, что… может быть, у вас с господином Анно… ну, что-то было? Извините, пожалуйста, скорее всего, я неправ. Но иногда мне кажется, вас с ним очень многое связывает.

Я не смогла сдержать усмешку. Цудзи посмотрел на меня в замешательстве.

– Господин Анно производит впечатление человека, который легко может очаровать женщину, при этом не питая к ней сильных чувств и не планируя ничего серьезного. Наверное, поэтому его отношения с вами кажутся со стороны настолько близкими. Возвращаясь к той девушке, по мне, так она эгоистка. Сама ранила господина Анно, а теперь…

– Нет, я думаю, он сам очаровал ее. Наверняка.

В моей уже слегка затуманенной от алкоголя голове пронеслись воспоминания десятилетней давности, наша первая встреча с Касё.

– Тогда в автобусе вы спрашивали меня о том, как на Канну смотрели ученики на занятиях Хидзириямы, – тихо сказала я, резко сменив тему разговора. – О том, насколько это могло ее травмировать, верно?

Цудзи удивленно ответил:

– А, да, спрашивал. Я бы очень хотел узнать ваше мнение.

– Если Канна постоянно ощущала, что на нее смотрят как на сексуальный объект, это могло нанести ей психологическую травму. Но доказать такое трудно. Если речь идет просто о работе с психологом, человеку достаточно рассказать о пережитом опыте и своих чувствах. Специалист валидирует[28] чувства клиента, проявляет эмпатию, помогает проработать проблему, и благодаря этому человек учится в дальнейшем оберегать себя от травмирующих или стрессовых ситуаций. Но если факт психологической травмы нужно доказать в суде… тут все гораздо сложнее.

– Тем более ей могло просто показаться, что студенты на занятиях воспринимали ее как сексуальный объект, верно?

– Сомневаюсь. Вряд ли маленькая девочка может осознавать, что именно означают такие взгляды. Ей просто противно и гадко ловить их на себе, она постоянно чувствует тревогу и собственную беззащитность. Это ощущение уже никогда не забыть. Только когда эта девочка вырастает и в ее жизни появляется секс, она впервые понимает, что испытывала тогда, в детстве. Что это были за взгляды.

Закончив говорить, я почувствовала слабое покалывание в онемевших кончиках пальцев.

– Звучит очень правдоподобно. Я и сам постоянно встречаю таких женщин.

– Когда я была маленькой, мой отец тоже часто ездил по работе в разные азиатские страны. Прямо как отец Канны. Я могла не видеть его месяц-два подряд.

– Надо же.

– Он покупал там несовершеннолетних девочек. Иначе говоря, занимался детской проституцией[29].

Цудзи ошарашенно захлопал глазами.

– Поэтому я знаю, о чем говорю. До сих пор не могу забыть, как в детстве всегда убегала в свою комнату, как только отец возвращался домой. Я сама не понимала, почему это делаю, но все равно пряталась под одеялом и не высовывалась до самого утра. А когда принимала ванну – начиная с пятого-шестого класса раздевалась в полной темноте. Однажды отец зашел в ванную как раз в этот момент: я была не совсем голая, в нижнем белье. Увидев меня в темноте, он не извинился и даже не растерялся, а только произнес: «В следующий раз включай свет» – и вышел.

– Неужели эта ситуация была вам настолько… неприятна? – нерешительно спросил Цудзи.

– Да. Даже сейчас, когда вспоминаю об этом… – ответила я, пытаясь подобрать слова.

Я чувствовала его в темноте. Каждой клеточкой кожи. Яркий свет в коридоре. Темный силуэт отца. Его взгляд. Слова «в следующий раз включай свет» после нескольких мучительных секунд молчания.

– Кстати, а когда вы узнали, что ваш отец занимался детской проституцией? – осторожно уточнил Цудзи.

– Утром в День совершеннолетия[30]. А спустя год в университете познакомилась с Касё. Ваши догадки отчасти верны. Между нами действительно кое-что произошло, теперь это наш с ним секрет. Но случилось все, наоборот, потому что мы не любили друг друга. Я и сейчас жалею, что однажды мы решили попробовать стать не просто друзьями.

Интересно, снег все еще идет? В кафе не было окон, так что мне оставалось только гадать.

Почему мать так сильно ругала меня в детстве? Я поняла это, только когда стала взрослой. Чем больше я старалась угодить ей, оправдать ее ожидания, тем больше возрастали ее требования. Однажды я попросила мать купить мне мини-юбку в цветочек, но она только назвала ее вульгарной и отругала меня. Она даже начала издеваться: сказала, такую одежду покупают только женщины легкого поведения. Еще она выбросила все мои книжки про любовь, которые я зачитывала до дыр, потому что сочла их непристойными, и заставила опустевшую книжную полку полным собранием шедевров мировой литературы.

Мать постоянно повторяла мне, что от женственности нет никакого толка; что нужно развиваться интеллектуально и заниматься спортом. Я с трудом справлялась с курсами английского, поэтому, когда она захотела отправить меня еще и на карате, я прямо сказала, что не хочу. Однако на следующий день на обеденном столе уже лежала заявка на вступление в спортивную секцию.

Где-то в пятом-шестом классе начальной школы мне стали часто сниться странные сны. В них меня преследовала огромная змея с ободранной чешуей. Иногда она пробивала стену в школьном классе, чтобы добраться до меня, иногда с огромной скоростью неслась в сторону платформы, где я стою, сминая под собой железнодорожные пути. Стоило мне попытаться сбежать от нее, как она сразу меня хватала. В этот момент я просыпалась. Только однажды я попробовала обсудить эти сны со школьной медсестрой. Молодая девушка явно растерялась и смогла только неуверенно предложить:

– Попробуй в следующий раз не убегать от нее.

Тогда я сделала вид, что согласилась с ней, но с тех пор решила больше никому не рассказывать про свои сны. Просто поняла, что все равно не смогу описать это чувство бессилия перед нависшим надо мной кошмаром. Позднее, когда мне уже исполнилось двадцать, я узнала, что мой отец, сотрудник исследовательской лаборатории крупной компании по производству электроники, покупал несовершеннолетних девочек в своих заграничных командировках.

Утром в День совершеннолетия шел сильный снег. Я вышла из парикмахерской недалеко от станции и поняла, что из-за погоды не смогу своим ходом добраться в кимоно до места проведения праздничной церемонии, поэтому попросила маму забрать меня на машине. Мы медленно плелись по шоссе, парализованному пробками, как вдруг она заговорила об отце.

– Ты уже не ребенок, поэтому я хотела бы кое-что с тобой обсудить.

Я не знаю, почему она решила начать этот разговор именно тогда. В результате у меня практически не осталось воспоминаний ни о самой церемонии, ни о встрече с одноклассниками, которая продлилась до поздней ночи. Единственное, что я помню, – это как на следующее утро оказалась в гостинице вместе с бывшим одноклассником, который мне даже не особо нравился. Мы занимались грубым, животным сексом до десяти часов утра и закончили только потому, что нужно было срочно сдавать ключи на ресепшен, пока нам не насчитали еще одни сутки проживания. В итоге у нас обоих разболелась спина. Мой одноклассник тогда лениво улыбнулся:

– Я и не думал, что отличница Юки окажется такой страстной. Вот это мне повезло.

Мы заплатили за номер и быстро вышли на улицу.

Вернувшись домой, я сразу упала на пол и разрыдалась. Когда я наконец успокоилась, то второпях собрала свои вещи и ушла из дома, пока не появилась мать. Я ночевала у подруг и случайных парней, взяла академический отпуск на год и стала днями и ночами пропадать на разных подработках.

Этой историей я поделилась с главврачом нашей клиники, когда устраивалась туда работать.

– Вы хотели убедить себя, что секс для вас ничего не значит, – сказал он тогда.

Я почувствовала облегчение от того, что меня наконец-то поняли. В свои двадцать лет я не была готова осознать, каким человеком оказался мой отец, а потому без конца вступала в случайные связи, пытаясь выкинуть из головы мысли о нем. Просто чтобы пережить этот ужас и успокоиться. Но в итоге я просто накопила в себе боль и усталость. Однако спустя год весной я наконец смогла начать жить одна и восстановилась на третий курс.

Тогда я и познакомилась с Касё. Стоял апрель, на ветру колыхались лепестки сакуры и рекламные листовки студенческих клубов. Тем утром я пришла в университет впервые за очень долгое время и чувствовала себя Урасимой Таро[31], который наконец вернулся домой. Я стояла и растерянно смотрела на возвышающееся передо мной здание учебного корпуса.

Я выглядела такой потерянной, что студенты приняли меня за первокурсницу и начали протягивать мне листовки своих кружков. Я поколебалась, но, не решаясь отказаться, все-таки взяла несколько. Тут кто-то схватил меня за левое плечо и развернул к себе, легко, как будто я была игральной картой. Я недоуменно уставилась на долговязого парня в обтягивающих штанах и рубашке, который смотрел на меня сверху вниз.

– Ой, извини. Я подумал, ты новенькая, но, похоже, нет… – сказал он, предвосхищая мой вопрос.

– Я на третьем курсе.

– Да ладно! Мы однокурсники? А чего такая зашуганная?

Он разговаривал так фамильярно с совершенно незнакомой девушкой… Я удивленно подняла голову, чтобы получше рассмотреть парня.

В его глазах, разных по размеру, читались сразу и недоверие, и дружелюбие. Казалось, он был приветлив, но в то же время смотрел свысока. Тонкая переносица добавляла ему изящества, но, возможно, из-за челки, прикрывающей глаза, выражение его лица было трудно понять.

– Неужели я выгляжу настолько испуганно?

Он протянул правую руку к моим волосам. От резкого порыва ветра они взметнулись у меня перед глазами, ускользнув от его пальцев. Глядя сквозь растрепавшиеся пряди, я увидела, как парень пристально меня разглядывает.

– Может, подстрижешься? Вон как волосы отросли. Давай вместе сходим, потом пообедаем, – внезапно выпалил он.

Этот парень был прав: я экономила и поэтому в последний раз ходила к парикмахеру месяца четыре назад. Тем не менее я недовольно ответила:

– Мне не нужны советы незнакомых людей по поводу стрижки.

– Ах да, точно. Самое время представиться. Меня зовут Касё Анно, я учусь на третьем курсе юридического.

– Касё? – переспросила я.

– Верно. Редкое имя, да? Лучше так меня и называй, не люблю, когда ко мне обращаются по фамилии.

Обычно я бы не стала называть малознакомого человека по имени, но из-за этой просьбы мне показалось, что, возможно, он, как и я, хочет иметь как можно меньше общего со своими родителями. Наверное, прозвучит надуманно, но, когда я стояла напротив него, мне казалось, будто я смотрю в зеркало и вижу свое отражение.

Даже сейчас, когда приходит новый клиент с похожей на мою травматикой, мне достаточно одного взгляда на него, чтобы это понять. И, хотя я внимательно слежу за тем, чтобы не подталкивать пациентов к каким-либо выводам, чутье меня практически никогда не обманывает.

Касё говорил без умолку и пытался казаться совершенно беззаботным, но в этом, наоборот, чувствовалась какая-то отталкивающая нервозность. С одной стороны, он казался мне странным, а с другой – очень близким и понятным. Что-то в нем меня настораживало, но все же этот парень меня заинтересовал. Я нехотя ответила:

– Хорошо, пусть будет Касё… А насчет волос…

– Ты свободна завтра, скажем, в три часа? Встретимся у большой парикмахерской напротив вокзала. Кстати, как тебя зовут? Можно без фамилии.

Когда я пробормотала «Юки», он быстро достал телефон и принялся вбивать туда мой контакт.

– А как пишется?

– Два иероглифа: «ю» как «причина» и «ки» как «эра». Слушай, ты часто так знакомишься с девушками?

– Да нет, не особо. Юки, ты какая-то совсем потерянная. Наверное, у тебя нет друзей.

Его слова прозвучали очень грубо, но возразить мне было нечего.

– У тебя-то они есть? – вскинулась я.

Он невозмутимо ответил:

– Друзей-то много, но я особо никому из них не доверяю.

Его ответ мне очень не понравился, но отменить нашу встречу я все равно не решилась. Наверное, потому что в университете, полном беззаботных студентов из обеспеченных семей, только мы двое были по-настоящему одиноки.

На следующий день в три часа дня мы с Касё встретились у салона красоты с прозрачными стеклянными стенами. Он схватил мою дрогнувшую руку и завел внутрь. Нас попросили подождать на диване, пока мастер освободится. Наконец к нам подошла молодая девушка-парикмахер. Заметив, что она озадаченно переводит взгляд с меня на него, Касё объяснил:

– Постричь надо ее, – он тут же ткнул пальцем в меня и, показывая на открытую страницу в журнале, стал поспешно объяснять: – Сделайте что-нибудь в этом духе. Челку не трогайте. Пусть останется такой длины, а то будет как школьница.

– Эй, так не пойдет! Я никогда не носила стрижку боб! Не думаю, что мне она подойдет…

– Ой, сначала сама запустила волосы, а теперь из-за боба переживаешь. Не ной, потом еще спасибо скажешь. Я подожду тебя в кафе «Доутор», оно тут рядом.

– Скажу спасибо?.. – недоверчиво переспросила я.

Парикмахер, сдерживая смешок, пригласила меня пройти в зал, и я нехотя поднялась с дивана.

Пока меня стригли, наступил вечер. Солнце заходило за горизонт, и я рассеянно смотрела на длинные тени, которые отбрасывали прохожие. Стояла ранняя весна, и еще холодный ветер щекотал мне шею. Я постучала по окну кофейни «Доутор». Касё, который в этот момент читал какой-то учебник, поднял глаза на меня. Рядом с ним на стуле лежала открытая сумка, и я с удивлением обнаружила, что она битком набита сборниками судебных прецедентов и юридическими справочниками. Выйдя из кафе, Касё воскликнул:

– Ого! – И серьезно добавил: – Тебе идет.

Пробравшись через толпу, мы оказались в барбекю-ресторане на неприглядной узкой улочке. Подавали там в основном блюда из потрохов. Касё сидел напротив меня с кружкой пива в руках. Я смотрела на его отстраненное лицо, вертела в руках палочки для еды, пропахшие дымом от жаровни, встроенной в стол, и размышляла: «Почему я пошла ужинать с парнем, с которым познакомилась только вчера?» Я давно так не наедалась, как в тот вечер.

Касё оказался хорошим слушателем. Я сама не заметила, как рассказала ему, что брала академический отпуск, что переехала от родителей и стала жить одна. Казалось, его поразил мой рассказ.

– Вот это ты молодец, – восхитился он.

Вдруг Касё обратился к группе пьяных мужчин, сидевших за соседним столиком.

– Простите за беспокойство. Я учусь показывать фокусы, не хотите посмотреть?

Те начали весело подтрунивать:

– Давай! Только смотри не оплошай!

Касё самодовольно улыбнулся, показал на свободный столик неподалеку и объявил:

– Сейчас все, что лежит на том столике, исчезнет!

– Да ну? Даже меню?!

Пока они смеялись, Касё резко вскинул руки над столом, ладонями закрыв лежащие на нем палочки для еды. Через мгновение он убрал руки – палочек уже не было. Раздались изумленные возгласы. Касё внезапно раскинул руки в стороны и, наклонившись вперед, прижался к столу всем телом. Когда он медленно выпрямился, на его черных рубашке и джинсах не было ни пятнышка. Как он и обещал, со стола действительно все исчезло, в том числе зубочистки и меню. Зал ресторана разразился аплодисментами: восторженные мужчины стали угощать его пивом, мясом, кто-то даже протягивал деньги.

– Спасибо, спасибо! – не переставая благодарил Касё и с удовольствием принимал угощения.

Когда мы вышли, я изумленно произнесла:

– Анно, у тебя, наверное, очень интересная жизнь.

– Никакой фамилии!

Он достал сигарету и зажег. Странным образом куривший Касё прекрасно вписывался в этот вечерний городской пейзаж, пестрящий ослепительно-яркими вывесками.

– О, пойдем туда!

Он докурил и повел меня в старый бизнес-центр. По его словам, там арендовал помещение небольшой паб.

– Что, какой еще паб?

Пока я недоумевала, Касё уверенно шел все дальше и дальше вглубь обшарпанного здания. Когда он открыл дверь в конце темного коридора, нас встретили девушки, лица которых скрывались за толстым слоем макияжа. Приветливо улыбаясь, они с восторгом воскликнули:

– Вот это да! Какие у нас юные посетители! – и радостно захлопали в ладоши.

– Давно не виделись! – сказал Касё. – У нас всего четыре тысячи иен на двоих, но, может, получится что-то придумать? – обратился он к одной из ярко разодетых хостес. Кажется, она была не японкой.

– Ну ладно, проходите. Заплатишь, как заработаешь, – громко бросила она и проводила нас за столик в углу.

Касё, казалось, было совершенно безразлично, что мне некомфортно здесь находиться, он спокойно сидел, подперев голову рукой. А когда хостес принесла нам виски, он со своим обычным скучающим видом спросил:

– Ты откуда?

– С Филиппин, – ответила она, выставляя перед нами стаканы. – Как приехала сюда, сразу начала встречаться с одним парнем. Совсем бестолковый был, мне с ним тяжело приходилось.

– Серьезно? А в итоге что, он тебя бросил?

– Бросил, меня? Нет, конечно. Я сама ушла.

– Жаль тебя. И этого твоего тоже.

– Не «этого», у него вообще-то имя есть! Куронума, все-то тебе знать надо, парень.

Я не понимала, что происходит. Заметив мое замешательство, и Касё, и девушка расхохотались.

– Смотри, как бы твоя красотка тебя не бросила, – сказала хостес, кинув взгляд на меня.

– Она не моя девушка. Это младшая сестренка. Если кто меня и бросил, так это родители, – несмешно пошутил он.

От неожиданности я застыла, рука, сжимавшая стакан с виски, так и зависла в воздухе. Девушка сунула в рот зажженную сигарету и похлопала Касё по плечу:

– Ну, главное, ты выжил. А то не смог бы больше пить и любовью заниматься, – сказала она с улыбкой.

Когда хостес ушла за другой столик, я шепнула Касё:

– И часто ты ходишь в такие места?

– Нет, конечно. У меня же нет денег. Так, иногда заглядываю в караоке-бар рядом с работой. Показываю фокусы, за это мне бесплатно наливают, – рассказывал он, не выпуская из руки стакан с виски.

– Хм… Не рановато ли в твоем возрасте ходить по таким местам?

– Некоторые люди рано взрослеют. Ты, Юки, кажется, тоже из их числа.

Лицо Касё снова стало непроницаемым, лед в его стакане треснул. Он похлопал девушке, которая пела в караоке, и добавил:

– Эти хостес всегда готовы поддержать беседу, даже если ты хочешь поговорить о чем-то серьезном. Иногда мне хочется побыть в подобном месте. Наверное, меня плохо воспитывали.

– Почему ты сказал, что тебя бросили родители?

– Так вышло, что я живу один, хоть и недалеко от них. Это о дочерях, студентках типа тебя, родители пекутся и от себя ни на шаг не отпускают.

Я сделала глоток воды и ничего не ответила. Касё был уже довольно пьян, и я не могла понять, то ли ему очень весело, то ли он готов расплакаться в любую секунду. У меня сдавило в груди от непонятной тоски.

Около полуночи мы опомнились, что уже поздно, выскочили из паба, но все равно опоздали на последний поезд. Когда мы добежали до плохо освещенной платформы, я была уже без сил. Купив в автомате бутылку чая, я опустилась на скамейку и стала пить.

– На, держи, – Касё протянул мне наушник.

Я подумала, он хочет дать послушать какую-то песню, но в наушнике зазвучало: «И на прощание она сказала: «Я рада, что меня не убили, как в моем сне», – и тут же исчезла во тьме коридора…» От неожиданности я резко выдернула наушник.

– Ужас какой! Что это такое?

– А-ха-ха! Что, испугалась? Ну ты и трусиха!

Касё раскинул руки и откинулся на спинку скамейки. Железная дорога уходила вдаль и тонула в темноте. Кроме наших голосов тишину нарушал только голос диктора из наушника, который читал страшилку о призраках.

С того дня каждую неделю мы непременно выбирались в какое-нибудь злачное место, чтобы оставить там свои последние деньги. Вместе нам никогда не было скучно. Когда нас спрашивали: «Вы встречаетесь?», мы всегда отвечали: «Нет, мы брат и сестра». Мы привыкли водить окружающих за нос.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что таким образом мы просто пытались сохранить наши странные, ни на что непохожие отношения. Между нами не было никакого романтического влечения. В тот момент мы оба просто были счастливы оттого, что смогли встретить человека, который оказался нам по-настоящему близок.

Наступили летние каникулы. Вокруг царило радостное оживление: кто-то ехал отдохнуть к морю, у кого-то на носу были спортивные сборы. Только я, вечно пропадающая на работе, и Касё оставались в стороне: у нас не было родных, с которыми мы могли бы провести летние месяцы. К тому времени я узнала, что в восемь лет Касё забрали у родной матери тетя с дядей.

Он рассказал об этом однажды, когда мы сидели в баре после работы. Когда он говорил о том, каким теплом и заботой его окружили в новой семье, его лицо, обычно непроницаемое, светилось от нежности. Я слушала его с улыбкой, но в глубине души у меня шевелилась зависть. Касё знал, каково это, когда тебя любят родные. Он вскользь упомянул, что его родная мать жестоко с ним обращалась, но мне все равно показалось, что ему повезло гораздо больше, чем мне: по крайней мере в его жизни были взрослые, которые о нем заботились.

Тем вечером, выходя из бара, мы были уже заметно пьяны. Проходя по тонущему во мраке туннелю около станции, мы слушали, как громкий звук шагов эхом отражается от низкого потолка.

– Вот бы увидеть звезды, – произнес Касё, глядя на темный бетонный потолок.

В парке развлечений на крыше торгового центра у станции не было ни души. До закрытия оставалось десять минут. Касё это, однако, ничуть не смутило. Он проскользнул мимо скульптур животных, растянулся на искусственной траве и повлек меня за собой. Я легла рядом с ним.

– Кстати, мой старший брат недавно получил награду за свои фотографии. Круто, скажи?

Я посмотрела на его счастливое лицо.

– Поздравляю. И правда здорово, а ведь ему и тридцати нет.

Обычно летом в городе плохо видны звезды, но в ту ночь они светили так ярко, что можно было легко распознать очертания созвездий. С каждым вдохом мои мысли уносились все дальше и дальше.

– Я всегда говорил, что к тридцати годам он уже будет делать фоторепортажи за границей и получать премии за свои работы. Осенью у него, кажется, будет фотовыставка в галерее. Сходи. Мне кажется, ты в его вкусе.

Он хотел мне польстить, поэтому я слегка улыбнулась и скромно ответила:

– Думаешь? Вряд ли.

– Ему не сильно нравятся беспечные и наивные девушки. Он больше любит умных, необычных. И с хорошей фигурой. Однажды мы вместе смотрели фильм, и там была актриса… Он сказал, это женщина его мечты. Она была стройной, в черном облегающем платье. А, да! Вспомнил, как он называется.

Касё сказал мне название фильма. Я вяло кивнула. Меня больше интересовало, что он сам думает обо мне, а не то, каких женщин предпочитает его брат, которого я даже не знаю.

– Забей в интернете Гамона Макабэ, сразу найдешь. Он отличный фотограф, правда.

Я молча слушала Касё. На моей памяти он впервые настолько восторженно кого-то расхваливал.

– Похоже, ты и правда любишь брата, – заметила я наконец.

– Я поступил на юридический факультет только потому, что он мне так посоветовал.

Услышав это, я удивилась еще больше. Раньше Касё никогда об этом не упоминал.

– Когда он еще жил с родителями, мы часто играли с ним в разные игры наподобие шахмат, например реверси или сёги. Хотя ему эти игры никак не давались, он все равно постоянно предлагал мне сыграть. «Человек ты, конечно, хороший, но какой же дурак!» – каждый раз думал я про себя. Но он, в очередной раз проигрывая всухую, не злился, а, наоборот, только радовался моей победе.

Я никогда не слышала, чтобы Касё так увлеченно о чем-то рассказывал. Похоже, он мысленно вернулся к самым счастливым воспоминаниям в своей жизни.

– Он говорил: «Ты хорошо соображаешь, тебе нужно быть врачом или юристом». Вот так просто. Он считал, я отлично справлюсь с такой работой именно потому, что по складу характера я не альтруист. Почему-то он сильно настаивал, чтобы я выбрал именно такую карьеру.

– Что твой брат имел в виду?

– Самоотверженные люди спасают только тех, кому они сопереживают. А врачи и юристы должны приходить на помощь даже тем людям, которые ни у кого не вызывают сочувствия. Поэтому для такой работы очень важно иметь хладнокровие, а у меня его хоть отбавляй. Честно говоря, я долгое время считал брата глуповатым, поэтому очень удивился, когда он мне все это объяснил. Гамон оказался гораздо умнее меня. Но я от этого совсем не расстроился. Странно, да?

Даже сейчас, стоит вспомнить, каким был Касё в тот вечер, у меня начинает щемить в груди. Сама не знаю почему.

Ранней осенью, когда стало уже слишком зябко для прогулок по городу, Касё впервые оказался у меня дома. В тот вечер мы напились, и он опоздал на последний поезд. Бесшумно поднявшись по лестнице, он вошел в мою квартиру, оглядел маленькую гостиную и такую же небольшую спальню.

– Вот я и узнал наконец, как ты живешь. Не переживай, я же не чужой человек.

Касё слегка улыбнулся, а я поставила чайник на плиту. Возможно, говоря «не чужой человек», он просто пытался скрыть свое смущение. Но мне показалось, что он вкладывал в свои слова еще и другой смысл. Из носика кипящего чайника со свистом вырывался пар. Касё прижал меня к стене и попытался поцеловать, но я отстранилась. Меня не покидало ощущение, что все это неправильно. Но мы были мужчиной и женщиной, которые остались наедине. В такой ситуации секс – единственно возможный исход.

Я выключила плиту, и мы переместились в спальню. Мне были приятны его грубые прикосновения к бедрам и груди. Его подтянутые руки и голые плечи выглядели притягательно. Он чувственным взглядом смотрел на меня сверху вниз.

Но почему-то тело никак не реагировало. Это было даже хуже, чем когда я спала с мужчинами, которые мне совсем не нравились. Я попыталась помочь себе пальцами, но от их прикосновений стало так больно, что я сразу отдернула руку. У Касё тоже ничего не получалось. Я поняла это по одному его тяжелому взгляду, даже не прикасаясь к нему. Лицо Касё, на которое падал тусклый свет лампы, выражало смущение.

– Кажется, мы оба немного перебрали.

Я согласилась и укрылась одеялом. Уже думала засыпать, когда Касё, одеваясь, в шутку бросил:

– Сколько бы у тебя ни было женщин, хоть две, хоть двадцать, от такого никто не застрахован.

В этот момент мое сердце словно пронзили ножом.

– Двадцать? Я, конечно, догадывалась, что у тебя их было много, но чтобы настолько… – произнесла я, пытаясь сдержать эмоции.

– Ага, где-то так. Но такого со мной раньше никогда не случалось!

Эти слова стали последней каплей. Я приподнялась на кровати, прикрыв грудь одеялом.

– Похоже, у тебя зависимость от секса. Это все из-за того, что тебе не хватило материнской любви.

Увидев, как Касё приближается ко мне, я съежилась. Не успела спрятаться под одеяло, как он схватил меня за плечи, сел сверху и сдавил горло правой рукой. В темноте его глаза жутко сверкали. Он смотрел сверху вниз прямо мне в глаза, не обращая никакого внимания на мою обнаженную грудь. Я почувствовала вспыхнувший гнев: опять кто-то хочет сделать мне больно! Я слегка разомкнула губы и с вызовом посмотрела на Касё. «Смелее, дави со всей силы», – читалось в моем взгляде.

Он отпустил мою шею и, сжав правую руку в кулак, с силой ударил в стену. Все его тело было напряжено. Лишь когда он отвернулся от меня и залез под одеяло, я заметила, какая у него широкая спина. Во мне наконец начала разгораться страсть. Но момент был упущен. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь сбежать от реальности в сон, обволакивающий усталое тело.

Где-то в пять утра меня разбудил шум: Касё обувался в коридоре. Я приоткрыла глаза и позвала его.

– Касё? Ты уходишь?

Ответа не последовало.

– Прости, я вчера наговорила лишнего.

Так и не проронив ни слова, он вышел из квартиры. В окне подъезда, видневшемся за перилами, показалось тусклое небо, но оно тут же исчезло за захлопнувшейся входной дверью.

Прошла неделя, начался новый семестр. Всё в университете навевало на меня уныние. Теперь, когда у меня больше не было Касё, я осталась в полном одиночестве. Направляясь на лекцию, я внезапно вспомнила, что в расписании Касё тоже стоит эта пара. Я размышляла о том, как бы начать с ним разговор при встрече, как вдруг в тихом коридоре раздался звонкий смех. Я обернулась, и мои глаза расширились от удивления.

Навстречу, мило болтая, шли Касё и какая-то студентка, крашеная шатенка с большими глазами. Кончики ее ухоженных волос, доходящих до плеч, красиво загибались, а белоснежная рубашка поло и плиссированная юбка от Burberry выгодно подчеркивали формы девушки.

Наши взгляды с Касё встретились. Я хотела поздороваться, но он отвел глаза, давая понять, что не хочет со мной разговаривать, а затем прошептал что-то на ухо шатенке. Та смущенно опустила глаза и хихикнула. Касё прошел мимо меня, тоже посмеиваясь. Я тут же почувствовала жар от стыда, а ноги стали ватными. Не знаю точно, сказал ли он ей что-то про меня, но лица этих двоих…

Мне показалось, с того момента Касё стал часто проводить время с яркими девушками, все как одна – живое воплощение образа «горячей студентки». Каждый раз, видя Касё с кем-то из них, я чувствовала себя униженной. Тогда я решила с головой уйти в учебу.

Но даже когда я сидела в библиотеке и готовилась к семинарам, учебники не помогали прогнать от себя мысли о нем. Шелест страниц – единственный звук, нарушавший тишину в читальном зале, – и тот напоминал мне голос Касё.

Неоновые огни ночного города. Синее ночное небо, усыпанное звездами. Его невинная улыбка. «Вот бы вернуться в тот вечер», – раз за разом с досадой думала я. Ну почему тогда, у меня дома, мы захотели не просто дружбы, а чего-то большего? Неужели мои слова так сильно задели его? Он ведь первым решил меня уязвить! Конечно, это было лишь оправдание… В глубине души я знала: фраза Касё была просто мальчишеской бравадой, в то время как я хорошо понимала, что говорю. Я осознавала, что мои слова могут глубоко его ранить, но все равно сказала то, что сказала. И Касё, которого обижали с самого детства, тоже почувствовал, что я специально сделала ему больно.

Я сидела в столовой и ела карри. Неожиданно к моему столику подошел Касё и сел напротив, поставив перед собой поднос с тарелкой мисо-рамена. Я обрадовалась, что мы наконец помиримся, но, подняв взгляд, обнаружила, что к нему спешит очередная стереотипная красотка. Какие же красивые у нее были волосы… Будто забыв про меня, Касё повернулся к девушке и улыбнулся.

– Ого, ты быстро! И как тебе? – нарочито громко спросил он.

Я отвернулась и стала есть карри. Теперь оно казалось мне безвкусным и просто обжигало горло своей остротой.

– Супер, мне очень понравилось! Ты сказал, он фотожурналист, поэтому я сначала немного сомневалась, стоит ли идти, но когда увидела, как он работает с цветом… Ни капли не пожалела. Я в восторге!

Я не могла поверить своим ушам. Затаив дыхание, я вслушивалась в их разговор.

– Понятно. Кстати, есть не будешь?

– Нет, мне еще надо найти преподавателя – я должна сдать ему работу до завтра. Увидимся в субботу!

– Давай, удачи.

Касё, махнув девушке рукой на прощание, взял палочки для еды. Когда она ушла, за нашим столом повисла гробовая тишина. Шум столовой доносился до нас словно издалека. Я поставила стакан и подняла взгляд на Касё. Наконец мы посмотрели друг другу в глаза.

– Давно не виделись. Юки, ты похудела?

Услышав это, я почувствовала ужасную слабость во всем теле.

– Неужели? – Я попыталась изобразить безразличие, но выдала себя следующей же фразой. – Вы говорили о фотографиях?

– А-а-а, – сухо протянул он и продолжил как-то отстраненно: – Я рассказал ей о фотовыставке брата. Я и тебе говорил, помнишь? Она захотела посмотреть.

– Хм, понятно. Значит, выставка уже открылась? А где?

– В районе Асакусабаси. У меня, кажется, был флаер. Да где же… а, вот.

Касё достал из сумки листовку, положил ее передо мной и при этом неразборчиво что-то пробормотал.

– Прости, что? – мягко переспросила я.

От волнения у меня скрутило живот, даже показалось, что меня вот-вот стошнит.

– Ты что, думала, ты какая-то особенная? Я многим рассказываю про своего брата. Видела бы ты сейчас свое лицо, – сказал Касё, подперев голову рукой.

Я не могла выдавить из себя ни слова.

– Ну пока, – бросил он, взял поднос и ушел.

Я сидела, не находя в себе сил даже поднять голову и посмотреть ему вслед. Слезы стекали по щекам и капали на скатерть. Проходящие мимо студенты то и дело бросали любопытные взгляды в мою сторону.

Несколько дней я пролежала в кровати, укутавшись в одеяло. Я почти ничего не ела и так похудела, что стали торчать ребра. Как-то раз рано утром я пошла в душ и, сняв пижаму, увидела в темном отражении зеркала свое истощенное тело. На него было больно смотреть. Я легла на прохладный пол и, чувствуя под собой его твердую поверхность, закрыла глаза. Мне так требовалась надежда… и поддержка…

Была одна лекция, которую я ни за что не хотела пропускать. Я оделась и, когда стала собирать сумку, обнаружила в ней листовку, на которой был изображен ярко освещенный зал фотовыставки. Какое-то время я так и стояла, сжимая флаер в руке, не в силах пошевелиться.

До сих пор не могу понять, почему тогда решила поехать на выставку Гамона. Может, я надеялась узнать что-то, что смогла бы использовать против Касё? Или хотела использовать Гамона, чтобы завоевать расположение его брата? А может, я сделала это от безысходности. Не знаю. Единственное, что я могу сказать точно, в тот день мной двигали совсем не благородные мотивы.

Гамон написал мне на следующий же день после нашего знакомства, а через неделю мы пошли на свидание в парк Уэно. Было многолюдно, листва начала желтеть, над головами гуляющих раскинулось чистое осеннее небо. Гамон старался идти в моем темпе, не убегая вперед.

Когда мы, сидя на скамейке, пили кофе, подул холодный ветер. Он тут же снял с себя коричневый плотный шарф и протянул мне: «Вот, держи». Я с благодарностью взяла его и, обмотав вокруг шеи, сразу согрелась. Слушая, как Гамон увлеченно рассказывает про выставку, на которую он недавно ходил, я поняла, что этот мужчина начинает мне по-настоящему нравиться.

Гамон писал регулярно, примерно раз в два дня. Он часто приглашал меня на свидания: обычно мы шли в какой-нибудь ресторан, ужинали, выпивали по бокалу вина, а потом он провожал меня до ближайшей станции метро. Каждый раз, когда мы виделись, я чувствовала, что этому человеку можно доверять, но где-то в глубине души все равно таились сомнения. Что, если Гамон все знает и вместе с Касё придумывает, как причинить мне еще больше боли? Я так сильно накрутила себя, что уже на всех вокруг смотрела с подозрением. Но все равно каждый раз, когда Гамон звал меня на свидание, я, несмотря на сомнения, красилась, надевала туфли на высоком каблуке и платье, купленное на деньги, отложенные со скромной зарплаты.

Однажды у меня появилась возможность рассказать ему всю правду. Мы сидели в недорогом винном баре, ели кусиагэ[32] и весело болтали, как вдруг он спросил, в каком университете я учусь. Я не стала юлить и ответила как есть.

– О, надо же. Мой брат тоже там учится. Но фамилии у нас разные. Его зовут Касё Анно, он – студент юридического факультета. Может, ты его знаешь?

Я вздрогнула. Прокрутив в голове несколько вариантов ответа, я выбрала тот, который показался мне самым правдоподобным:

– Вроде да. Кажется, мы пересекались на каких-то парах. Но если и так, я не обратила внимания, у вас с ним ведь разные фамилии.

– Понятно. Он всегда в компании девушек. Может, и ты когда-нибудь с ним разговаривала?

– Кажется, было такое, пару раз… Странно получилось, да? Я сижу на свидании со старшим братом своего однокурсника. Он бы, наверное, удивился, если б узнал.

– Да, ты права. Конечно, я не буду обсуждать тебя с ним, просто не ожидал, такое забавное совпадение.

Гамону было так весело, как я могла рассказать ему всю правду? Тем вечером я перебрала с вином. Прощаясь с Гамоном, пришлось сделать вид, что все в порядке, но, как только мы разошлись, я побежала в туалет. Там меня вырвало.

Мы ехали в метро после очередного свидания, когда Гамон сказал, как будто неожиданно вспомнив:

– Кстати! Есть один фильм, его раньше уже показывали в кино, но я тогда не успел сходить. Сейчас он повторно выходит в прокат. Не хочешь посмотреть вместе?

– Что за фильм? – спросила я, держась за поручень.

– Называется «Прерванная жизнь». Я подумал, может, тебе будет интересно, ты же изучаешь психологию.

Я как-то видела афишу этого фильма перед кинотеатром около университета. Кажется, это была история про девушку, которая после неудачной попытки самоубийства попала в психиатрическую больницу.

– Да, давай сходим. Не знала, что тебе нравятся такие фильмы.

Гамон объяснил, что его знакомая, фотограф из Нью-Йорка, очень хвалила эту картину. Я кивнула и подумала про себя, что у такого человека, как Гамон, наверняка много друзей как мужчин, так и женщин. Меня это даже немного уязвило.

В тот день мы встретились перед кинотеатром в районе Икэбукуро. Я ждала, прислонившись к стене. На мне были белая трикотажная юбка с узором «гусиные лапки», черное пальто и ботинки. Из толпы вынырнул высокий мужчина:

– Юки, извини за опоздание. Ты, наверное, долго ждала? – спросил он, выдыхая облачка пара.

Я растерянно кивнула. На Гамоне не было привычных очков.

– Куда делись очки?

– Утром в прогнозе погоды сказали, что будет дождь, поэтому я надел линзы. Самому непривычно.

Впервые я смогла как следует рассмотреть его точеные черты лица. Без очков он оказался еще красивее. Только его взгляд остался таким же нежным, как прежде. Разглядывая его профиль, пока он покупал два билета на кассе, я вдруг сказала:

– Оказывается, у тебя карие глаза.

В ответ он застенчиво улыбнулся и, взяв сдачу, кивнул:

– Ага…

Со стаканчиками попкорна и имбирного эля мы уселись на заднем ряду, и вскоре начался фильм. Это было кино для молодых девушек. Оно погружало зрителей в подростковые годы, полные жгучей тревоги и одиночества. Главные героини – девочки, у каждой из которых своя душевная боль, они дружат, спорят, ругаются и постепенно взрослеют. Некоторым из них не суждено прожить долгую жизнь. Изображение на экране было нежным и трогательным, каждый крик, вырвавшийся из уст героинь, пробирал до мурашек. Мое собственное тело, до недавнего времени щуплое и изможденное, напоминало тела девушек из фильма, покрытые шрамами. Я не могла унять дрожь в теле и закрыла лицо руками. Гамон заметил это и обеспокоенно прошептал: «Все в порядке?» Я быстро ответила, что со мной все хорошо, и вышла из зала. Стоя в ярко освещенном вестибюле, я услышала шаги за спиной и обернулась.

– Прости, ты пригласил меня в кино, купил билеты…

Массивная ладонь Гамона коснулась моего лба. Это было так неожиданно, что дрожь моментально пропала. Он посмотрел на меня сверху вниз, будто отец, проверяющий температуру дочери. Затем Гамон убрал руку и легким движением погладил меня по спине.

– Пойдем отсюда? Можем где-нибудь посидеть, выпить чаю. Если хочешь домой, я тебя провожу.

В поезде мы с Гамоном заняли соседние места. Я стала успокаиваться, просто ощущая его крупное тело рядом с собой. Меня все еще что-то угнетало, но от мерного покачивания вагона на душе становилось легче. Мы приехали на мою станцию и пошли вместе мимо старого торгового квартала. Пока добрались до спального района, наступили сумерки, окрасившие все здания в округе в багряно-красный.

Перед нами вырос безликий жилой дом. Возле него стояло в ряд несколько торговых автоматов, около лестницы был припаркован велосипед, а из почтовых ящиков торчали рекламные листовки. По вечерам эта картина всегда казалась мне очень тоскливой, и только сегодня в ней отчего-то ощущалось тепло.

– Вот и мой дом… – я указала на многоэтажное здание, у которого мы остановились.

– Ого, получается, тебе рукой подать до торгового квартала. Удобно.

– Зато от станции далековато. Хотя квартира хорошая, с ремонтом, и плачу я за нее немного. Мой арендодатель владеет землей, на которой построен дом, поэтому с деньгами у него, видимо, все в порядке.

– Понятно. Вот бы посмотреть, как ты живешь, – произнес Гамон, но тут же понял свою оплошность и рассмеялся. – Прости, ляпнул лишнего.

Я запаниковала и начала быстро соображать. Кажется, в квартире было прибрано, и ничего не мешало пригласить его подняться.

– Не хочешь зайти на чай? – предложила я.

Гамон удивился и переспросил:

– Ты уверена?

– Конечно, – сказала я и уже собиралась подняться по лестнице, как вдруг он с волнением окликнул меня:

– Юки!

Я остановилась, и Гамон быстро заговорил:

– Подожди. Разумеется, я не собираюсь ничего такого делать, но перед тем, как я зайду, мы должны кое-что прояснить…

– Хо… хорошо, – растерянно согласилась я.

– Как только я тебя увидел, то сразу понял, какая ты необыкновенная. Будь моей девушкой!

В глазах помутнело, мне показалось, что это сон. Я не смогла выдавить из себя ни звука и только кивнула, с трудом двигая головой.

– Слава богу! Я думал, ты откажешься, – с облегчением выдохнул Гамон и громко рассмеялся.

Меня переполняли эмоции. Стыдливо пряча взгляд, я взялась с ним за руки, и мы вместе поднялись по лестнице до моей квартиры.

Когда Гамон уселся на пол у низкого столика, стоящего посреди гостиной, мне показалось, что он заполнил собой все пространство. Я заволновалась и, чтобы скрыть смущение, заглянула в холодильник.

– Хочешь есть? Я могу что-нибудь приготовить.

– Правда? Было бы здорово. Тебе уже лучше?

– Да. К тому же я все равно умею готовить только простые блюда, – ответила я, выкладывая на столешницу замороженную свиную грудинку, капусту, морковь и удон[33], и заодно протянула Гамону бутылку колы и стакан.

Я пожарила удон на сковороде. Мяса и овощей оказалось маловато, поэтому я щедро посыпала блюдо стружкой из сушеного тунца и подала его на большой тарелке. Впервые я угощала кого-то тем, что приготовила сама, поэтому немного волновалась. Гамон с аппетитом набросился на удон, активно орудуя палочками.

– Твой жареный удон – просто объедение! Ты добавила только соевый соус?

– Нет, не его, соус для лапши мэнцую, – я покачала головой.

Доев горячее, он принялся хрустеть соломкой со вкусом салата, запивая ее колой. Гамон совсем расслабился и сидел по-турецки, а я молча наблюдала за ним.

– Что-то не так? – удивленно спросил он, подперев голову рукой.

– Непривычно видеть у себя в квартире мужчину, – с этими словами я осторожно подсела к нему.

Наши плечи соприкоснулись, и он улыбнулся: «Ага…» Я сама не заметила, как подняла голову и заглянула ему в глаза.

– Кажется, тебе все еще нездоровится. Сейчас, я только допью колу и пойду домой, а ты поспи хорошенько.

От его слов мне вдруг стало не по себе. Казалось, стоит остаться одной – и бушующие волны затащат меня в пучину.

– Не уходи, – выпалила я.

– А? Разве я тебе не мешаю?

Я энергично покачала головой из стороны в сторону. Гамон не сводил с меня глаз. Наконец он произнес:

– Юки…

– Что?

– Может, ты уже догадалась, что с тобой произошло в кино?

У меня по рукам пробежали мурашки. Я хотела спросить, почему он так решил, но Гамон продолжил, тщательно подбирая слова:

– Знаешь, мой младший брат тоже ранимый человек. Или, лучше сказать, сложный. Мне показалось, у вас есть что-то общее… Прости, сам не знаю, что несу.

Прежде чем он успел договорить, я обняла его. Он молча погладил меня по спине.

– Гамон, знаешь, раньше я никогда не держалась за руки с мужчиной, который мне по-настоящему нравится. Сегодня у меня это впервые.

Я заметила, как Гамон смущенно улыбается, и сразу же извинилась:

– Прости, наверное, это звучит глупо.

Я отпустила его руку, словно хотела убежать, но он схватил меня за плечо и притянул к себе. Отбросив страх, я подняла лицо, и он тут же страстно поцеловал меня. Это был уже не прежний тихий и спокойный Гамон. Слегка приоткрыв рот, я ответила на его поцелуй.

Наконец мы разомкнули губы, наши взгляды встретились:

– Раздень меня, – попросила я.

– Юки, мне кажется, сегодня не стоит. К тому же ты плохо себя чувствуешь.

Я начала его уговаривать. Гамон некоторое время молча смотрел на меня и наконец произнес:

– Тогда у меня к тебе один вопрос.

– Какой?

– Я ищу серьезные отношения, а не просто интрижку. Ты согласна на это?

Я не удержалась от смеха и спросила:

– С чего вдруг такие вопросы?

– Прости. Наверное, я слишком много общался с иностранками. Они очень прямолинейны, – горько усмехнулся он.

В тот момент я почувствовала, что наконец-то встретила человека, в которого могу влюбиться. Я ощутила в нем зрелость. До этого в моих глазах он был просто старшим братом Касё. Только теперь я поняла, что передо мной – взрослый мужчина, с которым можно строить отношения.

Гамон встал.

– Я схожу в магазин.

Он взял со стола бумажник и направился к двери. Было слышно, как он спускается по лестнице. Я задумалась: ни моего бывшего одноклассника, с которым мы оказались в гостинице после Дня совершеннолетия, ни Касё совершенно не волновало, есть ли у нас презервативы. Что уж говорить о каких-то случайных парнях, чьи лица я даже не могу вспомнить.

Вскоре Гамон вернулся. Он снял обувь, в его руке шуршал пластиковый пакет. Я боялась, что будет неловко, но, когда Гамон нежно обнял меня, тело полностью обмякло. Он вытянул правую руку и выключил свет.

Раньше я никогда такого не испытывала. По всему телу разлилось спокойствие. В его движениях чувствовалось столько трепета и любви ко мне. Казалось, я задремала и видела чудесный сон. Чувства обострились. Каждое его прикосновение дарило блаженство. Гамон, не говоря ни слова, прижал к своей обнаженной груди мою голову, затуманенную от счастья. Я закрыла глаза и почувствовала, как он вошел в меня, глубоко. Но было совсем не больно. Я могла полностью ему довериться.

После того как все закончилось, какое-то время я слышала только его прерывистое дыхание у самого уха. Я изо всех сил прижалась к нему, глядя в потолок, как вдруг… ко мне пришло осознание действительности.

Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз, Гамон смущенно спросил, можно ли ему воспользоваться ванной, и скрылся за дверью. Я тут же забралась под одеяло. Тело тряслось, из глаз хлынули слезы. Если б он все узнал, то возненавидел бы меня. Он бы ушел навсегда.

Когда Гамон вернулся, вытирая влажное тело полотенцем, мне удалось более-менее успокоиться. Но когда он обнял меня, когда я прижалась щекой к его горячей груди, на глазах опять выступили слезы.

– Все хорошо?

– Да, все в порядке, – с трудом выдавила я.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и легли спать. Я закрыла глаза и почувствовала, как все внутри разрывается на части: с одной стороны, тепло тела Гамона успокаивало, а с другой – сердце терзало чувство вины.

Прошло два месяца с тех пор, как мы начали встречаться. Стояла осень, Гамон, как всегда, проводил вечер у меня в гостях.

– Я хотел отдать Касё свой старый пуховик, нужно съездить к нему в университет.

Я вздрогнула от неожиданности и осторожно ответила:

– Хорошо.

– Я хотел предложить… – продолжил Гамон, глядя прямо на меня. – Думаю, пора тебя с ним познакомить. Хочу его удивить, а то он всегда такой невозмутимый.

Мне нечего было возразить. Сдерживая подступающие слезы, я согласилась:

– Да, отличная мысль!

Наступил день, когда Гамон должен был прийти в наш университет. На большой перемене я пришла в столовую и тут же стала искать глазами Касё. Он сидел, подперев голову рукой, за столом у окна. Перед ним стояла пустая тарелка, а вокруг нее все было заляпано соусом карри. Раньше я не замечала, как неаккуратно он ест. Я подошла и встала прямо напротив него. Касё как ни в чем не бывало поздоровался.

– О, давно не виделись. Идешь обедать?

– Да, у меня дневные пары отменились.

– Ясно. Ко мне сейчас должен брат прийти. Говорит, хочет отдать мне свой пуховик. Слушай, может, куда-нибудь сходим вдвоем? Не хочешь?

На этих словах Касё, до этого упорно отводивший глаза, настороженно посмотрел в мою сторону. Я тут же ответила, тщательно подбирая слова:

– Касё, я много думала… Давай забудем обо всем, что между нами было. О том, как мы познакомились, как ночи напролет проводили в барах, как говорили обо всем на свете. Прошу тебя.

Я видела враждебность в его глазах, но только несколько секунд. Потом я низко опустила голову в поклоне. Груз вины так сильно давил мне на затылок, что, казалось, еще чуть-чуть – и я ударюсь лбом об пол. И дрожащий от напряжения воздух, и гомон проходящих мимо студентов – в тот момент все казалось бесконечно далеким. Меня окутала непроницаемая тишина. Когда я подняла голову, Касё, вертя в руках ложку, с раздражением произнес:

– Ну если ты так хочешь, без проблем. Мы же с тобой даже не встречались.

Раньше эти слова меня бы задели, но теперь я отнеслась к ним спокойно и совершенно искренне ответила:

– Спасибо.

Касё явно хотел как можно скорее закончить этот разговор:

– Все? Ко мне уже брат пришел, – сказал он, выглядывая из-за моего плеча.

Я обернулась. В столовую зашел Гамон и, махнув рукой, направился в нашу сторону. Касё окликнул брата:

– Сюда!

Не уверена, что до этого хоть раз слышала в его голосе столько радости. Гамон подошел прямо к нам и, глядя не на брата, а на меня, спросил:

– Ты все уже рассказала?

– Еще нет… – ответила я, качая головой из стороны в сторону.

Улыбка медленно сползла с лица Касё. Его глаза, разные по размеру, стали тускнеть. Гамон с шумом поставил бумажный пакет на стол.

– Пуховик North Face, как и обещал. А это моя девушка, Юки. Я ничего не говорил, хотел сделать тебе сюрприз, когда узнал, что вы учитесь в одном университете. Тебя ведь так сложно удивить.

Касё выдавил из себя доброжелательную улыбку, слушая, как Гамон подтрунивает над ним, будто над ребенком, и подтвердил:

– Да, на этот раз я действительно удивлен, – а потом перевел взгляд на меня.

Я до сих пор помню, как он смотрел на меня в тот момент. Может быть, он вспоминал, как раньше мы в шутку называли друг друга братом и сестрой? Как бы то ни было, в одном я была уверена наверняка: Касё сохранит нашу тайну. Глядя на ночное небо, он с таким восхищением рассказывал о своем старшем брате. Вряд ли он сделает что-то, что может ранить Гамона.

С того дня мы с Касё ни разу не разговаривали с глазу на глаз. Вплоть до того момента, как нас свело дело Канны.

Двадцать восьмого декабря, в последний рабочий день года, закончив все дела в клинике, я поняла, что у меня поднялась температура. Наверное, сказалась накопившаяся за последнее время усталость. На следующий день я проснулась только после обеда, вся потная и с больным горлом. Войдя в гостиную, я увидела, что за столом сидит Гамон. Он поднял голову от компьютера, поздоровался и спросил:

– Как ты?

– Температура не снижается, но чувствую себя чуть получше. Где Масатика?

– Пошел к другу в гости. Садись, я приготовлю что-нибудь поесть.

Я послушно села и стала ждать. Гамон встал из-за стола, достал из холодильника лапшу удон и куриное мясо и поставил на стол небольшую глиняную кастрюльку донабэ. Вскоре обед был готов. Когда Гамон поднял крышку, из-под нее повалил пар: он сделал лапшу удон, протушив ее с мясом и овощами, и в последний момент разбил внутрь сырое куриное яйцо.

– Спасибо большое, – прохрипела я, взяв в руки палочки для еды.

От сладковатого бульона у меня разыгрался аппетит, и я съела почти половину кастрюли.

– Кстати, – обратилась я к Гамону, который в этот момент пил кофе, – помнишь мою коллегу, Рису? Ты видел ее как-то раз, когда приходил ко мне на работу.

– Да. Такая энергичная девушка, верно?

– Верно, это она. Так вот, Риса выходит замуж. Она хотела узнать, сможешь ли ты поснимать у нее на свадьбе? Услуги штатного фотографа банкетного зала выходят очень дорого, да и работы у него так себе. Свадьбу планируют сыграть в мае… Ну как, получится?

– Да, хорошо. Май у меня пока свободен, могу в любой день, – ответил он, глядя на меня поверх своих очков в черной оправе.

Взгляд Гамона светился добротой. Он уже собирался сделать глоток кофе, как вдруг его рука замерла.

– В чем дело? – мягко спросил он.

– Просто подумала, к маю ведь уже все закончится…

– Ты про суд над Канной?

– Да, – кивнула я.

На столе стояла кастрюля с остатками удона. По полу гостиной расходились, будто рябь, солнечные лучи. Царившее вокруг умиротворение начало меня пугать: вдруг я не создана для спокойной жизни?

– Я впервые за долгое время так сильно привязалась к своему пациенту. Хотя этого делать не стоит. Когда я только стала работать клиническим психологом, то так сильно проникалась историей каждого из своих клиентов, что не могла отделить их чувства от своих.

Гамон немного помолчал, а затем произнес:

– И все-таки, мне кажется, раньше ты никогда не воспринимала проблемы своих клиентов настолько близко к сердцу.

– Может, ты и прав.

Мне снова стало нехорошо, и я вернулась в спальню. Проснувшись вечером, я услышала, как рядом со мной кто-то сопит. Оказалось, это Гамон, который крепко спал, обхватив руками подушку.

– Ты же можешь от меня заразиться, – проворчала я себе под нос, разглядывая его безмятежное лицо, и снова закуталась в одеяло.

К четвертому января жизнь японцев вернулась в обычное русло. У входов в магазины больше не стояли кадомацу[34], а люди с самого утра стекались на станции, чтобы отправиться на работу.

Вечером, когда я вернулась из клиники и мы с Гамоном и Масатикой собрались за столом в гостиной, чтобы вместе поужинать блюдом под названием мидзутаки[35], неожиданно раздался телефонный звонок. Я, пожелав мужу и сыну приятного аппетита, встала из-за стола и подняла трубку.

– Алло. Да, господин Цудзи, что случилось?

– Здравствуйте, простите, мне очень неловко беспокоить вас в такое позднее время… Но я бы хотел, чтобы вы взглянули на письмо, которое я получил от Намбы. Мы можем встретиться лично? Я подъеду к вашей станции метро.

Наспех прибравшись на кухне после ужина, я накинула пуховик и через час с небольшим уже мчалась по темным улицам на своем велосипеде. С трудом переводя дыхание, я притормозила у перекрестка. На его противоположной стороне ярко светились окна семейного ресторана, где мы договорились встретиться.

Я зашла внутрь и подошла к столику в глубине зала, за которым уже сидел Цудзи.

– Простите, что заставила вас ждать, – сказала я и села напротив.

На Цудзи был темно-синий деловой костюм. Обычно, когда мы с ним виделись, он одевался менее официально, поэтому я уточнила:

– Вы после работы?

– А, да. Спасибо, что смогли встретиться в такое позднее время! Я мог бы просто переслать вам письмо Намбы по почте, но мне хотелось обсудить его с вами как можно скорее. Завтра с утра я уезжаю в командировку.

С этими словами Цудзи открыл портфель, вынул папку, достал из нее листок бумаги с напечатанным текстом и протянул его мне.

– Видимо, господин Намба тоже много о чем размышлял после нашей встречи.

Вот что он написал:

«Уважаемый господин Цудзи!

Спасибо, что проделали такой долгий путь, чтобы встретиться со мной.

Мне казалось, я уже полностью пропитался духом Тоямы, но, почувствовав запах Токио, который вы привезли с собой… Я, признаться, немного затосковал по своей бурной молодости, которую провел в столице.

Я много думал о деле Канны Хидзириямы, но все еще сомневаюсь по поводу своих набросков… Мне кажется, их не стоит привлекать к делу в качестве улик. Понимаете, ведь люди могут все превратно понять, тогда не просто пострадает репутация покойного господина Хидзириямы, под ударом окажутся и его близкие, в том числе его дочь. На занятиях мы все спокойно относились к тому, что она позирует вместе с обнаженным мужчиной, не просто так. К господину Хидзирияме ходил один студент по фамилии Игараси. Он был крупный, наглый, грубый, совершенно невоспитанный. Но при этом господин Хидзирияма постоянно расхваливал его работы. Как я понял, другие ученики тоже ощущали его превосходство.

Это случилось после моего второго занятия у господина Хидзириямы. Я шел по коридору в сторону туалета и увидел, как Игараси со смехом что-то рассказывает его дочери. Когда я вышел из туалета, ее уже не было. В коридоре стоял один Игараси, сжимая в руках телефон. Он похвастался: «Теперь у меня есть ее номер». Я удивился и, кажется, ответил что-то вроде: «Ого, теперь и у школьников есть мобильные…» Потом спросил: «Что ты хочешь с ней..?» и в шутку добавил: «Она ведь еще в средней школе. Тебе что, нравятся маленькие девочки?»

Но Игараси ответил очень серьезно: «Наоборот, обычно в девчонках ее возраста нет никакой женственности и сексуальности. Но она другое дело. Думаю, я смогу ее дожать, и она на все согласится». Честно говоря, его рассуждения показались мне любопытными. Впрочем, я все равно понимал, что это неправильно, поэтому попытался осадить Игараси: «Ну и странные у тебя фантазии». Однако он возразил: «Но она сама сказала, что уже делала это с бывшим парнем». Чем закончился наш разговор, я не помню.

После урока мы сидели за столом и ели угощения, которые приготовила госпожа Хидзирияма. Игараси сидел рядом с ее дочерью, они весело о чем-то болтали. Не то чтобы я верил всему, что рассказал мне Игараси, но в итоге пришел к выводу, что, видимо, эта девушка рано повзрослела и была уже достаточно зрелой, чтобы осознанно согласиться позировать на занятиях у своего отца.

Я вспомнил об этом эпизоде совершенно случайно, вечером после того, как вы с госпожой Макабэ уехали. Я подумал, это может помочь лучше представить себе обстановку в доме господина Хидзириямы, поэтому решил вам написать. Простите, если зря потратил ваше время.

Спасибо большое за угощения, которые вы привезли.

Буду рад снова видеть вас в Тояме.

Сумито Намба»

Цудзи молча сидел, дожидаясь, пока я дочитаю, и даже не притронулся к своей чашке кофе. Как только я оторвала глаза от бумаги, он растерянно заговорил:

– Прочитав письмо, я не мог понять, как действовать дальше, поэтому и попросил вас о встрече. Мне хотелось услышать ваше мнение, – признался он.

– Очевидно, обстановка на этих занятиях была совершенно неподходящей для девочки возраста Канны.

Цудзи с облегчением вздохнул и кивнул:

– Значит, вы тоже так подумали…

– Да. А еще этот рассказ подтверждает информацию о студенте-художнике с занятий Хидзириямы, который приставал к Канне.

– Действительно, ее подруга ведь упоминала о нем.

– Да. Затем… – Я снова посмотрела на письмо и тихо произнесла: – Бывший парень…

Канна не упоминала никого, кто мог бы оказаться этим «бывшим». Она говорила, что в школе практически не было парней, которые ей нравились. Хотя одна ее фраза никак не давала мне покоя: «Я смогла довериться… только одному человеку». Эти слова меня очень удивили, поэтому я запомнила их так отчетливо. Конечно, вовсе не обязательно, что «бывший» и есть этот «один человек», но, учитывая, сколько лет было Канне на момент знакомства с Игараси, то, скорее всего, она рассказала ему про своего первого молодого человека. Это само по себе уже было важной информацией для нас.

В ресторане стояла тишина: люди сидели за столиками в основном по одному и работали за ноутбуками. Цудзи бесшумно пил кофе.

– Времени у нас почти не осталось. Я попробую прямо спросить Канну об этом бывшем.

– Да, прошу вас, – тихо сказал Цудзи и кивнул в знак благодарности. – Но если все, что написал Намба, правда… Я не могу понять одного.

– Чего?

– Думаю, он сам на занятиях видел в Канне исключительно модель. Но что насчет других учеников? Какими глазами они смотрели на Канну и насколько сами осознавали, что испытывают? Какая там царила атмосфера? Мне все сложнее и сложнее становится это представить. Как и то, что чувствовала Канна, находясь на этих занятиях…

– Нельзя отправиться в прошлое и посмотреть, как проходили эти уроки. Но все же их последствия мы можем увидеть собственными глазами и сейчас.

– Вы о чем? – уточнил Цудзи, оторопев, как от неожиданного удара.

– О шрамах от порезов, которые нанесла себе Канна. Я все еще не знаю, что стало последней каплей, которая заставила ее впервые причинить себе боль. Но судя по тому, что Канна впервые решила порезать себе руки в двенадцать лет, скорее всего, стресс от участия в занятиях отца – одна из причин ее долгого пристрастия к самоповреждению.

Мне предстояло создать книгу из тех разрозненных сведений, которые нам удалось собрать. Я должна все обдумать. Систематизировать. Обобщить. Что до сих пор остается неясным в этой истории?

С начальной школы Канна участвовала в занятиях отца в качестве модели. После окончания шестого класса, когда ее мать уехала на Гавайи, она в первый раз порезала себе руки. В средней школе к ней приставал Игараси – ему Канна сказала, что у нее уже был парень и она не девственница. Я не знаю, насколько близкими были отношения между ней и Игараси, но, если верить Кёко, он был ей противен. Вряд ли Канна ему сильно доверяла.

Примерно в это же время она начала прогуливать отцовские занятия, где должна была позировать; в итоге тот сказал ей больше не появляться на своих уроках. Уже выйдя из пубертатного возраста, Канна встречалась еще с несколькими парнями, но ни одни из тех отношений не стали серьезными. Затем она поступила в университет и решила стать телеведущей. Наверняка тот факт, что среди самых талантливых и красивых студенток со всей страны во второй этап собеседования прошла именно она, воодушевил Канну.

Поэтому я никак не могла понять, какой у нее был мотив для убийства собственного отца. Сделай она это в подростковом возрасте, все объяснялось бы чрезмерным эмоциональным напряжением. Почему именно сейчас? Как бы отец ни был против работы на телевидении, он не заставил Канну полностью отказаться от этой затеи. Ведь в день преступления он отпустил ее на собеседование. Тем не менее она ушла оттуда и, вооружившись купленным в торговом центре кухонным ножом, явилась на работу к отцу, с которым была в натянутых отношениях. При этом Канна не могла назвать мотив убийства, как будто в момент преступления не отдавала себе отчета в своих действиях. Это пугало меня больше всего.

– Извините, Цудзи, мне нужно сделать один звонок, – извинилась я и принялась искать в телефоне нужный номер.

На часах было двадцать один пятнадцать. «Ничего, еще не так поздно, возьмет», – рассудила я и нажала кнопку вызова. Касё сразу ответил. По шуму на фоне я догадалась, что он в каком-то заведении.

– Привет, что-то срочное? Я сейчас в идзакае[36] с Китано, мы с ним давно никуда не выбирались.

– Касё, я хотела бы у тебя кое-что уточнить, – проговорила я.

Цудзи смотрел на меня с недоумением.

– Канна точно признала, что она с самого начала имела намерение убить отца?

– Да, точно. Она сказала, что попросила его прийти в туалет, чтобы остаться с ним наедине, и там нанесла удар ножом.

– Думаешь, все именно так и случилось? Разве у них были настолько хорошие отношения, чтобы отец пошел куда-то по просьбе дочери?

– Согласен, звучит малоубедительно, но именно такие показания зафиксированы в протоколе допроса прокурора. Да я и сам слышал от Канны то же самое, когда приходил к ней в следственный изолятор.

Касё внезапно спросил, как будто догадался, к чему я клоню:

– Юки, ты же сейчас не дома?

– Да, я с Цудзи. А что?

Некоторое время Касё молчал, будто размышляя о чем-то.

– Можешь приехать к нам? Мне кажется, нам нужно вместе все обсудить.

– Где вы?

– В идзакае у станции Синдзюку-Сантёмэ.

Я прикинула, сколько времени уйдет на дорогу. Если выйду прямо сейчас, оставлю велосипед у станции и поеду на метро, то у меня будет по меньшей мере час, чтобы поговорить с Касё и Китано до того, как придется бежать на последний поезд. Я бросила взгляд на сидевшего напротив меня Цудзи.

– Поняла, выхожу. Отправь мне название бара.

– Хорошо, – коротко ответил Касё и отключился.

Я осушила чашку чая и объяснила Цудзи, в чем дело. Он выглядел разочарованным.

– Если б не завтрашняя командировка, я бы поехал с вами.

– Вы и так очень помогли. Спасибо, что показали письмо от Намбы. Оно может стать важной зацепкой.

– Надеюсь, вы правы. В остальном полагаюсь на вас, – кивнул головой на прощание Цудзи.

Поезд с грохотом мчался в центр города. Был поздний вечер, неестественно яркое освещение внутри вагона слепило глаза. Я огляделась и села там, где было посвободнее, после чего написала Гамону. Получив от него ответ: «Понял, сегодня ложимся спать без тебя. Передавай привет Касё», я вздохнула и подняла голову. Напротив меня сидела молодая женщина и, держа перед собой карманное зеркальце, увлеченно красилась. Сбоку от нее мирно дремал офисный работник. Когда я наконец-то приехала на станцию Синдзюку-Сантёмэ, меня саму уже клонило в сон.

Я поднялась по лестнице к выходу из метро. В Токио вовсю кипела ночная жизнь, от стоящего вокруг шума у меня закружилась голова. К тому же в своих балетках я выглядела так, словно направлялась не в бар, а вышла на пять минут прогуляться вокруг дома.

Я толкнула раздвижную входную дверь, и она со скрипом отъехала в сторону. Пройдя за занавеску норэн, я оказалась в старомодной идзакае. Касё выглянул из-за перегородки и помахал мне рукой. Они с Китано заняли отдельную комнату в дальней части зала. Я разулась у порога и поднялась на выстеленный татами[37] пол.

Касё с любопытством посмотрел на меня, а я удивленно уставилась на него.

– Давно я не видел тебя с такими длинными волосами. Наверное, со студенческих времен.

– Да, вполне возможно. Господин Китано, здравствуйте.

Тот сидел за низким столом: галстук ослаблен, в руках – маленькая фарфоровая бутылочка с саке. В ответ на мое приветствие мужчина с улыбкой произнес:

– Рад, что вы смогли подъехать.

Я снова посмотрела на Касё.

– Что у тебя с лицом?

Он сидел, подперев голову рукой, и, услышав мой вопрос, горько усмехнулся. Под его левым глазом отчетливо виднелся синяк.

– Назовем это символом моих любовных неудач.

– Это она тебя так ударила?

В голове сразу всплыло лицо Юкари Коямы, но Касё опроверг мою теорию.

– С Юкари мы расстались полюбовно. Извини, невестка. Тебе эта история доставила столько хлопот.

«Все-таки это случилось», – вздохнула я про себя. Вероятно, инициатором разрыва стала Юкари, а не он. В противном случае она наверняка бы позвонила мне пожаловаться.

– Я сказал, что люблю ее, но, увы, слишком слаб, так что не смогу всегда быть рядом и поддерживать. Ей же лучше остаться с мужчиной, который станет для нее опорой. Я такого гарантировать не могу.

Касё произнес что-то в таком духе, но я так и не поняла – то ли он действительно так считал, то ли просто не хотел признавать свое поражение.

– Значит, этот синяк связан с другой женщиной?

– Это из-за Канны. А ведь я даже ничего плохого не сделал. Оказывается, она до сих пор общается с Кагавой.

– Что?

– Он получил письмо от Канны и решил, что только он один способен по-настоящему понять ее. Этот парень вбил себе в голову, будто я пользуюсь своим положением адвоката, чтобы оказывать на нее психологическое давление, и подкараулил меня у офиса. Я увидел его на улице и, ничего не подозревая, поздоровался, как вдруг он ударил мне кулаком в глаз. И как мне теперь работать? Кто станет доверять адвокату с таким лицом?

– Сочувствую.

Сперва я подумала, что с Китано такая ситуация никогда бы не произошла. Но, как бы то ни было, Кагава все равно поступил неправильно, поэтому мне стало жаль Касё.

– Но зато я заработал трофей!

Касё достал из сумки конверт, на котором виднелись ровные, аккуратные иероглифы – адрес Кагавы. Точно таким же почерком были написаны письма, приходившие мне из следственного изолятора.

– Это письмо, которое Канна отправила Кагаве? Ты что, угрожал ему?

– Ни в коем случае. Я просто мягко намекнул, что набрасываться на адвоката с кулаками без веских причин – плохая затея, это может обернуться большими проблемами. Человек, не привыкший размахивать кулаками, всегда сильно переживает, когда сам становится инициатором драки. Я почувствовал, что Кагава испугался, и вежливо подсказал ему, как он может все уладить.

– Ясно, – сказала я и вытащила письмо из конверта.

«Милый Ёити!

Привет! Давно мы не общались. Как ты?

Зимой я особенно за тебя переживаю, ты ведь легко простужаешься.

Я прочитала твое письмо. Выходит, та статья – просто ошибка. Она появилась только потому, что журналисты неправильно истолковали твои слова. Я понимаю. Как бы то ни было, я получила по заслугам. Я знаю, что сделала тебе больно.

Мне было очень приятно узнать, что ты все объяснил господину Анно и госпоже Макабэ. Раньше, если я совершала ошибку, то боялась, что любая попытка объясниться будет выглядеть как жалкое оправдание. Мне казалось, молча терпеть – единственный выход. Теперь я впервые узнала, сколько радости испытывает человек, когда ему говорят: «Это была ошибка, я не хотел».

Ёити, я тоже совершила ошибку.

Я думала, что уже поздно говорить об этом.

Но когда получила твое письмо, то поняла, что обязана рассказать правду. Ты должен знать, что я думаю на самом деле. Хотя мне очень трудно решиться на это признание, вот оно.

Думаю, господин Анно передал тебе мои слова, что ты заставил меня заняться с тобой любовью. Дело в том, что он меня неправильно понял. Когда статья только вышла, господин Анно сказал, она написана со слов выпускника, с которым я встречалась. Я на автомате решила, что речь шла о другом человеке.

Поэтому я и сказала, что, хоть между нами что-то и было, первый раз случился не по обоюдному согласию. Мне и в голову не пришло, что журналисты могли взять интервью у тебя.

Ты уже понял, на кого я подумала, верно? Татэбаяси. Прошлой осенью ты ужасно злился на меня из-за того, что я изменила тебе с ним. Тогда я была слишком потрясена случившимся. Я корила себя за то, что уснула на вечеринке у Татэбаяси дома, поэтому даже не попыталась объяснить тебе, что все случилось против моей воли.

Больше всего я боялась, что кто-то может узнать о моем позоре. Вот это я и хотела тебе рассказать. И не через господина Анно, а сама.

Я знаю, господин Анно – хороший адвокат, но, честно говоря, я побаиваюсь его. Мне кажется, он мог бы заподозрить меня в обмане, если б я попыталась ему все объяснить про тебя и Татэбаяси. При этом поменять адвоката, назначенного судом, мне никто не даст. Поэтому я не могу ему ничего рассказать. Тогда он разозлится и наверняка отыграется на мне во время слушания.

Так что давай сохраним это в тайне, Ёити.

Спасибо, что дочитал до конца.

Береги себя. Не пей много с коллегами.

Надеюсь, когда-нибудь я смогу увидеть тебя снова. Не через прутья решетки.

Канна Хидзирияма»

Складывая в тарелку шелуху семян дерева гинкго, Касё спросил:

– Что думаешь?

– Ты уже рассказал Канне, что прочитал письмо?

– Да. Спокойным, мягким, вкрадчивым голосом. Еще я сказал, что, если ее что-то не устраивает в моей работе, она может прямо озвучивать свои пожелания, потому что я целиком и полностью на ее стороне и заинтересован в положительном для нее исходе дела.

– А она что?

Касё отвернулся и проворчал:

– Не важно.

Видимо, Канна сказала ему что-то неприятное.

– Получается, ее обвинения в адрес Кагавы – просто недоразумение. Но почему-то у меня создается впечатление, что она написала это письмо только затем, чтобы он ее простил.

Однако меня настораживала настойчивость Канны. Она уже не первый раз утверждала, что ее принуждали к физической близости. По ее собственным словам, она не боялась огласки, однако сама упорно продолжала поднимать эту тему.

Получается, физическая связь и с Кагавой, и с Татэбаяси случилась без особого желания с ее стороны? Но перепутать имена, когда речь идет о «позоре», который скрываешь ото всех, а потом даже не признаться адвокату в своей ошибке – в этом было что-то подозрительное.

– Юки, ты сможешь встретиться с этим выпускником, Татэбаяси?

– Хм-м-м… Думаю, да. Но в первую очередь я бы хотела поговорить с другим человеком.

Касё и Китано одновременно уставились на меня, и я рассказала, как продвигалось мое расследование, начиная со встречи с преподавателем художественного колледжа Янагисавой и вплоть до сегодняшнего дня.

– Так вот что происходило на уроках рисования? Но это же домогательства, пусть и в легкой форме, – заметил Китано, нахмурив брови.

Я согласно кивнула.

– Юки, а ведь этот загадочный «бывший» Канны наверняка лучше всех знал, через что она проходит дома.

– Да, я тоже об этом думала.

Касё задумчиво почесал подбородок:

– И как ты планируешь действовать?

– Нужно как-то отыскать этого парня и поговорить с ним. Но перед этим я бы хотела встретиться с Канной. Поэтому, Касё, пожалуйста, не рассказывай ей про нашу сегодняшнюю встречу. Думаю, она не сильно обрадуется, если узнает, что мы обсуждаем ее за спиной. Тем более, не знаю уж почему, но она перестала тебе доверять.

Касё, помассировав переносицу, ответил:

– Понял. Только поторопись. У нас практически не осталось времени. Вообще, по-хорошему, мы должны уже закончить расследование и перейти к разработке стратегии защиты.

– Ясно. Кстати, возвращаясь к вопросу о преступном умысле Канны…

Услышав это, мужчины застыли.

– Допустим, в суде Канна заявит, что изначально не собиралась убивать отца. Что тогда?

– Даже если это правда, изменение показаний во время суда не пойдет ей на пользу.

– Господин Китано, вы тоже так считаете?

Китано, раскрасневшийся от выпитого саке, кивнул:

– На данном этапе кардинальное изменение показаний, скорее всего, приведет только к увеличению срока. Но если Канна все-таки решит так сделать, мы в суде тоже будем придерживаться позиции, что она не планировала убийство.

Я уточнила:

– Но, получается, для Канны это невыгодно, да?

– Адвокаты не бизнесмены, они не ищут «выгоды». Конечно, мы делаем все возможное, чтобы добиться самого благоприятного исхода для своего клиента, но прежде всего наша работа состоит в том, чтобы докопаться до истины. При этом мы стараемся изложить свою версию событий в максимально доступной форме и помочь урегулировать конфликт таким образом, чтобы все его участники были согласны с исходом.

– Юки, почему ты именно сейчас решила об этом спросить? У тебя есть основания думать, что она может поменять показания? – вмешался Касё.

– Не то чтобы основания, просто меня кое-что беспокоит. Ты же сам раньше говорил, что Канна не совершила бы убийство без веской причины.

– Ты сейчас говоришь о мотиве, это не то же самое, что умысел. Если Канна ни с того ни с сего изменит показания, прокурору это не понравится, пострадает в первую очередь она сама. Ты что, не понимаешь?!

– Да понимаю, конечно! Я же потому и пришла за советом!

– Вы оба говорите разумные вещи, – примиряюще сказал Китано.

В пылу спора мы даже не заметили, как перешли на повышенные тона.

– Прости, – первой извинилась я.

Касё тоже попросил прощения. Я перевела дух и сказала, что завтра, когда на работе будет перерыв, схожу в следственный изолятор и поговорю с Канной.

– Я все же думаю, что на самом деле она хочет нам еще о чем-то рассказать. Не волнуйтесь, для меня благополучие Канны тоже на первом месте, я спрошу ее только о том, что мне нужно знать для написания книги. По поводу изменения показаний в суде я тоже все поняла.

С этими словами я встала. Касё в знак прощания только молча кивнул головой.

Зайдя в переговорную комнату, я подумала: интересно, сколько еще раз мне удастся здесь побывать? Я вдруг остро ощутила, что каждая наша встреча может оказаться последней. Канна сидела напротив меня, такая же хрупкая, как и всегда.

– Что произошло между вами с Касё?

– Я ему нагрубила. Простите.

– Не извиняйтесь. Но все-таки, что случилось?

Заправляя волосы за ухо, она тихо ответила:

– Все-таки мне тяжело находить общий язык с мужчинами. Когда мы с ним разговаривали, я внезапно испугалась: мне стало казаться, что ему нельзя доверять, – Канна потупилась.

– Что заставило вас в нем сомневаться?

Канна подняла глаза и посмотрела на меня. На ней был очень милый бледно-розовый костюм. Мне стало любопытно, кто принес его ей: Кёко, Касё, а может, кто-то еще?

– Шлюха.

Сначала я даже не поняла, что она сказала.

– Я про господина Анно, – пояснила Канна, все так же не сводя с меня глаз.

– Разве можно так говорить…

– А что такого? Почему-то никого не смущает, когда так называют женщин. Чем мужчины лучше?

– Но почему вы решили, что Касё…

Теперь я поняла, почему он не хотел ничего рассказывать про свой разговор с ней. А ведь раньше он вскипел бы от ярости, скажи ему кто такое. Все-таки мы оба повзрослели… Слово «запонки» вернуло меня к реальности:

– Он каждый раз приходит в новых запонках. Каких у него только нет. Однажды он пришел в запонках с черными камнями, такие мог выбрать только мужчина. Когда я спросила о них, он сказал, что купил их сам, когда сдал экзамен на получение адвокатской лицензии. Значит, все остальные запонки – какие-то более сдержанные, какие-то более элегантные – подарки от разных женщин. Он по очереди носит их, при этом сами женщины ничего для него не значат, ему просто нравится коллекционировать их подарки как доказательство того, что он кому-то нужен. Это поведение психически нездорового человека, которому не хватает любви.

Во взгляде Канны читалась сильная боль. Может, она стала презирать Касё, потому что увидела в нем себя? А может, ревновала? Или ей показалось, что Касё играет с ней, как с другими женщинами? Тогда, в порыве гнева и отчаяния, Канна и написала письмо Кагаве. Она хотела убедиться, что для него она до сих пор особенная.

– Кто-то говорил вам, что вы психически нездоровы?

– Нет, но я сама все понимаю, – сухо ответила она, с отсутствующим видом разглядывая свои ногти.

– Уж не знаю, что там насчет запонок, но Касё искренне хочет помочь вам и относится к вашему делу очень серьезно. Мне кажется, вы зря себя накручиваете.

– Господин Анно говорил, что мы с вами – одного поля ягоды. Вы действительно считаете, что после этого ему можно доверять? Пусть даже он шутил.

Я посмотрела прямо на Канну, и та испуганно замолчала. Я сделала глубокий вдох. «Одного поля ягоды», значит. Касё и правда мог так сказать. Если я опровергну его слова недостаточно тактично, то могу задеть Канну. А если соглашусь, то сама окажусь в уязвимом положении. Да и вообще, стоит ли развивать эту тему? Я знала, как следует поступить, но почему-то мешкала. Я не могла понять, откуда все-таки у Канны взялся этот враждебный настрой по отношению к Касё и ко мне? Вдруг у меня появилась догадка.

– Вы случайно не общались в последнее время с мамой?

Кажется, Канна насторожилась.

– Нет, но мне пришло от нее письмо. Она написала, что переживает за меня.

– То есть она не приходила к вам?

– Нет, она все еще в больнице. Из-за меня.

– Да, наверное, вашей маме действительно нездоровится из-за случившегося, но ведь ничего бы не произошло, обращайся родители с вами иначе?

Канна отрицательно покачала головой.

– Нет, вы неправы. Всему виной только моя собственная слабохарактерность. Я лгунья, и с головой у меня не все в порядке. Находясь здесь, в изоляторе, я долго размышляла и наконец смогла посмотреть на ситуацию объективно. Если я буду продолжать трусливо сваливать всю вину на родителей, то никогда не изменюсь. Я должна признать, что совершила преступление, и взять за это ответственность, как и положено взрослому человеку.

Канна как будто говорила правильные вещи, но при этом меня не покидало ощущение, что она просто пытается скрыть свои настоящие чувства. Я могла только предполагать, но, скорее всего, в письме ее мать выставляла меня и Касё в плохом свете. Несмотря на усталость, я почувствовала негодование: я хороший специалист, сколько еще мать Канны будет позволять себе говорить про меня все что ей вздумается?!

– Канна, – решила я прервать ее размышления и сменить тему, – у меня есть к вам несколько вопросов. Сначала о ваших шрамах. Вы когда-нибудь рассказывали маме, что занимаетесь самоповреждением?

Канна переменилась в лице.

– Нет, – произнесла она таким тоном, будто не хотела продолжать этот разговор.

– Почему?

– Что почему? Я не понимаю, о чем вы говорите. Какое еще самоповреждение?

– Хорошо, давайте я задам другой вопрос. Вы рассказывали человеку по имени Игараси, который посещал уроки рисования вашего отца, о бывшем парне. Кто он? Вы помните, как его звали?

Естественно, Канна не ожидала, что мне уже так много про нее известно. Я бросила взгляд на часы. Оставалось еще семь минут.

– Я встречалась с ним, когда мне было двенадцать.

– В таком юном возрасте? Он, наверное, был вашим одноклассником?

– Нет, студентом. Я ушиблась… Шла как-то по дороге, упала и ушиблась, а он мне помог.

– Шли по дороге?.. – мягко переспросила я.

Выражение лица Канны смягчилось.

– Да, он помог мне обработать царапины. Потом я несколько раз приходила к нему домой. Мне очень нравилось проводить с ним время. Однажды я сказала ему, что люблю пончики «Мистер Донат», и он сразу купил мне штук шесть разных видов. А если я задерживалась у него допоздна, он провожал меня до станции, чтобы со мной ничего не случилось. До этого обо мне никто так не заботился. Это самые романтичные воспоминания в моей жизни.

– Как долго вы встречались?

По лицу Канны пробежала тень. Я смотрела на нее и ждала, что же она ответит.

– Около трех месяцев. Я тогда была совсем ребенком, поэтому вы можете себе представить, как на нас смотрели люди. У нас не было выбора. Если б мы продолжили эти отношения, Юдзи могли бы арестовать.

«Юдзи», – мысленно повторила я за Канной.

– Значит, его звали Юдзи?

Канна замялась:

– Давайте я расскажу о нем подробнее в письме…

– Спасибо. У меня остался последний вопрос, если вы не возражаете.

– Сегодня вы задаете много вопросов, – прошептала она.

Я согласно кивнула:

– Да, пожалуй. – Я боялась ее реакции, но все равно решилась спросить: – Канна, скажите, вы действительно хотели убить своего отца?

Повисла тишина. Время шло, Канна продолжала молчать. Значит, на этом наша встреча закончена. Я внимательно наблюдала за ней, когда она вставала из-за стола по указанию охранника. Канна вновь стала очень похожа на девочку с рисунка Намбы. В ее глазах читалось желание сбежать от реальности.

В тот момент я окончательно убедилась: она все еще не рассказала мне всей правды. Я думала, свое следующее письмо Канна будет писать долго, поэтому очень удивилась, получив его вечером спустя всего три дня после нашей встречи.

«Уважаемая госпожа Макабэ!

Простите, что оставила без ответа Ваш последний вопрос. Но сейчас я бы хотела рассказать Вам про Юдзи. Он был моей первой любовью, моим первым парнем. Когда мне было двенадцать, во время весенних каникул мама уехала на Гавайи и оставила меня дома с отцом. Однажды вечером он ушел в гости к знакомым и должен был вернуться поздно. А за несколько дней до этого в соседнем доме кто-то напал на девочку, и полиция оповестила всех жителей нашего района о том, что ни в коем случае нельзя оставлять открытыми входные двери. Но мой отец никогда не брал с собой ключ и запрещал запирать дверь, поэтому мне нужно было дождаться его возвращения.

Я просидела до рассвета, но он так и не пришел. Тогда я решила все-таки прилечь и немного поспать; заперла дверь и поставила будильник, чтобы встать через час. Но когда я проснулась, было уже позднее утро. Отец все еще не вернулся. Поняв, что будильник не прозвенел, я очень испугалась.

Как раз в тот момент вернулся отец. Он ужасно разозлился. Я пыталась все объяснить, но он меня даже слушать не хотел, только кричал: «Это мой дом! Как ты посмела запереть дверь и оставить меня на улице?!», а затем велел убираться вон, раз я такая неблагодарная, что даже не удосужилась его дождаться.

Я не могла больше этого выносить и выбежала из дома, прихватив с собой только кошелек, села на поезд и поехала к бабушке с дедушкой, родителям отца. У них большой дом на окраине промышленного района, недалеко от реки Ара. Они в один голос принялись оправдывать своего сына, мол, да, он эксцентричный, но творческие люди все такие, потом сказали мне вернуться домой и попросить у отца прощения за то, что заперла входную дверь, оставив его на улице. Еще они сказали мне прибраться в ванной и почистить обувь. Я начистила до блеска голубой кафель и черные кожаные туфли и сразу ушла, не оставшись на ужин.

Я спустилась к реке и побрела вдоль кромки воды. Дул сильный ветер, небо заволокли густые тучи. Вскоре пошел снег, хотя был уже конец апреля. Только боль в промерзших до костей руках и ногах напоминала мне о том, что я еще жива. Мне было некуда идти, да и денег с собой оказалось совсем немного. Хотелось просто растаять вместе со снегом.

Я попыталась подняться обратно на дорогу, но из-за снега ничего не видела перед собой. Забираясь по насыпи, я поскользнулась, упала и поцарапала колено. Пошла кровь, мне стало себя жаль. Я уселась прямо там, у дороги, и заплакала.

Вдруг передо мной появился продавец круглосуточного магазина с аптечкой в руках. Это был парень с темными растрепанными волосами. Он сразу показался мне застенчивым, но добродушным.

Парень наклонился и обработал царапины на моем колене. Сквозь слезы я смотрела, как он заклеивает ссадины пластырем. Мне кажется, я уже тогда влюбилась в него.

Потом он встал и неуверенно спросил: «Можешь идти?»

На бейджике была написана его фамилия – Коидзуми. Так я и познакомилась с Юдзи.

Я помотала головой из стороны в сторону. Тогда он спросил: «Подождешь полчасика?» Я кивнула. Он достал из кармана униформы бумажник, протянул мне тысячу иен и попросил подождать его в семейном ресторане неподалеку.

Сейчас события того вечера кажутся мне каким-то сном. Я оказалась в его маленькой, но аккуратно прибранной комнате, он угостил меня кофе с сахаром, мы читали мангу из его большой коллекции, играли в видеоигры и весело смеялись. У Юдзи был только один футон, поэтому нам пришлось спать вместе. Он сказал, что хотел бы стать со мной ближе, и я ответила: «Мы же теперь встречаемся? Тогда все хорошо». Той ночью нас окружала полная тишина, даже снег перестал идти. Я помню, какими большими оказались его ладони.

Простите, мне трудно писать такое длинное письмо, поэтому, наверное, я закончу на этом.

Канна Хидзирияма»

Дочитав письмо, я сразу же включила компьютер и набрала в интернете «Юдзи Коидзуми». Мужчин с таким именем оказалось очень много, но ни один из них не жил рядом с рекой Ара. Я потерла лоб. Они с Канной встречались десять лет назад. Он мог уже давным-давно переехать. Хорошо если он все еще живет где-то в Токио. Но если он перебрался в другую префектуру, как Намба, то пытаться найти его бесполезно.

Так и не придумав, что делать, я позвонила Касё.

– Как найти человека? Ну, я бы первым делом попробовал связаться с магазином, где он работал. Правда, если он уволился еще тогда, десять лет назад, выйти на него будет очень непросто.

– Пожалуйста, помоги мне, – не сдавалась я, прокручивая страницу поиска на экране компьютера.

– Будь у него более редкое имя, это бы, конечно, сильно все упросило.

– Да, это точно. И еще вот что… Может, симпатия между Канной и этим парнем действительно была взаимной, но все-таки встречаться с двенадцатилетним ребенком – это преступление. Даже не знаю, согласится ли он на встречу с нами.

– Кстати, чуть не забыл! Можешь меня поздравить. Один выпускник художественного университета, который ходил на занятия домой к Наото Хидзирияме, согласился предоставить несколько своих картин с этих уроков для суда.

– Правда?

– Я связался с ним, ни на что особо не рассчитывая, но он сказал, что по ночам его мучают кошмары, и попросил взять картины.

– Ого. Нужно было с самого начала попросить тебя помочь, – слабо улыбнулась я.

– Да это все благодаря вам с Цудзи, – возразил Касё и продолжил прежде, чем я успела извиниться за недавнюю ссору: – А что касается этого Коидзуми, если он встречался с Канной десять лет назад, вряд ли мы сможем привлечь его в качестве своего свидетеля.

– Да?

– Ага. Скорее всего, суд посчитает, что эта история не имеет отношения к делу. Но если разговор с ним поможет нам выяснить правду, мы должны постараться найти его.

Поблагодарив Касё за помощь, я положила трубку и медленно обвела взглядом кабинет. Он ничуть не изменился с тех пор, как я впервые здесь оказалась. Повсюду расставлены горшки с цветами, увлажнитель воздуха выбрасывает облачка пара, в аквариуме перебирают плавниками тропические рыбки.

Я взяла с полки одну из книг. Это была работа главврача, которая впервые попала мне в руки, когда я еще училась в старшей школе. Из нее я узнала слово «уцелевший».　С самого детства у меня было ощущение, словно я брожу по темному туннелю, и почему-то слово «уцелевший» ужасно привлекло меня. Только позже я поняла почему. Когда у твоего состояния появляется название, тебе становится проще принять себя. Другим становится проще принять тебя. Прочитав книгу главврача, я впервые почувствовала, что меня принимают такой, какая я есть.

Теперь уже нам предстояло дать название тьме, которая таилась в сердце Канны. Анализ прошлого и поиск причин своих поступков – это не попытка сбежать от ответственности или переложить ее на кого-то другого. Это кропотливая работа, которую необходимо проделать, чтобы изменить настоящее. Можно спрятать травмы в самый дальний угол сознания, притвориться, что их нет, и идти вперед, но они продолжат преследовать тебя, отравляя жизнь. Ведь «настоящее» формируется не сейчас, а вырастает из прошлого. Канна хочет, чтобы мы нашли Юдзи Коидзуми. Должно быть, есть что-то, о чем она смогла рассказать только ему.

Через неделю, когда я ехала после работы домой, мне позвонил Касё:

– Я нашел Юдзи Коидзуми.

– Правда? – переспросила я, поднимаясь по лестнице на своей станции.

– Да, я сходил в магазин, где он работал. Мне повезло, и я встретил сотрудника, который работает там в ночную смену на протяжении уже пятнадцати лет. Судя по всему, Коидзуми теперь менеджер игрового центра в городе Вако. Что теперь? Я сам с ним еще не связывался. Дальше будете действовать вы с Цудзи?

– Да, давай так, – кивая, согласилась я.

– Хорошо, тогда удачи, – ответил Касё и отключился.

Я сразу же набрала номер Цудзи. Он перезвонил мне на следующий день и поникшим голосом сообщил:

– После нашего разговора я сразу же связался с Юдзи Коидзуми, но он отказался от встречи, сказал, что не хочет ворошить прошлое, что у него теперь есть семья… Я думаю попросить его еще разок, но он вряд ли согласится.

Немного поразмыслив, я ответила:

– Хорошо. Давайте я передам вам копию письма Канны, а вы, пожалуйста, отправьте ее господину Коидзуми. Когда он увидит, как много нам известно, то, возможно, согласится поговорить с нами на условиях анонимности.

– Понял, сделаю.

После этого разговора я поймала себя на мысли, что начинаю действовать совсем как Касё. Юдзи Коидзуми отреагировал на письмо Канны ровно так, как я рассчитывала. Мы с Цудзи назначили дату встречи и пообещали, что никогда не раскроем его имени и не нарушим его интересы при публикации книги.

– Я сказал, что мы с вами можем приехать к нему в Вако, но ему эта идея не понравилась. В итоге мы договорились, что я арендую на час кабинет в общественном центре недалеко от места, где он раньше жил.

– Спасибо за ваши старания.

Когда я рассказала о грядущей встрече в письме Канне, она сразу прислала ответ с просьбой передать Юдзи, что хочет с ним увидеться. С утра шел дождь, но к тому времени, как за окнами машины стала видна река Ара, он прекратился. Солнце слабо пробивалось сквозь тучи. Общественный центр стоял, окруженный деревьями, в жилом районе, недалеко от станции. Мы с Цудзи отметились на стойке регистрации и направились в забронированный для нас кабинет. Войдя, мы увидели большой стол и несколько складных стульев, расставленных вокруг него. Дверь за нашими спинами вновь открылась, и я обернулась. На пороге настороженно стоял незнакомый мужчина. Я мягко спросила:

– Вы Юдзи Коидзуми? Приятно познакомиться. Меня зовут Юки Макабэ, я клинический психолог, сейчас работаю над книгой о Канне Хидзирияме.

– Приятно познакомиться, – прошептал он, не двигаясь с места.

Я увидела перед собой круглое лицо, глаза с нависшими веками, черные как смоль волосы, намертво зафиксированные лаком. Мужчина был одет не очень современно: на нем были джинсы и черная кожаная куртка. Он был полноват, не сказать чтобы красавец, но юная девушка, пожалуй, сочла бы его лицо привлекательным. Я поняла, почему Канне он сразу понравился.

– Спасибо, что нашли время встретиться с нами, хотя мы связались с вами так внезапно.

– Что вы, не стоит… – ответил он все так же тихо и испуганно спросил: – Вы правда просто хотите поговорить? Вы точно не будете подавать на меня в суд или угрожать?

Я, пытаясь его успокоить, сказала:

– Канна не собирается выдвигать обвинения. Если на какие-то из наших вопросов вы откажетесь отвечать, мы не будем настаивать.

Он нервничал и хотел сразу перейти к делу:

– Хорошо. Давайте быстрее покончим с этим.

Я выдержала небольшую паузу, а затем спросила:

– Может, вы хотите сразу о чем-то нас предупредить? Например, о том, что вы не хотели бы видеть в книге?

– Что я не хотел бы видеть?.. Да всю эту историю. Уже столько времени прошло… Зачем это все, лучше оставьте меня в покое, – пробормотал мужчина. Голос его становился все тише. – Я женат, у меня семья. Даже если не будет иска, вдруг моя личная информация попадет в интернет и меня опознают?

– Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось. В книге мы изменим место событий и детали так, чтобы эту историю было невозможно с вами связать. Нам стало известно о вас только благодаря письму Канны. Думаю, даже ее родители ничего не знали. В мире Канны вас как будто бы не существовало.

– Ей было бы лучше совсем забыть меня. Стереть из памяти.

Я осторожно спросила:

– Вам нравилась Канна?

– Вот так вопрос… Не знаю, как лучше ответить… – произнес Коидзуми дрожащим голосом.

– Но вы вступали с ней в интимную связь?

Он не выдержал и воскликнул:

– Да!.. Это ведь незаконно, она была слишком маленькой! Не важно, нравились мы друг другу или нет. Я сам почитал об этом после вашего звонка.

Во взгляде Цудзи читалось недоверие.

– Меня лично не волнует произошедшее с юридической точки зрения. Я пришла поговорить с вами как клинический психолог. Просто расскажите, что случилось в тот снежный вечер, когда вы встретили Канну. Только узнав эту историю, я смогу помочь ей поправиться. Пожалуйста, присядьте.

– Поправиться? Неужели все так серьезно? – обеспокоенно спросил Коидзуми.

Даже спустя десять лет он так искренне переживал за Канну… От этой мысли у меня защемило сердце. Мы сели друг напротив друга. Цудзи разлил по стаканчикам чай из бутылки.

– Ее психике очень тяжело справиться со всем происходящим. Но, учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, состояние Канны можно назвать довольно стабильным. Однако в ее памяти есть некоторые пробелы. Я здесь для того, чтобы их заполнить. Она назвала вас своей первой любовью.

– Неужели она и правда так сказала? – Коидзуми растерянно переспросил, а затем пробормотал: – Я скучаю по ней.

– Вы когда-нибудь вспоминали о Канне? – спросила я как можно мягче.

– Я не могу забыть ее.

– Можете рассказать, что происходило между вами, начиная с вечера, когда вы впервые встретили ее, и до того дня, когда вы расстались?

– Прошло десять лет, что-то я уже не вспомню. В тот день шел снег…

Я задумчиво наклонила голову и повторила про себя: «Снег…»

– Может, если б не он, ничего бы и не случилось…

…Из магазина вышел посетитель. За дверью я заметил девочку, сидевшую на обочине дороги. Тем вечером холодно было даже в магазине, к тому же она, кажется, ушибла ногу. Предупредив коллегу, что ненадолго отлучусь, я надел пуховик поверх формы, взял аптечку и вышел на улицу. Когда я ее окликнул, девочка вздрогнула. Она была такая милая, я сразу подумал, что с такой внешностью ей самое место на телевидении.

Ее нога была вся в крови, поэтому я сразу же усадил ее, как следует, и обработал рану. Девочка разговаривала очень вежливо и в принципе показалась мне неглупой, поэтому я решил, что она, должно быть, учится в средней школе. Оказалось, ее выгнал из дома отец. Она дрожала от холода, поэтому я дал ей денег и сказал подождать меня в семейном ресторане неподалеку, а сам вернулся на работу.

Мне было неспокойно: вдруг она пыталась покончить с собой? Поэтому я быстро пересчитал деньги в кассе и оставил магазин на сотрудников ночной смены. Мы вместе с девочкой перекусили в том ресторане и постепенно разговорились. Она согрелась, на лице проступил румянец.

Когда я в шутку поинтересовался, не связана ли она с шоу-бизнесом, девочка отрицательно покачала головой, но сказала, что позирует для картин. Тогда я решил, что она уже достаточно самостоятельная и может сама решать, что ей делать, поэтому спросил: «Что теперь? Вернешься домой?» Девочка ответила, что хочет пойти со мной. Она была такая милая, что я просто не мог оставить ее ночью одну, поэтому, недолго думая, повел к себе домой. Я просто хотел помочь.

Мы играли в компьютерные игры, ели конфеты, и только тогда она впервые назвала свой возраст. Я очень удивился, но к тому моменту уже немного выпил, поэтому не мог отвезти ее домой на своем мотоцикле. Я подумал, пусть она лучше позвонит родителям и предупредит их, что сегодня не вернется.

Когда пришло время ложиться спать, я понял, что у меня есть только один футон. Несмотря на включенный обогреватель, пол все равно оставался холодным, предлагать девочке спать на нем было бы не по-мужски. Когда я спросил, не против ли она, если мы вместе ляжем спать на футон, девочка совершенно непринужденно ответила: «Хорошо, давай».

Даже когда мы залезли под одеяло, сначала все больше походило на шутку. Она сказала, что у нее замерзли ноги, и я начал согревать ее ступни, обхватив их своими. Я думал, мы просто дурачимся. Сначала мы обнимались, но это заходило все дальше, и в итоге моя рука оказалась у нее под одеждой. В ее глазах явно читалось влечение. Так до самого рассвета мы то начинали ласкать друг друга, то останавливались. Все это время Канна не сопротивлялась, не пыталась отстраниться. В какой-то момент я забыл о том, что это неправильно, и больше не мог сдерживать свое желание.

Но я остановился до того, как… Я понимал, что не должен. Утром я сказал ей возвращаться домой. Канна вдруг ответила: «У меня это не в первый раз». Таких слов от нее я не ожидал. Хотя, с другой стороны, я слышал, что дети в наше время рано взрослеют. Тогда я подумал, видимо, это и правда так. Но этого мы не делали. Честно.

Потом она внезапно стала допытывать меня, что между нами было ночью. Я не знал, как ответить. Я спросил, жалеет ли она о том, что случилось. На это Канна сказала: «Мы же теперь встречаемся? Тогда все хорошо». Я чувствовал себя виноватым перед ней, поэтому не стал спорить.

Следующие несколько месяцев каждый раз, когда Канна ссорилась с родителями, моя квартира становилась ее убежищем. Мы играли в компьютерные игры, а потом… ну, вы понимаете. Честно говоря, я старался не анализировать происходящее. Точнее, избегал мыслей о том, что будет, если о наших отношениях кто-то узнает.

Но однажды утром, вынося мусор, я встретил хозяина квартиры, и тот с любопытством спросил: «Та девочка, которая постоянно к тебе приходит, твоя сестра?» Я соврал, но все равно стал нервничать: так больше не могло продолжаться. Я встретился с Канной и заявил, что мы должны расстаться. Она заплакала, прижалась ко мне, даже сказала: «Если мы расстанемся, я больше никогда никому не смогу доверять». Тогда я начал ее убеждать, что скоро она меня забудет, что у нее будет еще много парней и, самое главное, если мы не расстанемся, то меня арестуют. Тогда она наконец смирилась.

Были сумерки, мы гуляли вдоль реки. Я проводил ее до станции. Уходя, Канна постоянно оглядывалась. Когда я помахал ей рукой на прощание, она, понуро опустив голову, исчезла за турникетами. Так все и закончилось. Еще где-то полгода я не мог спать по ночам, все ждал, что ее родители подадут на меня в суд. Но ничего не произошло.

Я обычно не смотрю новости, поэтому про всю историю с убийством знаю только в общих чертах. Честно говоря, увидев на экране ее имя, я сначала даже глазам не поверил, а после старался лишний раз не включать телевизор. Никогда не думал, что спустя десять лет буду рассказывать о Канне при таких обстоятельствах…

Закончив свой рассказ, Коидзуми выдохнул. Я начала задавать ему вопросы, тщательно подбирая слова. Если б он решил, что его пытаются в чем-то уличить, то сразу бы замкнулся.

– Господин Коидзуми, вам всегда нравились девушки младше вас?

– Честно говоря, в то время я немного побаивался своих ровесниц. В старшей школе одноклассницы почему-то издевались надо мной, обзывали жирным пупсом. Тогда же по телевизору начали постоянно крутить совсем юных девочек-айдолов[38], которые еще ходили в начальную или среднюю школу. Они носили откровенные наряды и казались уже совсем взрослыми. Канна мне их очень напоминала, поэтому я совсем не замечал нашу разницу в возрасте.

– Вы говорили, что в ее взгляде читалось влечение. Может ли так быть, что это вы первым посмотрели на нее таким образом?

Казалось, Коидзуми хочет уйти от прямого ответа.

– Но я ни к чему не принуждал ее. Честно, – оправдывался он.

– Канна на самом деле сказала: «У меня это не в первый раз»?

– Да, так и сказала.

– Она никогда не упоминала о других мужчинах в ее жизни? Или о том, что подвергалась сексуальным домогательствам? Постарайтесь вспомнить.

– Насчет домогательств…

Его губы задрожали.

– Я не знаю, можно ли это так назвать, но, судя по ее рассказам, в семье творилось что-то странное.

Я с силой сжала руки, лежавшие на коленях.

– Что вы имеете в виду?

– Когда мы начали встречаться, то завели дневник для переписки. Канна писала туда обо всем, что с ней происходило, а я читал это и оставлял свои комментарии. Иногда в этом дневнике она рассказывала про какие-то совсем уж ненормальные вещи. Была, например, такая запись: «Сегодня я позировала, за это мне подарили новое платье, и я очень обрадовалась. Но после занятия ко мне снова приставали, это было неприятно». Но я не знаю, может быть, она это выдумала.

– У кого в итоге остался этот дневник? – осторожно уточнила я.

– Он должен быть у Канны.

– Вы когда-нибудь задавали ей вопросы о содержании дневника?

Коидзуми выглядел виноватым.

– Я хотел спросить, но чувствовал, что не стоит этого делать. Канна не любила рассказывать про свою семью.

Вероятно, будучи замкнутым человеком, Коидзуми сам избегал откровенных разговоров. Его невозможно было в чем-то обвинять. Он сидел тут, загнанный в угол моими вопросами, и постоянно потирал нос. Но один вопрос все-таки не давал мне покоя.

– Господин Коидзуми, до этого вы сказали, что ни к чему не принуждали Канну. Я не подвергаю ваши слова сомнению, просто хочу еще раз уточнить: интимная связь между вами действительно произошла по обоюдному согласию? Хотя, конечно, даже в этом случае она вряд ли могла до конца понимать, что из себя представляет физическая близость…

Мужчина не проронил ни слова. Похоже, он просто не знал, что сказать. Не дождавшись ответа, я решила заканчивать разговор:

– Ладно, что же… Господин Коидзуми, спасибо большое. Ваша история поможет нам лучше понять Канну.

Я встала и уже думала попрощаться, но тут в разговор вступил Цудзи:

– И все-таки я не понимаю…

Я удивленно повернулась в его сторону. Цудзи сверлил Коидзуми взглядом.

– Цудзи! – окрикнула его я, но он не обратил на меня никакого внимания.

– Конечно, Канна была еще ребенком, но вы ведь встречались, она постоянно приходила к вам домой. Вы должны были испытывать к ней какие-то теплые чувства – пусть и не любовь, но хотя бы симпатию. И когда эта совсем еще маленькая девочка призналась вам, что какой-то парень к ней пристает, вам что, совсем не захотелось ее защитить? Вы же мужчина!

Измученный расспросами Коидзуми нахмурил брови и признался:

– Думаю, я просто испугался.

Я села обратно на стул.

– Вас пугало, что о ваших отношениях может кто-то узнать?

Он отрицательно покачал головой и нехотя ответил:

– Она очень сильно изменилась за то время, которое мы провстречались. Иногда я не мог понять, говорит она правду или врет. Еще она могла внезапно заплакать и уже никак не приходила в чувство, что бы я ни делал. А порой, когда мне казалось, что она ведет себя очень покладисто, буквально в следующую секунду Канна начинала злиться и выходить из себя. Однажды она направила на меня кухонный нож и заявила, что хочет умереть вместе со мной. Когда у нее было хорошее настроение, в ней могла вспыхнуть страсть, в такие моменты она совсем не походила на ребенка. Мне было ее жаль, но я не мог этого больше выносить. Мне оставалось только сбежать от нее. Честно говоря, мне кажется, Канна сама отчасти использовала меня. Она ведь просто не хотела возвращаться к себе домой.

Он поддался желанию, но при этом не мог справиться с чувством вины и в конце концов сбежал, испугавшись осуждения окружающих, так и не сумев помочь Канне. Сколько ни упрекай его, это не повернет время вспять. Однако я все равно решила сказать:

– Ваше предположение могло бы быть верным, если б мы говорили про отношения двух взрослых людей. Вполне естественно, что слишком ранняя сексуальная активность пошатнула психику Канны. Для ребенка, чей разум и тело еще не окрепли, отношения с вами находились за рамками понимания и были тяжелым бременем – как физически, так и психологически. Но при этом она была настолько одинока, что была вынуждена искать помощи у вас. К слову, Канна просила передать, что хотела бы с вами встретиться. Как вы поступите? – спросила я, хотя и догадывалась, что он ответит.

Коидзуми тут же произнес:

– Разве я могу к ней прийти… Даже если мы увидимся, мое лицо только напомнит ей о тяжелом прошлом. Да и что я могу теперь сделать для нее… – в его голосе чувствовалось волнение.

– Это чисто гипотетический вопрос, но смогли бы вы выступить в суде в качестве свидетеля, если возникнет такая необходимость? Или, по крайней мере, дать письменные показания? Я не адвокат и ни о чем сейчас вас не прошу, просто интересуюсь.

– Это тоже вряд ли… Как я могу дать показания, пусть даже и в письменном виде? Меня ведь могут сразу же арестовать.

– Из ваших слов я могу сделать вывод, что ваше поведение подпадает под статью «Развратные действия с применением насилия». Однако срок давности по таким делам составляет семь лет, поэтому Канна не сможет подать на вас в суд. Прямо сейчас вы действительно ничем не можете ей помочь. Но если у вас есть желание как-то загладить свою вину перед Канной, выступите через месяц в суде в качестве свидетеля. Хотя я понимаю, вам тяжело на это согласиться. Как бы то ни было, большое спасибо, что встретились с нами сегодня. Если вы захотите еще чем-то поделиться, мы выслушаем вас в любое время.

Мы с Цудзи встали со своих мест и вышли из кабинета, оставив Коидзуми наедине с воспоминаниями о девушке, от которой он сбежал. Мы брели, поеживаясь от холода, по безлюдной торговой улице. По обеим сторонам виднелись фиолетовые занавески норэн, за которыми скрывались входные двери в галантереи и забегаловки, где подавали блюда из тофу. Продрогший Цудзи сгорбился, пытаясь согреться, и приподнял воротник пальто. Глядя на него, я сказала:

– Хорошо, что вы высказались.

– Простите, я позволил себе лишнего, – сконфуженно ответил Цудзи и понурился.

– Ну что вы, – покачала я головой.

– Услышав рассказ Коидзуми, я понял, что его отношения с Канной были совсем не такими, как я себе раньше представлял. Странно, что Канна до сих пор с таким трепетом вспоминает о нем как о своей первой большой любви.

Я на мгновение задумалась и ответила:

– Может быть, после расставания с Коидзуми Канна осознала, что теперь ей уже негде искать спасения. Пока матери не было дома, отец выгнал ее на улицу. И человек, который пришел ей на помощь, в конце концов тоже предал ее доверие. Ей больше не на кого было надеяться. Наверное, поэтому со временем она стала иначе воспринимать всю эту историю. Она придумала себе, что это была настоящая любовь, что все происходило по взаимному согласию, что он искренне о ней заботился. Мне кажется, она надеялась найти в объятиях Коидзуми что-то, чего там никогда не было.

– То есть на самом деле… это была не забота, да?

Футон был всего один. Коидзуми сказал, что не мог позволить девушке спать на полу, поэтому так вышло, что они оказались под одним одеялом. На первый взгляд звучит разумно. Но если б он действительно был порядочным человеком и ничего не замышлял, то мог бы найти другое решение…

– Коидзуми не сказал: «Я лягу на полу, а ты спи на футоне». Мне показалось, он с самого начала отчасти надеялся, что между ними что-то может произойти. Возможно, Канна это почувствовала и подсознательно подстроилась под его пожелания.

«Я должна ответить взаимностью». «Я должна угождать взрослым». «Мне не страшно. Я хочу этого». Голос Канны не переставая звучал в моей голове, пока я слушала рассказ Коидзуми.

Мы остановились перед шлагбаумом, перекрывающим железнодорожный переезд. В воздухе раздавался звон, сигнализирующий, что сейчас переходить на другую сторону опасно. Я смотрела на поезд, с грохотом проносящийся мимо нас. Стояли сумерки, на светофоре горел красный свет. Возможно, точно такую же картину видела перед собой Канна в день расставания с Коидзуми.

Мы сидели друг напротив друга. Я не удержалась и спросила:

– Канна, вы подстриглись?

Она кивнула и заправила за ухо прядь коротких черных волос.

– Господин Анно посоветовал освежить прическу перед судом.

Я облегченно вздохнула: кажется, ее подозрения насчет Касё развеялись.

– Как я и говорила в письме, мне удалось встретиться с Коидзуми. Он тоже по-своему беспокоится о вас.

Лицо Канны озарилось надеждой. Мне было больно видеть, как заискрились ее глаза, когда она услышала его имя.

– Он сказал, что не сможет к вам приехать. К сожалению.

В ее взгляде промелькнула полная опустошенность. Но она тут же взяла себя в руки и сдержанно ответила:

– А, понятно. Кстати… он не сказал почему?

– Нет, но я думаю, он боялся посмотреть вам в глаза. Потому что решил, что уже ничем не сможет вам помочь.

– Или просто не хотел иметь ничего общего с убийцей… – произнесла она, с трудом выговаривая слова.

Похоже, Канна очень сильно переживала. Я коротко вздохнула и, собравшись с мыслями, сказала ей все как есть:

– Скорее всего, он принял такое решение, опасаясь, что встреча с вами может навредить его семье или нанести ущерб его социальному положению.

– Семье? – недоуменно переспросила она. – Юдзи что, женат?

– Да.

– Что? Разве человек, который совершил такое, может встречаться с обычной женщиной, строить с ней семью? Это же нелепо! Вы так не думаете? – все больше распалялась Канна.

– Канна. Вы же должны понимать. Коидзуми не был вашей первой любовью.

Она посмотрела на меня пустым взглядом:

– Кем же он тогда был?.. – пробормотала она.

– Вам хотелось верить, что ваша с ним близость что-то значила.

– Но ведь обычно люди не занимаются такими вещами просто так, разве нет?

– Обычно да…

Лицо Канны озарилось от внезапной догадки:

– Значит, все дело в том, что я – необычная?

– Канна, скажите, почему вы не прислушиваетесь к собственным желаниям?

– Я? – переспросила она нетвердым голосом.

В ее глазах снова появилась тревога. Я стала замечать, что Канна все больше становится похожа на ту маленькую девочку, которая десять лет назад оказалась дома у Коидзуми. Чтобы не дать ей остаться наедине со своими воспоминаниями, я поспешила задать следующий вопрос:

– Как вы считаете, он хорошо с вами поступил?

– Не знаю, но раз уж я согласилась, значит, должна нести ответственность за свои слова.

– Вы действительно хотели лечь с ним на один футон, когда он это предложил? Как вы считаете, маленькая девочка смогла бы отказать взрослому парню, с которым находилась ночью наедине в его комнате, даже если б была против?

– Но я действительно была согласна. К тому же этого мы не делали.

– Вы попросили его остановиться? Поэтому он решил не продолжать?

Канна принялась грызть ногти, видимо, теряя самообладание, и прошептала:

– Нет, он сам. Он сам предложил остановиться. Сказал, что делать это было бы неправильно.

– Мне кажется, он скорее боялся, как бы у него не появились проблемы с законом, а не переживал за ваше физическое и ментальное здоровье. Когда вы говорили, что кто-то принуждал вас к физической близости, на самом деле вы ведь имели в виду не Кагаву, не того студента, который приходил на занятия к вашему отцу, а Коидзуми, не так ли? Вы тогда рассказывали кому-нибудь о случившемся?

Плечи Канны задрожали. Я с тревогой наблюдала за ней. Когда она наконец подняла голову, из ее глаз градом текли слезы.

– Только маме, когда она вернулась с Гавайев… Узнав, что я сбегала из дома, она спросила, где я ночевала. Я ответила, что пошла домой к человеку, который помог мне, но там произошло что-то нехорошее…

– И как отреагировала ваша мама?

Канна сделала глубокий вдох и ответила:

– Она спросила: «Тебя там что, изнасиловали?»

– А вы?

– Сказала, что нет. Она ответила: «Ну, значит, ничего серьезного». Когда она спросила, что же такого нехорошего случилось, я не решилась рассказать ей подробности. Еще мне пришлось извиняться перед отцом за то, что я заставила его волноваться. Мне было так тяжело. Я решила, лучше уж буду проводить время с Юдзи, он хотя бы добр ко мне. Но постепенно, поскольку он не решался сделать то, чего хотел, как мужчина, Юдзи начал просить меня о других вещах. Например, поработать ртом, чтобы сделать ему приятно. Я стала чувствовать, что он относится ко мне как к вещи. Когда мне было грустно и я плакала, Юдзи становился отстраненным, поэтому я решила, что он встречался со мной, только чтобы удовлетворять свои желания. Но в итоге он предложил расстаться, потому что наши отношения могли ему навредить. Я так и не поняла, в чем была причина на самом деле. Но, госпожа Макабэ, скажите, я ведь должна была нравиться Юдзи, хотя бы немного? Иначе зачем бы он со мной встречался? Мужчина же не станет заниматься такими вещами с девушкой, которая ему совсем безразлична?

– Как вы понимаете любовь, Канна? Для меня она заключается в уважении и доверии.

– Но меня не за что уважать.

Канна сказала это спокойно, как непреложную истину. Она напоминала безвольную куклу. Но мы уже знали, что такой ее сделали окружающие взрослые.

– Вы убили своего отца, это так. Но до этого взрослые сделали все, чтобы убить личность в вас. Вы не лгунья. Это естественно, что вам было стыдно в подробностях рассказать о том, чем Коидзуми вынудил вас заниматься. Тем более ваша мама считала, что если насилия как такового не было, то ничего страшного не произошло.

Какое-то время Канна молча плакала.

– Иногда я думала, лучше б он заставил меня лечь на свой футон силой, – призналась она.

– Вы не сохранили ваш с Коидзуми дневник для переписки? – спросила я на всякий случай, хотя была почти уверена, что Канна давно от него избавилась.

– Дневник? Он, наверное, у Кёко, – произнесла она, вытирая слезы.

– Почему у нее? – удивилась я.

– Я не могла хранить его у себя, но и выбросить не решилась. Хотя Кёко, наверное, уже давно его выкинула.

– Понятно, – ответила я.

Прежде чем продолжить, я подождала, пока Канна успокоится.

– Скажите, вы ведь на самом деле не хотели быть моделью на занятиях отца? Это же ненормально, когда девочку заставляют по несколько часов позировать, сидя рядом с голым мужчиной, на глазах отца и каких-то парней, которые все это время пристально ее разглядывают.

– Я никогда не видела в этом ничего странного.

– Конечно, ведь ваши родители одобряли это. В вашем доме к происходящему на занятиях относились совершенно спокойно, поэтому неудивительно, что и для вас это было в порядке вещей. Коидзуми говорил, в вашем дневнике упоминался некий молодой человек с уроков вашего отца, не помните, кто это был?

– Возможно, я говорила не про кого-то из учеников отца, а про мужчину-модель, который позировал вместе со мной.

– Что он сделал?

– Помню, когда я училась в пятом классе, перед Новым годом родители устроили дома банкет. Все напились, и этот мужчина полез ко мне обниматься, а потом повалил на землю. Все смеялись, и я подумала, что со мной, должно быть, что-то не так, раз мне это неприятно.

– Он трогал вас?

– Наверное… – неуверенно пробормотала Канна.

Когда я представила эту сцену, мне стало не по себе.

– Канна, вы помните, как отказались позировать на занятиях отца? Наверное, вам было тяжело решиться на разговор с родителями? По словам вашей мамы, вы сказали, что больше не будете приходить на уроки в качестве модели, пока вам не начнут платить за это как за подработку.

Канна обомлела:

– Начнут платить? Я… не помню такого.

– Что?

Я пожалела, что раньше не узнала у Канны о том, как она перестала позировать на занятиях. Я ведь чувствовала после разговора с Кёко, что что-то в этой истории не сходится.

– Но ваша мама сказала, что именно после этого разговора вы и начали прогуливать занятия. Разве нет?

Канна все еще выглядела растерянной:

– Это он сказал, чтобы я больше не приходила.

– Почему?

Канна тяжело задышала: ей явно было тяжело продолжать этот разговор.

– В первый раз он велел мне не появляться какое-то время на уроках после того, как мама вернулась с Гавайев. Он не хотел, чтобы кто-то видел порезы на моих руках.

Я слушала Канну затаив дыхание.

– Но когда они зажили, мне опять пришлось позировать. Ученики отца все так же разглядывали меня. Мне было так гадко от их взглядов, и я сама не знаю, зачем я… я стала делать это снова и снова. Только так я могла пропустить занятия. Порезов становилось все больше, они перестали заживать, и тогда отец сказал, чтобы я больше вообще не приходила.

Для людей с психологическими проблемами самоповреждение не редкость. Но в моей практике это первый случай, когда кто-то режет руки не для того, чтобы привлечь к себе внимание, а наоборот, чтобы его избежать.

Стоило Канне замолчать, как охранник сообщил, что время вышло, и подошел к девушке. Та с силой взмахнула рукой, пытаясь оттолкнуть его. Ошарашенный охранник схватил Канну за плечо. Я тут же прильнула к стеклу и стала кричать, чтобы он отпустил ее.

Меня с силой потянули назад. Я увидела на плече мужскую руку. Во мне вскипело негодование. Пытаясь высвободиться, я закричала: «Не трогайте меня!»

– За что? – прошептала Канна.

Я обернулась и увидела, как девушку тащат к двери. Из ее горла вырвался крик, а вместе с ним и боль, которую она держала в себе все это время.

– Я делала все, что мне говорили, я терпела… Так за что мне это!

– Канна, наконец-то…

Нас вывели прежде, чем я успела договорить. Меня усадили в неудобное кресло и долго отчитывали. Спустя какое-то время в комнату ожидания вошел Касё в деловом костюме. Он поклонился сотрудникам изолятора и забрал меня.

Пройдя через вестибюль, мы вышли из СИЗО и оказались на просторной улице. Я извинилась перед Касё и поблагодарила его за помощь, он похлопал меня по плечу. Я устало вздохнула и, запрокинув голову, посмотрела в небо.

– Сегодня Канна впервые разозлилась.

Касё внимательно посмотрел на меня.

– Она впервые в полный голос заявила о своих чувствах.

Канна шептала: «За что?» Поначалу мне казалось, что гнев Канны направлен на Коидзуми или ее отца, но в этой истории больше всего меня напугал совсем другой человек. Она хотела получать деньги, поэтому отец сказал ей больше не появляться на уроках… Похоже, Канна понятия не имела, что именно так мать объяснила ее нежелание позировать.

Патологическая лгунья… Кого на самом деле следует так назвать?

– Мне жаль, что я заставила Канну вновь пережить болезненные воспоминания. Но надеюсь, теперь она наконец сможет рассказать о себе всю правду. Хотя какое-то время у нее еще могут быть сильные перепады настроения…

– Понял, – Касё утвердительно кивнул. – Можешь не волноваться.

Садясь в такси, я вновь поблагодарила его. Он наклонился ко мне. Солнечный свет превращал фигуру Касё в темный силуэт, и, хотя я едва могла разглядеть его лицо, мне показалось, что никогда прежде он не был таким участливым. Уже сидя в машине, я еще долго не могла полностью прийти в себя. Только что я стала свидетелем конца долгого забвения Канны.

Дверь клиники приоткрылась. Резко стало тяжело дышать, будто через щель на улицу выскользнул весь кислород. Риса, которая шла по коридору, провожая одного из клиентов, остановилась. Ее тень на полу в районе головы сливалась с длинной тенью Касё. Я сделала несколько шагов и окликнула его. Он моргнул, наши взгляды встретились; воздух вокруг будто завибрировал.

– Проходи.

– Спасибо, – кивнул Касё и зашел в мой приемный кабинет.

Я закрыла дверь, и мы сели на диваны друг напротив друга. Зрение и слух обострились и начали выхватывать из пространства отдельные детали: белые жалюзи, горшки с цветами у окна, выключенный компьютер, тропические рыбки в аквариуме, шум насоса. Я налила Касё чай. Он сделал глоток и поднял на меня глаза.

– Она призналась, что не собиралась убивать отца.

– Канна?

Он кивнул.

– Сказать тебе честно?

– Честно? – тихо переспросила я.

Мы ведь проделали такой большой путь, чтобы услышать от Канны это признание.

– Понимаешь, для дела это не очень хорошо. Если сейчас Канна поменяет показания, то судьи и присяжные, скорее всего, отнесутся к ее словам с недоверием, – пояснил Касё.

– То есть… мне не стоило на нее так давить?..

Он вдруг улыбнулся.

– Было бы хуже, если б мы до сих пор не знали, что случилось на самом деле. «Я не собиралась убивать отца, поэтому считаю выдвинутое мне обвинение несправедливым», – не думал, что Канна станет такой уверенной. Конечно, самое важное – это исход дела. Но если она признается в убийстве, которое не совершала, то, как бы сильно ей ни сократили срок, чувство несправедливости и воспоминание о том, что ее заставили согласиться с ложным обвинением, будут преследовать Канну до самой смерти. Даже не знаю, что лучше: дольше сидеть в тюрьме или предать себя. Я постараюсь добиться такого приговора, с которым Канна будет согласна. Но у нас очень мало времени. Нужно сосредоточиться на подготовке к слушанию, поэтому я хочу попросить тебя больше не навещать Канну и доверить все нам.

– Хорошо. Я поняла.

Я вспомнила, как Касё однажды процитировал Гамона, и сказала:

– Не только Гамон… я тоже рада, что ты стал юристом.

Когда мы только познакомились, я была восхищена умением Касё найти выход из любой ситуации.

– Спасибо. Кстати, насчет Коидзуми. Даже если он выступит свидетелем, суд, скорее всего, посчитает, что его показания не относятся к делу, и не станет их рассматривать. Но можно попробовать предоставить дневник для переписки в качестве доказательства.

Касё рассказал, что связался с Кёко на следующий день после моего последнего визита в СИЗО. Она принесла дневник, который Канна доверила ей как своей самой близкой и преданной подруге. Они встретились, когда Кёко возвращалась домой после пар. Она протянула Касё коричневый конверт, на котором было написано: «Не открывать! Если откроешь, мы больше не друзья!» Прочитав это по-детски наивное предупреждение, Касё стушевался, а Кёко очень серьезно произнесла:

– Если б я открыла этот конверт раньше, может быть, Канна не убила бы отца.

Касё, вдруг спохватившись, спросил:

– Кстати! Одну вещь я никак не могу понять, может, из-за того, что я мужчина. Почему, когда Коидзуми пытался выставить Канну из дома, она сказала: «У меня это не в первый раз»?

– Это только мое предположение, но… Я думаю, она очень испугалась снова остаться одна, когда утром Коидзуми велел ей уходить. Возможно, она решила, что если удовлетворит его желания, то взамен сможет получить от него то, в чем сама нуждалась.

– А в чем она нуждалась?

– Наверное, в любви? Которой не дали ей родители.

– В любви, значит… – повторил Касё.

– В детстве любую девочку окружает множество ложных идолов. Кто-то не справляется и совершает самоубийство, другие продолжают жить, разбираются со своими травмами, встречают любовь и в ней находят исцеление. И Канна, потерпи она еще немного, могла бы сбежать от родителей или…

– Ясно, – проворчал Касё, скрестив руки на груди.

Повисла неловкая пауза. Я некоторое время колебалась, а когда решила, что этот непростой разговор все же нужно продолжить, Касё первым прервал молчание:

– Да я все понимаю, – буркнул он.

Я удивленно моргнула. Он сконфуженно почесал лоб и продолжил:

– И то, что тогда давно, когда мы были студентами, я сделал тебе больно, тоже понимаю. Я, конечно, был еще совсем молодым и глупым, но все равно ни одной другой девушке не сказал бы такого. Наверное, я думал, ты просто посмеешься и не станешь держать на меня зла. Я поступил по-детски.

Я покачала головой:

– Наоборот, это я сделала тебе больно. Потом я очень пожалела о своих словах.

– Надо же.

– Но… – мой голос предательски дрогнул: – Я так и не смогла заставить себя признаться тебе в этом.

– Я тоже. Прости, – Касё смотрел мне прямо в глаза.

Смахивая выступившие слезы, я ответила:

– Это ты прости, что я сказала тебе такое…

Какое-то время он напряженно молчал.

– Знаешь, я сам так до конца и не понял, почему в тот раз, у тебя дома, у меня ничего не получилось.

Я закрыла глаза. Предположение, которое появилось у меня в тот единственный раз, когда я навещала маму Касё в больнице… Я долго держала его при себе.

– Скажи, а твоя мама… она всегда была очень худой?

Касё молчал, застигнутый моим вопросом врасплох. Наконец он выдавил из себя:

– Ага.

– Может, в этом все дело? Может, ты невольно испугался, увидев меня без одежды, потому что у меня и твоей мамы похожее телосложение? Ты же всегда предпочитал женщин с формами. Взять ту же Юкари.

Касё изумленно смотрел на меня.

– Не думал, что мы будем обсуждать такое… – пробормотал он.

– Не волнуйся, ты ведь в кабинете психолога. Здесь я не твоя старая знакомая, а специалист, который хочет тебе помочь.

Касё кивнул:

– Вот как? Понятно… Спасибо.

Когда он ушел, я поудобнее устроилась на диване и ненадолго заснула. Ровно как десять лет назад, когда сама оказалась здесь в качестве пациента.

Через полгода после рождения Масатики я написала письмо главврачу клиники, которым восхищалась еще со школы, с просьбой позволить мне у него учиться.

Один из первых дней лета. Утро. Яркие лучи солнца пробиваются сквозь зеленые кроны деревьев. Я иду от автобусной остановки. У меня над головой – ясное безоблачное небо. От жары немного кружится голова.

Двери клиники открыл мне сам главврач. Его прическа открывала правильной формы лоб, рукава белой рубашки были закатаны. Он несколько секунд пристально смотрел на меня, а затем, поправляя короткие волосы, сказал:

– Учиться – это, конечно, хорошо, но сначала давайте разберемся, что вас мучает.

Дрожа от волнения, я прошла за ним в приемный кабинет и поудобнее устроилась на диване. Главврач принялся рассказывать мне о гипнозе:

– Обычно я не прибегаю к этому методу, но у вас так развито рациональное мышление… Вам это поможет расслабиться и освободить разум.

Воцарилась глубокая тишина. Десять секунд, двадцать, тридцать… Вдруг я оказалась в поле. Надо мной простиралось ночное небо. Не было слышно ни звука, только ветер свистел в ушах. Эти места, явно не тронутые человеком, отчего-то показались мне знакомыми. Я бесцельно бродила, пока не оказалась на краю обрыва. Подо мной плескались морские волны. Светало. Не задумываясь, я прыгнула вниз. Как только я погрузилась в толщу воды, на поверхность, как после взрыва, взметнулось несметное число пузырьков воздуха. Я ощутила какие-то неприятные прикосновения к своему телу.

– К вам что-то прилипло? Вы можете это снять?

Я сразу стала себя осматривать. Оказалось, меня обвили водоросли. Они были везде: на руках, груди, животе. Я пыталась их сорвать, но ничего не выходило. Содрогаясь от отвращения, я простонала:

– Не получается… Лучше просто сжечь мое тело.

Главврач спокойно ответил:

– Этого мы делать не будем. Разорвать руками тоже не получается?

Мы, должно быть, все так же сидели друг напротив друга в его кабинете, но мне казалось, что его голос доходит до меня сквозь толщу воды.

– Нет, не выходит.

– И в морской воде они не растворяются?

– Сейчас… Нет, не растворяются.

– Попробуйте плыть. Получается вырваться?

Вдруг я почувствовала, что проклятие снято, и энергично закивала. Робко, осторожно я поплыла под водой. Прямо передо мной возникли… Я заметила их еще раньше, когда пыталась выпутаться из водорослей. На меня смотрели глаза отца – главного мужчины в моей жизни.

Придя в себя, я поняла, что рыдаю навзрыд, как новорожденный младенец. Наконец непроглядную тьму пронзил луч света. Я почувствовала легкость на душе. Теперь я была свободна. Человек может родиться заново. И Канна тоже.

Утром в первый день слушания стояла прохлада. Мы с Цудзи сидели на лавке около зала суда, пили колу и ждали начала. Я подняла глаза к высокому потолку. Интересно, о чем сейчас думает Канна?

Двери зала открылись, мы вошли внутрь и заняли места для слушателей. За адвокатским столом сидели Касё с Китано и о чем-то переговаривались. Перед ними громоздились толстые папки с материалами дела. Касё выглядел довольно спокойным. А ведь если б не это дело, мы с ним, наверное, так никогда и не смогли бы поговорить по душам… В зал суда завели Канну. Даже в наручниках, с веревкой, обвязанной вокруг тонкой талии[39], она все равно больше напоминала пострадавшую, а не подсудимую. Свободная белая рубашка подчеркивала ее хрупкость, а короткая стрижка не отвлекала внимания от изящных черт лица. Как и прежде, в ее осанке чувствовалась неуверенность, но по глазам было видно, что теперь Канна готова бороться.

Она направилась к месту, где должен сидеть обвиняемый, когда Касё ей что-то тихо сказал. Канна слегка улыбнулась: в этот момент она выглядела как совершенно обычная девушка. У меня защемило сердце. Я почувствовала, что слушатели, сидевшие рядом со мной, тоже были тронуты, увидев на лице Канны живые и искренние эмоции.

По залу пронеслись слова: «Всем встать!» Слушатели стали подниматься со своих мест. В зал вошли судьи и присяжные. Среди них были как молодые женщины, так и мужчины преклонного возраста. Я от всей души надеялась, что в составе присяжных не было ни одного человека, открыто настроенного против Канны. Пока по их виду было понятно только то, что все они напряжены перед слушанием по такому громкому делу. Члены судебной коллегии поклонились и заняли свои места. Председатель суда приятным, мягким голосом произнес:

– Подсудимая, выйдите вперед.

Канна встала и подошла к трибуне для дачи показаний, расположенной в центре зала.

– Представьтесь.

Она сделала глубокий вдох и спокойно ответила:

– Канна Хидзирияма.

– Прокурор, огласите обвинение.

Со своего места поднялся строгий худощавый мужчина. Я бы дала ему чуть меньше сорока. Чем-то он напоминал Касё, но при этом производил впечатление холодного и педантичного человека, к тому же из-за острых скул он выглядел каким-то нервозным. Прокурор начал громко зачитывать обвинение:

– Девятнадцатого июля две тысячи четырнадцатого года подсудимая ушла со второго этапа собеседования телекомпании Т, проходившего в звукозаписывающей студии, сославшись на плохое самочувствие. Примерно в четырнадцать двадцать она приобрела кухонный нож в торговом центре Токио Хэндз, расположенном в районе Сибуя, затем в четырнадцать пятьдесят пришла в художественный колледж, где преподавал Наото Хидзирияма, и попросила его зайти в женский туалет на втором этаже, где нанесла ему удар в грудь приобретенным для этой цели ножом. По факту совершения преступления было возбуждено уголовное дело по статье сто девяносто девять Уголовного кодекса «Убийство».

Дослушав прокурора, председатель суда перевел взгляд на Канну.

– Подсудимая, признаете ли вы свою вину?

Канна покачала головой.

– Я купила нож не затем, чтобы убить отца. Это не я нанесла ему удар ножом, а отец поскользнулся и сам налетел на него. У меня никогда не было намерения убивать его, – Канна говорила медленно, четко выговаривая каждое слово.

Мы с Цудзи удивленно переглянулись. Отец поскользнулся и сам налетел на нож? На лавках слушателей поднялся недоуменный ропот. Председатель обратился к адвокатам:

– Теперь слово предоставляется стороне защиты.

Встал Касё. Высокий, стройный, он всегда хорошо смотрелся в зале суда. Чувствуя, что взгляды всех присутствующих обращены на него, он заговорил:

– Мы не согласны с выдвинутыми обвинениями. У моей подзащитной не было преступного умысла, она не собиралась убивать своего отца, Наото Хидзирияму. Соответственно, так как обвиняемая не совершала данное преступление, она должна быть признана невиновной.

Атмосфера в зале суда резко изменилась. Несколько человек, видимо, это были журналисты, вытянув шеи, внимательно наблюдали за развитием событий. Только председатель суда сохранял полное спокойствие.

– Слово предоставляется прокурору.

Со своего места встал все тот же худощавый мужчина и, кивнув в сторону экрана, висевшего на стене за его спиной, твердым голосом сказал:

– Этот монитор поможет нам прояснить все спорные моменты, которые есть в этом деле. Есть четыре факта, которые имеют для нас принципиальное значение. Первый состоит в том, что в день преступления подсудимая купила кухонный нож и пошла встретиться со своим отцом, Наото Хидзириямой. Затем второй: рана в области груди настолько глубока, что доходит до сердца. Третий: подсудимая оставила истекающего кровью Наото Хидзирияму и скрылась. И наконец, четвертый: у подсудимой был мотив.

Худощавый прокурор продолжал излагать точку зрения обвинения и приводить доказательства. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, а тот факт, что Канна не признавала себя виновной, казалось, никак его не волновал.

– Господин Касуга, руководивший вскрытием, написал в заключении, что нож пронзил тело в области груди под большим углом, и указал, что удар был нанесен снизу. Это логично, учитывая разницу в росте подсудимой и потерпевшего. Кроме того, господин Касуга отметил, что, несмотря на хрупкое телосложение подсудимой, если потерпевший не чувствовал от нее угрозы и не пытался обороняться в момент нападения, она вполне могла нанести удар достаточной силы, чтобы лезвие вошло настолько глубоко, чтобы достичь сердечной мышцы, – все так же сухо закончил свою речь прокурор.

Председатель поднял голову.

– Сторона защиты, вам слово. Изложите свою позицию.

Со своего места вновь поднялся Касё. Он бросил на Канну обеспокоенный взгляд, а затем обратился прямо к присяжным. Ему предстояло оспорить стройную теорию, которую только что безапелляционным тоном изложил прокурор.

– Прежде всего я, адвокат подсудимой, Касё Анно, хотел бы напомнить про один из базовых правовых принципов, презумпцию невиновности. Он предполагает, что все спорные моменты в деле должны толковаться в пользу обвиняемого. Иными словами, о совершении убийства можно говорить только в том случае, когда есть неопровержимые доказательства того, что это преступление действительно имело место. Предоставить такие доказательства – задача стороны обвинения. И в случае, когда остается хоть малейшая вероятность того, что обвиняемый не виновен, суд обязан вынести именно такой вердикт. Итак, прокурор выделил ряд принципиальных в данном деле фактов. Я бы хотел объяснить, как их интерпретирует сторона защиты.

Четкость и последовательность в речи Касё располагали к себе. Я не знала, как он собирается выстраивать линию защиты теперь, когда Канна изменила свои показания, поэтому сосредоточилась, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Итак, первый факт, который привела сторона обвинения, заключается в том, что перед встречей с потерпевшим, Наото Хидзириямой, подсудимая купила кухонный нож. Но сделала она это не затем, чтобы совершить убийство. Конечно, поскольку преступление произошло после покупки ножа, легко предположить, что у подсудимой был злой умысел. Чтобы правильно интерпретировать ситуацию, вам необходимо кое-что узнать о моей подзащитной. У нее на руках – тридцать два шрама, она с детства занимается самоповреждением. Пять порезов она нанесла себе в тот день, когда скончался ее отец. Кроме этого, только на левой руке у нее пять шрамов в области чуть выше локтя, десять в зоне предплечья, еще пять на запястье. Почти все шрамы, кроме пяти свежих, у подсудимой уже давно. Это подтверждает заключение доктора Такасимы из больницы при Океанографическом университете. С десяти до четырнадцати лет подсудимая два раза в месяц в качестве модели принимала участие в занятиях по рисованию, которые проводил в мастерской у себя дома ее отец, Наото Хидзирияма. Все его ученики были мужского пола, и позирование перед ними наносило серьезный ущерб психике подсудимой, однако Наото Хидзирияма, который не являлся биологическим отцом моей подзащитной, угрожал, что может вычеркнуть ее из семейного реестра за непослушание, поэтому она не могла отказаться от участия в занятиях. Вместо этого она начала заниматься самоповреждением. Когда она впервые показала отцу порезы на руках, он разрешил ей какое-то время не позировать на его уроках. Подсудимая поняла, что благодаря этим порезам она сможет больше не приходить на занятия к отцу, и начала наносить их себе снова и снова. Осознавая, что шрамы могут увидеть его ученики, Наото Хидзирияма велел подсудимой больше не позировать на его уроках. Но к тому времени она разучилась справляться с эмоциональным напряжением без помощи самоповреждения. И девятнадцатого июля она пошла на работу к потерпевшему не затем, чтобы его убить, а чтобы показать ему свои новые порезы. Иными словами, она купила нож для того, чтобы нанести себе увечья, а не чтобы убить Наото Хидзирияму. Это подтверждают заключение врача и показания самой подсудимой.

Как только Касё закончил речь, прокурор продемонстрировал улики, в том числе и орудие убийства. Только сейчас, когда на экране появилась фотография кухонного ножа со следами запекшейся крови, меня впервые поразило осознание: отец Канны и в самом деле погиб. Мне в голову начали закрадываться сомнения: что, если мы все-таки ошиблись и на самом деле Канна хотела его убить? Я попыталась разглядеть ответ в глазах девушки, но та опустила взгляд в пол.

Настала очередь стороны защиты представить свои улики. Касё встал из-за стола и произнес:

– Ваша честь, господа присяжные, пожалуйста, взгляните на экран.

Там появилась фотография написанной маслом картины, на которой Канна сидела, прислонившись спиной к голому мужчине. Эта работа отличалась от наброска, который показывал нам Намба. Модели были изображены с другого ракурса, сама картина написана в цвете и с большим вниманием к мелким деталям – благодаря этому нагота мужчины еще сильнее бросалась в глаза, чем на карандашном рисунке, который мы видели в Тояме.

Присяжные, нахмурившись, рассматривали изображение на экране.

– Девочка в белом платье – обвиняемая. Мужчина рядом с ней – работник модельного агентства, нанятый потерпевшим. Картина была написана одним из его учеников во время занятий, которые Наото Хидзирияма проводил в мастерской у себя дома. Как вы можете видеть, никакие части тела мужчины не прикрыты одеждой. Тем не менее на каждом уроке потерпевший заставлял обвиняемую, которая на тот момент являлась ученицей начальной школы, позировать, соприкасаясь с его обнаженным телом.

Увидев картину своими глазами, некоторые присяжные заметно помрачнели. Я и не ожидала, что она произведет такой эффект.

Касё говорил спокойно и размеренно. В нем чувствовались острый ум и стремление добиться справедливости – качества, без которых не стать хорошим адвокатом. Я сама не заметила, как меня увлекла его речь, словно я была простым слушателем и не знала никаких подробностей дела.

– Позвольте зачитать показания Кёко Усуи, которая дружит с подсудимой начиная с начальной школы. «Насколько я помню, обстановка дома у Канны была очень напряженной. Больше всего меня удивляло, что ее отец запрещал запирать входную дверь, даже когда Канна оставалась дома одна, потому что ненавидел носить с собой ключи. Как-то раз ее мать улетела на Гавайи на четыре дня. Канне тогда было двенадцать. Ее отец пошел выпить с друзьями. Канна ждала его до поздней ночи, но он так и не вернулся. Тогда она, опасаясь, что в дом может кто-нибудь залезть, заперла дверь и легла спать. Когда на следующий день ее отец вернулся, он был вне себя от ярости и выгнал Канну из дома. Однажды в школе после уроков она рассказала мне, как ночью брела куда-то по снегу, поскользнулась и поцарапала колено, но ей помог продавец, который работал в круглосуточном магазине неподалеку. Я до сих пор помню, с какой радостью она рассказывала, что тот парень оказался совсем не похож на других мужчин, что он был гораздо добрее ее отца и его учеников». Продавец, которого упомянула в своих показаниях Кёко Усуи, – это Юдзи Коидзуми. У меня есть письмо от господина Коидзуми, и я хотел бы его зачитать.

Я подняла взгляд. Коидзуми, который на нашей встрече трясся от страха и просил оставить его в покое, отважился дать показания? С нескрываемым удивлением я стала вслушиваться в содержание письма.

– «Десять лет назад, в конце марта, я, Юдзи Коидзуми, будучи студентом, подрабатывал в круглосуточном магазине. Во время своей рабочей смены я увидел на улице Канну Хидзирияму, на тот момент только закончившую начальную школу. Она сидела на корточках, на ноге у нее была кровь. Я обработал царапины, а она призналась, что ее выгнали из дома. С того дня Канна часто приходила ко мне в гости, чтобы спрятаться от родителей, и жаловалась на проблемы в семье. По ее словам, у нее дома регулярно проходили занятия по рисованию, на которых она позировала вместе со взрослым обнаженным мужчиной, а иногда даже подвергалась домогательствам со стороны пьяных студентов, посещавших занятия. Она плакала и жаловалась, что не хочет возвращаться домой. Я понимал, что у нее в семье проблемы, но не хотел вмешиваться в чужие дела и в конце концов велел ей больше не приходить ко мне. Тот разговор вышел очень эмоциональным, поэтому я хорошо его запомнил». На этом письмо господина Коидзуми заканчивается.

От напряжения воздух в зале суда стал густым, как туман. На лицах присутствующих читался немой вопрос: «Что за ужас творился в этой семье?»

– Мы также поговорили с господином Касугой, который руководил вскрытием. По его словам, то, умышленно ли был нанесен удар ножом или явился следствием несчастного случая, можно определить по форме кровотечения в области сердца. На основе данных вскрытия он делает вывод, что Наото Хидзирияма с большой долей вероятности мог сам напороться на нож. Ранее прокурор утверждал, что невысокая девушка хрупкого телосложения могла нанести удар достаточной силы, чтобы убить обвиняемого, если тот не чувствовал угрозы и не пытался обороняться в момент нападения. В разговоре с нами доктор Касуга подтвердил, что это возможно, но подчеркнул, что для подсудимой все же было бы довольно сложно нанести настолько глубокую и ровную рану.

Напряжение нарастало, воздух становился все гуще. Только голос главного судьи по-прежнему оставался спокойным.

– Спасибо, господин Анно. Далее, после небольшого перерыва, мы выслушаем свидетелей со стороны обвинения. Заседание продолжится в 15:00.

Я хотела поскорее выйти из зала суда и немного отвлечься от происходящего. Резко встав со своего места, я тут же почувствовала легкое головокружение. Я часто устаю во время сеансов психотерапии, потому что они требуют большой концентрации, но на сегодняшнем заседании мне было куда тяжелее. Мы с Цудзи ждали в коридоре, когда из зала вышли Касё и Китано. Увидев меня, Касё подмигнул. Я подошла и прошептала:

– Хорошая работа.

– А вот ты выглядишь не очень хорошо. Устала?

– Все нормально. Лучше скажи, как тебе удалось уговорить Юдзи написать письмо.

За время заседания у меня накопилось много вопросов, которые мне не терпелось обсудить с Касё. Я быстрым шагом следовала за ним по коридору. Он остановился перед автоматом, чтобы купить кофе в банке, и ответил:

– Я поговорил с ним как мужчина с мужчиной. Хотя, конечно, парень долго ломался. Кстати, Китано, что ты думаешь о прокуроре?

– Я еще во время досудебных разбирательств подумал, что на слушании с ним будет много проблем. Дождитесь, когда он будет допрашивать Канну. Там он покажет себя во всей красе… – пробормотал Китано, покупая в автомате банку колы.

– Такие типы, как он, закидают тебя самыми бестактными вопросами и бровью при этом не поведут. Ситуация, конечно, с самого начала складывалась так себе, но проигрывать я все равно не собираюсь, – с этими словами Касё посмотрел на меня, затем на Цудзи и серьезным тоном добавил: – Думаю, картина произвела на присяжных сильное впечатление, и все благодаря тому, что вы вдвоем поехали в Тояму и выяснили, как проходили уроки рисования в доме Хидзириямы. Спасибо.

– Нет, нет, что вы! Простите, если я вмешивался в это дело больше, чем следовало, – смущенно начал отнекиваться Цудзи. – Надеюсь, вам удастся выиграть. Удачи!

Поклонившись, мы покинули здание суда, чтобы пообедать. Никогда еще я не ощущала такого прилива энергии, глядя на холодное зимнее небо.

– Все это очень волнительно, – будто прочитав мои мысли, произнес Цудзи.

Я молча кивнула. Мы вернулись за десять минут до начала заседания. Направляясь по белому коридору в сторону зала суда, краем глаза я заметила знакомую фигуру и тут же обернулась. Прокурор провожал в комнату ожидания для свидетелей мать Канны, на ней был белый свитер. Я лишь мельком увидела профиль женщины. Она выглядела не подавленной, а скорее воинственной.

С ощущением, будто увидела что-то не предназначавшееся для моих глаз, я пошла в сторону сидений для слушателей.

– Итак, продолжим заседание. Сначала мы заслушаем показания свидетеля со стороны обвинения. Свидетель, пожалуйста, выйдите вперед.

Мать Канны, громко стуча каблуками, направилась к трибуне. Она не сводила глаз с дочери, и та поспешно опустила взгляд в пол.

– Свидетель, представьтесь, пожалуйста.

– Акина Хидзирияма.

Ее голос звучал твердо. Она выглядела слишком величественно для женщины, чей муж был убит, а дочь находилась под арестом. На этот раз вместо нервозного прокурора со своего места поднялся другой, молодой и спокойный.

– Я бы хотел задать свидетелю несколько вопросов. Девятнадцатого июля вы находились дома и готовили ужин, когда обвиняемая пришла домой в футболке со следами крови. Все верно?

– Да.

– На ваш взгляд, как матери, в каком состоянии находилась подсудимая?

– Она выглядела взволнованно, но при этом не плакала. Для человека, который только что убил родного отца, она вела себя очень спокойно.

– Спокойно?

– Да.

– Подсудимая что-нибудь вам сказала?

– Сказала, что отцу в грудь вонзился нож.

Я широко открыла глаза. Получается, Канна сразу попыталась объяснить матери, что не убивала отца. Однако та никак не упомянула об этом, когда мы приезжали к ней в больницу.

– И как вы отреагировали?

– Я спросила: «То есть он что, хотел покончить с собой?» Канна ответила, что он налетел на нож, который она держала в руке. Я возразила, что ножи не вонзаются в людей сами по себе.

– Что же вам на это ответила подсудимая?

– Она сказала: «Я так больше не могу», – и выбежала из дома.

– Что вы сделали после этого?

– Сначала я не могла понять, правду ли сказала Канна, и уже собиралась связаться со школой, где работал Наото, когда раздался телефонный звонок. Мне сообщили, что муж доставлен в больницу. Я сразу поехала к нему. Когда в больнице наконец объявились полицейские, они сообщили, что Канна арестована.

Тут молодой прокурор, который все это время сохранял полную невозмутимость, удивленно поднял брови:

– Только что вы заявили, что не могли понять, обманывает вас подсудимая или нет. Почему вы не поверили ее словам?

– Почему? – негромко переспросила женщина. – Потому что у Канны всегда была привычка лгать и рассказывать небылицы.

– С какого возраста вы начали замечать это за ней?

– Наверное, с младшей школы.

– У вас есть предположения, почему подсудимая начала себя так вести?

– Нет, – мать Канны слегка покачала головой.

– Как вы считаете, можно ли сказать, что ваш супруг и подсудимая были в хороших отношениях?

– Нет, так сказать нельзя. Мой муж был строгим человеком со своими прихотями. Он постоянно работал за границей и редко бывал дома, поэтому они мало общались.

– Правда ли, что господин Хидзирияма не поддерживал желание подсудимой работать на телевидении?

– Да, – без колебаний ответила она, кивая. – Это правда. Он считал, что телеведущей долго не проработать: пока женщина молода, она пользуется успехом, но стоит ей достигнуть определенного возраста, как ее популярность начинает угасать.

– Получается, господин Хидзирияма был против выбора подсудимой, потому что беспокоился о ее будущем?

Мать Канны снова уверенно кивнула:

– Да. Он считал, что Канна слишком чувствительна, и поэтому работа, связанная с публичностью, ей не подходит.

– Они когда-нибудь ссорились из-за этого?

– Вечером накануне собеседования они довольно сильно поругались.

– Как вы повели себя, когда это случилось?

– Я не могла ничего возразить мужу, если уж он решил, что его дочь не должна работать на телевидении… Я хотела поговорить с Канной, объяснить, что отец желает ей только добра, но она заперлась в своей комнате.

– После этого вы не заметили в поведении подсудимой ничего странного?

– Нет, вроде она успокоилась. В тот вечер мы с мужем ужинали не дома, поэтому точно сказать не могу.

Молодой прокурор на мгновение замолчал, а затем быстро задал следующий вопрос.

– Как бы вы описали характер подсудимой?

– Обычно Канна ведет себя довольно спокойно. Но с самого детства иногда ей было сложно совладать со своими эмоциями: тогда она могла внезапно расплакаться или, например, убежать из дома.

– Как вы и ваш супруг на это реагировали?

– Муж говорил, что нужно показать ее врачам, но я решила, что уж лучше мы постараемся помочь. Я не хотела, чтобы соседи узнали о проблемах Канны и начали шептаться у нее за спиной.

– Кстати, сторона защиты упоминала занятия по рисованию. Вы знали о том, что на них происходило?

В голосе матери Канны, когда она отвечала на этот вопрос, неожиданно появились резкие нотки:

– Нет, во время занятий мужа меня не было дома. Я не знала, что модель-мужчина позировал там абсолютно голым.

– Вас ни разу не было дома в это время?

– Да.

– За четыре года?

– На самом деле меньше. Мой муж мог проводить по полгода за границей, поэтому всего занятий было на так уж и много.

– Правда ли, что на застольях после уроков кто-то из учеников, напившись, обнимал подсудимую или домогался ее иным образом?

– На занятия к Наото приходили очень воспитанные студенты, и, насколько я знаю, никто ничего такого не делал. Кто-то из этих ребят хорошо ладил с детьми и мог погладить Канну по голове или легонько поднять на руки, но она только радовалась и вела себя очень дружелюбно. Никакого домогательства там и близко не было. Канна просто напридумывала себе что-то. Тем более, – добавила мать под конец, – она всегда любила преувеличивать.

Я вспомнила, что уже слышала от нее подобные слова.

– Значит, насколько вам известно, приведенные стороной защиты свидетельства являются ложными.

– Кстати, а кто такой этот Коидзуми?!

Я заметила, что молодой прокурор растерялся: мать Канны взорвалась, не в состоянии больше сдерживать накопившиеся эмоции.

– Если б вы встретили девочку, которая едва закончила начальную школу, и узнали, что она сбежала из дома, то разве первым делом не сообщили бы об этом в полицию? В каких отношениях этот Коидзуми был с моей дочерью? Это у него, должно быть, не все в порядке с головой, раз он позвал такую маленькую девочку к себе. Мы ведь никогда не выгоняли Канну – наоборот, это она вечно нас не слушалась и сбегала из дома. Показания этого человека – полная чушь!

После этой гневной тирады в воздухе повисло недоумение. Маска, за которой мать Канны с большим трудом скрывала свое истинное лицо до сегодняшнего дня, потихоньку начала спадать.

– Хорошо, тогда позвольте задать последний вопрос. Вы видели подсудимую сразу после совершения ею преступления. Не могли бы вы еще раз рассказать, было ли что-то необычное в ее поведении?

– Как я уже говорила, она была спокойна. Она не выглядела как человек, на глазах которого кто-то только что случайно напоролся на нож, поэтому я уверена, она с самого начала решила убить отца и пришла в художественный колледж именно с этой целью.

Когда мать Канны договорила, молодой прокурор вежливо поблагодарил ее и сел на место.

После того как сторона обвинения закончила допрос своего свидетеля, наступила очередь стороны защиты. Я была уверена, что разговор с матерью Канны возьмет на себя Касё, но вместо него встал Китано.

– Позвольте представиться, я – Китано, адвокат обвиняемой. Ничего страшного, если у вас не найдется ответов на какие-то из моих вопросов. Что ж, давайте приступим, – от его мягкого и спокойного голоса повисшее в воздухе напряжение стало постепенно пропадать.

– Прежде всего я хотел бы узнать, что вы собирались приготовить на ужин девятнадцатого июля?

Вопрос застал всех врасплох.

– Что? – с недоумением переспросила мать Канны.

– Помните ли вы, что планировали сделать на ужин?

– В тот день… я готовила суп с водорослями, рулет из омлета, а еще сварила рис. Я хотела сделать роллы.

– Вы сами решили приготовить именно это блюдо?

– Хм… – протянула женщина, затем что-то вспомнила и, запнувшись, сказала: – Нет, это Канна меня попросила.

– Когда она это сделала?

– Утром перед собеседованием.

– Понятно. Получается, она надеялась, что все пройдет хорошо, и попросила вас приготовить роллы, чтобы отпраздновать успешно пройденное собеседование?

Мать Канны отрицательно покачала головой.

– Она сказала, что вкусный ужин поднимет ей настроение, если она провалит собеседование.

– Значит, подзащитная была морально готова к возможной неудаче?

– Это тяжелое собеседование, поэтому, думаю, она не была уверена в своих силах.

– На ваш взгляд, насколько серьезным был настрой моей подзащитной?

– Она старалась изо всех сил, чтобы попасть на телевидение.

– Собеседование девятнадцатого июля было для нее единственным шансом получить работу телеведущей?

Мать Канны вновь отрицательно покачала головой.

– Даже если б ей не удалось попасть на центральный канал, оставались еще региональные.

– Значит, нельзя сказать, что в тот день все мечты моей подзащитной рухнули?

– Канна очень амбициозна. Конечно же, она хотела попасть на центральный телеканал.

Китано на мгновение задумался и хмыкнул себе под нос. Внимание всех присутствующих сразу оказалось приковано к нему, но, кажется, он только того и ждал.

– По вашим словам, вернувшись домой, подсудимая сказала, что господину Хидзирияме в грудь вонзился нож. Так почему же вы считаете, что она намеренно убила вашего супруга?

– Потому что нож не может вонзиться в человека сам по себе. Я уверена, Канна просто не хотела сознаваться в своем преступлении.

– До этого вы говорили, что у подсудимой есть привычка лгать и рассказывать небылицы, – не могли бы вы привести конкретные примеры, когда она так делала?

– Да сколько угодно. Взять те же уроки рисования – все ученики Наото вели себя прилично, но она все равно что-то выдумала, чтобы ее пожалели. Мой муж был строгим отцом, и Канне, как единственному ребенку, с детства казалось, что ее никто не понимает. Она постоянно старалась таким образом привлечь к себе внимание.

– Тут я хотел бы уточнить, – все так же непринужденно продолжил Китано. – До этого вы сказали, что во время занятий мужа вас никогда не было дома и вы даже не знали, что там позировал обнаженный мужчина. Если вам в самом деле не была известна столь важная деталь, то как вы можете с полной уверенностью утверждать, что на уроках господина Хидзириямы никто не домогался до моей подзащитной?

Кажется, благодаря череде метких вопросов Китано удалось переломить ход слушания.

– К тому времени, когда занятия заканчивались, я возвращалась домой, готовила еду для гостей и подавала чай с конфетами! Я не уходила очень надолго.

– Вот как? Спасибо, я вас понял.

Китано почувствовал, что все присутствующие уже убедились: мать Канны действительно ничего не знала о том, что творилось у нее дома во время уроков по рисованию. Оставив эту тему, Китано продолжил допрос:

– Вы знали о шрамах на руках Канны?

– Конечно, их было трудно не заметить. Но она каждый раз говорила, что просто поранилась, – ответила женщина, даже не пытаясь сдерживать свои эмоции.

– Вы не думали, что появление новых шрамов на руках моей подзащитной может указывать на наличие у нее серьезных психологических проблем?

– Я же не считала, сколько их там у нее. Эти царапины бросались в глаза, но откуда мне знать, становилось их больше или меньше.

– Получается, о том, что количество шрамов увеличивалось, было известно только потерпевшему? И когда он видел новые порезы, то разрешал подсудимой пропускать уроки рисования, а потом и вовсе сказал ей больше не приходить, верно?

– По поводу позирования Канны никаких подробностей я не знаю. Я не лезла во все, что касалось работы Наото. Ваш вопрос в том, знал ли он, что Канна наносит себе порезы? Может быть, знал, но мне об этом он никогда не рассказывал и уж тем более никак со мной не советовался.

В речи матери Канны все чаще звучало «не»: «не знаю», «не рассказывал», «не считала».

– Ранее вы упоминали, что отношения между вашим супругом и подзащитной были напряженными. А они когда-нибудь общались не при вас, наедине?

– Конечно, они же отец и дочь. Что в этом такого?

– Тогда позвольте задать другой вопрос: почему все-таки господин Хидзирияма был против того, чтобы Канна работала на телевидении? Вам известна причина?

– Мой муж всегда презрительно отзывался о развлекательных шоу и в принципе ненавидел телевизор. Я старалась даже лишний раз его не включать, когда Наото был дома.

– Подсудимая спорила на этот счет с потерпевшим? Может быть, между ними возникали ссоры?

– Накануне собеседования Канна очень волновалась. Мой муж, вернувшись домой раньше обычного, сказал ей, чтобы она бросила эту бредовую затею устроиться на телевидение. Канна разозлилась, а потом начала плакать.

– Тем не менее на следующее утро перед уходом на собеседование подсудимая попросила вас приготовить на ужин роллы. На ваш взгляд, провал на этом собеседовании, пусть и очень важном для моей подзащитной, мог настолько сильно сказаться на ее психическом состоянии, чтобы она даже решилась на убийство отца?

– Чужая душа – потемки, даже родители не всегда могут понять, что на душе у их детей, – без тени сомнения ответила мать Канны. – Да как еще можно объяснить случившиеся? Канна принесла нож на встречу с отцом, а потом этот нож оказался у него в груди. Очевидно, моя дочь планировала убийство. Я не понимаю, почему вы пытаетесь сделать вид, что это произошло случайно. Канна ведь сама во всем призналась после задержания и ни разу не отрицала свою вину до сегодняшнего дня. Вы, адвокаты, небось придумали эту нелепую и бессвязную историю сегодня утром, пока ехали на слушание. По мне, так это низко – искажать факты, чтобы обелить убийцу. Я, как мать, желаю Канне осознать свою вину и раскаяться.

На этом Китано решил закончить:

– Понятно. Спасибо за ваши ответы. У стороны защиты больше нет вопросов.

Я удивленно посмотрела на часы: оказывается, допрос занял гораздо больше времени, чем я думала. Едва держась на ногах от усталости, я покинула зал суда. В коридоре прокурор провожал к выходу мать Канны. Женщина выглядела какой-то потерянной.

Утром я ехала в суд в забитом под завязку поезде, когда почувствовала, что у меня в сумке завибрировал телефон. Оказалось, это было сообщение от Касё. Я написала ему сегодня, как только проснулась: «Это будет, наверное, самый психологически сложный день для Канны. Позаботься о ней, пожалуйста». Вот какой мне пришел ответ: «Я сказал ей «волшебные слова», так что, надеюсь, все обойдется. Спасибо, что так беспокоишься». Я убрала телефон. Что еще за «волшебные слова»? Впрочем, это ведь Касё, у него всегда есть какой-то план.

Я приехала как раз вовремя. Стоило мне занять место, как раздались слова:

– Всем встать!

Все присутствующие поднялись со своих мест, поклонились председателю суда и снова сели.

– Сегодняшнее слушание мы начнем с допроса подсудимой стороной защиты. Подсудимая, выйдите вперед.

Канна тут же встала. На ней была все та же белая рубашка. Я вглядывалась в ее профиль, пока она медленно подходила к трибуне: лицо ее выглядело спокойнее, чем я ожидала. Похоже, по сравнению с первым днем слушания сегодня Канна нервничала куда меньше.

Я подалась вперед. Развязка этой истории была уже близко.

– Прошу сторону защиты начать допрос.

Касё встал и подошел к Канне:

– Скажите, совершали ли вы преступления в прошлом?

– Нет. Не совершала.

– Когда-нибудь проявляли физическое насилие?

– Тоже нет.

– По вашему мнению, какие отношения были у ваших родителей?

– Я бы не назвала их очень теплыми. В хорошем настроении отец мог быть по-настоящему нежным и любящим, но стоило матери сделать хоть что-то без его согласия или уйти из дома, не предупредив, как он начинал оскорблять ее, называть дурой, говорить, что она шлюха, раз намылилась куда-то на ночь глядя. Я не знала куда деться, чтобы не слышать эту постоянную ругань.

Все присутствующие ужаснулись, узнав, как отец Канны обращался с ее матерью. Та в своих показаниях ни разу не упоминала о таком поведении мужа.

– Применял ли господин Хидзирияма физическое насилие по отношению к вашей матери?

– Отец не бил маму, но однажды я видела, как он выставил ее на балкон в одном нижнем белье посреди зимы. Тогда я поняла, что должна делать все, что он скажет, иначе он будет и меня так мучить. Я лишь единожды ослушалась его – когда решила работать телеведущей.

Я слушала взвешенные ответы Канны. Было заметно, что она излагает факты гораздо более спокойно и непредвзято, чем ее мать, которая во время допроса дала волю эмоциям и потеряла самообладание.

– Для чего вы купили кухонный нож девятнадцатого июля?

– Мне не удалось пройти собеседование, и я решила, что должна наказать себя и показать новые порезы отцу.

– Почему именно кухонный нож? Вам обязательно требовалось такое большое лезвие?

– Я всегда использовала для самоповреждения такие ножи, поэтому купила его на автомате.

– Что вы сделали потом?

– Поехала в художественный колледж, где преподавал мой отец. Когда я вышла на нужной станции и зашла в общественный туалет, мне вдруг стало страшно. Я нанесла себе несколько порезов, а затем сразу направилась в колледж к отцу. На посту охраны мне сказали, что он в учительской. Там я его и нашла.

– Как ваш отец отреагировал, увидев вас?

– Когда я показала ему свою окровавленную руку, он напрягся.

– Он что-нибудь сказал вам?

– Только то, что к нему на консультацию пришел ученик и мне нужно где-нибудь смыть кровь, пока ее никто не увидел. Я сказала, что пойду в женский туалет на другом этаже.

– Что произошло потом?

– Я пришла в женский туалет этажом ниже. Там никого не было. Мне стало страшно из-за мысли, что я опять доставила отцу проблемы. Я сделала новый порез, поглубже, но испугалась, потому что кровь потекла очень сильно. В этот момент в туалет вошел отец.

– О чем вы говорили?

– Он сказал: «Я надеялся, что ты давно вылечилась». Потом добавил: «Это твоя мать виновата, что у тебя проблемы с головой. Я позвоню ей, пусть отведет тебя к мозгоправу». Я умоляла его не делать этого, но он отвернулся и достал телефон. Я попыталась остановить его, продолжая держать нож.

– Помните ли вы, в какой руке у вашего отца был телефон?

– Он стоял напротив меня, для меня телефон оказался справа… Значит, он держал его в левой руке.

– Ваш отец был левшой?

– Нет. Он говорил, что он одинаково хорошо владеет правой и левой руками.

– Понятно. Что вы сделали, чтобы помешать господину Хидзирияме сделать звонок?

– Схватила его за руку.

– Помните ли вы, какой рукой это сделали?

– Левой. В правой руке я держала нож.

– Куда было направлено лезвие?

– Вниз.

– Опишите положение вашей левой руки в пространстве, когда вы схватили ею левую руку господина Хидзириямы.

– Я подняла ее по диагонали вверх.

– Как на это отреагировал потерпевший?

– Отец резко отшатнулся, наверное, от удивления, а я, не рассчитав силы, налетела него.

– Что вы сделали потом?

– Отскочила в сторону.

– В этот момент поза господина Хидзириямы как-то поменялась?

– Да, – кивнула Канна. – Отец наклонился вперед, чтобы вернуть себе равновесие, и в этот момент поскользнулся на мокром полу.

– Как вы на это отреагировали?

– Я тут же выставила руки вперед, чтобы не дать ему упасть.

– Что произошло в момент падения?

– Отцу в грудь вонзился нож.

– Почему вы не отпустили нож перед тем, как подхватить господина Хидзирияму?

– Все произошло слишком быстро, я не успела об этом подумать…

– Что вы имеете в виду? – мягко спросил Касё.

– В тот момент у меня было ощущение, что, стоит мне остаться без ножа, отец тут же позвонит матери. Мне казалось, я ни при каких обстоятельствах не должна выпустить нож из рук.

– Пытался ли потерпевший что-то сказать или сделать после того, как нож оказался у него в груди?

– Нет, он просто со стоном упал на колени. Затем опустилась его голова, а за ней рухнуло и все тело.

– Вы попытались проверить, находится ли ваш отец в сознании?

– Нет. Я не ожидала, что все так выйдет… Мне стало страшно, и я просто сбежала оттуда.

– Почему вы так поступили?

– Я поняла, что случилось что-то ужасное. Я страшно перепугалась и сразу же позвонила маме, чтобы посоветоваться, но она не ответила. Я звонила, пока не сел телефон, но мама так и не взяла телефон. Я подумала, что мне лучше вернуться домой, и так и сделала.

– Что сказала ваша мать, когда вас увидела?

– Спросила, что произошло. Я ответила, что отцу в грудь вонзился нож. Тогда она сказала, что ножи не вонзаются в людей сами по себе. Потом спросила, что с отцом сейчас.

– Во что вы были одеты?

– На мне были темно-синяя юбка, которую я надела для собеседования, и белая футболка.

– На ваших руках было много порезов, так ведь? Ваша мать как-то прокомментировала это?

Некоторое время Канна молчала, но наконец ответила:

– Нет, мама ничего о них не сказала, – кажется, даже ей самой казалось это странным. – Потом мы поссорились, и я выбежала из дома.

– Куда вы направились?

– Мне некуда было идти, поэтому я просто побрела вдоль реки Тама.

– Вы не думали сами обратиться в полицию и рассказать о случившемся?

– В тот момент у меня была только одна мысль: вот бы меня не стало, – немного подумав, ответила Канна. – Простите. Мне не пришло в голову пойти в полицию.

– Почему вы хотели умереть?

– Потому что после ссоры с мамой мне казалось, что ни один человек в мире мне не поверит.

Касё как-то по-особенному посмотрел на Канну и, выдержав небольшую паузу, задал следующий вопрос:

– Вы можете подробно пересказать свой разговор с матерью?

– Да. Мама стала меня расспрашивать, как все произошло, я принялась объяснять, что упала в обморок на собеседовании, что сама не заметила, как купила нож и пришла на работу к отцу. Тогда она начала на меня кричать. Так мы и поссорились.

– Что конкретно кричала ваша мать?

– Что-то вроде этого…

Крышка коробки, в которой Канна хранила воспоминания того дня, стала постепенно приоткрываться.

– Что она сама натерпелась от отца… Что из-за меня не знает, как ей теперь жить дальше. Тогда я… – К глазам Канны подступили слезы, голос задрожал, но она все равно продолжила говорить: – Я сказала: «При чем здесь это? Лучше скажи, откуда у меня проблемы с головой!» Но она только отмахнулась и сказала: «Понятия не имею». Я выбежала из дома. И вот я брела в сумерках вдоль реки, слезы уже высохли… Тогда я поняла, что всю жизнь была одинока.

Все в зале смотрели на плачущую Канну.

– Я не хотела, чтобы отец умер. Но не думаю, что в тот день могла повести себя иначе. Я знала, что со мной что-то не так, но денег на лечение не было, а мама всегда говорила, что мне нужно самой со всем справиться. Я верила ей и думала, что только я могу помочь себе. Как я должна была поступить? Мне очень жаль, что я не смогла взять себя в руки и пройти собеседование. Но это оказалось выше моих сил.

Мне, как клиническому психологу, было грустно, что только сейчас, под арестом, Канна наконец обрела внутреннюю свободу и смогла так открыто заявить о своих чувствах.

– У меня больше нет вопросов, – произнес Касё.

Из-за стола встал кто-то со стороны обвинения. Это был худощавый прокурор, которого опасались Касё и Китано. Он отрывисто заговорил:

– Теперь я хотел бы задать вам несколько вопросов. Обвиняемая, в каких отношениях вы состояли с потерпевшим?

– По документам он мой отец. Но мы не кровные родственники.

– Какие это вызывает у вас чувства?

– Я благодарна ему за то, что он меня вырастил.

Канна отвечала осторожно. Было заметно, что она не слишком доверяет прокурору.

– Девятнадцатого июля вы ушли со второго этапа собеседования на должность телеведущей. Почему после этого вы не поехали домой, а купили нож и направились в художественный колледж?

Канна спокойно ответила:

– Я очень переживала из-за неудачного собеседования и поэтому решила нанести себе порезы. Это помогает мне справиться со стрессом.

– Но зачем вам нужно было ехать на работу к отцу?

– Я хотела показать ему, насколько мне плохо от провала на собеседовании.

Худощавый прокурор взглянул на Канну и снова спросил:

– Вы же могли вернуться домой и пожаловаться матери?

– Нет, об этом я даже не подумала.

– Почему?

– Мне казалось, сначала нужно поговорить с отцом.

Прокурор довольно строго спросил:

– У вас в руке был нож, когда господин Хидзирияма зашел в женский туалет?

– Да.

– Как он отреагировал?

– Кажется, его напугал мой вид. Сами шрамы он замечал у меня и раньше, но с ножом в руках увидел впервые.

– Да уж, зрелище жутковатое. Так и что же сказал господин Хидзирияма?

В тоне худощавого прокурора слышалась насмешка. Судя по недовольству на лице Касё, он тоже это заметил.

– Он сказал: «Это твоя мать виновата, что у тебя проблемы с головой. Я позвоню ей, пусть отведет тебя к мозгоправу. Твои психические отклонения – это наследственность», – Канна отвечала по-прежнему уверенно и спокойно.

– Что вы ответили?

– Я попросила отца не звонить маме.

– И что же сделал потерпевший?

– Он не обратил внимания на мою просьбу и достал телефон. Я попыталась выхватить его, чтобы отец не смог позвонить маме.

Худощавый прокурор удивленно спросил:

– Но ведь у вас были порезы на руках, из ран шла кровь, верно? На мой взгляд, совершенно нормально, что господин Хидзирияма захотел позвонить вашей матери. Так на его месте поступил бы любой отец. Неужели вы и в самом деле не ожидали такой реакции?

– Да, не ожидала. До этого отец никогда никому не рассказывал про то, что я занимаюсь самоповреждением, ни с кем это не обсуждал.

Меня восхитило, насколько четко Канне удавалось формулировать мысли. А ведь она говорила на болезненную для себя тему и делилась своими сложными внутренними переживаниями.

– Тогда почему, по-вашему, именно тогда господин Хидзирияма все-таки решил позвонить вашей матери?

– Думаю, потому что в тот раз я сделала это не по его вине.

Худощавый прокурор поднял бровь, будто не совсем понял:

– Господин Хидзирияма не был виноват в том, что вы нанесли себе новые порезы? Вы это имеете в виду?

– Да. Он ведь с самого начала был против того, чтобы я работала на телевидении. Поэтому он и звонил матери. Он считал, что свежие раны – ее, а не его ответственность.

– Потерпевший обсуждал с вами результаты собеседования?

Канна помолчала секунду, а затем кивнула.

– Что он сказал? – спросил худощавый прокурор.

– Что с самого начала был против потому, что с такими шрамами на руках, как у меня, о работе на телевидении, да и вообще любой публичности, лучше сразу забыть. Телеведущие ведь не выбирают, в какой одежде они появляются в кадре.

– И что вы почувствовали, когда услышали это?

Хотя Канне задавали вопросы, желая показать, что слова отца вывели ее из себя и подтолкнули к убийству, она отвечала совершенно невозмутимо.

– Когда он объяснил, почему именно не хотел, чтобы я работала на телевидении, я как-то удивительно спокойно восприняла его слова, только подумала: «А, теперь ясно». В тот момент я чувствовала только одно: собственную никчемность. Никакой злости на отца у меня не было.

Канна долгое время пыталась убедить себя и окружающих в том, что у нее проблемы с головой, что она постоянно что-то надумывает. Но на самом деле она просто боялась стать неудобной, если будет говорить слишком много.

– Какие отношения были у вас с вашей матерью, Акиной Хидзириямой?

– Хорошие… Мне так кажется.

– Почему же вы тогда так сильно не хотели, чтобы ваш отец ей позвонил? Не лучше ли было б рассказать ей все как есть, обсудить свою проблему с родителями и вместе решить, как быть дальше?

Канна молчала. Во взглядах Касё и Китано появилась тревога.

– Потому что мама говорила, что это отвратительно, – ее дрожащий, но громкий голос одинаково потряс как адвокатов, так и прокуроров. – Я тогда только закончила начальную школу… Вернувшись с Гавайев, мама увидела порезы у меня на руке, – Канна сделала глубокий вдох и продолжила: – Она спросила: «Что это такое?» – и добавила: «Просто отвратительно». И еще как-то раз по телевизору показывали передачу о подростках, которые занимались самоповреждением, и мама брезгливо бросила, мол, это жуть и мерзость, а потом переключила на другой канал. Именно поэтому я не хотела, чтобы мама обо всем узнала.

– Понятно… – с некоторой растерянностью ответил худощавый прокурор. – Получается, вы считали, что ваша мать не должна знать о том, что вы занимаетесь самоповреждением. Верно?

– Да.

– Тогда, может быть, вы убили отца именно затем, чтобы он не рассказал ей об этом?

– Нет. К тому же это предположение противоречит выдвигаемым мне обвинениям. Вы ведь считаете, что я заранее спланировала преступление и купила нож для того, чтобы убить отца?

Худощавый прокурор на мгновение запнулся. Меня ответ Канны тоже ошеломил. С удивлением я отметила про себя: «Похоже, она… сильнее, чем мы думали».

– Но сначала вы утверждали, что убили потерпевшего. Почему сейчас вы решили изменить показания?

– Мама сказала, что нож не мог пронзить грудь отца сам по себе. Она постоянно называла меня лгуньей, поэтому даже тогда я начала сомневаться: вдруг она права? Но отец действительно сам налетел на нож, я ничего не сделала. Да и вообще, я бы никогда не смогла поднять на отца руку.

– Почему вы так уверенно это говорите?

– Мне и в голову не могло прийти напасть на человека, который вызывал у меня ужас.

– Если вы не хотели его убивать, почему тогда сбежали с места преступления, не вызвав скорую помощь?

– Я растерялась именно потому, что не хотела его убивать. Все произошло так быстро, к тому же я была у него на работе. Я не хотела, чтобы там кто-то узнал о моих психологических проблемах, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сбежать.

– То есть получается, когда нож пронзил грудь господина Хидзириямы, вы не подумали о том, что нужно вызвать полицию или скорую? Вы не осознавали, что без медицинской помощи он может скончаться?

– Я правда не знала, что делать. Я совсем не ожидала, что такое может произойти. Я даже не могла понять, насколько рана отца серьезная и опасна ли она для жизни.

– Ранее вы говорили, что хотели, чтобы господин Хидзирияма увидел, насколько вам плохо из-за неудачного собеседования. Но это значит, вы добровольно пошли на встречу с человеком, которого боялись. Не потому ли, что планировали его убить?

Я с тревогой посмотрела на Канну: найдет ли она, что ответить? Девушка медленно пробормотала:

– Наверное, я хотела с ним встретиться, потому что… все было совсем как тогда.

На мгновение в зале суда воцарилась тишина. Ее прервал следующий вопрос худощавого прокурора:

– «Тогда»? Это когда?

– На уроках рисования. На втором этапе собеседования я почувствовала себя точно так же, как на уроках рисования моего отца.

На мгновение я живо представила себе обстановку в студии перед началом собеседования. Взгляды множества сотрудников мужского пола. Сильное напряжение и скованность. Так вот что Канна тогда испытывала.

– На собеседовании все члены комиссии были мужчинами. Они пристально смотрели на меня, и мне вдруг стало не по себе. Оказалось, я даже упала в обморок. Из-за провала на собеседовании я почувствовала себя совершенно никчемной. Мне было так плохо, так одиноко… Тогда мне и пришло в голову купить кухонный нож.

– Зачем он был вам нужен?

– Чтобы наказать себя. С детства самоповреждение помогало мне справиться с нервным напряжением.

– Неужели в той ситуации вы никак иначе не могли совладать со своими эмоциями?

Канна какое-то время не отвечала, словно ее загнали в угол. Я молилась про себя: «Давай, ты справишься! Ты уже нашла в себе силы заявить о своих чувствах».

– Я хотела, чтобы отец простил меня, – ответила Канна и вопросительно посмотрела на худощавого прокурора, как будто это она допрашивала его, а не наоборот. Тот не изменился в лице, но отступил на шаг.

– И когда рядом со мной сажали незнакомого голого мужчину, и когда меня трогали и прижимали к себе пьяные ученики отца… Хотя я была маленькой и еще не понимала, что значат их прикосновения, мне все равно было очень страшно. А родители просто наблюдали за всем со стороны и даже не пытались меня защитить. Поэтому я начала резать себе руки. Ведь отец разрешил мне не приходить на занятия, пока раны не заживут. Только проливая свою кровь, я могла избежать мучений. Поэтому и после собеседования я поступила так же.

Неподалеку послышалось чье-то тяжелое дыхание. Я осторожно посмотрела в сторону, откуда доносился звук, и увидела, что в трех рядах впереди меня сидит Кёко. Она пристально смотрела на спину Канны, стоявшей за трибуной.

– Получается, вы ненавидели своих родителей? – спросил худощавый прокурор.

– Ваша честь, я протестую! – вмешался Касё. – Прокурор задает наводящий вопрос.

Лицо председателя суда все так же ничего не выражало. Он помолчал несколько секунд и сказал:

– Возражение принимается. Задавайте вопросы, касающиеся фактических обстоятельств дела.

Худощавый прокурор согласился с решением председателя и закончил допрос, как будто ничего не произошло:

– У стороны обвинения больше нет вопросов. Мы считаем, что подсудимая должна быть приговорена к пятнадцати годам лишения свободы.

Теперь пришло время для заключительной речи стороны защиты. Вперед вышел Китано.

– Демонстрация несовершеннолетнему лицу наготы и разглядывание с сексуальным подтекстом, нарушающее личные границы несовершеннолетнего, классифицируются как сексуальное домогательство. В детстве, то есть в ключевой для формирования личности период, наша подзащитная подвергалась сексуальным домогательствам на протяжении нескольких лет. Это нанесло серьезный ущерб ее психике, в результате подзащитная начала наносить себе повреждения, когда ей требовалось снять эмоциональное напряжение. Иными словами, самоповреждение стало для нее обычным способом борьбы со стрессом. И в день преступления она купила кухонный нож именно для этого. Подсудимая пошла на работу к потерпевшему, не потому что собиралась его убить – она хотела наказать себя. Нож пронзил грудь Наото Хидзириямы из-за того, что он испугался при виде подсудимой и случайно поскользнулся. В связи с этим я считаю, что наша подзащитная должна быть признана невиновной.

Четко изложив свою версию произошедшего, Китано сел на место. В завершение заседания председатель суда не спеша произнес заключительные слова:

– Приговор будет вынесен на следующей неделе, четырнадцатого числа в десять часов утра. На этом сегодняшнее заседание объявляется закрытым.

Мы с Цудзи вышли в коридор и переглянулись.

– Интересно, чем же все закончится, – сказал он.

Нам оставалось только гадать, каким будет исход. Но в любом случае мне показалось очень важным замечание Китано, что происходившее с Канной следует расценивать как сексуальные домогательства. Его слова могли сильно повлиять на решение судебной коллегии. Я собиралась взять что-то попить в торговом автомате, одиноко стоявшем в пустом коридоре, когда к нам подошли Касё и Китано.

– Что за наглые вопросы. У него самого, должно быть, проблемы с головой, – возмущался Касё, доставая из кармана монеты.

– Не переживай ты так, – успокаивал его Китано.

– Ничего, главное – Канна смогла честно и открыто рассказать о своих переживаниях. Я даже не ожидала! Это вы ее подготовили?

Касё устало протянул:

– Ну… – И, собравшись с мыслями, добавил: – На самом деле она и без нас была давно готова.

Я кивнула.

– Да, она ведь мечтала стала телеведущей… – заметил Цудзи.

– Именно. Она училась не только озвучивать факты, но и выражать свое мнение так, чтобы не задеть чужие чувства. Однако раньше она не решалась высказываться из-за чувства вины. Поэтому я сказал ей: «Тебе нужно донести до суда, как ты сама относишься ко всему, что с тобой происходило. Не бойся задеть своих родителей, не думай о том, что ты им чем-то обязана. Сейчас ответственность за твою судьбу лежит на нас троих: на мне, Китано и тебе самой».

– Ну, теперь решение за судом, – вздохнул Китано.

В ответ Касё вяло улыбнулся:

– Да, нам остается только дождаться вердикта.

Касё с Китано пошли обратно к залу суда, а мы с Цудзи задержались у автомата, чтобы купить горячий чай в бутылках. Вообще чай с молоком для меня слишком сладкий, но в тот момент моему утомленному разуму был нужен именно он. Я допила чай, но, когда выбрасывала бутылку, испачкала пальцы. Они сразу стали липкими.

– Я отойду на пару минут, – сказала я Цудзи и направилась в уборную.

Зайдя в женский туалет в конце коридора, я тут же встретилась взглядом с матерью Канны, которая стояла у раковины и мыла руки. Я была готова увидеть ненависть в ее глазах, но она лишь отвернулась и опустила голову, словно хотела избежать моего взгляда. Мне уже приходилось сталкиваться с таким поведением, причем не когда-то давно. Наоборот, я наблюдаю его довольно часто: так делают некоторые пациенты, стоит мне на них посмотреть. У меня перехватило дыхание. Мать Канны уже собиралась выбежать из туалета, но я преградила ей путь. Женщина бросила на меня испуганный взгляд.

– Госпожа Хидзирияма, – доброжелательно произнесла я. – Позвольте задать вам один вопрос.

– Нет, оставьте меня в покое!

Мой взгляд скользнул по ее левой руке, и она сразу одернула наспех закатанный рукав. Рука этой женщины выглядела еще хуже, чем у ее дочери. Все предплечье от запястья до локтя было покрыто порезами и едва заметными пятнами, похожими на следы от ожогов. Вряд ли их появление можно списать на какое-то происшествие или, например, случайный ушиб. Я в изумлении уставилась на нее. Мать Канны пронзила меня взглядом, на ее красивых глазах выступили слезы. Где-то в глубине ее зрачков таилась настолько кромешная тьма, что мне было страшно в нее заглядывать.

– До свидания, – сердито бросила женщина и уже собиралась уйти, но я остановила ее.

– Подождите, пожалуйста! Это вы сами?.. Или кто-то?..

Я вспомнила случаи из своей практики, когда матери закрывали глаза на то, что их дочери регулярно становились объектом сексуальных домогательств.

– Это уже в прошлом. Сейчас со мной все нормально.

Часто матери жертв домогательств сами в детстве сталкивались с ним или даже подвергались сексуальному насилию. И во взрослом возрасте они вновь проживали знакомый сценарий, когда с тем же самым сталкивались их дети. Я медленно закрыла глаза, затем снова открыла их и сказала:

– Если вас что-то тревожит и вы хотите об этом поговорить, поищите хорошего специалиста… Такого, которому вы сможете довериться…

– Я же сказала, со мной все нормально! Мне нечего обсуждать с чужим человеком! – резко ответила она.

Я слабо покачала головой.

– Вы уверены?

Она развернулась и быстрым шагом вышла из туалета. Я включила воду и еще какое-то время стояла, вцепившись в край раковины. Возможно, именно мать Канны больше всех боялась, что во время слушания ее дочь не выдержит и сломается. Для нее увидеть это значило бы вновь полностью пережить сценарий из собственного темного прошлого. Именно поэтому на суде она старалась не смотреть на дочь.

На заседании Канна вспомнила, что говорила о шрамах ее мать: «Отвратительно». Я тихо повторила это слово. Нет! В них нет ничего отвратительного. Эти шрамы – лишь доказательство того, что Канна смогла пережить все ужасы, которые с ней происходили. К сожалению, рядом с ней не оказалось ни одного человека, который бы ей это объяснил. Этого не сделала даже ее родная мать. Даже сейчас.

Услышать приговор пришло гораздо больше людей, чем на сами слушания. В зале суда было не протолкнуться. Передний ряд мест, предназначенных для слушателей, по большей части заняли журналисты. Наконец внутрь зашли члены судебной коллегии, и в последний раз прозвучали слова:

– Всем встать!

Затем председатель коллегии перешел к оглашению вердикта:

– Обвиняемая приговаривается к восьми годам лишения свободы.

Ее признали виновной. Она купила кухонный нож, пришла в художественный колледж к отцу, попросила прийти в пустой женский туалет и, после того как его грудь пронзил нож, сбежала, никому ничего не сообщив. Поэтому…

– Суд считает, что подсудимая имела преступный умысел. Однако условия, в которых она росла, не могли способствовать ее правильному физическому и психологическому развитию, что должны были осознавать как потерпевший, так и другие лица, взаимодействовавшие с потерпевшей. Несмотря на это, нездоровая обстановка в семье подсудимой сохранялась на протяжении установленного судом периода, что отрицательно сказалось на ее ментальном здоровье и привело к ухудшению отношений с потерпевшим. Кроме того, суд принял во внимание возраст подсудимой и выражает надежду, что после окончания срока заключения она сможет вернуться к полноценной жизни и найти свое место в обществе, – на этом оглашение приговора закончилось.

Журналисты как один вскочили со своих мест и покинули зал суда. На лицах Касё и Китано читалось недоумение. Пробиваясь к выходу, я разглядела в толпе профиль Канны. Она выглядела удивительно спокойной. Впрочем, я сидела далеко и не успела как следует разглядеть ее лицо. Пристав вновь обвязал красный шнурок вокруг ее талии и вывел из зала суда.

Мне нужно было поскорее проанализировать все, что случилось на слушаниях, поэтому я решила взять отгул на несколько дней в клинике, чтобы провести их дома за написанием книги. Был будний день, я обедала рисовыми колобками онигири, которые приготовила до этого. С аппетитом жуя рис, я вела неравный бой с горой материалов, заметок и новостных статей, которые собрала для книги. Тут раздался телефонный звонок.

В первую секунду я подумала: «Может, не брать?» Но потом вспомнила, что точно так же сделала мать Канны, когда ее дочери требовалась помощь, и все-таки подошла к телефону.

– Алло, Юки! Я подумала, что лучше не буду приходить к тебе без предупреждения, вдруг тебе сейчас неудобно принимать гостей. Вот, решила вместо этого позвонить. Как ты?

Похоже, к просьбе Гамона она все-таки решила прислушаться.

– Работаю, – коротко ответила я.

– Я так и думала. Я быстро. Мы с твоим отцом хотим переехать в Малайзию…

Я не поверила своим ушам и тут же воскликнула:

– Что, почему?! – впервые за долгое время я разговаривала с матерью без обычной холодности.

– Мы уже не молоды, а в Токио ужасная экология. Мы подумали, может, нам будет комфортнее там, в теплом климате. К тому же твой отец много раз ездил в командировки за границу, он привык жить за пределами Японии. И с языком у него нет проблем. Еще он сказал, что кто-то из его коллег уже переехал.

От слов «командировки за границу» меня всю скрутило. Я так и не смогла понять, как мать может так буднично говорить о них.

– Почему ты спокойно к этому относишься? – тихо спросила я и вся напряглась, ожидая ответа.

– Ты про что, про переезд?

– Да нет. Ты же сама рассказала мне, что раньше отец… покупал за границей маленьких девочек. Я не понимаю. Почему ты не ушла от него, почему теперь собираешься куда-то с ним переехать?

Я не могла понять мать, потому что никогда не решалась задать ей этот вопрос. Я боялась. Боялась, что мне будет больно услышать ее ответ, что мы с ней не сможем друг друга понять, что она не захочет меня слушать. Мать долго молчала в нерешительности, но наконец ответила:

– Это сейчас все спокойно относятся к разводам, а раньше решиться на такое было очень нелегко. И ведь согласись, ребенку лучше жить в полной семье. Одна я бы не смогла тебя вырастить. К тому же когда я все узнала, то устроила скандал. Твой отец на коленях просил у меня прощения и поклялся, что такого больше не повторится. Он и правда перестал этим заниматься. А для меня всегда самым главным было счастье нашей семьи.

В голосе моей матери не было даже намека на сожаление. Она искренне, всем сердцем верила в то, что говорит. Ее мировоззрение сформировалось еще в юности. Не знаю, что больше на нее повлияло: эпоха или воспитание… А может, у нее просто был такой склад личности? Так или иначе, во многом ее взгляды давно устарели.

– Ясно, – коротко ответила я и добавила: – Скажи, когда вы определитесь с датой вылета. Давай до вашего переезда сходим разок куда-нибудь, поедим суши. Ты возьмешь отца, я Гамона с Масатикой.

– Суши? Здорово! – полным радости голоса воскликнула мать.

Она ни разу не усомнилась в моей любви к ней. Я положила трубку и еще какое-то время просто сидела и плакала.

Почему все-таки Канна была так спокойна, когда ее выводили из зала суда, я узнала спустя неделю. Сидя в своем приемном кабинете, в окружении растений, я распечатала письмо от нее, которое только что доставили на адрес клиники.

«Уважаемая госпожа Макабэ!

Наконец закончился этот суд. Он отнял у меня все силы. Несколько дней я просто отсыпалась и ни о чем не думала. Позвольте от всей души поблагодарить Вас, господина Анно и господина Китано за все, что вы для меня сделали.

В зале суда взрослые наконец меня выслушали. Благодаря этим слушаниям я как будто родилась заново. Раньше я не разрешала себе говорить о своих страхах, тревогах и желаниях, мне никогда не хватало решимости сказать кому-то «нет». Только в суде я впервые почувствовала, что могу выразить свою волю и заявить о своих правах. Ими обладает каждый, и я – не исключение.

Сейчас мы с господином Анно решаем, подавать ли апелляцию, но я склоняюсь к тому, чтобы не пытаться обжаловать решение суда. Я ведь и правда не вызвала скорую, чем обрекла отца на смерть. Я согласна с обвинениями и теперь хочу просто спокойно отбыть срок, к которому меня приговорили. Мне предстоит еще многое понять о самой себе.

Я даже подумала, что хотела бы сама, без посредников, рассказать людям свою историю. Если я когда-нибудь напишу книгу, не могли бы Вы, госпожа Макабэ, стать ее первым читателем?

Весна уже совсем скоро. Я никогда не забуду наши с Вами встречи. Огромное спасибо.

Канна Хидзирияма»

Я сложила письмо. Все-таки у этой истории оказался хороший конец… Но осталась еще одна вещь, которую мне нужно было для себя прояснить. Я быстро написала ответ с благодарностями и своим вопросом, запечатала его в конверт и бросила в почтовый ящик. Меня интересовало, знала ли Канна что-то о том, как появились шрамы на руках у ее матери.

Вот что она написала: «Мама рассказывала, что они остались после аварии, в которую она попала много лет назад. Она очень их стеснялась, может, поэтому так сильно ругалась, когда впервые увидела мои порезы».

Прочитав ответ Канны, я сразу вспомнила лицо этой женщины, когда она без тени сомнения сказала, объясняя происхождение шрамов своей дочери: «Это была курица». Она всю жизнь молчала о собственных проблемах, закрывала глаза на проблемы Канны и даже сейчас продолжала жить во лжи.

Когда Канна поняла, откуда у ее матери шрамы на самом деле, ей, наверное, было очень больно. И только отпустив прошлое, она научится смотреть на мир другими глазами. Но я чувствовала, что теперь Канне это под силу.

Тем же вечером я отправила Цудзи рукопись своей книги. У меня было готово уже восемьдесят процентов текста. Ответ пришел сразу. Сначала шли восторги по поводу содержания, но в конце письма говорилось: «Я хочу обсудить с вами один момент. Лично, если у вас получится». «Интересно, в чем дело?» – удивилась я и отправила ему на выбор несколько удобных для меня дат.

Через несколько дней мы встретились в кафе неподалеку от клиники во время моего перерыва. Цудзи молча сидел, опустив голову и положив руки на колени. Только когда нам принесли кофе, он заговорил:

– По поводу вашей книги… Мое руководство сказало, что суд над Канной вызвал гораздо меньше ажиотажа, чем рассчитывали в издательстве. Если ничего не поменять в книге и напечатать ее как есть, весь тираж распродать вряд ли получится.

После недолгого молчания я ответила:

– Понятно.

Я ожидала чего-то подобного. Об обвинительном приговоре Канне промолчали почти все газеты и новостные передачи. Сейчас СМИ наперебой обсуждали только две темы: сообщения о новом серийном убийце и слухи, касающиеся некой женщины-политика с выдающимися внешними данными.

– Я хотел посоветоваться с вами, как быть дальше. Что, если взять вашу рукопись за основу и сделать книгу о разных женщинах, которые подвергались сексуальным домогательствам? Как вы на это смотрите? Конечно, случай Канны Хидзириямы останется главным. Но мы хотим предложить вам выслушать истории и других женщин, переживших подобное. Вы сможете им помочь.

Я посмотрела прямо в глаза Цудзи:

– До знакомства с Канной я даже не подозревала, что сексуальные домогательства могут приобретать подобную форму. Но уверена, ее случай далеко не единственный. Просто о таком никто не хочет рассказывать. Очень важно поднять эту тему и заставить людей задуматься о том, что подобное обращение с собственным ребенком недопустимо. Конечно, найти пострадавших и уговорить их доверить мне свои истории будет трудно, времени на сбор материала тоже уйдет немало, но, если ваше издательство действительно заинтересовано в таком проекте, я с радостью приму в нем участие.

Однажды я сказала Китано, что хочу стать известной. Не потому, что меня интересует слава или деньги. Популярность нужна мне затем, чтобы как можно больше людей узнали, что могут обратиться за помощью ко мне. Я хочу делать для них то же, что сделал для меня главврач нашей клиники в день, когда я впервые переступила ее порог. Я не сомневалась ни секунды:

– Давайте сделаем это.

Чтобы не дать кому-то еще умереть. Чтобы все продолжали жить. Чтобы жертвы однажды вновь обрели счастье.

Сад, где проходил свадебный банкет, утопал в зелени. Приехав на место, я отправилась искать гостевую комнату, чтобы поздороваться с невестой. Когда я постучала в дверь, с той стороны раздался бойкий голос:

– Да-да, что такое?

– Прости за вторжение… Ого, ничего себе! Какая ты красавица!

Рядом с матерью в белой вуали сидела Риса. Она обернулась в мою сторону: ослепительно-белое свадебное платье идеально подчеркивало ее тонкие ключицы.

Когда я поздоровалась с членами ее семьи, Риса поднялась со своего места:

– Юки! Спасибо большое, что пришла. Слушай, я что-то сомневаюсь насчет платья. Оно ведь такое белоснежное. Может, у меня слишком вызывающая внешность для него?

– Глупости. Ты великолепно выглядишь. Кстати, а где Гамон?

Она подошла вплотную и прошептала:

– Насчет него…

– Неужели что-то случилось? Он что, опоздал?

– Нет, что ты! Он уже в саду. Но я так удивилась, когда он пришел нарядный, с зализанными назад волосами… Без очков он оказался таким шикарным мужчиной! Зачем он их носит?

– А, вот в чем дело, – смущенно улыбнулась я. – Понимаешь, просто у Гамона тонкие черты лица, к тому же он довольно высокий. Когда он только начал заниматься фотографией, то заметил, что из-за его внешности люди в кадре часто зажимаются, поэтому решил носить очки. А сейчас это уже, можно сказать, элемент его стиля. Когда он в них, клиентам проще расслабиться.

– Понятно. Я так удивилась! Меня даже жених одернул, мол, больно я раскраснелась.

Я с улыбкой слушала Рису. Вдруг в голове всплыло воспоминание о той ночи, когда мы с Касё лежали на крыше торгового центра и смотрели на звезды. Тогда он сказал, что брат гораздо умнее его, и добавил: «И по внешности я ему тоже проигрываю…» Тогда мне показалось очень милым, что Касё так сильно переживал на этот счет. Наконец я могла вспоминать о том времени без тревоги и чувства вины.

По всему саду цвели цветы. Начался банкет. Гамон фотографировал торжество, а я стояла рядом с ним.

– Тебя тоже разок сниму, – сказал он и направил на меня объектив. Я посмотрела в камеру и улыбнулась. Гамон увлеченно работал, не отвлекаясь на еду и напитки, поэтому я поднесла ему бокал.

– Спасибо, – он опустил камеру и серьезно добавил: – Хорошая свадьба, да?

Риса веселилась в окружении родственников и подруг и выглядела по-настоящему счастливой. Я вдруг задумалась, что бы было, если б мы с Канной встретились раньше. «Смогла бы я помочь ей постепенно, шаг за шагом, вновь обрести себя и начать жить так, как она сама хотела?» – размышляла я, глядя в небо. Я знала, что у меня впереди еще много работы. Вдруг рядом послышался шепот Гамона:

– Напоминает нашу свадьбу…

Я кивнула и кинула взгляд поверх цветущей изгороди. На кустах камелии уже не осталось цветов. Вдруг я почувствовала на себе взгляд Гамона:

– Что такое?

– Я тоже подумал, не цветет ли еще камелия…

Я ничего не ответила, а он продолжил:

– Для Касё она всегда имела особое значение.

Я немного напряглась.

– Когда Касё начал жить с нами, он взял из дома только одну вещь, напоминающую о матери. Пустую бутылочку из-под масла камелии, которое та любила наносить на волосы, – в бледных глазах Гамона читалось сочувствие. – Первое время он целыми днями напролет лежал в кровати и все разглядывал эту бутылочку. Я помню, он даже спрашивал у моей мамы, как называется цветок, нарисованный на этикетке.

Я не знала, что сказать.

– Однажды, когда Касё только перешел на третий курс, мы с ним пошли вдвоем пообедать. Он рассказал, что встретил в кампусе необычную и очень красивую девушку и подошел к ней познакомиться. По его словам, в университете он так раньше не делал. Касё придуривался и шутил, но все равно было видно, что он искренне рад. Потом мы с ним какое-то время не виделись, и мне даже в голову не приходило, что той девушкой могла оказаться ты. Но когда я пришел в университет, чтобы передать ему пуховик, и мы втроем столкнулись в столовой, я сразу все понял по его лицу. Поэтому потом я прямо спросил у него, что он к тебе чувствует.

Сначала я не захотела узнать ответ. Но стоило этой мысли промелькнуть в голове, как я осознала, что на самом деле хочу знать его больше всего на свете.

– И что он ответил?

Гамон посмотрел на меня с нежностью:

– Я так рад, что мы с тобой наконец говорим откровенно.

Я удивленно моргнула.

– Он очень дорожил тобой. Но чувство, которое он испытывал, нельзя называть любовью. Даже если я попытаюсь объяснить, насколько ваши отношения были для него важны, сейчас, спустя много лет, тебе будет трудно понять. Касё мне все рассказал о вас. Я знаю, как вы были с ним близки.

Мое лицо вспыхнуло, и мне начало казаться, что веселые голоса доносятся откуда-то издалека.

– Ты не думал расстаться со мной после того, как все узнал?

– Нет, – коротко ответил Гамон.

– Но ведь…

– Я всегда хотел сказать тебе это… – перебил он меня. – Ты можешь спокойно говорить со мной о Касё. И ругать его, и хвалить, неважно.

Я молча опустила глаза в пол. Когда-то Гамон мне сказал: «Ты всегда пытаешься переложить на себя чужую ответственность».

– Ты не жалеешь, что вышла за меня?

Я подняла голову.

– Конечно, нет. Ты делаешь меня счастливой. Всегда. С нашей первой встречи.

– И ты меня. Касё мне как родной брат, я тогда переживал за него. И ты, моя девушка, тоже была мне очень дорога. Я думал, вы не хотите ворошить прошлое, поэтому все это время молчал. Я решил, что поговорю с тобой, если вы с Касё когда-нибудь помиритесь. Наконец это случилось, и мне больше не нужно делить тебя с твоим прошлым. Теперь ты принадлежишь только мне.

Я медленно выдохнула. Наконец больше не существовало этой тайны, которую мне приходилось тщательно скрывать долгие годы. Вокруг раздались радостные возгласы, на лужайку вынесли свадебный торт, украшенный цветами. Гамон взялся за камеру, а я подошла поближе к столу. Когда я обернулась, на мгновение весь мир перестал для нас существовать: остались только мы двое в глазах друг друга.

В процессе написания книги я консультировалась со многими адвокатами и клиническими психологами. Отдельно мне хотелось бы поблагодарить адвоката Дзюнъити Иманиси, который подробно рассказал мне, как проходят суды по уголовным делам, а также психиатра и клинического психолога доктора медицинских наук Гайнэна Хосино, который поделился со мной своими познаниями в клинической психологии. Хочу еще раз выразить искреннюю признательность всем, кто помог мне в работе над этой книгой. Если уважаемые читатели найдут в романе фактические ошибки, все они целиком и полностью лежат на совести автора.

Примечания

1

Хикикомори – человек, находящийся в добровольной социальной изоляции и в течение долгого времени (месяцы, годы) не выходящий из дома (здесь и далее прим. пер.).

2

Адзабу – квартал, расположенный в специальном районе Минато. Построен на болотистой местности и в предгорьях, южнее центральной части Токио (прим. ред.).

3

Отядзукэ – блюдо японской кухни, представляет собой вареный рис, который заливают зеленым чаем, бульоном или горячей водой.

4

Куромамэ – блюдо японской кухни, ферментированные черные соевые бобы. Слово «мамэ» в японском языке может означать «здоровье», поэтому куромамэ на новогоднем столе – символ здоровья и благополучия в наступающем году.

5

Акасака – элитный район в Токио (прим. ред.).

6

Комплексный обед в японском ресторане – это набор стандартных закусок и гарниров (рис, суп мисо и другие), которые подают вместе с основным блюдом.

7

Хирэкацу – отбивная из свиного филе в панировке.

8

Снусмумрик – персонаж серии книг о муми-троллях финской писательницы Туве Янсон, свободолюбивый путешественник.

9

В Японии вердикт по особо тяжким делам выносит коллегия, в которую входят профессиональные судьи и присяжные, отбираемые случайным образом из числа избирателей.

10

В традиционных японских гостиницах часто встречаются номера с личной ванной, которую устанавливают на открытом балконе, чтобы постояльцы могли принять ванну на свежем воздухе.

11

В Японии принято, что до определенного возраста (примерно 8–10 лет) дети принимают ванну вместе с родителями.

12

Юката – летняя разновидность кимоно. Юкату могут надевать вместо халата после приема ванны.

13

Футон – матрас, который расстилают для сна прямо на полу в традиционных японских домах.

14

В Японии обучение в начальной школе длится шесть лет. В первый класс дети идут в шестилетнем возрасте.

15

От природы у японцев черные волосы, и в большинстве школ запрещено их красить. Японские хулиганы часто перекрашивают свои волосы в светлые цвета, тем самым демонстрируя свой протест.

16

В Японии поминки представляют собой ночное бдение у гроба покойника.

17

Йокогама – город к югу от Токио, является крупнейшим портовым городом Японии (прим. ред.).

18

Одэн – японское блюдо, представляющее собой бульон, в котором томятся на медленном огне рыба и различные морепродукты. Одэн принято есть зимой.

19

Шаосинское вино – разновидность рисового вина, названного в честь одноименной провинции в Китае. Распространено в странах Азии. Употребляется в качестве алкогольного напитка, а также часто используется в кулинарии.

20

Косэки – официальный реестр семей. Включает информацию о рождении, усыновлении, браках, разводах и смерти.

21

Бэнто – обед в коробке, который удобно взять с собой на учебу или работу. В него входят небольшие порции нескольких блюд. Бэнто можно приготовить самостоятельно или купить в магазине.

22

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

23

Гиндза – престижный торговый квартал в Токио.

24

Префектура Тояма – префектура на острове Хонсю, известная горнолыжными курортами и горячими источниками (прим. ред.).

25

Синкансэн – высокоскоростная сеть железных дорог в Японии (прим. ред.).

26

В Японии к малознакомым людям принято обращаться по фамилии, а обращение по имени допустимо только между близкими людьми.

27

Ирори – открытый очаг в традиционном японском доме. Представляет собой квадратное углубление в полу, выложенное камнем. Обычно располагается по центру комнаты, служит не только для обогрева, но и для приготовления или разогрева еды.

28

Валидировать – в психологии – признание и принятие мыслей, эмоций, чувств и поступков как понятных (прим. ред.).

29

Сексуализация детей является серьезной проблемой современного японского общества. В 1999 году был принят «Закон о запрете детской проституции и детской порнографии», однако некоторые японские граждане находят способ обойти его. Например, совершают преступления, связанные с детской проституцией, находясь за рубежом. Так, несколько лет назад разразился скандал вокруг бывшего директора школы в префектуре Канагава, который на протяжении долгого времени занимался детской проституцией во время своих поездок на Филиппины.

30

День совершеннолетия – государственный праздник, который отмечается во второй понедельник января. На нем свое вступление во взрослую жизнь отмечают молодые японцы, которым со 2 апреля предыдущего года исполнилось или до 1 апреля текущего года исполнится 18 лет (на момент написания книги действовал старый закон, по которому совершеннолетие наступало в 20 лет).

31

Урасима Таро – герой японской сказки, который, находясь в морском царстве, не заметил, как на Земле прошло триста лет.

32

Кусиагэ – шашлычки из мяса и овощей в кляре.

33

Удон – толстая лапша из пшеничной муки. Как правило, ее отваривают и подают с бульоном или жарят с овощами и мясом. При этом готовое блюдо обычно также называют «удон».

34

Кадомацу (букв. «сосна у входа») – традиционное японское новогоднее украшение, представляет собой стебли бамбука и сосновые ветки, перевязанные соломенной веревкой.

35

Мидзутаки – блюдо японской кухни, обычно готовится зимой. Это курица и овощи, тушенные в бульоне. Мидзутаки едят из общего горшочка, в котором и готовится блюдо.

36

Идзакая – традиционный японский бар, где в основном подают только алкоголь и закуски. Популярное место для посиделок после работы.

37

Татами – соломенный мат, которым застилают пол в традиционных японских домах и заведениях.

38

Айдолы – это определенная категория японских звезд (певцы, актеры, модели), в основном подросткового возраста, девушки с яркой внешностью и по-детски невинным образом.

39

В Японии судебный пристав, доставляя подсудимого в зал суда, ведет его перед собой, держа за красный шнурок, обвязанный вокруг талии подсудимого.

Content

Рио Симамото
Первая жертва

Примечания