Мария Донченко

Отречение

Книга первая

Катастрофа

В степи, покрытой пылью бренной,

Сидел и плакал человек.

А мимо шел Творец Вселенной.

Остановившись, он изрек:

«Я друг униженных и бедных,

Я всех убогих берегу,

Я знаю много слов заветных.

Я есмь твой Бог. Я все могу.

Меня печалит вид твой грустный,

Какой бедою ты тесним?!»

И человек сказал: «Я – русский»,

И Бог заплакал вместе с ним.

Николай Зиновьев

Глава первая

Год 1991. Сентябрь

Тучи заволокли всё небо. Они мрачно колыхались над крышами и проводами, и такие же мрачные, озабоченные люди, поднимая на них глаза, поднимали воротники плащей и курток тусклых тонов, перекладывали из руки в руку тёмные зонты и спешили, стуча по асфальту каблуками, успеть скрыться в подземельях метро до того, как с небес на них хлынут свинцовые потоки дождя. Впрочем, мужчины и женщины, торопившиеся в тот день по городским улицам, и без того не особенно улыбались, а скорее отворачивались от встречных, пряча в воротники измученные лица.

Однако тучи продолжали висеть над неулыбающимся городом, так и не разродившись каплями влаги, и серая Москва-река продолжала плескаться, одетая в кандалы мостов, и капли воды не ударили в её поверхность, расходясь кругами…

Центр города был не просто мрачен – он был сумрачно и торжественно мрачен, словно камни чувствовали, что прощаются с великой и неповторимой эпохой. Гранитные набережные, величественные высотки сталинской эпохи, изящные вестибюли станций метро застыли в немом ужасе поражения, словно брошенные под вражеский сапог, не в силах защитить себя… Но нет, город не нёс следов ни бомбёжек, ни разрушений, город был даже чисто вымыт поливальными машинами с оранжевыми баками и голубыми кабинами. И только они, камни, не в силах двинуться с места, будучи встроенными в конструкции набережных, колонн и арок, несли в себе не понятую ещё современниками страшную печать великого Поражения…

И только над Красной площадью, полной говорливых иностранцев, страшным и непонятным диссонансом к происходящему, по-прежнему реял красный флаг с серпом и молотом в углу полотнища.

По набережной Москва-реки неторопливо полз троллейбус, водитель объявлял остановки, люди-тени выходили из салона и входили в салон, занимали места, утыкаясь в газеты или шелестя страницами журналов.

Ветер трепал обрывки афиш кинотеатров, гулял в стёклах разбитых телефонных будок.

Троллейбус повернул на улицу Димитрова и пополз к метро «Октябрьская».

На одной из остановок в салон вошла девушка семнадцати лет. Прокомпостировав талон, она улыбнулась пассажирам, но никто не только не ответил ей – никто не поднял на неё глаз.

Скривив губы, она присела на сиденье и стала смотреть в окно, на проплывающие за окном каменные здания, колонны и мосты.

Анна возвращалась из института, было ещё не поздно и даже светло, сумерки ещё только готовились поглотить сдавшийся без боя город, и жёлтые кленовые листья бесшумно ложились на тротуары последней осени Советского Союза.

В этот же момент по одной из аллей Лосиноостровского парка, расположенного на дикой северо-восточной окраине столицы, ехал по шуршащим листьям милицейский патруль.

Они заходили на последний круг по парку, в семь вечера капитану Белякову предстояло сдавать смену и идти домой, к жене, которая снова будет пилить и корить за безденежье… – Беляков подёрнул шеей, хрустнув усталыми суставами, и только потянулся в карман за папиросой «Беломора», намереваясь закурить, как вдруг услышал оклик сержанта:

– Товарищ капитан, там ребёнок плачет!..

Жестом приказав водителю остановить машину – ну что за… в последний час дежурства! – Беляков грузно выбрался из машины. В глубине темнеющего леса, действительно, надрывался детский плач.

По обочинам дороги под деревьями лежал толстый слой неубранных листьев, по которым пришлось ступать милиционерам.

– Твою ж… мать! – услышал вдруг Беляков голос сержанта.

– Что там такое? – обернулся он.

– Товарищ капитан, тут… Тут труп, товарищ капитан. Женщина…

Беляков сплюнул и выматерился, постепенно осознавая, что вечер, да и ночь, безнадёжно погублены, что провести ближайшие полсуток придётся в компании не жены, а оперов и следственной группы…

– Ничего не трогай, б…

В десяти метрах правее, действительно, лежала мёртвая женщина, едва присыпанная листьями. Она была убита, видимо, ножом, видимо, совсем недавно, кровь ещё была довольно свежей, да и запах Беляков почувствовал бы раньше, будь рядом мертвяк хотя бы суточной давности.

На секунду прохладный воздух замер, и только через мгновение плач ребёнка вновь напомнил Белякову о себе.

– Сержант, твою мать! Ребёнок!

Эхо гулко отдавалось в безлюдном парке, в подрагивавшем свете фар автомобиля.

Младенец лежал на земле, метрах не более чем в пятидесяти от трупа, и заходился криком, но видимых повреждений на нём не было.

Беляков сообщил по рации о находке начальству и присел на землю, с тоской ожидая прибытия оперативно-следственной группы, пока сержант качал явно проголодавшегося мальчика и пытался напевать ему какую-то мелодию, на которую тот, впрочем, не реагировал.

В голове Белякова уже рождались первые строчки рапорта.

«24 сентября 1991 года, около 18 часов 30 минут, дежурный экипаж…»

* * *

Год 1943. Август

«Подводя итог вышесказанному, я резюмирую – развитие технологий, о которых сказано выше, меняет подход к диверсионной деятельности в войне нового типа. Главной целью, к примеру, диверсии на железной дороге, на иных транспортных объектах или объектах энергоснабжения становится, таким образом, не собственно уничтожение живой силы, военных или промышленных объектов противника, а освещение данного события в нужном ключе с целью воздействия на массовое сознание. Быть может, моё предположение покажется слишком смелым, но я уверен, что через десять-пятнадцать лет значение пропаганды возрастёт в десятки раз по сравнению с нынешним. Также подчеркну, что для реализации идей информационной войны недостаточно имеющегося уровня развития сетей радиовещания, но особое внимание следует обратить на уже существующие как в Рейхе, так и за границей технологии передачи телевизионного сигнала…»

Оберштурмбаннфюрер Келлер аккуратно положил ручку рядом с чернильницей, поднялся из-за стола, подошёл к окну. Непроглядная темень за окном не могла его обмануть – прошлой ночью, работая над докладом, он впервые за много месяцев услышал приглушённую канонаду с востока.

Сегодня было тихо, но это ничего не значило. Келлер знал, что завтра или послезавтра он снова услышит эхо приближающегося фронта, и уже громче, чем вчера.

Фронт приближался к Славянску.

Но интуиция упрямо подсказывала Келлеру, что враг, невидимый и беспощадный, притаился где-то совсем рядом, ближе, чем он мог представить…

Какой вздор, передёрнул плечами оберштурмбаннфюрер. Нервишки… Он задёрнул штору, повернул ключ в двери кабинета, вышел в коридор. Осторожно, чтобы не разбудить, заглянул в комнату, где спал его тринадцатилетний сын, Арни.

Мальчик лежал на боку, натянув на себя одеяло.

«Поколение, которое будет править миром», – с гордостью подумал было Келлер, – но страшная мысль шевельнулась в его мозгу.

«А ведь эту войну мы проиграем».

Испугавшись своих, даже не высказанных, крамольных мыслей, он прикрыл дверь спальни и быстрым шагом направился в кабинет, где его ждали тетрадь и чернильница, где в тиши вымершего города он мог писать свою работу о будущем – работу, которую ему не поручало начальство, но которую он считал своим долгом, вероятно, более важным делом, чем исполнение любых полученных приказов.

Потому что в этот момент Келлер вдруг до ужаса ясно осознал, что это не последняя война с русскими.

Фронт приближался к Славянску.

* * *

Год 1989. Апрель

Последний снег чернел грязными бесформенными пятнами у обочин тротуаров. Апрельский вечер таял над громадой уральского города, над трубами заводов, над махинами вагонов, над жилыми и производственными корпусами. В домах зажигался свет, дымили заводские трубы, и словно где-то в глубине, скрытое от посторонних глаз очертаниями труб и корпусов, созданное руками человеческими из металла и цемента, равномерно и правильно пульсировало живое, могучее, как сказочный великан, плещущее миллионами киловатт-час, сердце города.

Было около девяти вечера, а если точно – красные электронные часы над проходной типового четырёхэтажного здания показывали двадцать часов пятьдесят шесть минут. Большинство сотрудников проектного бюро давно разошлись по домам, затихли звуки в кабинетах и коридорах, и только вахтёр на проходной, встав со стула, щёлкал переключателем маленького чёрно-белого телевизора – через несколько минут должна была начаться программа «Время».

Несмотря на вечерний час, на третьем этаже здания светилось единственное окно. На своём рабочем месте, за заваленным чертежами столом находился инженер, кандидат технических наук Фёдор Петрович Ермишин.

Это было неудивительно. В коллективе Ермишин слыл трудоголиком и частенько задерживался на работе по вечерам, чем пользовалось начальство, поручая ему срочные и внезапно возникающие дела, и Фёдор Петрович никогда не отказывался. Семьи у него фактически не было, хотя в паспорте до сих пор стоял штамп о регистрации брака, и работа была его единственной страстью и утешением – после того, как от него ушла Наталья.

…Она была моложе его лет на пять. В то лето, когда они познакомились, она была студенткой-практиканткой, а он готовился к защите диссертации, посвящённой трубопроводам высокого давления. Тогда очкарик и «ботаник» Ермишин, никогда не интересовавшийся девушками, не ходивший на танцы, проводивший вечера в технической библиотеке, похоже, влюбился по-настоящему – однажды и на всю жизнь.

Те годы, что они прожили вместе, остались самыми счастливыми в памяти Фёдора Ермишина. Особенно после того, как в семьдесят четвёртом жена подарила ему дочь Аню.

Но семейная жизнь не заладилась. Взбалмошной и ветреной Наталье хотелось большего, чем «прозябать в этой дыре», как она пренебрежительно отзывалась о городе, куда он уехал по распределению, окончив Московский институт нефтехимической и газовой промышленности имени Губкина, и где свела их судьба.

Она тянула его в Москву, где жила старшая сестра, а он медлил с переводом, ему не хотелось бросать свои разработки. Наталья капризничала, требовала развлечений, заявляла, что не заботится ни о ней, ни о дочери, что плохо выполняет свои обязанности по содержанию семьи – после рождения дочери она так и не вышла на работу.

Он прощал ей всё. Он был готов простить ей даже роман с тем выскочкой, командированным из Грозненского нефтяного института, даже то, что, как он догадывался, а коллеги говорили об этом почти в открытую, это была не первая её измена мужу.

Так или иначе, супруги Ермишины расстались.

Они решили до поры до времени не оформлять развод официально – так оказалось лучше для обоих. Фёдор исправно слал жене деньги на содержание ребёнка, однако дочка, интересами которой Наталья всегда прикрывалась, тяготила её, мешая её любовным похождениям.

Когда Аня закончила первый класс, её забрала к себе старшая сестра отца.

Родители Ермишина умерли рано. В пятом классе мальчик остался сиротой, и его воспитывала не имевшая собственных детей сестра, которая была старше его на двадцать лет.

…Тётка оказалась подтянутой женщиной совершенно неопределённого возраста – на взгляд нельзя было определить, сорок ей или семьдесят, одевалась она с подчёркнутым пренебрежением к моде, и маленькая Аня долго не могла понять для себя, звать её тётей Матрёной или бабой Матрёной.

Матрёна Петровна Ермишина жила одна в двухкомнатной квартире в спальном районе Москвы, работала научным сотрудником в отделе Западной Европы Библиотеки иностранной литературы – за школьные годы Аня побывала у неё на работе один раз и запомнила только запах книжной пыли очень высокие, намного выше человеческого роста, стеллажи с выцветшими фолиантами девятнадцатого века, а то и старше, к которым нужно было подниматься на стремянке.

Она никогда не была замужем и никогда не рассказывала о своей прошлой жизни. Так или иначе, но взрослеющей Ане казалось, что прошлое старухи, как она называла тётку в разговорах с подружками, окутано некоей странной, непостижимой тайной, ещё более странной от того, что, казалось бы, что такого таинственного могло скрываться за дверями её семиметровой комнатушки с диваном, креслом-качалкой и книжным шкафом?..

Воспитывая племянницу, Матрёна Петровна наотрез отказалась пускать в дом её мать-«кукушку», и никакие уговоры Фёдора не могли поколебать её сурового решения – с тех пор Наталья виделась с дочерью урывками, ни разу не переступив порог тёткиной квартиры.

…Лучезарно улыбающаяся Наталья с двухлетней Аней на руках смотрела на Фёдора с чёрно-белой фотографии в овальной рамке, стоявшей на подставке на его рабочем столе.

Оставшись один, он позволял воспоминаниям отвлечь его на краткое время, и потом вновь возвращался к работе.

Телефонный звонок оторвал Ермишина от дел. Пару секунд он с удивлением смотрел на дребезжащий на столе зелёный аппарат с пластмассовым диском – кому он мог понадобиться в такое время?

– Слушаю.

– Федя? – спросил голос в трубке. – Я угадал, ты на работе?

– Антон? – ответил Ермишин. – Тебе ж по должности положено угадывать…

– Я не по работе звоню, – непринуждённо отозвался собеседник, – просто как старому другу. Мы могли бы встретиться? Когда тебе удобно?

– Да хоть сейчас, – пожал плечами Ермишин. – Я уже, в общем-то, не занят.

– Хорошо, Федя, – скрипнула трубка. – Я тебя буду ждать в сквере у Вечного Огня. Подходи, как только сможешь.

Сигнал в трубке возвестил об окончании разговора. Антон звонил с автомата.

Ермишин набросил плащ и вышел из кабинета, оставив на столе творческий беспорядок. Вахтёр, которому он оставлял ключи, едва заметно кивнул и вновь прильнул к телевизору – шли вечерние новости, и на экране светился любимец публики, только что избранный народным депутатом СССР Борис Ельцин.

Друг уже ждал его на скамейке в сквере, под тёмными пушистыми елями. В потёртой спортивной куртке с разъехавшейся «молнией», с пачкой сигарет «Астра» в руке, он напоминал своим видом скорее такого же технаря-неудачника, как Ермишин, чем офицера КГБ СССР.

– Курить будешь? – поздоровавшись, спросил Антон.

– Не откажусь, – ответил Фёдор.

Оба затянулись одновременно, и крепкий запах табака смешался со смолистым ароматом еловых лап. Отблески языков пламени плясали на гранитных плитах памятника. Повисла многозначительная пауза.

– Что-то случилось? – спросил Ермишин.

Друг едва заметно кивнул – почти даже не головой, а только веками глаз.

– Я хотел тебе сказать насчёт твоей докладной записки. По дополнительным системам безопасности магистральных трубопроводов при транспортировке на дальние расстояния, помнишь?

– Конечно. Ты же говорил, что не по работе, я бы захватил бумаги…

– Не нужно, – слегка качнув головой, перебил Антон, – я действительно не по работе. Только лично. Приказано забыть и не давать хода этой теме.

– Но почему? – удивился Ермишин. – Я готов доказать актуальность… – он осёкся. – Что же всё-таки случилось?

Несколько секунд Антон тяжело молчал. Лёгкий, еле заметный ветерок едва шевелил верхушки елей вокруг памятника жителям города, не вернувшимся с минувшей войны.

– Официальный ответ будет через пару недель. Я тебе говорю заранее, чтобы ты был готов. Будет официальный ответ, и он будет отрицательным. Не в этом суть, – он вдруг резко, безо всякого перехода, сменил тему разговора, – ты честно скажи, Федя, как ты относишься к тому, что в стране творится? К тому, что в Грузии происходит, что в Москве девяносто процентов за Ельцина, да к перестройке вообще…

– Честно, Антон, не хочу я лезть в эти политические дела, – ответил Ермишин, – ты же знаешь, я производственник, вот что касается моего дела – за него у меня душа болит, а в Москве, пожалуй, без нас разберутся…

– Но ты же коммунист?

– Член партии, – подтвердил Фёдор, – и работаю на выполнение плана двенадцатой пятилетки. А вот в интриги влезать не хочу. Знаешь, меня даже раздражает, как все сходят с ума по этому Ельцину – делом заниматься надо, а не митинговать.

– Не прав ты, Федя, ох как не прав, – вздохнул Антон, – ладно, никому не говорю, а тебе, как давнему другу, скажу. Зреет большая измена, Федя.

Ермишин удивлённо вскинул брови.

– Что-то я ничего не понимаю, Антон. Начал вроде по работе и не по работе, а тут на какого-то Ельцина перекинулся…

– Это всё – звенья одной цепи, – отчётливо, хотя и тихо, произнёс Антон, – и Ельцин, и перестройка, и гласность, и то, что твою докладную записку положат под сукно. Это очень страшно, Федя, но я сам пока до конца не понял, что происходит и как с этим бороться. Скажу одно – зреет большая измена. И не где-то, а на самом верху. Она поразила все сферы жизни, везде протянула свои щупальца… И когда я узнал, что твоему вопросу решили не давать хода, я ещё раз убедился, что всё происходящее – часть единого плана…

– И что же делать? – спросил Фёдор.

– Пока не знаю, – ответил друг, – буду думать. Одно могу сказать – пока молчи. Никому и ни о чём не говори.

– Это конечно, – ответил Ермишин, – а с работой-то как? Если ответ отрицательный, я же в Москву поеду…

– В Москву, конечно, можешь, – согласился Антон. – Только бесполезно это. А так езжай, конечно. Но лучше съезди на юг. Съезди в Сочи, отдохни. Ты же сколько в отпуск не ходил?

– Да третий год, наверное, – прикинул Фёдор.

– Ну вот и съезди, отдохни. А заодно подумай. Там, может, будет о чём ещё поговорить.

Ветер по-прежнему почти бесшумно шевелил верхушки деревьев и гнал по небу невесомые перистые облака, молочно-белые на фоне густого розового заката. Прилежно дымили заводские трубы. Брошенный окурок дотлевал под скамейкой, на краю вымощенной пешеходной дорожки. Наступали сумерки.

Глава вторая

Заливистый звонок возвестил об окончании последнего урока в первый тёплый день весны, когда детвора явилась в школу без курток, и младшие школьники наперегонки бросились к выходу из здания в школьный двор.

Старшие спускались по лестнице более неторопливо, снисходительно глядя на малышей. Две восьмиклассницы в синих форменных костюмах, соседки по лестничной площадке и по классному журналу, Анна Ермишина и Юлия Зайцева, сложив тетради в сумки, спускались по гулкой лестнице типового трёхэтажного школьного здания.

Девушки были примерно одного роста, но Аня казалась выше за счёт туфель на высоком каблуке, в которые она манерно переобулась, скинув школьную сменную обувь в пакет. Её подруга носила простую обувь из «Детского мира». Юлька вообще была странной девчонкой – в свои пятнадцать лет она не интересовалась ни модой, ни косметикой, ни дискотеками, в общем, ничем из того, чем пятнадцатилетней девушке принято интересоваться.

Луч апрельского солнца играл в редких лужицах на краю тротуара, и масляные пятна бензина переливались цветами радужного спектра. По краям дороги жались последние чёрные островки тающего снега.

– Поедем в центр? – полувопросительно предложила Аня, ожидая возражений со стороны Юльки, которые и последовали.

– А что там делать? – хмыкнула она.

– Ты что, не слышала? – удивилась Аня. – Сегодня открывается «Макдональдс»! Первый в Москве! На Пушкинской! Все только об этом и говорят. Десятые классы туда уже рванули в полном составе…

Юлька пожала плечами, её почему-то не вдохновила восторженность собеседницы.

– Подумаешь… Там стоять в очереди полдня, а придёшь через неделю – так и свободно будет, и сходишь в свой «Макдональдс». Оно тебе надо?

– Так все же… – начала было возражать Аня.

– Подумаешь, все! Своя голова есть! – заявила Юлька, но вдруг смягчилась, – впрочем, если хочешь, могу составить тебе компанию. Мне только вечером Артёмку из сада забирать, а так, погуляем, давай, что ли…

– Конечно! – Аня резко закивала, пока Юля не передумала, – сейчас на пять минут забегу домой переодеться, и едем в центр! Договорились?

Зайцева кивнула, слегка подёрнув плечом – она-то знала по опыту, что пять минут у Ани затянутся минут на тридцать-сорок, да и вообще не видела смысла переодеваться по несколько раз за день.

– Жду тебя у подъезда, – она сделала вид, что поверила, будто ждать всего пять минут, и ей не имеет смысла заходить к себе – они жили в соседних квартирах.

Аня выбежала принаряженная, через двадцать восемь минут, дежурно извинившись и подхватив Юльку под руку.

Ещё через некоторое время две пятикопеечные монеты звякнули в щели турникетов, и девушки оказались в глубине метро.

…На Пушкинской площади было не протолкнуться, но пожилому человеку с тростью какие-то воспитанные молодые люди уступили место, и он присел на край скамейки и откинулся на её спинку, задумался, слегка перебирая жилистыми пальцами ручку трости и чертя её концом воображаемые мелкие штрихи на прямоугольной плитке, которой был вымощен сквер.

До прихода людей, которых ждал Келлер, оставалось ещё почти пятнадцать минут, и он не сомневался, что они явятся вовремя – Арнольд Келлер был пунктуален, как истинный немец, и не терпел опозданий от других.

Очередь, пёстрая и шумная, змеёй вилась по площади. Келлер смотрел сквозь неё, словно мог за этой людской толпой увидеть нечто большее, ещё скрытое от стороннего наблюдателя за туманом будущего. Она, очередь к первому московскому «Макдональдсу», и действительно отличалась от привычных очередей восемьдесят девятого года – здесь не было ни усталых хозяек с тряпичными сумками-авоськами, ни стариков в потёртых шляпах с продуктовыми сетками. До Келлера долетали обрывки разговоров молодёжи о том, кому где удалось прибарахлиться, о шмотках и видеомагнитофонах… Поймав на себе презрительный взгляд молодого парня, раздувавшего огромный пузырь из жевательной резинки, Арнольд усмехнулся – но только мысленно, не выдав себя ни единым движением мышц лица – скрывать эмоции было частью его профессии. Он сидел на скамейке, одетый в поношенный костюм советского покроя, образ дополняла свёрнутая в трубочку газета «Известия», и этот молодняк на площади, возомнивший себя хозяевами новой жизни, принимал его, наверное, за деда-«совка». Келлеру не было необходимости демонстрировать им своё превосходство, как нет в этом необходимости для натуралиста, наблюдающего за обезьянами в заповеднике, хотя обезьяны, несомненно, уверены, что они и умнее, и красивее странного безволосого существа с ручкой и блокнотом, к тому же не умеющего лазить по деревьям…

Да, здесь было удобное место встречи.

Он ещё раз пошевелил тростью, которой пришлось пользоваться не ради имиджа, но по состоянию здоровья – с возрастом колено стало ныть к перемене погоды и болезненно напоминать мистеру Келлеру о том, о чём и рад был бы забыть, да не получалось, и всякий раз, когда давало о себе знать давно сросшееся колено, его тренированная память цеплялась за минувшее, извлекая на свет божий образы, которым не было места в новой жизни, полностью принадлежавшей новой Родине. И девчонка, кости которой давно сгнили в болоте, снова целилась в Арни из пистолета…

Своих он увидел издалека, как и они его – едва поднявшись из подземного перехода. Ровно через полтора часа после прибытия поезда Челябинск-Москва, как раз столько времени было нужно, с учётом возможных задержек и массового скопления людей возле «Макдональдса», чтобы проверить, нет ли «хвоста», и, убедившись в этом, добраться от Казанского вокзала до Пушкинской площади. Двое мужчин характерной прибалтийской внешности (что, впрочем, можно было бы сказать и о самом Келлере, глядя на него со стороны, а в детстве его черты лица с одобрением называли истинно арийскими), крепкого телосложения, в похожих, но не одинаковых синих спортивных костюмах советского производства, застёгнутых на «молнии», и советских же кедах пробирались сквозь толпу, словно им не было никакого дела до происходившего на площади исторического события – открытия первого в Советском Союзе «Макдональдса», и они ни малейшего трепета не испытывали перед фигурой встречавшего посетителей красноносого клоуна Рональда. В отличие от Келлера, эти двое не считали нужным скрывать своего презрения к тем, кто выстроился перед этим клоуном в километровый хвост.

Впрочем, они тоже быстро заметили Олега Ивановича – именно так представлялся Келлер членам «Саюдиса» – и двинулись к нему.

Они поприветствовали друг друга рукопожатием и перекинулись парой дежурных фраз – собеседники Келлера говорили по-русски со специфическим акцентом.

– Юозас, Вы свободны, – сказал вскоре Келлер младшему из двоих, и тот послушно и бесшумно направился в сторону метро, – Янис, а с Вами нам нужно ещё поговорить, пойдёмте, пожалуй, вниз по бульвару.

– Конечно, Олег Ифанофич, – с готовностью отозвался тот.

Они шли не торопясь вдоль разноцветной очереди в «Макдональдс». Янис говорил вполголоса, и уже в полуметре его не было слышно, да никому и не было дела до их разговора…

Но вдруг Келлер увидел ЕЁ.

ОНА подошла и встала в самый конец очереди, болтая о чём-то с другой девушкой. И самое страшное – ей было столько же лет, сколько тогда, в доме оберштурмбаннфюрера.

Келлер вздрогнул. К такому он не был готов.

– Постой-ка, – прошептал он Янису, останавливая его жестом.

Анна обернулась.

Человек, смотревший на неё в упор, был ей незнаком.

– Матильда, – сказал он вслух.

– Вы ошиблись, – ответила девушка испуганно, – меня Аня зовут…

– Матильда, – повторил Келлер.

– Что надо? – рядом с Аней появилась её подруга. Юлька без страха взглянула в глаза Келлера, но увидела там что-то жуткое, чего ей раньше видеть не приходилось. А он не отрывал взгляда от Ани.

«Маньяк!» – подумала Юля, вспомнив недавние публикации в «Московском комсомольце».

– Псих, что ли? – бросила она громко и нарочито грубо. – Вали отсюда, что вылупился, старый пень!

Янис слегка потянул Келлера за рукав. Да он и сам уже осознавал нелепость ситуации, но, чёрт побери, он готов был биться об заклад, что встретил ту самую Матильду, укрывшуюся теперь за спинами стоявших в очереди.

Они пошли дальше по бульвару в сторону здания ТАСС, но Арнольду пришлось потратить ещё минуту, чтобы привести мысли в порядок и возобновить разговор с Янисом о делах.

– Дурак какой-то, – неслось ему вслед.

Впрочем, девчонки быстро забыли об этой странной мимолётной встрече.

Аня была готова достоять очередь до конца и всё-таки попробовать легендарный «Биг Мак», но Юле пришлось часа через три её оставить – нужно было идти за младшим братом в детский сад. Родители Юли работали в Зеленограде, возвращались поздно, и эта обязанность лежала на ней.

Широким шагом девушка направилась к метро «Горьковская».

– Эй, красотка! – крикнул ей какой-то щёголь из самого начала очереди. – Давай к нам, угостим «Биг Маком»…

Его спутники громко, по-лошадиному засмеялись.

Не оборачиваясь в их сторону, Юля зашла в подземный переход.

Меньше чем через час она толкнула рукой окрашенную в голубой цвет металлическую калитку детского сада на окраине Москвы.

Шестилетний Артём, увидев её с детской площадки, спрыгнул с лесенки и побежал навстречу сестре, облачённый в будёновку, с пластмассовой саблей наперевес.

Зацепившись за что-то застёжкой сандалии, мальчик рухнул вперёд и растянулся на асфальте. Юля подбежала к нему через несколько секунд, подняла на ноги. Кровь выступила на разбитых коленках. Губы мальчика скривились.

– Ну-ну, не плачь, – стала успокаивать его Юля. – Ты же боец, Тёмка? А бойцы не плачут.

– Боец Красной Армии Зайцев Артём! – гордо ответил Тёмка, блеснув дырой на месте переднего молочного зуба. – У меня сегодня зуб выпал, вот! Верхний! – и он смахнул со щеки две случайные слезинки, в которых отражалось солнце.

* * *

Конспиративная квартира ЦРУ располагалась в московской многоэтажке-новостройке, где жильцы ещё плохо знали друг друга. Впрочем, сами её обитатели были уверены, что их поселили в жилище сочувствующего «Саюдису» московского интеллигента, литовца по национальности.

Обстановка была скромной и практичной – четыре одинаковые кровати, две из которых заправлены, окно занавешено плотными чёрными шторами.

В поздний час свет в комнате был погашен, но двоим активистам, как нарочно, не спалось.

– Юозас, – тихо позвал один из них, – ты спишь?

– Нет, – откликнулся второй, – а что?

– Я тебе должен сказать кое-что очень важное. Ты меня слышишь, Юозас?

– Конечно.

– Мне вообще-то запретили тебе это рассказывать, – так же тихо продолжил Янис, – но я считаю, что должен. Ты же мне как брат, Юозас, даже больше чем брат… Ты поклянись, что никому и никогда не скажешь…

– Никому и никогда, – словно эхо, повторил его младший товарищ, – Клянусь…

– Этим летом будет новая советская агрессия против Литвы, – заговорщически сообщил старший, – а возможно, и против других прибалтийских государств.

– Да ну! – Юозас аж приподнялся на локтях. – Как в сороковом году?

– Ага! А ты думал, Советы нас просто так возьмут и отпустят? Держи карман шире!

– Так у них вроде у самих перестройка… – засомневался молодой активист.

– А то ты русских не знаешь! Это всё для вида, а реально – летом русские введут в Прибалтику танки. Это информация совершенно точная, – он ещё больше понизил голос, – и скоро начнут переброску войск с Урала. Естественно, тайно. Но везде есть сочувствующие нашей независимости, и наши об этом узнали. И… ты точно никому не расскажешь?

– Не сойти мне с этого места! – отозвался Юозас, чуть не сорвавшись с шёпота.

– Тогда слушай… Когда поступит команда, будет уничтожен эшелон с военной техникой в тылу у русских. И… в общем, это задание поручено нашей группе. Так что – готовься! На тебе, считай, ответственность за судьбу Литвы. Так вот. А теперь – спи.

Легко сказать, спи, после такой-то новости!

– Янис! – чуть не закричал Юозас. – Ну пожалуйста… А когда это будет? И как…

– Я сказал – пока всё. Больше сам не знаю. Пока не положено. Спи давай. И главное, молчи пока, – он отвернулся к стене и вытянулся под одеялом, давая понять, что разговор окончен. Через минуту выговорившийся литовец уже спал.

Исполнительный и аккуратный по природе, Янис тоже гордился оказанной ему честью, однако не задумывался, почему куратор велел ему сообщить напарнику об ответственном задании именно в такой форме.

А пока взбудораженный новостью Юозас, с которого сон как рукой сняло, ворочался с боку на бок, и воображение рисовало ему сцены, одна другой фантастичнее. Вот он, Юозас, пускает под откос эшелон с танками, диверсия становится достоянием гласности, срываются планы советской агрессии, и сам Витаутас Ландсбергис в Вильнюсе вручает орден молодому герою Литвы… А может быть, он погибнет, выполняя задание – мысль о собственной смерти не страшила Юозаса – и орден будут вручать его матери. Она наверняка будет плакать, у неё всегда глаза на мокром месте, но будет же и гордиться, что вырастила такого сына. И люди в селе скажут ей: «Не плачь, Эмилия, твой Юозас отдал жизнь за свободу всех литовцев»… И дети будут завидовать…

Мысли будущего героя Литвы путались от волнения, перескакивали с одного на другое.

– Янис, – позвал он, – Янис, а как же Олег Иванович? Он же русский? Почему он с нами? Как ты думаешь?

Старший не ответил. Он уже крепко спал.

* * *

Матильда…

Арнольд Келлер не мог ошибиться.

Чёткость и безупречность составляли кредо мистера Келлера задолго до того, как он поступил на службу в ЦРУ. Даже ещё до того, как оказался в Америке.

Девчонка.

Девчонка, мывшая полы и убиравшая мусор в доме, который занимал его отец.

У неё было русское имя, но оберштурмбаннфюреру Келлеру было лень ломать язык, и он звал её Матильдой.

Арни тоже звал её Матильдой.

Потом, когда он зло и упорно штудировал русский язык, часами и сутками убирая акцент из произношения, он пожалел, что не знал, как её звали на самом деле.

За сорок с лишним лет он ни разу не пытался её найти – даже не потому, что был уверен в её смерти. Он мстил не девчонке, он мстил всем проклятым русским. Он посвятил этому свою жизнь. Месть – блюдо, которое подают холодным, и теперь, в пятьдесят девять лет, Арнольд знал, что близок час решающего удара по этой проклятой стране. Ради этого стоило жить, стоило ждать…

Да, он был уверен, что девчонку застрелили. Или что она утонула в болоте.

Даже если она, чёрт возьми, осталась жива – сколько же ей сейчас лет, вряд ли меньше чем ему. Она, конечно, ведьма, – он усмехнулся, – но не могла же она не постареть за эти годы…

Он передёрнул плечами, чтобы отогнать от себя внезапно возникшее наваждение.

В конце концов, он прибыл в СССР для контроля за выполнением специального задания, а не затем, чтобы тревожить призраки почти полувековой давности.

Хотя как же всё-таки жаль, что он тогда не узнал, как её звали.

Он запомнил только название города, где это произошло, будь он проклят – город с таким названием не может не быть проклят.

Slawjansk.

* * *

Год 1989. Июнь.

В кружке на столе остался недопитый чай. Последовавший всё-таки совету друга Фёдор Ермишин собирался на юг в суматохе, вспоминая, что забыл положить в чемодан то одно, то другое. Уже оформив отпуск и получив на руки билеты и путёвку в пансионат, он до самого дня отъезда ходил на работу, увлечённый расчётами нового проекта, который, как ему казалось, мог одновременно удешевить строительство насосных станций и повысить их безопасность. В итоге за три часа до отхода поезда выяснилось, что чемодан не уложен, вещи даже не постираны, а в раковине скопилась гора грязной посуды – пунктуальный в инженерных расчётах, Ермишин был до ужаса рассеян в быту, что накладывало отпечаток на всю его холостяцкую жизнь – фактически, конечно, холостяцкую, потому что формально он по-прежнему состоял в зарегистрированном браке с гражданкой Натальей Ермишиной…

Фёдор выбежал из подъезда и быстрым шагом направился к автобусной остановке, на ходу поправляя очки и приглаживая расчёской волосы. Времени он, конечно, потерял много, но на поезд ещё вполне успевал, даже с запасом.

Автобус подъехал через несколько минут, он вошёл в салон, двери закрылись, и только потянувшись к нагрудному карману, чтобы достать проездной и предъявить его водителю и пассажирам, Ермишин понял, что ничего, кроме проездного, в кармане нет – билет на поезд остался на кухне, рядом с чайной кружкой.

– Остановите!!! – он отчаянно заколотил костяшками пальцев в двери только было отъехавшего от остановки ЛиАЗа.

Водитель, с лёгким презрением взглянув в зеркало на только что вошедшего пассажира, ломящегося наружу, небрежно нажал на педаль тормоза и приоткрыл одну створку задней двери. Человек с чемоданом протиснулся сквозь створку и выбежал на улицу.

– Спасибо! – крикнул он вслед уходящему автобусу. Но водитель его уже не слушал, слегка пожав плечами, он вёл машину по положенному маршруту.

До остановки было метров триста. Пока Ермишин преодолел их, поднялся в квартиру, схватил спокойно лежавший на кухне билет и вернулся назад – он почти безнадёжно опаздывал на поезд. Но следующий автобус, нарушив расписание, подошёл через несколько минут, и, когда он выскочил из автобуса на привокзальной площади, состав Новосибирск-Адлер ещё стоял на платформе, и по громкой связи призывали провожающих выйти из вагонов, и проводницы звали назад вышедших подышать свежим воздухом родителей с детьми, и вожатые следили, чтобы не отстал никто из ехавших отдыхать сибирских школьников…

Федор бросился к поезду кратчайшим путём – к деревянному настилу, на переход через пути, не обращая внимания на запрещающие знаки – здесь начинался ремонт дорожного покрытия.

– Куда?! – его резко остановила полная немолодая женщина в форменном жилете ремонтной бригады. – Ослеп, что ли? Куда прёшь? Туда нельзя, ремонт!

– Девушка, милая, – Фёдор задыхался от бега, а до отхода поезда оставалось три минуты, – пропустите, пожалуйста, на паровоз опаздываю, вот билет, – он показал край смятой бумажки из кармана рубашки, – пожалуйста…

– Вон там обход через виадук, – кивнула тётка налево, в сторону лестницы.

– Так не успею же…

Но спорить с дамой было бесполезно, и Ермишин со всей резвостью, на какую был способен, помчался к надземному мосту. Впрочем, поезд поехал, когда он ещё не добрался до конца лестницы, ведущей наверх, проводница последнего вагона выставила вперёд руку с разрешающим движение сигналом, и запыхавшемуся Ермишину оставалось только стоять на мосту и смотреть, как, набирая скорость, растворялся в сиреневой вечерней дымке проходящий поезд Новосибирск-Адлер, а внизу бранила кого-то сердитая толстая женщина из ремонтной бригады.

Женщина, имени которой инженер Ермишин так и не узнал.

Глава третья

Ермишина разбудил резкий, настойчивый звонок в дверь. Он вскочил, протёр глаза. Круглый циферблат будильника показывал семь часов двадцать четыре минуты. Кто же это мог быть в такое время? Но звонок повторился, сопровождённый ещё более настойчивым стуком в дверной косяк. Набросив на плечи рубашку, Фёдор пошёл открывать.

На пороге стоял участковый, которого, судя по его растрёпанному виду, тоже подняли с постели в неурочное время, а за его спиной на узкой лестничной площадке толпились ещё трое милиционеров и несколько человек в штатском.

– Ермишин Фёдор Петрович?

– Да… я… – ответил ошарашенный вторжением Фёдор.

– Вы строили продуктопровод Сибирь – Урал – Поволжье? – спросил стоявший немного позади человек в штатском.

– Участвовал в проектировании, – подтвердил Ермишин.

– Одевайтесь, поедете с нами, – приказал ему милицейский капитан.

– Но что произошло? – попытался выяснить инженер.

– Там узнаете, – ответили ему. Подавленный Фёдор начал натягивать брюки. Происходившее было слишком нереалистичным и слишком напоминало новые фильмы про тридцать седьмой год…

Через несколько минут Фёдора Ермишина вывели из подъезда и усадили в милицейский «ГАЗик». Немногочисленные в ранний час зеваки, перешёптываясь, смотрели ему вслед. Но машина торопливо завелась и уехала, и он не успел понять, с чем связан его утренний арест.

В отделении милиции Фёдора подвергли личному обыску в присутствии понятых. На стол по порядку ложилось содержимое карманов: медная мелочь, носовой платок, неиспользованный билет на поезд…

– Это что такое?

– Билет, – с готовностью пояснил Ермишин, – я вчера собирался уезжать в отпуск, но опоздал на поезд. Остался билет, а поменять его можно на другой день только за три часа до отправления…

– Поезд двести одиннадцатый Новосибирск-Адлер? – с напором перебил его человек в штатском.

– Да, – подтвердил Фёдор, – на вчерашнее число…

– Занесите в протокол. Крайне интересная деталь, и слишком любопытное совпадение для простой халатности.

– Объясните же наконец, что случилось, – взмолился растерянный Ермишин.

– Вы хотите сказать, что ничего не знаете? – спросил старший по возрасту из людей в штатском.

– Представления не имею…

– Хорошо, объясняю. Сегодня в час ночи в Башкирии, на перегоне Аша – Улу-Теляк произошёл взрыв на газопроводе высокого давления, который Вы строили. В момент взрыва через его эпицентр проходили два пассажирских поезда, Новосибирск-Адлер и Адлер-Новосибирск. Количество жертв уточняется, но погибли сотни людей. Причиной взрыва эксперты называют несоблюдение технологии при строительстве. В ближайшее время Вам будет предъявлено обвинение в соответствии с уголовным законодательством РСФСР…

Он говорил что-то ещё, но Ермишин не слышал, точнее, не воспринимал информацию. Услышанное поразило его, как гром посреди ясного неба, и он не знал, что отвечать, он даже не сообразил, как специалист, что эксперты технически не могли определить причину взрыва всего за несколько часов… Это придёт ему в голову потом, а пока он, потрясённый, бессильно уронил голову на руки.

– Как же так… – только и мог повторять Фёдор. – Как же так…

* * *

Куратор назначил Янису встречу в одиннадцать вечера в Курьяновской пойме, на берегу Москвы-реки, между плодоовощной базой и станцией аэрации. В такое время суток этот и без того пустынный берег напротив Коломенского был совершенно безлюден.

Янис ехал от метро «Текстильщики» на автобусе до конечной. На остановке он вышел один – предыдущие пассажиры сошли возле последних жилых домов Курьяново. Водитель автобуса, погасив свет в салоне, перекурил и повёл машину в парк, а вечернему пассажиру пришлось пройти ещё два-три километра, прежде чем он явился в условленное место. Прибыл он вовремя – куратор не терпел опозданий.

На месте никого не было, и это было странно. Янис огляделся, но никого не увидел. На берегу быстро темнело.

Вдали догорал закат. С реки тянуло прохладой. На противоположном, правом берегу, где раскинулся парк Коломенское, кричали чайки. Набережная уже опустела. В нескольких километрах справа светились огоньки Нагатинского затона, а слева – района Москворечье. Но левый берег реки тонул в полной темноте.

Вдруг Янис услышал шелест колёс и шум автомобильного мотора. Звуки возникли внезапно, как будто машина не подъехала издалека, а стояла поблизости, чего-то выжидая.

Литовец всем телом повернулся на звук и в следующее мгновение получил сзади сильный удар по голове.

Теряя сознание, он рухнул на землю, так и не успев понять, что случилось.

Меньше чем через минуту чавкнула, сомкнувшись, чёрная вода, и круги разошлись по речной поверхности, а автомобиль с погашенными фарами растворился в ночи.

Тело активиста «Саюдиса» нашли в очистных сооружениях несколько дней спустя. Это вызвало скандал в печати – в убийстве обвинили, разумеется, агентов КГБ, а по Вильнюсу прокатились многочисленные митинги протеста. Не отстали от прибалтийских коллег и московские демократы, яростно разоблачавшие преступления кровавых чекистов.

Но никому – ни «Саюдису», ни слабевшим официальным властям, ни напористым демократическим депутатам из «Межрегиональной группы», ни представителям только зарождавшихся ростков не оформившегося ещё сопротивления политике реформ – не пришло в голову связать нераскрытое убийство литовского националиста с недавней катастрофой двух поездов в Башкирии, которую практически сразу списали на безалаберность строителей.

Догадаться о связи этих событий и сопоставить факты, наверное, мог бы второй боевик – Юозас.

Но Юозас исчез.

Вердикт узнавшего об этом Келлера был коротким:

«Найти и уничтожить».

* * *

Майор КГБ Антон Стригунков пришёл в изолятор временного содержания на третий день.

Глядя на осунувшегося, обросшего щетиной Фёдора, он долго молчал. Конвоиры принесли горячий чай, который с жадностью глотал Ермишин, обжигая губы, и оставили их наедине. Антон угостил его сигаретой и закурил сам.

– Это была диверсия, Федя, – сказал наконец Антон, – но с самого верха запретили работать в этом направлении. Всё будет списано на халатность при строительстве. Прости, Фёдор, но помочь я тебе не смогу. Это не в моих силах. Осудят тебя, скорее всего, лет на пять, так что держись…

– Кто это сделал? – глухо спросил Ермишин.

– Не знаю, – ответил Антон. – Будь моя воля – я тряс бы националистов. Закавказье, Прибалтика, «Народные фронты», все эти гадюшники. На мой взгляд, уши растут оттуда. Но нам строго запрещено этим заниматься. Честно говоря, я за все годы помню только один такой случай, чтобы был прямой запрет на расследование диверсии – тогда, когда нас командировали в Чернобыль. Уже при Горбачёве.

– Почему? – спросил Фёдор.

– Потому что грядёт катастрофа. Катастрофа более страшная, чем взрыв поездов и даже чем Чернобыль. Не видит этого только слепой. И вот что, Федя. Я принял решение и подаю рапорт об отставке. Я честный человек и участвовать в этом не хочу.

– Я понимаю, Антон, – с трудом произнёс Ермишин, – я только об одном тебя хочу попросить. Сообщи, пожалуйста, моим родным, что я ни в чём не виноват. Жена… не думаю, что Наташе это важно. С женой мы давно расстались, теперь у неё не будет никаких препятствий для оформления развода, но всё же. Наташа живёт в Грозном. И дочь моя, Анна, когда повзрослеет, пускай знает. Ей сейчас пятнадцать, она в Москве, у моей старшей сестры. Запиши, пожалуйста, адреса.

* * *

«Господи Иисусе, почему так?

Почему именно меня?..

Господи, зачем это сделано моими руками?

Шесть сотен невинных жизней… Зачем? Почему?

Господи Иисусе, прости, я не знал!! Я клянусь, я не знал!! Я понятия не имел, что Олег Иванович хотел взрывать пассажирские поезда! Я верил, что это эшелон с танками, с танками против Прибалтики… Я хотел защитить жителей Литвы… Женщин и детей, защитить от безбожников…

Неважно.

Глупое оправдание.

Матерь Божия, я убил шестьсот человек. Матерь Божия, Дева Мария, как мне жить дальше? Подскажи.

Господи Иисусе, почему ты позволил мне сделать это? Почему ты не послал раньше офицеров КГБ, чтобы они посадили меня в тюрьму? Почему ты позволил врачам выходить меня от скарлатины, чтобы я не умер маленьким? Лучше бы тогда умер. Мне было три года, и моя мать родила бы нового ребёночка, и всем было бы хорошо…

Господи, почему ты не остановил меня? Почему ты не остановил вот эти руки, вот эти пальцы, когда они выполняли приказ, почему…

Зачем? Я этого не хотел. Я не хотел убивать детей. Даже русских. Я не хотел сжечь шестьсот человек. Я хотел мира моей земле… Господи Иисусе, зачем ты не взял меня на небо маленьким? Я стал бы ангелочком, и всё было бы хорошо, я бы не убил шестьсот человек…

Господи, я знаю, что нет мне прощения, нет прощения за такое… Но что же мне делать теперь? Как мне дальше-то жить, грешному? Господи, подскажи… Зачем я живой? Я готов принять любую кару. Я готов пойти в тюрьму, на смерть, если это нужно, но как мне искупить шестьсот жизней? Я не знаю, Господи.

Господи, прости, я, раб божий Юозас, не знаю, как положено молиться. Меня этому не учили ни в школе, ни в армии, а в «Саюдисе» я интересовался только боевой подготовкой. Старики говорят, что самоубийство – грех, и это меня держит… Так или нет? Просвети, Господи…

Пресвятая Дева Мария»…

Юозас сидел на тёплой земле на высоком берегу Пахры, уронив на колени большие сильные руки, которые могли бы пахать землю в его родном колхозе и которые, если бы сегодня сделать с них смывы и провести анализ, ещё хранили следы взрывчатки. Рядом с ним лежал свежий номер газеты «Правда».

Внизу, шлифуя камешки, плескалась подмосковная речка, и через мост неторопливо полз красный пригородный автобус.

Прозрение было страшным.

И ничего исправить было нельзя.

В первые часы после прозрения Юозас хотел наложить на себя руки и не сделал этого потому, что успел понять, кто и зачем избавился от Яниса и кому сейчас нужна была смерть второго исполнителя.

Потом он думал о том, чтобы пойти и сдаться.

Он думал об этом весь вчерашний день, нарезая круги между площадью Дзержинского и площадью Ногина.

Его, конечно, расстреляют, да он и заслуживает расстрела, но не это удержало Юозаса от явки с повинной.

Прикрыв веки, он увидел перед собой Олега Ивановича – усмехающегося, чуть прищурившего глаза.

«У нас везде свои люди, и в КГБ тоже», – говорил он молодым националистам, изображая минуту откровенности, и теперь Юозас понимал, что это не было пустым бахвальством, только раньше он считал, что, говоря «у нас», куратор имел в виду «Саюдис».

Вряд ли подобную операцию удалось бы провернуть без помощи советских спецслужб, хотя бы потому, что два сгоревших поезда никогда прежде не встречались на этом участке. В ту роковую ночь один из них опаздывал, а другой шёл раньше графика. Значит, всё было согласовано, и в заговоре должны были участвовать, как минимум, железнодорожники, даже если их обманули, как и Юозаса, и они не представляли себе всего плана, но всё равно никто из них не сообщил в органы, или их покрывали. Скорее, второе, и даже больше, чем согласованный сбой графика движения, в этом убеждали сообщения СМИ в первые же сутки, что диверсия исключена, что речь идёт о халатности при строительстве и уже есть первые подозреваемые. Они не могли установить всё это так быстро, практически когда ещё на месте работали пожарные и спасатели. Если, конечно, не готовились заранее.

Рядовой боевик, Юозас мог только догадываться о плотности сети, которой опутали Советский Союз западные спецслужбы.

В Литве ему появляться нельзя, это очевидно. Скорее всего, уже никогда. Да и вообще выходить на связь с родными. Не говоря о более серьёзных силах, предателя моментально вычислит разведка «Саюдиса» – в том, что он уже стал таковым для бывших соратников, не было никаких сомнений после того, как он, во-первых, не явился по вызову, а во-вторых, самовольно без разрешения покинул конспиративную квартиру.

Юозас до конца не уяснил для себя, какова же в реальности схема взаимодействия организации с хозяевами, но было вполне достаточно и того, что между ними налажен обмен информацией.

А это значит, что он больше не увидит ни мать, ни Марту…

Юозас погладил руками мягкую траву. Где-то далеко за рекой мерно работал трактор. Ему вдруг живо вспомнилось детство, вот он идёт с отцом по полю, зреет хлеб, наливаются золотистые колосья. Вот отец поднимает его, маленького, на руки, показывает ему комбайн, большой и жёлтый, с буквами «Ростсельмаш» – это была первая надпись, которую маленький Юозас прочитал по-русски, в семье говорили на литовском и газеты выписывали на литовском… Это потом, когда он подрос, уже в городе, после развода родителей, взрослые дяди объяснили ему, что русские – это оккупанты… Потом «Саюдис», молодёжное крыло… Потом… Нет, нет, не надо сейчас об этом, о поездах, о «Саюдисе» не надо, это всё равно о поездах, не надо, ему и так всю жизнь о них помнить, пускай хотя бы на несколько минут будет поле, такое же, как там, за Пахрой, колосья и комбайн, парное молоко, отец и мать, и руки отца, которые растили хлеб, мозолистые и надёжные, такие же большие и крепкие, как у него сейчас…

Только бы родители не узнали, что случилось на самом деле. Нет, нет, лучше просто пропасть без вести и не смотреть в глаза ни матери, ни отцу. И Марте тоже. Прощаясь с ней в последний раз, он сказал, что уезжает на время, что вернётся через два-три месяца, максимум полгода, что он вернётся, и она обещала ждать. Пускай не ждёт, да она и не будет. Пускай выходит замуж. Жаль, что он не простился с родными… да нет, та жизнь всё равно кончена.

«Убийца!» – беззвучно кричали травы, листья и плывущие по небу облака.

Юозас сжал пальцами виски.

Куда же он мог идти или ехать, куда направить свою физическую оболочку?

Где его будут искать?

В первую очередь после Прибалтики, скорее всего, в Москве и её окрестностях.

Надо уезжать.

Но куда?

Первая мысль – на север, на вахту, может быть, там его не найдут враги. Хотя они не глупее его…

Так или иначе, он попытается выжить. Хотя бы попытается. Выжить и, может быть, когда-нибудь рассказать людям правду.

Может быть.

* * *

На стадионе во дворе дома гоняли мяч старшие мальчишки. Артём легко спрыгнул с голубого ограждения с надписью «Спорт – это здоровье!» и рванул к светофору.

Он выбежал навстречу сестре, вырвав свою ручонку из ладони сидевшей на скамейке соседки Татьяны с третьего этажа, кассирши из продуктового магазина, едва завидел переходивших дорогу подружек Аню и Юлю, обеих в синих форменных костюмах старшеклассниц, возвращавшихся сиреневым днём с последнего экзамена за восьмой класс.

– Анька! – крикнул он через светофор. – Давай к подъезду! У вас обыск на квартире!

Старшие ребята, забыв о футбольных воротах, повернули головы в сторону перекрёстка – во дворе явно происходило что-то необычное.

Татьяна стояла у подъезда, держа в руке свёрнутый журнал «Огонёк». Из-за специфики своей работы, слушая разговоры в очередях, она всегда была в курсе всех слухов и сплетен, как политических, так и касающихся только жителей квартала.

Из сбивчивых объяснений соседей девушки поняли, что милиция пришла в квартиру Ермишиных с утра, когда дома была только Матрёна Петровна, которая и открыла им дверь, и устроили обыск, и связано это было с катастрофой поездов в Башкирии, о которой несколько дней подряд писали газеты.

– И что же теперь делать-то? – шокированная Аня в растерянности опустилась на деревянную лавочку у подъезда, с которой только что встала Татьяна с третьего этажа. Её тонкие руки со следами не приветствовавшегося комсомольской организацией школы маникюра бессильно упали на колени, обтянутые синей форменной юбкой.

– Может, разберутся… – оробев, предположила Юля, с тревогой глядя на брата и столпившихся вокруг него мальчишек, уже учившихся в школе, которые ни за что не стали бы общаться с детсадовцем Тёмкой, если бы не потрясающая новость – обыск в соседней квартире! – которая сразу сделала его героем дня и предметом интереса даже ребят из пятых-шестых классов.

– Конечно! – подхватила кассирша Татьяна. – Слава богу, не тридцать седьмой год на дворе! А перестройка и гласность! Кто ж им позволит просто так невиновных…

Дверь подъезда распахнулась, и на улицу вышел участковый, а за ним двое офицеров милиции и несколько человек в штатском.

– Не волнуйтесь, граждане! – сказал участковый, проходя к милицейской машине и как будто ожидая, что граждане будут волноваться.

На мгновение оцепенение охватило собравшихся.

Первой очнулась Татьяна, бросившаяся вслед милицейской машине.

– Да как вы смеете!.. Сейчас не тридцать седьмой год!.. Сатрапы!..

– Позор-то какой, – произнесла, словно выдавила, вышедшая на улицу Матрёна Петровна, глядя сквозь собравшихся людей.

Осознавая серьёзность момента, замолчали дети – и Артём, и девушки, и все остальные.

Потому что за спиной мальчишек стоял отец Юли – Николай Зайцев, вернувшийся со смены со своего зеленоградского завода. Никто не заметил, как он появился – все были слишком увлечены обсуждением происходящего.

– А ну расходимся все, – властно сказал, словно приказал, притихшим ребятам Николай, – кто на стадион – шагом марш на стадион, а остальные по домам. Нечего здесь толпиться, – будто не замечая девчонок, он подошёл к пожилой женщине, комкая в руке носовой платок, и сразу сменил тон на стеснительный, – Матрёна Петровна, если Вам в чём-то понадобится наша помощь – всегда обращайтесь, не стесняйтесь…

– Спасибо, – скрипуче и суховато ответила Матрёна, – слава богу, пока ещё сама работаю и ни в чём не нуждаюсь.

На площадке у подъезда установилась странная и недобрая тишина.

Глава четвёртая

«Сейчас не тридцать седьмой год», – голос соседки, резанувший слух Матрёны, так и застыл у неё в ушах.

Да что она знает…

Тридцать седьмой год навсегда остался зарубкой на сердце Матрёны.

Год, когда она впервые встретилась с Виктором.

Она была тогда ещё совсем девчонкой, пионеркой с двумя закрученными баранками косичками с коричневыми бантами, игравшей с подружками в большом дворе, куда выходили окна их коммунальной квартиры, и мать, работница фабрики «Красная заря», могла наблюдать из окна за дочкой.

Дворовые собаки погнались за маленьким белым котёнком с серыми пятнами, и Матрёнка схватила с земли ветку.

– Кыш! Я кому сказала, кыш!

Собаки зло залаяли, и девочка замахнулась на них веткой.

– А ну пошли вон!

Пищащий котёнок оказался на берёзе, куда взбежал, спасаясь от опасности, и теперь жалобно мяукал, не зная, как спуститься вниз.

Матрёнка тоже не могла залезть на такое высокое дерево.

Она огляделась.

И увидела его.

Он стоял на дорожке и наблюдал за детьми уже несколько минут.

Матрёнка выбежала ему навстречу и бойко вскинула руку.

– Товарищ красноармеец! – выдохнула она, хотя по форме он был курсантом НКВД, но значения это не имело, – товарищ боец Красной Армии, просим Вас помочь советским пионерам снять с дерева котёнка!

Виктор почему-то рассмеялся и, потрепав девочку по баранкам, ответил:

– Сейчас решим проблему.

С замиранием сердца Матрёнка следила, как парень, поставив ногу на отходящую в сторону толстую ветку, подтянулся на руках и оказался на несколько метров выше, чем она при всём желании могла бы достать.

Через несколько минут он бережно вручил девочке белого котёнка.

– Держи. И не теряй больше, – Виктор широко улыбнулся ей.

«Незабудка».

Конечно, Незабудкой он назвал её намного позже, но все пятьдесят лет, что она вспоминала эту сцену, ей хотелось, чтобы это случилось именно тогда.

В конце концов, какая кому разница, когда именно? Ведь Витенька погиб в ноябре сорок третьего, а Матрёнка так и не вышла замуж, так кого и зачем это может беспокоить?

…Незабудка.

Это будет уже намного позже, в апреле сорок первого, когда она совершит свой первый парашютный прыжок.

Наверное, в тот год, ранней весной, когда ещё не стаял снег, Матрёнка впервые в жизни влюбилась.

Впервые – и в последний раз.

Конечно, после войны романо-германский факультет иняза был «бабьим царством», учились там в основном девчонки, но будь её желание – она нашла бы себе жениха. Тем более, нашла бы раньше, в партизанском отряде.

Но ей это было не нужно, и теперь, полвека спустя, Матрёна не жалела, что осталась одна.

Она любила Витеньку, и пронесла эту любовь до сей поры, до конца восьмидесятых годов двадцатого века, и он снился ей молодым, хотя сама она разменяла уже седьмой десяток неумолимых лет…

– Пятьсот двадцать один! Пятьсот двадцать два! Пятьсот двадцать три! Кольцо!.. Пятьсот двадцать четыре! Пятьсот двадцать пять! Купол!..

Инструктор Осоавиахима долго не соглашался разрешить Матрёнке прыжок – она не подходила по возрасту.

– Прыгай пока с вышки, – неизменно отвечал он девушке.

С вышки она прыгала, но хотелось-то с самолёта!

Как она ни упрашивала, ей не удавалось – 1926 год рождения был непреодолимым препятствием для всего, что казалось или могло казаться интересным. Удалось это только Виктору, и он заговорщически подмигнул ей – мол, всё получилось, – и Матрёнку взяли в группу парашютистов.

Что Виктор шепнул инструктору, она так и не узнала, но на её возраст закрыли глаза. В ведомости написали, что ей семнадцать лет. Хотя ей, конечно, пятнадцать. Скоро должно исполниться.

И вот она, Матрёнка, стоит на линии осмотра – а Виктор стоит в сторонке и улыбается.

Апрель сорок первого года. Воздух – сладкий, пьянящий, как будто такого больше не будет. Тает последний, чёрный снег. И ветер – радостный, весенний – треплет волосы будущих парашютистов.

Как же ей было страшно, когда самолёт начал набирать высоту… Как никогда до того. Нет, после, конечно, было и страшнее, но это уже потом, а сейчас, в апреле сорок первого, девочка в каске прижалась виском к иллюминатору, а внизу проплывали расчерченные квадраты аэродрома, а за ними синяя лента реки, и широкие колхозные поля…

– Первый пошёл… Второй пошёл…

Матрёнка, конечно, зажмурилась, когда выпускающий легонько толкнул её в спину, и, оторвавшись от борта, она словно рухнула вниз, ощутив бездну под ногами – пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два, пятьсот двадцать три – рванула кольцо, и стропы дёрнули её вверх. «Мама, мамочка, я боюсь», – она повисла над полем на высоте полукилометра, медленно, но неуклонно снижаясь, а с земли что-то кричали, но Матрёнка не слышала, что именно.

– Ноги! Ноги вместе! – кричал Виктор снизу, размахивая руками, не отрывая взгляда от раскрывшегося белого купола над аэродромом. Разом забыв про учёбу и про опыт, он метался по полю из стороны в сторону…

Удар!! Ноги коснулись земли, и Матрёнку поволокло – но только в первый момент, ей удалось самой притормозить движение, а потом купол погасил бежавший по полю Виктор, и он же помог ей освободиться от подвесной системы.

Голову почти не кружило, он взял её за ладони, помог ей свернуть стропы – и они пошли вдвоём через поле, в сторону здания учебки.

Вот так бы идти и идти, через поле, а где-то растёт трава – и что бы с того…

Но в жизни вышло иначе…

Матрёнке не пришлось решать, правильно сложилось или нет.

Но – сложилось так, как было надо.

…Когда было надо, Матрёнка постучала в дверь дома старьёвщика.

Ей тогда было семнадцать лет. По-настоящему семнадцать, без приписок. Она петляла переулками, грунтовыми дорожками, в поисках нужного ей адреса…

– Вы зеркалами торгуете? – тихо спросил срывающийся девичий голос.

– Если барышня интересуется, можем предложить на выбор. Вам на столик или на стену вешать? – ответил отзывом на пароль старик из-за двери. Дверь медленно отворилась. От волнения Матрёнка сглотнула. «Старику» было лет сорок пять, не более. Она шагнула вперёд, вглубь квартиры, и отшатнулась. Над столом, над какими-то бумагами, склонился немецкий офицер, в отутюженной форме, с повязкой со свастикой на локте. И вот тогда-то она испугалась по-настоящему. Матрёнка сделала шаг назад, словно надеясь убежать прежде, чем он её заметит – неужели провал? Как же страшно… – но за её спиной скрипнул на два оборота ключ в замочной скважине в руке встретившего её старика, и Матрёнка в ужасе поняла, что бежать некуда…

Она сделала шаг назад – скорее инстинктивно, чем сознательно, и офицер в форме поднялся от стола навстречу ей.

– Матрёнка! Незабудка!

Мгновение спустя она повисла у него на плечах, хлюпая носом и уткнувшись лицом в железного эсэсовского орла.

– Не плачь, Незабудка, не плачь, – полушёпотом повторял одетый в чужую форму Виктор, обняв её худенькие плечи, обтянутые коричневым платьицем домашней прислуги.

Потом они сидели за кухонным столом, и сильная рука Виктора держала её ладошку. Левую. Потому что правая рука Матрёнки была занята – она рисовала карандашом план дома Келлера.

Тогда они виделись в предпоследний раз.

…Давно это было. Очень давно.

Поднявшись к себе, Матрёна молча сидела на краю кровати в незапертой квартире, посреди гор книг и белья на полу после обыска, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Николай открыл дверь осторожно, словно боясь побеспокоить обитателей жилища, прошёл внутрь, за ним проскользнула его дочь Юля, а уже за ней Анна, племянница Матрёны.

– Позор-то какой, – не поднимая глаз и ни к кому не обращаясь, произнесла Матрёна. Казалось, происходящее к ней совершенно не относилось, она оставалась сама по себе.

– Баба Матрёна, – подала наконец голос Юля, – мы же поможем Вам навести порядок в квартире?

Не дожидаясь ответа, она начала собирать с пола книги и ставить их на полки, как было, насколько она помнила, положено. Устыдившаяся своего бездействия Аня вытащила из кладовой стремянку и начала усиленно помогать подруге.

Николай тем временем перетаскивал на место обрушенные тумбочки.

– Что же мы теперь делать-то будем? – спросила Аня у молчавшей Матрёны.

Та медленно подняла глаза.

– Не знаю я, Аня, – произнесла она растерянно, – вроде и жизнь прожила, и всякое видала, а вот в тюрьме у меня никто никогда не сидел.

– А при Сталине… – начала было Аня, но осеклась, когда подруга больно наступила ей на ногу, сообразив, что сейчас Ермишина ляпнет какую-нибудь школьную глупость. Но все остальные сделали вид, что не заметили.

– Что ж, Матрёна Петровна, будем жить, – вздохнул Николай.

– Будем жить, – глухо отозвалась пожилая женщина.

* * *

«Я, Арнольд Келлер, обещаю, будучи членом Гитлерюгенда, исполнять свой долг в любви и преданности фюреру и нашему знамени. Да поможет мне бог!»

Слова торжественной присяги прорывались сквозь десятилетия и кровью отдавались в виски, как когда-то в юности. Теперь, когда победа над ненавистным большевизмом была близка как никогда, ближе чем тогда, когда немецкие солдаты смотрели в бинокль на башни Кремля.

А теперь, в восемьдесят девятом году, Келлер смотрел на Кремль из окна номера на последнем этаже гостиницы «Россия» и слушал Калныньша. По стеклу катились капли тёплого летнего дождя.

Марк Калныньш был его доверенным лицом, но даже близко знавшие его люди, пожалуй, даже сам Келлер не смог бы сказать с уверенностью, верил ли Марк в идею освобождения от тоталитаризма и торжества демократии или же просто любил деньги. Во всяком случае, Калныньш никогда не подводил патрона, какие бы деликатные поручения ему ни приходилось выполнять.

– Вот характеристика из «Саюдиса», – Марк раскладывал бумаги перед шефом, – вот из школы. Данные о родителях, о подружке. В Вильнюсе за прошедший месяц не появлялся, это можно сказать с уверенностью…

– Я думаю, и не появится, – ответил Келлер, – если он не совсем дурак, то должен представлять, до какой степени мы пустили корни в Прибалтике.

– Я бы начинал с того, что попытался определить, с какой целью он скрылся – либо из опасения за свою жизнь, либо из угрызений совести, это разные мотивы…

– Совесть – это химера, – возразил Келлер, – не зря нас этому учили в Третьем Рейхе.

– Разумеется, – согласился Калныньш, – но эту химеру нельзя недооценивать как мотив поведения нашего подопечного. Я Вам ещё раньше советовал поручить это дело профессионалам, а не использовать втёмную дурачков-идеалистов из «Саюдиса», с которыми теперь хлопот не оберёшься…

Келлер поджал губы.

– Профессионалы – товар штучный, – ответил он, – и ими, в отличие от дурачков, разбрасываться нет возможности. Расходного материала же можно набрать много. Хотя есть определённый риск, как в данном случае. Впрочем, мы отвлеклись. Продолжайте, Марк.

– Если бы наш подопечный отправился в советские органы, милицию или КГБ, об этом было бы уже известно, – продолжил Калныньш, – поскольку у нас нет стопроцентного контроля над всеми сотрудниками советских силовых структур на местах, и такой контроль вряд ли достижим в ближайшее время. Поэтому же я сразу отбросил идею организовать розыск через наших людей там, сочинив материал на какое-нибудь совершённое преступление. Это было бы эффективнее, имей мы возможность задействовать советские оперативные каналы, но информация просочилась бы неизбежно, и пошли бы слухи. Кроме того, его явка поставила бы под сомнение официальную версию о разгильдяйстве строителей, могла бы привести к каким-нибудь дополнительным проверкам, а это ни к чему. Далее. Даже если предположить, что объект явился с повинной и его, в силу фантастичности его рассказа с точки зрения среднего человека, отправили в психбольницу, – всё равно в условиях гласности информация появилась бы в том или ином виде. Сейчас я практически уверен, что с повинной он не являлся. Вероятность того, что явится в будущем, крайне низка уже сейчас и продолжает уменьшаться – чем дальше, тем сложнее человеку совершить такой шаг и расстаться со свободой. Это психология.

Он сделал вопросительную паузу.

– Я Вас внимательно слушаю, – отозвался Келлер.

– Попробуйте поставить себя на его место. Куда бы Вы пошли, если бы хотели скрыться и если хотели бы отомстить или предать огласке случившееся? Помимо правоохранительных органов, я рассматриваю ещё варианты редакций телепередач, которые объявляют себя рупорами перестройки и гласности. «Взгляд», например, или «Пятое колесо», или «600 секунд». Если человек достаточно наивен – а было бы это не так, он вообще не оказался бы в этой истории – он мог бы довериться так называемым независимым журналистам. Не в райком же КПСС ему идти, в самом деле!

Арнольд усмехнулся.

– Но об этом мы, разумеется, узнали бы в тот же день. Поэтому, скорее всего, объект скрылся, почувствовав угрозу своей жизни. В Прибалтику ему очевидно путь закрыт, так что я полагаю, что искать его следует в РСФСР.

– В Союзе не четыре республики, Марк, – возразил Келлер.

– Я это учёл. Но в его положении я выбрал бы республику с большой численностью населения и более-менее пёстрым национальным составом. Легче затеряться. Особенно человеку, который по-русски говорит с акцентом. То есть РСФСР или на худой конец Украина. Украину я тоже отбрасываю.

– Почему?

– Тамошние националы ещё с прошлой войны в тёплых отношениях со своими прибалтийскими коллегами. Более вероятна Белоруссия, хотя тоже вряд ли, но на всякий случай представители БНФ в курсе, – Келлер едва заметно одобрительно кивнул, – а в других республиках литовец будет слишком заметен. Поэтому я считаю, что наш подопечный не покидал пределов РСФСР… Но так или иначе, мы его найдём, мистер Келлер, – голос Калныньша сделался жёстче, – никуда не денется, голубчик.

* * *

Марта Жемайте хорошо училась в школе, но никогда не состояла в «Саюдисе», не ходила на его митинги и вообще была полностью равнодушна к политике, в том числе и по пресловутому национальному вопросу. В доме старого Жемайтиса не было принято обсуждать проблемы, выходящие за рамки уютного семейно-соседского мирка. Политическим активистом был Юозас – но она никогда не вмешивалась в его дела.

На акцию «Балтийский путь», где жители трёх прибалтийских республик должны были выстроиться в живую цепь в знак протеста против «советской оккупации», она пришла не из политических соображений.

Она хотела найти кого-нибудь, кто хоть что-то знал о Юозасе. Он не писал ей уже который месяц. Он никогда не исчезал так надолго.

Оказавшись на месте сбора, Марта растерялась. Она впервые видела такое количество людей. Тем не менее, беспорядка не наблюдалось, участники акции действовали слаженно, направляемые бригадирами с нарукавными повязками «Саюдиса».

– Простите, Вы не знаете Юозаса Турманиса? – обратилась Марта к какому-то мужчине. Тот отрицательно покачал головой. Девушка обратилась ещё к нескольким людям – безрезультатно.

Да, это была глупая затея, всё равно что искать иголку в стоге сена, она просто не представляла себе масштабов проекта…

– Ты откуда, красавица? – подбежал к ней какой-то десятник. – Из чьего звена?

– Я… сама по себе, – потерянно ответила Марта, – Вы не знаете Юозаса Турманиса? Я его ищу…

– Сама по себе – давай в восемнадцатый автобус, – властно бросил ей саюдисовец, – потом своих найдёшь, здесь если потерялась, то уже бесполезно…

Толпа несла Марту в какой-то автобус, она не видела, восемнадцатый это или нет.

– Сегодня, в пятидесятую годовщину пакта Молотов-Риббентроп, существование которого от нас скрывали… – доносились до неё обрывки чьего-то крика в мегафон.

«Мы же этот договор в школе проходили», – подумала девушка, но эта мысль тут же вылетела у неё из головы, и больше она не отвлекалась от своих безнадёжных поисков.

* * *

По тёмной платформе молча шли пассажиры.

Их было много, они были разные – взрослые и дети, мужчины и женщины, худые и толстые, молодые и старые, в разной одежде, с сумками, чемоданами или вообще без вещей. Не глядя на него, человеческие фигуры просто шли к составу, равномерно и обречённо, нескончаемой цепочкой, в абсолютной тишине, поднимались по металлическим лесенкам и исчезали в вагонных дверях.

Их было много, очень много, гораздо больше, чем написали в «Правде».

Он не видел только их лиц, хотя мог разглядеть детали одежды и сумок – вот женщина в коричневом плаще, держит за руки двоих детей, вот пожилой мужчина с большой клетчатой сумкой, вот женщина с сумкой-тележкой, вот молодой человек подаёт ей руку и помогает поднять багаж по ступенькам вагона, а вот учительница, сопровождающая школьников в оздоровительную поездку на юг, а вот и сами школьники, человек тридцать, целый класс, наверное.

Только не видно лиц и не слышно голосов. Никто из них не обернётся и не крикнет «Убийца!» И вообще ничего не скажет. Молчат. Даже школьники молчат. Просто идут к вагонам и всё. Потому что мёртвые не разговаривают. И только Юозас, единственный живой, смотрит на этот страшный парад мертвецов. Смотрит каждую ночь, вернее, каждый раз, когда удаётся сомкнуть веки – дни и ночи давно перемешались в сознании беглеца – снится ему один и тот же сон, и нет этому кошмару конца.

Юозас мог ночевать в поле, в лесу, в кустарнике, отойдя на значительное расстояние от шоссе – пока погода позволяла не заботиться о крыше над головой, а он был не в состоянии о чём-то думать больше, чем на несколько часов вперёд. В общем-то, ему было всё равно, в какую сторону идти или ехать, лишь бы не приближаться к железной дороге – ему казалось, что он сойдёт с ума, если ещё раз увидит наяву вагоны и рельсы…

Он устроился на ночлег в глухом месте, соорудив себе подстилку из веток и листьев.

И ему вновь приснился бесконечный поток пассажиров, бредущих на посадку.

Но на этот раз к их безмолвию присоединился жуткий запах горелого мяса.

Чутьё загнанного зверя разбудило бывшего диверсанта.

Юозас открыл глаза и понял, что это не сон.

В сотне метров от него стояли два грузовика с включёнными фарами. А поодаль две фигуры в рабочей одежде и респираторах развели костёр и бросали туда упаковки с продовольствием.

Вонючий дым стлался над берегом реки.

Юозаса передёрнуло. Он не мог представить, кто эти люди и зачем они уничтожают продукты посреди ночи в безлюдном месте, но не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – лишние свидетели им не нужны.

Он понятия не имел, сколько сейчас времени, но догадывался, что светать начнёт скоро – ночи в это время года очень коротки.

Прижавшись к земле, он по-пластунски отполз за кусты, и только там его вывернуло от тошнотворной вони. Люди в респираторах не видели его – они были заняты своим делом.

Юозас пригнулся и бесшумно, по-кошачьи побежал прочь, через сотню метров вновь упав на землю. Но его по-прежнему не замечали.

Лишь достигнув лесочка, он позволил себе подняться в полный рост и, выдыхаясь, бежать к трассе. Прочь, прочь!..

Розовый июньский рассвет занимался над Подмосковьем.

Глава пятая

«15. VI.1943

Оберштурмбаннфюреру Келлеру

Секретно, лично

Довожу до Вашего сведения, что, по агентурным данным, в окрестностях Славянска появилась русская диверсионная группа, предположительно возглавляемая Виктором Черняевым, имеющим звание капитана НКВД.

Приметы Черняева: славянской внешности, рост выше среднего, телосложение спортивное, волосы русые, вьющиеся, нос прямой, глаза голубые. В совершенстве владеет немецким языком. Особых примет не имеется.

В случае обнаружения диверсантов или наличия сведений о них немедленно сообщить…»

Откуда было знать Келлеру-старшему, что в момент, когда он читал это донесение и готовил распоряжение о перекрытии всех въездов в город, в неприметном домике на соседней улице Черняев сидел за дубовым кухонным столом, держа в своей сильной ладони маленькую ручку Незабудки… И хозяин конспиративной квартиры, прикрыв дверь, вышел на кухню, чтобы не мешать им улучить у судьбы лишние пятнадцать-двадцать минут…

То была их предпоследняя встреча.

* * *

«Я больше не могу.

Наверное, лучше мне умереть. Иначе я сойду с ума.

Господи, подскажи.

Господи, мне не с кем посоветоваться.

Я спросил бы у матери. Она, наверное, сказала бы, что мне делать. Она бы поняла. Не простила, нет – как это простить – но поняла бы.

Я не знаю, я просто не знаю, что мне делать дальше.

Мне очень страшно. Очень.

Лучше бы меня вызвали первым. Меня, а не моего названого брата Яниса. Я был бы сейчас холодный и мёртвый… Нет, нет, это неправильно. Я должен был умереть раньше, до того, как это случилось с поездами.

Но я не умер.

Господи, я не могу так дальше жить. Я не выдержу, не выдержу, не выдержу…»

…В семь утра в отделении милиции маленького городка заступила на пост суточная дежурная смена.

Это был обычный день, и утро проходило спокойно – никаких непредвиденных событий не ожидалось.

Странный посетитель явился в отделение около девяти утра.

– Я пришёл стафаться, – заявил он дежурному.

– Чего натворил-то? – с тоской спросил милиционер, отрываясь от свежего журнала «Огонёк». Он уже предвидел, что придётся вызывать оперативную группу, проводить первичные действия по какому-нибудь делу, не стоящему выеденного яйца…

– Я член террористической организации, – сказал пришедший. – Я… мы по затанию запатных спецслужб фзорфали тфа поезта под Уфой. Я готов рассказать следстфию, как это пыло осущестфлено…

Это проще, подумал дежурный.

– Посиди тут на лавочке, – кивнул он и вызвал психиатрическую бригаду.

* * *

Было уже за полночь, когда из ворот продуктовой базы на окраине Москвы выехали два грузовика и направились за МКАД. По дороге они завернули во двор общежития гостиничного типа, где жили семьи шофёров с автопредприятия. В этот поздний час на всё здание светились лишь два окна – в двух квартирах не спали жёны работников ночной смены. Остановившись у подъезда, они торопливо выгрузили из кузовов по несколько ящиков груза и один за другим занесли по лестнице на свой этаж.

Через несколько минут машины уже двигались на юг на высокой скорости, навёрстывая упущенное время. Свернув с шоссе, они проехали некоторое расстояние по просёлочным дорогам, пока не оказались в совершенно пустом месте за свалкой строительного мусора. Впрочем, маршрут был водителям явно знаком, а трава изъезжена колеями колёс тяжёлых автомобилей.

Остановившись, водители стали быстро разгружать машины, выбрасывая содержимое прямо на землю. Затем они отогнали грузовики на безопасное расстояние и вернулись с канистрой бензина.

– Эх… сколько добра-то пропадает, – со вздохом почесал затылок один из водителей, расплескав горючую жидкость.

Второй не ответил.

Чиркнула спичка, и вспыхнуло яркое пламя, озарив окрестность. Морщась, водитель резко натянул респиратор.

– Что-то я не пойму в этой жизни, Гриша, – сказал первый водитель, когда они уже шли к машинам, закончив дело, – в магазинах дефицит, а мы уж которую ночь продукты жжём… Не понимаю…

– И не надо тебе понимать, – огрызнулся второй, – и мне не надо. Наше дело маленькое, отвезти, оприходовать и получить тройной оклад за смену. Что, зачем, почему – не нашего ума дело, пусть у других голова болит, я свою работу выполнил. И тебе не советую. Держи язык за зубами. Желающие-то найдутся на лёгкие деньги. Поехали по домам.

* * *

…Ему не поверили.

Он ждал, что его возьмут под стражу, закуют в наручники, отвезут в тюрьму, в конце концов, расстреляют, но ему просто не поверили…

– Мошно покурить на улице? – спросил Юозас через несколько минут.

– Кури, – кивнул дежурный.

Он вышел из отделения. Луч солнца скользнул по асфальту.

Ноги сами оторвались от земли, тренированное тело сгруппировалось в прыжке, и через секунду он оказался на крыше гаража, а ещё через две – на другой стороне…

– Эй, – позвали его лениво. На самом деле, ни у кого не было желания всерьёз заниматься невесть откуда взявшимся придурком, и погони не было – Юозас понял это через пару кварталов, позволив себе отдышаться. Никому не было до него дела.

Выбравшись за пределы городка и вновь оказавшись в лесу, он сделал несколько глубоких вдохов и задумался, оглянувшись назад на события последних недель.

День проходил за днём, но выхода для себя Юозас не видел. Остававшиеся у него деньги, как он ни старался их экономить, стремительно таяли – тратить на питание меньше пятидесяти копеек в сутки не удавалось при всём желании. Хотя вчера он купил в сельмаге полбуханки чёрного хлеба за десять копеек и запил ледяной водой из придорожной колонки. Но долго так не протянуть…

Тупик.

Значит, пора заканчивать – или принимать решение.

Но это решение должно быть таким, чтобы враги не смогли его распознать.

Оно должно быть нестандартным.

…От милиции-то убежать можно.

Даже от ЦРУ, наверное, можно убежать. Или хотя бы попытаться.

А от себя?..

* * *

Год 1991. Март

Наступал вечер пятницы, и улицы пустели. Пустели независимо даже от алкоголиков, отмечавших окончание рабочей недели.

Под свежими весенними звёздами таял снег.

В нежных сумерках зажигался свет за разноцветными абажурами.

Юлька с детства любила сидеть вечером на лавочке в одиночестве, вдыхать прохладный воздух ранней весны и смотреть, как зажигаются окна, угадывать, каким цветом загорится следующее окно, и складывать мысленные фигуры из их светящихся квадратов. «Почти как в песне про московские окна, которую пела Гурченко».

Люди торопились по домам, чтобы успеть к передаче «Поле чудес», и десятки миллионов людей приникали к экранам телевизоров, с замиранием сердца ожидая, угадает ли очередной участник счастливую букву.

И снова блистательный Владислав Листьев крутил барабан, за которым следили, затаив дыхание, миллионы, забывшие о простой истине из детской сказки – о том, где именно находится поле чудес…

А за пятницей наступало воскресенье.

В воскресенье, семнадцатого марта, на рассвете открылись избирательные участки исторического референдума о сохранении СССР.

С раннего утра от подъездов к школам, где располагались избирательные участки, шли люди, в основном, нарядные и с детьми.

Шли по дорожке семьи Ермишиных и Зайцевых.

Зайцевы шли в полном составе – глава семьи Николай, его жена Ольга, не голосовавшая ещё дочь Юлия и сын Артём, которому только предстояло этой осенью идти в первый класс.

Рядом с ними гордо, сжав губы вышагивала – именно вышагивала, как на параде, соседка Матрёна Петровна Ермишина, и вместе с ней тянулась Анна, которой также право голоса ещё не полагалось – ей, как и Юлии, было всего семнадцать лет.

Конечно, имей Анна Ермишина право голоса, она проголосовала бы против – зачем нам кормить всех этих чурок-турок, вот освободимся от них и тогда-то заживём… Впрочем, Аню, в отличие от подруги, не так беспокоило её несовершеннолетие и отсутствие избирательного права – она считала, что в жизни юной девушки есть множество вещей поинтересней политики.

Юлька же, наоборот, бегала за отцом на редкие ещё и удивительные собрания против набиравших силу демократов, а о модных массовых митингах протеста против КПСС отзывалась с презрением, зло и ехидно. Она взахлёб зачитывалась газетами, упоминать о которых было бы непристойно в «приличном» обществе – «День», «Молнию», «Пульс Тушина». В её душе болезненно саднила невозможность участия в референдуме, невозможность в этот решающий для страны час высказать хотя бы таким образом своё мнение. Ане этого было не понять, она считала Юлины увлечения несовременной глупостью. Аня не разбиралась в политических деталях, ей было важнее мнение окружающего её в школе и на улице большинства, стоявшего на демократических позициях.

Отстояв очередь, Николай, Ольга и Матрёна Петровна получили бюллетени, за чем дети наблюдали с нескрываемым интересом. Затем они зашли в кабинки, поставили галочки за СССР – Николаю Зайцеву еле удалось это сделать, не промахнувшись, из-за повисшего на руке Артёмки – и с достоинством опустили в урны бюллетени.

– А теперь – в буфет! – обрадовался Артём, берясь за руки выполнивших гражданский долг родителей.

В тот же час Фёдора Ермишина конвоир вывел из камеры в коридор, где стояли избирательные урны. Фёдор ещё не был осуждён – следствие по делу о взрыве поездов растянулось на два долгих года, и не было видно ему конца-края – а потому имел право голоса на референдуме. Привычно держа, как положено, руки за спиной, он вышел, по команде конвоира подошёл к столу комиссии, встряхнул освобождённые ладони, взял бюллетень и, поставив галочку за сохранение Союза, опустил его в урну.

Антон Стригунков голосовал за сохранение Союза в уральском городке, где после увольнения из органов работал преподавателем в областном юридическом вузе. Голосовал буднично, скромно, придя в воскресенье на участок и опустив бюллетень, будто бы не замечая значения этого дня.

Марта Жемайте проголосовать не смогла, хотя ей уже исполнилось восемнадцать лет – в её республике этого не позволили националисты, захватившие власть без оглядки на формальное волеизъявление. Наверное, более мужественные люди пришли в тот день в советские воинские части, чтобы отдать Родине один из сотен миллионов голосов – но ни Эмилия Турмане, ни Марта Жемайте не готовились к подвигу ради волеизъявления, это были простые женщины, дай им участок и бюллетень – они бы, конечно, проголосовали за СССР, ну а на нет и суда нет…

И было утро, и был следующий день, и люди искренне радовались, как дети, слыша про семьдесят семь процентов проголосовавших за Союз…

* * *

Через несколько недель, когда уже сошёл снег и дышала теплом чёрная апрельская земля, Юлька случайно подслушала во дворе разговор Матрёны Петровны с незнакомой ей беременной женщиной, которая, эмоционально жестикулируя, что-то долго объясняла соседке.

Беседа происходила на лавочке возле подъезда, и, увидев их из окна и почуяв, что говорят они о чём-то важном и серьёзном, что Юльки, конечно, не касалось, влекомая девчачьим любопытством, она, опершись одной ногой на крышку мусоропровода между первым и вторым этажами, забралась на козырёк подъезда.

– И что мне теперь прикажете делать, Матрёна Петровна? – возмущалась незнакомка, и крупные золотые серьги покачивались в такт её жестикуляции.

– У тебя родители под Саратовом живы-здоровы, – отвечала Матрёна, – да ты и сама там прописана. Нечего строить из себя сироту казанскую. Причём тут моя квартира к твоим гулянкам?

– В дере-евню? – презрительно морщила нос собеседница. – В колхо-оз? С какой стати? Тут не только Ваша квартира, тут квартира моего мужа, если хотите знать!

«Это же Анькина мать», – догадалась Юля.

– Вовремя же ты спохватилась, – зло усмехнулась Матрёна. – Пока со своим Мурадом жила, ты о муже не вспоминала, а как указали тебе на дверь, так вспомнила… Поинтересовалась бы хоть, где твой муж…

– А где он? – спросила Наталья, слегка снизив тон.

– В уфимской тюрьме, – ответила старуха, как показалось Юле, с какой-то усталостью в голосе, – в июне два года будет. Могла бы и прежде справиться, чем являться с претензиями на квартиру.

– А… а что же случилось, Матрёна Петровна? – тихо спросила изумлённая женщина, с которой сразу слетел весь апломб. – Надолго его?

– Тебе какая разница? – спросила Матрёна, к которой вернулась привычная строгость, и, помолчав, добавила, – преступная халатность. По ошибке Фёдора произошёл взрыв на газопроводе, и сгорели два пассажирских поезда – может быть, слыхала в новостях про этот случай. Шестьсот человек погибло. Суда не было ещё, до сих пор расследуют. Надолго ли, нет, не знаем пока, – она вздохнула, – а он про тебя в письмах спрашивал, между прочим. Я ему ничего не писала. Что я ему напишу? Что забыла твоя жена о муже и с чеченским хахалем развлекается?..

Наталья всхлипнула и смахнула с лица слезу.

– У меня ж ребёнок будет, Матрёна Петровна, – произнесла она жалобно.

– От чеченца? – спросила старуха.

Наталья молча кивнула, встряхнув блестящими серёжками.

– Значит, своё дитя не пожалел?

– Я ж думала, что Мурад меня любит, – Наталья вновь зашмыгала носом, – он жениться обещал… А как начали русских гнать вон, так и он… Ты мне не жена, говорит, а гулящая… И иди из моего дома, чтобы глаза мои не видели, а женюсь я только на чеченке…

– Нагулялся, значит, – поджала губы Матрёна, – ты и про старого мужа вспомнила. Может, для чего и сгодится… Ладно уж, переночуешь, и бери билет, езжай к матери. А Фёдору в тюрьму напиши. Если он за всё тебя простит и примет – это уж ему решать, не мне…

– Матрёна Петровна, – Наталья вдруг перешла почти на шёпот, и за шумом улицы Юле её было почти не слышно, она с трудом угадывала слова, – послушайте, я ж не с пустыми руками из Грозного приехала, – она торопливо расстегнула сумочку, и Юля придвинулась поближе к краю козырька, чтобы видеть, что она показывает старухе. Открыв резную шкатулку, Наталья перебирала длинными пальцами кольца, серьги, ожерелья. Под лучами солнца переливались в её руках извлечённые из темноты драгоценные камни. Девушка не разбиралась в украшениях, но ей стало не по себе, как будто это она, комсомолка Юлия Зайцева, влезла без спроса в чужой сундук…

– Что это такое? – строго спросила Матрёна.

– Бриллианты, – ответила Наталья, – они все настоящие. Изумруды тоже настоящие. И золото, серебро, и все камни. Это матери Мурада фамильная шкатулка, я, когда собирала вещи…

Она не договорила, осекшись.

– Прочь отсюда, – произнесла Матрёна, лица которой в этот момент Юлька не видела – она сидела спиной к козырьку. – Прочь и не смей здесь появляться. Я тебя чуть было не пожалела, думала, ты просто… – она произнесла слово, которого Юлька ни разу не слышала из её уст и какое даже мужики стеснялись при женщинах произносить, – а оказалось, я чуть было не пустила в свой дом воровку. Убирайся, знать тебя не хочу, – Матрёна резко поднялась со скамьи и, не попрощавшись, двинулась к подъезду. Юля подумала, что если старуха сейчас будет подниматься по лестнице, то точно её увидит, но та остановилась на первом этаже, и через секунду послышался звук идущего вниз лифта. Дождавшись, когда лифт уедет, она начала потихоньку спускаться из своего укрытия на лестничную площадку.

* * *

Год 1991. Лето

Всё лето Анна Ермишина просидела над учебниками, лишь изредка выглядывая на улицу. В июне шумно отгремел выпускной вечер, хотя с погодой выпускникам в тот год не повезло – с середины месяца зарядили непрерывные дожди.

К августу вчерашние школьники, окончившие одиннадцатый, как теперь непривычно назывался десятый, класс, готовились к вступительным экзаменам.

Юлька, собиравшаяся в технический вуз по стопам отца, штудировала математику и физику. Аня же готовилась поступать на специальность «экономика» – это было модно и сулило большие заработки.

Когда старания её были вознаграждены, экзамены наконец сданы, и Аня увидела свою фамилию в списках поступивших, сил не оставалось уже ни на что.

Вернувшись домой, девушка рухнула на кровать и проспала почти половину следующего дня. Проснувшись с блаженным чувством отсутствия необходимости куда-то бежать, она выбралась из-под одеяла, босиком прошлёпала к телевизору и щёлкнула переключателем.

Но по всем каналам показывали только балет «Лебединое озеро», в телепрограмме не значившийся.

«Что за ерунда», – подумала Аня, выключила телевизор и начала медленно одеваться.

Минут через пятнадцать в дверь квартиры позвонили, и, выглянув, она увидела Иру и Катю, девчонок из соседнего подъезда, с которыми училась в школе.

– Анька! – закричали они наперебой. – Ермишина! Ты что дрыхнешь? Айда с нами к Белому дому, весь наш класс уже там!

– А что случилось-то? – захлопала ресницами Аня.

– Ты что, не в курсе? Ну ты даёшь! В Москве путч, коммуняки хотят вернуть совок, Ельцин всех призвал к Белому дому. Там вся Москва собирается! Там такая тусовка!

– А вы-то откуда знаете? – спросила девушка.

– Да все уже знают! Короче, едем с нами, по дороге расскажем!

Аня на ходу засовывала ноги в туфли.

– За Юлькой Зайцевой зайдём? – предложила она. – В соседнюю квартиру?

– Да ну её, твою Зайцеву, она зануда, – на ходу бросила Ира.

Аня всё же позвонила в соседнюю дверь. Какое-то время никто не открывал, потом дверь отворилась, удерживаемая металлической цепочкой, и оттуда показалась курносая вихрастая голова Тёмки.

– Если ты за Юлей, то она не выйдет, – безапелляционно заявил мальчик.

– Почему? – спросила Аня.

– Не выйдет и всё, – ответил Артём. – Она заперлась у себя в комнате со своими книгами.

– Я ж говорю, зануда, – сказала Ира.

…Толпа в метро гудела и шумела – все обсуждали путч и обращение ГКЧП. Вагоны в сторону центра шли переполненные, как в рабочий день. У какого-то парня на коленях стоял магнитофон на батарейках, откуда на полную мощность, порой заглушая шум поезда, надрывался Олег Газманов про есаула, который бросил коня.

Давка возникла уже на подходе к эскалатору, и людской водоворот оторвал Аню от подружек. Встав на ступеньку, она ещё видела их – метрах в десяти-пятнадцати впереди себя.

– Подождите меня наверху! – крикнула она, пытаясь высвободить руку и помахать ею девчонкам.

– Подождём! – до Ани ещё донесло Иркин голос, и толпа окончательно оттёрла их друг от друга.

Вынесенная потоком из метро на поверхность, Аня вначале пыталась сориентироваться, но потом оставила эти попытки – двигаться всё равно было можно только по течению. К счастью, ей удалось выбраться на обочину, здесь толпа была не столь плотной.

…На гранитном парапете подземного перехода стояли двое молодых людей в кожаных куртках. Одному из них на вид было лет двадцать пять, другому – за тридцать.

– Как тебе вон та кукла? – негромко спросил младший, выхватывая Аню из толпы цепким взглядом. – По-моему, подходящая модель будет, а?

– Ничего краля, – причмокнув, кивнул второй. – Ты её знаешь, что ли?

– Проблем-то, – хмыкнул первый. – Сейчас познакомимся.

Он легко спрыгнул с парапета, раздвигая толпу сильными локтями, смёл в неровный букет цветы с ближайшей клумбы и в несколько прыжков оказался перед Аней.

– Девушка! – выдохнул он, театрально падая на колени. – Позвольте с Вами познакомиться! Как Вас зовут?

От неожиданности Аня подалась назад.

– Девушка, я Вас умоляю! – страстно продолжал внезапный поклонник. – Я сейчас увидел Вас и понял, что Вы – моя любовь на всю жизнь! Вы же верите в любовь с первого взгляда? Скажите, как Вас зовут?

– Аня… – пробормотала она, сражённая такой напористостью. – Встаньте, пожалуйста…

– Нет!.. Не встану!.. Анечка, Вы разбили мне сердце! Прошу Вас, возьмите эти цветы в знак вечной любви! Анечка, если Вы мне откажете, я прямо сейчас вот с этой набережной прыгну в реку, моя жизнь без Вас больше не имеет смысла… Вы разрешите мне быть Вашим верным рыцарем, следовать за Вами, целовать Ваши ноги? – склонившись, он припал губами к туфле девушки.

– Нет-нет, не надо в реку, – испугалась Аня, неуверенно беря в руку цветы, – да Вы встаньте же, встаньте, люди смотрят. Хорошо, пойдёмте вместе, если хотите. А Вас как зовут?

– Максим, – представился он, обнажая в улыбке сверкающие белые зубы. – Но лучше просто Макс и на «ты».

Глава шестая

Квартира, в которой оказалась Анна Ермишина во второй половине дня 19 августа 1991 года, не была похожа ни на что из того, что ей приходилось видеть прежде. Максим жил в доме постройки пятидесятых годов двадцатого века, почти в центре Москвы, но на значительном удалении от метро. Из окна открывалась широкая панорама города. Багровое солнце медленно скрывалось за корпусами индустриальной эпохи. В закатное небо впивались окаменевшие шпили сталинских высоток – в ясную погоду из окна комнаты их было видно три штуки, а в облачную – две.

Но не вид из окна поразил Анну больше всего. Самая просторная комната с высоким потолком была оборудована под студию, заполнена различной осветительной и съёмочной техникой. Один фотоаппарат напоминал ей ателье, где она фотографировалась в прошлом году на паспорт, о назначении других приборов девушка могла лишь смутно догадываться. На тумбочке у стены стоял настоящий японский видеомагнитофон – мечта подростков, и Анна отметила, что «видак» в квартире не единственный. А вот это, наверное, музыкальный центр – такой она видела только в «Поле чудес», когда разыгрывали суперпризы.

– Впечатляет? – спросил Макс.

Он громко откупорил бутылку шампанского, пробка «выстрелила» в движущиеся цветные пятна потолка, и пенящаяся жидкость полилась по рюмкам.

– За знакомство! – торжественно произнёс он тост. – До дна!

Аня уже знала, что его родители, которые сейчас в командировке, работают операторами на «Мосфильме», что их работа связана с частыми выездами за рубеж, что есть возможность привозить оттуда вещи и технику. Конечно, занимаются они и подработками, и даже – он понизил голос, как будто кто-то мог подслушивать в квартире, где они находились вдвоём – участвовали в политике и оказывали услуги диссидентскому движению, как в плане профессиональной съёмки, так и если требовалось что-то привезти из-за границы…

Так он рассказывал, Анна увлечённо слушала, а по потолку плясали сине-красные отблески цветомузыки.

– Ох, да что ж я болтаю! – Макс наигранно хлопнул себя ладонью по лбу, – я же тебе самое интересное не показал! Давай поспорим, что ты никогда такого не видела!

– А на что поспорим? – спросила Аня.

– На поцелуй, конечно! Если я выиграю, ты меня поцелуешь.

– А если я?

– Тогда я тебя! – резонно ответил Макс.

– Ну хорошо, – секунду поколебавшись, согласилась девушка.

Он извлёк из шкафа небольшую чёрную коробочку с ничего не говорившей Ане надписью “Polaroid”.

– Ты про мгновенное фото когда-нибудь слышала?

– Мгновенное – это как? – не поняла Аня. Она, конечно, знала, что после съёмки плёнку надо проявлять, а потом печатать снимки – знакомые мальчишки занимались этим, возясь с реактивами в тёмной ванной…

– Улыбочку! – парень навёл камеру на Аню, приблизил, его ловкие пальцы нажали какие-то кнопки, аппарат некоторое время скрипел и жужжал и наконец выплюнул квадрат матовой плотной бумаги. Аня потянулась к нему, но Макс остановил её руку, – Осторожно! – и бережно взялся за край. – Подожди пару минут.

Практически на Аниных глазах на матовой карточке начал проступать силуэт её лица, шеи, плеч, затем глаза, губы, волосы, воротничок – и минут через пять в руке у Макса была полноценная цветная фотография.

– Держи! – протянул он ей, – теперь можно трогать руками. А с тебя обещанное!

Анна неуверенно подошла к нему, он взял её руки в свои, и, закрыв глаза, она неумело прильнула губами к его губам и тут же отпрянула.

С полминуты они сидели на диване молча.

– Может, фильм посмотрим? – предложил Макс так же непринуждённо, открывая очередную дверцу. – Выбирай!

Анины глаза побежали по полкам, от пола до потолка заставленным видеокассетами.

Она обратила внимание, что нижняя полка была занята одинаковыми кассетами с заголовком «Эммануэль».

Но такого фильма Аня не знала и выбрала «Анжелику – маркизу ангелов» с Мишель Мерсье в главной роли – об этом фильме она слышала от Ирки и других девчонок.

Максим включил видеомагнитофон. Пока на экране шли титры, он задёрнул жалюзи, произвёл ещё какие-то манипуляции с аппаратурой, погасил яркую люстру и зажёг романтическую сиреневатую подсветку, сел на диван рядом с уставившейся в экран Анной, обнял её за плечи и не торопясь, привычным движением расстегнул верхнюю пуговицу блузки.

* * *

Год 1943. Декабрь.

Не замёрзшая ещё в начале зимы река Припять медленно несла свои мутные серо-зелёные воды к Днепру мимо никому ещё не известного городка.

Высокий обрыв почти нависал над берегом, и падал снег на платок Алёны Панченко, и снег не таял, и уже лежал на травах, на крышах уцелевших домов, но льда на реке ещё не было.

Алёна обнимала за плечи беззвучно плачущую девушку младше себя, без верхней одежды, в одной гимнастёрке, с партизанской медалью на груди.

– Рассказывай, пожалуйста, рассказывай, – шептала она сквозь слёзы.

– Я же тебе всё рассказала, Матрёночка, – тихо отвечала она. – может быть, не надо…

– Всё равно рассказывай, – настаивала сквозь слёзы Матрёнка, – рассказывай, пожалуйста… Я его просто… просто люблю, – язык отказывался произносить слово «любила», как сердце отказывалось принимать жестокую правду.

Алёна вздохнула.

– Хорошо, – с трудом начала она, – ты же знаешь, это случилось через неделю после праздника Октябрьской Революции, за четыре дня до того как наши освободили Чернобыль…

Матрёнка оторвалась от Алёниной груди и подняла покрасневшие глаза на временный деревянный памятник со звездой и табличкой.

«На этом месте в ноябре 1943 года казнён немецко-фашистскими захватчиками советский патриот Черняев В.М.»

В этот момент ей безумно хотелось только одного – чтобы надпись заканчивалась иначе:

«…советские патриоты Черняев В.М. и Ермишина М.П.»

Но это было невозможно.

А впереди была долгая-долгая жизнь.

Жизнь, в которой будут ещё десятки лет, но больше никто и никогда не назовёт её Незабудкой.

Серая незамёрзшая Припять лениво плескалась внизу.

* * *

Жёлтое утреннее такси катилось по напряжённому городу, по молчаливым рассветным улицам, по камням, словно знавшим то, чего не знали люди – как ночевавшие на баррикадах, так и разошедшиеся на ночь по домам.

Но Анна, смотревшая на московский рассвет из окна жёлтой «Волги» с «шашечками», не чувствовала ни беды, ни исторического значения этих дней. Она была просто счастлива.

Машина затормозила около знакомой с детства автобусной остановки, и из неё вышли двое. Максим галантно приоткрыл подруге дверцу и подал руку.

– До завтра, любимая, – он поцеловал девушку на прощание и сел обратно в машину.

Аня проводила взглядом скрывшееся за поворотом такси и направилась к дому.

Но прямо возле подъезда она столкнулась с Иркой и Катькой.

– Анька, ты всё пропустила! – чуть не кричала, несмотря на семь утра, взбудораженная Ирка, – там в центре прямо сейчас свергают совок! Строят баррикады! Мы там всю ночь проторчали! Ельцин выступал – такой красавец! А пацаны! – она причмокнула пухлыми губками, хитро прищурив один глаз. – Ты бы только посмотрела! Женихов хоть отбавляй…

– Ир, я, кажется, уже нашла сегодня своё счастье, – простодушно ответила Аня в ответ на излияния одноклассницы.

– Да ну? – удивилась Ира.

– Его зовут Максим, – пояснила Аня, – я с ним вчера познакомилась на Арбате. И… ну, в общем, я у него сегодня ночевала.

– Да ну! – понизив голос, воскликнула подружка. – Ну ты, Ань, даёшь! Правда, что ли? Здорово… А то в школе была такая скромная, скромная…

Аня надеялась проскользнуть к себе в комнату до того, как проснётся старуха, но ей это не удалось. Матрёна Петровна уже хлопотала на кухне, когда девушка, стараясь не шуметь, открыла дверь квартиры своим ключом.

Повернув голову, Матрёна смерила Аню презрительным взглядом – с головы до ног.

– Вся в мамашу пошла, – произнесла она особенно скрипучим голосом и отвернулась.

И больше она ничего не сказала.

* * *

На мусорных баках возле здания райкома КПСС в уральском городке второй день красовались ядовито-яркие буквы: «Для использованных партбилетов».

Преподаватель высшей школы Антон Стригунков, увидев надпись, брезгливо поморщился, словно от неприятного запаха, отошёл в сторону и зажёг очередную сигарету.

Он курил одну за одной – с самого утра. Курил и думал.

От Антона требовало немалого мужества признать свою ошибку – почти два года он искал себе оправдания, подсознательно понимая собственные истинные мотивы, и вот сегодня, двадцать второго августа, он наконец сознался самому себе, что его рапорт об отставке, с облегчением принятый начальством, которому надоело стремление Антона докопаться до правды, его рапорт был трусостью и непростительным малодушием.

Да, так было. Вроде бы недавно, в восемьдесят девятом, а сколько воды утекло.

Будь он на службе… Может быть, ему удалось бы что-то сделать. А может, и нет. Но что сделано, то сделано – он пожелал остаться чистеньким, покинув службу и уйдя на «гражданку».

Он таким и остался, не сумев помочь и не предприняв усилий для помощи ни Родине, ни своему другу Фёдору Ермишину, суд над которым начнётся, наверное, этой зимой или весной.

Но, может быть, ещё не поздно?

Спасать страну – поздно. А друга?

Стригунков бросил под ноги окурок с дотлевающим огоньком, придавил его каблуком ботинка и тут же полез в карман за новой сигаретой.

Надо что-то делать. Что-то надо делать. Хотя возможностей меньше, но этот выбор он сделал сам.

Поздно.

А если…

Мысль, внезапно шевельнувшаяся в голове Антона, поразила его своей простотой.

Как же он мог не заметить обстоятельств, лежащих на поверхности?

Ведь у Фёдора была официальная жена – как бы у них ни сложились отношения – кто мешает Антону её найти?

Как же её звали? Кажется, Наташа. Да, Наташа Ермишина.

* * *

Все дни августовских событий Юлька Зайцева пролежала ничком на кровати, закрывшись у себя в комнате.

В первый день она верила, что против разбушевавшихся демократов будет организовано хоть что-то, и ждала сигнала, как ждали многие.

Но сигнала не было.

Юлька лежала ничком, локтями в подушку, и читала любимые книги про войну.

А когда поняла, что ничего организовано не будет, достала с полки сложенную июльскую ещё газету «Советская Россия», и редкие слезинки покатились на, казалось, до дыр зачитанный текст…

Год 1991. Слово к Народу.

«Дорогие россияне!

Граждане СССР!

Соотечественники!

Случилось огромное, небывалое горе.

Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие. И эта погибель происходит при нашем молчании, попустительстве и согласии.

Неужели окаменели наши сердца и души и нет ни в ком из нас мощи, отваги, любви к Отечеству, что двигала нашими дедами и отцами, положившими жизнь за Родину на полях брани и в мрачных застенках, в великих трудах и борениях, сложившими из молитв, тягот и откровений державу, для коих Родина, государство были высшими святынями жизни?

Что с нами сделалось, братья?

Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего – обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?

Как случилось, что мы на своих оглушающих митингах, в своем раздражении и нетерпении, истосковавшись по переменам, желая для страны процветания, допустили к власти нелюбящих эту страну, раболепствующих перед заморскими покровителями, там за морем, ищущих совета и благословения?

Братья, поздно мы просыпаемся, поздно замечаем беду, когда дом наш уже горит с четырех углов, когда тушить его приходится не водой, а своими слезами и кровью. Неужели допустим вторично за этот век гражданский раздор и войну, снова кинем себя в жестокие, не нами запущенные жернова, где перетрутся кости народа, переломится становой хребет России?

Обращаемся к вам со словами предельной ответственности, обращаемся к представителям всех профессий и сословий, всех идеологий и верований, всех партий и движений, для коих различия наши – ничто перед общей бедой и болью, перед общей любовью к Родине, которую видим единой, неделимой, сплотившей братские народы в могучее государство, без которого нет нам бытия под солнцем.

Очнемся, опомнимся, встанем и стар, и млад за страну.

Скажем «Нет!» губителям и захватчикам.

Положим предел нашему отступлению на последнем рубеже сопротивления.

Мы начинаем всенародное движение, призывая в наши ряды тех, кто распознал страшную напасть, случившуюся со страной.

Мы зовем к себе рабочий люд, которому нынешние фарисеи обещали изобилие и заработки, а теперь изгоняют с заводов и шахт, обрекают на голод, бесправие, на унылое стояние в очередях за пособием, ломтем хлеба, за милостыней богачей и хозяев.

Мы зовем к себе трудолюбивых крестьян, измотанных невежественной властью, чьи нынешние судьбы решают вчерашние разрушители деревень и творцы утопических программ, навязывая хлеборобу кабальный обмен, обрекая на запустение пашню, на истребление уцелевших, кормящих страну хозяйств.

Мы взываем к инженерам, чьими руками, умом и талантом была создана уникальная техническая цивилизация, мощная индустрия, обеспечившие благополучие и защиту народа, позволившие Родине взлететь в космос. Техника, которая, устав работать, нуждалась в модернизации и обновлении, за шесть лет безделья и разглагольствований остановилась и рухнула, и теперь мы – страна остановленных предприятий, умолкнувшей энергетики, исчезнувших товаров, растерянных обнищавших инженеров, отлученных от творчества.

Мы взываем к ученым, достойно продвигавшим развитие отечественной науки, изумлявшим мир плодами своих трудов, накопившим в лабораториях и институтах открытия для следующего рывка в двадцать первый век, где мы надеялись на достойное место в человеческой цивилизации. Вместо этого демагоги и злоумышленники разоряют драгоценные накопления, рассыпают коллективы исследователей, закрывают научные направления, вбивают тромбы в развитие космических исследований, ядерных технологий, новейшей химии, обрекая лучшие умы на прозябание, на бегство из родных пределов в преуспевающие страны, где их талант станет питать не свое, а чужое развитие.

Мы устремляем свой голос к Армии, снискавшей уважение человечества за самоотверженный подвиг спасения Европы от гитлеровской чумы, к Армии, унаследовавшей лучшие качества русского, советского воинства и противостоящей агрессивным силам. Нелегкие времена переживают наши славные защитники. Не вина Армии, что она вынуждена поспешно покидать зарубежные гарнизоны, быть объектом беспардонных политических спекуляций, подвергаться постоянным атакам лжи и очернительства безответственных политиканов. Но никому не удастся превратить Вооруженные Силы в аморфную массу, разложить изнутри, предать осквернению. Мы убеждены, что воины Армии и Флота, верные своему святому долгу, не допустят братоубийственной войны, разрушения Отечества, выступят надежным гарантом безопасности и оплотом всех здоровых сил общества.

Мы устремляем свой голос к художникам и писателям, по крохам создававшим культуру на развалинах разгромленной классики, добывавшим для народа образы красоты и добра, ожидавшим в будущем расцвета искусств, а обретших нищету, низведение творчества до жалкого фарса на потеху коммерсантов и богачей, когда народ, отлученный от духа, лишенный идеала, управляемый безнравственными лукавцами, выводится из истории, превращается в дешевую рабочую силу для иноземных фабрикантов…»

* * *

В середине лета 1989 года в центральном универмаге Харькова случилось на первый взгляд рядовое происшествие. Безработный, ранее не судимый двадцатидвухлетний уроженец Скуодасского района Литовской ССР разбил витрину и попытался похитить золотые ювелирные украшения. Произошло это средь бела дня, на глазах у всей очереди в один из отделов, и вора задержали на месте преступления. Сопротивления он не оказал, казалось, наоборот, встретил арест с чувством непонятного облегчения, как будто сам хотел оказаться за решёткой. Такое поведение бывает характерно для представителей криминального мира, которым это бывает нужно исходя из своих соображений, но парень совершил преступление впервые. Если бы случай в универмаге попал в поле зрения опытных следователей, это обстоятельство, вместе с тем, что кража была явно демонстративной, насторожило бы их, но, ввиду незначительности, инцидентом занималось районное отделение милиции, где никому не было дела до тонких психологических аспектов.

Литовца судили по законам УССР и приговорили к трём годам лишения свободы. Приговор он воспринял спокойно, обжаловать не стал и был направлен отбывать срок в Донецкую область, дробить камень.

На свободу Юозас выйдет в 1992 году уже гражданином независимой Украины, чего он, конечно, знать не мог. Он мог только надеяться, что за это время череда событий заслонит в памяти людей крупнейшую в СССР железнодорожную катастрофу, что она постепенно уйдёт в прошлое и что те, кому поручена ликвидация исполнителей, может быть, забудут о существовании на Земле Юозаса Турманиса.

Может быть.

Глава седьмая

Когда Арнольду Келлеру исполнилось двадцать лет, в его маленькой квартирке на окраине Вашингтона появился весьма странный гость из далёкой Аргентины.

Это был не старый ещё мужчина, как говорили недавно, арийской внешности, опиравшийся на трость. Фамилия его была Гонсалес, однако обратился он к Арнольду на его родном немецком языке, без акцента или ошибок.

– Я чрезвычайно рад, что отыскал тебя, мой мальчик, – радушно приветствовал он насторожившегося Келлера. – Я привёз для тебя подарок, надеюсь, ты его оценишь.

С этими словами он передал молодому человеку две толстые тетради в кожаном переплёте.

– Это записи твоего отца, Арни, – пояснил аргентинец. – В своё время он доверил их мне, ну а разыскать тебя мне удалось только сейчас, разбросала нас судьба в сорок пятом…

Пролистнув страницы, Арнольд убедился, что тетради действительно исписаны почерком покойного оберштурмбаннфюрера.

– Ты совсем не помнишь дядю Генриха? – поинтересовался гость.

Арни напрягал память, но увы – безрезультатно.

– Впрочем, это неудивительно, – продолжал Гонсалес, – в последний раз я был у вас дома, если мне не изменяет память, в начале тридцать шестого года, ты тогда ещё был совсем ребёнком…

– Да, мне было четыре года, – кивнул Арнольд.

– Эх, – мечтательно произнёс гость, опускаясь на краешек стула, – какие были времена… Что ж, что я должен был передать – я тебе передал, давай теперь выпьем, что ли, Арни? Тёмное пиво у тебя найдётся?

– Найдётся, дядя Генрих, – ответил молодой Келлер.

Выпив пива, гость стал весёлым и разговорчивым. Устроившись в единственном кресле, он пространно рассуждал о судьбах мира, о том, как несправедливо обошлась с ним судьба, что он вынужден прозябать под чужим именем в Южном полушарии…

«Некоторым повезло ещё меньше», – подумал Арнольд.

– А тебе повезло, – проговорил Генрих, глядя на него, – ты неплохо устроился, я думаю, твой отец мог бы тобой гордиться.

– Мой отец был убеждённым национал-социалистом, – холодно возразил Арнольд.

– И что? – поднявшись с кресла, визитёр перехватил стакан левой рукой и правой панибратски похлопал его по плечу, – ты думаешь, он был бы недоволен тем, что ты устроился у англосаксов? Вздор! Чепуха, мой мальчик! Многие старые национал-социалисты были бы счастливы получить местечко в Штатах, и в этом нет ничего противного нашей идеологии. Тебе уже двадцать лет, и ты мог бы понимать, что наш главный враг – это русские, а в какую обёртку завернуть…

– Я это понимаю, – коротко ответил Келлер.

* * *

На третий день мать послала Юльку в булочную и в аптеку.

Она вышла на улицу с авоськой в руке и зашагала по тротуару, как по захваченному городу, подняв голову, сжав губы и ничего не видя перед собой.

Так же механически она отстаивала очередь, не вникая в разговоры людей, протягивала деньги кассирше, брала хлеб и уходила.

Вроде бы ничего вокруг не изменилось – и в то же время стало другим, чужим и враждебным, не таким, как было ещё неделю назад.

Опустив батон в сетку, она прошла по улице и не заметила, как оказалась в своём дворе.

– Привет! – махнула ей рукой радостная Аня.

– Привет, – автоматически кивнула Юля.

– Ты что такая грустная? – Ане словно не терпелось поделиться своим счастьем.

– Зато ты весёлая, – ответила подруга.

– Я думала, ты за меня порадуешься! – протянула Аня с оттенком разочарования.

– Порадуюсь? Чему? – Юля передёрнула плечами. – Тому, что ты нашла богатенького хахаля? Что он тебя поматросит и бросит? Порадоваться?

– Не смей! – Аня вспыхнула. – Я Максима люблю, и он меня любит! И мы поженимся! А ты… ты просто завидуешь, вот что! – выпалила она.

– Я? Завидую? Тебе? – переспросила Юлька, и её голос, несмотря на презрительную интонацию, прозвучал звонко и чётко, словно она отвечала у доски на экзамене. – Я думала, ты умнее, Ермишина.

Она резко развернулась на пятках, как будто на каблуках, которых не носила, и направилась к подъезду.

«Ты меня дурой считаешь? Вот увидишь, мы поженимся!» – хотела крикнуть Аня ей вслед, но слова застыли на губах, и она, ничего не сказав, пошла в сторону остановки.

На скамейке напротив подъезда Юля увидела сгорбленную фигуру отца. Николай Зайцев сидел на скамейке в непривычной позе, склонившись к столику.

– Папа, тебе плохо? Что-то случилось? – девушка мгновенно оказалась рядом с ним.

Николай медленно покачал головой.

– Иди домой, дочка, – проговорил он, – иди домой, я позже приду…

«Он же пьян», – сообразила Юлька. Она ни разу не видела отца пьяным во дворе.

– Иди домой, – повторил Зайцев, поднимаясь, и от него резко пахнуло перегаром.

– Хорошо, я пойду, – ответила дочь и сделала шаг в сторону, нечаянно задев ногой пустую «чекушку», которая со звоном покатилась под колёса стоящих машин.

* * *

Толпа, заполонившая Лубянскую площадь, кипела и бурлила, свистела и улюлюкала. Наиболее резвые из толпы пытались запрыгнуть на памятник Дзержинскому и раскачать статую вручную, не дожидаясь обещанного крана. Максим, пожалуй, и сам бы присоединился к ним, если бы у него была необходимость произвести впечатление на какую-нибудь девицу – но свеженькую девицу он удачно подцепил ещё три дня назад, отличная модель получилась, её ещё снимать и снимать во всех ракурсах, да и сама стоявшая рядом с ним Аня вцепилась в него мёртвой хваткой в прямом смысле – боясь потеряться в толпе. Уж если она средь бела дня тогда отстала от своих девчонок, то в темноте потеряться – раз плюнуть, думала Аня, ухватившись за локоть возлюбленного. Хотя Ирка с Катькой, скорее всего, были где-то здесь, по крайней мере собирались, но искать их при таком столпотворении бесполезно…

Плотность толпы нарастала, ближе к центру площади уже было невозможно пошевелиться, не то что выбраться к метро. Только бы не затянули к центру, подумал Макс, а то ещё, не дай бог, задавят. Ну да раз уж девятнадцатого не задавили…

В тёмной громаде здания КГБ не светилось ни одного окна.

– Кран! Пропустите кран!

Возглас из мегафона потонул в женском визге.

«Свалить бы с этого шоу», подумал Макс. Он был равнодушен к любым символам, уверен, что памятник Дзержинскому благополучно свалят и без него, и пришёл сюда ради того, чтобы этот спектакль посмотрела Аня.

– Пропустите кран!!!

«Надо отсюда выбираться!»

– Анечка, давай пробираться к метро? – прокричал он в ухо любовнице, чтобы она могла его услышать посреди рёва толпы, визга и писка.

– Ну сейчас же будет самое интересное! – Аниных слов он не услышал, но по губам понял, что она против.

– Кран!!!

Толпа схлынула, пропуская машину, передние ряды надавили на задние, и Макс с Аней оказались на краю подземного перехода.

Тем временем под улюлюканье толпы активисты набрасывали трос на шею скульптуры.

– Дай я посмотрю! – вдруг дёрнулась Аня, и Макс приподнял её лёгкое тело на парапет.

Вечерний августовский ветер шевелил её волосы, раздувал плащи и куртки собравшихся, нёс над площадью возгласы и завывания, пепел окурков и обрывки газет, мглу и морок.

* * *

Посольство США в Москве занимало высокий особняк на улице Чайковского, нижние этажи которого были выкрашены в ярко-жёлтый цвет яичного желтка, особенно подсвеченные поздними августовскими вечерами, когда, несмотря на неурочный час, в здании светились практически все окна…

В августе 1991 года Келлер находился в Москве. В первые дни после государственного переворота он, как и все его коллеги, работал днём и ночью, оставляя на сон по три-четыре часа в сутки. Тем не менее, пришлось ему найти время и для того, чтобы, как выражался Калныньш, «подчистить хвосты» – проконтролировать внезапно всплывшие последствия вроде бы завершённых операций.

В последних числах августа в редакцию одной из крупных демократических газет обратилась женщина.

Её обращение было довольно странным даже для этих суматошных дней, и, прежде чем отправить его в корзину, редактор газеты связался с куратором, а далее по цепочке оно оказалось на столе у Келлера и заставило его задуматься.

Некая Наталья Ермишина, муж которой был арестован и третий год находился под следствием по обвинению в преступной халатности при строительстве газопровода, при взрыве которого… – далее следовало описание хорошо известных Келлеру деталей – и заявительница рассчитывала, что после свержения диктатуры КПСС с этим делом разберутся и выплатят ей достойную компенсацию за преследования со стороны коммунистического режима…

– Не публиковать, конечно? – осведомился голос в трубке.

– Почему же? – ответил Келлер. – Публиковать, конечно, публиковать. С пометкой, что адрес заявительницы – в редакции. И отследить звонки…

В течение недели, помимо обычных терроризировавших редакции газет сумасшедших, особенно активизировавшихся в моменты политических перемен, обратили на себя внимание два звонка. Звонившие интересовались адресом героини одной из публикаций Натальи Ермишиной. Первый был мужской голос с густым кавказским акцентом, второй – ничем не примечательный голос, принадлежавший мужчине лет сорока с правильным русским произношением. Оба звонка были междугородними.

…Газету Стригунков купил случайно, скорее по привычке просматривать прессу, чтобы представлять, кто что пишет и кто чем дышит. Он не стал бы, наверное, читать очередное разоблачение преступлений тоталитарного режима, да ещё и почти на целую полосу мелким шрифтом – от разоблачений уже тошнило – но глаз резануло вставленное фото, до боли знакомое даже в плохом качестве, с вагонной табличкой «Адлер – Новосибирск», и Антон внимательно прочёл статью несколько раз с карандашом в руке.

Это был подарок судьбы. Дело оставалось за малым – узнать в редакции адрес Натальи. Пораскинув мозгами, он решил не сочинять легенд, а представиться тем, кем он был – старым знакомым семьи Ермишиных. Во всяком случае, подумал он, если бы газетчики не хотели, чтобы Наталью нашли, они бы не давали внизу статьи приписку о том, что её адрес в редакции, да и изменить имена и фамилии им ничего не стоило. Однако ж Ермишин в статье остался Ермишиным, как и его супруга…

Учебный год в институте, где работал Стригунков, начинался с октября – в сентябре его студенты были «на картошке», и он вполне мог себе позволить на несколько дней исчезнуть из города в сентябре, тем более – в сентябре девяносто первого, когда преподавательский состав был занят чем угодно, но не дисциплиной…

За окном поезда расстилался уныло-жёлтый осенний пейзаж. Под мерный перестук колёс плацкартного вагона Антон думал о том, как его встретит Наталья – он видел её всего раза три-четыре вместе с Фёдором и никогда близко не общался. С другой стороны, обращаясь в редакцию газеты, она должна быть готова к тому, что интерес к теме проявят разные люди, в том числе и незнакомые – иначе зачем туда обращаться…

Начинал накрапывать дождь, стуча редкими каплями в грязное стекло. Антон попытался открыть окно, чтобы вдохнуть прохлады, но безрезультатно – трафаретная надпись «закрыто на зиму» полностью себя оправдывала, видимо, уже не первое лето.

Леса сменялись полями, и клонились к земле налитые золотистые колосья – погибающий неубранный рекордный урожай девяносто первого года…

«Где же наш пахарь? Чего ещё ждёт?» – невесело вспомнились Антону стихотворные строчки.

В Самаре на соседнее место подсел говорливый парень лет двадцати семи, начинавший организовывать свой торговый бизнес и торопившийся в Москву на переговоры, пока его не опередили конкуренты.

Антон вполуха слушал болтуна, кивал, всё чаще отходя курить в тамбур – сосед, по счастью, не курил, да и вскоре нашёл более благодарных слушателей – двух неопределённого возраста тёток с боковых мест, краем уха слышавших слово «бизнес», но слабо представлявших, что это такое, зато уверенных, что теперь-то, после победы Ельцина, на них прольётся долларовый дождь и всех озолотит…

– Меня, например, – втолковывала коммерсанту дама в спортивном костюме и резиновых тапочках, тщательно полируя ногти пилкой, – интересует гостиничный бизнес. Как Вам кажется, получится из меня хозяйка гостиницы? Я хочу три этажа, чтобы в стиле девятнадцатого века, и обязательно швейцар на входе. В ливрее и с этими… как их называют… аксельбантами, вот! Непременно с аксельбантами! У меня, между прочим, прадед был купцом первой гильдии и ездил на экипаже с тройкой с кучером и колокольчиками! Как Вы полагаете, будет ли возврат собственности потомкам прежних хозяев? И будет ли положена компенсация за то время, что собственностью пользовались большевики? – она томно отложила пилку на покачивающийся белый столик, поднятый из бокового места.

– Это называется реституция, – вставила умное слово вторая дама, в основном молчавшая, давая выговориться своей компаньонке.

Первая дама прижала к губам пальцы, как будто при ней упомянули нечто непристойное.

– Я бы больше рассчитывал на собственные силы и на современность, – прервал её грёзы попутчик, – у кого кем прадед был – это вопрос сложный. Вы, например, готовы подтвердить Ваши права документами?

– Я… – перекисная блондинка явно не ожидала подобного вопроса. – Конечно, если порыться в городских архивах…

– Пока будете рыться, уплывёт Ваша гостиница, – отвечал провинциальный бизнесмен. – Сейчас время такое, кто успел, тот и съел. Так что стоило бы Вам не мечтать, а поторопиться с более реалистичными планами…

Несостоявшаяся купчиха первой гильдии обиженно уткнулась в окно. Устав от их дискуссии, Антон воспользовался тем, что ни одна из сторон пока не попыталась привлечь его для доказательства своей правоты, и задремал на верхней полке.

Поезд прибывал в Москву утром, часов около восьми-девяти. Когда Антон проснулся, дама с боковой полки уже деловито прихорашивалась, подводя губы малиновой помадой перед карманным зеркальцем. Сосед сгружал с третьей полки в проход свои увесистые сумки, впрочем, он был такой не один – разного рода спекулянты, ищущие лёгкого заработка, составляли не меньше половины вагона.

На перроне Стригунков с облегчением распрощался со всеми попутчиками, с наслаждением вдохнув запах холодной осени и Казанского вокзала. С трудом протиснувшись сквозь толпу носильщиков, таксистов и самых разнообразных торгашей, он наконец оказался в метро. Только метро, кажется, осталось неизменным в этом рушащемся мире, и красное светящееся табло, как прежде, безукоризненно отсчитывало минуты и секунды…

Антон Стригунков опоздал.

Недоброе предчувствие закралось в его сознание уже тогда, когда, войдя во двор, он увидел у подъезда милицейскую машину.

Развернувшись, он ушёл прочь – не нужно было быть профессионалом, чтобы понять, что в такой ситуации не стоит заходить в подъезд – и вернулся через двое суток.

Но было поздно.

Антону удалось поговорить с последним сожителем Натальи – алкоголиком, который рассказывал об её исчезновении заученными фразами, видимо, так же, как рассказывал до этого участковому.

– Я что… я ничего… – пьяненько вздыхал хозяин комнаты в коммунальной квартире в Сокольниках. – Она… Наташа, значит. Взяла ребёночка, Никитку, значит, и пошла. На улицу пошла. И больше не возвращалась. Я ж ей не муж, никто, значит… Милиция и не стала ничего, а зачем? Может, к другому ушла, почём знать. Если бы родственники… Эх… – он разлил остатки водки и привычным движением опрокинул рюмку.

Стригунков допил свою, попрощался и вышел.

Он опоздал.

…Сначала Келлер подумал, что исчезновение Натальи Ермишиной – самодеятельность Калныньша, но быстро отбросил эту мысль.

Его подчинённый никогда бы себе такого не позволил – не в смысле гуманизма, конечно. Он никогда бы не позволил себе осуществить ликвидацию без приказа или хотя бы без разрешения вышестоящего начальника, ответственного за всю операцию – а таковым был сам Келлер. Исключено.

Да и кому могла понадобиться жадная, недалёкая, амбициозная дура?

Однако Ермишина исчезла.

Из квартиры она ушла сама, с новорожденным сыном на руках, и сама, без принуждения, села в подъехавшее такси – это видели и дворник, и старухи у подъездов. Это было именно такси, жёлтая «Волга» с «шашечками». Номер, разумеется, никто из очевидцев не запомнил.

Конечно, учитывая образ жизни Ермишиной, она вполне могла и сменить любовника, ничего не сказав предыдущему. Келлера беспокоило другое – это было второе бесследное исчезновение человека, имевшего отношение к эпизоду с поездами на тысяча семьсот десятом километре. Два года назад – саюдисовец, исполнитель, Турманис была его фамилия, и вот теперь – Ермишина. Странно, очень подозрительно… Ни одна из официально списанных на несчастный случай техногенных катастроф перестроечных лет не сопровождалась такими странными «хвостами» – это он знал точно, поскольку непосредственно курировал именно это направление дестабилизации обстановки в Советском Союзе.

А в совпадения Арнольд Келлер не верил.

* * *

Войдя в квартиру, Аня с удивлением наткнулась в прихожей на невозмутимо переобувающуюся Юльку.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась она.

– А я вообще не к тебе пришла, – ответила та, едва повернув голову, как ни в чём ни бывало, повесила мокрую куртку на крючок, нацепила тапочки и скрылась в комнате Матрёны Петровны, откуда доносились незнакомые голоса.

Интересно, подумала Аня, кого это привела сегодня к себе старуха?

Да впрочем, ей-то какая разница! Метнув в закрытую дверь презрительный взгляд, Аня направилась к себе в комнату переодеваться.

Через пару минут она выглянула в коридор, но убедившись, что бабкины гости, кто бы они ни были, сидят у неё в комнате, подошла к шкафу и открыла шкатулку, где лежали её украшения – дорогие подарки Максима, бережно потрогала их.

Блестящий металл струился сквозь её тонкие пальцы.

Застегнув на шее кулон на золочёной цепочке, Аня аккуратно поставила шкатулку на место.

Глава восьмая

«К гражданам Советского Союза!»…

Ветер трепал белый тетрадный листок с рукописным текстом на фонарном столбе, словно цепляясь за плохо промазанные клеем уголки.

Аня не стала читать текст целиком – что могло быть интересного в совковой листовке – сморщив миниатюрный носик, хмыкнув и передёрнув тонкими плечиками, она направилась по своим делам.

– Девушка, извините, пожалуйста! – молодой человек обращался к Ане.

Она обернулась.

– Девушка, я, кажется, заблудился, – неуверенно проговорил просто одетый парень её возраста. – Не подскажете, как пройти к метро?

– Там остановка, – махнула рукой Аня, – до метро идёт автобус.

Но парень медлил, не уходил.

– Скажите, Вы же внучка Матрёны Петровны? Вас же Аня зовут?

– Племянница, – ответила она уже зло и резко зашагала прочь, не оборачиваясь назад.

Через пару минут Аня увидела восьмилетнего Артёма Зайцева, шедшего вдвоём с приятелем с футбольным мячом под мышкой.

– Эй, – позвала она, и мальчишки остановились, – Тёмка, вопрос есть!

– Чего тебе?

– Слышишь, – Аня понизила голос, – ты не знаешь, что за люди собираются у моей бабки Матрёны и зачем? Твоя сестра к ней, кстати, тоже ходит. Кто это такие?

– Знаю, – кивнул Артёмка, – но не скажу! Это, между прочим, большой секрет! – и мальчишки, видя недовольное Анино лицо, одновременно громко захохотали и побежали в сторону подъезда.

– Смех без причины – признак дурачины! – только и крикнула им вслед Аня, убеждая себя, что не стоит портить настроение из-за каких-то малолеток.

С другой стороны по тропинке шла в сапожках на каблучках Ирка.

Шла она, как обычно в последнее время, с почты и, увидев Аню, свернула к магазину.

…Поведение былых подруг Аню неприятно удивляло.

Ни одна из них не стремилась разделить Анино счастье или хотя бы порадоваться за неё, нашедшую большую любовь.

Юлька, которой она месяц тому назад бросила в лицо обвинение в зависти, относилась к Ане с полным безразличием, просто не обращала на неё внимания – она усердно ходила на начавшиеся занятия в институт, плюс была занята какими-то своими делами, по которым общалась с незнакомыми ей людьми и даже – надо же! – с бабкой Матрёной. Аню их дела, конечно, не интересовали, Аня догадывалась, что они ругают новую власть, но ей это было до ужаса скучно. Обидно было другое – то, что Юлька демонстративно секретничала. Да и чёрт бы с ней, с Юлькой, раз уж она нашла другую компанию…

У самой Ани тоже начались занятия в институте, но за весь сентябрь она появилась там раза четыре, от силы пять.

…Другое дело – Ирка. Вот уж от кого Аня не ожидала. Внешне порадовавшись за Аню в августе, Ирка изошла чёрной завистью и загорелась идеей выскочить замуж за иностранца – не столько даже затем, чтобы устроить свою жизнь, но чтобы доказать себе и окружающим, что она не хуже Ани.

Ирка возвращалась с почты, отослав свои фотографии в редакцию очередного журнала. Теперь её жизнь протекала между почтовым отделением и фотоателье.

Порывистый осенний ветер прижимал белеющую листовку к стеклянному павильону автобусной остановки.

* * *

Марк Калныньш был младшим ребёнком в семье бедного латышского эмигранта. Возможно, из-за сходства судеб старик Келлер и относился к нему почти как к сыну – в юности отец Калныньша успел послужить во вспомогательных частях СС, а после, неизвестно какими путями оказавшись в Соединённых Штатах, перебивался случайными заработками и мелким воровством, безудержно пил и женился в начале пятидесятых на официантке из местного кабака, наплодил с ней шестерых ребятишек, которых, вероятнее всего, ожидала бы такая же участь. Их ждали цепкие объятия улицы, алкоголь, наркотики и полицейский участок. Однако Марк, как говорят в Америке, «сам себя сделал», выбившись из грязи без помощи родственников, благодаря одному человеку – вовремя заметившему его Арнольду Келлеру. А начинал он с того, что, в отличие от братьев и сестёр, прилежно учился в начальной школе при церковной общине…

Келлеру был нужен доверенный сотрудник для деликатных поручений, и Марк прекрасно подошёл на эту роль. Не одноразовый исполнитель, нет – таких было достаточно – но верный человек, на которого можно положиться.

И оба они прекрасно понимали, что Келлеру Калныньш обязан всем, чего добился и чего ещё добьётся в жизни.

…При планировании операции под Ашой Келлер допустил небрежность, которая, хотя могла быть замечена дотошным противником, не привела ни к каким последствиям.

Он организовал взрыв поездов четвёртого июня – ровно через год после взрыва на железной дороге в Арзамасе, повлекшего гибель около сотни человек.

Чтобы сравнить эти два события, не нужно было быть профессиональным разведчиком – совпадение дат могло броситься в глаза любому советскому школьнику. Однако обе катастрофы, как и многие другие, были списаны на случайность, на нарушение техники безопасности – ведь уже вовсю шла перестройка, и обращать внимание на подобные странности было некому.

Намного позже Марк узнал, что четвёртого июня был день рождения матери Келлера, погибшей при бомбёжках Берлина. Его это удивило – шеф никогда не давал повода считать его ни суеверным, ни сентиментальным…

* * *

Прохладный сентябрь сменился сырым и ветреным октябрём, а за ним на горизонте замаячил и ноябрь.

В тот год весной отменили декретное время, и в марте не перевели стрелки часов, осенью же перевели их, как обычно, и унылая темнота наступала в ту осень особенно рано, вгоняя людей в беспросветную тоску вместе с холодом и окончательно опустевшими полками магазинов.

Аня шла домой около половины пятого вечера, и уже было практически совсем темно. С неба падал противный мокрый снег. Окно в комнате Матрёны светилось – значит, бабка была дома. Горел свет и на кухне, тёмным оставалось только окно её комнаты. Аня вошла в подъезд.

В прихожей девушка наткнулась на несколько пар чужой обуви – опять, значит, гости… За бабкиной дверью громко и противно стучала швейная машинка. На кухне монотонно рассказывал новости радиоприёмник.

«Сегодня, шестого ноября, Президент России Борис Ельцин подписал указ о запрете Коммунистической партии…»

Но Аню интересовал только стоявший в коридоре телефон. Набрав на диске номер Макса и прижав трубку к уху, она долго слушала длинные гудки после щелчка автоматического определителя номера.

До Максима она не могла дозвониться уже второй день. Никто не брал трубку. Это было странно. Кроме того, за эти дни он ни разу не позвонил Ане сам – чего не бывало и раньше и тем более не должно было быть теперь.

Позавчера Аня сказала возлюбленному, что ждёт ребёнка.

В первый момент, услышав эту новость, Макс то ли удивился, то ли не понял, о чём речь, но через несколько секунд, конечно, обрадовался и сказал, что теперь надо готовиться к свадьбе.

В тот вечер он был с ней особенно нежен…

И вот – ни вчера, ни сегодня Аня не могла дозвониться до любимого. В очередной раз выслушав длинные гудки, она решила ехать к нему на квартиру.

У подъездной двери девушка неожиданно столкнулась с Николаем Зайцевым.

– Рано Вы сегодня, дядя Коля, – поприветствовала она соседа.

– Так праздник сегодня, – ответил он, – надо помогать ребятам готовиться…

– Какой праздник? – не сразу сообразила Аня.

– Седьмое ноября, – несколько удивлённо произнёс Зайцев, придерживая дверь и проходя в подъезд, – мы с ребятами… – он осёкся. – Ладно, счастливо! – и захлопнул между собой и Аней подъездную дверь.

* * *

– А, это ты, – лениво произнёс Макс, пропуская её в прихожую и прикрывая дверь комнаты, где гремела музыка, а по потолку плясали разноцветные отблески.

– Максим!.. – Аня вцепилась ногтями в свитер на его плечах.

Он нехотя оторвал девушку от себя. От него сильно разило алкоголем, но это не было чем-то необычным и не насторожило Аню.

Но на девушку нахлынул ужас. Жуткий, не сравнимый ни с чем, он вырастал из Макса и из его квартиры, наполненной съёмочной аппаратурой.

Она облизала мгновенно пересохшие губы.

– Максим, как же…

Он передёрнул плечами, но Аня, не снимая обуви, уже шагнула в ближнюю комнату, резко толкнув дверь. Как ей показалось, сверкнувшая в полутьме полуголая девица с визгом рванулась из комнаты на балкон.

– Анечка, постой, послушай…

– Как ты мог! – крикнула она, оборачиваясь. – Как ты мог! Ведь у меня будет ребёнок! Твой ребёнок! – Хлёсткая пощёчина врезалась в его лицо, и отчаянные слёзы покатились по Аниным щекам.

– Да погоди ты… – Макс словно не был готов к столь взрывной реакции, сбрасывая её руки со своих плеч.

– Ты меня любишь или нет?? – настаивала Аня.

И он не выдержал.

– Да катись отсюда к чертям!!

Девушка отпрянула.

– Что ты сказал?

– Что слышала!! Дура!!! Ты думаешь, ты мне нужна? Да у меня таких, как ты, вагон… Думаешь, одна такая уникальная? Чао!

– Максим…

– Что Максим? Двадцать три года Максим! Смотри, если хочешь! Смотри и не говори, что не видела!

Он, схватив Аню в охапку, почти силой протащил её на середину комнаты – хотя она и не сопротивлялась.

– Хочешь? На! Смотри!! Смотри!!!

Слёзы застилали Ане глаза, она ещё пыталась ухватиться за соломинку, но возлюбленный безжалостно подхватил пульт и нажал комбинацию кнопок.

На знакомом экране появилось её лицо и её тело, по которому скользила камера. Запечатлённые на плёнке умелые пальцы ловко расстёгивали пуговицы, обнажая плечи и грудь девушки…

– Ну что? – нахально ухмыльнулся Максим, останавливая запись на паузу, – дальше будем крутить или сама всё поняла, красавица?

Аня сделала шаг назад.

– Тварь! – негодующе задохнулась девушка, – Мерзавец! – она попыталась залепить ещё одну пощёчину, но рука Максима остановила её руку.

– Это лишнее, Анечка, – хмыкнул он – но страсти в тебе действительно много. Экспрессии, так сказать… – смаковали слова растянувшиеся в улыбке губы Максима, – Ценю, ценю… Могу тебе дать рекомендацию, дорогая. На Курский вокзал. Кроме шуток., солнышко, – слюнявые губки причмокнули, – на Курском такие, как ты, ценятся даже выше, чем на Казанском…

Договорить он не успел.

– Ну ты и сволочь… – выдохнула Аня, хватая куртку с вешалки.

– Сволочь, – подтвердил Максим, – а ты думала – в сказку попала? Сейчас другое время, деточка. Бизнес, Анечка. Бизнес делает каждый, кто как умеет. Я вот – на съёмках девочек, а кто-то…

Аня всхлипнула.

– Максим, а как же ребёночек? – попыталась она ухватиться за последний аргумент.

– И что? Тебе денег дать на аборт? Сама виновата. Давай, давай, – бывший любовник похлопал Аню по плечу, – иди, дорогая. Будет нужен заработок – обращайся, поможем по старой памяти, спрос найдётся. Чао! – дверь артистично захлопнулась.

«Чао!»

* * *

Лифт послушно выполнил отданную команду, доставив пассажирку, и двери распахнулись на нужном этаже.

За деревянной дверью на лестницу что-то возбуждённо обсуждали приглушённые голоса.

Аня резко толкнула скрипучую зелёную дверь.

– Насчёт завтрашнего дня… – говоривший прервал речь и обернулся в её сторону.

На площадке стояла Юлька и двое незнакомых парней. Впрочем, одного из них Аня уже однажды видела – это он, кажется, как-то спрашивал у неё дорогу до метро.

Сигарета, одна на троих, тлела на краю подоконника возле служившей пепельницей консервной банки, там, где обычно курил Юлькин отец.

Все трое обернулись к распахнутой двери.

– Что вы тут! – выкрикнула Аня. – У вас тут лестница не купленная!

Юлька только удивлённо хмыкнула, подёрнув левым плечом.

– Спустимся на этаж ниже? – предложил тот парень, который спрашивал у Ани дорогу. Второй кивнул.

– Пойдём вниз, Юленька? – спросил он бережно, девушка кивнула, и вся компания направилась по ступенькам на нижнюю площадку.

– Это кто такая? – услышала голос Аня.

– Соседка, – пояснила Юлька, – вместе в школе учились. Теперь нашла себе хахаля-буржуйчика, обвешалась бриллиантами и считает себя круче всех в этой жизни. Не обращайте внимания.

Дальнейший их разговор не был слышен с Аниной верхней площадки.

Она вбежала в квартиру, не разуваясь, рухнула на кровать и расплакалась, уткнувшись лицом в подушку.

* * *

Ветер гнал по небу тяжёлые рваные тучи, с раннего утра скупо поделившиеся с землёй мелкими колючими снежинками, которые так и не превратились в полноценный снегопад.

Редкие лужи покрылись тонким ледком, который хрустел и трескался под ногами давивших его мальчишек.

Мальчишки шли на спортплощадку играть в футбол – возможно, это были последние выходные без снега.

Артём Зайцев сидел у окошка, подперев подбородок ладонями, и с тоской смотрел из квартиры вниз на приятелей. Полчаса назад они подходили под окна.

– Тёмка! – кричали снизу. – Ты выйдешь?

– Нет, – отвечал он, – меня загнали до вечера!

Когда Артём простужался и его не пускали на улицу, он часто сидел у закрытого окна в шерстяных носках и, прижавшись к стеклу щекой, наблюдал за ребятами во дворе.

Но утром седьмого ноября мальчик был совершенно здоров, и сидеть дома было особенно обидно, а ещё обиднее, если знать, что в этот день планировалась самая первая неофициальная, почти запрещённая октябрьская демонстрация, на которую отправились отец и сестра, а Тёмку не взяли – мал ещё.

Если бы мать ушла вместе с ними, Тёмка, конечно, тоже убежал бы – он уже ездил без взрослых на автобусах и даже на метро, он бы не потерялся… Но мать, словно почуяв Тёмкино намерение, единственная осталась дома, хотя ещё позавчера вечером – он подслушал разговор родителей, притворяясь спящим – они собирались туда втроём, мать, отец и Юлька, а с ними соседка Матрёна Петровна и новые Юлькины друзья, из которых Тёмка знал только одного, бывавшего у них чаще всех – Андрея.

* * *

День был ещё выходным, но уже не праздничным. Ни на улице, ни в метро не было атмосферы праздника – Юльку окружали всё те же, что и вчера, что и позавчера, усталые лица, наглухо застёгнутые куртки и пальто. Лишь листовки с призывом выйти на демонстрацию на жёлтой газетной бумаге, расклеенные на столбах и подъездах, местами уцелевшие, местами оборванные демократами, бросались в глаза огромной цифрой «7» на середине листа.

Лишь при приближении к «Октябрьской» в воздухе начинали чувствоваться частицы напряжённого ожидания, предвкушения единения – всё было в первый раз, и ехавшие по Кольцевой линии люди ещё не знали и боялись этого ощущения.

– А что, если никто не придёт? – спросила девушка тихо, ни к кому не обращаясь, когда они ждали поезда на платформе, – в смысле, кроме нас? Если мы одни будем?

Этот вопрос вертелся на языке давно, уже пару недель, с тех пор, как она узнала от Матрёны Петровны, что демонстрация всё-таки состоится, и «Трудовая Москва» зовёт людей седьмого ноября на Октябрьскую площадь. Но она не решалась его задать вплоть до вчерашнего дня. Вчера же, после объявления ельцинского указа о запрете КПСС, любые колебания могли выглядеть как трусость, и никто из решивших идти не посмел задать товарищам этот вопрос.

– Не может такого быть, Юленька, – твёрдо ответил стоявший возле неё молодой человек, хотя в какое-то мгновенье в его глазах можно было прочесть те же сомнения, но этого никто не успел заметить, – придут люди, обязательно! Не могут не прийти!

…Станция, переход и ведущий на поверхность эскалатор были запружены народом, словно в час пик рабочего дня. Над головами людей плыли наспех сколоченные деревянные дощечки плакатов и незачехлённые металлические наконечники знамён. Толпа бурлила, люди оживлённо переговаривались, кто-то кого-то звал, толкаясь, люди протискивались в направлении, противоположном движению толпы на выход – видимо, многие заранее договорились о встрече на традиционном месте возле ажурной решётки у тупиковой стены «Октябрьской», не предполагая, сколько соберётся людей, и пытались отыскать своих знакомых…

– Руку давай, – пытаясь заглушить гул толпы, закричал на ухо дочери Николай Зайцев. – Держимся, не теряемся!

Он крепко ухватил её ладонь, а за вторую Юлькину руку взялся Андрей, державшийся рядом с ней в метро.

– Не теряемся! – передала ему девушка дальше по цепочке, не вынимая ладони из его руки. Толпа внесла их на длинный эскалатор.

Воздух холодной осени свежей струёй ударил в лицо из ходивших взад-вперёд стеклянных дверей метро с надписью «выход», и ей почему-то вспомнилось, как в детстве, ещё слабо умея читать, она называла эти двери «вдох» и «выдох»…

Теперь она жадно глотала воздух, глядя перед собой.

Площадь была заполнена почти полностью – от кольцевой станции до радиальной, вся проезжая часть и сквер у подножия памятника Ленину. Над толпой колыхались развёрнутые красные флаги. Людское море несло её вперёд, а она всё не могла поверить собственным глазам.

– Народу-то сколько, Андрей! – восхищённо прошептала Юлька. – Значит, пришли всё-таки, пришли, представляешь… Наши…

– Представляю, Юленька, – так же тихо и зачарованно ответил шедший рядом с ней парень и повторил это простое и удивительное слово. – Вот они, наши…

Глава девятая

Год 1992. Февраль

Наступил день, когда деньги закончились совсем.

На второй день после Нового года на полках магазинов появились разнообразные продукты – вдруг, как чёрт из табакерки, как будто материальные продукты могли появиться внезапно из ниоткуда.

Появились в том числе различные сорта колбасы, на которые годами молились демократы.

Повышенной ветеранской пенсии Матрёны Петровны теперь хватало килограмма на четыре этой самой колбасы, если не самой дорогой, конечно.

Была, конечно, ещё зарплата – она продолжала работать в библиотеке. И стипендия Ани, которой не хватало даже на проезд от дома до института.

После того, как её прогнал Максим, Аня волей-неволей помирилась с бабкой – жить надо было под одной крышей и делить нехитрое хозяйство. Поделившись своей старой, как мир, историей обманутой простушки, Аня умолчала лишь о том, что стала жертвой дельцов порноиндустрии – вот об этом не знал действительно никто.

Но надо было как-то жить дальше и готовиться к рождению ребёнка, которого она неожиданно решила сохранить. Для окружающих это решение выглядело странным посреди рушащегося мира и могло быть объяснено только тем, что Аня всё же продолжала любить обманувшего её Макса.

Оставшись одна, девушка окунулась в реальный мир и столкнулась с тем, насколько он изменился за те месяцы, что она жила только своими фантазиями.

Деньги пришлось считать. До копейки.

И наступил день, когда деньги закончились совсем.

Тогда Аня, наконец, решилась.

Она открыла заветную шкатулку и долго не могла выбрать, с чем из подарков Максима ей придётся расстаться.

Наконец, так и не определившись с выбором, она взяла шкатулку целиком и направилась в недавно открывшийся рядом с метро ломбард.

Немолодой оценщик несколько раз переводил взгляд то на украшения, то на Аню, теребя узловатыми пальцами круглую лупу.

– Вынужден Вас разочаровать, девушка, – вздохнул он наконец, – но я не могу принять ни одну из вещей, которые Вы принесли. Потому что ни золота, ни камней здесь нет – это латунь и стекляшки, и цена им копейки в базарный день, а уж при нынешней инфляции… Прошу прощения, девушка, но вряд ли смогу Вам помочь…

Собрав украшения в горсть, Аня медленно вышла на улицу.

Она уже не плакала – вряд ли Макс был способен заочно предать её ещё раз после всего, что случилось.

Неторопливо падал снег.

* * *

Жужжал-гудел бесстыжий Арбат.

В расставленных посреди дороги палатках шла бойкая торговля – торговали советскими орденами, знамёнами, вымпелами, матрёшками, шапками-ушанками и вообще чем попало, всем, что могло иметь спрос у белозубых иностранцев, шатавшихся шумными группами и бесцеремонно и деловито приценивавшихся к приглянувшемуся товару.

По краям мостовой выстроились в шеренгу проститутки – одинаково вульгарно накрашенные, одинаково наряженные в короткие, едва прикрывающие ягодицы шубейки, тонкие модные колготки и высокие сверкающие чёрные сапоги на каблуках-шпильках – эти три принадлежности, похоже, были единственными, прикрывавшими их тела – такой же товар, как матрёшки и ордена, который с гамом, цокая языками, оценивали покупатели. Пальцы с броским маникюром одинаково небрежно стряхивали пепел с сигарет. Каблучки постукивали набойками о безжизненную брусчатку.

По стенам домов переливались неоном вывески пунктов обмена валют. Кричали, врываясь в мозг, взламывая сознание, обещая «свидание с Америкой», щиты с рекламой сигарет. Чванно блестела красная вывеска «Макдональдса».

Молчаливые камни сталинских высоток и вестибюлей метро застыли в своей гранитной немоте, хранители растоптанной и осквернённой столицы.

Юлька всё ещё не могла к этому привыкнуть.

Они шли вдвоём по погрязшему в глуме центру Москвы, взявшись за руки, словно бросая вызов нечисти, и, держась за пальцы Андрея, она чувствовала себя сильнее, шагая сквозь строй захвативших её город торгашей с грязными и липкими руками.

Знаменитые арбатские художники теперь промышляли эротическими шаржами.

Юлька с презрением отвернулась, но взгляд её врезался в очередную голую фигуру, мигающую розовыми огоньками.

Наступали ранние арбатские сумерки. Торгующим не было никакого дела до того, что сегодня, девятого февраля, в воскресенье, Юля и Андрей шли с первой в этом году крупной советской демонстрации. С первой демонстрации, которую побоялись разгонять Ельцин и Попов – и теперь реванш был просто необходим… Но в этот вечер двое неглупых и неравнодушных к политике людей об этом не думали.

Юльке вдруг стало душно, словно вывески и палатки торгашей подступили к её горлу, не давая морозному воздуху наполнить лёгкие и насытить их живительным кислородом.

– Пойдём в метро, – сказала она другу шёпотом, одними губами, словно боясь, что чужие услышат её просьбу, хотя чего бы тут, вроде бы, бояться, – пойдём. Тут нечем дышать.

И ему не показалось странным её желание уйти с улицы под землю за свежим воздухом – наверное, он чувствовал примерно то же самое.

Под сводчатым потолком станции «Арбатская» действительно стало легче дышать и легче не обращать внимания на спешащих по своим делам равнодушных людей с тюками и сумками.

Через несколько минут они оказались посреди монументальной беломраморной «Киевской»-радиальной. От устремлённых ввысь пилонов станции веяло ласковым успокаивающим холодком – и одновременно неизъяснимо родным теплом.

Юлька высвободила ладонь из руки Андрея и провела ею по гладкой и прохладной белой каменной поверхности.

Под шум расходящихся с платформ поездов он тихо сказал у пилона, так, чтобы даже самому себя не услышать:

– Я очень люблю тебя, Юленька…

…Ближайший путь к дому от метро лежал через рынок, которые возникали, как грибы, там и тут, в том числе и в родном районе, безобразно вгрызаясь в окружающий пейзаж.

– Обойдём?..

– Напрямик, – тряхнула локонами Юлька, – это мой город и мой район.

И они пошли сквозь торгашеские ряды, взявшись за руки, как час назад на Арбате. Но вдруг что-то заставило Юльку остановиться.

– Привет, – выдавила она через несколько секунд.

За прилавком, увешанным дешёвым турецким ширпотребом, сидела Аня Ермишина, осунувшаяся и повзрослевшая, с тёмными кругами под усталыми глазами. На её тонкой, ещё не раздавшейся вширь фигурке мешком висел тяжёлый ватный полушубок, который прошлой зимой Юлька видела на бабке Матрёне. Анька, выстаивавшая в палатке долгие морозные дни, зябко куталась в полушубок и тёплый платок, верой и правдой служившие бабке лет уже как минимум десять.

– Здравствуй, – улыбнулась она растерянно.

– Привет, – ответила Юлька, – как живёшь-то? А мы с митинга идём. Давно не общались.

Это была правда – после того, как Аню бросил её богатенький кавалер, им ещё не представилось случая поговорить не спеша.

– Да вот, – Аня обвела палатку рукой в шерстяной перчатке с обрезанными пальцами, – устроилась пока… торговать. А то оказалась совсем без денег. Ну, цены выросли, а денег взять негде… Торгую вот. Одеждой. Холодно с непривычки, а так ничего… Живу вот, работаю. Ирка уехала, знаешь?

– Знаю, – кивнула Юля.

…На днях провожали Ирку в Швейцарию.

Её усилия были вознаграждены – нашёлся пятидесятилетний лысый европеец, который соблазнился вчерашней школьницей. Ей только-только исполнилось восемнадцать, что позволяло оформить собственный загранпаспорт, и она торопилась, пока жених не передумал.

Лично Ирка увидела своего жениха в первый раз, когда были подготовлены все документы, и он прилетел в Москву забирать её.

«Как вещь», – подумалось Ане, но она отогнала эту мысль прочь. Девушкам, выходившим замуж за иностранцев, полагалось завидовать, это было модно и престижно и считалось максимумом того, что можно в жизни желать.

Из магнитофона гремели песни группы «Комбинация»:

“American boy,

American boy,

Уеду с тобой,

Москва, прощай…”

Иркина мать готовила горячую картошку, смахивая слёзы со щёк кухонным полотенцем.

На проводы Ирка пригласила почти весь их бывший класс, но пришли не все. Так, не было Юльки Зайцевой – Ане это бросилось в глаза, она знала, что Юльку приглашали.

Под окнами мальчишки играли в снежки – Аня заметила Артёмку и его лучшего друга Мишку, которые самозабвенно штурмовали снежную крепость.

Мишка учился в параллельном классе, был старше Артёма почти на год и выше на целую голову и за счёт своих физических данных пользовался в компании авторитетом. Хотя и Тёмка тоже не отставал…

– Везёт же людям, – облизывая пальцы, вздыхала сидевшая вплотную к Ане Катька, лучшая школьная подруга невесты, – раз – и отхватила себе фирмача. Счастли-ивая…

Ане вдруг резко вспомнился Макс и она сама, юная и наивная, всего полгода назад.

«Счастливая ли?» – шевельнулась странная мысль. – «Выходит замуж непонятно за кого, никогда не видела, даром что за границу…»

Но мысль прервалась, излишне смелая, Аня пресекла её, словно запретив себе думать о подобном. А то ж так недалеко и до Юлькиных коммунистов дойти…

– Ничего, – продолжала, увлекшись, Катька, – я себе тоже найду. Может, и иностранца. Чем я хуже? Ань, ты чего загрустила-то? Всё о своём? Выше нос, подруга, мы себе женихов похлеще найдём! Налить тебе шампанского?

– Ну что ты, мне ж нельзя, – тихо ответила Аня, – ребёнок же…

Песня из магнитофона продолжала колотить по мозгам.

“Russian, Russian, Russian girl, my baby…”

* * *

Двадцать третьего февраля, в День Советской Армии, патриотами планировалось шествие по улице Горького с возложением цветов к Могиле Неизвестного Солдата.

Накануне мэр запретил любые шествия и митинги в праздничный день.

Но площадь постепенно заполнялась людьми – людьми, ещё не знавшими, как это бывает, уже ненавидевшими новую власть и за гибель страны, и за стремительное падение в нищету, но выросшими в СССР и ещё не представлявшими, что новая власть способна применить силу против безоружных.

Да ничто и не предвещало беды. День был воскресный, слегка морозный, редкие мелкие и колючеватые снежинки даже не падали, а едва шевелились в воздухе, настолько лёгкие, что сила земного притяжения не могла преодолеть сопротивление воздуха…

Юля была в зимнем пальто с рыжеватым искусственным мехом, а Андрей – в куртке с высоким воротником. В своей среде они уже как бы официально считались женихом и невестой и не вызывали по этому поводу смешков.

Высокая и строгая, стояла за ними Матрёна Петровна в своём длинном полушубке – видимо, по случаю праздника Ане на рынке придётся обойтись курточкой на «рыбьем меху». Двадцать третье февраля не просто было у неё рабочим днём – по случаю праздников ожидался более активный приток покупателей…

Перед демонстрантами выстроилась плотная чёрная стена ОМОНа – стена сильных, молодых, чужих, прижатых друг к другу локтями.

– Граждане, разойдитесь, акция не согласована, – взывал милицейский мегафон, но голос его тонул в толпе единомышленников, прибывавших из метро, ощущавших единство духа и наполнявших этим единством воздух. И для молодых парней и девчонок, глотавших воздух и снежинки улицы Горького, эти слова ещё ничего не значили.

Колонна строилась клином, сужаясь в сторону центра – шествие должно было идти к Могиле Неизвестного Солдата.

Путь колонны преграждала первая милицейская цепочка, словно нарочно, редкая, из неопытных срочников.

Колонна напирала вперёд, и вряд ли кто мог, даже при желании, остановить эту силу…

– Фа-шизм не прой-дёт! – грянула колонна.

Матрёна набрала в лёгкие холодного воздуха вместе с острыми обжигающими снежинками.

«Фашизм не пройдёт!»…

На мгновение – на десятую долю секунды, не дольше – прикрыв глаза, Матрёна увидела высокий берег Припяти, и декабрь сорок третьего, и молодую Алёну в белом платке – Алёну, от которой она узнала о гибели любимого…

Потому что не верила и ждала…

С Алёной она потом переписывалась – до сих пор, уже почти пятьдесят лет. Алёна жила в Киеве, родила и вырастила сына и дочку. Дочка её в конце семидесятых вышла замуж за студента из Львова, уехала к нему, и в восемьдесят третьем, в один день с Артёмкой Зайцевым, родился их сынок – Михайлик Грицай…

…Прикрывая глаза ресницами, Матрёна видела – и годы не стирали это мучительное видение – как конвоиры вели к обрыву окровавленного человека.

Как он шёл, подняв голову и – может быть – среди согнанной толпы искал взглядом Незабудку. Наверное. Нет, не наверное, а точно. Она спрашивала у Алёны – как это ни было больно – и Алёна рассказывала ей так, как она запомнила, как он стоял к обрыву спиной, и как он улыбнулся людям…

«Да здравствует Ста…» – залпы немецких винтовок оборвали крик.

Незабудка…

Но у Незабудки было другое задание, и она опоздала… На две или три недели. Она шла, она пришла к нему, она нашла его, но было поздно.

«На этом месте в ноябре 1943 года казнён немецко-фашистскими захватчиками советский патриот Черняев В.М.»

И вновь слёзы наворачивались на глаза, но не было её имени на обелиске – Матрёна вновь и вновь кусала губы и оставалась в мире живых, а её любимый – нет…

С тех пор прошло сорок восемь лет – много это или мало? Это жизнь… И кто может запретить любить человека, которого сорок восемь лет нет на Земле?

Матрёна приезжала туда каждый год, на Девятое мая. Когда удавалось – то и чаще. И даже чаще в другие дни, потому что в праздник приходили школьники, приходили делегации, и у неё не было возможности присесть тихо у краснозвёздной пирамидки и поговорить наедине с любимым…

«Здравствуй, Витенька, вот я и пришла к тебе…»

Тихо качались ветви, день за днём, год за годом клонясь к ногам тридцатилетней, сорокалетней, пятидесятилетней женщины.

В год своего шестидесятилетия Матрёна впервые не смогла приехать на День Победы на могилу Виктора Черняева на высоком берегу Припяти – в тот год случилась радиационная катастрофа, и зону отчуждения закрыли для въезда…

Но она должна была… Должна была вернуться к Витеньке…

Она вернётся. С тех пор прошло всего лишь сорок восемь лет. Разве ж это много?

«Фа-шизм не прой-дёт!» – выдохнула колонна.

– Фашизм не пройдёт!» – громко и чётко произнесла сквозь морозный воздух Матрёна Ермишина за секунду до того, как на первые ряды демонстрантов обрушились дубинки ОМОНа.

* * *

После разгона демонстрации Николай Зайцев в одиночестве пил дешёвую водку.

На следующий день ему нужно было идти на работу, и в былые времена его бы, конечно, уволили за прогул, не явись он на работу вовремя с похмелья. Но вечером двадцать третьего февраля он пил рюмку за рюмкой, не опасаясь последствий на работе.

Завод стоял, заказов не было, и тем более не было заказов на опытно-конструкторские разработки, которыми занимался Николай. Зарплату за январь не заплатили, пообещав выдать позже. Люди угрюмо промолчали – на дворе стоял девяносто второй год, и невыплаты зарплат ещё не вошли в жизнь привычным элементом. Всё ещё было в новинку, в том числе и то, что заработанные деньги могут выдать через шесть-восемь месяцев, когда на них едва можно будет купить батон хлеба.

С марта завод переходил на четырёхдневную рабочую неделю, в дальнейшем начальство обещало и трёхдневную.

Николай осоловело смотрел на дно пустого стакана. Потянувшись, он опрокинул бутылку, и кристальная струя полилась по стеклянным граням.

В такие минуты он никого не хотел видеть – даже жену и дочь. Он пил один, топя в ядрёной жидкости беспросветную тоску. В прошлой жизни он любил работу, но прошлая жизнь кончилась, завод медленно умирал – это ещё не было заметно постороннему взгляду, но это чувствовал Николай, отдавший заводу двадцать лет жизни и искренне любивший его и понимавший. После победы демократов он шёл на митинги с надеждой – что вот сейчас, сейчас наши возьмут Кремль, и всё вернётся на круги своя – но с каждым новым митингом, завершавшимся лишь грозными негодующими резолюциями в адрес новой власти, надежда таяла, митинг заканчивался, дочь уходила общаться с женихом и друзьями, а Николай вновь и вновь находил утешение в бутылке…

* * *

Встречать Анну Ермишину из роддома было некому.

Мужа у неё не было, любовник давно забыл о ней думать, а отцу Анны в далёкой Уфе летом 1992 года, как раз в день рождения её дочки вынесли приговор – шесть лет лишения свободы.

Советского Союза больше не было, и никого не интересовало его наследие, в том числе и такое.

Взяв на руки новорожденную девочку, перевязанную розовой ленточкой, Аня спустилась со ступенек больницы.

Она растерянно огляделась, словно не узнавая города, и сделала ещё один шаг, когда кто-то негромко позвал её по имени.

– Аня, Вы разрешите Вам помочь?

Она с полминуты вспоминала, где видела этого парня с огромным букетом цветов, пока не сообразила – это же комсомолец Сергей, из Юлькиной компании, который ещё осенью спрашивал у неё дорогу.

– Аня, я заказал такси, я отвезу Вас домой, – И видя, что она ещё колеблется, добавил, – Вы не беспокойтесь, такси оплачено. Я просто хочу Вам помочь. Если Вы, конечно, не возражаете.

Она сомневалась ещё несколько секунд и махнула рукой:

– Хорошо, поедемте!

* * *

«Прости меня, мама.

Мама, я теперь живу на Украине и работаю на шахте.

Я женился на хорошей женщине, на пять лет старше меня, и взял её фамилию, у нас с ней хорошая семья и будет ребёнок.

Не беспокойся за меня, мама, у меня всё в порядке.

Только прости меня. Когда-нибудь.

Прости меня, мама, но я никогда не отправлю это письмо. И даже никогда не доверю его бумаге.

Твой сын Юозас».

Глава десятая

Год 1993. Весна

Струи дождя стремительно хлынули из-под внезапно налетевших туч, окатив холодным душем застигнутых врасплох людей, неготовых к разгулу стихии, которые бросились под спасительные козырьки магазинов и остановок, шлёпая подошвами по холодным лужам на асфальте и несущимся к канализационным решёткам потокам ручьёв.

Над крышами многоэтажек засверкали сполохи первых апрельских молний, спустя несколько секунд звучно отозвавшихся раскатами грома.

Сочной влажностью наполнялся воздух. Потоки воды стекали вниз по секциям бетонного забора вокруг замороженной стройки через дорогу от магазина, по яркому глянцевому плакату «Да-Да-Нет-Да» с оторванным углом, по щитам с рекламой чекового инвестиционного фонда, по выцветшим, пережившим две зимы ровным крупным буквам «ЕЛЬЦИН – ДА!» на этом заборе и по двум свежим, этого года, маленьким буковкам «ИУ», втиснутым после тире…

Прикрывая химическую завивку свежим номером «Московского комсомольца», на крыльцо универсама тяжело взбежала женщина средних лет.

– Здравствуйте, тёть Зин! – поприветствовала её девушка в ветровке с капюшоном.

– Здравствуй, Юля, – ответила та, – как живёте-то?

– Да как обычно, – пожала плечами Юлька, – Ира-то не пишет? Всё никак не поинтересуюсь…

Иркина мать сникла, опустив взгляд вниз, к каменным ступеням, на которые ветром заносило неровные капли дождя.

– Ни строчки, – произнесла она тихо, выдавливая слова из губ, – совсем, видать, забыла про нас Ирочка…

Юлька тактично промолчала – да ей и самой хотелось верить, что Ирке, увлечённой круговоротом заграничной жизни, просто недосуг послать весточку домой.

– Ты-то как живёшь? – спросила женщина после минутной паузы. – Учишься? Замуж не вышла ещё?

– Второй курс заканчиваю, – кивнула Юля. – А замуж пока нет, пока не думали, может, позже…

– Ну и дай вам бог счастья с твоим-то, – вздохнула Зинаида, – а Аня-то как? Я её вижу иногда с коляской. Дочку же Надя зовут? Ей уж сколько – полгода, наверное?

– Восемь месяцев.

– Да, быстро растут чужие дети, кажется, вчера только с роддома привезли… – в её голосе задрожала тоска по собственной единственной дочери, упорхнувшей на чужбину и забывающей даже писать, и Юлька не знала, что ей ответить.

– Аня ж тоже в институт поступила в один год со мной, – невпопад сказала она. – Первую сессию она ещё сдала кое-как, хотя уже подрабатывала, а со второй ушла рожать в академический отпуск. Сейчас, может, восстановится через месяц, хотя мне кажется, не будет она дальше учиться. У них совсем денег нет. Бабке зарплату задерживают в библиотеке, вот вроде за декабрь только дали, пенсию тоже, не протянут они втроём на бабкины доходы. Если только Серёга… – она пожала плечами, – да ведь и он не из богатеньких, я давно его знаю.

– А что Серёга-то этот? – спросила Зинаида, – серьёзно у них с Аней или как?

– Да нет, – Юлька скривилась, – он за ней ходит, но не более того. Анька всё по своему буржуйчику сохнет. Он поигрался и бросил, а она, дура, влюбилась. Вроде неплохая ж девчонка, а мозгов нет. Серёгу даже жалко. Он за ней, как пришпиленный, каждый вечер, и туда, и сюда, и с ребёнком погулять, и на двух работах вкалывает, чтоб ей помочь, а она… эх… – девушка безнадёжно махнула рукой.

Они помолчали ещё несколько минут. Струи воды продолжали равномерно колотить по лужам. Гром снова раскатился над крышами домов. Дождь явно не собирался стихать.

В проёме между секциями забора мелькнула рыжая копна мальчишеских волос – в сезон, когда дети не носили шапки, Мишкина голова была хорошо заметна издалека.

Через несколько секунд из дыры в заборе появился долговязый рыжий Мишка, за ним Артём, а следом ещё несколько пацанов – они побежали в сторону гаражей, и дождь хлестал по их спинам.

– Тёмка! – крикнула Юля через дорогу. – Я тебе дам по стройкам лазить!

Артём на мгновение остановился, чтобы развернуться и показать старшей сестре язык, и тут же бросился догонять Мишку.

– Совсем от рук отбился, – сказала Юля, – никого не слушает.

– Мальчишки, возраст у них такой хулиганистый, – пояснила, вздыхая, Зинаида, – сейчас бы самое время, чтобы отец учил уму-разуму, потом поздно будет, сами с матерью не справитесь… Отец-то как? – спросила она. – Пьёт? Или на митинги ходит? Работает или как?

– Угу, – подтвердила девушка, – временами. И пьёт, и работает, и на митинги ходит. Когда как. Когда есть работа – работает, когда большие митинги – приходит, а когда ни того ни другого – не выдерживает и пьёт. Так вот, – добавила она, словно извиняясь.

– А митинги-то часто сейчас? – уточнила соседка.

– Теперь-то только первого мая крупная демонстрация…

– Ну да, – ответила Зинаида, и Юля не совсем поняла, что именно собеседница имела в виду, – а голосовать-то пойдёте? – спросила она, кивком головы указывая на мокрый плакат, который порывом ветра прибило к стене.

– Конечно, – Юля даже удивилась такому странному вопросу – не только в их подъезде или в соседних, но и во всём микрорайоне её и Андрея знали как политических активистов, приносивших свежие листовки и газеты. – Как же без нас-то?

– А то ж приходишь домой, только включишь телевизор – ладно бы реклама, к ней привыкли уже, а то кругом Да-Да-Нет-Да, даже «Санта-Барбару» нормально не посмотришь, а сейчас новый мексиканский сериал запустили, «Просто Мария» называется… Там такая история, такая история, ну почти как про нашу Аню…

В сериалах Юля не разбиралась, и ей мгновенно стало безумно скучно. Похождения Марии, Виктора, Хуана Карлоса и прочих Марианн навевали на неё смертную тоску. Хуже могли быть только выступления демократов, рассказывавших о прелестях рыночной экономики и звучно жевавших слово «тоталитаризм».

– Ладно, пойду я, тёть Зин, вроде и дождь заканчивается…

– Ты погоди, – женщина легонько взяла её за рукав ветровки, – ты разбираешься, ты скажи, как голосовать-то?

– А то не знаете, тётя Зина? – рассмеялась Юля доброжелательно и почти весело, – послушайте рекламу и сделайте наоборот. Стало быть, «Нет-Нет-Да-Нет». Как же ещё?

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

Девушка вышла из-под козырька под последние капли дождя и остановилась.

От палатки к остановке шёл Николай Зайцев.

Завидев дочь, он едва заметным движением скрыл под куртку бутылку «Рояля», только что купленную в ларьке.

Юлька сделала вид, что не видела этого жеста.

* * *

Совещание на Петровке было посвящено обеспечению безопасности завтрашнего Первомая. Незнакомый Белякову полковник МВД говорил много ничего не значащих фраз о готовящихся провокациях со стороны красно-коричневых в свете вышедшего накануне президентского указа о запрете массовых мероприятий на Красной площади, и это Виктору Белякову не понравилось – он считал себя вне политики и ожидал чёткой постановки задачи, а не пропагандистской мишуры.

Вид у полковника был помятый, лицо красное и как будто с похмелья, и капитан Беляков не мог отделаться от мысли, что мимикой и манерами он напоминает Ельцина.

Но самое главное полковник сказал в конце. Обведя тяжёлым взглядом присутствующих офицеров, он достал из кармана и продемонстрировал ярко-оранжевый жетон.

– Все видели? – спросил полковник уже совсем по-ельцински и продолжил, – Завтра, первого мая, с девяти утра и до окончания мероприятий, такие жетоны будут у сотрудников, выполняющих специальные функции. Каждый милиционер должен оказывать содействие предъявителям жетона. И разумеется, никто не имеет права предъявителей задерживать или вообще как-то им препятствовать. Всё ясно? Вопросы есть?

– Есть, – отозвался вдруг незнакомый Белякову молоденький лейтенант с тонкой, почти девичьей шеей, неуклюже торчавшей из форменного воротника, – что следует делать в случае нарушения порядка со стороны этих… предъявителей?

– Повторяю, – с назиданием ответил краснолицый полковник, – никто не имеет права препятствовать любым действиям предъявителей жетонов. Подчёркиваю – никто. Сказано же – выполняют специальные функции. Ещё вопросы есть?

Больше вопросов не было, но Беляков, да похоже, и не он один, не мог отделаться от мысли, что провокации завтра действительно готовятся, но отнюдь не со стороны «красно-коричневых»…

Впрочем, ждать оставалось недолго – меньше суток.

Наутро Белякову предстояло дежурить в оцеплении на Ленинском проспекте, на единственном направлении, куда оставался свободным проход с Октябрьской площади. Со всех остальных сторон площадь была блокирована с ночи ОМОНом и тяжёлой техникой.

Когда совсем рассвело, подразделение Белякова заняло отведённый ему участок на Ленинском. Рядом с ним оказался тот самый молодой лейтенант, который вчера на совещании задавал ненужные вопросы.

Нутром чувствуя неладное – всё-таки он не первый год служил в милиции – Беляков в глубине души надеялся, что, раз уж его поставили на второстепенное направление, на единственный проспект, ведущий с площади в сторону от центра, а именно к центру, к Красной площади ожидался прорыв «красно-коричневых» – то бог даст, пронесёт, и если уж суждено пролиться в этот день крови, то хотя бы не здесь…

– Зовут тебя как? – тихо спросил он лейтенанта.

– Володя, – ответил тот.

– Ну что ж, Володя, будем надеяться, сегодня пронесёт…

А из головы у него не выходило предупреждение о людях с оранжевыми жетонами, и начинал понимать Виктор Беляков, что опасность исходит именно от них, что будь сегодня просто драка на митинге – не первая, что ж, и не последняя, а вот если задумано что-то серьёзное…

Беляков хрустнул костяшками пальцев.

…А народ всё прибывал.

Октябрьская площадь заполнялась людьми – точь-в-точь как полтора года назад, на то памятное седьмое ноября – именно этот день пришёл на ум Юльке Зайцевой, когда она поняла, а скорее почувствовала, что что-то идёт не так.

…Лидеры демонстрации оказались перед тяжёлым выбором.

Толпа была обозлена и настроена на прорыв к центру – но это однозначно означало бы кровь, взять ответственность за которую было некому.

И людской клин устремился вперёд по пути наименьшего сопротивления – на единственную не перегороженную милицейскими кордонами магистраль.

На Ленинский проспект.

…Увидев голову колонны, Беляков понял – не пронесло.

Но намного страшнее ему стало через несколько секунд, когда перед ним возник человек с ничего не выражающим взглядом и оранжевым жетоном в руке – таким же, какой демонстрировал на совещании полковник.

– Пропустите к грузовикам, – холодно приказал Белякову уверенный в своём превосходстве и в праве командовать Марк Калныньш.

И тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться, хотя смысла в этом приказе он не видел – ведь грузовики стояли пустые, без шофёров…

Но Калныньш знал, куда шёл.

Отфиксировав нужную машину, он спокойно взялся за дверную ручку кабины – дверь была незаперта. Ключи зажигания тоже остались в замке. На этот раз агентура сработала на «отлично», удовлетворённо подумал Калныньш, поднимаясь в кабину тяжёлого «Урала».

А колонна приближалась, от её первых рядов до цепи оставались считанные десятки метров, и сгорали последние сомнения – схватка неизбежна.

В зеркале заднего вида мелькнуло молодое сосредоточенное лицо под фуражкой…

«Пора!»

За пару секунд до соприкосновения Калныньш отвёл рычаг назад до упора, отпустил сцепление и выдавил педаль газа.

Колёса тяжело дрогнули, и махина устремилась назад – прямо на стоявшего спиной и не успевшего отскочить, но успевшего закричать лейтенанта милиции, прижатого к углу кузова следующего грузовика…

– Сука!!! – выдохнул Беляков, бросаясь к выбирающемуся из кабины человеку, пока выла сирена, пробиралась к месту происшествия дежурная «скорая», и кто-то пытался оказать первую помощь пострадавшему, а в метре от него дубинки разозлённых омоновцев уже крушили ряды манифестантов, – ты зачем человека переехал, тварь!!!

Ему удалось ухватить провокатора за рукав, но тот обернулся без малейшей суеты и спешки и гордо продемонстрировал Белякову жетон.

– Ты что ж, гадёныш, делаешь… – начал было Виктор.

– Молчи, капитан, – ответил Калныньш, мягко высвобождаясь из рук не посмевшего ему препятствовать Белякова, – тебе всё объяснило начальство. Я свою работу сделал – теперь твоя работа, не зевай, вон красно-коричневые теснят.

Освободившейся рукой Калныньш взял капитана за плечо, и через секунду он был уже за рядами милицейских машин.

Беляков с отчаянной злостью сжал зубы – до скрипа, оборачиваясь и видя, как санитары уносят раненого на носилках в машину скорой помощи.

* * *

Первомайским вечером Анна хлопотала на кухне. Маленькая Надя ползала на четвереньках по полу, посреди разбросанных игрушек. Матрёна задерживалась с митинга, отца и дочери Зайцевых тоже не было дома, и это был повод для беспокойства – по всем каналам показывали беспорядки на Ленинском проспекте.

Звонок в дверь раздался около семи часов вечера. На пороге стояла Матрёна Петровна. Её рассечённая омоновской дубинкой голова была уже обработана зелёнкой в травмпункте. За руки её поддерживали Николай Зайцев и Юлькин жених Андрей.

– Что же это такое? – всплеснула руками Аня.

– Ваша хвалёная демократия, привыкайте, – хрипло ответила старуха.

* * *

В паре сотен метров за школой, укрытые металлическими стенами гаражей от бдительных взоров родителей и учителей, тайком курили после уроков третьеклассники.

Сегодня звездой был Тёмка – его слушали все, о драке на митинге он рассказывал из первых уст, зная о случившемся от присутствовавших на площади отца, сестры и соседки, хотя мог, конечно, и присочинить от себя.

– Ну вы как хотите, – закончил Артём, – а уж на следующую войнушку я точно сбегу! Иначе так всё интересное без нас закончится.

– Думаешь, один такой самый крутой? – возмутился долговязый рыжий Мишка. – Я тоже пойду. Вот сдохнуть мне на этом месте! Ты только скажи – когда войнушка-то будет? Твоя сеструха в курсе должна быть.

– У нас дома говорят, что девятого мая должна быть драка, – поделился Артём, – так что готовься, уже скоро!

…Однако, вопреки прогнозам, День Победы в 1993 году прошёл без происшествий. На улицы под красными знамёнами вышли сотни тысяч людей, обозлённых первомайским побоищем и жаждавших реванша. Но в этот раз милиция демонстрантам не препятствовала, в том числе и в прохождении на Красную площадь.

Никто не знал, что это было в последний раз.

Весь день Тёмка провёл с Мишкой на празднике и вернулся, полный впечатлений, но в то же время со смешанными чувствами. Мальчик был поражён огромной массой людей – да и выглядело всё вживую совсем не так, как по телевизору. С другой стороны – рассчитывали мальчишки, конечно, на большее.

В толпе Артёму удалось не попасться на глаза родственникам, и о его поездке на демонстрацию никто не узнал – иначе ему бы, конечно, серьёзно влетело от отца и матери.

Отшумело-отзвенело яблочное лето. В конце августа Юля Зайцева и Андрей Анисимов подали заявление в ЗАГС. Свадьба была назначена на субботу, девятое октября.

А в начале осени пришло письмо от Ирки.

Пришло не матери – Анне.

И девушка не знала, что ей делать с таким письмом.

Сразу после свадьбы и приезда в Швейцарию, писала Ира, новоиспечённый супруг запер её в четырёх стенах, отобрал паспорт и превратил в домашнюю рабыню, бил за провинности и заставлял участвовать в оргиях с его знакомыми. Иркиному мужу принадлежал трёхэтажный частный дом в сельской местности, почти что замок, превратившийся для девушки в тюрьму. Она умоляла Аню и всех, кто её помнит, найти способ вытащить её оттуда и вернуться домой.

Аня поняла, что это было не первое письмо в Россию, которое Ира пыталась отправить за полтора года, но первое дошедшее до адресата.

Письмо подружки настолько разительно отличалось от общепринятых представлений о красивой жизни за границей, почерпнутых в основном из фильмов типа «Интердевочки», что Аня сомневалась, стоит ли вообще показывать тётке Зинаиде это письмо – помочь она вряд ли сможет, не лучше ли ей оставаться в счастливом неведении, стоит ли отнимать у неё надежду?

В конце концов она решила посоветоваться с Юлькой.

…Дверь Ане открыл Тёмка. Вся семья Зайцевых сидела у телевизора, где во весь экран что-то читал по бумажке Ельцин.

– Привет! – радостно крикнул с порога Артём. – Ты уже в курсе? Новая войнушка начинается!

– Какая войнушка? – не поняла Аня. – Мне вообще с твоей сестрой поговорить надо.

«До начала работы нового двухпалатного парламента Российской Федерации – Федерального Собрания Российской Федерации – и принятия им на себя соответствующих полномочий руководствоваться указами Президента и постановлениями Правительства Российской Федерации, – читала говорящая голова на экране. – Конституция Российской Федерации, законодательство Российской Федерации и субъектов Российской Федерации продолжают действовать в части, не противоречащей настоящему Указу…»

– Это что же, переворот? – не поняла Аня.

– Войнушка! – торжественно уточнил Артём.

* * *

В Москву, в Москву, в Москву… Стучат колёса плацкартных вагонов по стальным рельсам. По городам и весям стоят заводы, разрушается производство, и не так уж сложно взять отпуск за свой счёт и устремиться туда, где решается в эти дни судьба страны – в столицу. Стучат колёса, стучат, а на верхней полке не спится Антону Стригункову, всё он ворочается с боку на бок под клетчатым поездным одеялом, и роятся мысли в сентябрьской ночи… Транспорт пока ещё ходит. Ходят поезда, ходят междугородние автобусы, которые порой пассажиры предпочитают поездам – кто из-за дешевизны, кто по другим причинам. Подпрыгивая на ухабах, ползёт по разорванной железными клещами таможен стране старенький автобус Донецк-Москва. Большая часть пассажиров – торгаши с баулами. В Москве конституционный кризис, а торговля идёт своим чередом – война войной, а обед по расписанию.

Автобус долго стоит на границе, где сонные пограничники проверяют документы и вещи пассажиров, придираясь к торговцам.

За торговцами проходит молодой работяга с ранней сединой в волосах, практически без вещей, да и не похож он на торговца. Пограничник берёт из мозолистой руки шахтёра советский паспорт с вкладышем гражданина Украины.

– Цель въезда в Российскую Федерацию?

– К родстфенникам.

– Проходите.

Глава одиннадцатая

Когда Дом Советов оказался в блокаде, майор Стригунков, в числе других офицеров запаса вносивший в нестройные ряды восставших элемент порядка и организации, создал группу из молодых людей, имевших опыт в спелеологии, для действий под землёй и связи с внешним миром через коммуникации.

Полагаясь только на свою интуицию, Антон Александрович принял в отряд крепкого молодого парня из Донбасса по имени Юра, в пещерах никогда не бывавшего, но в мирной жизни работавшего шахтёром. Поэтому Стригунков был уверен, что он сможет ориентироваться под землёй и не будет испытывать страха перед замкнутым пространством.

Расположившихся по соседству казаков насторожило украинское гражданство новичка в сочетании с резким прибалтийским акцентом, а особенно то, что никто в московских оппозиционных кругах его не знал и не мог поручиться. Антона это не остановило. Для проверки он вручил новенькому фонарь и поручил разведку ходов, которые были уже известны, и нескольких ответвлений, куда ещё не ходили группы.

Парень надел шахтёрскую каску, ушёл в темноту и вернулся часа через четыре.

– Затание фыполнено, тофарищ комантир! – доложил он, вскинув ладонь к каске.

Стригунков проверил нарисованную им схему и удовлетворённо кивнул.

– Хорошо, Юра. Можешь идти отдыхать.

– Я не устал, тофарищ комантир.

– Иди. Завтра будет много работы.

Глядя на упорного неразговорчивого парня, мгновенно уснувшего на расстеленном на паркетном полу бушлате, Стригунков думал, что у него, наверное, есть какой-то личный счёт к демократам. Не иначе.

Но долго поспать Юозасу не удалось. Через несколько часов Стригункова вызвали к одному из руководителей обороны здания, в котором были отключены телефоны, и засыпали срочными заданиями по связи с активистами, находившимися в городе и организовывавшими ежедневные акции протеста.

Антон Александрович собрал пятёрку бойцов-спелеологов, в которую включил и новичка, и распределил полученные задания.

Один за другим ребята выходили из кабинета, и провожая, Стригунков каждому пожимал руку. Последним ушёл Юозас. Антон не хотел его будить, но тот проснулся сам.

– Я тоше пойту, – сказал он настойчиво.

– Ты же только вернулся, – сказал ему кто-то из спелеологов.

– Я толшен, – грустно, но решительно покачал головой шахтёр. Он почему-то никогда не улыбался, даже в минуты отдыха, когда пили холодный чай и травили анекдоты.

Сам Антон Александрович сидел за столом в кабинете какого-то сбежавшего депутата-демократа, и его одолевало не только беспокойство за бойцов (не наткнуться бы им где-нибудь на засаду! До сих пор ельцинисты не совались в подземные коммуникации, но всё когда-то случается впервые), но и недобрые мысли о судьбе восстания, которое как началось стихийно, так за целую неделю, несмотря на все усилия, и не вошло в упорядоченное русло. А ещё – почему его ребятам, выполняющим одну из наиболее опасных миссий по связи блокированного Дома с внешним миром, не дают оружия… Антон-то точно знал, что оружие в распоряжении руководителей восстания есть…

* * *

Митинги шли каждый день, а после того, как двадцать восьмого сентября у метро «Баррикадная» ОМОН избил безоружных манифестантов, и пролилась первая кровь – они приняли особенный накал. Столица бурлила с утра до вечера, протесты не стихали и в тёмное время суток.

В тот год необычно рано, в конце двадцатых чисел сентября, шёл над Москвой первый снег, крупный и колючий.

В субботу, второго октября, с самого утра народ начал собираться на Смоленской площади. День был выходной, и людей ожидалось больше, чем в предыдущие дни.

Андрей Анисимов выходил из метро, крепко держа Юлю за руку – чем дальше, тем сильнее он боялся потерять её в толпе, а напряжённость нарастала не по дням, а по часам.

На площади было много знакомых и незнакомых лиц. Кто-то оживлённо переговаривался. На бордюре сидел мужчина с магнитофоном на коленях, и из динамика звучали советские песни, но гул толпы заглушал музыку. С Андреем и Юлей поздоровались несколько человек, видимо, встречавших их раньше на демонстрациях.

Посреди площади стоял слепой старик с тростью в руке и говорил грудным голосом, громко и отчётливо произнося слова, но не складывая их во фразы интонацией, словно читал по слогам, не обращаясь ни к кому из присутствующих:

– Прокляты. Все мы. Прокляты. Ибо отреклись. Мы. От права. Первородства. Как Исав. Продал. Брату. Иакову. За чечевичную. Похлёбку. Так и мы. Все. Русские. Советские. Продали. Себя. И отреклись. И прокляты. Продали. Мы. Своё. Право. Первородства. И прокляты. И будет. Так. Пока. Не искупим. Грех. Отречения.

Вокруг старика образовалось пустое пространство радиусом в несколько метров, его проповедь никто не слушал.

– Граждане! Разойдитесь! Ваш митинг не санкционирован! – надрывался милицейский мегафон.

Артём и Мишка наблюдали за происходящим с крыши жилого дома.

– Как думаешь, будут разгонять? – спросил Мишка.

– Будут, – со знанием дела ответил Тёмка. – Эх, наши бы ответили им как следует, да врезали бы ментам, как думаешь?

– Смотри, смотри… – прошептал вдруг его товарищ.

Сверху было хорошо видно, как колонна ОМОНа пришла в движение и стала наседать на демонстрантов, тесня первые ряды.

«Эх, запустить бы в них чем-нибудь, хоть камнем», – подумал Артём, но камня под рукой не было, да и велика была опасность с такой высоты задеть своих, это мальчик понимал, хотя его попытки выцепить взглядом в толпе родных не увенчались успехом.

Он с отчаянием наблюдал, как серая масса ОМОНа всё больше теснит с площади пёстро-красную массу митингующих.

В ход пошли дубинки и водомёты, и толпа стала рассеиваться по близлежащим переулкам.

Андрей по-прежнему не выпускал Юлину руку, хотя и Николая, и Матрёну они давно потеряли из виду.

– Человека убили! – раздался истошный женский крик.

На площади в луже крови остался лежать старик, полчаса назад рассказывавший в пустоту об Исаве и Иакове.

Но что это? С криком «Ура!» люди, прижатые к трибуне, подготовленной к празднованию пятисотлетию Арбата, перешли в наступление на серых.

Вырывая с мясом элементы конструкции, обозлённые люди дрались отчаянно – когда-то настаёт предел, и он настал. Их били два года, и вот впервые они дали отпор противнику, и противник впервые попятился назад. И побежал.

Юозас, несколько часов назад вышедший через люк на поверхность, оказался в первых рядах той группы, которая дала бой ельцинскому ОМОНу. В камуфляже и каске, грязный и обросший, он прорубал себе дорогу невесть где добытым куском арматуры, и следующие бойцы уже строились за его спиной… Справа от Юозаса рубился Николай, такой же сильный, отчаянный и трезвый. И русское солнце светило им с высоты, прорвавшись сквозь рой серо-снежных облаков.

– Ура!!! Наши!!! – кричал на крыше Артём, колотя кулаками по коленям и уже совершенно не боясь быть обнаруженным работниками ЖЭКа. И уже разноцветная, с алыми вкраплениями флагов и транспарантов, масса теснила серую, бежавшую прочь, бросая на поле боя дубинки и щиты…

* * *

Воодушевлённые первым успехом, многие гуляли допоздна, а кое-кто едва не проспал воскресный сбор на Октябрьской площади – ведь акция третьего октября была заявлена, как положено по законодательству, за две недели, ещё до приснопамятного указа 1400, и протестное шествие планировалось задолго до событий, ещё с лета…

Но даже те, кто, пожалуй, колебался, стоит ли принимать участие в очередной массовой демонстрации, вышли в тот день на Октябрьскую, куда выплеснулся гнев ограбленных и обездоленных…

И когда прозвучали первые призывы идти к Дому Советов, на прорыв блокады – после вчерашней-то победы – стоило ли сомневаться, что сила и энергия собравшихся устремится именно туда?

И толпа хлынула на Крымский мост, и молоденькие милиционеры из жидкого оцепления бросились назад, к «Парку культуры», и женщины-демонстрантки закрыли лица руками – им показалось, что кто-то из мальчишек в серой форме уже падает в осеннюю воду – но нет, слава богу, показалось.

Милиция более не препятствовала движению колонны – но в нескольких десятках метров от её начала ещё об этом не знали.

Они шли все вместе – Юлька, её отец, Андрей, Сергей, Матрёна Петровна…

Именно в колонне Юля и Андрей познакомились с крепким шепелявым парнем, сжимавшим в кулаке кусок арматуры и утверждавшим, что он из Дома Советов.

– Ты пыла вчера? – спрашивал он и довольно кивал, получив утвердительный ответ. – Я тоше пыл. Сефотня тоше. Мало. Ух, темократическая сфолочь!

На этом месте стоило бы улыбнуться рассказывавшему о вчерашних подвигах, но он не улыбался, а только рвался в новый бой и даже будто немножко сожалел, что кордоны на Крымском мосту удалось так легко прорвать.

А позади уже пели – шедшие от Крымского моста к Пресне уже праздновали победу.

И настроение праздника ещё долго не покидало собравшихся, заполонивших освобождённую площадь у Дома Советов.

Шёл импровизированный митинг, строились колонны для штурма мэрии и особенно ненавистного телецентра Останкино – а большая часть демонстрантов продолжала гулять и петь.

Зайцевы решили остаться с основной массой, у Дома Советов.

Вечер исподтишка наползал на Москву.

* * *

Костры горели в темноте вдоль Дружинниковской улицы. У костров сидели люди с усталыми или возбуждёнными лицами – везде по-разному.

Но возле костров шли дискуссии, а где-то и пели песни.

Юозас вышел из метро, и никто ему не препятствовал – словно власть в городе действительно не принадлежала никому.

Но он шёл к своему командиру – и, получив от него инструкции, отправился их выполнять.

У первого костра он увидел знакомых девушку и молодого человека – они познакомились сегодня в колонне, во время прорыва, на Крымском мосту.

– Юра, ты? – спросила она.

– Я, – кивнул он, – ухотите.

Юлька устремила на него непонимающий взгляд.

– Ухотите, – повторил Юозас. – Я только что из Останкино. Всё плёхо. Ф городе ферные Ельцину фойска. Ф Останкино расстреляли наших. Армия за Ельцина. Ухотите томой.

Николай поднялся на ноги, но Юлю ещё терзали сомнения.

– Ты уверен? – спросила она.

– Та. Ухотите. Так нато. – Он запнулся, подбирая слова. – Нам не тают орушие.

– А оно есть? – с недоверием спросила девушка.

– Та, – невозмутимо подтвердил Юозас. – Много. В потфалах. Но они не хотят разтать орушие. Поэтому нушно ухотить. Остафаться – погипнуть напрасно.

– А ты сам почему не уходишь?

– Я толшен, – ответил он спокойно, кивнув на Дом Советов, впервые за последние дни светящийся огнями. – Они не ферят. Не поферили, что это всё… Они остаются. Значит, я с ними. Я толшен. Я ещё там нушен. А фы ухотите. Пошалуйста. Скоро откроется метро. Ухотите. Пошалуйста.

Юля колебалась ещё несколько секунд.

– Хорошо, – сказала она наконец, – мы пойдём. Как только откроется метро.

– Потошти, – вдруг окликнул её собеседник. – Мошно тфой телефон? Пошалуйста. На всякий случай. У меня никофо польше нет ф Москфе.

– Конечно, – отозвалась девушка, – записывай…

– Спасипо, – ответил Юозас, – я тепе опязательно позфоню. Если останусь шифой.

…Николай, Юля, Андрей и Матрёна Петровна зашли в метро, как только оно открылось, и были дома около половины седьмого утра четвёртого октября.

Окно горело всю ночь – Ольга Алексеевна не спала.

Скрипнул ключ в замке.

– Слава богу! – всплеснула руками Ольга. – и, осмотрев мужа и стоящих за его спиной дочь и её друга, продолжила упавшим голосом, – Коля, а где же Артём? Разве он был не с вами?

– Его вообще не было с нами, – удивлённо ответил Николай, – я думал, он дома…

– К… как не было? – в ужасе произнесла побледневшая мать.

…Искать Артёма поехали те, кого не было в центре в воскресенье – Ольга и Аня Ермишина. Участникам вчерашних событий было лучше остаться дома – общим решением двух квартир стало не подвергать опасности ещё и их.

Центральные станции метро были закрыты, и чтобы попасть в район Красной Пресни, женщинам пришлось потратить несколько часов.

С автомата на Новом Арбате Ольга звонила домой, пытаясь перекричать доносившуюся со стороны Пресни канонаду. Но дома Артём не появлялся.

Зеваки толпились на Смоленской набережной – это была ближайшая точка, куда можно было пройти, минуя кордоны ОМОНа и внутренних войск.

А на мосту стояли танки, направив орудия на здание, где уже горели верхние этажи.

Аня подобное видела только в кино.

На парапет набережной влез высокий парень с бутылкой шампанского в руке.

– Ура! – надрывно крикнул до боли знакомый голос. – Залп!

Одновременно с заложившим уши выстрелом орудия из бутылки вылетела пробка и, описав в воздухе дугу, исчезла в серой воде Москвы-реки. Зритель был уже выпивший, его качнуло в сторону, но он, с трудом удерживая равновесие, спрыгнул на асфальт, однако бутылку из руки не выпустил и опрокинул себе в рот пенистую жидкость.

Они не виделись два года, но Аню словно ударило током.

– Максим… – растерянно произнесла она вслух.

Отец её дочери обернулся, но сделал вид, что не узнал её.

– Давай следующий залп! – уже визжал он, обращаясь к не слышавшим его танкистам. – Дави красно-коричневых, ау!..

Ближе гражданских не подпускала милиция.

– Пропустите!.. – кричала Ольга Алексеевна, пытаясь пробиться через кордон. – У меня ребёнок там!.. Ребёнок!.. Десять лет… Люди вы или кто?

Щиты ОМОНа оставались плотно сомкнутыми.

* * *

Артёма и Мишки не было в горящем Доме Советов.

Им удалось проникнуть внутрь во второй половине дня воскресенья, после прорыва блокады, в неразберихе всеобщего ликования.

Ближе к полуночи, когда гонцы принесли недобрую весть о расстреле в Останкино, мальчишек выдворил за территорию какой-то хмурый усатый мужик в камуфляже. Матерясь через слово, он выставил их на Дружинниковскую, строго велев двигать в метро и ехать по домам, и ушёл обратно.

Но они и не думали подчиняться. Оказавшись вновь предоставлены сами себе, ребята залезли на чердак одного из жилых домов. Первым сон сморил утомлённого впечатлениями Мишку, а через несколько минут засопел и Артём.

Утром друзей разбудила стрельба на улице.

Мишка высунулся было в чердачное окошко, но резко отпрянул назад.

– Тём, мне страшно, – зашептал он, – может, уйдём отсюда, а? Убежим куда-нибудь?

– Мне кажется, лучше остаться тут, – так же тихо ответил Артём, пытаясь унять мелкую дрожь, – на улице опаснее, не думаешь?

– Не, – покачал головой Мишка, – ты смотри, нам только на ту сторону дороги перебежать, а там куда-нибудь денемся, там много домов…

– Только на ту сторону перебежать… – повторил Артём, – ладно, уговорил. Пошли вниз.

И мальчики начали потихоньку спускаться с чердака.

* * *

Год 1943. Август. Донбасс.

План убийства оберштурмбаннфюрера Келлера разрабатывал капитан госбезопасности Черняев, и держался он исключительно на дерзости нападения и факторе внезапности.

Часовых бойцы НКВД сняли бесшумно, ножами, и вошли в дом. В случае непредвиденных обстоятельств о них должна была предупредить Незабудка, но ничего неожиданного не случилось.

Короткий бой завязался на втором этаже особняка – оберштурмбаннфюрер успел схватиться за оружие, но ему это не помогло…

– Уходим, – скомандовал Черняев с лестницы, – без стрельбы не обошлось, переполошили весь город, сейчас подтянутся…

На балконе второго этажа стоял никем не замеченный сын Келлера и целился из пистолета в спину Виктору.

Увидела его Матрёнка.

Девушка выстрелила не целясь, поняла, что попала, но не насмерть, когда мальчишка заорал, падая и хватаясь за ногу…

– Уходим!..

Что было потом, как они уходили, Матрёнка запомнила плохо. Помнила, что они сутки скрывались в болоте, и до своих она добралась с двусторонним воспалением лёгких.

Несколько дней девушка находилась в бреду на грани жизни и смерти. Антибиотиков, за год до того появившихся в Советском Союзе, в отряде не было.

Когда Матрёнка пришла в сознание, Виктор уже ушёл на следующее задание. Партизаны рассказали, что он заходил к ней попрощаться.

– Кризис миновал, будешь жить, дочка, – сказал ей врач, – до ста лет будешь жить…

Так она и живёт с тех пор, может и до ста – как получится… А вот с Витенькой больше встретиться не довелось.

В тот день врезался ей в память диалог Виктора с бойцом по имени Тимофей.

– Зря щенка не добили, товарищ командир, – говорил ему боец.

– Да ладно, – махнул рукой Виктор, – может, ещё человеком вырастет.

– Фашистом он вырастет, – зло возражал Тимофей, – гадёныш он и есть гадёныш… Немец, что с него взять.

– Немцы тоже разные бывают, – отвечал командир.

– Фашисты они и есть фашисты, – пробурчал боец.

– А как же Тельман? А Маркс и Энгельс? – спросил Черняев.

Тимофей не ответил. В Белоруссии у него оставалась семья, и он два года ничего о ней не знал.

* * *

Год 1993. 4 октября. Москва, Красная Пресня.

Арнольд Келлер сидел в крутящемся кресле в одном из зданий комплекса американского посольства, покачивая пальцами набалдашник трости и полуприкрыв глаза, так что непосвящённому наблюдателю могло показаться, что он дремлет. Но Калныньш, хорошо изучивший повадки шефа, знал, что тот внимательно слушает его доклад. Марка не могла обмануть расслабленная поза начальника, и он пытался по мимике губ Келлера угадать, доволен тот или нет, хотя и это удавалось далеко не всегда.

Келлеру исполнилось шестьдесят два года, но он был бодр, полон сил и на пенсию не собирался.

От канонады в здании дрожали стёкла, но оба они, начальник и подчинённый, слушали этот грохот, как слушают самую милую сердцу музыку.

…Снайперов Калныньш расставлял и инструктировал лично. Он сам ползал по крыше посольства, выбирая сектора обзора, и теперь стоял перед шефом в пыльном и измятом костюме – но в таких обстоятельствах это было не только простительно, но и похвально.

Снайперы были прожжёнными профессионалами – зная, что работать придётся по безоружным людям и работать так, чтобы удобнее было свалить жертвы на красно-коричневых, Марк с самого начала отбросил мысль привлечь, как он выражался, «дурачков» из числа националистических или демократических активистов.

…Перекрестье прицела скользило сквозь пространство между домами и деревьями и вдруг остановилось, отыскав подходящую мишень. Отточенным плавным движением палец нажал на спусковой крючок, и, пронзая тугой осенний воздух, пуля устремилась к назначенной ей человеком цели.

Глава двенадцатая

Артём не успел сообразить, что произошло. Он только инстинктивно сжался, услышав зловещий свист, которого уже не мог слышать Мишка. И крепко зажмурил глаза, и не увидел, как лучший друг споткнулся на ровном месте.

А когда раскрыл их вновь, Мишка лежал на асфальте и удивлённо смотрел в небо.

– Миш, вставай, пойдём, – позвал его Артём, – нам же только на ту сторону…

И не сразу осознав своим детским умом, что Мишка не встанет и никогда уже не добежит до противоположной стороны дороги, мальчик не подумал даже, что следующая пуля может догнать его здесь же, посреди мостовой – он опустился на корточки рядом с неподвижным Мишкой и заревел, громко, в голос, забыв о том, что ему целых десять лет, что он уже не малолетка, а боец, и что он уже пробовал курить…

Это продолжалось ещё несколько секунд, а потом чья-то сильная рука пребольно схватила Артёма за ухо, и, кроя трёхэтажным матом, капитан Беляков швырнул мальчишку в милицейскую машину.

Он упал между сиденьями и, лёжа на полу, тихо и тонко всхлипывал, а над ним в это время кто-то кричал в рацию:

– Пацана застрелили, твою мать! Да х… знает, откуда он взялся! Малолетка! Второй у меня, потом разберёмся на х…

Горело вывернутое ухо, Артём кусал губы, а слёзы всё равно катились, и он не хотел верить, что уже никогда, совсем никогда рыжий Мишка не позовёт его на стройку или на площадку за гаражами, где можно курить, не опасаясь взрослых…

И он не верил в это до того самого момента, когда утром пятого октября в отделении милиции не спавший вторые сутки хмурый Беляков передал мальчика под расписку заплаканной Ольге Алексеевне.

Только тогда Артём понял, что это – не понарошку.

…Так рождалась ненависть.

* * *

Телефонный звонок в квартире Зайцевых раздался вечером пятого октября, незадолго до наступления комендантского часа, когда уже отгремела буря отцовского гнева, и наказанный Артём, стыдясь сам себя, украдкой ронял слезинки на страницы учебника по математике и клетчатой школьной тетради, а Николай хмуро уставился в экран телевизора с надрывающейся дикторшей, опрокинув над стаканом пустую бутылку и выжимая из неё последние капли «Столичной».

Трубку взяла Юля.

– Прифет, – дрогнула акцентом мембрана, – я зфоню с автомата. Мошно к фам приехать?

– Юра, ты? – девушка искренне обрадовалась, что её новый знакомый объявился живым. – Конечно, приезжай. Ты успеешь до комендантского часа?

– Успею, – ответил Юозас. – Приету – всё расскашу. Спасипо.

Меньше чем через час гость, изрядно запылившийся и пропахший дымом костров – даже удивительно, как его в таком виде не задержали патрули – жадно глотал горячий чай за кухонным столом, покрытым клетчатой клеёнкой.

– Я фыфотил репят из Тома Софетов, – говорил он буднично, своим обычным спокойным тоном, – через коммуникации. Потом я не пошёл с ними, а поехал на автовокзал. Я хотел фзять пилет на автопус на Тонецк, но пилеты пыли только на тесятое октяпря, – добавил он извиняющимся тоном. – Мошно мне у фас переночефать? Хотя пы сефотня. На улице коментантский час…

– Что за вопрос, конечно! – ответила Юля и вдруг спохватилась, – А где ты сегодня-то ночевал?

– В теплотрассе, – ответил Юозас, – если я фас стесняю…

– Никого ты не стесняешь, – перебила его Ольга, – остаёшься у нас. Когда у тебя там билет? Десятого? Вот до десятого и остаёшься.

– Раньше нету автопуса, – виновато пояснил он.

– А если поездом? – спросила хозяйка и вдруг спохватилась. – Ты домой-то звонил?

– Зфонил, – кивнул он, словно не услышав первый вопрос, – сефотня с почты. Меня тома штут отиннадцатофо числа.

Накануне он действительно позвонил с автомата жене Ксюше, которая чуть было уже его не похоронила, глядя в телеэкран на события в Москве.

– Это хорошо, – вздохнула Ольга, – родные-то на Украине?

– Та.

– Мы сначала решили, что ты из Прибалтики, – вставила Юля, – Рижский ОМОН, вильнюсский, Чеслав Млынник… Не угадали?

– Я очень тафно там не пыл, – покачал головой Юозас, – семья на Украине. – и перевёл разговор на другую тему. – Когта фы ушли, я фернулся в Том, и уше когта начали стрелять, и все поняли, что это порашение, а фыхота уше не пыло. И мы стали уфотить лютей пот землёй. Сколько смогли. Уталось мне фыфести шестьтесят три челофека. Польше не уталось. – Он был явно расстроен этим числом.

– Это же очень много! – отреагировала на его рассказ Юля. – Мы с Андреем вообще думали, что ты… что ты мог погибнуть.

– Фитимо, ещё не фремя, – произнёс Юозас с полным безразличием, которое собеседники могли объяснить только страшной усталостью.

Не мог же он сказать девушке, что она приютила преступника, убившего, наверное, больше людей, чем Ельцин четвёртого октября, и что живёт он чужую жизнь на Земле…

– Ладно, – Ольга Алексеевна встала из-за стола и взглянула на часы – стрелки двигались к полуночи, – болтаем мы тут, болтаем, а тебе отдохнуть бы надо по-человечески. Спать ляжешь у соседки, там попросторнее. Ты не бойся, она свой человек, тоже была у Дома Советов, – торопливо добавила она, заметив беспокойство в глазах гостя.

Через несколько минут Ольга и Юозас переместились на кухню Матрёны Петровны, которая видела его третьего числа в колонне, и всё же Зайцева пояснила:

– Это тот самый Юра, который спас шестьдесят человек из Дома Советов…

– Плёхо, – грустно покачал головой Юозас. – Мало.

И потом уже, когда никто не мог его слышать, уронил совсем уж непонятную для посторонних фразу:

– Потому что отин к тесяти…

Матрёна постелила ему на своём диване, и он мгновенно заснул, едва коснувшись подушки колючей щекой.

…На следующее утро первой проснулась маленькая Надя и тут же криком подняла с постели мать и спавшую в её комнате Матрёну Петровну.

Юля пришла к соседям около девяти утра вместе с Андреем. Они уже не спали. Не спал и Юозас. Он стоял возле книжного шкафа и пристально разглядывал корешки подшивки журнала «Нефтяное хозяйство» за начало восьмидесятых годов.

– Интересуешься? – спросила она. – это Фёдора Петровича журналы, он инженер по трубопроводам, если разбираешься…

– Нет, нет, – быстро ответил Юозас, – я так… У меня фообще опразофания нет. Так получилось…

– Ладно, идёмте завтракать, что ли…

Аня шумно собиралась на улицу, тепло одевала дочку, завязывала ей шапочку, усаживала в коляску и всем своим видом пыталась показать, что происходящее в квартире её не касается.

Лифт быстро доставил её на первый этаж, и она распахнула дверь навстречу ветру.

На скамейке под козырьком подъезда судачили старухи.

– Нагуляла, – неслось ей в спину. – гулящая, что взять… И новый хахаль ходит…

Новый ухажёр…

Сергей…

Аня вздрогнула.

Сергей, появлявшийся прежде каждый вечер, не приходил уже три дня…

Она остановилась и обернулась назад, к подъезду.

Да что же это, в самом деле?

Подхватив на руки Надю и едва толкая коляску, Аня бежала обратно.

Остановившись перед дверью соседской квартиры, она жадно хватала ртом воздух, звоня к Зайцевым – и одновременно к себе.

Шорох за дверями отдавал тревогой – дни были непростые, и мало ли что мог означать звонок в дверь поздним утром шестого октября…

– Что такое? – Юля с Андреем выросли вдвоём перед нею, заслоняя проход в глубину.

– Где Серёжа? – спросила Аня, не узнавая своего голоса. – и это… фамилия его как?

– Какой Серёжа? – не сразу понял Андрей. – А, твой, что ли, Лосев? Так не знаю, после третьего октября не видели его…

Но Ане этого было достаточно.

Ещё несколько дней назад у неё была единственная любовь – Максим.

И вот она померкла… Но Аня всё равно не думала, что её настолько зацепит трёхдневное отсутствие былого ухажёра, что она будет отчаянно выяснять его фамилию…

Лосев, значит… Сергей…

Вооружившись телефонным справочником, Анна выясняла наличие Лосева Сергея в больницах Москвы.

Гражданин Лосев С.И. лежал в институте Склифосовского с огнестрельным ранением ноги, полученным в районе Останкино.

В неумело наброшенном на плечи халате девушка вошла в палату – и остановилась.

Увидев её, Сергей приподнялся на локтях и попытался неловко сесть, но мешала зафиксированная нога.

– Не надо, не надо, лежи, – быстро сказала Аня.

– Я не думал, что ты придёшь, – ответил он.

– Вот… пришла… – проговорила Аня, присаживаясь на край железной кровати, и замолкла. Сергей тоже молчал, не зная, что сказать. Потом спросил, понижая голос и косясь на соседей по палате:

– Наши все живы?

Аня прикусила губу.

– Артёмкиного приятеля убили, – сказала она шёпотом, – а остальные все… вернулись. Артёма милиция матери вернула.

Сергей поморщился, словно от боли.

– Мальчишек-то какого чёрта туда понесло, Ань? Эх… – он снова попытался придвинуться к девушке.

– Мальчишки ж… – эхом ответила она.

* * *

Свадебные торжества, назначенные на девятое октября, были отменены. Обстановка не располагала. Ни у кого не было настроения ни гулять, ни веселиться. Юля и Андрей шли в ЗАГС в повседневной одежде, в сопровождении только близких родственников да пары-тройки друзей из разгромленной оппозиции, шли, словно исполняя тяжёлую, но необходимую обязанность.

У соседнего дома, рядом со школой, ещё лежали несколько сломанных цветков – седьмого числа там хоронили ребёнка.

Было уже довольно холодно, облачно, и злой ветер срывал с деревьев листья и бился в ткань курток.

Расписались по-скромному, почти формально, выслушав дежурные поздравления от сотрудницы ЗАГСа.

Дома накрывала на стол Матрёна Петровна, а помогал ей Юозас, который все эти дни не покидал пределов двух квартир на лестничной площадке – никто из чужих не должен был знать о появлении постороннего человека.

Свадьба свадьбой, а чрезвычайное положение и комендантский час никто ещё не отменял.

Возле подъезда в сторонке стояли дети – обычно для них разбрасывали мелочь и конфеты, но подойти они не решались и шептались поодаль.

Шептались о том, что во время «путча» убили рыжего Мишку из углового дома, и ребята постарше знали – шила в мешке не утаишь – что классная руководительница хотела поставить на первом этаже школы фотографию в чёрной рамке, но директор строго запретил, велел завести новый классный журнал посреди первой четверти и пересадить учеников за другие парты.

Как будто и не жил такой человек на свете целых одиннадцать лет.

К ребятам подошёл Николай Зайцев.

– Держите, – он протянул им несколько зелёных тысячных купюр. Те сперва засмущались, но, как только первые ладошки потянулись за бумажками, осмелели и остальные. – И дуйте отсюда. Купите себе сникерсов и жвачек. И чтобы здесь я сегодня никого не видел, ясно?

Старший мальчик кивнул. Вслед за ним остальные развернулись и потихоньку пошли прочь, в сторону палаток.

* * *

На другой день после свадьбы провожали Юозаса на междугородний автобус.

Они стояли в стороне от других пассажиров.

– Обошлось всё, и слава богу, – приговаривала закутанная в платок и оттого выглядящая старше своих лет Ольга Алексеевна, просовывая в его большую ладонь пакет с пирожками.

– Уфитимся ещё, – отвечал гость, оглядываясь. – Это ше не послетнее фосстание. Толшно пыть нофое. Я уферен.

– Значит, ещё не всё потеряно, – то ли сказала, то ли спросила Юля. – Будет и на нашей улице праздник.

– Потошти, – вдруг обратился к ней Юозас за несколько минут до отправления автобуса, – если я тепе остафлю атрес, смошешь письмо отпрафить? Мештунаротное…

– Конечно, какой вопрос, – ответила Юля.

Он вытащил из кармана ручку и начал что-то быстро писать на клочке газеты, но вдруг остановился и смял клочок.

– Впрочем нет. Не нато. Спасипо. За всё спасипо, – он вскочил на подножку автобуса, вновь так и не решившись послать весточку матери и переступить черту, за которой оставались детство и юность, школа и армия, вступление в «Саюдис», знакомство с Мартой, отбор добровольцев для выполнения специального задания…

Юозас помахал рукой из окна провожавшим его.

Когда автобус тронулся с места, смертельная усталость охватила его. Только сейчас, почти неделю спустя, он понял, насколько был близок к смерти. И всё же силы высшей справедливости зачем-то снова оставили его в живых. И вот он снова едет домой, к Ксюше и маленькой дочке…

Домой? Namuose?

Юозас поймал себя на мысли, что впервые употребил это слово наедине с собой.

* * *

И снова поползли серые промозглые дни, похожие друг на друга и тягучие, словно сторублёвая жевательная резинка “Bubble Gum”, которую жевали несколько уроков подряд и которая давно утратила свой синтетический, псевдофруктовый вкус.

Прошло холодное и непраздничное седьмое ноября, которое Лужков милостиво разрешил отметить в Медведково – прошло под знаком случившейся трагедии, печально, странно, безнадёжно и непохоже даже на прошлый год.

В середине ноября выписали из больницы Сергея, и он, ещё хромая и опираясь на трость, продолжил свои ежедневные визиты к Ане Ермишиной. Но теперь, как показалось окружающим – впрочем, может и действительно показалось? – Аня встречала его с большей благосклонностью и даже с большей охотой доверяла дочку.

Тем более что через несколько дней после седьмого Матрёна Петровна уехала в Киев. Тринадцатого ноября исполнялось полвека со дня гибели её любимого, и она хотела встретить этот день если уж не у его могилы – это было невозможно, Виктор был похоронен в зоне отчуждения – то хотя бы вместе с подругой Алёной, которая тоже разменяла уже седьмой десяток.

Так что помощь с ребёнком была для Ани не лишней.

* * *

В Москве уже лежал снег и вовсю разгулялись морозы, а в Киеве продолжалась бесснежная промозглая осень, с неприятным мелким дождём и температурой чуть выше нуля.

Две пожилые женщины сидели на кухне за бутылкой водки в спальном районе Киева и больше молчали, чем говорили. Наверное, за пятьдесят лет всё, что могла Алёна Шевчук, бывшая когда-то Панченко, рассказать Матрёне Ермишиной, так Ермишиной и оставшейся, о том, как вели к обрыву Виктора Черняева, давно уже было рассказано и пережито. И всё же…

И только прозрачная, словно слеза, жидкость медленно стекала по внутренней поверхности гранёного стакана.

И казалось, не было сил вспоминать об одном и том же день за днём десятки тысяч дней подряд – и в глубине души хозяйка поражалась Матрёне, которую узнала совсем юной вместе с её горем и была уверена, что годы возьмут своё…

Не взяли…

А во дворе играли дети.

У Алёны как раз гостил её десятилетний внук Михайлик, которого она отправила на улицу и приглядывала за ним из окна.

Мальчик жаловался, что местные дети дразнили его – он плохо говорил по-русски… Но Алёна Тарасовна не считала это существенным.

– Ты посмотри, чему они детей учат, – она демонстрировала Матрёне Петровне новенький, с хрустящими страницами, глянцевый иллюстрированный учебник, повествовавший о древних украх, живших сто сорок тысяч лет назад и выкопавших Чёрное море, и о том, что к украинцам принадлежал Иисус Христос…

– Да ладно тебе, – махнула рукой Матрёна, – это всё несерьёзно. Перебесятся.

Собеседница с сомнением покачала головой.

* * *

Это случилось перед самым Новым годом, уже после выборов, в один из коротких зимних дней, когда в пять-шесть вечера уже совсем темно, и только ровный глубокий снег отражает свет луны и электрический свет городских окон и уличных фонарей.

Аня с Надей в коляске возвращалась из магазина.

У соседнего подъезда стояли милицейская машина и «Рафик» скорой помощи.

На лавочке сидели Юля и Артём.

Заподозрив неладное, Аня подошла к ним.

– Она отравилась, – сказал Артём вместо приветствия.

– Кто?

– Тётя Зина.

Аня перевела вопросительный взгляд на Юлю.

– Ей отказало в визе швейцарское посольство, – мрачно пояснила та, – она не смогла подтвердить ни платежеспособность, ни цель поездки.

– Цель-то почему не смогла? – не поняла Аня. – У неё ж родная дочь там…

– От дочери нужно приглашение, – ответила Юля, – нет приглашения – значит, бюрократы посчитали, что она их обманывает, что ли.

– Но она же…

– А им наплевать, – ответила Юлька зло, – наплевать, понимаешь? На человека. А вот на приглашение – нет… Знаешь, мне кажется, я всё равно не стала бы так поступать. Достала бы деньги где-нибудь, ну украла бы в конце концов.

– Много бы ты украла в пятьдесят пять лет да с диабетом, – грустно сказала Аня, – а Иришке теперь совсем неоткуда ждать помощи…

Из подъезда вышли врач скорой помощи и участковый милиционер.

– Свидетель Анисимова, распишитесь в акте, – участковый подошёл к Юльке и показал ей, где поставить подпись.

Девушка машинально поставила росчерк и спрятала замёрзшие пальцы в шерстяную рукавицу.

…И всё-таки однажды пришла весна.

Глава тринадцатая

Год 1994. Апрель

…Или всё-таки рискнуть, отправить в Вильнюс письмо?

В июне будет пять лет со дня взрыва. В марте исполнилось пять лет, как он уехал в Москву и простился с родными, пообещав вернуться месяца через три – так велел сообщить близким куратор, отобравший Юозаса в число исполнителей.

Потом, таким же тёплым весенним вечером, они сидели с Янисом в гостинице «Турист» в Аше и мечтали о том, какая будет жизнь в Литве после освобождения от советской оккупации.

За эти пять лет страшное прошлое ни разу не напомнило о себе.

Мать, наверное, всё ещё ждёт… Все остальные, скорее всего, похоронили его, Марта вышла замуж, а мать ждёт…

Марта… Наверное, он всё-таки любил её по-настоящему. Не так, как Ксюшу. Юозас скосил взгляд на жену, задремавшую в автобусном кресле и склонившую голову на его плечо. Ксюше, по паспорту Оксане, не нравились междугородние автобусы, её раздражало, что муж не ездит на поездах, впрочем, ей хватало специально для неё выдуманного объяснения, что в детстве он стал свидетелем, как поезд сбил семью на нерегулируемом переходе, и с тех пор боится железной дороги.

Нет, наверное, Ксюшу он всё-таки не любил так, как когда-то Марту, хотя был ей бесконечно благодарен в своей бесприютной судьбе за то, что она ему позволила начать новую жизнь… Хотя бы внешне… Если можно так выразиться.

Автобус затормозил, въезжая на территорию автостанции.

– Москва, приехали, – объявил водитель.

В российской столице таял последний снег, воздух был влажным и мягким. Юозас не звонил заранее никому из московских знакомых, он до последнего не знал, удастся ли взять пару дней за свой счёт, и приехал третьего апреля почти наугад.

Полугодовщина…

Пресня была совсем другой.

Он помнил Пресню осеннюю, ощетинившуюся арматурой баррикад среди знамён и отблесков костров, вырывавших из темноты серьёзные, сосредоточенные лица.

Сегодня всё было иначе, хотя люди так же шли нескончаемым потоком, но несли свечи и цветы, цветы, цветы к самодельным щитам из десятков чёрно-белых фотографий.

Юозас знал, что недавно объявлена политическая амнистия, и сегодня можно прийти на Пресню открыто, не боясь ареста. И милиция не трогала тех, кто зажигал свечи у чёрно-белых портретов.

Динамик разносил над парком эмоциональный речитатив Тамары Картинцевой:

«Блажен, кто погиб в наши смутные дни

За Сербию и Приднестровье,

Блажен, кто гасил роковые огни

Своей негасимою кровью,

Но трижды бессмертен и трижды блажен,

Кто, грозных не слыша запретов,

Погиб в октябре у пылающих стен

Российского Дома Советов…»[1]

Обойдя левее, Юозас и Ксюша вышли на Конюшковскую улицу.

Здесь тоже толпились люди, особенно на правой стороне, возле забора стадиона, говорили, вспоминали… На левой стороне, у мрачной ограды американского посольства, людей было меньше, но всё же Конюшковскую заблаговременно перекрыли, и на углу Малого Конюшковского переулка стоял регулировщик с жезлом, не пропуская машины на место мероприятия.

Около «зебры» Юозас вдруг резко остановился.

– Потошти минутку, – тихо сказал он жене и сделал несколько шагов вперёд уже один.

Потому что в первое мгновение не поверил собственным глазам.

Потому что возле калитки в заборе американского посольства, в потёртом советском светло-коричневом пальто, в котором он всегда ходил ранней весной, может, даже в том же самом, с сигаретой в руке стоял слегка постаревший Олег Иванович.

Юозас несколько раз вдохнул и выдохнул. Ошибиться он не мог, но он не был готов сегодня к встрече с человеком, который разделил его жизнь пополам.

Вопрос «что делать» не стоял. Юозас напряг и расслабил кисти рук. В боевой организации «Саюдиса» учили приёмам рукопашного боя; да уж чему-чему, а убивать там учили, он был прилежным учеником, но с той поры прошли годы. Да, его учили, как сломать человеку шейные позвонки за несколько секунд, но он пять лет не тренировался, и мышцы забыли технику… Оставалось рассчитывать на собственную физическую силу и на фактор внезапности. Секунд пять у него будет, в лучшем случае десять, потом подбегут мужики и оттащат его. За это время всё должно быть кончено. Другого шанса уже не будет.

Юозас медлил. Конечно, больше всего он хотел в этот момент посмотреть Олегу Ивановичу в глаза и спросить: за что ты их, сволочь? Пассажиров? Или хотя бы сказать что-то, чтобы он успел понять, кто именно настиг его и за что именно. Но нет, так можно не успеть.

Техника. Только техника.

«Колеблешься, трус?» – спросил беспощадный внутренний голос. – «Тогда не колебался…»

Олег Иванович стряхнул пепел и бросил окурок на землю. Он наверняка Юозаса не видел и уж точно ещё меньше ожидал его встретить сегодня.

Регулировщик взмахнул рукой, пропуская поток машин в переулок, где перед «зеброй» стоял Юозас.

Вспыхнул красный сигнал светофора для пешеходов, и машины понеслись в объезд перекрытого участка.

«Чего же ты ждёшь, чёрт побери!»

Ноги оторвались от тротуара и через мгновение коснулись мостовой. Ещё через мгновение пронзительный свисток прорезал воздух, мешаясь со звуком тормозящих об асфальт шин.

– Совсем охренел, придурок?? – кричал спровоцировавшему аварийную ситуацию Юозасу водитель «Жигулей».

Сзади остановилась милицейская машина – её-то он и не заметил.

Регулировщик ещё что-то выговаривал ему на тротуаре, поток машин пошёл дальше, но Олег Иванович, развернувшись, уже скрылся за калиткой внутри территории американского посольства.

Шанс был упущен.

– Что случилось, Юра? – с тревогой спросила Ксения, впервые видевшая его настолько взволнованным. – Почему ты туда побежал?

– Ничефо, – ответил муж разбитым голосом, – просто заметил знакомофо, которофо тафно не фител…

Говорить ещё что-то не имело смысла, как и искать Олега Ивановича – поезд ушёл… Опять поезд…

* * *

Из соседнего подъезда грузчики деловито выносили мебель, книги и ещё какие-то вещи – бывшую Иркину квартиру купило агентство недвижимости и готовило к ремонту и перепродаже.

Блестели полировкой шкафы, сиротливо составленные на асфальтированной площадке перед подъездом – до окончания школы Юля редко бывала у Иры в гостях, они особенно не дружили даже в детстве, но коричневый шкаф с зеркалом она почему-то помнила, и на душе неприятно защемило, как будто нить, связывавшая одноклассницу с прошлой жизнью, оборвалась только сейчас.

Помимо мебели, выносили вещи и книги, сваливая их возле мусорных баков на углу дома.

К Юле подошла Аня. Вместе они некоторое время смотрели молча.

– Она ж, может, и не выписывалась из этой квартиры… – сказала Аня, имея в виду Иру.

– Кого это в наше время волнует, – ответила Юля, но червячок сомнения продолжал грызть изнутри, как будто это она бросила на произвол судьбы на чужбине лучшую подругу – но ведь Ира не дружила с Юлей, в последнее время они совсем практически не общались, Юля даже не была на Иркиных проводах в Швейцарию. Дружила она с Катей, и в школе, и после, и только когда Ирка, как они тогда думали, вытянула счастливый билет, закадычная подруга Катя стала аж чернеть от чёрной зависти…

«Вспомнишь дурака – появится издалека».

От остановки, жеманно цокая каблуками-шпильками и поглядывая свысока на девушек, приближалась Катька. Размазанная тушь скрывала тёмные круги под глазами Субботним утром она шла с работы после бессонной ночи – работала она официанткой то ли в казино, то ли в ночном клубе. Подробностей Юля не знала, да и не стремилась их узнать. Зато Катька шагала с гордым видом хозяйки жизни – хоть и не за границей, а нашла она своё место под солнцем.

– Что, собрались, красно-коричневые? – процедила она, не поздоровавшись.

Юлька даже не повернула головы.

– Я-то что? – обиженным голосом спросила Аня, – я вообще на выборы не ходила…

Юля наступила ей на ногу, но Катька уже прошла мимо и скрылась в подъезде.

Ей-то наверняка были знакомы выгруженные вещи, но остановиться она не сочла нужным.

«Есть же сволочи на Земле», – подумала Юля и в который уж раз облегчённо вздохнула, что Катька не видела Юру из Донецка, который жил у них неделю осенью, сразу после расстрела. Эта – донесла бы. Непременно бы донесла, к гадалке не ходи…

– Кстати, а где Артём? – вдруг перескочила мысль.

– Бегает где-то, – пожала плечами Аня.

Но мальчик сидел на корточках возле мусорных ящиков и увлечённо перелистывал книги из разворошенных стопок.

Книги были единственным исключением из родительского запрета приносить домой найденные на улице вещи, и все остальные мелочи, которые могли с мальчишеской точки зрения быть полезными, хранились на открытом чердаке или где-нибудь ещё за пределами квартиры.

Книги Артём приносил домой, читал их запоем под одеялом с фонариком, когда родители и сестра делали вид, что не замечают этого – благо книг за последние месяцы выбрасывали много, школы и библиотеки избавлялись от «наследия тоталитаризма», и никто не мешал Артёму погружаться в мир романтических героев, путешествий, войн и революций – удивительный мир, погибший почти на его глазах и сменившийся миром жвачек, джинсов и экранной пошлости.

Никогда ещё в своей короткой жизни Артём не чувствовал себя таким одиноким, как в эту зиму.

Он безумно тосковал по Мишке, и острота потери не проходила долгими месяцами.

Никто из пацанов, ни во дворе, ни в школе, никто из товарищей по играм в футбол или в войну не стал ему за это время таким же другом, каким был рыжий Мишка.

Пару раз за зиму в школу вызывали родителей – сын начал драться в школе, чего раньше не было. Когда перед празднованием Нового года в актовом зале кто-то из мальчишек шестого класса сказал про погибшего товарища, что так ему и надо, гадине красно-коричневой, пятиклассник Артём без предупреждения со всей силы ударил его кулаком в лицо, до крови, и потом ещё ногой добавил, успел, пока не подбежали старшие и их не растащили.

Молчаливая и усталая Ольга Алексеевна тихо выслушала возмущённую речь классного руководителя.

Отец в школу не явился – после октября он начал ещё больше пить.

К весне, когда ослаб родительский контроль и вернулись легальные митинги, Артём снова стал убегать в центр – был он и на апрельской полугодовой панихиде.

Потом была ещё какая-то драка в школе, уже не из-за Мишки и не из-за политики.

Постепенно в глазах взрослых Артём смещался в разряд хулиганов и трудных подростков.

Ненависть делала его сильнее и злее.

* * *

Год 1995. Июнь. Чеченская Республика.

– Товарищ майор, тут подозрительного задержали!..

– «Чех»?

– Русский…

Виктор Беляков поднял тяжёлый взгляд на стоявшего перед ним человека. Это был неопределённого возраста мужик, коротко стриженный, с пробивающимся ёжиком уже седых волос. Руки он держал за спиной, как будто скованные, хотя он него этого не требовали.

– Кто такой? – строго спросил Беляков. – Что делал около блокпоста? Документы есть?

Мужичок заискивающе закивал.

– Я жену ищу, гражданин начальник, – пояснил он, и слух Белякова резануло это «зоновское» обращение. – Она у меня жила тут… в Грозном. Разрешите предъявить документы?

– Валяй, – кивнул майор.

Задержанный робко, слово ожидая удара, вынес одну руку из-за спины и достал из нагрудного кармана вчетверо сложенную справку.

– Вот, пожалуйста, гражданин начальник…

Беляков пробежал бумагу глазами. Документ с фотографией его обладателя гласил, что две недели назад гражданин Ермишин Ф.П. освободился из мест лишения свободы по отбытии назначенного судом шестилетнего срока.

– Какая статья? – резко спросил Беляков.

– Двести шестнадцатая. Нарушение безопасности строительных работ…

– Понятно, – майор махнул рукой, – в зоне боевых действий какого чёрта забыл?

– Я же жену ищу, гражданин начальник, – с готовностью пояснил задержанный, – она у меня жила… в Грозном…

– В каком Грозном, твою мать! – Беляков начинал выходить из себя. – Грозный полгода как сравняли с землёй! – и тут он только, по посеревшему лицу мужика, сообразил, что говорит с человеком как бы из другой реальности, и смягчился. – Кого ищешь-то?

– Так жену ищу, гражданин начальник! – из второго кармана Ермишин вытащил фотографию и положил перед майором. – Она жила в Грозном… – он опустил глаза. – С другим мужчиной.

«Красивая…»

– Когда жила? – спросил Беляков.

– В восемьдесят девятом году…

– Ну ты ещё вспомни, что было в восемнадцатом веке, – голос Белякова сделался спокойным и усталым, задержанный его солдатами человек перестал быть в его понимании подозрительным. Хотя, стоп…

Взгляд майора упал на фотографию.

Лицо этой женщины было ему знакомо.

По службе.

По рапорту об обнаружении трупа и по дальнейшему расследованию.

«24 сентября 1991 года, около 18 часов 30 минут, дежурный экипаж…»

– Так-так-так, – произнёс Беляков, и тон его не сулил ничего хорошего, – жена, говоришь? В Грозном?

– Так точно, гражданин начальник, – с готовностью подтвердил Ермишин.

– А ребёнок? Ребёнок у вас был… у неё?

– Конечно, – охотно подтвердил Фёдор. – Дочка. Аня. Ермишина Анна Фёдоровна.

– Год рождения какой?

– Дочки-то? Семьдесят четвёртый…

Беляков сжал губы, искорка сочувствия в его глазах потухла.

– Нет, – сказал он отрывисто и жёстко, – я про мальчика. Про девяносто первый год. Ну?

– Про к… какого мальчика? – не понял Ермишин. – какой девяносто первый? Меня посадили в восемьдесят девятом, справку же посмотрите, гражданин начальник…

– Ладно, – всё было ясно, и невиновность бывшего заключённого, и бесполезность его поисков, но Беляков взглянул на часы – наступал комендантский час. – Сержант, гражданина задерживаем до утра, проводи. Утром разберёмся.

И Ермишина увели.

Но ночью блокпост обстреляли из гранатомёта чеченцы.

Фёдор лежал на полу наспех организованного помещения для задержанных – но собственная судьба не волновала его, как он не думал о том, что было безумием, только освободившись из колонии, ехать на розыски Натальи в Чечню – ему было всё равно.

На рассвете пришёл хмурый сержант с автоматом.

– Выходи, – коротко кивнул он Ермишину, – командир… зовёт.

И по этой неловкой паузе Фёдор понял – что-то случилось.

Он вошёл, привычно держа руки за спиной.

На солдатской койке лежал майор Беляков с перебинтованной грудью, и сквозь множество бинтов и марли всё равно проступали кровавые пятна…

Беляков увидел Ермишина, и его мутный взгляд прояснился.

– Слушай… – каждое слово давалось раненому офицеру с большим трудом… – Твоя… В сентябре… девяносто первом… Лосиный остров… Отделение милиции… Женщина убита… Мальчик… Четыре месяца… Живой… Дом ребёнка… Мою фамилию… Беляков… Иван Викторович… – он с трудом повернул голову к сержанту. – Проводить… до Моздо… – тут силы отказали Белякову, и он, потеряв сознание, уронил голову на походную подушку.

«Наташенька…»

– Иди, – сержант угрюмо ткнул Ермишина автоматом в спину, – командир велел тебя до Моздока проводить, чего не ясно…

Ермишин пошёл вперёд, кося взгляд на тяжело раненного майора Белякова. А тот ещё дышал и умер, не приходя в сознание, уже в госпитале Моздока, почти что сутки спустя.

. * * *

Директор детского дома Галина Валентиновна, пышная дама слегка за сорок, относилась к тому типу женщин, о которых рассказывают анекдоты «ты взвешивалась с косметикой или без». В своём кабинете, восседая в чёрном кожаном кресле на колёсиках, как королева на троне, безвкусно и аляповато, по-цыгански обвешанная каратами бриллиантов в золотых оправах, она смотрела сверху вниз на немолодого посетителя, который, сбиваясь от волнения, рассказывал ей историю семьи, любви и измены, закончившейся рождением ребёнка и попаданием его в подведомственное ей учреждение…

– К сожалению, на данном этапе помочь я Вам не смогу, – с фальшивым участием сообщила она Ермишину. – По документам ребёнок не является Вашим сыном. Он является подкидышем, и родных у него нет. Доказать степень родства Вы можете через суд.

– Но как же… – пробормотал Ермишин, – я же знаю имя и фамилию… Майор милиции, который нашёл…

– Это слова, Фёдор Петрович, – вздохнула дама, – а мы работаем с документами. У Вас есть два пути. Первый – это генетическая экспертиза, которую назначит суд, но, как я поняла, в Вашем деликатном случае этот вариант не подходит. И второй путь – поднять из архива уголовное дело о гибели Вашей супруги, если, конечно, будет доказано, что неустановленная женщина – это именно она. Тогда – милости просим, и с Ванечкой Вы сможете увидеться. Но до тех пор, простите, не имею права, – она грузно подкатилась в кресле к столу, давая понять, что разговор окончен.

Как только за сгорбленным Ермишиным закрылась дверь, Галина Валентиновна вызвала помощницу.

– Ниночка, принесите мне дело на Белякова Ивана, девяносто первого года рождения.

Холёные пальцы с дорогим маникюром неспешно перелистывали желтоватые станицы детских медицинских справок, свидетельствовавших об отменном здоровье обследованного ребёнка.

– Отец у него нашёлся, видите ли, Ниночка, – хмыкнула директриса. – Из тюрьмы вышел, денег нет, явился, не запылился, хочет забрать сыночка в семью…

– Значит, снимать Белякова с очереди на иностранное усыновление? – хлопая тёмными ресницами, обрадованно спросила девушка.

– Ну что Вы, Ниночка, – ответила раздосадованная непонятливостью помощницы Галина Валентиновна, – как раз наоборот. Передвиньте Белякова на первое место в картотеке. Пойти по пути простого усыновления он не сможет – судимым это запрещено, – рассуждала она, уже словно забыв о присутствии Нины, – а доказывать родство через суд он будет ну никак не менее полугода. За это время мы и устроим судьбу мальчика. Не отдавать же его, в самом деле, нищебродам, – директриса расплылась в довольной вальяжной улыбке, так что Нине показалось, что зрачки начальницы – это не зрачки, а перечёркнутые двойной чертой латинские буковки S – значки долларов, в которых она получит вознаграждение за устройство ребёнка в порядочную американскую семью.

Глава четырнадцатая

– Вы хоть понимаете, о чём Вы просите?

Следователь прокуратуры смотрел на Фёдора Ермишина сверху вниз с лёгким раздражением.

– Ну хорошо, – вздохнул он, – допустим, поднимем мы это дело из архива, проведём опознание по фото, установим личность погибшей. И дальше что? Преступника где искать? Это же чистый висяк! Тут нет ни одной зацепки! Кто его будет искать? Вы?

Ермишин не нашёлся, что возразить.

– Вы хоть понимаете, что могли бы быть в этом деле первым подозреваемым? Ваше счастье, что Вы просидели весь девяносто первый год, иначе я мог бы Вас прямо сейчас привлечь по делу об убийстве Вашей жены.

– В милиции сказали то же самое, – тихо ответил Ермишин, – они меня даже задержали на три часа, а потом пришёл дознаватель, посмотрел справку об освобождении и выгнал на улицу, чтобы не портить статистику.

Следователь протянул Фёдору через стол рукописное заявление.

– Забирайте, – кивнул он, – и мой Вам добрый совет – устраивайтесь на работу и забудьте Вы об этом ребёнке. Кто он Вам? Если я правильно понял, он же даже не Ваш сын. Да и как бы Вы стали его содержать? Так что идите, Фёдор Петрович, и кончайте его искать – это бесполезная трата времени…

Подавленный Ермишин вышел из здания прокуратуры, медленно спустился по ступенькам и пошёл по дорожке к металлическим воротам, обвитым буйной зеленью.

За воротами поскрипывали качели, из двора доносились детские голоса.

«Он же даже не Ваш сын», – звучали в ушах слова следователя.

– Но он же Наташин, – произнёс Фёдор вслух, – он же Наташин!

* * *

– И чего Вы от меня хотите? – возмущённо спросила дежурная судья по гражданским делам, барабаня по лакированному столу тонкими пальцами, словно её до глубины оскорбило появление этого человека в приёмные часы. – У Вас заявление не по форме написано! Идите в юридическую консультацию, там Вам составят иск по форме.

– Хорошо, – ответил Ермишин, – тогда примете?

– Тогда приму к рассмотрению, – смягчилась судья, – но имейте в виду – в гражданском процессе бремя доказывания лежит на истце, то есть на Вас. Пока я у Вас не вижу ни одного доказательства, кроме слов умершего свидетеля, переданных устно с Ваших слов, то есть со слов заинтересованного лица. Доказательства, которые могут быть приняты судом – отсутствуют. Как Вы собираетесь доказывать степень родства – из Ваших утверждений непонятно.

– Но можно же послать запрос… – робко начал Ермишин.

– Кто будет посылать запрос, я? – спросила судья уже строго. – Повторяю: бремя доказывания лежит на истце. Идите и составляйте заявление по форме, с приобщением всех необходимых документов.

После того, как посетитель покинул кабинет, судья минут пять размышляла в одиночестве, а потом набрала служебный телефон Галины Валентиновны.

Судья была моложе директрисы лет на десять и вряд ли годилась бы ей в близкие подруги, но у них были тёплые доверительные отношения, какие бывают у партнёров по бизнесу, работающих над совместным взаимовыгодным проектом.

Заявление в суд об усыновлении за рубеж Белякова Ивана Викторовича, 1991 года рождения, уже лежало на столе у её секретаря.

Там, разумеется, не было ни слова о вознаграждении.

Круг замкнулся.

* * *

Год 1995. Осень.

Выжив в октябре девяносто третьего, Антон Стригунков стал одним из первых в оппозиции, кто понял, что демократия – это надолго, что новая власть, в отличие от беззубого ГКЧП, будет защищать себя всеми возможными и невозможными средствами и ни перед чем не остановится, а значит, надо адаптироваться – он гнал от себя поганенькое словцо «приспосабливаться» – и учиться жить при тех порядках, что установила эта новая власть…

К началу девяносто пятого года бывшие сослуживцы перетащили Антона в Москву.

С преподавательской работой он расстался без сожаления и даже с облегчением. С течением времени гуманитарные дисциплины в институте (впрочем, теперь он именовался академией) свелись к описанию преимуществ демократического общества над авторитарным и тоталитарным, и преподаватели, не разделявшие официальную точку зрения, постепенно увольнялись один за другим. В материальном плане эта работа тоже не представляла собой ничего такого, за что стоило бы держаться.

В столице Стригунков устроился относительно неплохо – в коммерческие структуры бывших сотрудников КГБ брали с охотой, а идеология коммерсантов не волновала.

Антон с семьёй снимал квартиру в подмосковном Сергиевом Посаде, бывшем Загорске, и ездил на работу на электричке по Ярославскому направлению.

Был вечерний час пик, и вагон быстро заполнялся едущими с работы людьми. Сиденья были заняты ещё до отхода поезда от вокзала, и пассажиры становились в узком проходе в несколько рядов. Антон успел занять место на краю лавки. Сквозь плотный строй зажатых курток, старых пальто и модных дублёнок, энергично протискивались торговцы, волоча огромные сумки с товаром.

– Пирожки – беляши-и!!!

– Семечки берите, семечки жареные! Всего три тысячи стаканчик! Семечки жареные!

– Свежие газеты! На любой вкус! «Московский комсомолец», «Коммерсант», «Мегаполис-экспресс», «Спид-инфо», «Частная жизнь», свежий сборник кроссвордов…

На станции Лосиноостровская в вагон зашёл очередной старик-торговец.

– Варежки, перчатки, носки шерстяные, – забубнил он, глядя в пол, а не на покупателей, – варежки тёплые к зиме, товарищи пассажиры, тридцать пять тысяч варежки, три пары на сотню…

Антон не обратил бы на него внимания, как и на всех остальных, если бы осанка и хриплый голос не показались ему знакомыми – а лица он разглядеть не мог за плотной толпой в вагоне, да и смотрел продавец под ноги, словно стесняясь своего вынужденного заработка. Много Антон повидал таких – бывших инженеров, научных сотрудников, преподавателей, сменивших лаборатории, кафедры и конструкторские бюро на мёрзлые прилавки, палатки-тонары и вагоны электричек… И этого, видимо, совсем недавно жизнь вытолкнула из уютной тиши кабинета, не свыкся ещё интеллигент с новым амплуа, ещё смущается. Ничего, через год, глядишь, нахрапом даст фору заправским базарным торговкам. Сам-то привык уже? – Антон мысленно горько усмехнулся. Кто б сказал десять, да что там десять, семь лет назад, что так повернётся жизнь…

– Варежки, носочки тёплые, товарищи пассажиры… – аккуратно, стараясь не наступить на ноги стоящим, человек протискивался всё ближе, и вдруг будто молния пронзила сознание Стригункова.

– Федя! Ермишин!!!

Торговец вздрогнул, из рук его выпали рукавицы, и он, извиняясь перед окружающими, подхватил их с пола. Странные смешанные чувства дрожали в его глазах, когда он пробирался оставшиеся пару метров до Стригункова.

Антон привстал. Они обнялись.

– Вот… видишь, торгую, – словно оправдываясь, произнёс Фёдор.

– Вижу, – кивнул Антон, внутренне коря себя, что не отследил судьбу друга – он же помнил, помнил, что этим летом исполняется шесть лет… – Сам-то как? Давно…? – он не окончил фразу, но это было и не нужно.

– В июне, – ответил Ермишин. – До звонка.

Они помолчали, словно привыкая к своей неожиданной встрече.

– Ты совсем не изменился, – сказал вдруг Фёдор.

«Чего не скажешь о тебе, – подумал Антон. – Я тебя не узнал даже». Но вслух спросил:

– Живёшь-то ты где? Есть где жить?

– В Москве живу, у сестры, – ответил тот. – Уральскую мою квартиру продали. Проектное бюро закрыли. За ненадобностью. Знаешь, я до сих пор говорю и не могу привыкнуть, как это так можно – квартиру – и продать? Завод – и продать? Дико звучит… Хотя ты не думай, у нас был телевизор, я новости смотрел, я ещё в девяносто первом даже голосовал – против Ельцина… Но всё равно дико.

– Тебе теперь ко многому привыкать придётся, Федя, – тяжело вздохнул Антон. Он испытал острое желание закурить, но протиснуться в тамбур было сложно, по крайней мере, до Мытищ. – Ты вернулся в совсем другую жизнь. Той жизни больше нет…

– А в этой я не нужен, – зло вставил Фёдор, и товарищ не нашёлся, что ответить, а Ермишин продолжил. – Я же пытался найти работу по специальности, Антон, я же инженер, я же кандидат наук, хоть и… хоть и с судимостью, – он сглотнул, понизив голос, в котором засквозила искренняя обида, – но меня не взяли никуда, даже рабочим не взяли, понимаешь, и не из-за того не взяли, что не доверяют – да, я бы это понял – не взяли потому, что не нужен. Мне, наверное, в пяти отделах кадров сказали, что своих не знаем, куда девать, везде сокращения. И что делать, Антон? Как жить? Ты думаешь, я от хорошей жизни… по электричкам?

Антон слушал, не перебивая. Та боль, что вспыхнула в девяносто втором – девяносто третьем и поутихла было уже, притупилась, позволила приспособиться – вдруг предстала пред ним с новой силой, в глазах Фёдора Ермишина, шесть лет ждавшего, что сможет вернуться к любимой работе, и оказавшегося на развалинах.

– Тайнинская, следующая Мытищи, – буркнул машинист в громкоговоритель, и сидевшие рядом с Антоном неопределённого возраста женщины в стёганых куртках поползли к выходу, расталкивая локтями окружающих. Антон подвинулся на лавке, давая Ермишину место присесть.

– Ты-то сам… где? Какими судьбами в Москве? – вдруг спохватился Фёдор.

– Работаю, – ответил Антон. – Живу в Загорске теперь, а работаю в Москве. Уже почти год. Твои-то как? Как Аня?

– Аня замуж вышла, – впервые за время их беседы улыбнулся Ермишин. – Весной вышла, чуть-чуть меня не дождалась. Хороший, серьёзный парень, работящий, Серёжа зовут. Ждёт второго ребёнка. Первого она… скажем так, нагуляла. Девочка, три года. Надюша. Муж её удочерил, живут. Дай им бог счастья. Матрёна работает ещё, на здоровье не жалуется. А Наташа… – лицо его помрачнело, и он снова опустил глаза в пол. – Наташа погибла, Антон. В девяносто первом.

– Значит, всё-таки погибла… – медленно проговорил Стригунков.

– Ты что-то знаешь? – почти выкрикнул Ермишин.

– Почти ничего, – покачал головой Антон. – В августе девяносто первого года, после поражения ГКЧП, она написала письмо в «Московский комсомолец». О тебе и о той истории с поездами. Денег хотела на этом заработать, что ли… Ты уж извини за откровенность, но умом Наталья никогда не отличалась. И меньше чем через месяц она исчезла. Я не знаю, в курсе ты или нет – у неё был сын…

– В курсе, – неживым металлическим голосом произнёс Ермишин.

– Я говорил с её… с мужчиной, у которого она жила в Москве. Это случилось в сентябре девяносто первого. Она ушла с ребёнком, ему было несколько месяцев, и не вернулась. Этот человек пытался обращаться в милицию, но у него не приняли заявление – не родственник, да и не прописана она была в Москве. Собственно, это всё, что я знаю. А откуда ты взял, что она… что её нету? Может, живёт где-то?

– Она погибла, – таким же мёртвым голосом повторил Фёдор. – Её зарезали. В сентябре девяносто первого года в Лосиноостровском парке менты нашли Наташу… мёртвую и живого мальчика. Но их… в общем, как неопознанные, не знаю, как это называется. Наташу, – он сглотнул подступивший к горлу комок, – похоронили как неустановленную. А мальчика отдали в дом ребёнка. Его зовут Ваня Беляков.

– Его звали Никита, – сказал Стригунков.

– Откуда ты знаешь?

– Я же тебе рассказал, я общался с мужчиной, у которого они жили, Наташа с мальчиком. Его звали Никита.

– В доме ребёнка его назвали Ваней, – продолжил Ермишин. – Ваня Беляков. Это фамилия того майора, который их обнаружил. Но он тоже погиб. В Чечне.

– Так, рассказывай, – медленно произнёс Стригунков.

– Матрёна рассказала, что Наташа приезжала весной девяносто первого, – сказал Фёдор с усилием, – она даже не знала, что я сидел. И Матрёна её не пустила в дом, потому что… потому что она украла какие-то драгоценности там, у чеченцев, – он стёр тыльной стороной ладони пот с лица, – какая глупость, подумать только, и вот из-за этого мою Наташеньку она не пустила… А когда я вышел, я поехал её искать.

– Куда поехал? – не понял Антон.

– Ну как куда? – в свою очередь удивился Фёдор. – В Грозный, конечно. Я же не знал, что её убили в Москве…

– Там же война, – возразил Антон.

– Война, – кивнул Ермишин, – я и дом нашёл, где она жила у этого… Мурада. Только его разбомбили, этот дом. И никто там не живёт. А потом меня задержали наши военные, и я случайно его встретил.

– Кого?

– Майора Белякова. Виктора Дмитриевича. Который в девяносто первом году служил в милиции в Лосином Острове и нашёл Наташу… Послушай, – вдруг попросил Фёдор, – а ты мне можешь дать адрес того человека… ну, у которого она жила в последнее время? Можешь?

– Конечно, – ответил Антон, – у меня он должен сохраниться. Дома, в записной книжке. Я живу в Загорске, и сейчас мы едем ко мне, пьём чай и ищем все нужные адреса.

Ермишин не возражал. Но тень продолжала скользить по его лицу, как будто он недоговорил что-то важное.

– Так вот, Антон, я был не только в Чечне, – он стал говорить таким тоном, что Стригунков напрягся, – я был в детдоме, в милиции, в прокуратуре и суде. Я пытался забрать Наташиного ребёночка. И мне это не удалось. – Искорка снова померкла.

– Подожди, он в детдоме? Ты его усыновить пытался? – спросил Стригунков.

Ермишин печально покачал головой.

– Усыновление запрещено для судимых граждан. Я пытался… я хотел доказать, что это мой ребёнок, – непрошеный комок вновь подполз к горлу. – И я… не смог.

– Постой, – пытался сообразить Антон, – тебе не хватило документов? Или что? Тут надо посидеть, подумать, может и найдутся варианты…

– Поздно, – убитым голосом возразил Фёдор, – они его продали.

– Кто продал? Кого? – переспросил Антон, хотя уже догадывался, о чём идёт речь.

– Ваню Белякова, – ответил Ермишин, – который Никита. Продали на усыновление в Америку. Всё. Поздно.

Ответить было нечего – да и что тут скажешь – и повисла мрачная пауза, которую нарушил сам Фёдор, сменив тему – видимо, и вправду нечего было больше сказать о мальчике по имени Ваня или Никита.

– Антон, скажи, а кто всё-таки это сделал и зачем? – спросил он. – Я имею в виду тогда, с поездами…

– Ты мне вот что скажи, – ответил Антон, – ты с технической точки зрения уверен, что это не могло быть случайностью?

– Абсолютно, – Фёдор впервые говорил чётко и уверенно, как будто читал лекцию студентам. – Я же знакомился со всеми материалами уголовного дела, в том числе с заключениями технических экспертиз. Они же составлены совершенно безграмотно… впрочем, суд даже не стал разбираться. Пойми, Антон, у меня было время подумать и оценить – и будь моя вина в гибели людей, я бы искренне покаялся, но не было ж там моей вины! Посмотреть хотя бы, как были сброшены с рельсов вагоны – все на одну сторону. Если бы взрыв произошёл от сигареты или от искры из-под пантографа локомотива, как написали эти эксперты, эпицентр был бы на железной дороге, и были бы совсем другие повреждения! А вагоны были повалены так, как должны были быть, потому что эпицентр взрыва был на самом газопроводе, понимаешь? Если бы я хоть на секунду сомневался, я признал бы вину и мог бы освободиться досрочно. Ну не мог я этого сделать, понимаешь, не мог!

– Понимаю, – кивнул Антон. – И вот что я тебе скажу. Кто это сделал – я не знаю. Очень хотел бы узнать хоть когда-нибудь. Но зачем – у меня сомнений нет.

Фёдор поднял на друга вопросительный взгляд.

– Ты никогда не задавался вопросом, почему вдруг в годы перестройки техногенные катастрофы пошли одна за другой? Не замечал?

– Пожалуй, замечал, – отозвался Ермишин.

– Слишком много всего случилось, Федя, странного, чтобы быть случайным, – неторопливо ответил Стригунков, – а конкретно твоя катастрофа необычна ещё и тем, что почти аналогичный взрыв случился ровно за год до того в Арзамасе. Тоже четвёртого июня, тоже на железной дороге, и тоже как минимум с сотней жертв. Не слышал про такое?

– Не знал, – удивлённо протянул Фёдор.

– Ну вот и мотай на ус, что случайно, а что нет. Не знаю, как ты, а я не верю в совпадения и считаю, что катастрофы последних перестроечных лет были организованы искусственно, как, впрочем, и дефицит в магазинах – чтобы расшатать обстановку в обществе. Подумай на досуге.

– Не знаю насчёт катастроф, – отозвался Ермишин, – но насчёт дефицита скажу тебе такую вещицу, что и кумекать на досуге не придётся. Сидел со мной один парнишка на лагере, москвич, Гриша звали. Работал в советское время шофёром на автобазе, а как пришли реформы, зарплату платить перестали, задержки по полгода, цены растут, а у него детей четверо, а кормить нечем. Ну он и украл мешок картошки со складов. В первый раз удачно, а во второй раз попался. И не посмотрели, что дети, что всё такое – дали два с половиной… В девяносто третьем это было, в сентябре, так что должен выйти будущей весной… Так про что я говорил? – Ермишин потерял нить разговора.

– Про дефицит, – напомнил Антон, – как в магазинах ничего не было, и вдруг в один день всё появилось, как отпустили цены.

– Так вот, рассказывал этот парнишка, – продолжил Фёдор, – что в восемьдесят девятом – девяностом годах им платили большие деньги, чтобы они годные продукты со складов вывозили ночью за город и сжигали в поле. За рейс платили почти как за полмесяца ишачки. А в Москве в это время продукты давали по талонам, и очереди занимали с пяти утра… А они жгли – колбасу, сыр, мясо. Что могли, конечно, себе утаскивали домой, но много ли утащишь, когда на уничтожение – грузовиками? Вот и думай теперь, что, к чему и зачем…

– Да всё ясно, – пожал плечами Стригунков, – что тут обсуждать – и так всё понятно… Ты уж прости, Федя, что не нашёл я тебя раньше. Может, и успели бы что сделать для твоего сына…

– Не успели бы, – обречённо помотал головой Фёдор, – там всё было уже решено…

* * *

Снег падал на детскую площадку во дворе жёлтой пятиэтажки в Сокольниках, дул промозглый ветер, скрипели ржавые качели, за ручки которых было уже холодно и неприятно держаться, и дворы были пусты, несмотря на школьные каникулы в ноябре.

Стригунков и Ермишин поднялись по лестнице. Их встретила новенькая дверь с чёрной кожаной обивкой. Антон долго звонил в звонок, и никто не откликался.

Минут через пять из глубины квартиры возникла ярко накрашенная дама.

– Вам кого? – спросила она с подозрением.

– Здравствуйте! Нам бы Василия, – с робкой улыбкой шагнул ей навстречу Фёдор.

– Нет здесь никакого Василия, – ответила женщина. – Не проживает. Квартира продана. Не ходите сюда больше.

Красивая кожаная дверь безжалостно захлопнулась.

Глава пятнадцатая

Год 1996. Весна

«Голосуй или проиграешь!» – кричали огромные щиты и нарисованные артисты с афиш.

«Москвичи свой выбор сделали!» – вторили им сфотографированные в полный рост держащиеся за руки Ельцин и Лужков.

На пиджаке у плакатного президента на стене дома расплывалось тёмное пятно от метко брошенного помидора.

В Москве цвели сирень и вишня, но не цветением был насыщен воздух – воздух был насыщен криком «Голосуй или проиграешь!»

Крик вгрызался в мозг.

«Голосуй или проиграешь!» Жизнь – игра.

Перед остановкой напротив универсама стоял, засунув руки в карманы, коротко стриженный подросток.

На остановочном стекле лёгкий ветерок трепал такое же пропагандистское изделие, состоявшее из двух частей – чёрно-белой и цветной. Чёрно-белая картинка изображала старуху в пальто у пустого прилавка, а с цветной улыбались две нахальные девицы на фоне сникерсов и жвачек.

Одна из них сильно напоминала Ленку Черемишину из его класса.

Артём со злостью ударил ногой почти в середину плаката, только правее, стараясь попасть по наглым самодовольным рожам.

Посыпались осколки стекла.

Интеллигентного вида сгорбленная пенсионерка, одетая, несмотря на тёплую погоду, в пальто с закрывающим лицо высоким воротником, подняла голову от мусорного бачка, где что-то искала, и посмотрела на Артёма с материнским укором.

– Милиция! – визгливо закричала с противоположной стороны дороги торговка семечками. – Средь бела дня!.. Хулюганы!!!

Плакат разорвался, но холёные личики уцелели.

Артём рванул за край глянцевого листа и швырнул обрывок под ноги, крутанув подошвой по поганой роже, похожей на Ленку, и только после этого побежал к забору.

То, что он «хулюган», да ещё и сын алкоголика, Артём знал и без них.

Преодолев забор в два прыжка и оказавшись на территории заброшенной стройки, он почувствовал себя в безопасности – там всегда лазили пацаны, и никому не пришло бы в голову его там догонять.

Тут только он заметил, что из разрезанной ладони течёт кровь – вероятно, он порезался, когда рвал плакат со стекла.

Мальчик сорвал молодой лист подорожника, приложил к ране и присел на поваленные бетонные блоки.

Над ним горело весеннее солнце в свободном небе. А он смотрел на капельки крови и думал – то ли о погибшем Мишке, то ли о Ленке, которая была похожа на девицу с плаката.

* * *

Штаб гудел, как растревоженный улей. Оставался месяц до президентских выборов, которые должны были всё решить – то был последний год, когда в выборы ещё верили, ведь полгода назад, в декабре 1995 года, большинство получили коммунисты, и казалось – ещё чуть-чуть, ещё немного, и всё вернётся, мы проголосуем, проголосует наученный этим страшным пятилетием народ, и сгинет ненавистная демократическая власть.

Без крови.

Дребезжал без устали телефон, и бессонный дежурный нервно отвечал на звонки. Вбегали и выбегали люди. Сортировались пачки листовок и газет, и измученные добровольцы взваливали на плечи рюкзаки с новыми агитматериалами.

Андрей и Сергей пришли сегодня без Юли. Она училась на последнем курсе и через месяц должна была сдавать дипломный проект. На избирательную кампанию ей удавалось прибегать урывками, и сознание грызла невозможность в такое время работать с полной самоотдачей.

Андрей Анисимов должен был сменить дежурного на раздаче.

Сергей деловито отбирал листовки к себе в рюкзак.

– Ты подожди уходить, – посоветовала ему девушка-секретарь в больших очках, – сейчас подойдёт кто-нибудь из ребят, подберём тебе напарника.

– Да ладно, Вер, – махнул рукой Лосев, – я и один справлюсь.

– Смотри, опасно одному-то, – покачала головой Вера.

– Мелочи жизни, – ответил Сергей, – в меня в девяносто третьем стреляли, чего мне бояться…

Выходя, он глянул через Верино плечо на экран монитора.

– Как там твоя циничная ель? Растёт? – спросил он.[2]

– Ага, – улыбнулась девушка, – печатаем. В твоей новой программе гораздо удобнее, чем в «Лексиконе». Только привыкнуть надо.

– Ну привыкайте, – кивнул Сергей, – сейчас все будут переходить на Windows-95.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

…С наступлением тёплого времени года Аня и соседка Татьяна, работавшая кассиршей в магазине, подолгу гуляли с колясками в парке.

Женя, сын Ани и Сергея, появился на свет зимой, в лютые морозы, в самом начале девяносто шестого года.

В казавшейся когда-то просторной «двушке» Ермишиных теперь ютились шесть человек – в маленькой комнате «старики», Матрёна и вернувшийся с зоны Фёдор, а в большой – Сергей с Аней и теперь уже двое детей.

В роддоме Аня лежала одновременно с кассиршей Татьяной с третьего этажа, той самой, которая когда-то читала журнал «Огонёк» и любила рассуждать о перестройке, гласности и тридцать седьмом годе.

Теперь Татьяне было лет тридцать пять, замуж она так и не вышла, родив единственную дочку без мужа.

Она нервно курила и тихо завидовала Ане, которая могла себе позволить хотя бы какое-то время не работать и сидеть с детьми – Серёга Лосев зарабатывал если и не много по нынешним временам, но хотя бы столько, что семья могла сводить концы с концами.

Тане повезло меньше. Никто не знал, кто отец её ребёнка, в свидетельстве о рождении стоял жирный прочерк. Уже с весны Татьяна сидела за кассой в продуктовом магазинчике, оставляя маленькую Свету на мать-пенсионерку, и бегала домой, когда не было покупателей, благо до дома было не более пяти минут пешком. Один раз Танино отсутствие обнаружил хозяин магазинчика, он кричал на весь двор и грозил увольнением. Кассирша плакала в рукав, а потом срывала злость на покупателях.

* * *

– Зачем ты разбил остановку? – спросила Черемишина, моргая длинными ресницами. – Я всё видела из окна.

– Твоё какое дело, – буркнул Артём, – значит, надо было.

Солнечный луч играл на свежевымытом школьном стекле. Мимо них деловито сновали туда-сюда старшеклассники, у которых начинались экзамены, а у седьмого класса был последний учебный день перед летними каникулами.

– Ну и дурак, – ответила Ленка с чувством собственного превосходства, тряхнув собранными в хвост кудряшками, и её курносый нос смешно дёрнулся, – правильно говорят, что по тебе спецшкола плачет…

– Сама дура! – крикнул Артём вслед уже повернувшейся и королевской походкой двинувшейся в сторону лестницы девчонке. – Что ты в этой жизни понимаешь!

* * *

Вечерело.

Силуэты девятиэтажек выделялись на фоне предзакатного неба, ещё прозрачно-голубого на западе, но уже чёрно-лилового на востоке; однако цвет домов различить уже было нельзя.

По дворам гулял майский ветер и тонул в буйстве молодой непокорной листвы.

Где-то за домами угасали лучи солнца, провожая ещё один день.

С территории школы слышался смех и звон стеклотары – там отмечали окончание учебного года.

Сергей шёл по дворам лёгким, неутомимым, пружинящим шагом, повесив на руку пакет с парой десятков листовок, банкой сваренного Матрёной мучного клейстера и большой жёсткой кисточкой. В рюкзаке за плечами лежали изрядно похудевшие за трудовой вечер пачки агитматериалов.

«Скажи мне правду, атаман, зачем тебе моя любовь?» – надрывалась где-то вдалеке Татьяна Буланова сквозь скрип кассеты в магнитофоне.

Сергей прошёл мимо тёмного детского сада и приблизился к очередному жилому дому. Стоя к подъезду спиной, он начал намазывать листовку.

– Слышь, ты, чего тут клеишь? – услышал он и повернулся, не выпуская бумагу из рук.

Между ним и дорожкой стояли трое.

– Материалы к выборам, – ответил Сергей как можно спокойнее. Его собеседники были явно настроены на конфликт.

– Так дай почитать-то, – самый крупный, бритый налысо, видимо, заводила, рванул листовку из рук парня. – Э, пацаны, да тут за совок и против Ельцина написано! Ты что, за коммуняк, что ли?

– Тебе Ельцин нравится? – ответил Лосев, – так голосуй за Ельцина, кто ж мешает.

– Без тебя знаю! – рявкнул бритый, наступая на Сергея. – Ты тут очереди и ГУЛАГ не пропагандируй, умный нашёлся! Без тебя знаем! Мочи коммуняк, ребята!

Первый удар Сергей смог заблокировать, от второго уклонился, но третий пропустил – прямо в солнечное сплетение, да и куда было выстоять одному против троих. Он согнулся, дыхание перехватило, и нападавшим не составило труда сбить его с ног, он упал на подъездное крыльцо, и дальше избивали уже лежачего, уже не могущего сопротивляться, вначале пытавшегося только прикрыть руками голову и глаза, а потом пинали уже обмякшее тело. Бритый ельцинист наступил ногой на лицо поверженного противника и стал давить на глаз каблуком – и только тогда Сергей окончательно потерял сознание.

* * *

– Дядь Серёж!!! Дядя Серёжа!!! Ты живой? Ну скажи хоть что-нибудь, ну пожалуйста!

Воздух.

Первое, что он почувствовал, возвращаясь из мрака небытия, был воздух.

Он дышал. Дышать было больно, но воздух просачивался в лёгкие, несмотря на сломанные рёбра, и не давал ему умереть.

Потом вернулись слух и осязание. Вокруг были какие-то звуки и что-то липкое – кровь, перемешавшаяся с клейстером из разбитой банки.

И какой-то знакомый детский голос плакал над ухом: «Дядь Серёж!!!»

А вот зрения не было, и открыть глаза Сергей не мог.

Как не мог он определить, жив он или уже нет.

Но потом узнал голос и понял, что жив.

«Артём», – попытался позвать Сергей, но вместо этого издал нечленораздельное бульканье.

– Живой! – закричал Артём. – Дышит! Дядя Серёжа, слышишь меня? Они убежали! Я скорую вызвал! С автомата! Только не умирай, слышишь? Сейчас приедут врачи!

Он захотел повернуть голову на звук голоса, но тысячи чертей ударили в металлические молоточки внутри черепной коробки, и он понял, что это ему не по силам.

– Не умирай, пожалуйста, – говорил мальчик сквозь слёзы, – тебе нельзя умирать, как же Аня без тебя будет?

Таким беспомощным отпетый уличный хулиган Артём Зайцев не чувствовал себя с того самого октябрьского дня, когда миновавшая его пуля отняла жизнь лучшего друга.

Сергей задышал хрипло и шумно.

Аня… Анечка… Живой…

Сознание прояснялось, и он услышал сирену скорой помощи, и топот ног Артёма, и его крики, куда надо ехать, и видел перед собой лицо жены – хотя на самом деле не видел ничего. А затем всё смешалось – и руки санитаров, укладывавших его на носилки, и прорывавшийся сквозь мглу сбивчивый всхлипывающий голос Артёма.

* * *

В жаркий выходной день по рынку около метро сновали сотни покупателей и просто зевак, не имевших денег на покупки, но пришедших поглазеть или просто убить время, а то и любителей приглядеть, что где плохо лежит.

Под тентом стоял продавец, усатый мужик лет тридцати пяти в застиранной тельняшке. Перед ним был разложен товар – фонари, ножи, нашивки и множество всякой всячины, и отбоя от любопытствующих у такого лотка не было – только успевай следить, чтобы особо ушлый визитёр не увёл с прилавка что-нибудь ценное.

– Фонари, батарейки!.. – привычно провозгласил продавец. – Вас что интересует, молодой человек?

– Мне нож. Выкидной. Вот этот, – ткнул пальцем Артём.

– Пожалуйста, молодой человек. Сто двадцать тысяч.

Подросток тщательно и безропотно, не торгуясь, отсчитал требуемую сумму – двенадцать розовых купюр с большим триколором над Кремлём – огромные деньги по мальчишеским меркам, больше, чем месячная стипендия сестры.

– Прошу Вас, молодой человек! Шикарная вещь, отличная сталь, превосходный выбор…

* * *

Диплом Юлия Зайцева защитила на «отлично», но даже это не скрасило тоски от проигранных выборов.

Потому что это уже не имело смысла, как не видела она просвета в дальнейшей жизни, она, как и многие, поступавшая в институт в начале девяностых с мыслью о том, что «не может же эта власть просуществовать ещё целых пять лет».

Однако пять лет прошли, и поражение коммунистов во втором туре вогнало Юльку, да и не только её, в глубокую депрессию.

Неужели всё это ещё на четыре – целых четыре года?

О том, что результаты выборов сфальсифицированы, на кухнях не говорил только ленивый – но, конечно, никому не могло прийти в голову, что пройдёт шестнадцать лет, и об этом официально заявит Президент России… Так далеко никто не заглядывал – и четыре-то года казались невероятно долгим сроком…

Больше никуда не надо было идти – ни в институт, ни на агитацию, и она целыми днями слонялась по квартире, находя иногда утешение в книгах.

В один из таких дней, уже под конец августа, к Юле и Андрею заявилась Аня Лосева. Заявилась не просто так, а с претензиями и скандалом.

– Это всё вы с вашей политикой! – истерично кричала она Юльке, как будто это именно Юлька была виновата в том, что Анин муж стал инвалидом – один глаз врачи так и не смогли спасти – и потерял высокооплачиваемую работу, где начальство не захотело ждать, пока работник лежит несколько месяцев в больнице.

Лишившись материальной основы, Анино семейное счастье затрещало по швам, это было хорошо видно со стороны, но больше всего Аню ужасала необходимость снова идти работать.

– Из-за вас всё! – кричала Аня. – Все люди как люди, а вы тут со своими листовками!..

– Вот что, шла бы ты, дорогая, к чёрту, – произнесла Юля чётко, устало и отрешённо.

Аня опешила, словно не ожидала такого спокойного отпора.

– Катись к чертям, – повторил Андрей и резко распахнул дверь, чуть не пришибив возвращавшегося с улицы Артёма.

В отличие от Юли, он уже знал, что стало непосредственным поводом для истерики.

На скамейке у подъезда сидели Матрёна Петровна и Сергей Лосев с чёрной повязкой на глазу. У его ног стоял чемодан с пожитками.

– Прошла любовь, завяли помидоры, – зло прокомментировал Андрей.

«Какая уж там любовь, – подумалось ему. – При первых же трудностях…»

…Изгнанный Аней в трудную минуту, Сергей исчез – как в воду канул.

Но Аня была не из тех, чей гнев мог длиться совсем уж долго. К тому же стали подходить к концу деньги – и начались попытки вернуть благоверного.

Пару раз она осторожно интересовалась у Юли и её мужа – но и на политических мероприятиях он появляться прекратил, и со старыми товарищами, с их слов, не общался.

Несколько раз, в том числе в конце осени, на день рождения Сергея, и на Новый год, она звонила на городской телефон квартиры, где он прежде жил с родителями. Но к телефону всегда подходила мать Сергея, которая, заслышав Анин голос, вешала трубку.

Совершенно неожиданно выручила бабка, которая к Аниному поступку отнеслась, как обычно, с осуждением. Зимой, как только Женю взяли в ясли, Матрёна сама предложила забирать детей из садика и сидеть с ними по вечерам – либо самой, после возвращения из библиотеки, где она продолжала работать, либо поручать их Фёдору, не имевшему нормированного рабочего дня – в любом случае, тогда Аня могла полноценно работать на рынке с утра до вечера, на износ.

…Ближе к концу 1997 года в квартире Ермишиных раздался звонок, и требовательный мужской голос пригласил к телефону Анну Фёдоровну.

Звонили из Управления по борьбе с организованной преступностью и вызывали Аню – на опознание одноглазого бандита, убитого в перестрелке с милицией на МКАДе, который по картотекам проходил как Лосев Сергей Игоревич, там же значилась супруга Лосева А.Ф. и несовершеннолетние дети Лосева Н.С. и Лосев Е.С…

Трубка выпала из Аниной руки, и она в голос разрыдалась, что, впрочем, не произвело ни малейшего впечатления на милицейского офицера на том конце провода.

…Недели через две после похорон в осиротевшую квартиру пришёл молчаливый незнакомец спортивного телосложения, с тонкими губами и сросшимися бровями, непохожий ни на кого из тех, кто бывал у Матрёны Петровны, ни на кого из политических знакомых.

Он, наклонившись, поцеловал сухую жилистую кисть Матрёны.

«Развели тут белогвардейщину!» – поджав губы, фыркнула бабка, крепко пожав руку, по-мужски поприветствовал Фёдора, перебросившись с ним несколькими словами, смысла которых Аня не поняла, уловив лишь, что гостю, как и её отцу, приходилось бывать по ту сторону решётки. Однако с самой молодой вдовой пришедший даже не поздоровался и только, глядя мимо неё, протянул широкий непрозрачный конверт из коричневатой бумаги, скреплённый сургучной печатью.

Аня пыталась задавать ему вопросы, но, игнорируя их, гость обронил одну лишь короткую фразу:

– Я выполняю волю моего покойного друга.

Вручив конверт, он так же без малейших эмоций развернулся и вышел – не представившись, не поздоровавшись и не попрощавшись.

Она осталась в прихожей – вдова с двумя детьми, в двадцать три года.

После ухода неизвестного Аня вскрыла пакет.

Там оказались пятьдесят тысяч долларов наличными и чековая книжка одного из коммерческих банков на имя Лосева Евгения Сергеевича, которой он сможет воспользоваться по достижении совершеннолетия, в 2014 году.

Этому банку, как и большинству других, существовать оставалось около восьми месяцев.

Глава шестнадцатая

О том, как Сергей тайком встречался с детьми, Аня никогда бы не узнала, если бы не весенний поход в зоопарк. Выдала его ненароком маленькая Надя, которой летом должно было исполниться шесть лет.

Аня собралась туда с сыном и дочерью на майских праздниках, когда все родственники и соседи были традиционно заняты своей политикой.

– Пойдём к слону! – решительно заявила Надя, как только мать купила билеты, и они прошли на территорию.

– К слону тоже пойдём, – кивнула мать, – сейчас пройдёмся по рядам, заодно и поищем, где слон…

– Я знаю, где слон! Пойдём, – ответила девочка и потянула Аню за руку вперёд.

– Ну откуда тебе это знать, ты же здесь никогда не была, – возразила та, – сейчас найдём схему и посмотрим…

– Была! – топнула ножкой Надя. – Прошлым летом! С папой!

Аня опешила.

– Позапрошлым, наверное? – переспросила она. – Прошлым летом уже не было папы.

– Нет, был! – девочка стояла на своём. – он водил нас в зоопарк с бабушкой Матрёной! И катал на пони, и покупал мороженое! А ты меня на пони покатаешь?

Ане всё стало ясно.

Не простив предательства и вычеркнув её из своей жизни, всё это время Сергей встречался с детьми втайне от неё, и помогала ему в этом Матрёна.

– Мам, ну покатаешь меня на пони? – Надя ныла, дёргая её за кофточку.

С пруда взлетали утки и, описывая круг, возвращались на прежнее место.

– Покатаю, – кивнула Аня.

* * *

Год 1998. Декабрь.

Снег.

Снег кружился и вьюжил, завывая, ещё несколько дней назад – и от этого было спокойнее.

А сегодня снегопад утих, и в ясном бездонном небе горели колючие ледяные звёзды.

Харкнув облаком выхлопных газов, отъехал от конечной последний автобус. Два мужика остались сидеть на остановке.

– Я не успеваю на метро, – сказал один.

Второй достал из-за пазухи чекушку.

– Согреемся, – ответил он.

– До утра не хватит, – вздохнул Николай Зайцев.

Они молча выпили.

– До открытия метро? – спросил Зайцев.

Собутыльник отрицательно помотал головой.

– Жена не пустит.

– И что делать? Метро закрыто уже.

– Пойдём в подъезд.

– Пойдём.

Они двинулись вглубь квартала, мимо запертых дверей подъездов с матовыми кнопками домофонов.

– Вот мы и пришли, – мужик долго не мог набрать код, с трудом попадая пальцами по кнопкам. Наконец дверь со скрипом открылась.

– К тебе совсем никак? – с последней надеждой спросил Николай.

– Нет, – ответил тот, – жена – ведьма…

И Николай остался на лестнице один.

Он присел на ступени, прислонившись к перилам, и погрузился в безмятежный сон.

Минут через двадцать домофон запищал, и в подъезд вошли двое с баулами. Они и разбудили Зайцева пинками.

– Чего расселся тут? А ну вали на улицу! Тут тебе не бомжатник! От вас домофон поставили, а вы всё лезете и лезете! Пшёл вон, алкаш вонючий!

– Мужики, мне бы только до пяти утра, чтобы не замёрзнуть… – пытался упрашивать сердитых жильцов Николай, но они вытолкали его из подъезда под колючие звёзды и довольные, пошли к лифту, волоча по цементному полу свои тяжёлые баулы.

Было около половины третьего ночи, и все подъезды были заперты.

Николай попытался отыскать дорогу обратно к метро, чтобы дождаться его открытия в подземном переходе – там было хотя бы не так холодно. Но, не запомнив пути, он повернул не в ту сторону и не приближался к станции, а удалялся от неё.

Ноги наливались свинцовой усталостью, но мороз гнал Николая дальше, и он уже постепенно переставал чувствовать пальцы ног.

Впереди показалась автобусная остановка, и он присел на скамейку, чтобы передохнуть хотя бы минут пять.

Справа и слева от вычищенной дворниками остановки серебрились высокие сугробы цвета мороза.

Веки сами опустились, и ресницы сомкнулись.

Николаю было тепло, и снился какой-то удивительно хороший сон, из далёких времён, там, во сне, было лето, была любимая работа, молодая и красивая Ольга, в младших классах училась лапочка дочка, а сыночек Артём ещё мирно спал в коляске, и ему не хотелось просыпаться, возвращаться в мёрзлую реальность и отпускать от себя счастливые воспоминания…

«Надо идти. Надо дойти до перехода», – напомнил внутренний голос.

«Сейчас пойду. Вот сейчас. Только посплю ещё пять минут. Ещё только пять маленьких минуток, и всё. И обязательно пойду».

Возле остановки притормозила милицейская машина.

– Заберём? – кивнул на спящего водитель. – Замёрзнет ведь…

– Тебя колышет? – презрительно поморщившись, ответил начальник патруля. – Тебе охота с ним возиться? Жалоб нет, порядок не нарушает, мало ли бомжей на улице. Поехали дальше!

Часа через два приехал первый автобус. Было ещё совсем темно. Открыв двери в тёплый салон, водитель несколько раз посигналил сидевшему на остановке человеку.

Но человек уже не слышал и не шевелился. Автобус закрыл двери и уехал. Когда окоченевшего Зайцева обнаружили дворники, и им не удалось его растолкать, они вызвали скорую помощь.

В семь утра врачи скорой констатировали смерть от переохлаждения.

* * *

Год 1999. Апрель.

Наверное, правду говорят, что беда не приходит одна.

Не одна она пришла и в семью Зайцевых.

…Это случилось весной, вскоре после того, как Артёму исполнилось шестнадцать лет, и через четыре месяца после того, как Зайцевы похоронили отца.

К этому времени Артём считался безнадёжным и состоял на учёте в детской комнате милиции, но несмотря на это, после окончания девятого класса ему каким-то чудом удалось проскочить в десятый.

Учителя прочили пятнадцатилетнему Зайцеву ПТУ. Но он приложил возможные и невозможные усилия и сдал экзамены, не признаваясь даже самому себе, что не стал бы выкладываться и корпеть ночами над учебниками, цепляясь за будущий аттестат о полном среднем образовании, если бы в десятый класс не шла отличница Ленка Черемишина. Однако, всем на удивление, даже математику Артём написал на четвёрку и остался в родной школе. Шестнадцать ему исполнилось уже в десятом, в конце третьей четверти.

…На детских площадках таяли последние грязно-белые кучки ноздреватого снега, а на асфальте уже сохли лужи, и Ленка аккуратно обходила их стороной, чтобы не испачкать туфельки.

На дискотеке ещё гремела тяжёлая музыка, англоязычный текст с трудом прорывался сквозь грохот, слов песни никто не улавливал, да это и не было нужно дрыгающимся в угаре телам.

– Я пойду домой, – сказала Ленка. – Мне здесь скучно.

– Я тебя провожу.

Она не ответила, но и возражать не стала.

Артём вышел на улицу, с облегчением вдыхая полной грудью – ему было безумно скучно с самого начала. Снаружи было прохладно и темно, блики цветомузыки почти не доставали до крыльца, и уши могли получить отдых от звуков, по какому-то недоразумению называвшихся песней.

«Вечер-то какой хороший, – подумал Артём. – Сейчас бы на прудах посидеть, а не эту…»

Зацепившись за края крыш, в фиолетово-чёрном небе повисла лимонная долька луны.

– Идём? – полувопросительно произнесла Черемишина.

Она жила через два длинных девятиэтажных корпуса от Артёма.

Юноша и девушка молча шли по тротуару между домами, ни один из них не начинал разговор.

…Артёма спасла хорошая реакция. Он обернулся на звон бьющегося стекла и через мгновение был уже готов к драке.

Противников было трое, они были крупнее Артёма, и, наверное, не воспринимали его всерьёз. Один из них схватил за руку Ленку:

– Ну что, красивая, поехали кататься?..

Ленка закричала. Второй занёс руку с «розочкой», но ударить не успел. Впрочем, Артём и сам не запомнил, как он успел выхватить нож и полоснуть по руке, вспарывая плоть поперёк синих веток вен.

Кровь хлынула на асфальт – рана была глубокой.

– У него нож…

Второй попытался прийти на помощь первому, безуспешно зажимавшему раненую руку, из которой хлестала кровь, когда взметнувшееся лезвие косо вошло ему в живот, следующий удар в бок – и Артём обернулся, чтобы обезвредить третьего, но третий уже убегал, вопя и беспорядочно размахивая руками, в сторону арки, туда, откуда уже неслась, завывая и разбрасывая по тёмным стенам отблески синей крутящейся мигалки, патрульная милицейская машина. Неслась прямо на Артёма, который застыл с окровавленным ножом в руке над двумя корчащимися на земле телами и не думал о том, чтобы убегать – он искал глазами Ленку, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, и краем глаза ещё видел, как Ленка порскнула из двора на мостовую, никто не думал её догонять, всем вдруг стало не до неё. И когда Артём по команде выскочившего милиционера уронил нож на асфальт, глядя на наставленный на него ствол пистолета и словно не до конца понимая, что происходит, и когда на его руках защёлкнули наручники, девчонки уже не было рядом…

Что ж, пришла беда – отворяй ворота…

* * *

Год 1999. Лето

Летом девяносто девятого года, когда миновало десять лет со дня катастрофы под Ашой, Юозас наконец решился.

Он приехал в Москву и с почтамта на Чистых Прудах отправил заказное письмо матери, указав обратным адресом – Россия, Москва, Главпочтамт, до востребования.

Выходить с почтамта на улицу было страшновато – ему казалось, что те, кто за ним следит, только и ждут подходящего момента, чтобы ударить в спину…

Но за ним никто не следил.

Над Чистыми Прудами сияло лето, у памятника Грибоедову толпились панки и неформалы в куртках-«косухах» и рваных джинсах, и никому не было дела до Юозаса и его внутренних терзаний…

Через месяц с небольшим он вернулся.

По его расчётам, этого было достаточно, чтобы пришёл ответ из Литвы.

И он пришёл.

Письмо, отправленное на имя Эмилии Турмане, вернулось назад с отметкой литовской почты – такая по указанному адресу не проживает.

Юозас долго стоял посреди прохладного зала, слушал шелест бумаги и стрекот аппаратов и вертел в руках письмо, вглядываясь в чернильные штемпели на родном языке, словно пытаясь прочесть за синими латинскими буквами больше, чем было пропечатано.

Марте он так и не написал.

Если бы решился отправить письмо на её адрес, который он помнил, то получил бы, должно быть, ответ – ведь старик Жемайтис был ещё жив.

Он о многом мог бы рассказать своему несостоявшемуся зятю, старый Аугустинас Жемайтис.

Он мог бы написать о матери, как она, всегда отличавшаяся отменным здоровьем, сильно сдала после исчезновения сына. И как она, больная, ходила по воскресеньям в костёл, помолиться за здравие пропавшего без вести Юозаса – она единственная, вопреки всему, до конца верила, что он жив.

В середине девяностых у неё отобрали квартиру.

Юозас, конечно, слышал модное слово «реституция», да он и следил за новостями с Родины, но не мог подумать, что это коснётся его матери – ведь ради возврата собственности бывшим хозяевам, бежавшим когда-то в сорок четвёртом с немцами, или их наследникам, выселяли русских жителей Литвы, но Эмилия-то была чистокровной литовкой.

Не спасла её даже титульная национальность, когда явились хозяева дома, ныне граждане Канады, с трудом говорившие по-литовски, и потребовали за месячную аренду сумму, равную двухгодовой пенсии. Так Эмилия оказалась на улице, вместе с остальными бездомными, под широким мостом через Нярис.

Зимой девяносто пятого-девяносто шестого годов постаревшую Эмилию часто видели в помещении русской общины Вильнюса, где раздавали бесплатные обеды нуждающимся, не глядя на национальную принадлежность, и она, стеснявшаяся своего положения, хлебала ложкой борщ, кутаясь в платок, глядя в пол и почти не общаясь с товарищами по несчастью.

Первую зиму она пережила и умерла во вторую, в конце девяносто шестого, то ли замёрзла под мостом, то ли от сердечного приступа без медицинской помощи, на которую у неё не было денег, – но точно не от голода, ведь в столовой русской общины бесплатно кормили всех…

Он мог бы написать и о Марте, своей дочери.

Марта ждала Юозаса. Ждала примерно до девяносто седьмого года – то есть восемь лет после исчезновения, отказывая всем поклонникам, и устала ждать всего года полтора тому назад.

Через восемь лет затворничества Марта откликнулась на объявление в газете – там набирали нянь и сиделок по уходу за больными и пожилыми людьми на работу в Западной Европе.

Их было множество, этих объявлений, и кто знает, почему именно этому доверилась Марта Жемайте – неизвестно… Но в конце лета девяносто седьмого года упорхнула она за рубеж, и с тех пор – ни строчки домой… Может, нашла Марта своё счастье в далёкой Испании, а может, и нет – кто знает…

Обо всём этом мог бы рассказать Юозасу старик Жемайтис, если бы он всё-таки послал письмо на домашний адрес Марты – в отличие от Эмилии, старик жил в доме сравнительно новой постройки, после сорокового года, и реституция его не коснулась.

Но он не осмелился.

И ничего этого не узнал.

С письмом в руке Юозас направился к выходу. Путь его лежал на автовокзал и далее – домой.

Фырча, подпрыгивая на кочках, тянулся к украинской границе пассажирский автобус.

Уронив голову к стеклу, дремал усталый, опустошённый человек.

И снились ему пассажиры, которые вновь и вновь, которую уж тысячу дней, безмолвно шли по платформе и входили в железные склепы вагонов.

Автобус остановился напротив кладбища.

Его разбудил российский таможенник, и Юозас был ему благодарен.

Потому что угрюмый чиновник в форме прервал ход пассажиров и вернул Юозаса в настоящее. А там, по ту сторону сна, пассажиры снова молчали. Они шли сквозь сознание по перрону в невообразимо зловещей тишине.

Но он и так знал, что они хотели ему сказать.

Ему было тридцать два года, и он так за них и не отомстил, упустив все предоставленные судьбой возможности.

Главным упущенным шансом был, конечно, октябрь девяносто третьего, и та случайная встреча после.

Да, ему было тридцать два года, и кто знает – будет ли ещё в Москве восстание, скорее всего, при его жизни уже нет… А его судьба – до конца жизни ковыряться в шахте, глотать угольную пыль и сдохнуть, не доживши до пенсии, от силикоза лёгких…

– Предъявите документы.

Юозас почти что автоматически протянул в окошко трезубчатый паспорт, в который уж раз пересекая эту проклятую границу.

Ожидая, пока чиновник проверит его документы, он смотрел на улицу сквозь стекло.

За его спиной расстилалась бескрайняя Русь.

И только ветер по-звериному задувал в окно контрольно-пропускного пункта Изварино.

Собирался дождь, иссиня-лиловые тучи затягивали горизонт, готовый расколоться сполохами молний и обрушить водяные струи на притихшую перед грозой землю. Тёмные тучи грудились, словно перезревшие плоды, что от малейшего прикосновения лопнут и исторгнут содержимое вниз. Люди спешили скорее пройти контроль, чтобы укрыться в сухом уютном автобусе.

– Проходите.

…Так уходили в историю жуткие девяностые годы, оставляя по Земле свой страшный след зарубками миллионов могильных крестов по большим и малым кладбищам вдоль дорог России и ближнего зарубежья, а то и просто одиноких могил «не вписавшихся в рынок».

Смерть собирала свою на редкость богатую жатву.

2014–2015

Книга вторая

Время червей

Мы не услышим добрых слов,

Бесстержневое поколенье…

Валерий Хатюшин

Глава первая

Год 2006. Весна

Белые от пены гребешки волн мягко накатывали на Остров и, обессиленные, откатывались назад, охлаждая горячий песок.

Жаркое южное солнце стояло высоко в безоблачном небе и отражалось в зелёной воде. Прибой шлифовал берег равномерно и неустанно, круглый год, днём и ночью, волна за волной, год за годом, век за веком.

Из мокрого песка загорелые дети возводили на пляже крепость, украшая её крупными и мелкими ракушками, и солёные брызги летели на их чумазые лица.

Казалось, в воздухе растворена безмятежность.

Но в сотне метров левее, где заканчивался обустроенный пляж и начинались изрезанные каменистые скалы, над перламутровыми волнами выслеживала добычу чайка.

Распластав крылья, она описывала круги над бухтой на небольшой высоте и вдруг, наметив жертву, спланировала вниз, к воде, чтобы мастерски отточенным движением хищника выхватить из неё зазевавшегося малька. Сам момент удачной охоты был скрыт от человеческих глаз – с пляжа было видно только, как белая птица с рыбиной в клюве, тяжело взмахивая крыльями, полетела за край вдающейся в море, до блеска отшлифованной волнами скалы, туда, откуда доносились крики её сородичей, гнездившихся среди камней.

За птицей лениво наблюдал мужчина средних лет в больших солнечных очках, лежавший в гамаке под навесом. Он вслушивался в ровный шум прибоя, успокаивавший нервы лучше любых сигарет, и думал о чём-то своём.

В кои-то веки удалось ему выбраться отдохнуть, но и здесь полностью отвлечься от работы не пришлось…

Звали его Марк Калныньш.

И шёл ему сорок восьмой год.

Карьеру Калныньша тормозил его шеф, никак не желавший уходить на заслуженную пенсию. В этом году Келлеру должно было исполниться семьдесят пять, и, по слухам, после юбилея ожидался-таки перевод его в почётные консультанты – с освобождением места для Калныньша.

В том, кто именно займёт место Келлера после его отставки, сомнений не было ни у кого.

В апреле Калныньш отправился в отпуск – с тем, чтобы вернуться к работе с новыми силами, понимая, что отдохнуть теперь придётся нескоро.

И улетел на тёплое атлантическое побережье, откуда катер доставил его на Остров.

…Остров принадлежал испанской короне и до начала девяностых годов был одним из многих ничем не примечательных островов.

В начале девяностых годов его приобрёл в частную собственность некто Хосе Антонио Гонсалес, господин латиноамериканского происхождения с неясным прошлым – о нём было известно лишь, что ему принадлежали фруктовые и кофейные плантации в Колумбии и где-то ещё – какая, впрочем, разница?

Сеньор Гонсалес вложил в Остров немалые средства и вознамерился устроить здесь туристический рай. И работа закипела. В течение нескольких лет на берегу выросли шикарные отели с оборудованными пляжами. Природа щедро наградила своими богатствами здешние места – а всё остальное было сделано руками строителей.

Вложения окупились – вскоре Остров Гонсалеса, как его неофициально называли, приобрёл устойчивую репутацию отличного места для элитного отдыха на берегу океана.

Что касается населения Острова, оно было чрезвычайно довольно наступившими переменами, более того – многие островитяне души не чаяли в Гонсалесе, да и было за что. Создавая свою «империю», он позаботился и о них.

Если раньше местным жителям невозможно было найти работу, и им приходилось уезжать на заработки в материковую Испанию, то новый хозяин обеспечил их приличными рабочими местами менеджеров и клерков – о безработице на Острове забыли. Чёрные работы выполняли в основном тихие бессловесные мигранты, которых Гонсалес завозил из Южной Америки и ещё чёрт знает откуда – многие из них даже не говорили по-испански.

Кроме того, сеньор Гонсалес за свой счёт модернизировал больницу и школу для детей местных жителей, а главное – обеспечил безопасность для населения Острова. Если до Гонсалеса, что уж говорить, Остров был рассадником преступности, которая всегда идёт следом за высокой безработицей, то теперь частная служба безопасности навела порядок, и жители, как и туристы, могли безбоязненно выходить на улицу в любое время суток.

Успехи Гонсалеса на данном направлении были столь значительны, что позволили муниципалитету сократить на Острове полицейский участок – теперь со стороны властей за Остров отвечал инспектор, приезжавший на катере с одного из соседних островов, в основном для того, чтобы выпить текилы с самим хозяином, а чаще с его начальником службы безопасности, здоровенным метисом-колумбийцем по имени Энрике, и отбыть восвояси для написания отчёта о том, что во владениях сеньора Гонсалеса – тишь да гладь, да божья благодать.

Впрочем, такая идиллия наступила только после того, как Гонсалес поставил под контроль все транспортные сношения Острова с внешним миром – а именно катера, которые курсировали пару раз в день с пристани до ближайших островов. После того, как и этот маленький бизнес выкупил Гонсалес – на деньги он не скупился, но сосредотачивал всё в своих руках с редкой настойчивостью – катера стали ходить шесть раз в сутки для удобства отдыхающих.

Вот только своего аэропорта сеньор Гонсалес так и не построил, так что прибывающие туристы пользовались катерами. Но это, пожалуй, было единственное неудобство, если его можно таковым назвать.

Муниципальные власти были в восторге от свалившегося на их голову счастья и только что пылинки с Гонсалеса не сдували.

В общем, ему удалось осуществить желаемое – создать маленький островной рай для состоятельных туристов.

И вот в эту-то идиллическую картину и окунулся прибывший на отдых Калныньш.

Первые три-четыре дня он провёл на океанских пляжах и не пожалел о своём выборе – качество сервиса действительно соответствовало рекламе, что нечасто случается в наши дни.

И вдруг в этом райском уголке случилось чрезвычайное происшествие.

Более того – случилось убийство.

Убита была женщина, проститутка из числа обслуживавших отели мигранток. Её тело с проломленным черепом выбросило волнами прямо на пляж, и, как ни старались соответствующие службы «ликвидировать последствия» максимально быстро, о происшествии стало известно, слух пронёсся по Острову, и даже прибыл вне графика инспектор, чтобы составить протокол – замолчать преступление не удалось…

Энрике был зол и раздражён, впрочем, он изо всех сил старался скрывать своё раздражение и клятвенно пообещал инспектору принять все возможные меры для скорейшего расследования досадного инцидента.

Вечером Энрике пил текилу в баре.

К нему подсел Калныньш – они уже были знакомы. Но вряд ли Марк смог бы объяснить, что именно заинтересовало его в тот момент в этом преступлении. Скорее всего, на разговор с начальником службы безопасности его толкнула интуиция.

Энрике много пил и быстро пьянел, и в нём нарастало желание излить душу перед Калныньшем.

– Дура она! – надрывался он, опрокидывая очередную рюмку. – Дура! Сбежать захотела! С Острова! От сеньора! Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Понимаю, – терпеливо кивнул Калныньш.

– Сбежать! Отсюда! – Энрике вдруг понизил голос. – Марк, отсюда невозможно сбежать!

Все капитаны и матросы катеров, которые уходят с Острова, работают на меня, ты понимаешь, Марк? – он нервно рассмеялся.

– А дурочка этого не поняла, – прокомментировал Калныньш.

– Ага, – Энрике был уже совершенно пьян. – Именно, не поняла. От сеньора Гонсалеса никто ещё не сбегал, хи-хи! Ты думаешь, она первая такая умная? Когда мы работали в Колумбии, у нас тоже были такие… которые сбегали с плантаций, ну ты понял, да?

Марк кивнул.

– Вот так мы и зарабатываем деньги, а ты думал нам легко, да? – продолжил колумбиец, жалуясь собеседнику на свою нелёгкую жизнь.

«Какое мне дело, как ты зарабатываешь деньги, – подумал Калныньш. – Я же тебе не рассказываю, как их зарабатываю я, правда ведь?»

Энрике взял в руки цифровой фотоаппарат, всё это время лежавший перед ним на столе, пролистал кадры, выбрал фото женщины.

– Вот она, видишь? – он повернул экран к Калныньшу. – То ли полька, то ли русская, не помню точно, у меня записано.

«На вид лет тридцать-тридцать пять», – оценил тот.

– Я думал, у вас тут помоложе барышни, – сказал он вслух.

– У нас – всякие, – гордо ответил Энрике уже заплетающимся языком. – На любой вкус. Некоторые любят как раз за тридцать…

Он залпом опрокинул ещё рюмку текилы и устремил на Калныньша взгляд осоловевших глаз.

– Я тебе ещё одну вещь скажу, – он понизил голос. – Но только тебе. У неё в белье была зашита фотография. Мужчины. В военной форме.

– У тебя переснято? – Марк кивнул на фотоаппарат.

– Угу, – подтвердил собеседник, начиная снова листать снимки кнопками, – сейчас попробую найти. Только она старая была, потёртая, мелкая и плохого качества. А так – поляк, скорее всего.

С увеличенного снимка – он был действительно очень плохого качества, не соврал Энрике – смотрел солдат-срочник в советской военной форме восьмидесятых годов.

– Он русский, – поправил Калныньш, – это русская форма. Погоди, не убирай… – он почти вырвал фотоаппарат из рук владельца, совершенно не понявшего, чем так заинтересовало гостя изображение постороннего человека, показанное за рюмкой из пустого любопытства и желания поболтать.

– Это русская форма, – повторил Калныньш, чтобы скрыть овладевшее им напряжение. Потому что он узнал человека на фотографии. Не мог не узнать.

Несмотря на то, что это было семнадцать лет назад.

И услужливая профессиональная память стала извлекать из своих глубин прилагающиеся к этой фотографии слова, бегущей строкой, словно переключая в его мозгу давно не использовавшиеся, но вполне годные тумблеры:

«Турманис Юозас Станиславасович, 1967 года рождения, литовец. Рост выше среднего, телосложение крепкое, волосы светлые, глаза голубые.

Особые приметы: по-русски говорит с характерным акцентом…»

– Вот что, Энрике, – Калныньш нервно подался вперёд, – меня очень интересует любая информация касательно этой женщины и особенно этого парня. Я заплачу. Хорошо заплачу, – подчеркнул он, щёлкнув пальцами. – Только сделай это для меня, Энрике.

– По рукам, – ответил собеседник.

Калныньш зажёг сигарету, закурил, с минуту следил за огоньком на её конце.

– И вот ещё что, – возобновил он разговор, – были у неё… ну, подружки, что ли? Коллеги, так сказать, с которыми она общалась?

– Ага, – тряхнул прилизанными волосами колумбиец, – была одна. Её уже допросили, она ничего не знает. – Он медленно, словно не замечая нетерпения Калныньша, покопался в блокноте и вытащил на свет божий страничку. – Александра По-ли-чук, двадцать лет. Тоже русская. Но толку с неё…

– Энрике, – перебил Калныньш, – я хочу с ней поговорить. Я очень хочу с ней поговорить, – он сделал упор на слове «очень». Пришли её ко мне в номер сегодня после ужина. Да не беспокойся, я заплачу по тарифу. По полуторному тарифу заплачу. Договорились?

Начальник службы безопасности тяжело кивнул.

* * *

Она постучала в дверь, и Калныньш крикнул «Войдите!» по-испански.

Он стоял у окна, спиной к двери, не оборачиваясь назад, и в отражении в стекле видел очертания мебели в номере и силуэт девушки, вошедшей и несмело остановившейся.

– Проходи, садись, – небрежно бросил Калныньш по-русски, не оборачиваясь. Он выдержал паузу и только после этого неторопливо развернулся и присел за столик, когда у девушки уже прошёл первый шок удивления от того, что к ней обратились на родном языке.

– Зовут тебя как? – продолжил он на русском.

– Олеся… – она как будто хотела что-то спросить, но запнулась и не решилась.

«Хорошо», – подумал про себя Калныньш.

– Фамилия?

– Полищук.

– Сама-то откуда?

– Из-под Днепропетровска.

Калныньш театрально помолчал, потом медленно опустился на стул рядом с ней. В глазах девушки стояли слёзы, и под накрашенными ресницами уже подтекала тёмная тушь.

– Ты была подругой Марты Жемайте?

Девушка несколько раз кивнула, сглатывая подступающий к горлу комок.

– Вот что, Олеся, – Калныньш взял её за руку и очень пристально посмотрел в глаза, – я тебе не буду рассказывать, кто я. Ты девочка умная, должна и сама догадаться. Договорились?

– Д-да, – вновь покорно кивнула она и вдруг разрыдалась, закрыв ладонями лицо.

Пару минут он терпеливо пережидал её истерику.

– Ты же хочешь отсюда выбраться? – ответ он знал и сам и потому не стал ждать ответа. – Это возможно при двух условиях. Если ты мне сейчас расскажешь то, что меня будет интересовать, и если этот разговор останется между нами. Строго между нами. Никому ни слова – ни остальным девчонкам, никому, поняла?

– Конечно, – прошептала Олеся и в первый раз подняла на него глаза. – Вы же из России? – вдруг спросила она очень тихо и повторила, как будто задавала вопрос самой себе. – Нет, Вы не из СБУ. Вы точно из России. Правда ведь?

– Олеся, мы с тобой уже договорились, что ты обо мне ничего знать не будешь, – голос Калныньша стал строже. – Расскажи мне про Марту. Что ты про неё знаешь, кто она, как оказалась в Испании, почему решилась на побег. Сосредоточься и постарайся вспомнить все детали. Это очень важно.

– Марточка… – девушка всхлипнула, но наконец собралась с силами. – Мы с ней очень дружили, мы с ней тут только вдвоём говорим… говорили по-русски, она и я…

«Это мне ясно, – подумал Калныньш. – Поэтому я тебя и вытащил. Значит, для начала хотя бы не врёшь».

– Она поехала на работу за границу по объявлению, – продолжала Олеся. – Не знаю как у них нам в Литве, а у нас так набирают, нянями там или посуду мыть. А потом забирают паспорта и сюда привозят, тут уже с острова никуда не денешься, без документов тем более…

– Так почему же решилась Марта?

– Она услышала где-то, что её Латвия вошла в шенгенскую зону… – «Она путает Латвию и Литву», – усмехнулся про себя Калныньш. – …что безвизовый режим теперь с Европой, и подумала, что самое главное – добраться до материка, а там уже как-нибудь.

– Ладно, – он махнул рукой, – теперь посмотри внимательно вот сюда. Может быть, ты у Марты когда-нибудь видела фотографию этого человека? Может быть, она что-то про него рассказывала? Вспомни, пожалуйста, это очень важно.

– Да, – уверенно ответила девушка, – эту фотографию Марточка всегда держала при себе и никому, кроме меня, не показывала. Это её жених, он пропал без вести очень давно, лет пятнадцать назад, и больше она его не видела. А вот имя его я забыла, литовское какое-то имя…

– Хорошо, – Калныньш удовлетворённо прикрыл глаза, – ты мне очень помогла.

– Вы же вытащите меня отсюда? – Олеся схватила его за рукав.

– Непременно, – ответил Марк, – главное – никому ни слова о нашем разговоре.

* * *

Калныньш застал Энрике в баре. Колумбиец был один, и это было очень кстати.

– Ну как? – спросил он у подошедшего Марка.

– Ваши люди совершенно не умеют работать, – небрежно бросил тот. – я уже узнал всё, что мне было нужно. И я бы вам советовал, Энрике, чтобы эта девица исчезла.

– Русская? – переспросил тот.

– Да. Только сделайте это грамотно, чтобы не вышло как с предыдущей девицей – получился скандал, о котором наслышан весь Остров и даже за его пределами. Сделайте тихо, чтобы она просто исчезла, и никто не смог её найти. Так будет лучше и вам, и нам, – Калныньш впервые, говоря о себе, произнёс слово «мы», намекая, что действует не от себя лично, и собеседник это уловил.

– Сделаем, – ухмыльнулся он.

– Хотя стоп, – Калныньш вдруг щёлкнул пальцами, ловя внезапно пришедшую в голову мысль. – Давай поступим иначе. Я заберу её с собой. Она мне пригодится. Я её покупаю.

– Понравилась? – по-лошадиному рассмеялся Энрике.

– Не без этого. Давай уточним цену, а ты пока подготовь её паспорт и реши проблему с просроченной визой – она ж наверняка просрочена, ну или что там ещё нужно. Я её покупаю.

* * *

Меньше чем через месяц старый Келлер сдавал дела своему преемнику, переходя на должность консультанта.

Бумаги у него всегда были в идеальном порядке, так что формальная процедура заняла не так много времени.

Уже после окончания официальной части Арнольд вручил Марку магнитный диск без подписи.

– Почитаешь на досуге. Это некоторые записи моего отца, которые всё недосуг было перевести в электронный вид. Я в своё время почерпнул там немало поучительного, думаю, что и тебе это пригодится.

– Спасибо, шеф, – ответил Калныньш.

– И про русских почитай. Отец успел набросать кое-какие мысли о них, которые могут быть полезны… И знаешь, мне в последнее время кажется, что мы в девяносто первом не довели дело до конца. Возникает странное послевкусие…

Марк вежливо кивнул, хотя ему самому так не казалось. У него победа в холодной войне не вызывала никаких сомнений, и об этих словах старика он поспешил забыть.

Глава вторая

«Мимо белого яблока луны,

Мимо красного яблока заката…»

Тонкий детский голос в приёмнике старательно вытягивал песенку.

По-русски.

Вероника остановила ручку радиоприёмника, вполне довольная тем, что поймала какую-то радиостанцию на русском языке, и включила газ, чтобы разогреть обед.

Дымчатая кошка ловко спрыгнула с Вероникиных колен на подоконник, призывно и жалобно мяукнула, словно привлекая к чему-то внимание маленькой хозяйки.

Девочка обернулась к окну, но там не было ничего необычного.

По небу, как всегда, тянулись тяжёлые тёмные облака, над домами, за низкий горизонт, над которым высились треугольные силуэты терриконов.

Перед ней открывался мир с третьего этажа хрущёвки.

Этот вид из окна она рисовала много раз – цветными карандашами на тетрадном листе в клетку, потом простым карандашом на альбомном, и в школе ей всегда ставили пятёрки по рисованию. Дома, дороги, деревья, облака…

«Облака – белокрылые лошадки…»

Вероникины облака были совсем непохожи на лошадок. Они были медленные, тягучие и серо-чёрные, словно впитавшие в себя угольную пыль из земли.

Мама хотела отдать её в изостудию, но туда брали с семи лет, а когда ей исполнилось семь, в бывшем доме культуры открыли автосалон…

Вероника присела на подоконник, свесив ноги. Кошка запрыгнула на брошенную на табурет школьную сумку.

Девочка ещё раз обвела вид из окна скучающим взглядом.

Ей было тринадцать лет, и она успела изучить этот район вдоль и поперёк. Вся её жизнь прошла в этой бедной однокомнатной квартире на третьем этаже, откуда каждый день уходили на работу родители – мать рано утром в столовую, а отец посменно на шахту.

Когда Веронике исполнилось четыре года, её отдали в детский сад, а в семь лет – в русскую школу, в первый класс.

О том, что школы бывают русские и украинские, Вероника знала с раннего детства.

Пожалуй, ещё с тех времён, когда она ни в школу, ни в сад ещё не ходила, когда родители, уходя на работу, оставляли её с бабушкой Марьей Семёновной, напевавшей ей монотонные мелодии… Бабушка умерла, когда Веронике было шесть лет.

Но она больше любила, когда с ней оставался отец – он ведь работал посменно и иногда, отработав ночь, оставался дома днём – совсем маленькой Веронике он пел странные колыбельные на незнакомом языке.

Когда Вероника немного подросла, он перестал петь эти песни и напевал только «Спят усталые игрушки, книжки спят…». И на её просьбы грустно отвечал, что ей, наверное, показалось.

Иногда она даже сомневалась, не приснились ей эти строки? Иначе откуда ей помнить слова, не зная их значения?

«Kas ten, rytuose? —

Bunda Zeme Motina»…

А может, и приснились…

Вероника тряхнула волосами и снова посмотрела на улицу.

Там кто-то с кем-то выяснял отношения, да лаяли собаки вдалеке.

Собак Вероника не боялась.

Она вообще боялась только одного – протяжно и непрерывно воющей сирены.

Сирена означала беду.

Когда-то давно – Вероника знала это со слов бабушки Марьи – сирена означала бомбёжку, и, услышав её, нужно было бежать в подвал.

Но это было давно, ещё до рождения мамы Оксаны. А сейчас сирена означала беду – аварию на шахте.

И на звук её вздрагивали все женщины квартала…

Но такую сирену Вероника слышала всего раз в жизни, лет в восемь, когда на шахте произошёл обвал и погибли люди. Этот случай она помнила смутно, не забыв совсем, может быть, потому, что отец тогда вернулся живым и невредимым.

Он стоял у подъезда, держа в одной руке каску, а в другой куртку, и глядя вниз, как будто чувствовал свою вину за то, что остался в живых.

«Это судьба», – произнёс он потом странную фразу, приглаживая натруженной ладонью волосы дочери.

Но сигнал беды Вероника, дочь шахтёра, запомнила надолго.

Не могла не запомнить…

* * *

Над историческим центром Москвы догорал апрельский закат. С крыш высотных домов, где горизонт не заслоняли дома, можно было видеть алую полосу на западе – и удивительно прозрачный купол небосвода, насыщенный красками, от голубого над алой полосой до иссиня-чёрного на востоке, и словно отверстия в куполе, пронзая его твердь, зажигались вечерние звёзды…

Но в плотной застройке между Рождественкой и Большой Лубянкой не было видно этого плавного перехода красок, и только воздух, звенящий и юный, врывался в лёгкие, напоминая о приходе весны.

По Большому Кисельному переулку в сторону метро характерной походкой, довольно быстро, но в то же время едва заметно вразвалочку, шёл человек.

На вид ему было лет около тридцати. По-конски раздувая ноздри, он жадно вдыхал ароматный воздух весны. Наверное, автору стоило бы написать, что весенний ветер трепал его волосы, но увы – вот уже несколько лет, как он брился налысо и появлялся на публике, блестя гладким черепом.

Нет, конечно, человек, шагавший чуть вразвалку по Большому Кисельному переулку не был скинхедом – те времена, когда выбритая лысина означала причастность к этому движению, уже прошли. Хотя, может быть, он втайне и завидовал их былой популярности – кто знает?

На молодом человеке была чёрная кожаная куртка, небрежно схваченная ремнём, слегка потёртые, но не демонстративно порванные, джинсы и кроссовки.

И конёк-ветер, словно живой, юный, как сам апрель, стремившийся играть в буйных кудрях, но наткнувшийся на холодную гладкую лысину и рухнувший наземь, всё же пытался робко трогать кончики ремня и воротника его кожанки – а вдруг…

Впрочем, пришло время представить нашего героя. Звали его Алексей Вячеславович Усольцев, было ему двадцать девять лет, получив высшее юридическое образование на одном из расплодившихся юрфаков в техническом вузе, формально он, тем не менее, нигде не работал, а неформально – возглавлял небольшую, но перспективную организацию протестной молодёжи. Ещё пару лет назад сказали бы – левой молодёжи, а лет пять назад – красной, или коммунистической. Но теперь ярче и злободневной звучало бесцветное словцо «протестной», и Усольцев, как никто другой, умел нюхом, интуитивно улавливать веяния времени вплоть до самых тонких оттенков и умел оборачивать их в свою сторону.

Талант чувствовать новое и уметь к нему приспособиться не был чужд Усольцеву.

И шёл он домой после встречи с куратором из Федеральной Службы Безопасности, после конструктивного обсуждения интересных и взаимовыгодных проектов.

* * *

После Кропачёво Артём пошёл курить в тамбур.

Большинство пассажиров плацкартного вагона спали, кто побогаче, с бельём и матрасом, а кто победнее, на голой полке, кто-то громко храпел, а кто-то, ворочаясь, жеманно возмущался храпом соседей.

Через одно купе звенели железные подстаканники, да пьяные мужички резались в преферанс при слабом ночном свете, оглашая вагон радостью от вовремя выпавшей карты.

Никому из них не было дела до жилистого парня, ловко соскользнувшего с верхней боковой полки и направившегося посреди ночи в конец вагона.

Тем более, что мало ли кто бегал туда курить…

…Поезд качало, трясло туда-сюда, и в руке ходила туда-сюда зажигалка. Сигарета дрожала в ладони.

Но стоял «собачий час», три-четыре часа утра, когда уснули даже самые отчаянные любители выпить и поговорить. Артём был в тамбуре один.

Поезд шёл на запад, и растущая багровая полоса зари почти догоняла его позади, с востока, с Урала, так же, как сужалась и скрывалась впереди накануне, когда состав отходил от станции, приняв Артёма в теплоту и гул своего пятидесятичетырёхместного вагона.

В своём купе дремали проводники – в столь ранний, или поздний, как посмотреть, час, никто не тревожил их и просил чаю, ни с сахаром, ни без сахара, ни с лимоном, ни без лимона.

Артём слегка поёжился, как перед утренней поверкой, и застегнул под горло новенькую хрустящую куртку.

Но наступало третье утро, когда никто не поднимал его в шесть часов и не заставлял вставать в строй при слепящем свете фонарей под чёрным или сумеречным холодным небом, пронизывающим ветром, слякотным снегом или мокрым дождём.

Он жадно затянулся сигаретой.

Желание взглянуть на это место крутилось в голове Артёма ещё пять лет назад, когда в прицепном вагоне он ехал по этапу на восток, отбывать семилетний срок за нанесение тяжкого вреда здоровью двух или более лиц – статья сто одиннадцатая, часть третья, от пяти до двенадцати, но малолеткам больше десяти давать не положено… Однако тогда окна столыпинского вагона были плотно законопачены, и не удалось не то что рассмотреть вид из окна, а даже различить день и ночь.

По мере того, как приближался рассвет, силуэты деревьев всё яснее проступали на фоне неба за давно немытым стеклом, к которому он прислонился небритой щекой.

И он увидел то, что хотел.

Поезд не снижал скорости, но из темноты выступили две странные каменные фигуры, побольше и поменьше, смотревшие друг на друга – Артём так и не понял, что они символизировали, он-то прекрасно знал из рассказов дяди Фёдора, что случившееся здесь не было нелепой случайностью.

Вагонные колёса равномерно грохотали сквозь молодой семнадцатилетний лес.

Фигуры скрылись из виду, а через несколько километров молодая поросль деревьев сменилась вековыми стволами.

Светало.

Артём ехал домой.

* * *

На противоположной стороне Земного шара, на американском континенте Марк Калныньш остановил машину возле небольшого загородного коттеджа, принадлежавшего его давнему приятелю Джеймсу Хантеру.

Оба они по долгу службы занимались Россией.

Но это было единственное, что можно было найти общего между двумя столь разными людьми.

Поэтому их дружба нередко вызывала удивление у коллег и просто знакомых.

В отличие от Калныньша, типичного “self-made-man”, выбившегося в люди из иммигрантских трущоб, Хантер родился в обеспеченной семье и никогда не испытывал материальных затруднений, равномерно продвигаясь по карьерной лестнице.

Калныньшу было чуждо чистоплюйство – он не гнушался ни убийствами, ни диверсиями. Он был профессионалом и не испытывал ни малейших угрызений совести по этому поводу.

Интеллигенту Хантеру работа Калныньша была неприятна, более того, в рафинированных кругах её могли считать не вполне приличной – и они никогда не обсуждали её подробности. Хантер тоже был профессионалом, но в своей области. В бухгалтерии. В армии он не служил и, пожалуй, никогда не держал в руках ничего тяжелее ручки или калькулятора.

Калькулятор и был его оружием. В сухом мире цифр педанту Джеймсу не было равных. Даже будучи разбуженным посреди ночи, он мог бы без труда сказать на память, сколько тонн составляли стратегические запасы СССР по меди, никелю, хрому, марганцу, каковы были их основные характеристики, сколько было заплачено и каким посредникам при вывозе этих запасов на Запад по бросовым ценам, сколько было задействовано вагонов и контейнеров и какие курсы валют применялись в первой половине девяностых годов – именно в это время он специализировался по цветным металлам… Разумеется, и то, сколько на этом заработал сам Джеймс Хантер – но такие вопросы задавать было не принято даже близким друзьям.

Впрочем, оба они, конечно, понимали, что сначала выигрывают войны – горячие или холодные – в том числе и руками таких людей, как Калныньш, и их методами, а потом уже находится работа для таких профессионалов, как Хантер…

…Ворота Калныньшу открыла супруга Джеймса – тихая, бледная, болезненная миссис Хантер. Он едва коснулся губами пальцев её руки.

– Рада Вас видеть, Марк, – улыбнулась ему женщина.

– Вы великолепно выглядите сегодня, Джуди, – любезно ответил Калныньш.

В двухэтажном коттедже они жили втроём – Джеймс, его жена и пятнадцатилетний сын Даниэль, которого отец отдал в престижную школу в надежде, что из него вырастет хороший специалист по экономике и финансам. Однако пока что – Марку это было известно – Дэн надежд отца не оправдывал. Учился он кое-как, зато увлекался рок-музыкой, ходил в рваных джинсах и с серьгой в носу, а свою комнату обклеил фотографиями «каких-то негров», как пренебрежительно отзывался Калныньш – публично он, конечно, сказал бы «афроамериканцев».

Вслед за Джуди Марк прошёл в дом по изящной дорожке, мимо аккуратно высаженных на клумбах цветов и небрежно прислонённого к забору мотоцикла Дэна, облепленного многочисленными наклейками.

Сам Дэн не счёл нужным выйти и встретить гостя.

Более того, когда Марк поднялся на второй этаж и Джеймс предоставил приятелю выбор напитков из бара, с первого этажа, из комнаты Дэна, вдруг ударили по ушам децибелы тяжёлого рока.

– Как он может это слушать на такой громкости, – пожал плечами Калныньш.

Миссис Хантер выскользнула за дверь, чтобы уговорить сына надеть всё-таки наушники, и через несколько минут ей это удалось – звуки стихли.

Марк медленно отпил глоток коктейля. Миссис Хантер поднялась в гостиную. Она выглядела уставшей.

Внизу промелькнула тень – смуглый подросток со свисающими длинными лохмами давно немытых жгуче-чёрных волос, в футболке с изображением какого-то популярного музыканта, с оттягивающими уши и нос металлическими кольцами, оседлал мотоцикл, мотор фыркнул, и его обладатель скрылся из виду, оставив за собой синевато-серое облачко выхлопных газов.

Джуди едва заметно вздохнула.

…Наверное за свою жизнь старый скряга Джеймс не выбросил ни одной бумажки – его личный архив занимал в доме едва ли не половину этажа.

В этих многочисленных папках с документами Джуди прятала наличные деньги, которые не хранились на банковских карточках.

Марк этого не знал, да и не знал точно, хотя мог догадываться, что младший Хантер уже начал покуривать травку – собственно, в подобных компаниях это было неотъемлемым элементом. Было бы удивительно, если бы это было не так.

Но вслух он своих предположений не высказывал, чтобы не огорчать Джудит.

* * *

За время его отсутствия на подъездной двери установили кнопочный домофон, и, чтобы попасть домой, Артёму пришлось ждать, пока кто-то пойдёт изнутри или снаружи.

Ждал он недолго. Со стороны улицы появилась девчонка лет четырнадцати, в джинсовом костюме и туфлях на каблучках, которая ловко набрала нужные цифры и открыла дверь. Вслед за ней Артём вошёл в подъезд. Девчонка странно покосилась на него, но нажала кнопку вызова лифта.

– Вам какой этаж?

Артём назвал номер своего этажа. Девчонка посмотрела на него с ещё большим подозрением.

– И к кому же Вы там? Что-то я Вас не припомню.

– Я-то? – усмехнулся Артём. – К себе я, домой…

«Я тебя тоже не припомню», – хотел сказать он, но что-то знакомое промелькнуло в её облике.

– Постой-постой, – вдруг сообразил он, – уж не Надюшка ли ты Ермишина?

– Лосева я, дядя, – хмыкнула она, вслед за ним переходя на «ты». – Ермишин дед у меня. А вот ты кто такой и откуда?

– Совсем не помнишь? – Артём улыбнулся.

Надя нахмурила брови.

– Что-то ты темнишь, – покачала она головой.

– Да что мне темнить, – ответил парень. – Артём я. Зайцев. Из соседней квартиры. Юлькин брат, сын тёти Оли. Теперь вспомнила?

– Да ну! – воскликнула Надя. – Ты ж в тюрьме сидишь, нет?

– Три дня как откинулся… освободился, – поправился Артём. – Так что встречайте, что ли.

– Да ну! – повторила Надя и, словно сообразив, потянула его за рукав, – так пойдём к нам скорее! Вот все-то обрадуются…

От волнения долго не попадая ключами в замочную скважину, Надя наконец открыла дверь и потащила Артёма внутрь, не дав даже позвонить в свою квартиру.

– Ты заходи, заходи, я сама их сейчас позову. Куртку бросай вот тут, на тумбочку…

– У вас что, крючков нет? – удивился он.

– Нет… – хозяйка чуть смутилась, – ну, это неважно.

– Понятно, – Артём кивнул, – сделаю. Завтра или, может быть, даже сегодня. Прибью крючки, намертво прибью, хоть вешайся…

Матрёна Петровна встретила его в прихожей, обняла, как родного внука. Она, конечно, постарела – это было заметно давно не видевшему её Артёму, который был теперь на голову выше её. Всё-таки восемьдесят лет, как ни пыталась она держать себя в привычной форме и оставаться по-прежнему негнущейся, строгой и собранной. Хотя бабка Матрёна всё ещё работала в своей библиотеке и на пенсию не собиралась.

Анна была на работе – она работала официанткой в каком-то кафе быстрого питания. Не было дома и её отца – так и не найдя работу по специальности, он по-прежнему занимался торговлей в пригородных электричках, освоив все премудрости этого дела.

В квартире Зайцевых никто не открывал дверь. Видимо, взрослые ещё не пришли с работы, а малыши были в детском саду – три года тому назад у Юли и Андрея родились близнецы, Миша и Коля.

Впрочем, он же сам хотел, чтобы его появление было сюрпризом для родных.

Весть о приезде Артёма быстро разлетелась по двору.

Первыми на лестничной площадке появились дети – ватага мальчишек во главе с Надиным братом, десятилетним Женькой Лосевым, и единственная девчонка – его неразлучная подружка Светка, дочка Татьяны с третьего этажа – у Артёма ушла пара минут, чтобы вспомнить, кто это такая.

От впечатлений и непрерывного гомона на Артёма вдруг навалилась страшная усталость, хотя вроде выспался в последнюю ночь в поезде, и он отвечал на вопросы невпопад, глотая остывающий чай.

Глава третья

Артём, куривший с восьми лет, в первый раз делал это «легально» – дома, на кухне, не таясь от родных.

Семья собиралась в полном составе, и в первые дни несколько дней мир крутился вокруг Артёма. Пока он не сказал решительное «Хватит!»

– Всё, надо осваиваться, – сказал он матери, ещё не привыкшей видеть в сыне взрослого мужчину, – пару дней отосплюсь и пойду искать работу. Не висеть же у вас на шее.

Работу Артём нашёл на удивление быстро – имея лишь лагерный аттестат об окончании курса средней школы и диплом филиала ПТУ номер такой-то Челябинской области, он ожидал, что это займёт месяцы. Однако практические навыки работы по металлу возымели для работодателей большее значение, чем бумажки, и вскоре Зайцев Артём Николаевич был трудоустроен на должность слесаря по ремонту подвижного состава.

Забегая вперёд, скажем, что за полгода семью Зайцевых всего один раз навестил участковый, которому полагалось надзирать за судимыми гражданами, и поинтересовался, как идут дела у Артёма.

У него были дела поважнее – собирать мзду с проституток и появившихся за последние годы в Москве в больших количествах обитателей Кавказа и Средней Азии.

Да, это резануло глаз Артёму, воспитанному без национальных предрассудков, но не насторожило – в этом плане ему было, в общем-то, всё равно.

Неподалёку от их дома расположился оптовый рынок – он был здесь и в девяностые, во времена детства Артёма, возникнув стихийно в перестроечные годы, но теперь торговля была упорядочена, а большинство продавцов арендовали свои места у хозяина рынка – толстого азербайджанца лет сорока по имени Махмуд, устанавливавшего на рынке свои законы, которые могли совпадать или не совпадать с законами Российской Федерации в зависимости от того, сколько хрустящих зелёных бумажек с портретами американских президентов перепало от Махмуда тем, кто должен был следить за их соблюдением.

Артём видел хозяина рынка мельком пару раз, когда он тёмными волосатыми пальцами, унизанными ярко блестящим золотом, пересчитывал выручку продавщиц, не забывая сделать сальный комплимент наиболее симпатичным из них. В профиль крючковатый нос Махмуда резко выделялся на фоне вечернего неба. Артёму он был интуитивно неприятен, хотя они ни разу не общались и вообще не пересекались никоим образом.

Впрочем, Артёма это не касалось.

Он привыкал к изменившейся реальности, в которой компьютер с Интернетом и мобильный телефон перестали быть атрибутом «новых русских» и стали доступны если не всем желающим, то значительным слоям населения.

Свой первый сотовый телефон Артём купил себе с первой зарплаты и с лёгким восхищением вертел в руках это чудо техники с Савёловского рынка.

Но вот в один из кухонных вечеров пришло время поговорить о том, о чём молчали, о том, что происходило за эти годы в политическом поле.

Артём, конечно, знал, что разговор этот будет нелёгким.

И Юлька, разливая чай из аккуратного чайника с цветочками, словно боялась говорить начистоту – хотя чего теперь-то было опасаться?

– Ты не обо всём мне писала, – заметил Артём, гася бычок в эмалированной поверхности пепельницы.

– Не обо всём, – со вздохом согласилась сестра. – Может быть, потому что я сама многого не понимаю… Ты хорошо помнишь девяносто третий год? Ты вроде мелкий был ещё…

Тень проскользнула по лицу Артёма.

– Я – помню. Хорошо помню. Продолжай.

– Я даже не о том хотела сказать… – Юлю даже почти испугала резкость его ответа.

– Говори как есть, – брат смягчил тон. – Пожалуйста. Мне это нужно. Я уже понял, что что-то не так, понял ещё тогда, когда ты мне перестала про политику писать, года три назад…

Юлька закусила губу, опустила глаза в пепельницу – она не курила и не могла, в отличие от Артёма, взять спасительную паузу на затяжку – и набрала воздуха в лёгкие.

– В политике всё стало иначе, Артём. Но не с двухтысячного, ты не думай. А года три-четыре назад, когда… мне даже сложно объяснить, но я это связываю с тем, что вожди девяносто третьего отошли на задний план, а взамен появились новые. Тебе что-нибудь говорит фамилия Усольцев?

– Усольцев… – Артём напряг память. – Нет, не говорит. Ну, может быть, видел пару-тройку раз по телику, но не настолько, чтобы запомнилось…

– А ты приглядись, – ответила сестра неожиданно зло и чуть ли не весело. – Усольцев Алексей, отчества не помню, ну да найдёшь в Интернете, если захочешь. Та ещё тварь, ратует за объединение левых с либералами против путинского режима. Со всякими типа Немцова, Касьянова, ну и новых завелось достаточно. Главное, прикинь, именно с теми, кто в девяносто третьем был на той стороне – я не зря тебя спросила…

– Да в наше время за такое бы голову оторвали! – с искренним возмущением воскликнул Артём. – И что, неужели, есть те, кто… кто такое жрёт? Что ручкаются с демократической сволочью?

Перед глазами, как живой, встал рыжий Мишка – он и сейчас, тринадцать лет спустя, мог бы быть на год старше Артёма, но так и остался пятиклассником – и парень со злостью вонзил обкусанные ногти в ладони.

– Именно так, – подтвердила Юлька. – Я не знала, как ты воспримешь.

– Правду, – выдохнул Артём, – главное, говори мне правду, это важно. Как бы мне увидеть эту скотину, как его – Усольцев? Поговорить бы с ним с глазу на глаз…

– Ты только не торопись, Артёмка, пожалуйста, – попросила девушка, – хотя бы осмотрись сначала, что, как и к чему, а потом уж будешь принимать решения…

– Увидеть его где, сестрёнка? – серые глаза Артёма не по-доброму сузились.

– Ящик смотри, – ответила Юля. – Как ни включишь, он там регулярно мельтешит. Как там было – «А если скотины не видно в сарае – включи телевизор, она выступает».

Артём хмыкнул. У него уже сложилось жёсткое мнение об ещё незнакомом ему Усольцеве.

– Юль, я должен посмотреть на всё это лично. Тогда и сделаю выводы. Не огорчайся, меня жизнь научила во всём убеждаться самому…

* * *.

Сирена надрывалась, словно плачущее от боли живое существо, возвещая аварию, и женщины, знающие друг друга много лет соседки, прятали лица в воротники.

Рядом с Оксаной на площади возле шахтоуправления стояла женщина в чёрном платке, прикрывавшая платком скорбное лицо, так что нельзя было понять – мать она, жена или дочь шахтёра, который не пришёл сегодня со смены.

Оксана молчала, держа за руку вслушивающуюся в знак беды дочь, стараясь не смотреть на неё, жительницу соседнего дома, которая сегодня не дождётся мужа со смены…

А Оксана – дождётся.

Потому что – судьба.

Потому что, не по-доброму обернувшись в её сторону, зло прошепчет сквозь зубы соседка:

– Твой-то, это… вернётся. Заговорённый он у тебя.

Прикрыв глаза мягкими ресницами, Оксана ничего не сказала в ответ.

Заговорённый? Почему? Её муж уходил на смену, как все, и как все, рисковал, спускаясь в забой. Но именно его, как считала странная людская молва, отчего-то хранили силы высшей справедливости…

Ведь предлагали же ему несколько лет назад перейти на работу на железную дорогу, и зарплату предлагали побольше, так нет же – остался на шахте…

* * *

Надюшка искала повод «потусить», как она выражалась, в соседней квартире, и даже телевизор постоянно смотрела там – хотя телевизор у Зайцевых был ничем не лучше, чем у Ермишиных, такой же чёрно-белый, восьмидесятых годов выпуска, но работающий, в отличие от современных, вот уже третье десятилетие без ремонта.

Она приходила к соседям вечером, когда уже темнело и должен был вот-вот прийти с работы уставший и голодный Артём, дожидалась его и оставалась на ужин.

За стеной шумел, закипая, электрический чайник. Мать Артёма приносила из кухни и ставила перед детьми большие ароматные тарелки наваристой картошки с мясом, и уплетая её за обе щеки, он про себя отмечал, что жизнь начала налаживаться, во всяком случае, стала полегче, чем в былые времена его детства.

Есть он любил перед телевизором, включая новости или политические передачи, и Надя устраивалась рядом с ним, чтобы послушать его комментарии.

И вот уже второй раз они случайно попадали на вечернее интервью с восходящей звездой оппозиции – молодым политиком Алексеем Усольцевым.

– Нас нередко считают сталинистским движением, выступающим чуть ли не за возврат к 1937 году, – рубил с плеча бритый налысо молодой мужчина в расстёгнутой кожанке, помогая себе активной жестикуляцией, – да, не скрою, в нашей идеологии были подобные элементы в девяностые годы, были реваншистские настроения, сказывалось влияние старших товарищей… Но от такого наследства тоталитаризма нам удалось избавиться, сегодня мы – современная левая организация европейского типа, свободная от замшелых идеологем прошлого. Сегодня это пройденный этап, на ностальгии по советскому периоду далеко не уедешь, заштампованной риторикой людей не увлечёшь, особенно молодых! Посмотрите на европейские страны – там набирает популярность новое левое движение, альтерглобалисты, выступающие против диктатур и защищающие демократические ценности и права меньшинств… Мы должны преодолеть кризис левого движения в России и объединить все антипутинские силы в борьбе за свободу…

Лупоглазый ведущий сочувственно кивал головой, поддерживая эмоциональную речь Усольцева.

– Красавчик! – причмокнула губками Надя.

– Урод моральный, – устало процедил Артём, отправляя в рот очередную ложку горячей картошки.

– Почему? – удивлённо захлопала ресницами девочка.

– Потому что урод, – категорично резюмировал Артём, и было ясно, что он для себя уже вынес окончательный вердикт в отношении Усольцева, – потому что не за «новых левых» его мы пришли в движение. И не за демократические ценности мы умирали в девяносто третьем. А как раз наоборот, за советские, которые он, тварь, поносит…

– Артём, но он же правильные вещи говорит? – допытывалась Надя. – О том, что только на прошлом далеко не уедешь, что нужна современная идеология?

– Нет, – угрюмо ответил Артём, – не бывает современных и несовременных идей. Бывают наши и чужие, свои и враги. А всё остальное – вода. Брехня это, ни о чём. Такие Усольцевы дурят мозги молодым без жизненного опыта и используют их в своих целях. Тут ещё, конечно, разбираться и разбираться, что это за тип нарисовался, хрен сотрёшь, как чёрт из табакерки, и на кого он работает, но то, что человек он непорядочный и не наш, уже ясно…

По сомневающемуся выражению широко открытых глаз Нади он понял, что убедить её не удалось.

* * *

– Фероника!..

Сорвавшись с места, девочка повисла на сильном плече отца, уткнулась лицом в его куртку.

– Не плачь, точка, не нато, всё ше опошлось, – Юозас гладил пыльной мозолистой ладонью волосы дочери, глядя куда-то вдаль, поверх её головы, туда, где плыли низкие матовые облака. В другой руке он держал оранжевую каску.

Подняв глаза, Вероника впервые подумала о том, как она раньше не замечала, что её отец же почти совсем седой – в свои неполные сорок лет.

А он смотрел на горизонт и думал о своём.

Смерть продолжала свой странный диалог с Юозасом, идя за ним по пятам, в который раз приближаясь на волосок и отпуская его, словно берегла для чего-то важного…

А жизнь проходила, как песок сквозь пальцы, и минуло уже больше десяти лет с тех пор, как осенью девяносто третьего года он предпринял первую – и не последнюю ли? – в жизни попытку вырваться из круга и искупить давившую на него вину.

А жизнь шла дальше, заполненная тяжким трудом и сведением концов с концами, и череда дней, похожих друг на друга, складывалась в годы и десятилетия.

* * *

Год 2007. Август

Алексей Усольцев курил в постели, лениво скользя взглядом по стеклу балконной двери, за которой раскинулся живописный парк Коломенское. Просыпался утренний город.

Рядом с Усольцевым лежала красивая темноволосая женщина.

Она лениво потянулась и коснулась холёными пальцами его шеи.

– Значит, это правда, то, что ты мне говорил вчера?

– Допустим, – Усольцев стряхнул пепел с сигареты.

– А теперь я тебе скажу то, что тебя заинтересует, – девушка приподнялась на локте. – ФСБ тебя кинет. На этих выборах в Госдуму тебя даже не включат в список.

– С чего ты взяла? – Алексей резко развернулся к ней. – До утверждения списков в партии ещё две недели.

Она прикрыла глаза и блаженно улыбнулась.

– Там, где надо, Лёша, списки уже утверждены. Официально их, конечно, представят на сентябрьском съезде, и даже будет голосование, но ты и сам знаешь, как это происходит.

– У меня другая информация, – холодно возразил Усольцев.

– Я же не прошу тебя верить мне на слово, – хмыкнула девушка. – Если не хочешь, я могу тебе вообще ничего не рассказывать.

– Почему же, говори.

– Лёшенька, о том, что ты мечтаешь попасть в Госдуму, в тусовке не говорит только ленивый.

– Ну ты попала пальцем в небо, Леся, – ответил он слегка раздражённо, – об этом мечтает каждый второй, если не каждый первый.

– Я знаю. И знаю, что ты, в отличие от других, не первый год в этом направлении работаешь. Только тебя кормят завтраками, а депутатом ты не станешь ни в этот раз, ни в следующий. Твоих вполне устраивает твоя нынешняя роль. Ты можешь мне не верить, Лёшенька, но до публикации списков остаётся не так много времени… – и Леся отвернулась к стене.

– Хорошо, к чему ты мне это говоришь? – спросил Усольцев после короткой паузы.

– Вот это другое дело, – улыбнулась девушка. – К тому, что те, с кем ты работаешь сейчас, не заинтересованы, чтобы ты стал депутатом.

– И ты намекаешь, что есть те, кто в этом заинтересован, если я тебя правильно понял?

– Какой ты умный, – хмыкнула Леся, – именно на это.

– Не глупее тебя, – огрызнулся Усольцев, – ты думаешь, из этой системы можно так просто взять и уйти?

– Ты меня неправильно понял, – девушка провела пальцами по ёжику появившихся на гладкой лысине волосков. – я не предлагаю тебе уходить из системы. Я этого, между прочим, не говорила.

– Тогда что ты имеешь в виду?

– Не притворяйся, дорогой, ты всё понял.

– То есть ты хочешь предложить, чтобы я вошёл во вторую систему, не уходя из первой?

– Какой ты догадливый, милый.

– Я подумаю.

– Думай. Времени ещё вагон и маленькая тележка. До следующих выборов в смысле.

Леся юркнула под одеяло и отвернулась лицом к стене.

* * *

Марк Калныньш вернулся из очередной долгой командировки.

Он довольно давно не был дома, и, передохнув пару дней, отправился навестить старого приятеля Хантера.

Джеймс и его супруга приняли Калныньша приветливо. Но тут его ждало неожиданное открытие.

Марк сидел с Хантерами наверху, не решаясь спросить о сыне. По его мысли, за год, что они не виделись, тот должен был бы уже стать конченым наркоманом или, как минимум, совершенно деградировавшей личностью.

Однако в дверь кухни постучали.

– Разрешите? – спросил голос Дэна, что уже было на него непохоже – год назад он вошёл бы, не спрашивая ничьего разрешения.

– Заходи, – ответил отец.

Гость чуть не поперхнулся от удивления.

Перед изумлённым Калныньшем предстал высокий стройный юноша, смуглый и черноволосый, в спортивной одежде, с выделяющимися под тканью буграми мышц.

В юном спортсмене Марк не мог узнать вчерашнего панка-неформала. Только если очень хорошо приглядеться, пожалуй, можно было рассмотреть на носу и бровях следы пирсинга.

– Рад тебя видеть, – сдержанно поприветствовал он молодого Хантера.

– Проходи, садись, – кивнул Хантер-старший.

…Дэн подошёл к Марку в конце вечера.

– Мистер Калныньш, мне очень нужно с Вами поговорить.

– Говори.

– Нет, я хотел бы с Вами поговорить наедине, – он скосил взгляд на анемичную миссис Хантер, собиравшую посуду со стола.

Они вышли на лестницу.

– Мистер Калныньш, – твёрдо сказал Дэн, – я прошу Вас мне помочь. Но только так, чтобы об этом не знала моя мать. Я хочу стать офицером спецназа.

– Не ожидал от тебя такого желания, – сдержанно ответил Марк.

– Я понимаю, – юноша на пару секунд опустил глаза, – Вы видели меня в прошлом году, но с тех пор всё изменилось. Я хочу быть офицером спецназа и служить в России, – его лицо вновь приняло целеустремлённое выражение, секундное смущение бесследно прошло, как не бывало.

– Но мы не воюем с Россией, – возразил Калныньш, пряча невольную улыбку.

– Сейчас не воюем, – ответил Дэн. – Но это же не значит, что никогда не будем воевать, верно?

– Допустим.

– Да и к тому же Вы же ездили в командировки в Россию, хоть и не воюем формально. И мой отец ездил, хотя и гражданский. Вы ж не думайте, я не маленький, я всё понимаю…

Калныньш помолчал.

– Хорошо, – сказал он наконец, неторопливо кивая. – Я тебе посодействую. Но помни – со всем, чем ты увлекался, я имею в виду травку и всё такое, должно быть однозначно покончено.

– Конечно, мистер Калныньш, уже покончено и бесповоротно! – воскликнул юный Хантер. – Спасибо Вам огромное!

«Не иначе, здесь без девки не обошлось, – ухмыляясь про себя, предположил Марк. – На такого красавца брюнета бабы должны толпами вешаться…»

Знал бы прожжённый циник Калныньш, насколько он в этот момент был далёк от истины…

Но впрочем, всему своё время.

Глава четвёртая

О том, что объединённая оппозиция во главе с лидерами демократов и известным левым политиком Алексеем Усольцевым подала заявку на проведение в центре Москвы «Марша несогласных», торжественно сообщили все федеральные телеканалы.

О том, что в проведении акции мэрия отказала, сообщили тоже, но скороговоркой, в конце новостных выпусков.

Усольцев в своём рубящем стиле призывал с телеэкранов выйти на площадь и защитить демократические ценности, и никто не ограничивал его ни в эфирном времени, ни в возможности излагать свои мысли, что уже должно было бы насторожить любого думающего человека старше лет двадцати-двадцати пяти.

Но Наде Лосевой было пятнадцать, опыта девяностых у неё не было, а люди постарше – да что они могли понимать в современной жизни, тем более, что в их время не было таких ярких молодёжных лидеров, как Усольцев, и свой бой они проиграли, так какое они имеют право диктовать молодёжи, как жить и за что бороться – Юлька с Андреем, а уж тем более старуха Матрёна, из которой песок сыпется… Не оборачиваясь, Надя бросила презрительный взгляд на дверь бабкиной комнаты, как будто бабка могла это заметить из-за закрытой двери или даже прочитать её мысли.

Единственным, к чьему мнению Надя могла бы прислушаться, был Артём Зайцев. Артёму было двадцать четыре, на замшелого старика он не тянул, и в то же время был в Надиных глазах большим, сильным и опытным, почти что старшим братом.

Однако к пяти вечера, когда девочка приняла решение и вышла из квартиры, с работы Артём ещё не пришёл, они разминулись где-то по дороге от дома к метро.

Подходя к подъезду, Артём издалека приметил Надину мать. Она стояла в своей светлой ветровке, поставив тяжёлые сумки с продуктами на деревянную скамейку, и о чём-то беседовала с соседкой с верхнего этажа.

…После гибели Сергея Лосева Анна так больше и не вышла замуж. Конечно, это нельзя было объяснить какими-то глубокими внутренними переживаниями – она была не из тех натур, которым это свойственно. Нельзя сказать, что она не стремилась устроить личную жизнь – но личная жизнь не складывалась. Погружённая в заботы о двоих детях и к тому же вынужденная содержать семью – хотя старики, Фёдор и Матрёна, продолжали работать, основное бремя лежало на ней – Анна не успевала появляться там, где можно было познакомиться с молодыми людьми, да и вообще нигде, кроме работы и детских учреждений, бывать не успевала. Принц же на белом мерседесе – симпатичный, материально обеспеченный, любящий детей, в том числе чужих, и не интересующийся политикой (последнее было её обязательным условием) что-то не торопился к Анне. Образование она тоже не завершила, после первого курса уйдя в академический отпуск с рождением Нади и больше так и не вернувшись в институт.

Анна и сама себе не признавалась, что рядом с ней находился человек, к которому она испытывала странную зависть. Это была Юлия Анисимова, когда-то закадычная школьная подруга, да и теперь, в общем-то приятельница, с её мужем и двумя малышами, с её простым и спокойным счастьем. И хотя отношения между женщинами оставались ровными и почти дружескими, Анну смертельно раздражало то, что в жизни повезло именно Юльке, не приложившей, на её взгляд, к этому никаких усилий, она никогда не следила за модой и даже не красилась, а свободное время тратила на унылые собрания и скучные советские книжки. Это казалось несправедливым, хотя, конечно, Анна могла иногда даже порадоваться за соседей – делить им было нечего, уж кто-кто, а Андрей Анисимов никогда не представлял объект её интереса…

Стояло тёплое бабье лето. День только начинал клониться к вечеру, до сумерек было ещё довольно далеко. Природа наслаждалась последними ясными деньками. Солнечный луч играл в луже на мостовой, а от остановки отъезжал автобус, и его тяжёлые колёса разбрызгивали лужу сотнями солнечных капель.

Женщина у подъезда выглядела старше своих тридцати трёх, хотя внешность её ещё хранила следы былой красоты.

– Привет, Ань, – кивнул ей Артём и собирался пройти в дом, но она неожиданно отвлеклась от беседы с соседкой и, уперев руки в бока, преградила ему дорогу.

– Явился, значит, не запылился! – зло проговорила Анна.

– Ты чего? – удивился Артём.

– Домой, значит, пришёл, красавчик! – ответила она ещё злее. – Отдыхать у телевизора! Ребёнка, понимаешь, отправил на митинги и драки, а сам прохлаждаешься! Как же вы меня все заколебали со своей политикой!.. И ты, и сестра твоя, и бабка, и все…

– Ты о чём? – он действительно не понимал. – Какого ребёнка? У нас нет сегодня никаких митингов.

– Ты, Зайцев, дурачка-то из себя не строй, слышишь? Какого ребёнка, говоришь? Надьку мою кто отправил сегодня на марш этих, как его, несогласных?

– Аня, я коммунист. Я на все эти марши не ходил и не хожу и никого не приглашаю. Ты это прекрасно знаешь, это не наша тема, и нечего валить…

Анна перебила его, не дав договорить.

– Почём я знаю, что ваша тема, что не ваша, – всё больше распалялась она, пресекая попытки Артёма свернуть разговор и уйти в подъезд. – Это меня вообще не колышет. Я знаю только, что девчонка поехала сегодня на марш, наслушавшись какого-то вашего болтуна по телевизору. А кто у вас там чей – сами разбирайтесь. Без нас.

– Вот что, Аня, – сказал Артём твёрдо. – Ты прекрасно знаешь, что я со всякой демократической сволочью не общаюсь и не то, что на митинг не пойду, а не сяду на одном гектаре. Кого там твоя дочка насмотрелась по ящику – не мои проблемы тем более, и свои претензии оставь при себе. Но в центр я поеду и Надю домой привезу. Не хватало ещё, чтобы она из-за них в какую-нибудь историю вляпалась. На этом всё. Где они сегодня собираются?

– На Маяковской, – вздохнула Анна.

…Зелёный осенний автобус вёз Артёма обратно, в сторону метро. Он очень устал за день, но делать было нечего – сегодня вечером отдохнуть ему было не судьба.

– Младший-то твой где? – спросила соседка.

– Да бегает где-то по району, – махнула рукой Анна. – Пока мелкий, хлопот-то немного, это девчонка вот выросла моя…

* * *

На Триумфальной площади собрались сотни людей, от силы около тысячи. Но Наде, никогда в жизни не видевшей митингов, казалось, что здесь находится по крайней мере половина Москвы.

Усольцева она выхватила взглядом сразу, ещё только выйдя из метро. Бритый налысо, в распахнутой тёмной кожанке, из-под которой виднелась футболка с перечёркнутым портретом президента на груди, он был похож и в то же время не похож на самого себя, каким девочка видела его на телеэкране.

Соратники окружали Алексея плотным кольцом, и подойти к нему поближе не было никакой возможности. Микрофона у него не было, но он кричал лозунги хорошо поставленным голосом, помогая себе резкой жестикуляцией рук, и колышущаяся из стороны в сторону толпа нестройно повторяла за ним сотнями губ:

«Рос-си-я без Пу-ти-на! Пу-тин дол-жен уй-ти!»

Надя предприняла ещё одну попытку протиснуться поближе к трибуне, точнее, к тому месту, где стоял Усольцев – никакого возвышения для него не нашлось, и пришлось выделяться только за счёт собственного роста.

– Рос-си-я без Пу-ти-на! – тонко выкрикнула Надя, выбрасывая вперёд и вверх сжатую в кулак правую руку, как делал Усольцев и стоявшие рядом с ним люди. Её голос потонул в общем хоре. Звук дрожал в прозрачном воздухе, отражаясь от голубого и прохладного предвечернего неба. Трещали и щёлкали камеры суетливых корреспондентов.

Акция удалась – Усольцев умело скрывал эмоции, и даже стоявшие вблизи люди не могли бы заметить на его лице и тени самодовольства. Чего нельзя было сказать о женщине за его правым плечом – лицо худой брюнетки прямо-таки светилось торжеством, когда она выбрасывала кулак: «Россия без Путина!» Она могла себе это позволить – сегодня был его день, и красоваться перед журналистами – была задача Алексея, а не Олеси. У Олеси была другая задача.

Впрочем, восторженная Надя поедала глазами Усольцева, только Усольцева, и не обращала ни малейшего внимания на находившихся рядом с ним людей.

«Какое красивое, смелое лицо, – думала она. – Чем-то он похож на Ван Дамма. В такого и влюбиться можно!»

– Граждане! – в который раз гремел над площадью голос из милицейского мегафона. – Ваша акция не согласована! Покиньте проезжую часть!

– Рос-си-я без Пу-ти-на! – задиристо отвечала коллективная глотка.

…Когда Артём обнаружил Надю в гуще толпы, она увлечённо говорила с какой-то девицей лет двадцати, по виду студенткой, на шее которой небрежно болтался бейдж «пресс-служба». Точнее, болтала в основном девица, а Надя больше слушала и моргала большими кукольными глазами.

– Пошли отсюда, – зло зашипел он ей в ухо, – а ну давай, одна нога здесь, другая в метро!

– А ты не командуй, – сверкнув глазками, фыркнула Надя, не оборачиваясь к нему, а лишь слегка повернув голову. – Командир нашёлся! Ты мне не родственник и не директор школы, не нравится – дуй в метро сам!

Скривив губки, Надя продолжила общаться с девицей из пресс-службы и не обращала больше на Артёма своего драгоценного внимания.

И снова: «Граждане! Ваша акция не согласована! Покиньте проезжую часть!»

«Рос-си-я без Пу-ти-на!»

Надя чуть не подпрыгнула, несмотря на то, что была на каблуках.

Через мгновение над Артёмом качнулось небо, и площадь пришла в движение. Не все успели понять, что это ОМОН начал теснить демонстрантов с проезжей части, выхватывая отдельных людей из толпы, но Артём успел и осознать, и среагировать, моментально оказавшись с опасной стороны от Нади.

Когда два дюжих омоновца схватили Артёма под руки и поволокли к автобусу, он не сопротивлялся, он видел только убегающую в метро девочку и её дрожащие на ветру, растрепавшиеся кудри на фоне вечернего неба.

В автобусе вместе с Артёмом оказалось ещё десятка полтора незнакомых ему людей, но некоторые из них, видимо, были знакомы между собой, так как о чём-то коротко переговаривались.

Ему же здесь общаться было не с кем.

– Эх, покурить бы сейчас, – мечтательно произнёс молодой голос за его спиной.

– Хрен, завёрнутый в газету, заменяет сигарету, – ответил голос постарше.

«А завёрнутый в кулёк – заменяет целый блок», – мысленно продолжил Артём, но вслух ничего говорить не стал, предпочёл слушать остальных. Но разговоры в основном были или бестолковые, или сводились к фразе «когда нас отпустят». Двое молодых людей в похожих куртках, не обращая внимания на остальных, очень тихо обсуждали какие-то суммы, которые планировали за что-то получить – до Артёма долетело несколько обрывков фраз, и он не стал вслушиваться – деньги, которые делили эти парни, его совершенно не волновали.

* * *

Вечером того же дня всех задержанных из милиции отпустили, выписав повестки в суд по делу об административном правонарушении – участии в несанкционированном митинге.

Нади среди задержанных не оказалось. Не было и Усольцева, хотя Артём мог поклясться, что видел, как его вели под руки омоновцы. Да и было бы удивительно, если бы упустили такого видного организатора, похватав случайных людей. Но его не было.

Уже стемнело. Воздух был прохладен, свеж и пахуч. Артём шёл к метро с паспортом и повесткой в кармане – транспорт ещё ходил, а утром ему нужно было вставать на работу, и домой он ехал с твёрдым намерением сразу упасть в постель.

Однако, поднявшись по лестнице, он позвонил не в свою квартиру, а в соседнюю.

– Тебе чего? – из-за двери высунулась заспанная Анна.

– Надька дома?

– Дома, – недоверчиво ответила Анна. – Спит уже, и будить я её не буду.

– Не надо будить, – Артём странно улыбнулся, – только скажи, она давно приехала?

– Давно, давно, часов в семь-восемь, наверное.

– Спасибо! Спокойной ночи! – радостно кивнув ей, он аккуратно закрыл дверь.

– Дурак, что ли? – тихо проворчала за дверью Анна, уже ни к кому не обращаясь, да никто её и не слышал.

* * *

Суд располагался в таком уголке Красной Пресни, где Артём ни разу не бывал, хотя он был уверен, что ещё в детстве облазил этот район вдоль и поперёк.

Заседание было назначено на десять утра примерно через неделю после разгона митинга, и, придя минут за пятнадцать до начала, Артём ожидал увидеть здесь всех или почти всех товарищей по омоновскому автобусу. Но в длинном освещённом коридоре он был один. Стоял характерный канцелярский запах. Гладкие деревянные скамейки блестели свежим лаком.

– Ждите, Вас вызовут, – коротко бросила Артёму пробегавшая мимо секретарша на цокающих высоких каблуках, с увесистыми папками под мышкой. В её облике было что-то лошадиное, что-то от Ксении Собчак.

Секретарша ещё несколько раз пробегала туда-сюда, хлопая дверьми, а Артём сидел в пустом коридоре, уронив голову на руки, и думал.

Он вспоминал день митинга, сам митинг и задержание. Насколько разительно всё происходившее отличалось от его детства, от тех митингов, на которые он сбегал из дома, от того памятного дня, когда они с рыжим Мишкой лежали на крыше и наблюдали побоище на Смоленской площади…

Отличалось не численностью, нет, не в этом дело – это были совсем другие люди. Чужие. Не было в них той искры, которая зажгла девяносто третий год, той энергии, которая наполнила душу Артёма. И поэтому в автобусе и потом в отделении милиции ни у него, ни у них не возникло желания поговорить или хотя бы познакомиться.

Артём представил на минуту, что это был бы коммунистический митинг, как тогда, в девяностых. Да его участники вышли бы из милиции лучшими друзьями…

Кусая заусеницы на пальцах, Артём не мог ещё до конца сформулировать, чем именно ему не понравились эти люди на площади – пока он только почувствовал, что это были чуждые ему люди. И пока этого было достаточно.

Прошло часа три, но никто не собирался никуда вызывать Артёма. Он ещё раз подошёл к девушке на каблуках.

– Молодой человек, Вам же сказали, ждите! – ответила она уже раздражённо.

Безделье начинало злить Артёма. Он надеялся, что в первой половине дня получит свой штраф и спокойно уйдёт домой. Но наступало обеденное время. Остальные задержанные на митинге не пришли и было уже ясно, что не придут.

Он ходил взад-вперёд по длинному коридору и читал объявления.

В одном из залов в противоположном конце коридора судили наркоманов – четверых или пятерых парней, которых привезли из СИЗО, и девицу, некую Бадаеву Е.В., находившуюся на подписке о невыезде.

Ей тоже пришлось ждать начала заседания, хоть и недолго, и сидела она напротив Артёма, худая, неопределённого возраста, в спортивном костюме, с пропитым лицом.

И она его не узнала.

Он тоже не сразу узнал существо, в которое превратилась за эти годы Ленка Черемишина. А теперь украдкой бросал взгляды на то, что он неё осталось, и жуть пробирала его до костей, пока её не позвали в зал. За ней ввели парней в наручниках, и дверь закрылась.

Ещё через полчаса Артёму объявили, что рассмотрение его дела переносится на десять дней.

Он вышел на улицу, раздосадованный тем, что так бездарно израсходовал отгул, а идти на работу было уже, конечно, поздно. Спустился по каменным ступеням. Торопиться было некуда. До метро – пятнадцать минут пешком по петляющей осенней улице.

Артём зло сплюнул сквозь зубы, достал сигареты, закурил на ходу.

– Ма-альчик, а ма-альчик? – произнёс кто-то за спиной сиплым гнусавым голосом.

Да, это была она, Ленка, его первая любовь.

– Ма-альчик, дай десять рублей на пиво, – ныла она где-то рядом и в то же время бесконечно далеко.

Не оборачиваясь, Артём ускорил шаг, почти бегом свернул в первый попавшийся двор. Черемишина – или как её теперь – то ли отстала, то ли осталась клянчить мелочь на автобусной остановке. Артём резкой походкой шагал к метро по параллельной улице, снижая скорость только для того, чтобы прикурить очередную сигарету, и не думал больше ни о чём и ни о ком.

* * *

Куратор сидел в чёрном кожаном кресле в закрытом изнутри на ключ кабинете и медленно, одним пальцем набирал на клавиатуре текст. Ему было под пятьдесят, начинал он работать ещё тогда, когда отчёты писались от руки, однако компьютерную грамотность освоил во второй половине девяностых, когда компьютеры стали входить в повседневный обиход, и только быстрый набор текстов ему не давался, а обращаться за помощью он не хотел, в том числе и к Олесе, которая слушала его, томно полулёжа на чёрном диване справа от стола.

– А теперь о важном, Леся, – произнёс он, не отвлекаясь от своего занятия, – в последние годы в Москве началась массовая точечная застройка. Знаешь, что это такое?

– Не очень, – мотнула тёмными кудрями девушка.

– Это строительство новых жилых домов не за городом и не где-то ещё, а в уже существующих районах со сложившейся инфраструктурой. Так понятно?

– Ну да, – кивнула она, – видела такое. И что с того?

– Часто это вызывает стихийные протесты местных жителей. Кому-то башня солнце загораживает, кому-то детскую площадку сносят, кому-то просто заняться нечем, а активность так и прёт. Мотивы не важны. Важно то, что вы должны включиться в эти протесты, а там, где их нет – инициировать. Это будет основное направление на ближайшие полгода-год, а то и два. Поговори об этом серьёзно с Алексеем. Пока можешь в общих чертах.

– Хорошо, – ответила Леся, – а почему бы Вам самому с ним об этом не поговорить?

Куратор улыбнулся.

– Можно, конечно. Но я бы предпочёл, чтобы Алексей считал, будто эта идея принадлежит ему, и продвигал бы её, как свою. Потешим его самолюбие. Так что подвести его к такой мысли надо исподволь, чтобы он как бы сам к ней пришёл. Чуешь, куда клоню? Сможешь?

Он впервые оставил компьютер, поднялся из-за стола и присел на край дивана рядом с Лесей.

– Чую, – с улыбкой кивнула девушка, – и думаю, что смогу.

– Ну и славненько.

…Менее чем через час содержание этого разговора стало известно Марку Калныньшу.

* * *

– Зи-ма. Снеж-ки. Ва-реж-ки.

Смуглый юноша в сотый раз громко произносил эти слова по слогам, стоя в пустом доме перед зеркалом и сжимая пальцами виски, пытаясь извлечь крупицы давно забытого из глубин памяти.

Блестящее серебристое стекло отражало красивые черты лица, которые можно было бы назвать южными – сливовые тёмно-карие глаза, резкий нос с горбинкой, тонкие волевые губы. Жёсткие чёрные волосы были коротко подстрижены.

Но мозг отказывался вспоминать что-либо, кроме этих трёх чудом уцелевших слов и обозначаемых ими расплывчатых картинок.

Варежки были шерстяные, промокшие от снега и болтались на резинке, продетой через рукава. Это могло идти только оттуда, из глубины, потому что в сознательной жизни ему таких рукавиц видеть не приходилось.

Дальше зияла чернота, больше он не помнил. Ничего не помнил.

Зима. Снежки. Варежки.

Глава пятая

У Нади появилась новая подружка – Неля Коломнина, та самая девица из пресс-службы Усольцева, с которой они познакомились на Триумфальной. Неля была старше её на целых четыре года, училась на втором курсе, готовилась стать профессиональным журналистом и занимала должность пресс-секретаря «Левой колонны» – так теперь называлось возглавляемое Усольцевым движение, пока неофициально, но на весну планировалась учредительная конференция.

В начале осени Алексею было официально сообщено, что в избирательные списки его не включили. Новость эту он выслушал с холодным лицом, хотя внутри у него бушевала ярость. Четыре года, ещё четыре года бегать по улицам! Когда он так рассчитывал уже этой зимой стать депутатом… Рушилась вся карьера, да что там – вся жизнь… И на ум пришёл недавний разговор с Лесей. Девочка-то, видимо, не так проста, как кажется с первого взгляда…

Так или иначе, уже в середине осени заинтересованные наблюдатели заметили, что Алексей Усольцев круто развернул корабль своей политики на более тесное сближение с либералами, исключив из своего публичного лексикона любые положительные упоминания о советском периоде. Да и себя он теперь называл всего лишь «левым политиком» – это звучало современно и не резало слух тем, кто кривил губы при слове «коммунист».

Надя Лосева подноготную всех событий знать, конечно, не могла и даже не догадывалась, что происходит за кулисами. Неля познакомила её с Усольцевым, который вживую вызвал у девочки ещё больший восторг, чем по телевизору.

В это же время Алексей Усольцев занялся новым московским проектом, который не сразу поняли окружающие, но когда поняли, то оценили – борьбой против уплотнительной застройки. Санкционированные и несанкционированные митинги закипели в центре и на окраинах, на стройплощадках.

Жизнь заиграла разнообразием красок вокруг Нади, активно вращавшейся в водовороте событий.

Только одному человеку не было места в этой феерии – Артёму.

* * *

Милицейская машина стояла метрах в пятидесяти от стройплощадки. Казалось, сидевшим в ней милиционерам вообще не было дела до происходящего этим весенним вечером на окраине Москвы.

А происходило на площадке, точнее, на месте, которое должно было стать площадкой, следующее. Посреди неё стояли два грузовика, урча включёнными моторами, и рабочие в спецовках бойко разгружали блоки для ограждения будущей стройки.

В десятке метров от грузовиков, не решаясь на более активные действия, толпились возмущённые жители соседних домов. Их было десятка два-три – и примерно столько же активистов, приведённых в «горячую точку» Усольцевым.

– Зачем приехали? Уезжайте! – махала руками какая-то тётка. – И без вас тут дышать нечем!

– К начальству идите, мы люди подневольные, – устало отвечал ей строитель лет тридцати пяти. Ввязываться в конфликт на повышенных тонах у него не было ни времени, ни желания.

Однако Усольцеву нужно было зажечь толпу, и он бегал туда-сюда с мегафоном, а умело расставленные активисты не давали сбавить градус противостояния.

– У-би-рай-тесь! – кричала Неля, поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть происходящее, – Э-то наш двор!..

– Это наш двор, – несмело повторяли за ней тётки.

Надя Лосева стояла на полшага позади Нели, и взгляд её был обращён туда, где пока разгружались грузовики, а через несколько дней в ещё не прогревшуюся весеннюю почву начнёт вгрызаться экскаватор.

Самого экскаватора, правда, ещё не было, но это не имело значения. Уже были ограждения, были строители, и Надя уже подсознательно их ненавидела, особенно того спокойного мужика, который пытался утихомирить собравшихся.

– Не поз-во-лим! Не по-зво-лим! – а это уже Усольцев, не выпуская из левой руки громкоговоритель, правой начинал раскачивать только что установленную железную сетку.

Его бритый череп резко выделялся на фоне светло-сиреневого неба.

Увлечённая Усольцевым, Надя не заметила, кто первый бросил песок в рабочих, но в следующий миг через сетку полетели комья грязи и песка из ближайшей песочницы.

Чтобы не отставать от товарищей, Надя схватила валявшийся на земле камень и запустила в того самого спокойного мужика, вызывавшего у неё самые негативные эмоции. Секунду назад он как раз повернулся спиной к митингующим.

– Сашка! Матвеев! – крикнул ему кто-то, и он отклонился в сторону. Камень, со свистом рассекая воздух, задел плечо по касательной и упал на землю.

Строитель повернулся. Наступила тишина – в толпе поняли, что переборщили, и ждали реакции. Но он молчал и только с укором смотрел куда-то в толпу, не зная, кто бросил камень, и только Наде казалось, что он смотрит прямо на неё.

Задние ряды начали быстро рассасываться.

К Наде подошла Леся Полищук.

– Ты не права, – сказала она тихо, но по-хозяйски, – это было лишнее.

«А чего это ты здесь распоряжаешься», – хотела возмутиться Надя, но прикусила язык. Она заметила, что в последнее время Леся частенько вела себя на мероприятиях так, как будто она была здесь организатором и полноправным руководителем, и Алексей Усольцев смотрел на эту её манеру сквозь пальцы.

И Надя промолчала. Она смотрела на Матвеева и гадала, понял ли он, что это сделала она. Но он, потирая слегка ушибленное плечо, вернулся к своим обязанностям. Дома, на Украине, ждали Марина и трое детей, нужно было работать…

Митинг расходился, несмотря на все усилия Усольцева, он понял, что надо давать команду уходить и своим подчинённым.

Немолодой человек, сидевший на заднем сиденье милицейской машины, удовлетворённо вздохнул – всё завершилось без происшествий, Усольцев покрасовался, строительство пойдёт своим чередом, все могут быть довольны…

…Через некоторое время после этого митинга произошло событие, которого никто не ожидал, но которому никто не удивился.

Скромно, без журналистов, в кругу только ближайших родственников, Алексей Усольцев зарегистрировал брак с гражданкой Украины Олесей Полищук.

Невеста была в белом свадебном платье, жених – в красной митинговой футболке с портретом Че Гевары. Со стороны это смотрелось странно, но ничто не могло смутить Усольцева, который надевал кольцо на палец Лесе так, как будто делал это каждый день. Если у кого и было ощущение торжественности происходящего, то только не у него, он поднимался своей неизменной походкой по ступеням ЗАГСа, как будто в президиум очередной конференции…

* * *

Александр Матвеев был младшим ребёнком в многодетной семье. Родился он в маленьком городке под горячим южным солнцем, пропахшем цветущими садами весной и угольной пылью в любое время года. Биография его начиналась так же, как и у тысяч ровесников. Школа – десять классов, потом военное училище. Отец Сашки гордился тем, что всех своих шестерых детишек вывел «в люди», хотя сам проработал всю жизнь до пенсии на заводе…

Потом – служба, девяносто первый год, отказ принимать присягу независимой Украине и увольнение со службы… Как любил говаривать отец – наши руки не для скуки, умелые руки, не боящиеся работы, всегда прокормят, была бы совесть чиста, и остаться без куска хлеба Сашка не боялся, несмотря на то, что как раз тогда он встретил Марину, и дело шло к свадьбе.

Работы Сашка не боялся никакой и от работы не бегал, но пришли другие времена, которые в страшном сне не могли присниться его родителям, когда зарплату могли заплатить через три месяца, через полгода, а могли и не заплатить вовсе.

Помыкавшись несколько лет по всей Украине в поисках заработка, в конце концов – отец этого уже не увидел, его не стало в девяносто четвёртом, не выдержало сердце, – он оказался в Москве, на строительной вахте. Жизнь и тут была не сахар, но позволяла хоть как-то сводить концы с концами и отправлять иногда деньги семье – детишек у них с Мариной было уже трое, старшая дочка подрастала, ей было четырнадцать лет, почти такого же возраста, как та девчонка, что сегодня кинула в Матвеева камень…

Лёжа в темноте на двухэтажных нарах в строительной бытовке и глядя бессонными глазами в потолок, он с тоской и досадой потёр ушибленное плечо. Соседи давно храпели после напряжённой двенадцатичасовой смены, набираясь сил перед новым рабочим днём, и только ему не спалось. В дальнем углу кто-то простужено закашлялся. Тяжёлые мысли роились в голове, как жирные тараканы на общей кухне, перебегая с Марины на дочку, которой осталось четыре года до окончания школы, и за это время надо бы ей заработать хоть немножко на дальнейшую учёбу, да всё не получается, с дочки на сына, которому до окончания осталось немногим больше, и рассыпались по тёмным углам, как только он пытался свести их в какую-то единую перспективу, а перспектива не просматривалась… Спать, к чёрту будущее, никакого будущего нет, есть только завтра подъём и послезавтра подъём… Спать.

* * *

Перемену в Артёме первой заметила даже не мать, а старшая сестра Юлия. Прежде всегда открытый, он стал замыкаться в себе, реже бывать дома и сторониться близких. Нет, он, конечно, по-прежнему был готов прийти на помощь родным и знакомым всегда, когда его звали, но всё чаще уединялся с книгой в своём углу или мастерил и ремонтировал что-нибудь руками, и даже ужинал не у телевизора, как раньше, а с книгой или газетой у окна.

Тюремная юность научила Артёма не выставлять свои чувства напоказ, и Юлия не тревожила его расспросами – скажет сам, если будет нужно. Молчание красноречивее слов говорило о том, что он всеми силами старался избегать Нади, избегать встреч с ней и всего, что было с ней связано. Но Надя была рядом, за тонкой фанерной стенкой, через которую были хорошо слышны её шаги, её голос и смех, и напоминало о ней практически всё.

Порой Артём думал, что с ближайшей зарплаты он снимет койко-место в общежитии и уйдёт из дома хотя бы на некоторое время. Так будет лучше.

Но об этом пока никто не знал.

Однако к политике он интереса не утратил и даже как-то спросил у Юлии – она вместе с мужем состояла теперь в одной из небольших коммунистических партий, которых насчитывалось около десятка – можно ли ему прийти как-нибудь с ней на собрание.

Сестра не удивилась этому вопросу.

– Приходи, конечно, – сказала она, – мы будем собираться в следующее воскресенье. Как раз майские праздники будем обсуждать.

Артём прикинул – это должно было быть дня через три после зарплаты. «Ладно, задержусь тут ещё на несколько дней», – подумал он про себя.

И вот настал день зарплаты – последний день месяца.

Войдя поздно вечером в квартиру, Артём услышал на кухне тихие голоса.

Юлия была не одна – у неё сидела Анна Лосева, прижимая платок к покрасневшим глазам.

– Случилось что? – спросил он с порога.

Анна тихо кивнула.

– Ладно, пойду я, – сказала она.

Артём перевёл взгляд на сестру.

– У Ани кошелёк вытащили на рынке, – пояснила Юлия. – Вся зарплата пропала…

– Это у Махмуда на рынке? – уточнил Артём.

– На нём самом, где ж ещё.

– Эх, кто ж на этот рынок с деньгами ходит… Да что уж там… – он махнул рукой.

Анна услышала за спиной быстрые шаги. Артём нагнал её на лестничной площадке, у самой двери её квартиры.

– Ань, постой, – торопливыми движениями он вытащил розовую пятитысячную бумажку, – Ань, возьми, пожалуйста, у тебя ж дети…

Она взяла деньги, почти не колеблясь.

– Спасибо, Артём, но ты же знаешь, я не смогу отдать скоро…

– Ничего, – ответил он уверенно, – отдашь когда сможешь. Не волнуйся.

…Это означало, что и в этом месяце Артём не снимет никакое койко-место и никуда не уйдёт из дома.

«Признайся, – ехидно шептал внутренний голос, – ты же и не хочешь никуда уходить. Ты вбил себе в голову, что не желаешь видеть Надю, а ведь ты хочешь её видеть, слышать её голос, поэтому ты и ищешь то одну, то другую причину, чтобы остаться…»

«Заткнись, – оборвал его, сидящего внутри, Артём, – не твоё собачье дело. Как хочу, так и поступаю».

* * *

Пятничным вечером, после смены, Артём пил пиво во дворе со своим одноклассником Валерой, который работал охранником на рынке у Махмуда, сутки через трое.

Рынок этот давно пользовался дурной славой. О том, что его хозяин покровительствовал разного рода криминалу, мелкому и не очень, в микрорайоне не говорил только ленивый, и конечно, держаться бы от этого рынка подальше – а с другой стороны, куда деваться-то? Продукты у Махмуда были дешевле, чем в магазинах, не говоря уж об одежде, и, повздыхав и посудачив, хозяйки направлялись знакомым маршрутом…

Артём откупорил бутылку, блестящая жестяная пробка уткнулась в серую пыль, оставив фигурный отпечаток, и он задумчиво крутил кругляш ногой.

– Ну чем я тебе помочь-то могу, – говорил Валера, неторопливо отхлёбывая из своей бутылки, – работают по этой теме Махмудовы дружки и земляки, и все об этом знают. Хочет твоя Аня – пусть в ментовку идёт, только дохлый номер это. Никого не найдут, да и искать не будут, потому что менты у Махмуда в доле.

– Что дохлый номер – я и сам понимаю, – отвечал Артём, – я так, посоветоваться…

– Ну а что посоветоваться-то? Одно дело, если б за руку поймали, а так-то… – он сделал ещё глоток из горла, звякнув стеклом о зубы. – Мы и сами не сможем узнать, кто это. Много их там крутится, половину аула сюда перетащил, – при мысли о хозяине Валера зло сплюнул.

Да Артёму и самому хватало жизненного опыта понять, что практического результата из этого разговора не выйдет. Просто надо было кому-то рассказать о том, как несправедлива жизнь…

Они ещё выпили молча.

– Видишь вон ту новостройку? – Валера кивнул на двадцатидвухэтажный дом-«свечку» ярко-кирпичного цвета невдалеке, выросший за время отсидки Артёма на берегу пруда.

– Ну, – подтвердил Артём.

– Вот там он и живёт, скотина, – зло сказал уже захмелевший Валера, не называя имени, – в четырёхкомнатной квартире на двенадцатом этаже. И девок туда же водит, – зачем-то добавил он. – Но сам понимаешь, я тебе этого не говорил.

Да, «босса» своего Валерка ненавидел, ненавидел и работу охранника на проклятом рынке, но семью-то кормить было надо – в отличие от Артёма, у него к двадцати пяти годам уже было двое малышей и жена, которая сидела с детьми без заработка…

– Само собой, ты ж меня, брат, не первый день знаешь…

* * *

В воскресенье Артём, как и планировал, отправился вместе с Юлией и Андреем на собрание коммунистов.

В полуподвальном помещении, затерянном в одном из московских районов примерно тридцатых-пятидесятых годов застройки – таких районов, дышащих индустриальной романтикой, довольно много в одной-двух станциях метро от Кольцевой линии – в этом помещении на цокольном этаже обклеенного объявлениями, с облупленной жёлтой краской, жилого дома собралось десятка три мужчин и женщин самых разных возрастов.

Артём поймал на себе несколько заинтересованных взглядов, но Юлия коротко представила его, как своего брата, и вопросов ни у кого не возникло.

Главным вопросом повестки дня было приближающееся Первое мая.

Председательствующий говорил довольно долго и нудно, и из его речи Артём сделал для себя первое неприятное открытие – в отличие от девяностых, теперь даже на крупные праздники каждая партия считала своим долгом организовать свой отдельный митинг на отдельной площади, хотя бы и в пятьдесят человек, но обязательно свой.

«Глупость-то какая», – подумал Артём, кусая губы.

Не успела у него промелькнуть эта мысль, как слово взяла Юлия.

– Я считаю, что проводить отдельный митинг – неправильно, – отчеканила она.

На неё зашикали. Мужчина лет пятидесяти, сидевший поодаль в углу, поднялся и заговорил кряхтящим голосом:

– Это как же получается, товарищ Анисимова? Вы предлагаете проводить Первое мая совместно с соглашателями и оппортунистами?

– Да, – не смутившись, ответила Юлия, – отдельный митинг мы можем провести в любой другой день. А Первое мая все, кто считает красный флаг своим, должны проводить совместно. Митинг в пятьдесят человек – это позор. Я настаиваю на голосовании по этому вопросу.

«Молодец же Юлька!» – подумал Артём.

Но права голоса на собрании у него не было, оставалось только наблюдать за поднятием рук и с горечью констатировать, что на этот раз сестра осталась в меньшинстве.

Потом обсуждали технические вопросы – подачу заявки, подготовку атрибутики и что-то ещё…

– Есть у кого-нибудь вопросы в пункте «Разное»? – спросил председательствующий.

– Есть, – раздался тот же кряхтящий голос из угла.

– Пожалуйста, товарищ Попов.

– Я хочу обсудить кампанию против уплотнительной застройки, которая разворачивается в нашем городе, – произнёс Попов, поднимаясь со скрипучего кресла. – Как известно, эту кампанию затеяла организация «Левая колонна», она уже добилась существенных успехов, и я считаю, что мы не должны оставаться в стороне. Особенно интересно, что думает об этом наша молодёжь, – он кивнул в сторону Артёма.

На него устремились десятки глаз, и Юлия ободряюще кивнула, прикрыв и открыв глаза – давай мол, говори.

Артём поднялся.

– Если я правильно понял, речь идёт об организации Алексея Усольцева? – вежливо уточнил он.

– Да-да, именно о ней, – торопливо ответил Попов.

– Если вас интересует моё мнение, товарищи, то я решительно против любых дел с этими людьми, – Артём начал робко, но продолжал уже уверенно, чувствуя интерес к своим словам. – Я довольно давно слежу за Усольцевым, за его выступлениями по телевизору, и считаю, что с этим человеком коммунистам делать нечего. Он пропагандирует дружбу с либералами – Артём, войдя в раж, уже говорил быстро, боясь, что его прервут, – с демократической сволочью, которая развалила Советский Союз, которая стреляла в нас в девяносто третьем…

– Молодой человек, – Попов всё-таки перебил его. – Я попрошу Вас выбирать выражения. Речь идёт о наших хотя и временных, но союзниках. Что же касается девяносто третьего года, не Вам судить, знающему об этих событиях понаслышке…

Гнев полыхнул в Артёме, но он сдержался.

– Я там был, – сказал он чётко и спокойно. – И второго, и третьего, и четвёртого октября.

– Сколько же Вам было лет? – с усмешкой поинтересовался Попов.

– Десять, – ответил Артём, – это имеет какое-то отношение к делу?

Председательствующий спешил прекратить перебранку.

– Спасибо, товарищи. Мы выслушали два мнения – за и против сотрудничества с «Левой колонной». Вопрос сложный и неоднозначный, мы вернёмся к нему позже… Собрание объявляется закрытым.

– Я неправильно повёл себя? – спросил Артём у Юлии, когда они шли к метро.

– Почему же? – сестра была им довольна. – Ты всё сделал замечательно. Ты не дал им протащить решение о сотрудничестве с демократами. По крайней мере сейчас. А дальше… дальше будет видно, Тёмка!

Она давно не называла его так, наверное, с самого детства.

Глава шестая

У Артёма не было никакого конкретного плана действий. У него вообще не было никакого плана и даже никаких мыслей о том, зачем он сюда пришёл, что и в какой ситуации будет делать.

Над районом висела ночь, даря прохладу после не по сезону жаркого весеннего дня. Тёмное облако наползало на бледный диск луны, откусывая от него кусок, а потом и полностью скрывая от глаз людей. Звёзд почти не было видно.

С расположенных поблизости прудов веяло свежестью, и здесь, возле кирпичной новостройки, она ощущалась куда сильнее, чем посреди «каменных джунглей» микрорайона, где жил Артём, хотя всего, казалось бы, пятнадцать-двадцать минут быстрым шагом…

Несмотря на поздний час, по шоссе шёл поток машин, и шум дороги заслонял звуки ночной природы – всё же это была обычная московская окраина.

Артём сидел на бетонных ступеньках лестницы, ведущей в запертый подвал кирпичного многоэтажного дома. В отличие от ярко освещённого фонарями двора, это место было совершенно тёмным, и к тому же от дороги его закрывали кусты сирени, на которых уже появились молодые зелёные листья. Рядом с ним стояла давно пустая пивная бутылка, и если бы даже кому-то вздумалось заглянуть за угол дома и заметить парня на ступеньках, вряд ли в его облике было бы что-то необычное.

Шурша колёсами, к подъезду подкатил автомобиль. Артём осторожно выглянул из укрытия – нет, это была не та машина, которую он ждал, Валера рассказал ему все приметы той машины. В темноте было сложно различить цвет, но он ждал джип, а у подъезда притормозил седан. Из него вышли мужчина и женщина с сумками. Запищал домофон. Негромко разговаривая, они вошли в подъезд, а машина вырулила из двора и скрылась из виду.

Прошло ещё полчаса. Чьи-то пьяные крики пронеслись и затихли над районом. Хотелось курить. Ночной холод всё яснее давал о себе знать, и сидеть на остывших бетонных ступенях становилось всё более неуютно.

В момент, когда Артём уже почти решил уходить, к подъезду подъехал джип.

На мгновение, казалось, наступила полная тишина, только где-то прямо возле уха жужжало назойливое насекомое.

Потом дверь джипа распахнулась, из салона вырвалась какая-то громкая музыка и сразу смолкла – в машине выключили магнитолу. Из двери появился охранник бизнесмена, трезвый, хмурый и собранный, помог выбраться своему не очень трезвому шефу. В это время второй охранник выволок с заднего сиденья одну за другой двух пьяненьких девчонок лет, наверное, четырнадцати, не старше. Одна из них что-то невнятно бормотала себе под нос.

– Иди, иди, – подтолкнул её охранник к подъезду.

Артём на мгновение задумался, не видел ли он их где, может, среди Надиных подружек, но нет, Наде скоро исполнится семнадцать, а эти были помоложе.

Он задержал дыхание, боясь себя обнаружить, но никто не смотрел в его сторону. Он медленно проводил глазами всю компанию, которая не торопясь вошла в подъезд.

Дверь захлопнулась, щёлкнул магнит домофона. Только голоса ещё некоторое время доносились из окна лестничной площадки, слов было не разобрать, а потом они скрылись в лифте.

И ради чего стоило сюда приходить?

Артём поднялся со ступенек, разминая затекшие ноги.

«Доволен? Чего хотел, дурак, и чего получил?» – злился он на себя, а ноги сами шли быстрым, пружинящим шагом, переходя в неположенных местах пустынные после полуночи улицы района.

Только перед своим домом он замедлил ход.

Ему показалось – показалось ли? – что на скамейке возле подъезда сидит Надя.

Приближаясь, он ступал совсем тихо, чтобы не потревожить её. Надя была не одна – рядом с ней на лавочке расположилась ещё одна человеческая фигура, скрытая от глаз Артёма в тени стены.

– Метро уже не ходит, – сказала Надя своему собеседнику. Теперь уже не было сомнений, что это была именно она.

– Ничего страшного, возьму такси, – ответил мужской голос с характерными интонациями, хорошо знакомый по телепередачам, и даже живой, он не настолько отличался от аудиозаписей, чтобы Артём мог не узнать его сходу…

Усольцев?..

Что он здесь делает, да ещё и в такой час?..

Артём внезапно появился перед сидящими на скамейке.

– Добрый вечер, – поздоровался он максимально сдержанно, почти доброжелательно. – Прошу прощения, если помешал.

– Нет-нет, – улыбнулась ему Надя. – Присаживайся, конечно. Познакомьтесь. Это Алексей, мы с тобой смотрели его выступление по телевизору. Лёша, это Артём, мой… – она на секунду замялась. – Мой сосед по лестничной площадке.

«А полгода назад скорее представила бы братом», – вдруг с досадой подумал он.

– Очень приятно, – Усольцев встал навстречу Артёму.

Теперь, в свете яркой голой лампочки над подъездной дверью, он мог рассмотреть человека, протягивавшего ему ладонь для рукопожатия. Это был налысо бритый высокий мужчина лет тридцати с резкими чертами лица, с самоуверенным взглядом, с волевым подбородком. Кожаная куртка на нём была расстёгнута, и концы пояса висели свободно.

«А ведь если его сейчас ударить, да кулаком по этой поганой роже, даже ведь сдачи не даст, сволочь», – промелькнула шальная мысль, и Артём уже ясно представлял, как бьёт Усольцева, и как тот уклоняется от ударов, или убегает, или падает, но не бьёт в ответ – это ясно как божий день…

Наваждение длилось не более одной-двух секунд, и он спокойно пожал протянутую руку Усольцева.

– Рад познакомиться.

Он уже взялся за дверную ручку, когда услышал голос Нади:

– Может, посидишь с нами? Или ты торопишься?

– Нет, извини, – быстро ответил он, – я домой. Время позднее. Очень устал, а завтра на работу. Всего доброго.

Артём с силой закрыл за собой подъездную дверь, словно не давая своим колебаниям вырваться наружу, решительным жестом отсекая предложение остаться, и пошёл вверх по лестнице, не оборачиваясь. Повернул ключ в двери, в квартире было темно, все уже спали. Он закрыл за собой входную дверь, разулся, прошёл в комнату и упал на постель, не раздеваясь. Только теперь он почувствовал страшную давящую усталость, которой не было ни тогда, когда ждал Махмуда возле его дома, ни тогда, когда встретил Надю с Усольцевым. Усталость навалилась внезапно, сжимая металлом виски, и последнее, что сделал Артём, перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, уже почти автоматически – он завёл будильник, звонок которого должен был поднять его через четыре с половиной часа. Веки сомкнулись, и ничто не могло разбудить его до этого звонка – он даже не прислушивался, поднялась ли к себе домой Надя, хотя при желании тонкие межквартирные перегородки вполне позволили бы это услышать…

…Артём не знал и не мог знать о событии, которое произошло несколько дней назад, а если бы и знал – вряд ли придал бы этому значение.

…Куратор вызвал Лесю Усольцеву внезапно, когда она этого совсем не ожидала, и говорил с ней жёстко и на «Вы», держа дистанцию, чего не бывало с момента их знакомства.

Такого официального тона она тем более не ожидала.

– Олеся, Вы сейчас расскажете мне всё, – сказал ей куратор.

– Что – всё? – она даже не поняла, о чём речь, и смотрела на него широко раскрытыми испуганными глазами.

– Всё, начиная с самого начала, – повторил куратор, сверля её немигающими зрачками. – Начиная с того, как Вы, Олеся, оказались в России. Откуда, кто Вас привёз и зачем. Я Вас слушаю. Ну?

Леся колебалась не более нескольких секунд. Может быть, на мгновение где-то в самых глубинах сознания шевельнулось воспоминание о том, чем она обязана Калныньшу, но не более того. И она начала рассказывать всё – про Украину, про Остров, про Энрике, про Калныньша, который вытащил её оттуда, даже про погибшую подругу Марту – впрочем, Марта куратора не интересовала – и дальше про Усольцева и про всё, что могла вспомнить.

Куратор слушал её, не перебивая. В нагрудном кармане его пиджака бесшумно работал электронный диктофон – очередная техническая новинка.

Под конец рассказа у Леси перехватило горло, на глазах выступили слёзы, и голос её стал прерываться.

– Не надо так, Олеся, – сказал куратор уже более ласково, – всё не так страшно. Не плачь.

И в первый раз за этот вечер коснулся её руки.

Девушка разревелась громко, в голос, закрыв лицо руками.

Он молча смотрел на её истерику и терпеливо ждал.

– Это всё, Олеся?

Она беззвучно кивнула.

– Вытри слёзы.

– Отпустите меня, – всхлипнула Леся, – я так больше не могу.

– Куда отпустить?

– На Украину… К маме…

Куратор на минуту задумался. «Надолго?» – хотел он спросить, но очевидно, что Леся не могла бы сейчас ответить на этот вопрос. Она не могла бы сказать даже, что будет завтра.

– Хорошо. Поезжай.

– Правда? – девушка подняла на него заплаканные глаза, в которых засветилась надежда, и невысохшие слезинки блестели между ресницами радужными капельками при электрическом свете.

– Правда. Поезжай.

…На следующий день поезд Москва-Днепропетровск уносил Лесю на юг. Она не предупредила о своём отъезде Калныньша, она просто отключила телефон и выбросила московскую сим-карту, искренне надеясь, что теперь она вправе принадлежать сама себе.

За окном пролетали поля и перелески. В кармане у неё лежал украинский паспорт, по которому она всё ещё значилась Олесей Полищук.

Поезд долго стоял сначала на российской таможне, потом на украинской, пока проверяли документы и вещи пассажиров. Лесю била мелкая дрожь, чтобы унять её, она глотала горячий поездной чай, несмотря на жару в вагоне. Ей казалось, что вот-вот в вагоне или на станции появится Марк… Зубы отбивали чечётку, пока поезд стоял в Калуге, стоял в Брянске, где на целых три минуты задержался с отправлением…

Но Марк не появился, поезд тронулся, и Леся выдохнула спокойно. На территории Украины она почему-то почувствовала себя в полной безопасности. Даже не поверить – через несколько часов она будет дома, рядом с матерью и братом, и начнётся совсем другая жизнь, в которой Леся будет просто Лесей, а не игрушкой в чужих и не всегда понятных политических интригах, не пешкой в играх спецслужб. Она выйдет замуж – почему нет, обязательно выйдет замуж за хорошего человека, и у неё будет своя семья, и всё забудется, как страшный сон…

Об отъезде Леси Надя услышала от Нели Коломниной – той, как представителю пресс-службы, по должности полагалось узнавать все новости раньше всех.

– Ну смотри, теперь твой шанс, не упускай его, – заговорщически подмигнула старшая подруга. – Пока Леся не вернулась…

– Ты думаешь, она вернётся? – с тревогой в голосе спросила Надя, моргая длинными кукольными ресницами. – Она же вроде насовсем, на Украину…

– Вернётся, – тоном более опытного старшего товарища ответила Неля, слегка махнув рукой. – Никуда она не денется.

* * *

На лестнице было темно. Алексей Усольцев жил отдельно от родителей в двенадцатиэтажном доме со свежим ремонтом, пластиковыми окнами на площадках и будкой консьержки на первом этаже, которая временно пустовала, и следить за освещением подъезда было тоже некому, хотя и дом, и район считались неплохими по московским меркам.

Жил он здесь вместе с Лесей, а после её отъезда – один.

Накануне её отъезда между супругами произошло путаное объяснение. Леся пришла домой поздно, сильно взволнованная, возможно, выпившая, и показала мужу железнодорожный билет, заявив, что едет к маме.

На вопросы о том, надолго ли, что случилось и в чём такая срочность – она внятно ответить не смогла.

Алексей только пожал плечами. Он никогда не понимал людей, руководствовавшихся эмоциями, и не слишком замечал этого за Лесей. Она всегда казалась ему такой же разумной, как и он сам.

И теперь на лестнице было темно, а в квартире – пусто.

И вслед за Усольцевым по ступенькам поднималась Надя Лосева. Девушка о чём-то щебетала, но Алексей её не особенно слушал. Он думал о планах на ближайшие дни – ему нужно было успеть на телевизионное интервью и на несколько важных встреч. В делах, конечно, Леся могла бы ему помочь – она была хотя бы поумнее этой увивавшейся за ним малолетки – но раз нет, можно обойтись и без неё, пускай отдохнёт, раз нервы расшатались.

На четвёртом этаже Усольцев остановился. Звякнули ключи, и он долго искал на ощупь замочную скважину, чувствуя у своего плеча беспокойное дыхание Нади.

Её пальцы несмело легли ему на плечо, и Усольцев погладил её по волосам. Дверь наконец открылась, впуская их в холл на две квартиры, заставленный соседскими вещами. Надя сначала метнула недоуменный взгляд на красную детскую коляску в холле, но тут же сообразила, что здесь живут не только Усольцевы, но и соседи.

– Заходи, что ли, – кивнул Алексей, приглашая свою спутницу ко второй, квартирной двери.

* * *

Кассирша Татьяна с третьего этажа, мать Женькиной подружки Светки, «стреляла» на улице сигареты у знакомых и не очень знакомых. Издалека завидев Артёма Зайцева, она понадеялась, что тот угостит её пивом, и надежды её оправдались.

Это была молодящаяся крашеная незамужняя женщина лет, наверное, сорока или скорее за сорок – во всяком случае, старше сестры Юльки, которой исполнилось тридцать четыре. Артём смутно припоминал, что, когда он пошёл в школу, а Юлька училась в старших классах, Татьяна тогда уже была взрослая, а впрочем, что тогда вкладывалось в это понятие, сейчас, с высоты две тысячи восьмого года, оценить было сложно. Но скорее всего, как она ни пыталась это скрывать, сорок ей явно уже исполнилось, а то и все сорок пять.

Откупоривая щедро подаренную Артёмом бутылку, она готовилась сообщить ему очередные дворовые сплетни.

– Твоя-то бывшая зазноба, Черемишина, – говорила Татьяна, знавшая по фамилиям всю местную молодёжь, – условный срок получила, слышал? И всё за это дело…

– Мне всё равно, – буркнул Артём, но кассирша не обратила на эти его слова никакого внимания.

– Они по вечерам на территории детского сада собираются, наркоманы-то, – сообщила она так, как будто Артём этого не знал, – а потом шприцы по всем площадкам валяются. И Ленка там с парнями…

– Мне на неё наплевать, – повторил Артём более жёстко.

– Ну ладно, ладно, не будем про неё. Давай, твоё здоровье, – она подняла бутылку и сделала большой глоток. Артём тоже выпил из своей.

– Чего ты мрачный-то такой, Артёмчик? – подмигнула ему Татьяна. – Всё по Надьке сохнешь?

Он заметно вздрогнул и не сразу нашёлся, что ответить. О своих чувствах к Наде он не говорил ещё никому.

– Кто Вам сказал? – спросил он не столько зло, сколько растерянно, крутя пальцами ребристую пивную пробку.

– Эх, Артёмчик!.. Ты думаешь, незаметно? Молодёжь!.. Доживи до моих лет, – она снова кокетливо подмигнула, нарываясь на опровержение своего возраста, но он этого не заметил. – Будешь видеть, что у кого на лице написано…

Артём промолчал, кусая губы. Если о чём-то знала Татьяна, то об этом знал весь микрорайон.

– Да ты не грусти, – утешала его кассирша, – Сегодня нашла она себе кавалера, а завтра его ветром сдует. Бабы – они сейчас все такие, сегодня с этим, а завтра с третьим, дождёшься, и тебе перепадёт…

– Ладно, Тань, я пойду, удачи тебе, – Артём в первый раз назвал соседку по имени.

– И тебе счастливо, Артёмчик, не скучай, заходи в гости!..

Занятый своими мыслями, Артём так и не понял, зачем к нему подходила эта баба.

Он поднялся на один лестничный пролёт.

Здесь, на яично-жёлтой стене возле мусоропровода, красовались корявые рукописные строки, оставленные кем-то из юных жильцов подъезда, видимо, считавшим себя остроумным:

«Умей смеяться, когда грустно,

Умей грустить, когда смешно.

Умей казаться равнодушным,

Когда тебе не повезло».

Артём отвернулся и быстро пошёл к себе в квартиру.

* * *

– Зима. Снежки. Варежки. Ваня. Ванечка…

До подъёма оставалось ещё почти полчаса, но загорелый курсант не спал. Он лежал и думал – это было единственное время суток, когда никто не мешал ему думать, когда однокашники смотрели последние сладкие сны перед очередным днём тяжёлых изматывающих тренировок.

Через двадцать шесть минут прозвучит сигнал подъёма, он вскочит, наденет форму с буквами U.S. и станет одним из них.

А пока он думал о матери.

О своей биологической, или, как сказали бы русские, – родной матери.

Ведь была же и у него когда-то мать? Женщина, которая его родила? Кормила грудью? Называла Ваней, Ванечкой? Кто она? Жива ли и почему его бросила? Он ничего о ней не знал, кроме фамилии – фамилия её была, должно быть, Белякова.

Попытки вспомнить самому были безрезультатны. Как ни силился, он не мог вспомнить ни её рук, ни лица, ни голоса – ничего, кроме нескольких далёких слов. Тщательно вычищенные детскими психологами глубины памяти глухо молчали, и порой он уже сам себе казался безумцем…

Оставалась только надежда. Надежда умирает последней.

Зима. Снежки. Варежки.

Глава седьмая

– Настя, посмотри, какая удивительная берёзка!

Вероника пробежала вперёд по вьющейся вдоль озерца тропе и остановилась у необычного дерева. На высоте примерно полутора метров над землёй ствол переламывался и шёл вниз под углом, но вдруг переламывался вновь и рос уже вертикально вверх.

Девушка осторожно потрогала второй, нижний изгиб ствола, покрытый твёрдым мозолистым наростом.

– На чём же она держится? – Вероника обращалась уже не только к остановившейся рядом с ней подруге, но и к самой себе. – А ведь высокая уже, взрослая берёза, не первый десяток лет растёт, значит, выдержала и дожди, и грозы, и вес снежного покрова на ветвях, представляешь? – Она ещё раз восхищённо потрогала изгиб дерева. – Вот что такое воля к жизни!

– Да, красиво! – ответила Настя, и это относилось как к берёзке, так и к Вероникиным словам.

– Ну, пошли купаться!

Вероника обернула вокруг головы крупные тёмные косы – волосы у неё были почти чёрные, материнские, а глаза – голубые, отцовские – и её стройная узкая фигура легко соскользнула с берега в воду.

– А водичка что надо!

Настя тоже скинула платье и босоножки и поплыла вслед за подругой.

Летние каникулы начались у них несколько дней назад, после того, как, сдав все экзамены, Анастасия Александровна Матвеева и Вероника Юозасовна Шульга получили аттестаты о неполном среднем образовании одной из русскоязычных школ Донецка.

Выбравшись на берег, Вероника распустила длинные волосы и снова поднялась на несколько метров вверх, шлёпая по мягкой изумрудной траве. Необычная берёзка влекла её. Девушка была босиком, и с мокрого купальника стекали струйки воды.

«Совсем как у людей», – подумала она, с нежностью касаясь ладонью огрубевшего ствола.

* * *

Калныньш был в бешенстве.

Он не сразу обнаружил исчезновение Леси и не сразу об этом задумался – в конце концов, у него было слишком много дел в Москве, и она была, что ни говори, слишком незначительной персоной, чтобы думать о ней постоянно и отслеживать все её перемещения. Однако через пару недель кто-то из его агентов в оппозиции случайно обмолвился, что Олеся Усольцева сбежала на Украину насовсем и возвращаться не собирается, а Алексей уже завёл себе любовницу – какую-то малолетнюю куклу – Марк с трудом погасил приступ ярости, напугав незадачливого агента, который не придавал большого значения таким вещам.

А Леся находилась в это время в своём маленьком городке, в Днепропетровской области, в квартире матери, и отдыхала от московских дел. Ей казалось, что в её жизни с ними покончено навсегда.

Тем более она была удивлена, когда на её мобильный телефон, который знало очень ограниченное число людей, раздался звонок с незнакомого номера.

Случилось это месяца через два после её приезда домой, когда она уже стала забывать о своей прошлой жизни.

– Олеся, – назвал её по имени холодный голос Марка Калныньша, и сердце рухнуло вниз.

Ей захотелось отключиться, выбросить к чертям телефон, но страх, обволакивающий страх, который она никогда не могла преодолеть, не дал ей это сделать. Страх сковал её волю и подчинил воле врага.

– Я слушаю, – пролепетала она еле ворочающимся языком.

Калныньш произнёс название единственной дорогой гостиницы в городке, где он остановился.

– Я жду у себя в номере через сорок пять минут.

– Можно через час… – почти прошептала Леся.

– Через сорок пять минут, – приказным тоном повторил Калныньш. – От твоего дома до отеля не более получаса пешком.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Леся не могла ответить на взволнованные вопросы матери, куда она уходит и кто ей звонил.

Она вышла на улицу. Летнее солнце играло, переливаясь, в лужах. Ветви фруктовых деревьев клонились под тяжестью плодов. Леся затравленно озиралась по сторонам и чувствовала непреодолимую зависть к каждому из людей – к водителю маршрутки, к торговке фруктами, к продавщице или девочке из парикмахерской… Их жизнь казалась ей в этот момент верхом мечтаний, а она шла в гостиницу навстречу судьбе – которой у неё не хватило сил противостоять.

Слёзы катились по щекам, и Леся вытирала их влажной салфеткой.

Из холла она набрала внутренний номер.

– Это я, – сказала она тихо, – Леся.

– Поднимайся, – сухо ответил Калныньш.

Едва она переступила порог и остановилась, не зная, что говорить и что делать, Калныньш молча, не удостаивая ответом её робкое приветствие, запер дверь ключом на два оборота, повернулся к Лесе и, по-прежнему не говоря ни слова, ударил её по лицу.

Она инстинктивно отклонилась назад, но тут же последовал удар с другой стороны. Леся сделала шаг к стене, руки безвольно повисли, слёзы покатились по щекам, она больше даже не пыталась закрываться руками. Калныньш бил её зло, молча, и остановился только тогда, когда увидел кровь.

– Тварь! – это было первое слово, которое она услышала между всхлипами. – Иди умойся, шлюха! – Калныньш толкнул еле держащуюся на ногах Лесю в сторону ванной. – Я тебя, дрянь, из подпольного борделя вытащил, и где твоя благодарность?

…Когда Леся немного привела себя в порядок, Калныньш сидел в кресле посреди номера, закинув ногу за ногу, и курил.

Не оборачиваясь, он вытащил из кармана и швырнул через плечо на ковёр несколько купюр в долларах.

– Это тебе на дорогу, дрянь! Послезавтра в восемнадцать ноль-ноль жду тебя на московской квартире, там, где обычно. Там и поговорим. А сейчас пошла вон отсюда! Выметайся, ну!

Леся осторожно подняла деньги с пола и выскользнула за дверь, прикрыв её за собой, не оставляя Калныньшу сомнений, что так и будет – что через двое суток она будет стоять перед ним в его съёмной московской квартире.

Он не ошибся – Леся явилась вовремя.

Но у неё было время зайти в квартиру на «Коломенской».

Там не было никого. Она позвонила Усольцеву на мобильный и сообщила, что вернулась.

– Угу, – сказал он рассеянно, так что нельзя было понять, недоволен он этим фактом, или ему всё равно.

Однако через несколько минут он перезвонил Наде.

– Дорогая, мы сегодня не встречаемся. Приехала жена.

– И что же теперь? – в Надином голосе слышались и обида, и огорчение, и неприятное удивление.

– Ничего, – ответил Усольцев, – встретимся через несколько дней. Всё будет нормально. Целую.

Он повесил трубку.

Надя сидела во дворе на детских качелях и кусала губы от злости на Лесю, о существовании которой она почти забыла за эти два месяца.

…Марк Калныньш встретил Лесю как ни в чём не бывало. Она побаивалась к нему идти, но он вёл себя так, как будто ничего не случилось, и они только что расстались лучшими друзьями.

Отдав текущие распоряжения и уже собираясь проводить девушку, Марк как будто внезапно вспомнил о самом главном.

– Да, чуть не забыл. Я думаю, в ближайшее время нам нужно будет с твоим мужем познакомиться лично. Скажи ему об этом.

Эти слова удивили Лесю. Калныньш всегда избегал непосредственных встреч с оппозиционными политиками, в том числе и с Алексеем.

– Я не говорю, что прямо сейчас, – уточнил он. – Возможно, через месяц, через пару месяцев. Но нам нужно обсудить дальнюю перспективу и понять, расходятся ли наши взгляды на отдалённое будущее.

Леся кивнула, хотя ничего не поняла в этих туманных фразах. Какую дальнюю перспективу имеет в виду Марк? Впрочем, она давно уже не стремилась понимать больше, чем ей полагалось. Так было спокойнее.

О планах Марка она сообщила – и практически дословно передала его слова – двум людям – мужу и куратору из ФСБ.

* * *

Год 2008. Октябрь

Приятная прохлада сухого осеннего вечера дохнула в лицо Артёму, когда он только вышел из метро «Баррикадная» после рабочего дня.

Годовщины восстания девяносто третьего года он старался не пропускать, не считая, конечно, лет, проведённых в неволе. Да и годовщина была полукруглая – пятнадцать лет. Неужели уже пятнадцать?

У метро он купил красные гвоздики и теперь медленно шёл по Дружинниковской, неся Мишке цветы. И всё равно, чёрт возьми, не верилось, что прошло уже пятнадцать лет, что он, Артём, успел окончить школу, отсидеть в тюрьме, устроиться на работу, а Мишка так и остался одиннадцатилетним пацаном…

Официальная часть митинга уже заканчивалась – к началу Артём никак не поспевал с работы, и народ уже рассеивался по парку вокруг импровизированного памятника мелкими группами, из-под полы появлялись бутылки водки, пластиковые стаканчики и хлеб с майонезом – закуска бедных…

Артём стоял у памятника один. Так же один, молча, он извлёк из внутреннего кармана чекушку, плеснул на землю, налил себе и выпил залпом.

«Вот такие дела, Миш».

Смеркалось. С ещё не разобранной звукоустановки доносились слова песни Картинцевой:

«У этих расстрелянных пушками стен,

Под кровлей державного Дома,

Распяты они на свинцовом кресте

За верность народу родному.

За верность России, за веру в неё,

За то, чтоб Отчизна не стала

Землёй, где заморское правит ворьё

Толпою тупой и усталой…»

Вдруг Артём заметил, что чьи-то упрямые блестящие тёмные глаза тревожно наблюдают за ним из-за куста, на ветках которого подрагивали не обсыпавшиеся ещё жёлтые листья. Он резко шагнул к кусту. Мальчик сделал шаг назад, но Артём уже находился рядом с ним.

– Женька, ты, что ли?

– Ну я, – шмыгнул носом двенадцатилетний младший Лосев, – ты только мамке не говори, прибьёт она меня…

– Да что, я сам не был мелким? – ответил Артём. – Пойдём, поговорим, если хочешь…

Они присели на край бетонной подпорки металлического ограждения стадиона «Красная Пресня».

– Света-то где? – невзначай поинтересовался Артём. В районе Женя не расставался со своей подружкой.

– Её мамаша не отпустила, – ответил мальчик.

– А тебя, значит, отпустила?

– А я не спрашивал.

Перед глазами Артёма встало уставшее, издёрганное лицо Анны.

– Ну и правильно.

Они помолчали.

– А правда, что ты был тут в девяносто третьем? – спросил Женя.

– Правда, – ответил Артём, зажигая сигарету. – И потерял тут лучшего друга. – И он начал рассказывать обо всём, что видел и пережил в те дни, и картины вставали перед ним, как будто всё это было вчера… Женька слушал, не перебивая.

– Артём, – спросил он, набравшись храбрости, – а правду говорят, что тебе моя сестра нравится?

– А вот для таких вопросов, извини, брат, мал ты ещё, – жёстко сказал Артём. – Это уж, извини, не политика… Ты не куришь?

– Нет пока, – честно ответил Женька.

Тем временем сумерки сгущались, и только тёмное, почти чёрное осеннее небо висело натянутой тканью на вечных шпилях сталинских высоток.

– Пойдём домой, – предложил Артём, – рабочий день завтра, да и тебе в школу.

Они медленно двинулись в сторону метро.

– Ты же знаешь, – неожиданно спросил мальчик, – как у моей мамки на рынке чеченцы деньги украли?

– Знаю, – кивнул Артём, – а с чего ты взял, что именно чеченцы?

– А кто же ещё! – с жаром возразил Женька. – Как будто не знаешь, что рынок чеченцы держат! Все они такие! Ненавижу, – добавил он зло и тихо.

Артём хмыкнул.

– А ты вообще в курсе, что у твоей мамки брат наполовину чеченец?

– Да ну! – недоверчиво отозвался мальчик. – Вообще не в курсе!

Артём понял, что сболтнул лишнее, раз в семье не было принято об этом рассказывать…

– Ладно. Если хочешь, расскажу. Только ты уж меня не выдавай – ты эту историю не знаешь.

– Конечно! – с готовностью кивнул Женька.

Они остановились у метро «Краснопресненская».

– Когда твой дед Фёдор жил на Урале, – начал говорить Артём, – а мать твоя жила у бабки Матрёны в Москве и училась в школе, твоя бабка Наталья от деда ушла к какому-то чеченцу Мураду, я его ни разу не видел и даже фамилию не знаю. От этого Мурада был у неё сын Никита, девяносто первого года рождения, она вроде даже с ним хотела вернуться к вам, пока дед в тюрьме сидел, но Матрёна её не пустила… А дальше была совсем странная история. Наталью тем же летом нашли убитой в лесу…

– Это я знаю, – ответил Женька. – В Лосином острове.

– Да, – подтвердил Артём, – но не одну, а с ребёнком. Ребёнок выжил, его сдали в детдом под фамилией того мента, который его обнаружил. Потому что документов у них не было.

– И где же он сейчас? – нетерпеливо спросил Женька. – Это ж получается мой дядя, и ему должно быть… – он на секунду задумался, прикидывая. – Ему ж должно быть семнадцать лет!

Ему подумалось о том, как здорово было бы иметь дядю на пять лет старше, хоть бы и чеченца – это ж почти старший брат, даже круче, не то что дура Надька!

Артём ответил не сразу.

– А потом… Потом, в девяносто пятом, твой дед вышел из тюрьмы. Он тоже ничего не знал, но стал Наталью разыскивать. Где он только не побывал, даже в Чечню сунулся во время войны. Очень он её любил, твою бабку, хоть она того и не стоила… В общем, её уже на свете не было, но раскопать ему удалось много чего. И про сына её раскопал, и даже узнал, где он, и пытался забрать. Но не успел.

– Он умер? – взволнованно спросил Женька.

– Был живой, – ответил Артём. – Его отдали на усыновление в Америку. А что было дальше – чёрт его знает, и не выяснишь никак. Может, на органы продали, а может, и живёт где-нибудь, кто знает… Пойдём, что ли, в метро, и ты уж не забудь, я тебе ничего не рассказывал…

* * *

Всё получилось не так, точнее сказать, не так скоро, как предполагал Калныньш.

Марка отозвали из России – у начальства внезапно появились для него более срочные дела, и даже встретиться с Усольцевым он не успел.

Встреча эта, впрочем, была хоть и важной, но не срочной, и её вполне можно было перенести на следующий, две тысячи девятый год – если, конечно, в России не наметятся досрочные выборы. А они не намечались, и Калныньш уехал со спокойной душой.

Дела задержали его даже дольше, чем он планировал, и в Россию он вернулся в конце весны девятого года.

Вернувшись, едва выйдя из стеклянного здания пассажирского терминала Шереметьево на стоянку такси, он сделал несколько звонков, известив о своём прилёте ряд граждан, в том числе – Олесю Усольцеву – а заодно узнав последние местные новости.

Нельзя сказать, чтобы Леся сильно обрадовалась этому звонку – но приняла его спокойно, как неизбежное.

В общих чертах она рассказала Калныньшу примерно то же самое, что он вычитал для себя сутки назад на левых сайтах – что лидер «Левой колонны» продолжал курс на сотрудничество с либералами, а его отношения с коммунистами, в том числе парламентскими, становились всё более напряжёнными.

Выстраивая свой плотный рабочий график, он назначил Лесе встречу на квартире в один из ближайших дней. И уже лично попросил её передать Алексею, что их персональное знакомство больше откладывать нельзя, и оно состоится в самое ближайшее время. И она решила не ждать вечера, а поехать в штаб «Левой колонны» и застать мужа там.

Леся всё передала дословно.

Леся торопилась.

Но муж выслушал её довольно рассеянно и кивнул неопределённо.

– Так что передать? – настойчиво спросила она.

– Передай, что я на встречу согласен, – отмахнулся от неё Усольцев, погружённый в свои мысли.

Не могла же Леся знать, что сорок минут назад её мужу позвонила любовница и в истерике сообщила о своей беременности, и теперь он лихорадочно соображал, как развязаться ещё и с этой проблемой.

– Ты езжай домой, – сказал Алексей, – я сегодня допоздна поработаю.

– Хорошо, буду ждать тебя дома.

…В этот самый час на автобусной остановке возле метро «Коломенская» Артём Зайцев в одиночестве пил водку, наливая из бутылки в пластиковый стаканчик и опорожняя один за другим.

* * *

Дэн неожиданно вспомнил ещё одно русское слово – «санки».

Более того, он вспомнил, как они выглядели – серые металлические полозья и такая же клёпаная спинка, а сиденье – из чередующихся жёлтых и зелёных полос.

Это была редкая удача, и Дэну стоило немалых усилий, чтобы никто из окружающих не заметил его радости.

Он именно вспомнил. Это был ещё один кусочек детства, которое его заставили забыть, ещё один с боем вырванный клочок, не связанный ни с изучением русского языка – а тут он был лучшим на курсе – ни с чтением русских книг в Интернете, которому он посвящал любую выпадавшую свободную минуту, когда его однокашники за соседними компьютерами уделяли время онлайн-играм или просмотру порносайтов.

Это были именно его, родные, вымученные санки.

Значит, зима, снежки, варежки. Санки.

Глава восьмая

В этот поздний час Леся была давно уже дома и усердно готовила мужу костюм к важной встрече, в то время как он выходил из метро «Коломенская».

От метро до дома Усольцевых было три остановки, но он обычно ходил пешком. И в этот день он шагал своей обычной походкой, миновал остановку и углубился в тень густых деревьев Коломенского парка.

– А ну стой!.. Стой, говорю, скотина!..

Человек подскочил к Усольцеву сзади и развернул его к себе за воротник ветровки. Он нападавшего неприятно разило спиртным, но на вид он был сильнее Алексея, он был агрессивен, и драться с ним политику не хотелось.

– Что Вам нужно? – спросил Усольцев как можно спокойнее.

Нападавший был ему смутно знаком. Где-то он его видел и слышал этот голос, но где и когда – он сейчас вспомнить не мог, в своей жизни Усольцеву приходилось встречаться с тысячами людей…

«Закричать», – пронеслась в мозгу ещё одна мысль, и он быстро скосил взгляд на дорогу, но редкие поздние прохожие отворачивались и спешили по своим делам.

И первый удар в глаз он пропустил. Удар был такой силы, что Усольцев, наверное, упал бы, но неизвестный сам удержал его второй рукой за одежду.

– Молчи и слушай, – зашипел неизвестный, добавив несколько крепких словечек. – Учти, я слов на ветер не бросаю. Ещё раз подойдёшь к Наде – тебе не жить, понял?

– К какой Наде? – Усольцев даже не сразу сообразил, о ком речь, и получил второй удар по лицу.

– Не придуривайся, падаль!.. – именно эта реакция больше всего взбесила Артёма. – Скажи ещё, что Надьку Лосеву не знаешь?

– Знаю, – сглотнул кровь Усольцев. Происходящее показалось ему диким бредом, он нарвался на агрессивного психа не из-за политики, а из-за бабы… И кажется да, это был какой-то Надин знакомый…

– Так вот, мразь, ещё раз около Надьки появишься, или по телефону ей позвонишь, или ещё как о себе напомнишь – убью. Понял? Из-под земли достану и убью. – Он словно хотел ударить в третий раз, но передумал, и только с силой тряхнул Усольцева за плечи. Светлые глаза Артёма прояснились, и даже запах алкоголя почти испарился. – Имей в виду, – продолжил он тихо и совсем неагрессивно. – Мне терять нечего, я за тяжкие телесные семерик отмотал. Если решу убить – убью. А пока иди. Свободен. – он выпустил Усольцева, но тот всё не трогался с места.

– Валяй, валяй, я же сказал – можешь быть свободен, как резинка от трусов. На углу магазин будет и аптека, купи влажные салфетки, вытри морду. Ну да сам местный. И помни – я тебя предупредил. Второго предупреждения не будет.

Артём почти дружески хлопнул Усольцева по плечу и весьма твёрдой для пьяного походкой направился к метро, не оборачиваясь. Ответных действий он совершенно не опасался.

Алексей добежал до аптеки, потом до дома, упал на постель. Над ним хлопотала Леся, но ничего не помогало – под глазом расплывался огромный синий фингал, и на встречу предстояло идти в таком виде.

Жене он пробормотал что-то про уличных хулиганов, и та не стала расспрашивать…

* * *

Алексей Усольцев отлёживался дома, с примочкой на глазу.

Калныньш согласился перенести встречу на пару дней, но у Надиного уголовника оказалась уж слишком тяжёлая рука.

Надя, не знавшая о случившемся, звонила по несколько раз в день, и он сбрасывал звонки, потому что Леся почти неотлучно находилась рядом.

Мысль о том, чтобы воспользоваться инцидентом и окончательно развязаться с Надей, крутилась в его мозгу, но никак не могла оформиться в готовое решение.

И вот настал день, когда Усольцев сидел перед зеркалом, а жена обильно покрывала его лицо пудрой и тональным кремом. Конечно, полностью скрыть следы побоев не удалось…

– Ладно, шрамы украшают мужчину, – мрачно пошутил Усольцев, глядя в зеркало, когда жена подавала ему пиджак.

Через сорок минут он вошёл в фойе гостиницы, где – за пять минут до назначенного срока – его уже ожидал Калныньш.

– Вы можете называть меня Марк Имантович. Или просто Марк.

– Алексей.

Пожав друг другу руки, они поднялись в специально арендованный номер.

* * *

– Надя! – кричал Артём, – Надя, постой! Послушай! Надя, я люблю тебя!

– Пропусти! – она попыталась отодвинуть его с дороги, но Артём не пропускал её.

– Надя, я должен с тобой поговорить. Очень серьёзно!

– Что тебе нужно, Зайцев? У меня есть молодой человек. Отвяжись от меня. Пропусти.

– Это Усольцев, что ли? – глаза Артёма сузились.

– А даже и так! Какое твоё собачье дело до моей кошачьей жизни? – разозлилась Надя.

– Наденька! Он же сволочь!

– А ты пьян, – ответила Надя.

– Надя! Если хочешь знать, я только что… я набил морду твоему Усольцеву, – Артём уже слабо соображал, что следует говорить ей, а что не следует, и слова сами срывались с языка…

– Ты придурок! – зло огрызнулась девушка и снова двинулась к лестнице, но он снова мягко остановил её.

– Наденька, я тебя очень люблю! Хочешь, на колени встану? – Артём рухнул вперёд, как подкошенный, и оказался на пыльной ступеньке на коленях, разведя руки в стороны, чтобы Надя всё-таки не прошла.

– Придурок! – повторила Надя. – Сам ты сволочь! Ни на что большее не годишься, да? Уйди из моей жизни! Да, я с Усольцевым, он разведётся с женой и женится на мне, и мы будем счастливы, слышишь ты, неудачник?

Надя отвела руку Артём и проскользнула наверх.

– Придурок и есть! – крикнула она уже с верхней лестничной площадки.

Артём медленно поднялся, небрежно отряхнул пыль с джинсов и побрёл к себе.

* * *

– Алексей, – неторопливо говорил Калныньш, – я очень рад, что у нас сходятся основные взгляды на политическое будущее, но я хотел бы поговорить конкретно – о парламентских выборах.

– До выборов ещё больше двух лет, Марк, – возражал Усольцев.

– Они же могут случиться и досрочно, и мы должны быть готовы и в этом случае… Однако, два года – тоже срок не столь длинный.

Усольцев кивнул, потягивая лимонад из стакана через соломинку.

– Я знаю, что Вы отдалились в последнее время от парламентских коммунистов, – продолжал Калныньш.

– Совершенно верно, – кивнул Алексей, – с ними нет смысла работать. Мы уже пробовали с ними сотрудничать, однако на прошлых выборах они не включили в список ни одного представителя «Левой колонны»…

«Они не включили в список меня!» – услышал за этими словами Калныньш крик болезненно уязвлённого самолюбия.

– Я понимаю, Алексей. Более того, никто не может гарантировать и то, что Вас включат в список на этот раз. Однако работать с парламентскими коммунистами придётся. Дело в том, что у них большая социальная база. Массовка, так сказать.

– Хреновая у них массовка, – скривившись, махнул рукой Усольцев, – одни сталинисты, чего уж там…

– От массовки нужно не качество, Алексей, – ответил Калныньш. – От массовки нужно количество. Количество и выход на площадь. Всё. Остальное делают технологи. Рядовые участники могут думать, что они вышли на улицу за Сталина, за Гитлера, за Ельцина или за двести сортов колбасы – думать они могут всё, что им заблагорассудится. Вы достаточно молоды, Алексей – помните ли Вы девяносто первый год?

– Припоминаю.

– Многие ли рядовые участники тех событий могли представить, что меньше чем через год их зарплаты будет хватать на пять буханок хлеба, а выплачивать её будут с задержкой в восемь месяцев? Подчёркиваю, я говорю только о рядовых. Да они были уверены, что на следующий день на них упадёт манна небесная, и скажи им такое – покрутили бы пальцем у виска, в лучшем случае. Отрезвление же наступило для большинства тогда, когда свою функцию они выполнили и стали не нужны.

– Проблемы индейцев шерифа не волнуют, – кивнул Усольцев. – И сейчас выросло поколение, которое девяносто первый год не помнит. Но у меня есть серьёзный вопрос, Марк. Ведь вы одержали полную, я бы сказал, разгромную победу в девяносто первом году. Как случилось так, что вновь возникла нужда в применении ваших, как Вы выражаетесь, технологий?

Марк усмехнулся.

– Однако Вы глубоко копаете, Алексей. Да, это действительно так. Что ж, могу Вам ответить – на своём уровне, конечно, ведь я тоже исполнитель и надо мной стоят люди, которые принимают решения – мы не до конца добили совок, и вот он вновь поднимает голову. Совок слишком живуч, не будучи уничтожен до конца. Я надеюсь, Вас, как русского человека и левого политика, не оскорбляют подобные формулировки?

– Нисколько, – ответил Усольцев, – я в первую очередь практик и руководствуюсь тем, что может принести реальную пользу, а не иллюзиями.

– Я это сразу заметил и поэтому решил работать с Вами, Алексей. Однако, не будем отвлекаться от главного. Мы говорили о выборах. Но выборы – это только прелюдия к тому, что наступит после. Собственно, наше время наступит на следующий день после выборов.

– Вы имеете в виду украинский опыт? – уточнил Усольцев.

– Да, но не только. Я имею в виду применение технологий, которые в своё время разрабатывались нами, – Калныньш хотел упомянуть Келлера, но в последний момент передумал – эта фамилия всё равно ничего не сказала бы собеседнику, зато мысль зацепилась за важный момент. – Я помню, что Вы представляете левое крыло спектра, однако как бы Вы отнеслись к контактам с… скажем так, с крайними националистами?

– К рабочим контактам – спокойно, – трезво ответил Усольцев, – однако здесь Вам придётся иметь в виду, что как раз массовка это может неправильно понять.

– Это мы учтём, – пообещал Калныньш, – я не первый год работаю в России и понимаю, что такая особенность у местной массовки есть. Она, вероятно, уходит корнями в совковую пропаганду времён Второй мировой войны. Впрочем, это не так важно, откуда она взялась, но сам фактор мы, безусловно, будем учитывать.

Калныньш говорил по-русски почти без акцента. Он был спокоен и подчёркнуто предупредителен, ничем не давая понять, что затронута больная для него тема – ведь он был сыном латышского националиста, брошенного в нищету трущоб именно в результате Второй мировой войны, победой в которой так гордятся эти русские оборванцы…

– В событиях, которые начнутся на следующий день после выборов, – продолжил Калныньш, – могут принять участие самые разные люди… Демократические силы всем хороши, но за ними нет ни массы, ни ярких молодых лидеров.

– Почему же? Лидеры есть… – попытался возразить Усольцев, но Калныньш резко покачал головой.

– Старые лидеры одряхлели и неспособны на решительные действия, – резко ответил он, – а нам нужны новые фигуры – я не скрою, одной из них я вижу Вас, Алексей. И нам нужна масса, а масса пойдёт за националами. За скинхедами, фанатами, с одной стороны. А с другой… – он перевёл дыхание, – не удивляйтесь, с другой стороны – за националами малых народов. За чеченцами, исламистами, ну и так далее…

– Ну это как-то слишком. Вы серьёзно считаете, что столь разные силы смогут действовать однонаправлено? – усомнился Усольцев.

– Ещё как смогут, – кивнул Калныньш. – Главное – всё грамотно и технично организовать. Собственно, ноу-хау и состоит в том, чтобы привлечь группировки, которые в другое время друг друга убивать готовы. А дальше возможны различные сценарии. Совсем о конкретике пока говорить рано, пока мы можем выделить временную точку – непосредственно после выборов.

Усольцев кивнул, скрестив на груди руки.

– А пока…

– Пока нужно готовиться, – сказал Калныньш с напором, – не пренебрегайте никакими знакомствами – все они могут пригодиться, когда настанет час… В первую очередь я имею в виду парламентских коммунистов. Возобновите дружбу с ними. Я надеюсь, Вы сможете сделать так, чтобы это не помешало Вашей дружбе с демократическими лидерами. Мы с Вами друг друга поняли, я надеюсь.

– Разумеется, – без колебаний ответил Усольцев. – Мне только хотелось бы обсудить ещё один, весьма деликатный аспект сотрудничества…

Дальше шёл скучный разговор двух коммерсантов о деньгах. Впрочем, Леся, слушая запись, оживилась именно на этом месте – планировалась достаточно солидная прибавка к семейному бюджету. Она даже приподнялась, подавшись всем телом в сторону компьютера.

– Вот ведь подлец!.. – усмехнувшись, покачал головой куратор.

…Со встречи Усольцев вернулся уставший и, едва сбросив костюм, рухнул в постель. Как только он забылся тяжёлым сном, Леся заботливо собрала его одежду и отправилась на кухню.

Там она распорола шов подкладки пиджака, извлекла миниатюрное записывающее устройство, спрятала его к себе в косметичку и очень аккуратно заштопала подкладку, так, чтобы муж не обнаружил, как не обнаружил он зашитый диктофон.

Впрочем, теперь она могла бы и сказать, что ткань просто разошлась по шву.

Ей не терпелось самой узнать, что же было на флеш-карте, но карта, как назло, была нестандартного формата, слишком маленькая, и для прослушивания требовалось специальное оборудование. Пришлось Лесе ждать утра и начала рабочего дня.

Спала она очень плохо, ворочалась с боку на бок, и храп Алексея над ухом мешал ей уснуть.

С самого раннего утра она позвонила куратору, и теперь они вдвоём слушали запись в его рабочем кабинете.

* * *

После последнего разговора с Надей Артём утратил интерес к жизни. Он по-прежнему ходил каждый день на работу, брал в руки инструмент, и труд немного успокаивал его; но стоило утихнуть звукам мастерской, стоило выйти на улицу хотя бы на перекур, как невыносимая тоска сжимала сердце железной клешнёй.

Артём ходил на митинги, пытаясь уловить там ту энергетику, которая притягивала его с детства, но всё его существо как будто размагнитилось, и даже колыхание знамён на ветру было всего лишь движением красной материи в потоках воздуха, и ничем более.

Вечерами, после работы, он частенько выпивал с Валерой или с другими приятелями, но и это не доставляло ему удовлетворения.

Всё как будто потеряло смысл.

Так же бессмысленно Артём пришёл на очередной «День гнева» – это была акция протеста, которую Усольцев устраивал ежемесячно, по двенадцатым числам. Иногда ему согласовывали митинги, но чаще нет, и в такие дни Усольцев со своей командой выходил на улицу, чтобы быть демонстративно задержанным перед телекамерами.

Он понимал, что там, скорее всего, будет Надя, и не мог даже определить, хочет он её видеть или наоборот, стремится избегать. Во всяком случае, дома они за эти дни не виделись.

…Надя шла на «День гнева» с единственной целью – встретить Усольцева и наконец поговорить с ним не урывками, а серьёзно. Это было необходимо. Понимая, что на митинге, тем более несанкционированном, серьёзного разговора не выйдет, она планировала назначить встречу наедине или хотя бы выяснить, почему он игнорирует её звонки – даже когда ей удавалось дозвониться, он отговаривался тем, что «занят» или «не может говорить».

Однако ей не удалось даже этого.

На сей раз милиция получила чёткое указание несанкционированных акций не допускать и задерживать всех подозрительных, так что акция была пресечена в самом начале.

Усольцева, как организатора, сразу отделили от прочих задержанных и увезли куда-то на легковой машине, а рядовых активистов погрузили в автобусы.

Задержан был и Артём. Хотя он не состоял в «Левой колонне», но, видимо, примелькался на митингах и вряд ли сошёл бы за случайного прохожего.

Вместе с несколькими парнями его посадили в камеру предварительного задержания. В соседней клетке сидели девушки.

Парень лет двадцати двух, стоя возле самой решётки, вытягивал шею, чтобы увидеть их, но ему это не удавалось.

– Моя там, – пояснил он Артёму, – Нелька из «Левой колонны».

Зайцев сочувственно кивнул.

– Познакомимся, что ли, – парень протянул руку, – Даниленков Борис.

Артём назвал себя.

– Ты недавно ходишь? Я тебя раньше на митингах не видел.

– Почему же? Давно. Просто я не из этой организации.

– А ты из какой?

– Да больше сам по себе. А ты?

Он назвал одну из крупных либеральных партий, придерживавшихся антикоммунистических взглядов. Артём не успел решить, высказать ему своё удивление его участием в акции левых сил или просто прервать общение и презрительно отвернуться, когда в коридоре появился сержант милиции с тяжёлой связкой ключей.

– Зайцев, есть такой?

– Я, – ответил Артём.

– Выходи.

Его провели по длинному коридору с кафельным полом и крашеными стенами в кабинет, где оформлялись протоколы на административно задержанных. За компьютером сидел лейтенант милиции и одним пальцем вбивал в стандартную форму фамилии, имена и адреса.

Рядом с лейтенантом сидел седой человек в штатском костюме и галстуке. За всё время, пока с Артёма брали объяснение, он не проронил ни слова.

Процедура записи данных и оформления штрафа заняла минут десять-пятнадцать. Ещё несколько минут старый матричный принтер с диким скрипом выплёвывал листы протокола и объяснения.

– Вот здесь распишись, – ткнул пальцем лейтенант, и Артём равнодушно подписался.

В этот момент человек в штатском что-то ему сказал – Артём не расслышал, что именно, и милиционер вышел из кабинета, забрав с собой объяснение и паспорт Артёма.

Дверь кабинета закрылась.

– Артём Николаевич, – произнёс человек в штатском скорее утвердительно, чем вопросительно, – здорово Вы начистили физиономию Усольцеву, ничего не скажешь. Чем же он Вам так не угодил?

«Вот оно в чём дело, – подумал Артём, – значит побои снял, сука».

– На почве внезапно возникшей личной неприязни, – сказал он нейтральным тоном. Это была фраза из его уголовного дела, но фраза типовая, проходящая через тысячи и десятки тысяч дел. – В состоянии алкогольного опьянения, – добавил он так же спокойно.

«Морду я ему, конечно, разбил, но вряд ли потянет на вред средней тяжести, – проносились в голове мысли, разбегаясь в разные стороны, – а за лёгкий вред не должны брать под стражу… под стражу… под стражу…»

– Вы же ранее судимы, – сказал собеседник таким же голосом, то ли спрашивая, то ли утверждая, – и говорите языком милицейского протокола.

– Статья сто одиннадцатая, часть третья, – ответил Артём сквозь зубы.

– Я знаю, Артём Николаевич, – он улыбнулся одними уголками глаз. – Поэтому и говорите протокольными фразами. А мы с Вами пока без протокола… беседуем. Давайте, кстати, познакомимся. Меня зовут Павел Дмитриевич, – он протянул Артёму «корочку» удостоверения с крупными буквами «Федеральная служба безопасности».

Глава девятая

Да, Наде не удалось поговорить с Усольцевым, не удалось и пробиться к нему поближе, она даже не была уверена, что он её видел. Но её почему-то не задержали, хотя она была достаточно засвечена на политических мероприятиях, и она осталась на лавочке на Пушкинской площади.

И даже когда все оставшиеся на свободе участники несостоявшегося митинга разбежались кто в метро, кто по соседним улицам, Надя продолжала одиноко сидеть на скамейке и смотреть в одну точку.

Наконец, понимая, что ждать ей здесь некого, она заставила себя подняться.

Через несколько минут её уносил голубой поезд метро, а ещё минут через десять она вновь поднялась на поверхность и шла к отделению милиции.

Во дворе жёлтого здания маячила знакомая чуть сгорбленная фигура Бориса Даниленкова. Он нервно протирал салфеткой очки, и во всей его интеллигентной внешности сквозила потерянность. Наде стало его невольно жалко.

– Ну как там дела? – спросила Надя, коротко поздоровавшись.

– Меня отпустили, – ответил Борис, – видимо, первым. Вот Нелю жду.

– Алексей там? – спросила Надя.

Борис покачал головой, и Надя утратила живой интерес к происходящему.

– Ладно, я тогда ждать не буду. Неле от меня привет передавай.

Он кивнул.

Выйдя в переулок, Надя набрала на мобильном номер Усольцева. К её удивлению, он оказался на связи и сразу взял трубку.

– Ты в ментовке или где? – спросила девушка. – Мне надо с тобой поговорить.

– Я в штабе, – ответил Алексей, – приезжай.

Отключившись, он тяжело вздохнул. Усольцев не любил выяснять отношения и расставлять точки над i, предпочитая тянуть время и сохранять неопределённость, но в данном случае этого было не избежать.

Через полчаса Надя уже быстрым шагом шла от метро к штабу «Левой колонны». Но Усольцев уже ждал её на лавочке возле подъезда.

– Мне надо с тобой серьёзно поговорить, – выдохнула Надя, не здороваясь.

Алексей кивнул, сохраняя своё обычное спокойствие, не изменявшее ему практически никогда.

– Присаживайся.

– Лёшенька! – Надя схватила его за руки, как будто боялась, что он убежит, исчезнет, и слёзы встали в её глазах – Усольцев ненавидел слёзы, для него они ассоциировались с неадекватным поведением и невозможностью спокойного обсуждения вопроса. – Лёшенька, как же нам дальше жить-то?

– Жить как жили, – произнёс он как в тумане.

– Лёшенька, а как же ребёнок? – Надины руки со всей силы сжали его пальцы. – Ведь никто ж не знает. Тебе только сказала…

– Чего же ты хочешь? – Усольцев без подготовки пошёл на предельную откровенность. – Чтобы я женился на тебе, что ли? Ты знаешь и всегда знала, что это невозможно. Ты знала, что есть Олеся, и… ну ты понимаешь. Если о материальной помощи…

Он не договорил. Надя уткнулась лицом в его плечо и разревелась. А этого Усольцев никогда не понимал и не умел реагировать.

– Ладно, Надя, давай, успокойся. Жизнь продолжается, так или иначе…

– Ты меня не бросишь? – сквозь слёзы спросила Надя.

– Наденька, ну разве я об этом говорил? Я говорил только о том, что не могу на тебе жениться, потому что существует Олеся, и её я тоже бросить не могу… А тебя я, конечно, не брошу, и общаться с тобой будем, и вообще…

Он с удовлетворением почувствовал, как постепенно затихают Надины рыдания на его груди. Не пообещав ей ничего конкретного, он как-то успокоил её. И в этом был весь Усольцев от начала и до конца.

* * *

На улице был воздух, и им можно было дышать.

Можно было вдохнуть полной грудью и выдохнуть, и отпустить напряжение от себя.

Это было первое ощущение Артёма, вышедшего из отделения на каменные ступени с паспортом в руке.

Второе ощущение было странным, неведомым доселе. Он чувствовал и не чувствовал себя, своё тело, свои ноги, спускавшиеся по ступенькам вниз, свои пальцы, сжимавшие обложку документа, и к нему возвращалась покинувшая его несколько недель назад воля. Воля к сопротивлению. Воля, которая зажимала в кулак его слабость и загоняла её куда-то на самое дно, откуда слабость не могла подняться. Никогда. Он ей этого не позволит.

Ещё через несколько шагов это был уже прежний Артём Зайцев.

И только в третью очередь пришла усталость – с осознанием того, что всё позади. Что сейчас можно поехать домой спать. И даже выпить по дороге баночку «чёрного русского», чтобы расслабиться. И даже заснуть в метро – минут на двадцать, чтобы не проехать свою станцию…

– Да Вы не напрягайтесь так, Артём Николаевич, – с улыбкой говорил ему Павел Дмитриевич.

– Я не напрягаюсь, – отвечал Артём, – я сосредоточен.

…Он шёл по переулку в поисках ближайшего продуктового магазина, а вся беседа снова и снова прокручивалась в голове.

– Вас второй раз задерживают на акциях «Левой колонны». Вы состоите в этой организации? Или сочувствуете?

– Нет. Не состою и не сочувствую.

– Однако участвуете в её акциях. И в то же время – бьёте морду Усольцеву у метро «Коломенская». Так кто же Вы – сторонник или…

– Или.

– У Вас идейные претензии к Алексею Усольцеву?

– Нет. Личные. И больше я об этом говорить не буду. Пятьдесят первая.

…Магазин наконец нашёлся, хотя для этого пришлось попетлять и, наверное, значительно отдалиться от метро – как и большинство москвичей, в центре Артём ориентировался только по основным магистралям, да ещё знал места митингов, конечно, но в маленьких улочках и переулочках не разбирался совершенно.

Магазин торговал алкоголем, причём по приемлемым ценам, и баночка, наконец, со щелчком открылась.

– Артём Николаевич, причём тут пятьдесят первая? Мы же Вам ничего не предъявляем. У Вас есть свои претензии к Алексею Усольцеву, у нас – свои. Не хотите делиться – я ж не настаиваю, но мы с Вами могли бы быть друг другу полезны. Подумайте, Артём Николаевич…

Да, именно в этот момент Артём вдруг почувствовал в себе ту энергию, которую он, казалось, безвозвратно утратил. Ту самую, из девяносто третьего года, силу, которая оставила его и не желала больше быть его силой – секунды хватило Артёму, чтобы понять, что это не что-то иное, а именно она странным образом возвращается к нему, к Артёму Зайцеву, который ещё полчаса назад видел над собой лишь бесконечное в своей прозрачности летнее небо и ощущал лишь бессмысленность бытия…

– Нет, – ответил он твёрдо, не допускающим возражений голосом, так что сам удивился. – Не могли бы. Всё таки пятьдесят первая. Пусть будет.

…Упав на коричневое сиденье метро, Артём закрыл глаза и отключился мгновенно, отпустив от себя всё нервное напряжение сегодняшнего дня. Мысль его не успела закончить фразу – через несколько секунд он спал так крепко, как может спать в метро до предела измотанный человек, как он может спать пятнадцать-двадцать минут, и даже видеть сны, и всё-таки не проехать остановку.

* * *

Год 2011. Ноябрь. Москва.

То, что события приближались, чувствовал каждый.

Хотя никто – или почти никто – не мог предположить, как они будут развиваться, но предчувствие чего-то носилось в сыром ноябрьском воздухе, на промозглом ветру, уносившем последние листья этой странной осени и трепавшем рваные предвыборные плакаты «Единой России».

Это чувствовала старая негнущаяся коммунистка Матрёна Ермишина, высокая, сухая и очень бодрая для своих восьмидесяти пяти, и её постаревший брат Фёдор, когда-то талантливый инженер, а теперь торговец в электричках; измучившаяся на нескольких работах дочь Фёдора Анна и разделившая судьбу матери-одиночки внучка Надя, выходившая во двор с полуторагодовалым сыном в коляске из магазина сэконд-хэнд, подросший и отбившийся от рук пятнадцатилетний внук Женька и его неизменная подружка, красавица Светка с третьего этажа.

Это чувствовали Андрей и Юлия Анисимовы, чувство тревожного ожидания передавалось даже их восьмилетним детям-близнецам. Это чувствовала мать Юлии, Ольга Алексеевна, её брат Артём, и даже никогда не интересовавшиеся политикой знакомые – охранник Валера, кассирша Татьяна, вечно недовольная официантка Екатерина и даже алкоголики на лавочках.

Это чувствовала молодая и модная, с налётом гламура, леволиберальная журналистка Нелли Коломнина, её гражданский муж – политолог Борис Даниленков и его приятель Илья, с которым они просиживали вечера на заседаниях многочисленных дискуссионных клубов.

И только Алексей Усольцев надвигающихся событий не чувствовал. Усольцев о них знал и усиленно работал на их приближение.

* * *

Очередной дискуссионный клуб проходил в подвальном помещении, которое совершенно невозможно было найти по адресу, где-то между Лубянкой и Чистыми прудами.

Докладчиком был лысоватый мужчина лет сорока, которого представили как кандидата социологических наук и фамилию которого почти никто не запомнил – слишком много таких кандидатов обреталось в последнее время в околополитической среде, претендуя на истину в последней инстанции.

– Я расскажу вам об опыте демократических революций в арабском мире, – начал он, – о методах использования социальных сетей и о том, как применить этот опыт в наших условиях.

Вступление было довольно скучным, во всяком случае, на взгляд сидевшего в первом ряду Бориса – всё это он уже неоднократно слышал.

– А всё-таки, – рука Даниленкова поднялась вверх, как только ведущий разрешил задавать вопросы. – Не совсем понятно – в докладе идёт речь о мирном или вооружённом развитии событий?

Справа, от окна, возмущённо зашикали.

Докладчик многозначительно посмотрел на Бориса.

– А это, молодой человек, будет зависеть от того, насколько далеко будет готов зайти диктатор в подавлении народного протеста.

Но тут же взметнулась поднятая рука с задних рядов.

– Вопрос первый, – уверенно начала незнакомая Борису женщина. – Вы говорили о фальсификациях выборов. Но ведь до выборов ещё две недели – как же можно знать заранее о том, что они будут сфальсифицированы? И в этой же связи второй вопрос – неужели Вы не понимаете, что красть голоса в пользу партии власти будут у коммунистов? Вы предлагаете вступаться за их интересы? У меня всё.

Она села на место, рядом с парнем лет двадцати пяти.

– Девушка, – со вздохом ответил докладчик, – Вы плохо слушали лекцию. Это совершенно неважно, будут фальсификации или нет. И в чью пользу они будут – тоже неважно. Важно вбросить лозунг, который воспримет массовка, в данном случае – «За честные выборы!». Мы-то с Вами, как представители демократической интеллигенции, понимаем, что честные выборы в этой стране недопустимы – если их провести, предоставив равные возможности всем, к власти придут фашисты. Что поделать, не дорос российский народ до демократии… Но для толпы, для охлоса этот лозунг вполне сойдёт. Главное, чтобы они думали, что вышли сами и за свои права. А дальше действовать будем мы.

– Ты записываешь? – шёпотом спросил Артём.

Юлия едва заметно кивнула.

«Молодец всё-таки Юлька», – подумал он.

– Такие мероприятия надо писать на диктофон и выкладывать в Интернет, – сказала сестра, когда они вышли на улицу и отошли на пару сотен метров. – Они слишком уверены в себе и поэтому пробалтываются.

– Они… – эхом повторил Артём. – А всё-таки – ты могла бы сформулировать, кто же они есть и откуда они берутся?

– Хороший вопрос, – усмехнулась Юлия. – Нет, знаешь, я не могу это сформулировать до конца. Они – чужие – враги, как-то так, что ли? Я это скорее чую. Просто чую, что в воздухе запахло девяносто первым годом, что есть люди, готовые добить всё, что не добили тогда… А откуда они берутся – это самый интересный вопрос и самый страшный. Откуда-то же они выползли тогда миллионами? Выползли, сделали своё дело и уползли обратно, помнишь ведь девяносто второй, девяносто третий и позже – да, тогда пришла их власть, но на улицах-то их не было! Улицы-то были наши! А теперь вот опять ползут… Откуда и что с этим делать – я не знаю… Совсем не знаю.

В переулках уныло моросил то ли дождь, то ли мокрый снег. Ярко светились в темноте витрины дорогих магазинов, да фары проезжающих автомобилей выдёргивали из темноты мелкое летящее крошево. Артём на ходу кусал короткие ногти и заусеницы на мозолистых пальцах, слушал сестру и молчал.

* * *

Выборы давно перестали быть праздником, как в детстве, и давно превратились в элемент рутины с заранее известным результатом.

Но в тот год интересны были не выборы. Интересно было то, что наступит на следующее утро – и этого ждали все.

В день выборов Наде позвонила Неля Коломнина и сообщила, что члены «Левой колонны» собираются вечером пятого декабря на Чистых Прудах, вместе с общегражданскими, как она выразилась, активистами. Надя ответила, что будет, если уговорит бабку посидеть с ребёнком.

Вообще-то оповещение о мероприятиях входило в обязанности Леси Усольцевой, но Леся с определённых пор делала вид, что Надю не замечает, и смотрела на неё, как на пустое место. Алексей никогда не говорил жене о Наде, но тайное всегда становится явным, тем более – в такой среде, как «Левая колонна» и её союзники, и то, что ребёнок у Нади от лидера организации, секретом не было ни для кого.

Впрочем, вечером того же дня, когда за окном уже было совсем темно, и в стёкла между скрипучими деревянными рамами стучался ледяной декабрьский ветер, на Надин телефон пришло холодное сообщение с номера Леси с указанием времени и места сбора.

Ещё примерно через полчаса Наде позвонил Борис Даниленков. Девушка слегка удивилась – она даже не знала, что у Бориса есть её номер мобильного. Хотя, конечно, он мог спросить и у Нели.

– Ты в курсе про пятое число? – спросил он, слегка запинаясь, словно стесняясь.

– Конечно, – ответила Надя. – Вечером на Чистых.

– Ты будешь?

– Постараюсь.

В трубке слышалось неровное дыхание Бориса.

– А этот твой… знакомый придёт? – вдруг спросил он.

– Артём? – уточнила Надя. – Я с ним не говорила, но думаю, что вряд ли. Не любят они… оппозицию. Ни он, ни сестра его. А я приду. По крайней мере, очень постараюсь.

– Ну, до завтра, – ответил Борис.

Хлопнула входная дверь. Вернулась с работы Анна, вошла с мороза, укутанная в длинное пальто, с большими пакетами из сетевого универсама – отдохнуть ей не удавалось даже в воскресенье.

Брат Женька снова пропадал где-то на улице.

Надя ждала, пока проснётся и выйдет из своей комнаты бабка Матрёна – именно её надо было просить, чтобы посидела с ребёнком, потому что мать, конечно, в шесть-семь вечера ещё будет на второй работе…

* * *

– Артём!

Его окликнул высокий бритый налысо парень в короткой чёрной куртке-«бомбере» и берцах с высокой шнуровкой.

Он узнал Женьку Лосева только по голосу. Парнишка здорово вытянулся за последние полгода и теперь был ростом почти с Артёма.

– Жень, ты, что ли?

Они тепло поздоровались за руку.

– Как живёшь-то? – спросил Артём. – Давно тебя не видел. Учишься?

– В десятом, – кивнул Женька.

Они поговорили ещё несколько минут, как давно не встречавшиеся добрые знакомые. Артёма отчаянно подмывало изнутри спросить о Наде, но он ни словом о ней не обмолвился, как будто её и не существовало на свете.

Вместо этого он спросил:

– Света как? Общаетесь?

Женька впервые за весь их натянутый разговор улыбнулся совершенно детской лучезарной улыбкой. Тень сразу исчезла с его лица.

– А как же! – ответил он. – В порядке! В полном порядке!

Над ними хмурилось бесснежное небо декабрьской Москвы, которое где-то в центре, за пару десятков километров от них, как всегда, удерживали на своих штыках семь сталинских высоток.

* * *

И был вечер, и были Чистые Пруды.

Когда Надя вышла из метро, время шло к восьми вечера, а толпа на бульваре уже была настолько плотной, что найти кого-то из знакомых не представлялось возможным.

Бульвар был полностью запружен людьми. В темноте она не могла увидеть даже флагов «Левой колонны» – кругом мельтешили только оранжевые флаги «Солидарности» и российские триколоры.

Снега ещё не было, а воздух был насыщен напряжением, и атмосфера казалась странной – никогда прежде ни один митинг не вызывал у неё такого электризующего чувства.

Однако Надя смогла подавить в себе необъяснимую тревогу и пошла вдоль бульвара, в сторону Покровских ворот, в надежде найти кого-то из знакомых.

В какой-то момент ей показалось, что вдоль нестройной колонны в противоположном направлении пробежала Леся Усольцева в тёмной кожанке. Вполне возможно, что это так и было.

Но найти своих по флагам она не смогла – людей было слишком много и они были слишком взбудоражены, и её затянуло внутрь бульвара, как в воронку.

Надя вдруг почувствовала себя страшно одинокой в этой бушующей гневными эмоциями толпе.

«Пу-тин у-хо-ди!» – кричали где-то впереди, крик передних подхватывали задние ряды, и возглас колыхался над людской массой, как бы не завися уже от её воли.

Где-то далеко впереди рвался из мегафона голос Алексея Усольцева, но Надя не могла понять, где он сам находится.

– Друзья! – он, конечно, не мог бы назвать присутствующих «товарищами», да и звучало бы это не вполне корректно. – Сейчас мы пойдём к Центральной избирательной комиссии и заявим им свои требования о проведении честных выборов! Я призываю всех присоединиться к нам сейчас! Однако, независимо от этого, я напоминаю, что массовый митинг протеста против фальсификаций состоится в два часа дня десятого декабря…

Усольцев был, как всегда, убедителен и рисовано-искренен. И как всегда фальшив, но Надя этого ещё не ощущала.

Глава десятая

Махмуд в сопровождении двух дюжих охранников неторопливо шёл по рынку, окидывая недобрым взглядом палатки мелких арендаторов.

Мокрый снег под рифлёными подошвами его ботинок превращался в кисель. Было не холодно, но пасмурно и хмуро.

Махмуд давно заметил шедшую вдоль ряда ларьков парочку подростков – парня и девушку лет пятнадцати – и двинулся за ними. Оценивающий взгляд его маленьких глаз скользил по фигуре девчонки. Охранники шли следом, отстав на полшага.

Ребята остановились у павильона, где торговали перчатками, фонарями и всяческой подобной мелочью. Парень зашёл внутрь, а подруга осталась ждать его на улице.

…Женька выбежал на улицу, услышав, как взвизгнула девчонка.

Со ступенек он попытался броситься на усмехающегося Махмуда, но охранник ловко заломил ему руку. Парень стиснул зубы.

– Уматывай, что стоишь! – крикнул он испуганной Светке, и та сделала несколько нетвёрдых шагов назад.

– Ослабь хватку, ты ему руку сломаешь, – снисходительно бросил охраннику Махмуд и вперил взгляд в перекошенное лицо Женьки. Не торопясь, он взял мальчика за подбородок двумя толстыми волосатыми пальцами и рассмеялся ему в лицо.

– Что, переживаешь за свою кралю?

– Сволочь! – процедил Женька сквозь зубы.

– Ну-ну, – ответил Махмуд, – не кипятись, мальчик. Все бабы одинаковы. Все любят деньги. И эта, – кивнул он на Светку, так и не решившуюся убежать, – такая же. Сомневаешься. Такая же, как и твоя мать.

– Мать мою не трогай! Скотина черножопая! – отчаянно крикнул Женька, рванувшись из цепких рук охранника, но Махмуда почему-то ещё больше развеселила его реакция.

– А что, – осклабился хозяин рынка, – ты, я вижу, не в курсе волшебного прошлого своей мамаши Анечки?

Он медленно развернул свой грузный корпус к охранникам.

– Проводим пацана до павильона. – И уже обращаясь к Женьке, добавил, – Не бойся, никто тебя не тронет. Зато покажу кое-что новое и интересное.

Женька не сопротивлялся, когда его завели в павильон за торговыми рядами. Махмуд знаком приказал всем выйти, достал из ящика стола засаленный журнал и небрежно протянул его парню.

– Держи. Просвещайся.

Это был один из глянцевых журналов с откровенными фотографиями девушек, каких немало выходило в начале девяностых, и продавались они тогда чуть ли не на каждом углу – но пятнадцатилетний Женька этого знать и помнить не мог. Махмуд с улыбкой перелистал несколько страниц и ткнул лоснящимся пальцем в очередную.

– Смотри, смотри, я врать не буду. А ты не верил.

Да, это была она, сомневаться не приходилось, дома Женька видел фотографии матери в юности. Семнадцатилетняя Анна Ермишина лежала обнажённой на розовом шёлке, томно улыбаясь неизвестному фотографу.

Он перевёл взгляд на Махмуда. И снова на фотографию в журнале. И снова на Махмуда.

– Ещё хочешь? – спросил хозяин рынка.

– Н-нет, – запинаясь, проговорил Женька.

– Ну как хочешь. А то смотри, – он доставал ещё что-то из ящика, – ещё открытки есть. Тоже с твоей мамашей. Поглядишь?

– Не надо! – почти крикнул мальчик.

– Ну иди, свободен, – Махмуд торжествующе распахнул дверь на улицу, и Женька рванулся туда, на свежий воздух между торговыми рядами…

– Света! – позвал он. – Света!

Но девушки поблизости уже не было.

Женька в растерянности озирался по сторонам, двигаясь в тесном проходе между ларьками, шатался, словно пьяный, и натыкался на прохожих.

Махмуд ухмыльнулся, лениво глядя в сторону ворот.

– Ничего. Сама прибежит.

* * *

Снайперов Калныньш расставлял и инструктировал лично. Не побрезговал он и полежать самому на позиции на двухслойном туристическом коврике под крышей здания на Кадашевской набережной.

Отсюда, как на ладони, просматривалась Болотная площадь с прилегающими к ней улицами и Лужков мост.

Дело осложнялось тем, что до последнего момента сохранялись разные варианты действий, и далеко не каждый из них предусматривал участие снайперов. Поэтому у каждого из них была при себе портативная рация – на случай отключения мобильной связи в районе массовых беспорядков.

Сам Калныньш находился в соседнем здании и с интересом охотника наблюдал, как наполняется народом площадь, явно слишком маленькая для такого количества людей. Внутри у него нарастал азарт профессионала, наблюдающего дело рук своих, и Марк слегка щурил левый глаз, глядя вниз, и плотно сжатые губы растягивались в довольной улыбке.

А там, внизу, многоголовая цветасто-оранжевая гидра, причудливо извиваясь между расставленными металлическими рогатками, растекалась по площади и заползала на изогнутый Лужков мост, и вот уже митингующие стояли на мосту, прижатые друг к другу и к перилам, как селёдки в бочке…

«А ведь и стрелять не понадобится, – подумал вдруг Калныньш, – что если не выдержит мост? Фактор случайности… Тот самый вариант, когда действительно фактор случайности, а не чей-то умысел. На мосту их немного, несколько сотен, вода холодная, декабрь, хорошо, кто-то даже выплывет, но на набережной начнётся паника, и тогда уж кого подавят, а кто попадает в воду с берега…»

Калныньш усмехнулся своим мыслям. Такого развития событий он не планировал, но был бы не против, если бы вмешалась такая случайность, и в голове уже стали сами складываться слова о провокации режима, которые будет кричать в микрофон Усольцев, когда это произойдёт – а впрочем, Усольцев не маленький, сам поймёт, что кричать, да и у него с трибуны обзор, конечно, хуже, чем у Марка, но всё же лучше, чем из толпы. Главное – картинка, чтобы разогреть массу… Ведь никто из телезрителей не вспомнит школьный курс физики и параграф про колебания и резонанс, ну а кто вспомнит – того остальные сами заклюют.

Калныньш готов был биться об заклад, что возвышающемуся на трибуне-грузовике бритому человеку в кожаной куртке в этот момент приходили в голову те же самые мысли…

В этом он не ошибался.

Река и лёгкий ажурный мост через неё находились справа от Усольцева, и, оценивая плотность толпы на мосту и около него, он подумал о том же, что и Калныньш – о том, что трагедия может произойти случайно, сама по себе. Но тут же другие мысли пронзили его мозг.

«А как же я? Что же будет, когда начнётся паника? Смогу ли я совладать с толпой? И что будет, если не смогу? Как же, как же я?»

Усольцев ничего не знал о снайперах, которых Калныньш планировал ввести в действие только после того, как разгорячённая толпа прорвёт полицейское оцепление и ринется к Кремлю. Он мог только догадываться, что не так всё просто, как казалось ещё сегодня утром – но когда перед его глазами встал переполненный людьми мостик, страх обуял его, и он мог думать только о личной безопасности.

Это было плохо. Алексею надо было вести митинг и выступать самому. И он взял себя в руки.

…Серая металлическая вода лениво плескалась внизу, билась о камни набережной.

Наде стало очень страшно.

Она стояла на мостике, прижатая к перилам, и не могла видеть всю панораму. Она видела серую воду и высокие каменные плиты ограждения. По которым – случись что – она не сможет выбраться на берег.

С трибуны, разносимый динамиками, долетал голос Усольцева.

Рядом с ним стояла Леся. Она была без шапки, и ветер трепал её ухоженные тёмные волосы.

На Наде была тёплая зимняя куртка, и девушка вдруг очень чётко представила, как в ледяной воде намокает одежда и свинцом тянет её на дно… Она даже зажмурилась, и холодок прошёл по спине.

Но о том, чтобы выбраться с митинга или хотя бы с моста, нечего было и думать.

Тем временем со стороны «Новокузнецкой» на площадь входила колонна националистов под чёрно-жёлто-белыми «имперками».

…Артём не собирался заходить в гущу митинга. Он уверял себя, что пришёл посмотреть, и старался держаться с краю, поодаль от оранжевых воздушных шаров, от хорошо одетых радостных молодых людей с развёрнутыми плакатами на русском и английском. Он даже не всматривался в их содержание – видимо, там было написано что-то про честные выборы, но это было неважно. Не это привело их сюда, думал Артём. Да, выборы были нечестными – в первый раз, что ли? – и понятно, что голоса украли у коммунистов, но ведь большинству пришедших сюда коммунисты были глубоко враждебны!

Это был совсем другой митинг, совершенно непохожий на всё, что ему приходилось видеть раньше. И не только численностью – этим как раз трудно было удивить Артёма, заставшего начало девяностых. Но это были совсем другие люди. Чужие, непохожие не только на тех, кто обычно ходил на митинги, но и на тех, кто жил рядом с Артёмом, работал с ним, ходил по одним улицам, ездил в общественном транспорте. Ветер трепал их белые ленты и ватманские листы – наверное, для многих это был первый в жизни митинг. Другие, смеясь, скользили пальцами по сенсорным экранам своих модных телефонов. И всё-таки эти люди жили с ним в одном городе, наверное, даже ездили в метро. Но он бы никогда не подумал, что их в этом городе настолько много.

И где-то там, среди этих ярких курток и шариков, наверняка была Надя, но найти её в такой толпе не представлялось возможным, да и какой был в этом смысл?

Артём испытывал странные и противоречивые ощущения. С одной стороны, ему было страшно – да, он не стеснялся себе в этом признаться. Его окружали инопланетяне, которые по какой-то нелепой случайности общались между собой по-русски. Русская речь в их устах звучала дико и противоестественно.

С другой стороны, он ещё не сознавал этого, но его злило и раздражало, что они, чужие, модные и успешные, выплеснулись вдруг в уличную политику, в протест, который всегда был средой Артёма и таких, как Артём – патриотов, не принявших девяносто первый год и жаждавших реванша. Они пришли и захватили его отдушину, его стихию, они будут устанавливать тут свои порядки, и того, что было, уже не будет никогда – эта волна шла на уровне подсознания, он ещё не отдавал себе отчёта и не мог сформулировать, что случилось, как это случилось и что делать теперь.

И всё же, всё же в колыхании этой огромной толпы оставалось что-то неуловимо притягательное, звавшее слиться с ней, стать частичкой чего-то большого… Зачем? За честные выборы? К чему тебе, Артём Зайцев, их выборы?..

Рука сама потянулась в карман куртки, где лежала пачка сигарет.

Тряхнув головой и отогнав тревожные мысли, он огляделся. За те несколько минут, что он позволил себе отвлечься, от метро подошли новые участники митинга, толпа возле деревьев за памятником Репину, где он стоял, становилась плотнее, и выбраться из неё было уже не так-то просто, хотя ещё возможно.

«Уходить!» – мелькнула первая мысль. – «Всё, что было нужно, ты уже увидел».

«Остаться!» – усмехнулась вторая.

И третья, перечеркнувшая все сомнения:

«Надя! Надя здесь!»

Хотя Артём прекрасно понимал, что, начнись драка или даже просто давка, помочь Наде он ничем не сможет.

Наверное, права была Юлька, что на этот митинг не пошла. Чужой, совсем чужой митинг.

* * *

Чай не согревал Усольцева изнутри, и даже пальцы, сжимавшие горячую кружку, оставались ледяными.

Вчерашний страх не растаял – он ушёл в глубь его сущности и сжался, готовый подняться вновь. Алексей умел скрывать свои эмоции, и теперь его собственный страх казался ему маленькой голубой ледышкой где-то под сердцем.

Калныньш расхаживал взад-вперёд по комнате.

– Я ждал от вас большего, – сухо сказал он Усольцеву после долгого молчания.

– Народ к большему не был готов, – пытался оправдаться Алексей.

Калныньш покачал головой.

– Был, – возразил он. – Могло быть и большее. Скажите, Алексей, когда Вы стояли на трибуне, Вам не показалось, что мостик мог не выдержать напора толпы?

Усольцева передёрнуло. Он быстро совладал с собой, но Марк успел уловить секундное изменение выражения его глаз.

– Как Вы угадали? – спросил Усольцев, растягивая губы в искусственной, вымученной улыбке.

– Это показалось не только Вам, – ледяным тоном ответил Калныньш. – И всё же. Почему Вы позволили толпе разойтись? Испугались жертв? Алексей, пугливым не место в большой политике. Особенно, – добавил он с нажимом, – когда речь идёт о деньгах.

«Он учит меня жить, как мальчишку», – подумал Усольцев со злостью.

– Я Вас понял, Марк, – ответил он спокойно. – Вы понимаете, что это был первый митинг, но отнюдь не последний. Возможно, мы не очень хорошо подготовились, имели место упущения – да, мы действительно не ожидали такой численности. В понедельник мы подаём заявку на новый митинг, на двадцать четвёртое декабря. И это только начало раскачки ситуации. Всё ещё впереди, поверьте, Марк, не стоит расценивать вчерашний митинг как единственный и упущенный шанс, напротив, мы стоим на пороге больших и интересных событий…

Он говорил ещё какие-то слова, но дальше Калныньш уже слушал вполуха.

«Трус, – с презрением думал про себя Марк. – Уж от кого-кого, а от него я этого не ожидал – такой красавчик на акциях прямого действия… А где ж искать других-то? Где? Вот и приходится работать с таким, с позволения сказать, человеческим материалом… Так всегда было, так всегда будет. Тьфу».

– От Вас зависит многое, – наконец произнёс он назидательно. – Не всё, конечно, но многое. Повышайте градус протеста.

* * *

Тем же вечером в не самом дорогом, но с претензией на некую элитарность и стиль кафе на юго-западе Москвы сидели за столиком четверо – Алексей Усольцев, его жена Леся, Неля Коломнина и Борис Даниленков.

Леся была вся в чёрном – жакет, мини-юбка, высокие блестящие сапоги на каблуках. Она выкурила сигарету, закинув ногу на ногу, бросила в пепельницу окурок лёгким движением тонких белых пальцев с длинными, ярко накрашенными ногтями и обхватила руками обтянутые чёрными колготками колени.

Её элегантная короткая шубка висела на вешалке в углу.

– Не упусти момент, Лёша, – томно и медленно, с нескрываемым самолюбованием говорила Леся, – наш с тобой звёздный час приближается, на улицу вышло стадо, не суметь этим воспользоваться просто нельзя. Если мы упустим момент сейчас, так и будешь всю жизнь бегать с матюгальником. Действовать надо сейчас и не бояться.

«Она рассуждает почти как Марк», – нервно подумал Усольцев.

Борис внимательно слушал Лесю, втайне любуясь её жестами, её чертами лица, её манерой себя держать.

«Насколько же она красивее Нельки», – невольно подумал Борис и сам испугался своих мыслей.

– Ты хочешь предложить что-то конкретное? – спросил Усольцев с лёгким раздражением в голосе.

Леся замялась. Её тонкие, подчёркнутые макияжем брови слегка изогнулись.

– Нет, конечно, дорогой, ты же у нас лидер и генератор идей, – ответила она без тени иронии, – я хочу тебя, если можно так выразиться, ободрить и вдохновить на решительные действия, – она довольно улыбнулась и слегка щёлкнула длинными пальцами.

– Ты двадцать четвёртое число имеешь в виду? Следующую массовую акцию?

– И да, и нет. До двадцать четвёртого ещё две недели, Лёшенька. Что-то интересное может произойти и раньше. Может, конечно, и не произойти. Ну а вдруг?

– Будем готовы, – сухо ответил Усольцев, – и двадцать четвёртого, и в любой другой день.

«Будем готовы», – повторил про себя Борис.

Ему показалось, что Леся Усольцева пристально посмотрела на него из-под длинных ресниц, покрытых густой чёрной тушью.

* * *

Воскресным днём Ольга Алексеевна ушла гулять с близнецами, и на кухне сидели втроём – Юлия, Андрей и Артём. Обсуждали вчерашний митинг – впрочем, его обсуждала в это воскресенье вся Москва, в кафе, на кухнях, на улицах и в общественном транспорте.

Артём делился впечатлениями, рассказывал сбивчиво, словно память выхватывала не цельную картину дня, а только отдельные моменты – столпотворение на мосту через канал, трибуну, Усольцева, оранжевые шарики, много оранжевых шариков, фотоаппараты, видеокамеры, много чужих людей с сенсорными телефонами, не таких, как мы… И да, видел лозунги на английском, чего раньше не бывало, но общались-то они по-русски…

Вопросы задавал в основном Андрей, заставляя Артёма вспоминать всё новые и новые детали. Юлия же сидела и молча слушала с мрачным лицом.

– Молодые, старые?

– Разные. Хотя молодых много. Такое впечатление, что их ведут на одной верёвочке, а они за ней почему-то идут. Кто их знает. Не митинговые вообще люди…

– Но кто они, как тебе показалось? Так называемая демократическая интеллигенция?

– Интеллигенция… – Артём на минуту задумался. – Если и да, то в худшем смысле этого слова. Не знаю уж, кто там они в профессиональном плане, но чтобы думать умели – я не заметил. Все как на верёвочке…

Беседа их была прервана неожиданным звонком в дверь.

– Кто бы это мог быть? – спросила Юлия.

Артём пошёл открывать. На пороге стоял Женька Лосев.

– Привет, как хорошо, что ты дома, – скороговоркой произнёс мальчик, – мне очень нужно с тобой поговорить.

– Заходи, – кивнул Артём, приглашая его в квартиру.

– Нет, – помотал головой Женька, – лично и по секрету. Можешь выйти со мной на лестницу? А ещё лучше на улицу? Так надо. Очень.

– Хорошо, – пожал плечами Артём и взял с вешалки куртку. – Я скоро вернусь, – крикнул он оставшимся в квартире, и через минуту двое вышли из подъезда в ранние зимние сумерки.

Глава одиннадцатая

Юлия так же мрачно смотрела в окно на удаляющиеся от подъезда фигуры. Был её любимый час – ранний мглистый вечер, когда только начинает темнеть, и в запотевшем от комнатного тепла и человеческого дыхания оконном стекле уже виднеются отражения людей и предметов. В окнах домов зажигались огоньки.

Две тёмные фигуры зашли за угол.

– Пообещай, что разговор жёстко между нами, – тихо попросил Женька.

– Сдохнуть мне на этом месте, – ответил Артём.

Мальчик колебался ещё несколько секунд и наконец спросил:

– Ты мать мою давно знаешь?

– Да считай, сколько себя помню, с детства. А что?

– Чем она занималась… до того, как познакомилась с моим отцом?

Артём задумался.

– Странный вопрос… Тебя какое именно время интересует? В девяносто втором родилась Надя, а с твоим отцом она примерно тогда же и познакомилась…

– Нет, а до этого? В шестнадцать-семнадцать лет?

– В школе училась, чем тогда все занимались… Это тебе у Юльки лучше спросить, а что тебя интересует-то?

Женька замялся.

– Так… есть один вопрос. То есть ничего особенного не знаешь, что она делала в это время?

– Нет, – пожал плечами Артём, – закончила школу, начинала учиться в институте, но не доучилась, потому что родила Надю и осталась с ней совсем одна, а времена были тяжёлые, да и дед твой в тюрьме сидел, не до учёбы было…

– А Надин отец, – вдруг перебил Женька, – ты его знал? Кто он?

– Ни разу не видел, – ответил Артём, – какой-то мажор вроде. Подсел ей на уши в семнадцать лет, там бурный роман, любовь-морковь и всё такое, она залетела, он её и бросил. Классическая история. Звали, если не ошибаюсь, Максим, фамилию не знаю даже. Аня Надю на свою фамилию записала, а потом, когда за Серёгу замуж вышла, уже в девяносто четвёртом вроде, он её и удочерил. Да ты всё это наверняка и так знаешь, никаких там секретов не было, всё просто, как три копейки. К чему тебе всё это?

Пламя зажигалки гасло на морозном ветру, едва возникая, и Артём долго не мог зажечь сигарету, даже прикрыв огонёк широкой ладонью.

– То есть она работать пошла? А работала она где? – продолжал настойчиво расспрашивать Женька.

– В палатке торговала, насколько я знаю, – припомнил Артём, – на рынке.

– У Махмуда? – оживился мальчик.

– Нет, в девяностых годах Махмуда не было ещё. Он появился, когда я сидел, а меня закрыли в девяносто девятом. Тогда было множество мелких палаток, где каждый торговал чем придётся, а кому всё это принадлежало – я и не интересовался даже, вероятно, что и не было общего хозяина, каждый сам по себе.

– Но Махмуда тогда точно не было? – ещё раз переспросил Женька.

– Точно, – подтвердил Артём. – Тут я спутать не могу, Махмуд появился позже.

Он пристально посмотрел на Женьку. Тот явно что-то скрывал, но что именно, и к чему он так расспрашивал Артёма про девяностые годы – понять он не мог.

Женька закусил губу.

– Ладно, – сказал он после паузы. – Если что, я к тебе ещё обращусь, хорошо?

– Да конечно, не вопрос, – кивнул Артём. – Можем идти в тепло?

– Да, – сказал Женька, – только никому об этом разговоре, пожалуйста, совсем никому.

– Ну я же тебе пообещал, значит, могила.

Попрощавшись с Женькой на лестничной площадке, Артём не то что бы забыл об этом разговоре, но скорее не придал ему значения, мысли его занимали другие темы, и он не посчитал странные вопросы подростка чем-то важным.

* * *

В курилке говорили о политике. Более того – спорили о ней.

Такого Артём не мог припомнить за все пять лет работы на одном месте.

На работе знали, что Артём политикой интересуется, знали и то, что он ещё в детстве участвовал в восстании девяносто третьего года, и всегда относились к этому спокойно-доброжелательно – у каждого свои увлечения – но сами по себе политические события не обсуждали никогда.

Но в это утро его ждали, и едва Зайцев переступил порог раздевалки – все взгляды поворотились к нему.

Утро было необычным. Оно не было хмурым и невыспавшимся, как обыкновенное утро понедельника в начале тяжёлой рабочей недели. Неожиданно для себя самого Артём почувствовал себя в центре всеобщего внимания.

– Ну, – спросили мужики, – ходил свергать власть? Рассказывай!

В том, что Артём был в субботу на Болотной площади, не сомневался никто, и это его больше всего удивило.

– Ходил, – подтвердил он угрюмо и односложно, и вопросительные взгляды становились недоумевающими.

Нет, не так он себе это представлял, утро после начала массовых протестных выступлений. Скорее как октябрь девяносто третьего, или – ему не пришлось участвовать в этих событиях, он был тогда в неволе, но следил в колонии по телевизору за движением против монетизации льгот в начале пятого года. Тогда, как и в девяносто третьем, на улицы вышли обозлённые простые люди, с гневными, но родными и человеческими лицами, в поношенных пальто – а позавчера он видел совсем других, чужих, самодовольных, не знающих цену трудовой копейке, бесящихся с жиру – да, вот, наверное, правильное определение.

Он должен был говорить правду, но слова застыли комом в горле, и ему стоило огромных усилий произносить эти слова.

– Нет, – проговорил Артём, – нечего там делать. Это не наша война и не наша движуха.

Глухой ропот был ему ответом. Казалось, от Артёма ждали чего угодно, но не этих слов.

– Я там был, пацаны, – продолжил он, – и поглядел на тот контингент, что там собрался. На рожи их поглядел. Не наши там люди рулят, а зажравшиеся морды, которые с жиру бесятся, которые в мерседесах ездят, – слова давались ему с трудом, – есть, конечно, и попроще, среди массовки, но это те, кто позволяет вести себя на поводке. Они не облегчить нам жизнь хотят, а наоборот, сделать ещё хуже, как в девяностые, чтобы совсем нечего было жрать…

– Ну вот, – раздался чей-то насмешливый голос, – был Зайцев первый революционер, а как клюнул жареный петух, так весь вышел.

Артём почувствовал, как краска заливает ему лицо.

– Всё правильно пацан говорит, – возразил голос постарше, – смотрел я в субботу телик, так мне тоже эти морды не понравились. Мы тоже в жизни кое-что повидали. Не стоит подрываться и бежать за кем попало, сперва разобраться надо, кто такие и чего хотят. Хватит уже, набегались.

Это был Валентин, рабочий лет сорока пяти, в молодости, как и Артём, судимый, вроде бы за драку, но успевший в девяносто первом помитинговать за Ельцина – впрочем, этого факта своей биографии он стеснялся и мог вспоминать о нём только после третьего стакана.

Артём посмотрел на Валентина с благодарностью.

– Ладно, время, айда работать, хорош языками трепать…

Артём испытал огромное облегчение, оказавшись наконец на своём рабочем месте, склонился над ящиком с инструментами и больше не проронил ни слова до конца смены.

* * *

Чёрт бы побрал упрямую старуху, думала Надя, собираясь на митинг на проспекте Сахарова и одевая потеплее маленького сына Кирюшу.

Бабка Матрёна наотрез отказалась сидеть с ребёнком.

– У меня мероприятие поважнее твоего, – отрубила она, давая внучатой племяннице понять, что разговор окончен, и продолжения не последует.

Что у неё могло быть важного? Неужели нельзя перенести на другой день, хотя бы на воскресенье? Ведь все знают, что в эту субботу ожидается продолжение Болотной…

Тем более, последние три дня старуха почти не выходила из комнаты, подрёмывая в кресле-качалке.

Накануне к ней заходил Андрей Анисимов из соседней квартиры, и они, как в былые времена, долго что-то обсуждали за закрытой дверью.

– Мы не должны отдавать им улицу, Матрёна Петровна, – говорил он, – и неважно, сколько нас будет. Хотя мне кажется, нас будет много. Я сейчас вспоминаю седьмое ноября девяносто первого. Тоже катилась лавина. И тоже нашлись те, кто вышли и не побоялись. Вспомните, мы тогда думали, что нас будет очень мало, и Вы так думали, и я, и Юленька, а собралось-то сколько… Надо, надо идти на Воробьёвы горы, показать им, что есть ещё красные в Москве. Главное – что есть, Матрёна Петровна, остальное неважно.

– Я-то пойду, – проговорила она, – а ещё кто собирается?

– Из нас – мы с Юленькой, – обрадованно ответил Андрей, – и Артём тоже, я у него спрашивал.

Морщинистое лицо Матрёны посветлело.

– Ну вот и ладно, – произнесла она умиротворённо.

…Надя не знала об этом разговоре, но все её просьбы посидеть с Кирюшей хотя бы три-четыре часа словно натыкались на глухую каменную стену.

И вот она вышла из дома заранее, катя перед собой коляску и немного волнуясь – брать двухлетнего сына на митинги, тем более в холодное время года, ей ещё не приходилось. До последнего она надеялась, что старуха смягчится и предложит всё-таки помощь – ну поломалась, показала свою значимость, и хватит – но этого не случилось.

…Народу было много. Очень много. Не меньше, чем в прошлый раз, радостно отметила Надя, и настроение поднялось, несмотря на пасмурную погоду, и ноги сами несли её на поверхность из перехода станции метро «Комсомольская», мимо вокзалов, мимо платформы Каланчёвская, к запруженному проспекту Сахарова, кишащему цветной неоднородной массой… Всё как тогда, как две недели назад, и так же не пробиться к трибуне, где уже гордо возвышается фигура Усольцева – уж кому, как не Наде, узнать его издалека – только, кажется, ещё многолюднее. Но нет, не пробраться вперёд, и не сказать: «Здравствуй, Лёшенька, это я, а это твой сыночек Кирилл, ему как раз исполнилось два года». Нет, не до неё сегодня ему, он сегодня вновь в объективах телекамер, в прицелах фотовспышек, и не сегодня ли наступит звёздный час Алексея Усольцева…

Ближе к сцене смыкались плотные ряды дорогих шуб.

Мальчик в коляске начинал капризничать, и Надя взяла его на руки.

Справа, на значительном отдалении от неё, происходил какой-то конфликт. Между собой схлестнулись две группы участников митинга – одна с чёрными анархическими знамёнами, другая с чёрно-жёлто-белыми, и дело шло к выяснению отношений с помощью кулаков.

Но Надя этого не видела, да и не собиралась она с ребёнком продвигаться в ту сторону. Слева, в нескольких метрах от неё, журналистка брала интервью у явно выпившего, давно не мывшегося бомжа неопределённого возраста с трепыхавшейся на ветру белой лентой на потерявшей цвет куртке.

– Скажите, – нарочито вежливо вопрошала девушка с камерой, – зачем Вы пришли сегодня сюда, на проспект Сахарова?

– Мы, – выдыхал перегаром интервьюирумый, – собрались здесь, сегодня, против Путина!

– Против Путина? – переспрашивала журналистка. – Скажите, а Ваша лично жизнь при Путине ухудшилась или улучшилась?

– Ухудшилась! – уверенно отвечал бомж.

– Скажите, – ровно продолжала девушка, – в чём лично Ваша жизнь ухудшилась с приходом Путина?

– Потому что Путин… Он нас всех бомжами сделал, нищими сделал, вот! – такая длинная фраза явно далась её собеседнику не с первого раза.

Надя отвернулась.

Кирюша начинал откровенно хныкать.

– Сейчас пойдём домой, маленький, сейчас пойдём, – успокаивая сына, она начала протискиваться в сторону метро.

В этот момент кто-то хлопнул её по плечу.

Обернувшись, Надя увидела незнакомого парня, бритого налысо, в куртке-«бомбере» и ботинках, какие носят скинхеды, с фанатским шарфом, закрывавшим половину лица.

– Ты Надюха Лосева? – спросил он.

– Я, – подтвердила девушка.

– Ты это… – он смутился на мгновение, – мамаше передай. Братана твоего, Женьку, мусора повинтили за драку с шавками.

Надя не сразу сообразила, что речь идёт о представителях субкультуры «антифа».

– С кем?

– Ну, с анархами там. Короче, пацанов повезли в ОВД «Басманный» и, похоже, оставят на ночь до суда. А там могут на сутки закрыть. Мамаше передай, чтобы пожрать принесла. Запомнила? – спросил он снисходительно.

– Да… конечно, – растерянно ответила Надя и, удерживая ребёнка правой рукой, левой вытащила мобильный телефон и, не попадая пальцами по клавишам, стала набирать номер Анны.

Парень, сообщивший ей новость, исчез, растворился в толпе, и она даже не успела расспросить его о подробностях.

…Через полтора часа Надя встретилась с матерью у входа в отделение полиции района Басманный.

Митинг к тому моменту ещё не закончился.

В отделении у Анны нехотя приняли продуктовую передачу для сына и пояснили, что в понедельник дела административно задержанных будет рассматривать Басманный суд. Таковых набиралось в клетке около десяти человек, но увидеть Женьку матери не удалось.

Домой они вернулись около девяти вечера.

В комнате у Матрёны было шумно, что-то оживлённо обсуждали, и Анна сразу поняла, что там гости.

Она не ошиблась – вместе со стариками сидела молодёжь из соседней квартиры – Юлия, Андрей и Артём.

– Вы потише там, – зло буркнула Анна, – нам ребёнка спать укладывать.

– Переберёмся к нам? – предложила Юлия, поднимаясь с табуретки, и повернулась к Анне, – ну что у вас там было на вашей Цукерманштрассе?

– Я на митинге не была, – ответила та, – дети вот были. Женьку забрали в полицию.

– За что забрали? – спросил Артём и махнул рукой остальным – мол, идите, я тут поговорю ещё.

– За драку, – вздохнула Анна, – завтра утром суд по административному делу.

– Если не уголовка, то ничего страшного, – авторитетно ответил Артём, – ты пойдёшь к нему на суд? Я с тобой. На работе предупрежу. Посмотрим, что там.

– Спасибо, – произнесла Анна с облегчением и искренней благодарностью.

…Наутро, когда они приехали в отделение к девяти, задержанных уже увезли в суд на синей полицейской «Газели».

В здании суда Анне наконец удалось увидеть сына, когда он сидел на лавочке между двумя хмурыми полицейскими в бушлатах, ожидая начала заседания.

Женька был спокоен. Он приветственно кивнул матери, а появлению Артёма даже заметно обрадовался, и улыбка пробежала по его лицу.

В зал заводили по одному, и так же по одному выводили в коридор и дальше, на лестницу и в машину.

Женьке Лосеву судья дала пятнадцать суток административного ареста.

– Это как же, Артём? – растерянно спрашивала Анна, кусая губы и теребя завязки на рукаве куртки, – мы будем Новый год встречать, а как же Женечка? Как же он будет на Новый год… и в камере?

– Бывает и хуже, – угрюмо ответил ей Артём. Они вышли из здания суда. Было холодно и ветрено. Артём поднял воротник куртки, закрыв щёки. Слушать причитания Анны не хотелось, но он проводил её до метро и поехал на работу.

* * *

Перед Новым годом на работе у Артёма был короткий день, и возвращался он домой рано.

Переход нужно было делать в центре, на станции «Площадь Революции». Артём любил эту станцию с её круглым и высоким белым потолком, с закруглёнными арками проходов к поездам и, конечно, с её бронзовыми фигурами бойцов, лётчиков, студенток…

Артём погладил ладонью нос собаки, сидевшей возле бронзового пограничника с винтовкой – по московской примете, на удачу.

Взгляд его скользнул чуть выше по фигуре и остановился, наткнувшись на невидимое препятствие.

На штыке винтовки красноармейца, похожая на рисунок плоского червя из учебника биологии для седьмого класса, болталась засаленная белая лента.

Артём попытался сорвать её, но узел был затянут слишком крепко. И тогда парень вытащил из-за пояса нож, с которым по давней привычке не расставался – только перед входом на массовые мероприятия, где придирчиво обыскивали участников полицейские у рамок-металлоискателей, его приходилось прятать в ботинок – и два склизких обрывка медленно упали на каменный пол.

Артём зло наступил рифлёной подошвой на кусок белого атласа и двинулся по переходу на «Театральную».

…На рынке царила предновогодняя суета. Большинство палаток и тридцать первого декабря работали допоздна, чтобы все, кто не успел запастись продуктами к праздничному столу, несли свои денежки торговцам хотя бы в последний вечер.

В павильоне у Махмуда ярко горел свет.

Валерке выпало дежурить именно в эти сутки, открывать и закрывать ворота для автотранспорта, и Новый год он планировал встретить в будке, вдвоём с напарником, с заранее припасённой бутылкой водки – уж в эту-то ночь хозяин не будет наказывать за пьянство на рабочем месте, да и сам хозяин уедет с какой-нибудь очередной девицей отмечать праздник.

И всё-таки было, конечно, обидно оказаться сегодня в смене, когда все спешат к семьям, а его Лиза будет сидеть за новогодним столом без него. Ну да куда ж деться…

Возле павильона разворачивался автомобиль хозяина, и из-под его колёс летели снежные брызги.

По рынку без особой цели шёл Артём.

Из павильона вышли двое охранников. Один из них поддерживал под руку явно обкуренную девчонку. Она с трудом передвигала ноги и всё-таки поскользнулась, но державший не дал ей упасть. Второй охранник распахнул дверцу автомобиля.

Пустые, затуманенные наркотиком глаза девицы смотрели в упор на Артёма, но он даже не узнал её в первый момент.

А когда узнал – автомобиль уже тронулся с места.

– Светка! – крикнул Артём.

Схватив рукой ком снега, он швырнул его машине вслед. Ком рассыпался, ударившись в заднее стекло. За выехавшим автомобилем закрывал створку ворот Валера. Артём почти налетел на него.

– Валерка! – крикнул он. – Там Светка, слышишь? Из нашего дома. Она под клофелином. Они нашу Светку увезли, слышишь?

– Ну что ты шумишь, – ответил товарищ, обтирая пот с лица рукавицей. – Ну повезли очередную шалаву, в первый раз как будто. Не знаешь, что ли?

– Светка не шалава, – возразил, переводя дыхание, Артём, – она девушка моего друга, я её знаю, она нормальная девчонка.

– Нормальные девчонки пить в павильон к Махмуду не ходят, – ответил Валера, и крыть Артёму было нечем. – Никто её туда за уши не тянул. Сама пошла. Я видел.

– И что же ты?

– А что я? Я что, обязан останавливать каждую б…, которой захотелось развлечений?

Артём закусил губу.

– Да ничего ей не сделается, – добавил Валера, – через сутки будет как новенькая.

– Я вообще не понимаю, как ты можешь тут работать! – возмутился Артём.

– Тебе легко говорить! – разозлился приятель. – Ты сам по себе, гуляю как хочу, а у меня семья, и двоих детей кормить надо. Думаешь, легко работу найти? Да и уйду я отсюда – ну будет другой мужик двери открывать-закрывать, что, от этого Махмуд шалав к себе возить перестанет? Тоже мне…

Он не окончил фразу. Снаружи уже сигналила грузовая «Газель» с товаром, и Валера привычными движениями принялся открывать створку ворот.

«Что же я Женьке скажу? – думал Артём. – Он же через неделю выходит. Что я скажу Женьке?»

Глава двенадцатая

Леся Усольцева неторопливо и расслабленно курила в постели.

Борис вышел на кухню и там варил для неё кофе.

Леся слегка потянулась и посмотрела в окно, не поднимаясь с кровати. На улице кружились ленивые снежинки.

Стояли долгие новогодние праздники. Алексей Усольцев уехал в Литву на семинар по методикам протеста, который проводил для российских активистов какой-то очередной западный фонд.

Калныньш оставался в Москве. Необходимости в его присутствии в Прибалтике не было, а самого его на родину предков не тянуло. Леся была ему не нужна до конца январских праздников, и она могла развлекаться как угодно и с кем угодно, в том числе и с Даниленковым, который, как это ни смешно, воспринял это мимолётное приключение всерьёз…

Вошёл Борис с чашкой ароматного кофе, поставил его на тумбочку.

– Я здесь, Лесенька, – преданно сказал он, присаживаясь на край кровати и нежно беря в свою ладонь её ухоженные пальцы.

Леся благосклонно прикрыла веки в знак согласия.

«Теперь я им как хочу, так и верчу», – подумала она про себя, полуприкрыв глаза с длинными накрашенными ресницами.

В квартире пахло жареными кофейными зёрнами и сладким крюшоном, тягучей карамелью и терпкой мятой.

* * *

В эти дни никто не работал, кроме экстренных служб. Не работал и Артём, и время тянулось для него невыносимо долго, и он уже ждал начала рабочей недели. Никого Артёму не хотелось видеть, ни с кем не хотелось общаться. Пожалуй, единственным человек, кого он был бы рад увидеть, была Надя, но Наде он был нужен не более, чем обычно.

Надя шла на улицу гулять с сыном.

Она осторожно спускала коляску по обледенелым ступеням вниз.

Навстречу ей, прицокивая каблучками, поднималась новая постоянная любовница владельца рынка. На ней была короткая модная шубка, в ушах блестели огромные аляповатые золотые серьги с крупными тёмно-красными камнями, безымянный палец украшал перстень с таким же камнем, и весь её внешний облик за пять-шесть дней изменился настолько, что в ней с большим трудом можно было узнать былую соседку Светку.

– Привет, – улыбнулась Надя.

Светка смерила её презрительным взглядом и не удостоила ответом.

«Нашла чем гордиться», – подумала Надя и отвернулась, на мгновение утратив контроль над коляской, которая, вывернувшись из её руки, покатилась по ледяной наклонной плоскости вниз.

Надя в ужасе бросилась следом, пальцы её почти коснулись ручки коляски, но стёртые подошвы старых ботинок разъехались на льду, и она упала вперёд, загребая руками воздух, а коляска с плачущим Кирюшей, набирая скорость, катилась ещё полтора десятка метров по горке вниз, прежде чем перевернулась, и прошёл ещё десяток бесконечных секунд, пока Надя вскочила на ноги, добежала до опрокинувшейся коляски и убедилась, что мальчик живой…

Светки в этот момент уже не было рядом – увидев, что Надя выпустила коляску из рук, она быстро скрылась в подъезде, захлопнув за собой металлическую дверь с кодовым замком, и уехала на лифте на свой этаж.

Надя не помнила, как к ней подбежали незнакомые женщины, как помогли поднять ребёнка. Как вызывали скорую помощь, она тоже не помнила.

…В детской больнице двухлетнему Кириллу Лосеву диагностировали сотрясение мозга. Угрозы жизни не было, но мальчик должен был находиться в стационаре.

По коридору сновал медперсонал в голубых костюмах, прозрачных шапочках и белых халатах. Кому-то ставили капельницы. В глазах рябило от кафельной плитки. Остро пахло лекарствами.

Наде врачи позволили находиться с сыном с утра до вечера, но оставаться на ночь не разрешили.

И у неё не возникло никаких подозрений, когда через несколько дней к ней домой явился участковый и подробно опрашивал о происшествии – ведь это был несчастный случай, все видели, что именно несчастный случай, никакого злого умысла, просто очень скользкая горка, и молодая мать не удержала коляску…

Записав на кухне Надины показания и указав ей, где расписаться, участковый покивал, посочувствовал, посоветовал быть осторожнее и ушёл, не замечая ненавидящего взгляда подростка из глубины комнаты.

Женька вышел на волю из спецприёмника восьмого января, по отбытии пятнадцати суток, согласно решению суда.

Об административном правонарушении была направлена бумага в школу, но его это, казалось, совершенно не беспокоило.

Женька и дома-то оказался случайно. Вернувшись домой, он стал ещё больше дичиться окружающих, чем раньше, и ещё больше пропадать на улице. К тому же домашним было не до него – они были слишком заняты травмой маленького Кирилла, и даже Женькино освобождение не стало для них событием, чего он, конечно, ожидал. Ожидал более эмоциональной встречи – пусть будут ругать, кричать, пусть расплачется мать, но чтобы это прошло так незаметно…

Женька смертельно обиделся, но виду не подал.

Он стал прогуливать школу, пропадал на улице допоздна, занятый чем-то своим, никого не посвящая в свои тайные мысли, даже Артёма, с которым, казалось бы, в прошлом у него сложились доверительные отношения и которого он воспринимал как старшего товарища.

Домой Женька приходил к двенадцати или к часу и падал спать на свой диванчик, часто даже не раздевшись или бросив свои вещи как попало, и Анна с тихим вздохом собирала его одежду.

За перегородкой – с рождением Кирюши их комната была поделена платяным шкафом пополам – беспокойно ворочалась Надя, ей нужно было вставать чуть свет и к семи часам ехать к сыну в больницу на другой конец города.

Анна вставала ещё раньше, чтобы успеть собрать дочери поесть, и снова ложилась, пытаясь перехватить ещё час-полтора сна до ухода на работу.

И даже день рожденья Женьки – он родился в январе, и в этом году ему исполнялось шестнадцать лет – прошёл на редкость тихо и незаметно.

Так миновал январь, и к концу месяца Кирилла наконец выписали домой, под амбулаторное наблюдение врачей.

В последних числах января Наде позвонила Неля Коломнина, напомнить – «ты же, наверняка, в курсе», – про крупное общегражданское шествие четвёртого февраля.

В ответ Надя торопливо буркнула, что она занята, у неё болеет ребёнок, и до весны она точно нигде не появится.

Больше Неля не перезванивала, и как Наде ни хотелось полюбоваться Усольцевым на трибуне, эта акция прошла без неё.

А вскоре случилось то, чего никто не ждал.

…Это был обычный зимний день, похожий на все остальные. И такой же похожий на все остальные вечер.

Надя уложила Кирюшу спать и легла сама, готовая чутко проснуться на голос сына.

В маленькой комнате у стариков, Матрёны и Фёдора, долго горел свет, но к полуночи его погасили – улеглись и они.

Не спала только Анна. Она хлопотала на кухне – для неё там всегда нашлись бы дела. Она устала не меньше остальных, и вставать ей нужно было раньше всех, но она взяла себе за правило не ложиться раньше возвращения сына, чтобы позаботиться о нём при необходимости – сложить вещи, а если придёт голодный, то и покормить…

На кухне тихонько, чтобы не мешать никому из уставших за день и отсыпающихся перед следующим днём обитателей квартиры, отбила час ночи радиоточка.

Женьки не было.

Он редко приходил так поздно, но всё же это было более-менее в рамках привычного.

Анна вымыла посуду и убрала в холодильник завтрашнюю еду.

Протикало два.

Звук радио привёл её в себя. Значит, она всё-таки задремала на табуретке у кухонного стола, уронив голову на руки. Анна встала, прошлась в комнату и обратно, чтобы проверить, не приходил ли Женька, не могла ли она проспать его приход.

«Он мог задержаться у приятелей и опоздать на метро», – шевельнулась успокаивающая мысль.

Анна тут же поймала себя на том, что в последнее время совершенно не представляет себе круг общения сына.

«Я поговорю с ним завтра, – решила она, пока мозг снова обволакивало туманом. – Пусть придёт сегодня, пусть только придёт, а завтра я с ним поговорю».

Анна не могла вспомнить, что разбудило её во второй раз – радио, сигналившее три часа, или поворачивающийся в замке ключ. Но произошли эти два события практически одновременно.

Женька вошёл в квартиру, шатаясь, как пьяный, хотя алкоголем от него не пахло.

– Сынок… – Анна подалась к нему навстречу.

– Всё нормально, мам, – произнёс Женька. Его, казалось, тоже давила смертельная усталость. Он с усилием стащил с себя куртку, попытался повесить её, но промахнулся мимо вешалки, и куртка сползла на пол. – Давай всё завтра, мам, ладно? – попросил он, увидев, что мать хочет ему что-то сказать. – Не сегодня, ладно, мам? Спать…

Он рухнул на диван, раскинув руки. Анна подошла и долго смотрела в лицо спящего сына – оно было спокойным и безмятежным, как в далёком детстве.

Она вышла в прихожую, подняла с пола куртку и увидела кровь. Бросилась обратно в комнату, включила свет, встала на колени перед спящим Женькой – но нет, на нём крови не было, ни порезов, ни царапин. Значит, чужая.

«Подрался», – тихо вздохнула Анна и погасила свет.

«Я завтра постираю, – подумала она, вешая куртку на место. – Сегодня уже слишком поздно, четвёртый час, надо ложиться».

Перед тем, как лечь спать, она перевела будильник с шести часов на семь.

«Я успею. Я всё приготовила с вечера».

Но пришедшие с обыском оперативники всё-таки разбудили её в шесть.

* * *

Весть о том, что Женька Лосев зарезал Махмуда, разнеслась по району с огромной скоростью, обрастая всё более невероятными подробностями – но равнодушным не оставался никто. К полудню новость уже знали все знакомые и знакомые знакомых, и об этом судачили на всех лавочках у всех окрестных подъездов.

Обыск закончился часам к одиннадцати, копию протокола вручили Анне, как совершеннолетней хозяйке квартиры. Оперативники уехали и увезли Женьку с собой.

Артём всё это время курил на лестнице, переминаясь с ноги на ногу – помочь он уже ничем не мог, а идти в квартиру смысла не было никакого – его бы завели внутрь и до конца следственных действий из квартиры не выпустили, уж кто-кто, а Артём знал это очень хорошо, как не дали бы и с Женькой пообщаться – ради такого шанса он легко пошёл бы в обыскиваемую квартиру, страха он не испытывал, да и не так легко было напугать Артёма Зайцева, но то, что даже поговорить шанса не было, Артём тоже знал намного лучше всех окружающих.

Говорить надо было раньше, надо было заметить, что с начала января Женька стал избегать всех, в том числе и Артёма, к которому прежде тянулся…

А теперь было поздно…

Участковый задержался в квартире после ухода остальных полицейских.

Он долго молча смотрел на Надю, которая возилась с детским питанием – во время обыска ей, как и другим членам семьи, пришлось сидеть с Кирюшей на коленях, не вставая, и только теперь появилась возможность покормить сына. Потом заглянул в отгороженный шкафом закуток, где стояла детская кроватка и диван самой Нади.

– У вас тут чисто, но бедно, – резюмировал участковый, и Надя снова не поняла, какое это имеет отношение к обыску и аресту её брата.

После его ухода Анна сидела на кухне, бессильно уронив руки на колени. Артём осторожно заглянул к ней, закрыв за собой дверь.

– Ань, не плачь, слышишь, – сказал Артём, прислоняясь к стене, – он несовершеннолетний, ему много не дадут, Ань.

Анна подняла на него красные заплаканные глаза. В этот момент перед Артёмом сидела измученная старая женщина, и никто не мог бы предположить, что ей нет ещё и сорока лет.

– А сколько дадут, Тём? – спросила она.

– Он выжил? – задал Артём встречный вопрос.

Анна отрицательно помотала головой, не в силах ответить.

– Плохо, – отозвался Артём. – В смысле, для Женьки плохо, – поправился он. – Но всё равно, даже формально – не больше десяти. Больше десяти малолеткам не дают. Реально дадут меньше, – постарался он обнадёжить Анну.

– Это ж как долго, – всхлипнула она.

Артём ещё много чего хотел бы ей сказать. О том, что она вырастила хорошего сына, о том, что Женька, хотя за ним и не уследили, повёл себя как мужчина, и что он на месте Анны гордился бы Женькой. Но слова застряли у него в горле, сейчас нужны были не эти слова, а эти нужны были не здесь и не сейчас, не для Анны, а если и для Анны – то когда-нибудь потом, не теперь. Но не умел Артём успокаивать плачущих женщин.

– Ладно, Ань, – сказал он. – Не плачь. Вернётся Женька. Я же вернулся.

Артём вдруг подумал о своей матери, Ольге Алексеевне – когда она вернётся с работы, надо будет попросить её, чтобы зашла к Анне. Она найдёт слова, она сможет. Она же ждала Артёма семь лет. И даже… даже разыскивала его, живого или мёртвого, в октябре девяносто третьего, – Артём, всю сознательную жизнь так гордившийся своим детским участием в тех событиях, впервые применительно к ним вспомнил о своей матери.

– Не плачь, – сказал он вслух, – Ань, слышишь? Ну перестань. Живой же Женька. Главное – живой. Всё остальное поправимо.

Анна кивнула, прижав платок к лицу. Плечи её слегка вздрагивали.

– Так ты обращайся. Я всегда помогу, – он не знал, чем закончить разговор.

Анна то ли кивнула, то ли её накрыл очередной приступ рыданий, и она уткнулась в платок. Артём тихонько вышел, прикрыв за собой дверь.

На соседнем этаже – а Артёму хотелось покурить спокойно, в одиночестве и в тепле – он нарвался на другие слёзы.

Разнаряженная, как новогодняя ёлка, вся в золоте, Светка рыдала на груди у своей матери Татьяны.

Увидев их на площадке, Артём резко закрыл дверь и попытался затаиться на лестнице, но это ему не удалось – оставив дочь за дверью, Татьяна решительно шагнула к нему.

– Что, доигрались, красавцы? – зло спросила она. – Доволен, Тёмочка? Сломали девочке жизнь?

– Твоя девочка сама себе жизнь сломала, – ответил Артём, у которого не было никакого желания ввязываться в споры с Татьяной, – а впрочем, не только себе. Такого парня ни за что посадили, тьфу!

– Ты что сказал? – Татьяна опешила.

– Что слышала! – огрызнулся Артём. Злость закипала в нём, неистребимая злость на Светку, а теперь и на её мамашу, которая такую доченьку вырастила. – Довели парня! Ни мозгов, ни совести!

– Да как ты смеешь! – задохнулась праведным гневом Татьяна. – Уголовник!

– Смею, смею, – кивнул Артём. – Вырастила шалаву, так слушай правду, что рожу воротишь, не нравится? Ты мне рот не затыкай, ясно?

Артём громко хлопнул дверью, так, что эхо прокатилось до верхних этажей. Опомнившаяся Татьяна ещё что-то кричала ему вслед, но он был уже двумя пролётами ниже, поняв, что спокойно покурить в подъезде и привести нервы в порядок ему здесь сегодня не дадут.

Можно было поехать на работу, хотя утром он позвонил туда и сослался на плохое самочувствие.

Артём вышел на улицу и присел на скамейку. Оперативно-следственная группа уже уехала, оставив каждого из тех, кто её сегодня не интересовал, со своими невесёлыми мыслями.

* * *

И наступил вечер, и наступило утро.

И был суд по мере пресечения.

И в зал пустили всех желающих, чему Артём приятно удивился – раньше такие заседания бывали закрытыми.

Впрочем, содержание их осталось неизменным – иного Артём и не ожидал.

На зрительских местах сидели Артём, Женькина мать Анна и дед Фёдор Петрович.

Артём оказался ближе всех к клетке, и когда Женьку завели внутрь – его лицо в первый и единственный раз осветилось улыбкой. Эта улыбка предназначалась ему, Артёму.

Всё остальное время обвиняемый сохранял спокойное и серьёзное выражение лица.

Судья удалилась в совещательную комнату, вернулась минут через сорок и огласила решение, в котором никто не сомневался:

– Избрать Лосеву Евгению Сергеевичу, 1996 года рождения… обвиняемому по статье сто пятой Уголовного кодекса… меру пресечения в виде содержания под стражей… сроком на два месяца.

Анна закрыла лицо руками.

Фёдор Петрович не проронил ни слова, но всё время, пока судья читала постановление, качал седой головой, словно сокрушаясь, и окружающим не было ясно, что он имел в виду.

Женька слушал постановление молча, с непроницаемым лицом, сохраняя абсолютное спокойствие. Так же молча стоял на своём зрительском месте Артём, и его не отпускала мысль, что это зачитывают его собственное взятие под стражу.

Женька отвёл глаза от герба над судейским столом к оконному стеклу – прямо напротив клетки. За окном падал снег, может быть, последний снег этой зимы, и уж точно, последний для него.

Как это ни было странно и даже глупо – Женька это прекрасно понимал, скользя взглядом по рядам жёлтых деревянных зрительских скамей, но всё же до последнего надеялся, что хоть где-то за эти двое суток появится Светка, и он сможет ей что-то объяснить, ну, или хотя бы попытаться, хотя бы мельком. В конце концов, чёрт возьми, он же погубил свою жизнь ради неё…

Светка не появилась.

Глава тринадцатая

Усольцев стоял перед Калныньшем, как провинившийся школьник. Ему даже не предложили присесть, и уже по этому признаку Алексей понял, что разговор предстоит жёсткий.

– Мы разочарованы в Вас, Алексей, – резко говорил Калныньш, не уточняя содержания понятия «мы», – крайне разочарованы. Протесты продолжаются уже пятый месяц, и для стороннего наблюдателя они начинают выдыхаться.

Усольцев попытался ответить, но Марк не терпящим возражений жестом остановил его, не дав открыть рот.

– Молчите и слушайте. Так вот, с начала декабря по существу с Вашей стороны не было сделано ничего, чтобы вывести протест на новый уровень. Если так пойдёт и дальше, к лету всё вернётся в обычное сонное русло. Увы, третьего не дано – либо волна идёт по нарастающей, либо она спадает. Вы, Алексей, не воспользовались ни парламентскими выборами в декабре, ни президентскими в марте, чтобы перевести события в более серьёзную плоскость. Я имею в виду столкновения с полицией.

– Столкновения же были… – начал Усольцев.

– Алексей, если Вы имеете в виду то, что было в декабре – это не столкновения, это детский лепет. На улицах не было не только убитых, но даже раненых, даже ни одного поджога административного здания или на худой конец магазина! Это годилось для первых дней протеста, но дальше должны были следовать более радикальные действия, – Калныньш рубил ладонью воздух, – Вместо этого Вы месяцами водите по улицам стотысячные колонны с нулевым результатом. Естественно, их рядовым участникам это надоедает, и приходится тратить ресурсы не на развитие, а на то, чтобы поддерживать существующий градус протеста – скажем прямо, невысокий и бесперспективный. Дальше так продолжаться не может и не будет. Если Вы полагаете и в дальнейшем ограничиваться ленточками и шариками – это, безусловно, Ваше право, но наше право в таком случае – сделать ставку на более серьёзных политиков, не боящихся крови и риска.

Усольцев облизал пересохшие губы. Примерно такого разговора он, конечно, ожидал давно, и резкий тон Марка не был для него чем-то удивительным – Калныньш и те, кто стояли за ним, платили ему деньги и имели право требовать от него результата.

Калныньш выдержал тяжёлую паузу.

– Я посоветовался со своим руководством, Алексей. Принято решение предоставить Вам ещё один шанс. Если Вы сами, конечно, этого хотите и будете стремиться этот шанс реализовать. Подумайте хорошенько, прикиньте Ваши возможности и дайте ответ.

– Когда я должен ответить? – Алексею показалось, что ему протягивают соломинку – время на размышление…

– Сейчас, – отрубил Калныньш.

Скажи сейчас Усольцев, что он не может этого сделать, не в состоянии, да придумай он любые красивые слова для прикрытия собственной трусости – что будет тогда? Да ничего, скорее всего, даже заплаченные деньги назад не потребуют, а спишут под какую-нибудь статью расходов, и откажись он сейчас – и всё закончится. Но и для Усольцева, для самого Алексея Усольцева это будет последний неиспользованный шанс выплыть на поверхность в мутной воде, и тогда прозябать ему всю оставшуюся жизнь в забвении и бедности третьесортной политической мелочью на подхвате у более крупных фигур, которые, если снизойдут, позволят появиться на трибуне…

– Хорошо, я согласен, – не своим, хриплым голосом произнёс Алексей.

Калныньш медленно кивнул.

– Но помните – это последний шанс. Если и в этот раз у Вас не получится, или Вы постесняетесь действовать решительно – другого случая уже не будет. У Вас не будет, я имею в виду.

Он всё-таки не сказал слово «испугаетесь» или «побоитесь», – подумал Усольцев. «Постесняетесь», надо же… Что это, пресловутая политкорректность или что-то иное? Да, всё-таки Калныньш достаточно владел русским языком, чтобы чувствовать такую разницу…

– Какие сроки? – таким же чужим голосом спросил он.

– Вот это деловой разговор, – удовлетворённо заметил Марк. – Не позднее начала мая.

– Первое мая? – уточнил Усольцев.

Калныньш повертел в руке карманный календарик.

– Нет, – ответил он, подумав несколько секунд. – Первое мая удобно для вас, активистов, а массовка будет на дачах – не забывайте, что имеете дело не со своим левым активом, а с обывательской массой. – Ноготь Калныньша скользнул чуть вниз по оборотной стороне календарика, открывая квадрат, занятый месяцем маем, и отчёркивая его от соседнего, – На седьмое мая назначена инаугурация избранного президента, не так ли? Поэтому будет удобно и логично назначить акцию протеста на шестое мая. Тем более, это воскресенье. Не возражаете?

– Нет, – отозвался Усольцев. – но по формату мероприятия – должны ли мы подавать заявку…

– Разумеется, – перебил его Калныньш, – вы подаёте заявку и проводите подготовку, как обычно. А что уж там произойдёт в процессе самой акции – в этом мы вполне доверяем Вашей фантазии и предоставляем Вам полную свободу действий. Итак, шестое мая. Договорились, – он протянул Усольцеву руку, и тон его смягчился впервые за всё время разговора.

…Усольцев вышел на улицу с тяжёлым сердцем.

До назначенного срока оставалось ещё полтора месяца, но стоило ли сомневаться, что они пролетят незаметно, занятые подготовкой очередной акции протеста, которая – из её организаторов об этом пока знал только Усольцев – должна превратиться в кровавое побоище. Варианты сценария крутились у него в голове, он перебирал их и отвергал один за другим, ибо ни один, как ему казалось, не мог обеспечить его личной безопасности во время акции и после неё.

Постепенно мысли приобретали стройность, в тумане угадывались очертания единственно возможного плана действий. План имел определённую долю риска, и всегда осторожный Усольцев отдавал себе в этом отчёт, но ничего лучшего не приходило на ум.

Поздно вечером, лёжа в постели, он поделился своим планом с женой.

– Ты, как всегда, гениален, Лёшенька, – томно промурлыкала Леся.

На следующий день Усольцев обзвонил соратников и союзников и назначил оргкомитет акции на ближайший выходной.

У него оставалось ещё два-три дня до заседания, чтобы продумать и отточить всё, что будет им сказано, и прикинуть, какая будет реакция.

Однако Леся тоже не теряла времени.

* * *

Газету Артёму показали на работе.

Это был свежий выпуск одной из крупнейших демократических газет, выходившей массовым тиражом и горячо поддерживавшей «болотные» протесты.

С самого утра, едва Артём вошёл в раздевалку, на ходу расстёгивая куртку, обычный перед сменой разговор о том – о сём странно и резко затих.

– Что-то случилось? – спросил он, привычно поздоровавшись.

– Ты уже видел? – спросил Валентин. Стоявший рядом с ним парень опустил глаза в пол.

– Нет, – честно ответил Артём, но недоброе предчувствие кольнуло в груди, – а что такое?

– Да вот читай, что ли, – Валентин угрюмо протянул ему газету.

С первой полосы в глаза бросились аршинные буквы: «Исповедь подруги нациста: эксклюзивное интервью». Дальше шла отсылка на четвёртую страницу, но Артём всё понял прежде, чем его руки развернули газетные листы.

«Все мы помним, что в начале февраля Москву всколыхнуло дерзкое преступление, – кричали буквы, складываясь в строки и смеясь в лицо бледнеющему Артёму. – На окраине столицы несовершеннолетний отморозок-маргинал с особой жестокостью зарезал на национальной почве предпринимателя, работавшего в сфере производства и торговли продуктами питания. Сейчас убийца находится в СИЗО, но из-за гуманизма российских законов суд не сможет дать ему более десяти лет колонии… Однако такие, как Евгений Лосев, могут жить рядом с нами, ходить с нами по одним улицам. Нас всегда интересовал вопрос: откуда берутся подобные нелюди в нашем обществе и что гражданское общество может сделать, чтобы они не появлялись. Сегодня наш корреспондент Лариса Орлова попытается получить ответы на этой вопросы у бывшей подруги малолетнего нациста. Итак, знакомьтесь – Светлана (фамилию мы не называем по просьбе девушки), с Лосевым, по её словам, росла в одном дворе и училась в одном классе…»

С фотографии на газетной странице улыбалась Светка, весёлая и жизнерадостная, как будто ничего не случилось…

– Это же неправда, – с трудом произнёс Артём вслух, растерянно оглядывая присутствующих, – Женька его не по национальному признаку убил, а из-за девчонки. Из-за этой самой… Его… первая любовь… в жизни… Это все подтвердят, весь подъезд…

Спасительный гудок позвал рабочих на смену.

Весь день всё валилось из рук Артёма. Инструменты падали на пол, и он с трудом выполнял самые простые операции, которые обычно делал на автомате. Он не мог дождаться окончания рабочего дня, когда можно будет добежать до метро и купить газету на ближайшем развале.

«– Светлана, Вы были знакомы с Евгением Лосевым задолго то того, как он совершил преступление. Расскажите, по-Вашему, что его могло толкнуть на такой шаг? Может быть, на него повлияла семья?

– Да, мы были знакомы с раннего детства. Евгений, в какой-то степени, даже ухаживал за мной. Но у меня всегда вызывала отторжение его ненависть к людям иной культуры, иной расы…»

«Ишь ты, как загибает, – подумал Артём. – Это ж не её слова, это слова журналистки, она так не скажет, не хватит мозгов…»

«– Мне сложно говорить о родственниках Евгения, я никогда с ними не общалась, мне это было тяжело. Но могу сказать, что это семья, если можно так выразиться, с давними криминальными традициями. Дед Евгения сидел в тюрьме, был осуждён ещё в конце перестройки за халатность, в результате которой погибли люди. Отец его, насколько я знаю, бросил мать с детьми и погиб в бандитских разборках в девяностые годы…»

«Ты-то, курица малолетняя, хоть знаешь такое слово – халатность?» – Артём сжал зубы.

«– Да, Евгений за мной ухаживал, но я его скорее боялась. Его криминальные наклонности и нетерпимость к чужому мнению всегда вызывали у меня опасения…»

Артём скомкал газету и хотел отшвырнуть её в дальний угол вагона, но, передумав, разгладил и положил в сумку.

…Долго звонить не пришлось. Дверь открыла Светка. Татьяна была на работе.

– А ну выходи, поговорить надо, – бросил ей Артём.

Она уже всё понимала и могла запереться в квартире, но безропотно пошла за ним.

– Тём, ты ж не обижайся, – хныкала она, – я ж им ничего не рассказывала… почти. Мне только заплатили за интервью, а потом они сами всё написали, сами, ну пойми, Тёмочка, не могла ж я отказаться…

– Тварь продажная, – прошипел сквозь зубы Артём. Он уже с трудом сдерживал желание ударить её по лицу – но ведь девчонка всё-таки, – Как только такую дрянь земля носит?..

А про себя он подумал о Женьке. Удастся ли скрыть от него публикацию, или Женька её увидит?..

Женька увидел публикацию примерно через три дня – в следственный изолятор свежие газеты приходили с небольшой задержкой.

Он молча лежал на верхнем ярусе нар и снова и снова перечитывал публикацию, пока злосчастное интервью не запомнилось наизусть.

Женька кусал губы, и сокамерники ждали от него крепкого словца в адрес бывшей подруги.

Но он промолчал.

* * *

Председательствуя на оргкомитете, Усольцев, как водится, выступил с пространной речью, обрисовывавшей обстановку в стране, требовавшую, по его мнению, активных действий, а после перешёл к конкретике.

– Протесты продолжаются уже не первый месяц, однако скорого результата мы не увидели, – говорил он, – и надо признать, что частично виноваты в этом мы сами. Наша нерешительность. Нам кажется, что на улицы вышли массы, однако народ в целом ещё дремлет. Народ ждёт, возлагая надежды на нас. И в скором времени у нас появится шанс – да, я имею в виду инаугурацию так называемого президента. Мы должны выйти шестого мая, в последний выходной день перед инаугурацией – так у нас будут шансы собрать максимальное количество активистов – и выступить смело и организованно, чтобы дать режиму понять нашу силу… Друзья, я не буду говорить долго – мой посыл понятен, я хотел бы выслушать ваши идеи насчёт того, что должно произойти в стране шестого мая и что должно измениться после этой даты.

Речь Усольцева встретили аплодисментами. От него ждали радикализма, по радикализму соскучились, и он чутко улавливал настроение собравшихся.

Развернувшуюся дискуссию о том, как давно пора переходить к более активным действиям, прорывать полицейские оцепления и свергать диктаторский режим, Усольцеву оставалось только мягко корректировать в нужное русло. Всё остальное участники собрания говорили сами.

В кармане у Усольцева неутомимо и бесшумно работал диктофон.

Меньше чем через сутки Алексей сидел в кабинете куратора и разъяснял свою позицию.

– Павел Дмитриевич, люди требуют активных действий. Я боюсь, что на этот раз мне не удастся их удержать. Возможны эксцессы. Поэтому мне кажется – и я прошу на это Вашего разрешения – что я должен возглавить колонну, которая имитирует попытку прорыва к Кремлю. Только имитирует, разумеется. Дальше уже полиция справится с самыми буйными. Но если этого не сделать – найдутся люди, заинтересованные, чтобы толпа вышла из-под контроля, и тогда уже мне вряд ли что-то удастся… Я, конечно, ни в коем случае не настаиваю, но мне кажется, что это самый лучший вариант остудить горячие головы малой кровью, и прошу Вашей санкции…

Павел Дмитриевич ответил не сразу. Он сделал вид, что задумался над совершенно новым для него предложением.

– Хорошо, Алексей, – сказал он наконец, – я надеюсь, ты понимаешь, какую ответственность ты на себя берёшь. Это довольно сложная задача – одновременно и устроить, скажем так, условные беспорядки и не допустить беспорядков реальных, то есть неконтролируемых. Я думаю, что ты справишься. Но постарайся не допускать серьёзных ошибок – они могут аукнуться. Желаю тебе быть внимательным и осторожным.

– Спасибо, Павел Дмитриевич! – радостно ответил Усольцев. Ему казалось, что его план начинает работать.

Он не мог учесть одного – о его плане обмануть всех и остаться самым хитрым куратор узнал более двух суток тому назад.

Узнал от Олеси Усольцевой.

* * *

И всё же он подсознательно опасался шестого мая. Чем меньше оставалось времени до назначенного срока, тем чаще сосало под ложечкой, и мысль о предстоящем вызывала мелкую дрожь в коленях, с которой он не мог справиться.

В ночь с пятого на шестое он проснулся в четыре часа – было ещё темно. Леся мирно спала, её тёмные кудри разметались по подушке. Алексею не удавалось заснуть снова, и он смотрел в окно, лёжа в постели, пока на улице не заголубел красивый весенний рассвет.

Из открытой форточки тянуло свежестью. Небо было безоблачным, и звёзды, пронзавшие чёрный небосвод, оставались по-прежнему яркими на фоне робкого розового утра.

В этот ранний час особенно хотелось жить, любой ценой, и так же любой ценой хотелось остаться на воле.

Прикрыв глаза, Усольцев подумал о том, что для этой цели он сделает сегодня всё возможное, перешагнёт через кого угодно, и эта мысль слегка успокоила его, и он уснул ещё на два с половиной часа, и проснулся по сигналу будильника свежим и отдохнувшим.

Леся пошла на кухню готовить кофе.

Алексей открыл окно, и в комнату ворвались пьянящие запахи весны – запахи сирени и цветущей вишни…

– Леся! – крикнул он, просто чтобы сказать ей что-нибудь. – Мы сегодня не можем опаздывать!

– Я всё помню, дорогой, – ответила она из кухни, улыбнувшись своей несравненной обворожительной улыбкой.

Через полчаса супруги уже ехали к месту сбора – к Калужской площади. Ещё через некоторое время они могли наблюдать, как участники демонстрации мелкими группами выходят из подземного перехода метро «Октябрьская», по одному просачиваются через рамки-металлоискатели в начале Якиманки и вливаются в формирующиеся колонны.

Усольцев привычной широкой походкой шагал к машине со звукоустановкой, расположившейся в самом начале колонны. Там было его место, и свои функции он знал лучше, чем кто бы то ни было.

И было ещё не поздно.

В первых рядах демонстрантов он заметил Нелю и Бориса и дружелюбно кивнул им, как старым знакомым. Леся остановилась рядом с ними, и дальше он шёл один.

Дальше его захватила знакомая организаторская работа, и со своего места он мог только видеть, что народу было много, очень много, хотя и не столько, сколько бывало зимой. Но тысяч сорок-пятьдесят было.

Когда передние ряды наконец двинулись вперёд по Якиманке в сторону Болотной площади, задние ещё долго топтались на месте – инерция такой массы людей была непреодолима.

Голова колонны вступала на Малый Каменный мост.

Внизу плескалась серая, по-весеннему холодная Москва-река, безмолвно напоминая Усольцеву о его страхе полугодовой давности. На Болотной, где планировался митинг, рабочие заканчивали монтаж сцены и музыкального оборудования, а над толпой ничего не подозревающих людей развевались самые разные флаги – от оранжевых до полосато-радужных.

У поворота направо, на более узкую дорогу, голова колонны начала перестраиваться стихийно, и, как всегда бывает в таких случаях во время шествий, возник людской затор, быстро распространяющийся назад.

Боковым зрением Усольцев видел цепь полиции и внутренних войск, перекрывшую движение вперёд – к Кремлю.

Дорога к сцене была свободна, но из-за резкого сужения прохода это могли видеть только ведущие да несколько десятков демонстрантов в передних рядах – но там были собраны надёжные активисты «Левой колонны» и либеральных движений.

Руки Усольцева ощутили холодок металлического мегафона, пальцы сами нажали кнопку, а губы выдохнули в мембрану:

– Берёмся за руки, садимся на асфальт!..

Отбросив мегафон, державшийся на ремне, он почувствовал локти двоих соратников с обеих сторон, а колени уже подгибались, и через секунду первая цепочка из десятка человек оказалась на асфальте в сидячем положении, за ней вторая, третья, и люди, уже не видевшие и не слышавшие Усольцева, следовали его примеру, берясь за руки, опускаясь на мостовую – раз так поступили спереди, значит так надо – и ожидая дальнейших действий.

На мгновение, не более, стих обычный шум толпы, но это мгновение показалось Усольцеву бесконечным, и, изогнув кисть руки – локтем он держался за локоть соседа – Алексей вытащил мегафон и крикнул в него:

– Мы не уй-дём! Мы от-сю-да не уй-дём!

За его спиной десятки голосов вразнобой повторили этот лозунг.

Оцепление внутренних войск растерянно смотрело на первый ряд.

Глава четырнадцатая

В один из редких свободных вечеров, между майскими праздниками, когда многие учреждения закрываются чуть ли не на полмесяца, а люди разъезжаются на дачи сажать картошку, а вместе с тем и у Анны становится полегче со временем хотя бы на одной из работ, она зашла к соседям – попить чаю и поплакаться Юлии на тяжёлую жизнь.

Самой Юлии, как казалось Анне, в жизни невероятно везло – всё у неё складывалось удачно, и муж, и дети, и работа.

И только ей, Анне, приходилось, выбиваясь из сил, бегать с одной работы на другую, шестнадцатилетнего сына посадили в тюрьму, а дочка родила ребёнка в семнадцать лет и растила его одна.

С утра она долго рассматривала себя в зеркало, пудрила морщины и закрашивала тёмной краской серебристые пряди – накануне она впервые заметила у себя седину. И это в тридцать восемь лет! Мало ей того, что стала бабушкой в тридцать пять…

…Дверь открыл Андрей, муж Юлии.

– Ладно, девчонки, я вас оставлю, – сказал он, пока жена ставила греться чайник.

«Девчонки» – это слово резануло Анне слух…

– Какие у тебя новости-то? – спросила Юлия, присаживаясь на табурет. – Как у Женьки дела? Звонит тебе?

– Звонит иногда, – вздохнула Анна, – по ночам только. А следователь мне не говорит ничего определённого…

– Артёму почти каждый вечер звонит, – ответила подруга, – но тоже поздно. У них всегда так. Ну да Артём-то знает…

– К нам это… – вдруг сказала Анна без какого-либо перехода, – из опеки приходили. Насчёт Кирюши. Проверять условия содержания… то есть проживания несовершеннолетнего.

Юлия закинула ногу на ногу, подалась вперёд, ребром ладони отодвигая от себя чашку с чаем. Лицо её выражало неподдельную обеспокоенность.

– Ань, а вот это серьёзно, – голос её звучал так, что Анне стало страшновато, – и что сказали? Документы составляли какие-то?

– Да я не знаю даже, – протянула Анна, – они с Надей разговаривали. Акт какой-то составили, дали ей подписать. Говорят, что бедно у нас, что ремонт старый… Ну а откуда у нас богатству-то взяться?

– Что было в акте? – быстро спросила Юлия.

– Да я не знаю даже… Я даже не знаю, читала его Надя как следует или нет. Может, просто расписалась, где ей показали, чтобы ушли. Мы люди простые…

– Дуры вы две с Надькой, а не простые люди! – тут уж Юлию прорвало. – Ты что, не понимаешь, что это такое и чем грозит? Ты не соображаешь, что у вас могут запросто отобрать ребёнка? Сколько таких случаев! Что на вас кто-то настучал – просто так такие вещи не происходят! Может, из больницы, может, ещё кто… Копию акта тоже не взяли, конечно?

Ошарашенная Анна помотала головой.

– Я ж не подумала…

– А надо думать. И читать надо, что подписываете. Вроде взрослые люди, а элементарным вещам вас учить надо. Я теперь даже не знаю, что вам делать. Что вам там написали по результатам проверки. Будьте очень осторожны в ближайшее время, очень! И Надьке объясни хорошенько, или пускай к нам зайдёт. Не к добру такие проверки, ох как не к добру, и кто знает, что может случиться…

Про себя она подумала, что Надя, скорее всего, совета не послушает и к ним не зайдёт, чтобы не встречаться с Артёмом.

* * *

Борис Даниленков, конечно, ничего не знал заранее и шёл на демонстрацию шестого мая, как на обычную мирную акцию, и во время прохождения колонны по Якиманке мысли его были заняты другими проблемами – рядом с ним шагала Неля, вся радостно-весенняя, в яркой ветровке, прожившая с ним несколько лет и не подозревавшая о его измене, а в паре метров крутилась такая притягательно-манящая Леся, черноволосая, распространявшая запах своих духов. Она приветливо поздоровалась с ними обоими, как будто ничего не случилось, и побежала перекинуться парой слов с кем-то ещё из своих многочисленных знакомых.

С Алексеем Усольцевым Борис не столкнулся непосредственно – тот был занят руководством колонной. И до самого последнего момента он не чувствовал надвигающейся беды, и ничто в это солнечное утро не предвещало грядущих событий.

И даже когда началось – Борис не сразу догадался, что началось, толпа была слишком плотной – он не испугался.

Не испугался не из личной смелости, нет – но потому что не сумел оценить обстановку вначале, а потом стал классическим выразителем принципа «все побежали, и я побежал».

А когда началась свалка с полицией, уже и деваться было особенно некуда – и откуда-то сзади Борису подавали то ли камни, то ли куски асфальта, и он, широко размахнувшись, кидал их вперёд. И по крайней мере один раз точно попал – он увидел это очень явственно, как твёрдый, чёрный, шершавый камень, сжатый в его руке, от этой самой руки оторвался и полетел в сторону противника, и полёт его – он продолжался, может, секунду, может, две, но время замедлилось для Бориса, почти остановилось, и он видел полёт этого неровного камня по дуге, как в школьном учебнике физики, где ещё надо что-то умножать на тангенс угла, он не помнил формулу точно, и слышал свист его, рассекающего прозрачный майский воздух, преодолевающего этого самого воздуха сопротивление, и удар пришёлся прямо в лицо врага, в скулу или в щёку, а может быть, в верхнюю челюсть полицейского – это Борис тоже видел, как и то, как коллеги оттаскивали пострадавшего куда-то за оцепление – дальше уже не было видно, куда. А слева, неожиданно организованные посреди всеобщей сумятицы, какие-то анархического вида парни в масках и палестинских платках опрокидывали передвижные туалеты (а если там кто-то внутри! – промелькнула у Бориса мысль и исчезла), и их движения были быстры, но не суетливы, а чётко слаженны. И Борис вдруг оказался один посреди поля боя. Он протянул руку туда, откуда ему только что подавали камни, но там, позади, не оказалось ни камней, ни соратников, и в радиусе нескольких метров не оказалось вдруг вообще никого. Только мелькали откуда-то вспышки фотоаппаратов – откуда же они взялись? Он огляделся в ужасе и даже успел отскочить на несколько шагов туда, к своим, но наступающие полицейские всё-таки выхватили его из толпы и потащили в ощетинившийся решётками автозак с синими полосами. Борис задержанию не сопротивлялся и двигался туда, куда его волокли, и только перед самым автозаком, уткнувшись лицом в его передний радиатор с двумя крюками, характерными для всех грузовиков такого типа, попытался ухватиться рукой за один из них, но его мгновенно отцепили, практически не сбавляя скорости, и забросили внутрь, в темноту чрева кузова…

* * *

Фотографий было много, несколько десятков. Разложенные на столе в каком-то странном порядке, они составляли странные фигуры многоугольников, но глаза Леси разбегались по разным изображениям, она не могла сосредоточиться и отделить главное от второстепенного.

– Не торопитесь, Олеся, – доброжелательно говорил Павел Дмитриевич, – посмотрите внимательно. Если нужно, несколько раз посмотрите. Отметьте, кого Вы тут узнаёте уверенно – в первую очередь. Потом – кого знаете, но под сомнением…

– Можно, я их посмотрю по одной? – спросила Леся.

– Можно.

Она сгребла всю стопку, выровняла и положила перед собой.

– Вот этого молодого человека – знаете?

Он был изображён на первом же снимке, с открытым лицом, без капюшона, с занесённой для броска рукой, в которой сжимал кусок выломанного из мостовой камня.

– Узнаю уверенно, – без колебаний отвечала Леся. – Даниленков Борис Владимирович, восемьдесят седьмого года рождения.

Куратор удовлетворённо кивнул, ведя запись в блокноте.

– Очень хорошо. Дальше смотрите, может быть, ещё кого-то узнаете.

– Конечно, знаю…

Из кабинета Леся вышла примерно через час. Прихорашиваясь на ходу, она спускалась по лестнице. Мерно стучали каблучки. Тем временем Павел Дмитриевич набирал номер её мужа.

Алексей мог назвать ещё больше участников драки с полицией, чем Леся. И называл уверенно, ссылаясь на номера фотографий, подписанные на обороте карандашом.

Когда и он вышел из кабинета, Павел Дмитриевич несколько десятков секунд, не отрываясь, смотрел на закрывшуюся за ним дверь, после чего вернулся к своим делам.

В верхнем ящике стола у него лежала флешка с записью разговора Усольцева с Калныньшем в девятом году.

Все давно забыли об этой флешке, включая, наверное, и самого Усольцева, и даже Лесю, организовавшую когда-то запись. Однако её время неумолимо приближалось.

А пока Усольцев спускался в метро, вполне довольный развитием событий – всё для него складывалось удачно на всех направлениях, и волна репрессий, которой предстояло развернуться после шестого мая, должна была обойти его стороной. Об этом он позаботился заранее…

Следующую акцию Усольцев назначил на двенадцатое июня, на ельцинский день независимости. В принципе, такая дата была прямым вызовом коммунистам, да и всей той части политического спектра, для которой ельцинизм был неприемлем в любой форме, открытой демонстрацией того, кто же всё-таки хозяин на «общегражданских» протестах. Однако Усольцев настоял. Несмотря на то, что после событий шестого мая прошло меньше месяца, согласование в мэрии было получено без проволочек.

От этого шествия сам Алексей ожидал многого – ведь оппозиция, по его мнению, только что показала друзьям и врагам, что способна на большее, нежели хождения по предписанному маршруту и митинги в огороженном загоне. События должны были идти по нарастающей – или же на спад.

Однако народу пришло меньше в несколько раз – едва ли десяток тысяч. И ничего не случилось – Усольцев попытался проскандировать «Мы отсюда не уйдём», но его не поддержали.

Волна спадала, это было видно невооружённым глазом, людьми овладевала усталость, они разъезжались на дачи и в отпуска.

События шли на спад, и приближалось время флешки.

Впрочем, с флешкой куратор решил выждать ещё одну акцию белоленточников, назначенную на середину сентября. Для гарантии.

…Бориса Даниленкова арестовали в последних числах июня, уныло и буднично. Домой к нему пришли с обыском, как это обычно водится, в седьмом часу утра, подняли с постели его, Нелю и пожилых родителей, перевернули квартиру, ничего существенного не нашли, кроме нескольких книг и старых газет, и увезли Бориса на допрос в Следственный комитет, с которого он уже не вернулся.

* * *

Год 2012. Октябрь

«– Мы не до конца добили совок, и вот он вновь поднимает голову. Совок слишком живуч, не будучи уничтожен до конца. Я надеюсь, Вас, как русского человека и левого политика, не оскорбляют подобные формулировки?

– Нисколько, я в первую очередь практик и руководствуюсь тем, что может принести реальную пользу, а не иллюзиями.

– Я это сразу заметил и поэтому решил работать с Вами, Алексей. Однако, не будем отвлекаться от главного. Мы говорили о выборах. Но выборы – это только прелюдия к тому, что наступит после. Собственно, наше время наступит на следующий день после выборов.

– Вы имеете в виду украинский опыт?

– Да, но не только. Я имею в виду применение технологий, которые в своё время разрабатывались нами. Я помню, что Вы представляете левое крыло спектра, однако как бы Вы отнеслись к контактам с… скажем так, с крайними националистами?

– К рабочим контактам – спокойно, однако здесь Вам придётся иметь в виду, что как раз массовка это может неправильно понять.

– Это мы учтём, я не первый год работаю в России и понимаю, что такая особенность у местной массовки есть. Она, вероятно, уходит корнями в совковую пропаганду времён Второй мировой войны. Впрочем, это не так важно, откуда она взялась, но сам фактор мы, безусловно, будем учитывать. В событиях, которые начнутся на следующий день после выборов, могут принять участие самые разные люди… Демократические силы всем хороши, но за ними нет ни массы, ни ярких молодых лидеров.

– Почему же? Лидеры есть…

– Старые лидеры одряхлели и неспособны на решительные действия, а нам нужны новые фигуры – я не скрою, одной из них я вижу Вас, Алексей. И нам нужна масса, а масса пойдёт за националами. За скинхедами, фанатами, с одной стороны. А с другой… не удивляйтесь, с другой стороны – за националами малых народов. За чеченцами, исламистами, ну и так далее…

– Ну это как-то слишком. Вы серьёзно считаете, что столь разные силы смогут действовать однонаправлено?

– Ещё как смогут. Главное – всё грамотно и технично организовать. Собственно, ноу-хау и состоит в том, чтобы привлечь группировки, которые в другое время друг друга убивать готовы. А дальше возможны различные сценарии. Совсем о конкретике пока говорить рано, пока мы можем выделить временную точку – непосредственно после выборов…»

Качество записи было, может быть, не идеальным, но позволяло различать слова. Для уверенности в нижней части экрана бегущей строкой ползли титры, расшифровывая реплики Усольцева и реплики «неизвестного мужчины»…

Алексей в бешенстве метался по комнате перед работающим телевизором, хрустя костяшками пальцев.

– Где они это взяли? Где?? Твари!!!

Леся сидела на краю дивана, обхватив руками колено, но муж как будто не видел её.

– Мы продолжим после рекламы, – улыбнулся телекомментатор, – а пока, подводя итог первой части нашей передачи, скажем, что наша компания готова предоставить компетентным органам весь необходимый материал и надеется, что они дадут соответствующую оценку деятельности гражданина Усольцева. На наш непрофессиональный журналистский взгляд, здесь присутствуют признаки государственной измены, но юридически значимые решения, конечно, должны принимать профессионалы. А мы продолжим после рекламы.

С мобильным телефоном в руке Алексей выбежал на кухню и закрыл за собой дверь, оставив Лесю в задумчивости.

Ещё пару месяцев назад, когда только начались аресты участников шествия шестого мая, и в течение трёх недель за решёткой оказалось несколько десятков человек, Павел Дмитриевич убеждал её, что ни ей, ни мужу ничто не угрожает. И она поверила.

«Неужели обманул?» – досадовала Леся, кусая губы.

За плотно закрытой кухонной дверью Алексей набирал то мобильный Павла Дмитриевича, то Марка Калныньша. Корпус айфона, казалось, жёг пальцы, но по обоим номерам шли длинные гудки, никто не брал трубку. Тогда он набрал куратору на служебный номер, что не запрещалось, но и не приветствовалось. Снявший трубку сотрудник ответил, что Павла Дмитриевича на месте нет.

Усольцев бессильно положил телефон на стол.

Его роль выполнена? Мавр сделал своё дело? Он больше не нужен, и от него решили избавиться?

Было около восьми-девяти часов вечера. Он подошёл к окну. В домах зажигались огоньки, жители района занимались своими вечерними делами.

Страх, безумный страх ареста начал овладевать Алексеем.

Он ходил взад-вперёд по кухне, иногда останавливаясь перед окном и поглядывая на улицу из-за занавески. Леся не трогала его. Было слышно, как она вышла на лестничную площадку и минут через пять вернулась – курить, что ли, выходила? Он всё ещё не догадывался, что выходила она звонить и что результат был тем же, что и у него.

По дороге шли машины со включёнными фарами, и в каждой из них, поворачивавшей во двор, ему мерещились оперативники.

Бежать?

Но куда?

Усольцев сжал пальцами виски.

В бомжи?

Выросший в семье дипломата, никогда не сталкивавшийся с серьёзными жизненными трудностями, он не представлял себе, как это – оказаться на улице, без возможности пойти к себе домой, а возможно, в чужом городе, скрываться, ночевать где-то на чужой, на съёмной квартире, в клоповнике, добывать деньги случайными заработками, заниматься неквалифицированным трудом…

Эти мысли внушали ужас чистенькому благополучному мальчику из хорошей семьи. Едва ли не больший ужас, чем опера, которые придут с обыском – там, быть может, ещё и обойдётся. Он же предупреждал куратора о шестом числе, и куратор не возражал…

Алексей непроизвольно вцепился в занавеску ногтями.

Он был пока ещё у себя дома, в тепле и комфорте, его ещё окружали дорогая мебель, евроремонт и качественная бытовая техника.

Почему-то вспомнилась Надя Лосева. Она звонила ему около месяца назад, когда к ней во второй раз пришли из опеки по поводу их сына. Говорила, что посадили младшего брата. Просила денег на ремонт квартиры – опека требовала сделать ремонт, угрожая отобрать ребёнка. Он мягко отказал, сославшись, что нет возможности, и его тогда откровенно раздражала Надина истерика на том конце провода… Больше она не звонила.

Вспомнился и её дружок-бандит. Как его звали – этого он не помнил, да и ладно. Нищебродам, наверное, и в тюрьму садиться легче, подумал Усольцев, для них тюрьма – это часть жизни, то садятся, то выходят. Но ему-то, ему каково, такому ухоженному и интеллигентному – и на нары, в прокуренную вонючую камеру? С уголовниками? Дрожь свела плечи, он почувствовал, как мелко стучат зубы. Обойдётся? Или не обойдётся?

– Леся! – громко позвал он.

Дверь открылась, и появилась жена.

– Да, дорогой?

– Леся! Ты мне будешь носить передачи?

Она вошла в кухню, присела на стул.

– Буду, конечно… Но ты погоди, не драматизируй. Может, ещё и всё нормально будет. Не торопись, не делай резких движений.

– А если завтра будет поздно? – страх снова сковывал его волю, и интуиция подсказывала решение, которое у него не было сил воплотить в жизнь.

– Если бы хотели брать, – рассудила Леся, – брали бы до показа фильма, а так можно подумать, что тебя провоцируют на неадекватные действия. Веди себя так, как будто ничего не случилось. Пойдём в комнату.

Они вернулись в комнату. Усольцев лёг на диван, не раздеваясь. Сил не было совсем. Не было сил даже на то, чтобы снять одежду, не говоря уж о том, чтобы предпринимать активные действия по обеспечению своей безопасности.

Наступала ночь. Алексею удавалось забыться тяжёлым сном, но как только сознание отключалось, ему непременно снились оперативники, которые то приходили в квартиру, то встречали в подъезде, то ждали возле штаба. Разбитый и измученный, он встал с постели, когда было уже светло. Оперативники так и не пришли.

Так прошёл день, другой, третий, и Алексей стал успокаиваться – как бы то ни было, а не может человек жить в постоянном напряжении.

Пришли за ним на пятый день, в шесть часов утра. Почти до вечера длился обыск, а когда он закончился, повезли Усольцева в Следственный комитет на Технический переулок – в знакомое по всем пикетам здание, туда, куда возили всех по делу шестого мая.

Леся приехала на такси и ждала на улице, присев на низкий забор – в здание после восемнадцати не пускали.

Было уже совсем темно и поздно, когда распахнулась тяжёлая резная дверь, и оттуда появился Алексей. Один, без конвоя.

– Подписка о невыезде, – выдохнул он на немой вопрос жены.

– Статья какая? – спросила Леся.

– Двести двенадцатая, подготовка массовых беспорядков, – махнул рукой Усольцев. – Главное, госизмену не предъявили, а это переживём…

Глава пятнадцатая

Когда мужественный человек узнаёт, что ему угрожает опасность, он концентрирует, собирает в кулак ум и волю, чтобы проанализировать доступную ему информацию, принять решение и воплощать его в жизнь – возможно, правильное или ошибочное, будь то решение сопротивляться опасности, или избегать её, или занимать выжидательную позицию – в зависимости от ситуации. Но если о грозящей опасности узнаёт трус – его основной эмоцией становится страх, страх заполняет всю его сущность и парализует работу ума и воли, и трус не способен принять никакое решение.

Тем тяжелее для труса, если волею обстоятельств, особенностей эпохи, положения в обществе он поставлен в условия, когда вынужден изображать храбрость, и достаточно умный трус может какое-то время успешно справляться с этой задачей, рисуясь напоказ перед телекамерами, если он, конечно, уверен в том, что застрахован от действительно серьёзных неприятностей. Однако подлинная натура труса проявляется не на глазах у толпы и не под прицелом объективов журналистских камер, а лишь один на один с опасностью, лицом к лицу.

Именно это случилось в жизни Алексея Усольцева, когда он заигрался в своих попытках усидеть на двух – или даже на трёх – стульях, которые разъехались под ним, и падение было болезненным. Ни один из его покровителей не брал трубку и не отвечал на смс, и лидер «Левой колонны» чувствовал себя в тупике. Единственную, но серьёзную, надежду внушал тот факт, что его, организатора массовых беспорядков, выпустили на подписку в то время, как все рядовые их участники находились под стражей в СИЗО.

Неизвестно, сколько он пребывал бы в состоянии подавленной растерянности, если бы не журналисты, которые требовали его комментариев.

И Усольцев, осознав, что по крайней мере на самое ближайшее время тюрьмы он избежал, стал подходить к телефону, отвечать на вопросы и привычно клеймить путинский режим – в ту или в иную сторону, всё как-то образуется, а деньги зарабатывать всё равно придётся, и придётся в политике – ведь кроме этого, больше он ничего не умел. Недели через три он окончательно поверил, что жизнь не кончена с возбуждением уголовного дела.

Приближалась зима, и угрюмое небо сыпало белой крупой на заледеневшие дороги.

Наступали ранние сумерки, когда раздался телефонный звонок.

Звонил, как ни в чём не бывало, Марк Калныньш, и приглашал на встречу. Он находился в Москве, и, видимо, бояться ему было нечего.

Они встретились в маленьком уютном кафе в центре Москвы, в кривых петляющих переулках. Калныньш был холодно-любезен и предложил обсудить планы на ближайшее будущее.

– Что Вы думаете о фильме… – начал было Усольцев.

– То, что уже случилось, не является темой нашего сегодняшнего разговора, – ледяным тоном оборвал Марк. – Мы должны поговорить о перспективе.

Он даже не поинтересовался тем, какие Алексей дал показания следствию по поводу их встречи, ставшей поводом для его преследования, как будто его это совершенно не касалось.

На мгновение Усольцеву захотелось швырнуть ему тарелку в лицо. «Меня подставил, гад, а сам делает вид, что ничего не произошло». Но увы – и положение, сейчас особенно шаткое, и личность Усольцева не позволяли круто рвать с покровителями, и Калныньш слишком хорошо это понимал…

– В ближайшие дни с Вами свяжутся представители либерального лагеря, и вам предстоят действия… Кстати, Вы слышали о так называемом «законе Димы Яковлева»?

– Конечно, – кивнул Усольцев. – Мы должны будем выступить против продажи детей, с патриотических позиций? – Это, конечно, прямо противоречило всей предыдущей риторике, но Алексею было не привыкать.

Калныньш неожиданно рассмеялся.

– Нет, конечно, – ответил он, – Вы должны будете выступить против принятия этого закона, против запрета международного усыновления. В январе, сразу после длинных новогодних праздников, будет большое шествие. Заявителями на этот раз будут либералы. Ваша задача – поддержать и вывести на улицу Ваш, левый электорат.

Усольцева удивить было сложно, но он не сразу нашёл слова, чтобы ответить.

– Марк… Вы понимаете, о чём идёт речь? Вы представляете себе, что против этого закона выступят только откровенные отморозки, мы не соберём даже обычную массовку. Мы не сможем объяснить среднему русскому человеку, что продажа русских детей в Америку – это хорошо… Нас не поймут, просто не поймут, Марк, это совершенно провальная идея, я не знаю, кто её автор, но он совершенно не представляет себе Россию…

– Алексей, – так же холодно ответил Калныньш, – я мог бы соглашаться с Вами, мог бы спорить, но это также не предмет обсуждения – это уже решённый вопрос, и задача поставлена. Действуйте.

На этом встреча была окончена, и Усольцев принялся за организаторскую работу. Уведомление на шествие с хлёстким названием «Марш против подлецов» было подано перед Новым годом, и Алексей втайне надеялся, что разрешения на это позорное мероприятие власти не дадут, и от неприятной обязанности удастся ускользнуть по-тихому. Однако в первый рабочий день его вежливо пригласили в мэрию для согласования деталей маршрута. Все праздники в социальных сетях и на телефоне работали активисты «Левой колонны», собирая массовку на мероприятие в первые выходные после праздников и ожидаемо выслушивая множество нелицеприятных слов.

Кому-то из активистов попал в числе прочих для обзвона и номер Нади Лосевой.

– Хорошо, – ответил на том конце линии певучий голос Нади, – приду, если буду не занята.

Она уже год не появлялась на акциях и скучала по ним, а особенно – по Алексею Усольцеву. Поэтому решила, что пойдёт, но дома о своём намерении не сказала никому, чтобы не дошло до деда Фёдора. Дед бы, конечно, особенно не одобрил. В доме повешенного о верёвке не говорят и уж тем более не ходят на подобные демонстрации…

Но скрыть правду Наде не удалось – её смазливое личико попало в удачный кадр какого-то фотокорреспондента, и её изображение было растиражировано газетами и телеканалами.

Фёдор Петрович перестал разговаривать с внучкой, расценив её поступок как личное предательство.

В глубине души Надя обиделась – в конце концов, то, что произошло в его жизни, случилось так давно, чуть ли не двадцать лет назад – для Нади это был огромный срок, почти целая жизнь.

Частично их примирил суд над Женькой – как раз в эти дни в Мосгорсуде был вынесен вердикт присяжных. На оглашении вердикта из своих были и мать, и дед, и Надя, и Артём, которого, впрочем, она игнорировала. Все остальные присутствовавшие в зале были чужие – в основном, корреспонденты различных изданий, как официальных, так и «оппозиционных» – по отношению к подсудимому они проявляли трогательное единство…

Евгения Лосева к радости демократических журналистов признали виновным в убийстве по мотиву национальной ненависти и снисхождения не заслуживающим.

Светка не пришла – она вообще не явилась на суд, даже по повестке, когда обвинение представляло доказательства, и зачитали её показания на следствии – написанные под диктовку…

В прениях прокурор в ярко-синем кителе запросил для него десять лет лишения свободы – максимальный срок, который могли дать несовершеннолетнему.

И потянулись дни ожидания приговора.

В один из этих дней в семью Лосевых пришла новая беда.

Пришла в лице комиссии из представителей органов опеки и участкового милиционера, которые констатировали, что в двухкомнатной квартире по-прежнему проживает шесть человек, что семья является неполной, неблагополучной (имеются судимые члены семьи) и материально необеспеченной, что, несмотря на рекомендации предыдущей комиссии, мать ребёнка Лосева Н.С. не трудоустроена, ремонт в квартире не сделан, и социальные условия проживания несовершеннолетнего Лосева Кирилла Сергеевича являются неудовлетворительными, что подтверждается справкой из детской больницы о нахождении ребёнка на лечении в связи с травмой, полученной в результате несчастного случая, причиной которого стала небрежность матери Лосевой Н.С., и решением комиссии ребёнок подлежит изъятию и помещению в специализированное детское учреждение.

Строчки плыли перед Надиными глазами, она перечитывала документы, и их жуткий смысл не доходил до её сознания.

– За что? – только и спросила она, переводя взгляд с женщины в шубе на мужчину в полицейской форме.

– Распишитесь здесь и здесь, – торопила её чиновница.

И огорошенная Надя безропотно расписалась везде, где ей сказали, и сама отдала Кирюшино свидетельство о рождении.

И они ушли, и забрали с собой её плачущего испуганного сыночка, и оставили Надю в опустевшей квартире одну.

* * *

За прошедшие годы бывшая директриса детдома сделала карьеру и теперь работала начальником управления опеки и попечительства.

Постаревшая чиновница – ей было под шестьдесят – не узнала просителя, мало ли таких, как он, приходило в её кабинет.

Но Фёдор Петрович узнал её с первого взгляда – это была именно та Галина Валентиновна, которая когда-то, восемнадцать лет назад, отказала ему даже во встрече с сыном.

В кабинете было всего два стула для посетителей, и он остался стоять, позволив присесть дочери и внучке.

– …Что вы от меня хотите! – раздражённо говорила хозяйка кабинета, к которой в приёмные часы приходил уже не первый и не второй посетитель с одним и тем же вопросом. – Есть акт освидетельствования условий проживания – условия у вас неудовлетворительные. Надежда Сергеевна с этим письменно согласилась. Улучшайте жилищные условия. Меняйте квартиру на более просторную, делайте ремонт. До тех пор о возвращении ребёнка речь идти не может. Пока с вашей стороны я вижу только эмоции, а с другой – заключение комиссии, да и заявление самой Надежды Сергеевны о том, что ребёнок находится в трудной жизненной ситуации. Разве не так?

Надя опустила глаза в пол.

– Я растерялась и вообще не видела, что там было, – пролепетала она.

– В этом я виновата? – задала риторический вопрос чиновница. – Идите, улучшайте жилищные условия и приходите – буду рада вам помочь. Пока что помочь могу только советом…

Они вышли из кабинета. Все трое, даже Надя, прекрасно понимали, что им предъявлены совершенно невыполнимые требования… И она, эта женщина в широком кресле, не могла не понимать, что неоткуда им взять средства на увеличение жилплощади…

– Фёдор Петрович! – окликнула вдруг миниатюрная молодящаяся секретарша с тёмными вьющимися волосами.

Он обернулся, и за его спиной замерли Надя и Анна.

– Нина? – спросил он неуверенно.

Женщина кивнула.

– А я Вас помню, Фёдор Петрович. И историю Вашу помню. Вы же тогда так и не нашли сына?

Он молча покачал седой головой.

– Что же снова к нам? Ведь Ваш-то уже должен быть совершеннолетний?

– Я не знаю, – сглотнув, ответил Фёдор и сам не узнал своего голоса. – Нина, нас к вам привела новая беда. Помогите нам, если сможете…

Он рассказывал, держа за руку Надю, а Надя только кивала и смахивала ладонью уже не сдерживаемые слёзы со щёк, пока Нина перебирала в компьютере файлы людского горя.

Мышка замерла в её руке, и она с полминуты сидела неподвижно, не зная, говорить ли правду посетителям.

И Фёдор Петрович догадался, к чему эти колебания.

– Говорите, Нина, пожалуйста, – попросил он очень тихо.

…Не прошло и суток с того момента, как Галина Валентиновна отбирала файлы кандидатур на усыновление за рубеж.

«Лосева – эта молодая, ещё родит себе», – сказала она тогда, и это был приговор.

Нина сама не знала, как она до сих пор работает с Галиной Валентиновной и смотрит людям в глаза, но тем не менее это было так.

– Фёдор Петрович, Вашего внука включили в картотеку, – произнесла она.

– Что это значит? – спросила Анна, – куда включили моего внука? Куда?

– В картотеку на зарубежное усыновление, – пояснила Нина, запутавшаяся в степенях родства.

– Этого же не может быть! – крикнула Надя так, что все покосились на тяжёлую дверь начальственного кабинета Галины Валентиновны. – Запретили же! За границу! Приняли такой закон, я точно знаю, знаю! – кому же, как не ей, участнице шествия тринадцатого января, было знать об этом совершенно точно…

– Наденька, – устало сказала Нина, – почитайте этот закон внимательно. Он же касается только Соединённых Штатов. У нас ещё Франция, Швейцария, Италия и Канада – это я Вам называю только страны, которые у нас лидируют, а так есть и Швеция, и Норвегия, и другие. Мне очень жаль Вас разочаровывать, но если Вашего сына включили в картотеку – значит, уже есть конкретные кандидатуры, Вы же понимаете…

Надя даже не плакала, она просто смотрела на мир, который рушился перед её глазами, и не было в этом мире ни одного человека, кто мог бы ей помочь…

* * *

…Именем Российской Федерации.

Московский городской суд… в составе… приговорил Лосева Евгения Сергеевича, 1996 года рождения… статья сто пятая, часть вторая… с учётом несовершеннолетнего возраста подсудимого… к десяти годам лишения свободы в колонии строгого режима…

– Мама, не плачь! – крикнул Анне Женька из клетки-«аквариума». – Год уже сижу, девять осталось. Приходи на свиданку, мама!

Анна опустила глаза. К горлу подступил комок, и она не могла смотреть, как Женьку выводили из зала.

Артём помог ей подняться с гладкой деревянной лавки.

– Не плачь, Ань, – сказал он, – у тебя хороший сын. Я вижу. И всё ещё не кончено. Ещё будет апелляция.

Секретарь суда попросил Анну подождать в коридоре, пока выпишут разрешение на свидание, и она сидела, уставившись в одну точку, и ждала эти бесконечные полчаса.

Артём тоже не уезжал – надо было дождаться, пока ей дадут эту бумагу на желтоватом бланке в половину листа А4, которая обозначит её смысл жизни на ближайшие дни, вплоть до заветных сорока пяти минут разговора через телефон и двойное стекло в «Матросской тишине».

Получив разрешение, Анна позвонила дочери, убедилась, что та берёт трубку, в двух словах сообщила ей о приговоре и поехала на работу.

* * *

Артём столкнулся с Надей случайно.

Она стояла с белым мёртвым лицом, прислонившись к подъездной двери.

Конечно, он уже знал, что произошло, и пытался найти слова, чтобы её ободрить, но дыхание перехватило, и все слова улетучились из его сознания.

Она хлопнула дверью и побежала по лестнице наверх.

И он мог бы её догнать, но ноги сделались ватными и не слушались его.

– Надя! – крикнул Артём. – Наденька! Всё можно исправить! Я тебя люблю, выходи за меня замуж, мы со всем справимся!.. Мы всё сделаем!..

На лестничной площадке послышались сдавленные рыдания, а потом поворот ключа в замке.

Дома никого не было.

Надя распахнула двери шкафа и широким жестом вывалила на пол Кирюшину одежду.

Сил у неё не оставалось, и она сама повалилась на ковёр.

Дома не было даже бабки Матрёны – она уехала в Киев.

В этот день в Киеве хоронили её подругу Алёну Шевчук.

Алёна Тарасовна была старше её, и умерла почти в девяносто лет.

У гроба стоял любимый внук Алёны, Михайлик Грицай, приехавший из Львова, и его друзья-львовяне, ребята, даже не понимавшие по-русски.

Они так и стояли вчетвером, со странными чёрно-красными повязками на рукавах с ничего не говорящей постороннему взгляду надписью «Правый сектор», резавшими тем не менее глаз Матрёне Петровне. И негнущаяся старуха молчала, не потому, что не знала украинского – она могла бы при желании объясниться – но потому, что нечего ей было им говорить.

…А Надя в это время лежала на полу, одна в пустой до ужаса квартире, посреди разбросанных детских вещей и своей разбитой вдребезги жизни, и страшное решение медленно, но верно со всей ясностью созревало в её голове.

В эти последние часы Надя до жути отчётливо поняла, что чувствовал её дед Фёдор Петрович, когда не разговаривал с ней после её участия в «Марше против подлецов».

Она закрывала глаза, и видела Кирюшу, и слышала его голос, который в реальности ей не услышать больше никогда. И мысль об этом сводила её с ума.

Жить было не для кого и незачем.

Фёдор же даже никогда не видел своего сына… И тоже не увидит.

И тоже никогда.

Она, конечно, виновата перед ним, но это не будет иметь значения после того, как всё будет кончено.

Она сделала последнюю попытку. Дотянулась до мобильного телефона и набрала номер Алексея Усольцева.

Усольцев увидел её номер и трубку не взял.

Она вырвала клетчатый листок из тетрадки и вывела своим ученическим, почти детским почерком:

«В моей смерти прошу винить отца моего ребёнка, Усольцева Алексея Вячеславовича».

И положила листок на видном месте.

Поднялась с пола, вышла в прихожую.

Прямо перед нею был вбит в стену крюк для одежды, вбит много лет назад умелыми руками Артёма.

«Намертво прибью, хоть вешайся», – сказал тогда Артём.

«Угадал», – подумала Надя.

Сняла бельевую верёвку и закрепила узел на крюк.

И вставила ключ в замочную скважину – теперь замок нельзя было открыть ключом снаружи.

Когда Анна придёт с работы, она не сможет попасть в квартиру, позвонит соседям, и когда почуявший беду Артём выбьет входную дверь ногами – будет уже поздно.

Слишком поздно.

Глава шестнадцатая

Чёрная иномарка с тёмно-красной полосой с надписью «Следственный комитет» промчалась по мосту через Москву-реку в сторону области, обгоняя поезд метро, и повернула налево, на улицу Новинки, туда, куда уже до неё проехали несколько полицейских автомобилей.

Человек, стоявший на мосту и смотревший вниз, заметил машину боковым зрением, но не стал поворачиваться к ней. Люди, сидевшие в машине, вообще не обратили на него внимания. Да и темно уже было, чтобы разглядывать прохожих.

Внизу неторопливо плескалась незамерзающая мутная чёрная вода, несущая стоки огромного города в сторону Капотни и далее в Оку. Плясали, отражаясь в движущейся воде, огоньки домов и проезжающих машин.

За спиной дымили в тёмное небо трубы ТЭЦ умирающего ЗИЛа – как ни крути, а без отопления в Москве в марте месяце не обойтись.

Он закрыл глаза, открыл их и ещё раз проверил пустые карманы своей куртки.

Быстро-то как среагировали, подумал он. Неужели нашли? Так скоро? Найти не должны были, он всё продумал, он всё-таки не Женька Лосев, у него опыт есть. И жизненный, и криминальный.

Артём ещё раз придирчиво осмотрел свою куртку. Крови не было и вообще не было ничего подозрительного, но могли остаться микрочастицы. Жалеть не надо.

Куртка плавно соскользнула с перил и, распластавшись на ветру, спланировала в хмурую воду. Её владелец слегка поёжился, оставшись в свитере и джинсах. Джинсы тоже нужно будет выбросить. И ботинки.

Если, вопреки всем чаяниям, труп нашли – это будет в новостях в ближайшие пару дней. Не может не быть, слишком заметная фигура, размышлял Артём, согреваясь энергичными шагами в сторону метро. Пару-тройку дней не ночевать дома – и в принципе будет ясно, а там позвонить Юльке и поинтересоваться, как дела…

…Худшие опасения Артёма не оправдались.

Усольцев исчез внезапно и бесследно, и это поставило правоохранительные органы в тупик.

И хотя, как бывает в таких случаях, в районном отделе полиции было возбуждено уголовное дело, одновременно разрабатывалась как основная версия бегства находившегося на подписке о невыезде обвиняемого от следственных органов.

Павлу Дмитриевичу эта версия казалась приоритетной. Несмотря на то, что Усольцев всегда был контролируемым политиком, и пару дней тому назад куратор разговаривал с ним – если бы Алексей задумал что-то из ряда вон выходящее, это было бы заметно.

Подозрительным казалось только одно – для Усольцева в его нынешнем положении уход в бега означал конец политической карьеры по меньшей мере, на много лет вперёд. Если год назад ещё могли быть какие-то иллюзии относительно смены власти в России, то теперь, весной тринадцатого года, любому умному человеку – а уж дураком-то Усольцев явно не был – было совершенно очевидно, что белоленточное движение закончилось пшиком. Значит, подполье или, что вероятнее, эмиграция – а это, безусловно, конец Алексея Усольцева как российского политика.

В догадках терялась и Леся, которую много часов подряд допрашивали оперативники, уверенные, что уж она-то знает, куда скрылся её супруг – но Леся этого не знала, и ничего, кроме истерики, от неё добиться не смогли.

В демократической прессе стали появляться предположения, кому выгодна смерть видного деятеля оппозиции – и все сходились на мысли, что выгодна она Кремлю. Мысль эта вполне устраивала тех соратников Усольцева, кто считал его мёртвым.

Были и такие, кто считал, что Усольцев тайно арестован, и арест его органы скрывают даже от родных – в искренности Леси сторонники этой версии не сомневались.

Были и те, кто считал, что вот-вот он всплывёт на Украине, или в Прибалтике, или в Польше, как это случилось с некоторыми оппозиционерами, считавшими, что им угрожает преследование по делу о беспорядках шестого мая минувшего года.

Но всплыл он не там и не так.

* * *

– Ты слышал? Усольцев смылся, гад, – сказала Юлия брату, когда он появился дома после примерно трёхдневной гулянки у каких-то знакомых.

– А чего они хотели? – не оборачиваясь, ответил Артём. – Я думаю, для этого его на подписке и оставляли. Всё логично.

Молчаливый и замкнутый, он прошёл к себе и сел за компьютер, оставив новенькую куртку на вешалке.

«Вроде хоть немножко отходить начал. – подумала сестра. – Всё-таки время лечит, как ни крути».

В этом – и только в этом – она ошибалась.

Артём сидел неподвижно, уронив голову на руки. Им овладело ровное спокойствие человека, потерявшего всё дорогое в жизни, исполнившего свой долг и ко всему готового.

Он не вышел на звонок, хотя слышал, как сестра открывает дверь.

«А если это менты», – родилась и погасла мысль, не побудив его ни к какому действию. Страха тоже не было.

Но это была соседка Анна.

Из прихожей, потом из кухни доносились голоса – голос сестры и старушечий голос Анны.

Артём поймал себя на мысли, что про себя назвал её тёткой Анной, хотя с детства звал просто по имени. Но после гибели Нади и по манерам, и по походке она стала чем-то вроде бабки Матрёны, которая была всегда и будет всегда, и даже платок стала повязывать так же, закрывая прорезавшие лоб морщины.

Единственным, ради кого Анна держалась за жизнь, оставался её сын Женька в «Матросской тишине», которому она за весь первый год в тюрьме не уделяла столько внимания, сколько сейчас, когда в ней запоздало проснулась вся материнская нежность к нему, уже получившему свои десять лет строгого.

Несколько дней назад Артём видел её, торопившуюся на очередное, мартовское свидание. Видел, как она выходила из подъезда и шла в тюрьму – это было хорошо заметно, потому что больше она никуда в этой жизни не торопилась.

* * *

Усольцев всплыл не на Украине и не в Восточной Европе.

Когда весна вступила в свои права и растаял последний московский снег, в шлюзах в низовьях Москвы-реки был найден труп, пролежавший длительное время в воде.

Опознали его только по часам, которые носил на левой руке покойный, и это подтвердила его супруга Олеся, и по находившемуся в кармане одежды мобильному телефону. Телефон после долгого пребывания в воде не работал, но установить номер СИМ-карты не составляло труда.

Впрочем, экспертам удалось установить – поскольку речь шла не об обычном утопленнике, экспертиза проводилась тщательно, с привлечением специалистов ФСБ – что причиной смерти стали множественные ножевые ранения и что уже мёртвого потерпевшего сбросили в воду, прикрепив на шею металлический груз, возможно, приготовленный заранее.

Предположительно следователям удалось восстановить картину произошедшего убийства – впрочем, поскольку прошло почти два месяца и следов не осталось, о точности воспроизведения говорить не приходилось.

Следствие запросило данные биллинга сотового телефона, который был при себе у Усольцева в тот роковой вечер и который остался в его кармане – убийцы не позарились ни на телефон, ни на деньги, что ставило под сомнение версию ограбления, которая, впрочем, и так не была основной.

А основной была, естественно, версия, связанная с политической деятельностью погибшего.

Видимо, это случилось вечером, когда Усольцев шёл пешком от метро к дому, и дорога его пролегала через парк.

Во всяком случае, последние звонки биллинга фиксировались именно около метро «Коломенская».

Убийцы – один или несколько – встретили Усольцева в парке, в безлюдном месте. Может быть, они его ждали заранее, если целили именно в него, но нельзя было исключать и случайного конфликта. Примерно там, где кратчайшая дорожка к дому Алексея сворачивает на берег реки, были нанесены смертельные удары. Убийца бил наверняка, удостоверился, что противник мёртв, и спрятал в прямом смысле концы в воду. Действовал он достаточно профессионально – это единственное, что можно было утверждать с большой долей вероятности.

Юридические последствия обнаружения трупа Усольцева были следующие.

Во-первых, дело против самого Усольцева по статье о массовых беспорядках было закрыто в связи со смертью обвиняемого. Что, впрочем, никак не отразилось на остальных фигурантах, включая несчастного Бориса Даниленкова, получившего свои три года и благополучно всеми забытого.

Во-вторых, было поднято из архивной пыли дело об исчезновении Алексея Усольцева – дело немедленно истребовал Следственный комитет и приступил к его расследованию.

Следователь, которому поручили это дело, был этому совершенно не рад – дело было связано, очевидно, с политической грязью и не сулило быстрого и блестящего раскрытия, а скорее, наоборот, требовало большой возни с неясным финалом.

Однако, как требовала служба, он выдвинул все возможные версии. Первую – основную – политическую, и две запасные – ограбление и бытовой конфликт.

Ограбление можно было не рассматривать практически сразу – деньги и ценности похищены не были и оставались при трупе, что подтвердила и вдова потерпевшего.

Офицер ФСБ, работавший с покойным и близко его знавший, считал, что здесь замешана политика и только политика.

– Я бы на Вашем месте вообще не рассматривал бытовые версии, – сказал он следователю, – это потеря времени, не более того. За последние годы потерпевший был участником стольких событий… Впрочем, если телевизор смотрите, должны быть в курсе, даже если политикой не интересуетесь, – добавил он.

– Я обязательно учту Ваше мнение, Павел Дмитриевич, – ответил следователь. Он и сам придерживался такой же точки зрения, и лишь формальности обязывали его описывать все маловероятные варианты, вроде случайного ограбления.

В начале июня об обнаружении трупа Алексея Усольцева и, в общих чертах, о ходе расследования было сообщено в средствах массовой информации, что не могло не вызвать очередную волну истерики в среде демократической общественности, обвинившей в смерти своего героя, разумеется, кровавый режим. Не забыли и о правоохранительных органах – на них посыпались обвинения в неспособности найти и покарать убийц видного политического деятеля. Как нередко бывает в таких случаях, едва оказались задеты их интересы, демократы-правозащитники требовали крови.

На некоторое время вспомнили и об Олесе Усольцевой – она также оказалась в центре внимания, ей звонили журналисты, просили об интервью и о комментариях, и она, надевая маску безутешной вдовы, соглашалась на встречу в кафе, разумеется, за счёт приглашающей стороны…

Но в один из дней ей позвонил Калныньш и пригласил, точнее, потребовал, чтобы она явилась на встречу.

– Поедешь на Украину, – сообщил он о свершившемся решении тоном, не терпящим возражений. – Ты же туда хотела? Очень хотела? Вот и поедешь. Со мной. Собирайся.

Это был крайне неожиданный поворот для Леси, но возражать Калныньшу она не посмела.

– Х…хорошо, – кивнула она, заново осмысливая своё ближайшее будущее.

* * *

Артём поднялся на самый верхний этаж и прошёл по чердачной лестнице. Прислушался, не работает ли лифт, постоял ещё минут пять в тишине. И только потом его пальцы нащупали отходивший от стены кирпич и осторожно выдвинули его из ниши.

Тут, между кирпичами, где ни за что не мог бы заподозрить тайник посторонний взгляд, лежал файловый конверт, а в нём – тетрадный листок с единственной рукописной фразой.

«В моей смерти прошу винить отца моего ребёнка, Усольцева Алексея Вячеславовича».

…В тот страшный день Артём попал в квартиру первым, вместе с Анной, до прихода врачей скорой помощи, констатировавших смерть, и наряда полиции, составившего акт об обнаружении трупа гражданки Лосевой Н.С. с признаками насильственной смерти – это уже потом, через две недели, придёт Анне по почте постановление об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления.

Но до их приезда Артём нашёл записку, сложил её, убрал в карман и не показал никому, даже Анне, действуя скорее по наитию, чем сознательно, хотя потом, когда к нему вернулась способность мыслить, он сам поразился, насколько логично поступил в тот момент, не оставив будущему следствию вообще никаких зацепок. Для личной безопасности Артёма теперь требовалось только молчать, чтобы подозрение не пало на него даже от самых близких людей.

И телефон Нади. Телефон лежал рядом с запиской. Его забрали полицейские, потом вернул матери участковый. Телефон Артём не брал, а только, надев перчатки, посмотрел последние вызовы. Самый последний звонок, меньше чем за полчаса до времени смерти, которое установила экспертиза, был исходящий на телефон Усольцева, а перед этим за пару часов был входящий от Анны.

Для приговора, который вынес он сам, доказательств обвинения было достаточно.

…Он вошёл на территорию кладбища перед самым закрытием, в сумерках, когда народу уже почти не было, с огромным букетом белых роз в руке, и шёл по знакомой дорожке быстрым, пружинящим шагом.

Ветви деревьев чернели на фоне прозрачного вечернего неба. Было тихо. В ветвях пронзительно прокричала ночная птица, и снова наступила тишина.

Он легко нашёл дорогу в сумерках – он нашёл бы её и в полной темноте.

Над могилой стоял временный деревянный крест, и с фотографии светло и беззаботно улыбалась она.

«Лосева Надежда Сергеевна. 1992–2013».

«Здравствуй, Наденька, я пришёл».

Он опустился на одно колено и положил цветы к кресту. Поднялся на ноги и долго безмолвно стоял у могилы.

«В моей смерти прошу винить отца моего ребёнка, Усольцева Алексея Вячеславовича».

«Я обвинил его, любимая, осудил и привёл приговор в исполнение. Я ему и прокурор, и адвокат, и следователь, и судья, и УФСИН».

Надя улыбалась ему с обдуваемой прохладным ветерком фотографии, ещё не потрескавшейся от снега и дождя.

* * *

Год 2013. Октябрь

Дождь лил не переставая.

Струи холодной воды скатывались вниз по покатому козырьку и ударяли в асфальт перрона Курского вокзала.

Пахло холодом и железной дорогой.

Поезд «Роза Донбасса» уже стоял у перрона, но посадку всё не объявляли, и люди прятались от дождя под крышу подземного перехода.

Здесь, в Москве, осень наступала раньше, чем дома. Всё-таки севернее.

Александр Матвеев ждал в толпе пассажиров, зябко ёжась в не по сезону лёгкой куртке – зимних вещей у него с собой не было. У его ног стояла видавшая виды клетчатая китайская сумка с нехитрыми пожитками.

Как бывало уже не раз, денег в Москве ему заработать не удалось. Начальство на очередной стройке кормило «завтраками», подбрасывая приезжим рабочим по одной-две тысячи рублей, чтобы не померли с голоду, а потом и вовсе отказалось платить.

Доказать ничего было нельзя – работали без официального оформления, на честном слове, тем более граждане Украины, без регистрации, с просроченной миграционной картой, и любое столкновение с российскими правоохранительными органами грозило окончиться спецприёмником и депортацией с запретом въезда в Россию на пять лет.

Этого, понятно, никто не хотел – будет следующий сезон, и не умирала надежда на следующие московские заработки. Не он, Сашка Матвеев, был первым, не он был последним, кого кинули в Москве на деньги, но другого выхода не было.

В конце концов, прошлое лето было удачнее, и ему удалось подзаработать. А там, глядишь, и Настя закончит институт, пойдёт работать, и станет полегче. Настино высшее образование было его давней мечтой.

Может, зимой в Киев съездить, попытать счастья, подумал он. А по весне снова в Москву…

Объявили посадку.

Толпа с сумками, тележками, с детьми нестройно хлынула к вагонам.

Дебелая проводница, пробежав глазами билет Александра и даже не взглянув на его паспорт, пропустила его в сухое и относительно тёплое чрево обшарпанного плацкартного вагона.

Он забросил сумку на третью полку, свернул куртку и положил себе на вторую вместо подушки – тем, кто не платил за бельё, пользоваться поездными подушками и матрасами не разрешалось.

Струи воды, сливаясь в странные узоры, стекали по стеклу. Неприветливая, вечно спешащая Москва оставалась позади. Люди с чемоданами, сумками, зонтами бежали с поезда на поезд, тётки продавали с лотков воду, пиво и мороженое, что-то объявляли по громкой связи. С соседнего пути отправлялась электричка на Серпухов. Взгляд Матвеева равнодушно скользнул по внутренностям вагона электрички, по заполненным сиденьям, по лицам дачников, стремящихся за город на последние в этом сезоне выходные, по сумкам, сумкам, сумкам…

– Поезд Москва-Донецк отправляется через пять минут. Просим провожающих выйти из вагонов. Провожающие, проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих пассажиров…

Сашку Матвеева никто не провожал. Некому было провожать его домой в огромной Москве.

Поезд тронулся.

Почти одновременно с ним тронулась с места электричка, и, глядя в оконное стекло, Александр наблюдал, как поезд, набирая скорость, медленно, но верно оставляет электричку позади.

Он ждал, пока проводница соберёт билеты, чтобы освободился проход, чтобы он мог достать эмалированную кружку и налить из титана кипятка, бросить в него чайный пакетик из своих запасов и наконец согреться обжигающе горячим чаем, да ещё и бесплатно. И не думать о завтрашнем дне. Хотя бы до утра.

Поезд набрал скорость, и теперь колёса стучали равномерно. За окном проносились кварталы московских окраин, для иногороднего похожие один на другой.

А Матвееву казалось, что и вагонные колёса, и капли дождя, бьющие в стекло, выстукивают одну и ту же фразу.

«Нет будущего. Будущего нет».

Дождь не прекращался.

Будущее неумолимо приближалось.

* * *

Забегая вперёд. Год 2014. Июнь. Степь под Славянском.

На вершине холма находился седой ополченец-наблюдатель с автоматом, рацией и прибором ночного видения.

Ночь выдалась безоблачная, и яркие звёзды пронзали чёрный купол неба. С западной стороны периодически возникали сполохи взрывов, и оттуда доносился шум далёкого боя. Но на его участке установилась тишина, которая могла быть обманчивой, и он напряжённо вглядывался в темноту.

Вокруг цвела пряным разнотравьем степь. Стрекотали кузнечики, и множество ароматов трав сливалось в удивительную симфонию запаха июньской ночи.

На радиоволне шла перекличка постов, и раз в пятнадцать минут он подносил рацию к губам.

– Я Латыш, – произносил он свой позывной, – у меня всё тихо.

В ответ отзывались этой же фразой товарищи по оружию.

И о том, что в эту бархатную ночь по всем земным законам истекал срок давности его преступления, в целом мире, наверное, помнил только он один.

А может быть, и не только он.

2015–2017

Книга третья

Гроза в степи

В час испытаний

Поклонись Отчизне

По-русски,

В ноги,

И скажи ей: – Мать!

Ты жизнь моя!

Ты мне дороже жизни!

С тобою – жить,

С тобою – умирать!

Дмитрий Кедрин

Глава первая

Страшное зрелище – гроза в степи! Из тёмного далека, из-за пыльного горизонта поднимаются, наливаются силою тёмные грозовые тучи. Воздух ещё тяжёл, сух и горяч, и только налетающие внезапно порывы ветра, кажется, рвут его в клочья густым шумом степной травы. Словно пробуждающийся ото сна великан, грозно и неторопливо собирается с силами иссиня-чёрное небо. Волнистая зыбь ложится на край поля и движется по нему, подгоняемая ветром, в переливающуюся даль. Ещё на минуту вроде бы возвращается тишина, но уже не видно солнца, уже чёрен посреди дня тугой небосвод и наполнен предстоящей бурей, которую через секунду готов обрушить вниз, на приникшие к земле растения и узкую, ничем не прикрытую полосу дороги, вьющуюся средь трав и убегающую вдаль, туда, где уже разверзлись небеса и хлынули вниз к земле ледяные потоки.

И некуда укрыться одинокому путнику, застигнутому грозою врасплох. Отчаянно ищет он убежища, когда уже первые тяжёлые капли дождя роняет на его плечи чернота. Растерянно озирается путник, тщетно пытаясь отыскать хоть какое укрытие – насколько хватает глаз, ровная местность, как на ладони, ни камня, ни деревца, и нет просвета, над ним только клокочущая чёрная пропасть, и вот, собравшись наконец с силами, взрывается нависшая лиловая масса оглушительными струями дождя, порывы ветра сбивают с ног, и дождь стоит стеной, и только синеватые электрические дуги молний огненными стрелами пронзают небо, отдаваясь раскатами грома где-то совсем близко от человека, оказавшегося один на один со стихией рыдающего и хохочущего неба.

Страшное зрелище – гроза в степи.

* * *

Год 2014. Январь

Снежинки вяло осыпались на взлётно-посадочную полосу аэропорта Борисполь и так же вяло таяли на земле.

На улице стояла ленивая зимняя погода с низкими облаками и температурой чуть ниже нуля.

Мужчина лет за пятьдесят в деловом костюме со скучающим видом смотрел на взлётно-посадочную полосу и медленно падающий снег сквозь грязное стекло зала ожидания, вполуха слушая объявления о прилетающих рейсах.

Рейс, который ему был нужен, Марк Калныньш пропустить не опасался.

Этим рейсом в Киев прилетала организованная группа иностранных туристов, и сотрудники таможенного и пограничного контроля смотрели на них с удивлением – они привыкли к пёстрому составу подобных групп, к большому количеству пенсионеров с благополучного Запада, развлекающих себя путешествиями по экзотическим местам.

Но в этой туристической группе не было ни пенсионеров, ни школьников или студентов. Она состояла исключительно из мужчин спортивного телосложения от двадцати до тридцати пяти лет.

Впрочем, документы у туристов были в полном порядке, багажа было немного, и они без задержек миновали формальную границу.

На выходе в зал, где толпились встречающие с табличками, их уже ждал Калныньш.

…Когда-то в молодости Калныньш был любимцем Келлера. Повезло Марку с первым начальником, ничего не скажешь – старик испытывал к нему солидарность особого рода, не забывал, что их родители когда-то делали одно дело, оба служили в СС, хотя отец Келлера был оберштурмбаннфюрером, а отец Калныньша – простым латышским шуцманом, но к восьмидесятым годам двадцатого века разница в чинах уже не играла такой роли, как сама принадлежность к данной организации…

Теперь у него был свой любимец, которым он мог по праву гордиться, – Дэн Хантер. Однако, скользя холодным взглядом по собранным лицам «туристов», Марк позволил себе лишь на мгновение смягчить взор и приветливо – насколько он был способен – шевельнуть уголками век. Этот мимолётный жест был единственным приветствием Калныньша сыну своего друга, отличавшим его от спутников.

Встречающий сухо поздоровался с прибывшими и повёл их через зал к выходу из аэропорта, где уже ожидал автобус, не оглядываясь на черноволосого юношу, с интересом, как и положено туристу, озирающегося по сторонам и, может быть, глубже, чем остальные, вдыхающего непривычный воздух зимы.

Автобус больше часа пробирался через городские пробки. В салоне кто-то дремал, кто-то переговаривался. Дэн же, заняв место у окошка, жадно всматривался в улицы, дома и деревья незнакомой страны, даже в рекламные щиты, как будто каждая, самая маленькая деталь увиденного, услышанного и почувствованного здесь имела для него огромное значение.

В загородном отеле, где их разместили для отдыха и акклиматизации, Дэн ждал минуты, когда ему удастся остаться одному. Это было не так просто, и пока «туристов» расселяли и кормили, отвязаться от болтовни сотоварищей он не мог.

И только уже в сгустившихся сумерках, когда взошла ущербная луна и в её неверном свете поблёскивал снег, одинокая фигура вышла на крыльцо. Человек не обращал никакого внимания на шум в здании, а из освещённых окон не было видно его самого.

Он опустился на одно колено и бережно коснулся пальцами снежного покрова.

Губы его едва шевельнулись, но даже если бы кто-нибудь находился рядом, то всё равно не услышал бы, как колотится его сердце, как не услышал бы и фразы, торжественно произнесённой им про себя.

«Здравствуй… Родина…»

* * *

В это же время по центру Киева передвигался человек. Он брёл пешком, точнее сказать, переставлял обессилевшие от голода и усталости ноги, и наконец присел передохнуть на остановке общественного транспорта.

Замёрзнуть он не боялся – было не настолько холодно, он не нуждался в ночлеге, да и был он совершенно трезв.

Александру Матвееву хронически не везло.

Вот уже который день его попытки найти в столице работу были безрезультатны.

Ночевать после очередного неудачного дня Матвеев приходил к старшей сестре Лизе, жившей с двумя детьми в однокомнатной квартире на Троещине, и забывался тяжёлым сном до утра на кухонном диване.

…Из семьи Матвеевых две старшие сестры вышли замуж и уехали жить за пределы Донбасса – Даша и Лиза.

Даша жила в Одессе со своим мужем, близоруким и неуклюжим преподавателем математики старше её на пятнадцать лет. Все Дашины родные звали его по-школьному уважительно – Семёном Исааковичем и только сама Даша по-домашнему – Сенечкой.

У них была очень счастливая семья.

Лиза довольно поздно вышла замуж за киевлянина, бывшего рабочего одного из закрывшихся оборонных заводов.

С мужем ей не повезло. Виталик пил, перебивался случайными заработками, и чем меньше зарабатывал, тем больше пил.

В середине двухтысячных, после первого майдана, родились их дети-погодки.

Лиза не работала, сидела дома с малышами, когда Виталик, отчаявшись найти работу, пошёл на ограбление салона сотовой связи.

Его поймали, судили, дали три года колонии.

Это были страшно тяжёлые годы. Чтобы прокормить детей, Лиза торговала на рынке, каждый день, в любую погоду, с восьми утра до восьми вечера.

Об этой работе сестра не рассказывала никогда – о ней напоминали только её руки, обветренные и огрубевшие, с короткими ногтями, которыми она накладывала ужин.

…Из тюрьмы Виталик вернулся с туберкулёзом. Через полгода он умер, оставив Лизе детей, которые только пошли в школу, работу на рынке и маленькую квартиру в «хрущёвке».

…Теперь в Лизиной квартире появился брат Сашка, которому не удалось заработать в Москве, и он отправился на поиски счастья в Киев, вновь покинув дом и семью.

Он был взрослый здоровый мужик и не считал себя вправе о чём-либо просить, кроме ночёвки на кухне до тех пор, пока не найдёт работу с общежитием – ему казалось, что это произойдёт быстро.

Лиза громыхала у плиты большой кастрюлей с макаронами.

– Будешь ужинать?

Он скосил взгляд на прибежавших на кухню ребятишек.

– Спасибо, я поел в городе.

Сестра с молчаливой благодарностью медленно прикрыла усталые веки – оба они знали, что это ложь.

…Итак, присевший на лавочку на остановке под лениво кружащимися снежинками Матвеев не ел вторые сутки. Он прикрыл глаза, и со стороны могло показаться, что он спит, но он не спал, а думал над своим тяжёлым положением, стиснув на коленях узловатые пальцы, думал и не мог найти подходящего решения.

– Слышь, браток? – Александр не сразу понял, что это окликнули его, но обернулся и увидел незнакомого парня в чёрной куртке. Впрочем, ему показалось, что этого человека он уже видел сегодня, возле одной из строительных контор, куда безуспешно пытался устроиться.

– Да? – поднял усталый взгляд Матвеев.

– Ищешь, где бы заработать? – спросил парень.

– Ищу, – кивнул Александр.

– Пойдём, – ответил незнакомец, – есть интересный вариант.

Он не спросил, какая у Матвеева специальность, что он умеет делать – он вообще ничего не спросил. Но Матвеев, полагавший, что хуже уж точно не будет, поднялся с лавочки и пошёл за ним.

Они миновали изуродованный постамент, на котором ещё пару месяцев назад стоял памятник Ленину, а сегодня остались только похабные надписи, и приближались к станции метро «Майдан Незалежности».

Несмотря на то, что на майдане вот уже вторую неделю длилось перемирие, по мере приближения нарастал отвратительный, не выветривающийся ни днём, ни ночью запах жжёной резины.

Этот тошнотворный запах был знаком Матвееву – он стоял даже внизу на центральных станциях метро, врываясь в лёгкие пассажиров проезжающих поездов, а через центр ему в поисках работы проезжать приходилось. Но от майдана он старался держаться подальше.

– Сам-то откуда? – нарушил молчание спутник.

– Из Донецка, – ответил Матвеев.

Ему показалось, что презрительная гримаса слегка скривила губы собеседника. Впрочем, он никак не прокомментировал эту информацию и через несколько секунд спросил снова:

– В Киеве из родных кто есть?

– Сестра, – кивнул Александр.

Сопровождающий не ответил.

Они миновали вход в метро и прошли в проём между двумя баррикадами, сложенными из белых мешков со снегом. У одной из них сидел дежурный в зимнем камуфляже с поднятым серым воротником, которому кивнул Сашкин сопровождающий, и тот механически ответил на приветствие.

Только когда они оказались на территории, контролируемой мятежниками, первые подозрения шевельнулись в мозгу Матвеева. Шевельнулись и погасли, и он, не замедляя шаг, продолжал идти за своим новым знакомым.

Народу на Майдане было немного по сравнению с тем, что показывали по телевизору в Лизиной квартире, и каждый был занят своим делом.

Они поднялись по ступеням на крыльцо захваченного Украинского дома, и спутник Александра быстро показал какой-то невзрачный документ мордовороту в камуфляже со значком-трезубцем, стоявшему на входе.

– Этот – со мной, – последовал короткий кивок головы в сторону замёрзшего Александра.

Охранник молча пропустил обоих, и Матвеев оказался в тепле.

Тут и там сновали десятки людей, и он чуть было не затерялся в этой суете, но хмурый провожатый по-прежнему уверенно вёл его переходами нижних этажей. Как оказалось, в столовую.

– Поешь сперва, – сказал он немного приветливее, – остальное потом.

От запахов кухни у голодного Матвеева закружилась голова. Он с жадностью набросился на поданный обед и почти залпом выпил большую кружку горячего чая. У чая был странный привкус, но обратить на это внимание уже не было сил.

– Ещё чайку? – спросила весёлая полная буфетчица сквозь туман, обволакивающий сознание одновременно с разливающимся по телу теплом.

«Спать. Как же хочется спать».

Матвеев не заметил, куда делся его провожатый. Он почти засыпал над второй кружкой. Потом его подняли под руки и повели. «Куда?» – хотел он спросить, но язык не слушался его, хотя он чувствовал и осознавал, как с него сняли куртку, он увидел на столе свой паспорт и мобильный телефон и снова захотел спросить, зачем их забирают, но снова не смог выговорить ни слова, когда человек, командовавший остальными, коротко распорядился насчёт какого-то сейфа. Потом перед ним появились из ниоткуда ряды двухъярусных коек, его подвели к одной из них, и он окончательно провалился в темноту.

* * *

Александр проспал почти пятнадцать часов. Наутро его представили новому начальнику – рябому парню лет под тридцать с сильным западноукраинским выговором, по имени Тарас, по должности десятник, а заодно выдали аванс в размере ста пятидесяти долларов – почему-то все расчёты велись именно в этой валюте. Весь первый день вместе с тремя такими же потёртого вида мужиками он занимался набивкой мешков снегом и починкой осевших баррикад. В обед он поинтересовался, можно ли отправить деньги родным – несмотря на его опасения, вопрос решился просто. Тарас взял у него адреса жены и сестры и через пару часов принёс почтовые квитанции.

По крайней мере, думал он, с деньгами не обманули, на первое время лучше, чем ничего, а дальше будет видно.

Кормили тоже неплохо, и свербившая в первый день мысль об отобранном паспорте стала постепенно отступать на задний план. Ещё через пару дней он совершенно успокоился.

Так прошла неделя, объявили выходной, и Сашка решил навестить сестру.

– Ты из рабочей команды? – спросил дюжий охранник, оглядев его с ног до головы и полностью загораживая проход своей огромной фигурой. – Пропуск на выход имеется?

– Какой пропуск? – не понял Матвеев.

– Ты что, придурок? – ответил «шкаф» вопросом на вопрос.

Позвали десятника.

Он тоже посмотрел на Матвеева, как на идиота.

– Тебя что, не предупредили? Выход без пропуска за пределы объекта не допускается.

– У меня выходной, – попытался оправдаться Сашка. – Я ж только к сестре хотел зайти, тут, в городе…

– Слушай меня, – зашипел Тарас, – если ты ещё не понял, куда попал, это будут твои проблемы. Мне из-за тебя проблемы не нужны. Давай в казарму, и чтобы духу твоего здесь не было, – он добавил несколько крепких словечек.

Матвеев направился в казарму – так называли полуподвальное помещение, где они ночевали. Двое рабочих из его группы, сидя на койке, резались в карты.

– Мужики, – спросил их Матвеев, – а что здесь в город-то не пускают?

– Ты что, дурак? – спросил один из них, по виду деревенский. – Тут со дня на день такое месиво начнётся, хуже, чем было в декабре. Ты тут работаешь и все внутренности видишь, лохов нет тебя в город выпускать. Думать надо было, когда подписывался, а по-моему, так и здесь неплохо. И заработать можно нормально, в несколько раз больше, чем в городе, пока движуха есть и деньги под неё дают. Если не пришибут, конечно, но это уже твои риски, парень. А так – подольше бы всё это продлилось, надоело на мели сидеть…

Матвеев лёг на свою койку и задумался. Происходящее предстало перед ним совсем в ином виде, и он стал размышлять над планом побега, но пока никаких толковых мыслей в голову не шло.

Ясно было одно – соседи по казарме ему в этом не помощники, да ещё и наверняка сдадут, если что-то заподозрят.

Через пару дней Матвеева с товарищами отрядили грузить автомобильные покрышки. За этой работой наблюдали двое в камуфляже и масках, без знаков различия и без символики – в том, кто какую атрибутику носит, Сашка начал уже более-менее разбираться. Но эти двое никак не афишировали свою идейную принадлежность, а случайно оказавшись возле них, Матвеев услышал, как они вполголоса переговариваются по-английски, и пожалел, что совершенно забыл этот язык после такой далёкой уже школы.

Он попытался прислушаться, но ничего не понял, кроме того, что один из собеседников жестами указывал другому на крыши окружающих домов, а тот с чем-то активно не соглашался.

Вдруг один из двоих заметил, что Матвеев вслушивается в их речь.

– Подойди сюда, – властно приказал он Сашке по-русски, с сильным акцентом. – Ты слушаешь, что мы говорим?

– Нет, – покачал головой Матвеев, – я не понимаю.

– Точно не понимаешь? – с подозрением спросил человек в маске, сверля Александра взглядом из её прорезей. Он хотел ещё что-то добавить, но ему, видимо, не хватило знания языка.

– Смотри у меня, – подсказал второй. Он тоже говорил с акцентом, но гораздо чище. – Ладно, иди, работай.

Первый взял второго за рукав и стал ему что-то говорить, указывая на Сашку, но второй отрицательно покачал головой.

– Иди, работай, – повторил он строго и снова перевёл внимание собеседников на крыши домов.

Матвеев вернулся к своим шинам.

«Бежать. Надо бежать. А то будет поздно».

На побег он решился средь бела дня, заранее присмотрев подъезд, через который можно попытаться уйти на ту сторону – он рассчитал, что надо будет только выбраться через окно, спрыгнуть с небольшой высоты – и на воле. Оставалось дождаться, когда его отрядят на работу поближе к заветному подъезду, и отойти в сторону будто бы по нужде. Эта часть плана ему полностью удалась, но он не учёл одного – майданных патрулей со стороны дворов, задачей которых было следить за обстановкой в прилегающих кварталах. Они и увидели вылезающего из окна человека и бросились к нему.

Уйти Сашке не удалось.

Его куда-то вели со скрученными за спиной руками, мимо центрального входа в здание, через который всегда водили на работу, в боковую дверь, вниз, в подвал. Мелькали совершенно незнакомые лица боевиков из службы безопасности, и только один раз Матвеев услышал злой голос Тараса: «Предупреждал же я тебя, придурок, предупреждал!» Он ожидал, что его будут бить, но не думал, что просто собьют с ног и начнут избивать молча, методично, ни о чём не спрашивая, как резиновую грушу. Он не сопротивлялся – в этом не было смысла – а только пытался увернуться или хотя бы прикрыть голову и глаза, но удары сыпались с трёх сторон и вдруг так же внезапно прекратились.

По звуку шагов Матвеев понял, что в помещение вошёл кто-то, возможно, старший.

– Хватит, – приказал голос с лёгким акцентом. Сашка вспомнил этот голос – он слышал его при разгрузке шин, голос принадлежал человеку, который тогда, несколько дней назад, велел ему идти работать и успокоил своего не в меру подозрительного собеседника, – прекратите. Я думаю, он всё понял. Правда?

Матвеев кивнул или, по крайней мере, ему показалось, что он кивнул.

Его подняли с пола и оттащили на койку. Там он провалялся следующие несколько дней. Болели рёбра, раскалывалась голова и страшно ныло всё тело. Но больше его никто не трогал, и он лежал ничком и думал о побеге.

Вскоре после того, как Александр смог вставать на ноги, к нему пришёл человек, говоривший с акцентом. На этот раз он был без маски. У него оказались красивые черты лица, возможно, кавказские, как подумал бы Матвеев, если бы акцент не выдавал человека с Запада.

– Вы можете ходить? – спросил он.

– Могу, – ответил Матвеев.

– Идите за мной, – приказал тот.

«Пристрелит, – подумал Сашка. – Хотя вряд ли, зачем тогда было давать отлежаться. Пристрелили бы сразу, это точно».

Провожатый надел маску. Они прошли через блокпосты – с этим у Сашкиного спутника явно не было трудностей, он слегка презрительно бросал дежурившим боевикам «Этот со мной» и проводил Сашку везде, даже там, где он не смог бы побывать, когда выходил на работы. Он старался идти медленно, пару раз позволял остановиться отдохнуть, и всё же как-то странно нервничал.

Больше всего Сашка удивился, когда они миновали последний блокпост, прошли через парк и зашли в сквозной подъезд. Эта территория, как ему казалось, уже не была подконтрольна Майдану.

– Слушай меня, – быстро заговорил человек в камуфляже, – сейчас ты выйдешь на автобусную остановку. Уезжай на автобусе. Всё равно куда, но подальше от Майдана. К родным в Киеве не ходи – не забудь, ты оставлял адрес, когда отправлял деньги. И на вокзал нельзя. Постарайся выйти из города и уехать на попутных машинах к себе, в Донецк. Туда пока можно. Только на вокзал не ходи, а сразу из города. Понял? – он объяснял сбивчиво, повторяя по несколько раз, как маленькому ребёнку.

«Что это, провокация? – подумал Александр. – А, была не была, терять-то нечего…»

– Ты кто? – спросил он, но собеседник как будто не услышал этого вопроса.

– Ты всё понял? – снова повторил он.

– Да, – кивнул Сашка.

– Тогда уходи. Меня не ищи. Когда будет нужно, я сам тебя найду. Мне кажется, это будет уже скоро. И ещё, постарайся больше не попадаться к нашим. Пожалуйста, – последнее слово он добавил доверительным и каким-то просящим тоном.

– Хорошо, – ответил Матвеев, как будто это зависело от него. Он сделал несколько шагов и обернулся, – А звать-то тебя как? Ну, можно не по-настоящему, ты ж не русский…

– Русский, – неожиданно ответил боевик. – Зовут меня Иван. Ну, давай прощаться. Береги себя, – он протянул Матвееву свою широкую ладонь, и Сашка крепко пожал её.

– Я Александр. Матвеев. Из Донецка.

– Я знаю.

Сашка пошёл вперёд, не оборачиваясь, пытаясь понять, что означал этот странный поворот его судьбы и что имел в виду этот странный человек, и не мог этого понять.

Иван ещё несколько секунд смотрел вслед первому человеку, которому он назвался русским именем, и старался не думать, что будет, если он всё-таки попадётся и насколько опрометчиво было показать этому парню своё лицо. Но, помимо своей воли, он думал об этом всю обратную дорогу, печатая в брусчатку Майдана лёгкие пружинящие шаги.

Над Киевом ползли тяжёлые мглистые сумерки, в которых тонул ставший привычным запах жжёной резины.

Зима. Снежки. Варежки.

Глава вторая

Стояли последние февральские дни, но солнце грело уже совсем по-весеннему, под его лучами сморщивался черноватый снег, и только лужицы на дорожках в Парке кованых фигур сохраняли тонкую белую ледяную корочку, которая приятно хрустела, трескаясь под девичьими полусапожками.

– И дальше-то, что же было дальше, Настя? – нетерпеливо спросила Вероника.

Подруга в сомнениях закусила губу.

– Мне папа вообще-то запретил рассказывать полностью, но тебе я скажу, – она понизила голос, – только без передачи, ладно? Совсем-совсем никому, обещаешь, Вероничка?

– Конечно, – тихо ответила Вероника, озираясь, нет ли кого поблизости. Но редких прохожих в парке совершенно не интересовал их разговор. На лавочке сидели две молодые женщины с колясками, да по параллельной дорожке не спеша прогуливался пожилой мужчина.

– Папу спас явно американец или европеец, чёрт его знает, но для бандеровцев, которые его били, он был старшим, – Настя тоже говорила очень тихо, рассказывая подруге секрет, – он говорил по-русски, но сам явно оттуда. Очень странный человек, в форме, в маске. Если бы не он – папу убили бы. А потом, через несколько дней, он пришёл без маски и вывел папу с Майдана, через дворы. И отпустил. Его везде пропускали, он у них, видно, важная птица, хоть и молодой. Папа говорит, на всю жизнь запомнил, хоть раз увижу – узнаю, хоть один раз всего и видел в лицо. – Настя облизала губы. – И объяснил, как уходить, чтобы не попасться, как добраться домой. Сперва подумал даже – сейчас возьмёт и выстрелит в спину. А потом ему показалось, понимаешь, что этот человек хотел ещё что-то сказать, но не сказал. Так вот. Папа сел на городской автобус, отъехал несколько остановок, а самому не верится, что живой. В автобусе люди косятся, как на психа, а он не знает, куда ехать, и спросить боится. Нашёл какую-то станцию метро, на метро доехал на левый берег Днепра. Там сориентировался, где восток – это, представляешь, в большом городе, и пошёл пешком, как стемнело – стал ловить машину, и ему повезло, поймал быстро, мир не без добрых людей, даже Киев.

– Киев всегда был нормальным городом, – впервые перебила подругу Вероника.

– И я так думала, – кивнула Настя, – и папа так думал. Он же не куда-то на Западенщину поехал, а в Киев на заработки, у нас там тётя Лиза живёт… Да и не в первый раз вроде, это он в последние годы в Москву ездил, а летом его там обманули. И представляешь, в такой ужас попасть, в центре Киева! Вот и думай, куда деваться. Там хоть на деньги кинули, а тут чуть не убили. Чего там сейчас творится, вообще кошмар…

– Ну до нас-то, надеюсь, не доберутся, – махнула рукой Вероника, – да и что им тут делать? У нас, слава богу, такое не водится… Пойдём на остановку, что ли?

«До нас не доберутся», – так успокаивала её мать, Ксения.

Отец внимательно следил за сообщениями из столицы, где уже три месяца стоял Майдан, и с каждым разом всё мрачнее уходил от телевизора после выпуска новостей, но с домашними о политике почти не говорил. Только раз Веронике показалось, что его словно передёрнуло, когда протестующие на экране метали коктейли Молотова, и камера бесстрастно фиксировала крупным планом, как охватывает пламя паренька из «Беркута»…

А через полторы недели после этого, уже во время перемирия, неожиданно вернулся из Киева Сашка Матвеев, и также мрачно и угрюмо, почти не задавая вопросов, слушал его рассказ седой шахтёр Юозас Шульга.

…Длинный троллейбус с гармошкой, шурша колёсами, легко катился по ярко освещённой в наступающих сумерках улице Артёма.

Мать была дома, она развешивала постиранное бельё. Открыв дверь, она молча приложила палец к губам – отец отдыхал после смены, телевизор включать было нельзя, и разрешалось только посидеть на кухне.

Тряхнув тёмными, как у дочери, слегка подкрашенными в тон волосами, Ксения скрылась в глубине квартиры.

Она старательно молодилась и не выглядела на свои паспортные пятьдесят два, но с годами пятилетняя разница в возрасте с мужем начинала тяготить её…

– Пойдём к нам? – предложила Настя. – У нас мы никому не помешаем.

…Матвеев, в отличие от Шульги, безработный и потому не привязанный к графику рабочих смен, курил на лестничной площадке. Когда внизу хлопнула дверь подъезда, он сразу узнал шаги старшей дочери – он узнавал их всегда, как только Настя научилась ходить.

– Пап, привет! – махнула рукой с площадки дочка. – Я сегодня с Вероникой, посидим у нас, телевизор посмотрим!

…Матвеев молча сидел у телевизора, не отрывая глаз от новостей, где, в квадратном экране, те, кого он повидал месяц назад, захватывали власть, не встречая сопротивления, и ему, в отличие от щебетавших девчонок, становилось страшно.

Целый месяц ему казалось, что он выбрался из переделки живым и относительно невредимым, уехал домой и находится в безопасности. И вот эта хрупкая безопасность пошатнулась.

В какой-то момент ему показалось, что на экране промелькнуло перекошенное лицо Тараса, но Александр не был уверен, что он не ошибся. Среди беснующейся толпы он пытался высмотреть другого человека – своего спасителя, странного черноволосого американца, говорившего с акцентом, но назвавшегося русским именем. Однако того как раз видно не было, или он был среди тех, кто закрывал лица масками – ведь без неё он был всего однажды, и опасался открывать своё лицо…

«Когда будет нужно, я сам тебя найду», – сказал он тогда.

И чем больше Матвеев думал об этом человеке, тем больше отступал на задний план страх, и на его место приходила злость, и яростной, отчаянной силой наполнялось всё его тело.

* * *

Первую самодельную, нетипографскую листовку с призывом выходить в субботу на площадь Ленина принесла Настя – она подобрала её где-то в центре на остановке и показала Веронике, второго экземпляра не оказалось, а первый Настя не отдала, и пришлось бежать на почту, где был ксерокс за две гривны.

На следующий день листовки белели уже по всему городу, и не было ни двора, ни магазина, где не говорили бы о политике. Это случилось в один день, политика вошла в дома, и воздух стал другим.

Первым это почувствовал Юозас – он знал этот воздух, помнил, любил его и боялся.

В пятницу его никогда не интересовавшаяся такими вопросами маленькая Вероника спросила, идёт ли он завтра на митинг, спросила таким голосом, как будто ей всё было заранее ясно.

– Конечно, иту, точка, – он старался отвечать спокойно, он всегда ходил на крупные коммунистические демонстрации по праздникам, если только не выпадала смена на работе, и пытался убедить себя, что это обычный праздный домашний вопрос.

– Мы тоже пойдём, – вдруг сказала она.

– Фы с Настей? – уточнил Юозас.

– Да, и наверное, ещё несколько наших ребят, – кивнула Вероника. – Всем же надо быть завтра там… на площади.

«И всё-таки она повзрослела», – подумал Юозас. Он хотел сказать, что возражает, что не отпустит её, но с губ сорвались совсем другие слова.

– Перегите сепя только, тефочки.

…Да, это был именно тот воздух, которым дышал он двадцать лет назад, в осенней Москве девяносто третьего года. Он не забыл его – такое не забывается. Только теперь был первый день весны и был его город – город, приютивший его и ставший ему родным за эти два десятка лет. Юозас почувствовал этот воздух за пару кварталов до площади и обернулся к Александру Матвееву, но тот был сосредоточен и не понял его взгляда.

А народ всё прибывал, площадь гудела, и к памятнику Ленину уже было не протолкнуться, а в сознании Юозаса вставал рассказ Сашки за бутылкой водки о недавней поездке в Киев, во всех подробностях, и чувство давней вины сдавливало его изнутри с такой остротой, как не было уже несколько лет…

…Юозас на мгновение, не больше, прикрыл глаза и вспомнил чётко, как будто это было вчера…

…Инструктора звали Борис Алексеевич. То есть скорее всего, как говорил Янис, это было не настоящее его имя, но ученикам он представлялся так.

Это был крепкий подтянутый мужчина слегка за шестьдесят, с узким спокойным лицом, безупречно владевший любыми техническими знаниями и навыками, которые могли им пригодиться.

– Ваша первая задача, – объяснял Борис Алексеевич, – вывести из строя датчики давления. Если вы этого не сделаете, большшевики быстро обнаружат протечку, и дальнейшие усилия будут бессмысленны.

Он так и говорил – «большшевики», с присвистом выговаривая «ш», и поначалу это здорово резало слух – что кто-то употребляет это слово по отношению к властям в восемьдесят девятом году.

Как потом рассказывал Янис, Борис Алексеевич родился в Белоруссии, в юности служил в полиции, ушёл с немцами и оказался в Европе. Ну а дальше нашлись люди, которые на произвол судьбы не бросили – Янис выразился довольно туманно, а скорее всего, и сам знал не особо много.

Это он говорил уже в Аше, в привокзальном кафетерии, где они проедали щедрые командировочные, выданные Олегом Ивановичем…

«Госпоти, – прошептал Юозас, глядя куда-то сквозь заполнявших площадь людей, – тай мне ещё отин шанс, пошалуйста…»

Его беззвучная молитва потонула в гуле возбуждённой толпы.

Весенним ветром дышала площадь, над которой плыли флаги – российские триколоры, красные советские, военно-морские, синие «Донецкой Руси», красные с синим и белые с красным флаги каких-то организаций, и редкие ещё чёрно-сине-красные полотнища «Донецкой Республики».

– А что мы, хуже Крыма? – горячо доказывал кому-то мужик лет тридцати пяти в чёрной потёртой куртке. – Севастополь ещё двадцать шестого числа собрал двадцать пять тысяч народу за Россию, представляешь, двадцать пять тысяч! У нас народу больше, что, мы не сможем столько собрать? Да ещё больше сможем, главное, выступить всем вместе и не бояться!

– Россия нас не бросит! – уверенно вторил ему другой. – Надо только подняться дружно, Крым не бросила и нас не бросит. Не может такого быть. Мы же, сука, русские!..

«Мы ше, сука, русские», – автоматически повторил Юозас.

– Тебя как зовут? – спросил первого Матвеев, – откуда будешь?

– Лёха, – представился тот, протягивая натруженную мозолистую ладонь, и назвал свой район.

– Александр, – так звучало солиднее, – Матвеев моя фамилия. Собирай активных мужиков, и давай обмениваться телефонами. Похоже, заваруха начинается, надо друг за дружку держаться и собирать костяк.

Странное дело – никогда прежде не замечал Юозас за Сашкой организационных способностей, а на формирующемся митинге, в стихийно заваривающемся людском котле он оказался нарасхват, не успевая вбивать новые номера в свой видавший виды мобильный телефон, и вот уже группа сторонников в десяток человек плотно концентрировалась именно вокруг Сашки.

К центру площади, к возвышающемуся над ней Ленину уже было не протолкнуться, и Юозас решил держаться Сашки, чтобы не потеряться – он вдруг испугался отстать, хотя уж он-то не был на митингах новичком.

Взгляд его приковал довольно молодой человек в синем свитере, окружённый группой соратников и пробивавшийся к трибуне, и – видимо, само так получилось, вряд ли они договаривались заранее – к ним же примкнул и Матвеев.

– И здесь, в Донбассе, вот этот человеконенавистнический западноукраинский фашизм не пройдёт! – неслись над шумящей площадью слова человека в синем свитере, и ветер первого дня весны колебал огромное трёхцветное полотнище за его спиной.

– Не прой-дёт! – в тысячи глоток отвечала площадь.

Так Юозас впервые увидел будущего народного губернатора Донбасса Павла Губарева.

– Слава Севастополю! – выдохнул оратор.

– Рос-си-я! – отозвалась толпа. – Дон-басс!

– В сложившейся обстановке тотального безвластия – объявить в Донецке и области народную власть по примеру Севастополя и Крыма! Объявить проведение всенародного референдума по вопросу будущего статуса нашей родной земли – Донбасса! Ибо только мы, жители Донбасса, свободным волеизъявлением на референдуме можем решить, останется ли Донетчина частью Украины, будет ли она какой-то независимой территорией или она станет частью Российской Федерации…

Последние слова потонули в восторженном гуле.

У Юозаса перехватило дыхание. Для него этот день нёс больше, чем для всех остальных, кого порыв души привёл на площадь – его молитва была услышана, и он, Юозас Шульга, как ему казалось, во второй раз в жизни обретал свой личный шанс.

– Я призываю вас разбить палаточный стационарный городок возле областной государственной администрации! – гремело с трибуны.

– Ура!!! – ответил девичий голосок, и повернув голову, Юозас увидел Веронику с подружками, махавших оратору флажками. До них было метров пятнадцать, но преодолеть это расстояние в плотной толпе не было никакой возможности. Он ободряюще улыбнулся дочери, не уверенный, что она его видит.

А толпа уже разворачивалась, медленно, как огромный корабль, готовая двигаться в сторону областной администрации и сдерживаемая лишь инерцией огромной людской массы.

Никто не пытался остановить это шествие или помешать ему.

…В тот же вечер Юозас записался рядовым добровольцем в формировавшиеся отряды самообороны. Пока предполагалось, что в его обязанности будут входить дежурства в свободное от работы время. Более точно пока никто ничего не мог сказать, да и никто не мог сказать, что будет завтра.

Точно Юозас знал одно – что Александр Матвеев будет теперь его командиром.

…Дома Матвеев ночевал последнюю ночь. Впрочем, сам он об этом ещё не подозревал.

Около одиннадцати вечера позвонила по городскому телефону Сашкина сестра Даша.

– Саш, вы молодцы, просто молодцы! – восхищённо говорила она в трубку. – А у нас сегодня тоже был митинг, и мы с Сенечкой записались в Одесскую дружину! Его не хотели записывать, у него же зрение минус девять, но он настоял… Как же, говорит, жена пойдёт, а я буду дома сидеть? Представляешь, Саша, все города поднялись, все!

Дарья Левицкая, в девичестве Матвеева, была высокая черноволосая красавица, на которую, несмотря на возраст – ей давно перевалило за сорок – до сих пор заглядывались мужчины, и со своим Семёном Исааковичем они смотрелись неравной парой, что, впрочем, Дашу ничуть не смущало.

* * *

Начало массовых выступлений на Юго-Востоке, в отличие от Крыма, стало неожиданностью как для Калныньша, так и для его руководителей.

В некоторой растерянности Калныньш водил мышкой по монитору, сидя в одном из прилегающих к Майдану зданий, захваченных «мирными протестующими» ещё в самые первые дни. Он должен был составить аналитическую справку и дать прогноз развития событий, хотя бы среднесрочный, но какой тут, к чёрту, прогноз, когда ситуация меняется каждый день, а руководит действиями противника непонятно кто!..

Он приходил к выводу о необходимости отправить в гущу событий своего человека. Желательно местного, желательно такого, кого в случае чего будет не жалко.

Такой человек у Калныньша был, более того, находился тут же, в Киеве, на соседней улице, в его гостиничном номере. Это была Олеся Усольцева, которая к тому же изрядно надоела Марку в роли любовницы, и пора было, пора её пристроить к делу.

Обрадованный неожиданно пришедшей мыслью, он набрал номер.

– Ты мне нужна, – сказал он холодно, – прямо сейчас. Жду в офисе.

Уж Леся-то знала лучше чем кто бы то ни было – Калныньш не терпел, чтобы ему перечили.

Она появилась через полчаса. За это время Марк успел всё как следует обдумать. Она сама уроженка Юго-Востока, это превосходно, ей даже легенда не потребуется…

– Новости смотрела? – отрывисто спросил Калныньш.

Девушка кивнула.

– Поедешь туда.

– В Днепропетровск?

– Нет. В Донецк. Там горячее будет.

Едва заметно вздохнув, Леся опустила глаза.

– Когда выезжать? – спросила она покорно.

– Завтра. Вечерним поездом. Собирайся, насчёт билета и текущих расходов я распоряжусь сам.

* * *

То был вечер вторника, четвёртого марта. Дверь в квартиру Матвеевых была незаперта, и Вероника, жуя на ходу яблоко, вошла в квартиру. Александра дома не было – он был на баррикадах, а Настя уже пришла домой и сидела у включённого телевизора.

Показывали пресс-конференцию Путина, на которого возлагали огромные надежды.

Глядя с экрана прямо в глаза Веронике, российский президент утверждал:

– И если мы увидим, что этот беспредел начинается в восточных регионах, если люди попросят нас о помощи, а официальное обращение действующего легитимного президента у нас уже есть, то мы оставляем за собой право использовать все имеющиеся у нас средства для защиты этих граждан. И считаем, что это вполне легитимно. Это крайняя мера.

– Настя! – выдохнула Вероника. – Настенька! Мы были правы! Нас не бросят! Россия нас поддержит! Настя, ура!!!

Настя Матвеева вскочила с кресла и бросилась обнимать подругу.

А президент России продолжал:

– Ещё раз хочу подчеркнуть: мы считаем, что если мы даже примем решение, если я приму решение об использовании Вооружённых Сил, то оно будет легитимным, полностью соответствующим и общим нормам международного права, поскольку у нас есть обращение легитимного президента, и соответствующим нашим обязательствам, в данном случае совпадающим с нашими интересами по защите тех людей, которых мы считаем близко связанными с нами и исторически, и в смысле общей культуры, связанными тесно в экономическом плане. Это соответствует нашим национальным интересам – защитить этих людей. И это гуманитарная миссия.

Слёзы радости выступали на лицах людей, а там, на площади, где находился Александр Матвеев, над редеющей на ночь, но не рассасывающейся толпой летели возгласы ликования, и слова Путина передавали из уст в уста, конечно, не забывая и добавить что-то от себя, но даже те, кто слышал их точно, находился в этот момент в состоянии эйфории.

Аресты в городе начались через сутки с небольшим.

Глава третья

Им не было друг до друга никакого дела.

Дэну не было дела до по-своему красивой, но издёрганной и изведённой алкоголем, а возможно, и наркотиками, молодой женщины с чёрными вьющимися волосами, которую Калныньш – не по службе, а в порядке личного одолжения – попросил отвезти на вокзал и проводить на поезд Киев-Донецк.

В конце концов, скорее всего, это была очередная пассия шефа и не более того.

Дэн уверенно вёл машину между остовами былых баррикад – снег, который набивали в мешки, давно растаял, но кучи мусора в центре Киева никто не думал убирать.

Дэну самому нужно было попасть в этот город, в несколько дней ставший центром притяжения самых разных сил, и он даже рассматривал вариант попросить девушку о помощи, но в последний момент всё же остерёгся доверить свою тайну – что означало, в случае неуспеха, и жизнь – случайной попутчице.

Лесе же не было дела до того, кому Калныньш поручил доставить её до поезда, до шофёра, который уверенно маневрировал между этими завалами, не снижая скорости и тем вызывая зависть водителей маршруток.

Она совсем не думала о будущем, авось всё да как-нибудь образуется.

Лесе вообще ни до кого не было дела.

* * *

Несколько суток – можно было бы сказать несколько ночей, но не всегда это происходило ночью, – Матвеев приходил поспать несколько часов в квартиру Юозаса, как менее засветившегося в первые дни восстания.

Александр был в числе тех, кто в первый мартовский вечер спускал опостылевший флаг Украины с фасада областной государственной администрации и кто поднимал российский триколор.

В этом месте автор, полностью сопереживающий своим героям, тем не менее впервые вторгается в ход повествования и вынужден сделать отступление и пояснить для неукраинского читателя – для тех, кто стихийно собрался на площади 1 марта 2014 года и кто шёл дальше, в том числе шёл на смерть, триколор был флагом единства с Россией, каким он был много лет существования псевдогосударства Украины, начиная с 1991 года, и когда, чёрт возьми, прорвало, и русские люди в едином порыве стихийно выплеснулись на площадь Ленина – бело-сине-красный триколор стал для них символом воссоединения Родины, как бы это ни было исторически абсурдно.

Юозас Шульга был, пожалуй, единственным, кого мог бы царапнуть этот флаг.

Но Юозас не допускал мысли о том, чтобы вмешаться в события на высоком уровне – он ощущал себя рядовой песчинкой событий, и тем был совершенно счастлив.

…За эти мартовские дни здание Областной государственной администрации несколько раз переходило из рук в руки.

То милиция, подчинявшаяся новым официальным киевским властям, нехотя, но выгоняла из здания протестующих, то сами протестующие, вдохновлённые поддержкой снизу, отбивали здание обратно.

* * *

Михайлик Грицай записался в Национальную гвардию в один из первых дней после её создания, вопреки заявлениям Яроша, что никто из «Правого сектора» во вновь создаваемую структуру не пойдёт – заявления заявлениями, а своя рубашка ближе к телу, и свою жизнь и карьеру должен был строить в этой жизни Михайлик Грицай, а не работать на дядю.

Жизнь начинала обретать реальные очертания.

Конечно, о том, что во всех его бедах виноваты москали и жиды, Михайлик слышал ещё в львовской средней школе. Но это было давно, да и по правде говоря, наставления учителей в школьные годы его интересовали в последнюю очередь.

После умершей бабки Алёны Михайлику досталась киевская квартира, с которой были связаны его надежды на рост благосостояния. Однако переезд в столицу не оправдал его ожиданий в материальном плане. И тут червонцы не росли на деревьях – нужно было работать. Скучно, уныло, каждый день. И даже мелкие организации радикальных украинских националистов мало что могли ему предложить – таких, как Михайлик, злых и обделённых, было намного больше, чем выделяемых на них кураторами ресурсов.

Совсем другое дело – когда начался майдан.

То был звёздный час Грицая. Потому что сотни тысяч людей, скандировавших лозунги против москалей и жидов, не могли ошибаться. После этого Грицай перестал быть песчинкой в одиноком враждебном городе – он стал частью огромной, победоносной и неодолимой силы, и пусть только кто-нибудь попробует остановить её движение к цели!

Слава Украине!

Ничто до сих пор не воодушевляло Михайлика так, как февральский переворот в Киеве.

И когда он услыхал о том, что какое-то москальско-жидовское быдло попыталось выступить против – кому, как не ему, Михайлику Грицаю, быть в первых рядах Национальной гвардии, чтобы показать зарвавшемуся шахтёрскому быдлу своё место? А то ишь, вообразили! Русский язык им подавай! В стойло, скот!

Поэтому Михайлик был в числе первых, кто добровольно вступил в ряды Национальной гвардии.

Слава Украине! Героям слава!

* * *

Поезд «Роза Донбасса» подходил к перрону, замедляя ход, и пассажиры плацкартного вагона, медленно складывая вещи, тянулись к выходу.

Яркое солнце слепило глаза. «А тут уже совсем весна, не то что у нас», – подумал он, поднимаясь с сиденья боковой нижней полки, уже сложенной так, что середина её превращалась в столик.

Поезд остановился, а синее сиденье ещё хранило тепло его тела и как будто не отпускало от себя, вагон, в который он садился в Москве, на Курском вокзале, словно оставался ниточкой, связывавшей его с домом.

Он решительно вышел на перрон, и южное весеннее солнце встретило его своими горячими лучами.

…Самым тягостным для Артёма было не принять решение, а сообщить об этом матери. Сестра поймёт – в этом он был уверен, а вот мать…

Решение далось легко. После смерти Нади ничто не привязывало его к Москве, а возможность стать частичкой настоящего дела манила и влекла к себе.

Перед отъездом Артём написал обстоятельное письмо Женьке Лосеву, у которого зимой прошло рассмотрение апелляции в Верховном суде, приговор буднично и ожидаемо оставили в силе, и теперь он ждал этапа в колонию.

«С личной жизнью у меня покончено, – писал Артём. – Я её похоронил вместе с твоей сестрёнкой, светлая ей память. Поеду испытывать судьбу. Если что – не держи зла и не поминай лихом».

Письмо было отправлено на адрес СИЗО «Матросская тишина», но дойти до адресата не успело – к тому времени Женька уже трясся между пересылками в плотно зарешёченном прицепном столыпинском вагоне с надписью «почтово-багажный». Оно догонит его, это письмо, его вручат через месяц, и Женька не будет знать, куда написать ответ, да и международных конвертов у него не будет, хотя почта в Донецке будет работать ещё примерно до июля.

За день до отъезда Артём пришёл на могилу Нади.

Снег уже почти растаял, и даже здесь, на кладбище, неумолимо чувствовалась весна.

– Прости за всё, – сказал он ей, – прости и прощай. Уезжаю. Если судьба распорядится – скоро будем вместе.

Он шагал к автобусной остановке, унося в душе светлый образ Нади, чтобы увезти его с собой на войну.

Сестра дала Артёму адрес товарища, с которым они были на баррикадах в дни Октябрьского восстания девяносто третьего года и который ночевал у них после его разгрома. Конечно, они довольно давно не списывались, мобильного номера Юры у Юлии не было, как не было и никаких гарантий, что он живёт по тому же адресу, но лучше хоть что-то, чем совсем ничего.

…Тем же поездом, но в купейном вагоне в Донецк из Москвы приехал Советник.

Это было нечто среднее между именем, должностью и позывным – такой вариант обращения только начинал входить в стремительно меняющуюся донецкую жизнь. Но тем не менее, ни то, ни другое, ни третье.

Советник был сдержанный подтянутый мужчина за шестьдесят лет, но ещё вполне бодрый.

Про него говорили, что в советское время он служил в КГБ. Он не подтверждал и не опровергал этих слухов.

Никто в Донецке не верил, что Советник приехал к ним по своей инициативе. Просто взял билет и поехал. Хотя это было действительно так. Но он, устав опровергать сплетни, перестал вообще высказываться на эту тему, просто отмалчивался – и стал, помимо своей воли, живым выражением надежды на то, что «Россия нам поможет».

Несмотря на то, что помощи видно не было, и он, в силу возраста и опыта, лучше чем кто бы то ни было понимал безнадёжность этих ожиданий.

Конечно, было у Советника и имя-отчество – Антон Александрович.

* * *

Артём пришёл по адресу, который был записан Юлией на бумажке, и долго жал кнопку звонка, но никто не открыл дверь.

Несколько часов он просидел на лавочке во дворе, иногда поднимаясь на этаж и вновь пытаясь дозвониться до хозяев, но результата так и не было.

День клонился к вечеру, когда Артём, не зная, появится здесь кто-то до ночи или нет, сел на троллейбус и поехал к областной администрации, где стоял лагерь Антимайдана.

Над зданием в сиреневом апрельском небе развевались два трёхцветных флага – один привычный российский, а второй, с чёрной верхней полосой, флаг провозглашённой несколько дней назад новорожденной Донецкой республики.

А внизу, на площади и на первых этажах захваченного здания, царила революционная неразбериха, и Артём долго не мог найти, к кому же и куда обратиться приехавшему из России добровольцу, пока не встретил двоих ребят в таком же положении, но через полчаса и они куда-то потерялись.

Наконец Артёму встретился парень в камуфляже, вооружённый пневматическим пистолетом, который нашёл, куда его направить.

– Зайди в кабинет, – он назвал номер, – к Шульге. И запишись. Там составляют списки.

– Не к Шульге, а к Незабудке, – поправил его товарищ постарше. – Никаких фамилий. Если её не будет на месте, – добавил он уже мягче, обращаясь к Артёму, – зайдёшь ко мне, я тебя у Ромашки запишу.

Впрочем, он так и не пояснил, где же его в этом случае искать.

Но первый уже протягивал Артёму вырванный из блокнота листок с запиской: «Шульга В.Ю. Вписать».

Артём едва успел поблагодарить парня, которого уже звали какие-то люди по каким-то неотложным делам, и поднялся в указанный кабинет.

Дверь была незаперта. Два или три стола в огромном помещении пустовали, а за одним сидела девушка в военной форме без знаков отличия, которая что-то печатала на компьютере и даже не отреагировала на звук входной двери – видимо, слишком многие сновали туда-сюда, чтобы на каждого отвлекаться.

– Здравствуйте, – сказал Артём, протягивая вперёд руку с запиской, – мне нужен Шульга В.Ю. То есть Незабудка.

Она оторвалась от компьютера и подняла на него огромные голубые глаза, в которых плескалось море. Не Чёрное и даже не Азовское, а далёкое, ни разу не виданное холодное море…

– Ну что уставился? – нарочито грубо спросила она. – Чего у тебя там? Проходи, раз зашёл. Будем знакомы, Шульга Вероника Юрьевна, она же Незабудка, – она крепко пожала своей узкой рукой мозолистую ладонь Артёма.

– Зайцев Артём… Николаевич, из Москвы, – произнёс он каким-то деревянным голосом, не в силах оторвать взгляд от ясных глаз Вероники. – У меня записка к Вам, чтобы в список включили.

– Вижу, – кивнула девушка, смягчаясь, – из Москвы, значит. Интересно, я там никогда не была. У Вас есть кто-то в Донецке? Ночевать есть где?

– Нет, – покачал головой Артём. – Заходил к знакомому сестры, но не застал дома. Так что пока не знаю, пока решил записаться, а там видно будет.

– Значит, у нас переночуете, – просто решила проблему Вероника. – Я всё равно сегодня дежурю, отец на шахте на смене, а мама будет вечером. Утром подходите сюда же, или я ещё буду, мой позывной Незабудка, или Олеся, позывной Ромашка. Запомните?

– Конечно, – только и ответил Артём.

На оборотной стороне блокнотного листа ложились лёгкие буквы, складываясь в уже знакомые Артёму слова.

«Вероника Юрьевна…»

– Простите, Вашего отца Юрий зовут? – Артём сглотнул вставший в горле комок и продолжил, не дожидаясь ответа, – Вы не знаете, он участвовал в московских событиях октября девяносто третьего года?

– Да, участвовал, – в ясно-голубых глазах появилась искренняя заинтересованность.

– Спросите, может быть он помнит Зайцеву Юлию? Это моя сестра, она теперь Анисимова. Или Зайцева Николая, это мой покойный отец… Спросишь, да?

– Да ты с утра сам спросишь, – так же легко перешла на «ты» Вероника.

* * *

12 апреля 2014 года вооружённый отряд под командованием никому ещё не известного Игоря Ивановича Стрелкова при полной поддержке местного населения без боя занял город Славянск в ста десяти километрах от Донецка.

На следующий день исполняющий обязанности президента Украины Турчинов объявил о начале антитеррористической операции на Востоке.

А за несколько дней до этих событий к Александру Матвееву явился гость.

Он был в гражданской одежде, и, наверное, поэтому Матвеев не узнал его в первую секунду, а лишь во вторую. Забыть лицо этого человека он не смог бы и годы спустя.

– Я пришёл, – сказал гость вместо приветствия, рубя воздух короткими фразами, – я же говорил, что сам тебя найду, и вот нашёл. Надо поговорить. У меня очень мало времени. Я должен уходить.

– Здравствуй… Иван, – удивлённо произнёс Сашка, которого, казалось, уже ничем нельзя было удивить в круговерти событий. – Тебе очень повезло, что ты меня застал, я же совершенно не бываю дома, всё время в ОГА…

– Я догадываюсь, – ответил Дэн Хантер, – поэтому я и пришёл. Я должен, – он подчеркнул интонацией это слово, и с его акцентом оно прозвучало ещё резче, чем могло бы, – я должен помочь тебе… точнее, вам… нам… моему народу.

– Какому народу? – не сразу понял Сашка и осёкся, подумав, что ляпнул глупость, но собеседник не обиделся.

– Русскому народу, конечно. Я же тебе говорил, что я русский, – ответил он мягко. – Нам надо условиться, как мы будем держать связь. А пока… пока запасайтесь оружием, Александр. Через три дня на вас двинутся украинские танки.

Слова его звучали жутко и неправдоподобно, и Сашка ощущал себя героем какого-то чёрно-белого фильма.

– У нас же почти нет оружия, Иван, – ответил он тихо, – только то, что взяли в оружейках милиции и СБУ. Может быть, сотня стволов, от силы две, на весь город. У нас ребята с пневматикой выходят на боевые дежурства…

– Я знаю, – кивнул Дэн, – на той стороне знают о вас больше, чем вы думаете, но сейчас не в этом вопрос. Запасайтесь. Ищите. Времени нет. У вас есть хоть что-то. В Одессе и в Харькове дело обстоит ещё хуже. Они всё это время, март и апрель, потратили на песни и пляски. Надежда только на вас.

– А как же Россия? – спросил Сашка, которому в этот момент его собеседник казался всезнающим.

– На вас надежда, – повторил Дэн. – Я должен возвращаться, – он чуть было не произнёс «к своим», – на ту сторону, а ты предупреди командование так скоро, как только сможешь. Если вы хоть что-то успеете, то я не зря рискую. А если нет, – он махнул рукой и не окончил фразу, – ладно, давай условимся о связи. Телефонам доверять нельзя, тем более – в зоне операции, которая начнётся со дня на день. Эфир пеленгуется, Интернету я бы тоже не сильно доверял. Будем связываться через верных людей. Я думаю, у тебя такие найдутся. Запомни, какой у меня будет позывной…

– И всё-таки, – почти шёпотом спросил Матвеев, пожимая на прощание крепкую руку Дэна, – кто ты такой, а? Я теряюсь в догадках…

– Придёт время, узнаешь, – ответил тот, в голосе его вновь зазвучали мягкие нотки, и он ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь.

Матвеев со вздохом подумал, что в кои-то веки хотел переночевать дома, и то не придётся, и стал решительно собираться, чувствуя на себе укоризненный, но понимающий взгляд Марины.

…Перед уходом из города Дэн не удержался от соблазна заглянуть хоть на несколько минут на площадь перед областной госадминистрацией, пройти мимо палаток, смешаться с толпой и забыть на несколько мгновений о том, кто он и зачем он здесь. Просто человек. Просто участник Антимайдана. Просто русский.

Зима. Снежки. Варежки.

Уходя с площади, преодолевая желание взять, бросить всё и остаться здесь навсегда – а кто же в таком случае будет делать ту нелёгкую и опасную работу, что он добровольно взял на себя? – Дэн меньше чем на полминуты разминулся с ополченкой Ромашкой – Олесей Усольцевой.

Его фигуру скрыли синие донецкие сумерки.

Ей даже показалось, что она узнала его спину и его походку, хотя он и был в гражданском, но это как раз укладывалось в логику. Промелькнула и растаяла мысль, что Калныньш засылает в Донецк своих головорезов с целью проследить за ней, Лесей, чтобы не вышла из-под контроля.

«Не выйду, – с горечью подумала она, – некуда мне теперь от них деваться, пропащая я в этой жизни».

Её пронзило смешанное чувство страха и ненависти к Калныньшу и одновременно ненависти и зависти к счастливым людям на площади, искренне ей улыбавшимся и считавшим её одной из них, к Матвееву, к Веронике-Незабудке, к парню из Москвы, приехавшему пару дней назад, которого она видела только мельком и даже толком не познакомилась, ко всем, всем, кто не испугался, кто посмел. Ибо мало кто на свете может так ненавидеть, как ненавидят трусы смелых людей.

Злые слёзы навернулись на глаза Леси, но этого никто не заметил, потому что было уже почти совсем темно, а когда она подошла к людям, то уже полностью владела собой.

Лёгкий тёплый ветер нёс с Кальмиуса прохладу и свежесть.

…Итак, 12 апреля 2014 года вооружённый отряд под командованием никому ещё не известного Игоря Ивановича Стрелкова при полной поддержке местного населения без боя занял город Славянск в ста десяти километрах от Донецка.

Глава четвёртая

В угольно-чёрном небе Донбасса горели яркие безмолвные звёзды.

На скамейке во дворе сидели под звёздами Артём Зайцев и Вероника Шульга. Стояла тишина, и оба они больше молчали, чем говорили, как будто чувствовали, что это последние вечера тишины под донецкими звёздами.

– У меня жуткое чувство нереальности происходящего, – медленно произнесла Вероника, – как будто это всё не в моей жизни и не со мной. У тебя такого нет?

Артём покачал головой.

– Нет. Я как раз трезво оцениваю обстановку.

– Я совершенно не об этом, – возразила девушка, – не о том, как мы видим события и на что надеемся – а о том, что это всё как будто не с нами происходит. И не в нашем городе.

– Нет, – снова ответил Артём, – может быть, потому, что я в вашем городе впервые, но у меня такого ощущения нет. Наоборот, есть чувство, что мы всё делаем правильно и так, как нужно делать.

– В этом я тоже уверена, что всё правильно, – согласилась Вероника, – а всё-таки порой кажется, что сейчас проснусь, и ничего этого нет… Ни Майдана, ни Антимайдана, ни палаток, ни областной администрации, а всё как будто приснилось. Глупости говорю, правда?

Артём не ответил. Он вслушивался в полуночный шелест ветвей, на которых только начинала появляться мелкая ранняя листва.

Звёзды отражались в глазах Вероники, как в прозрачном холодном море.

Как-то само собой сложилось, что он поселился в семье Шульга, если это можно так назвать, но переодеться и передохнуть приходил именно сюда, хотя большую часть времени проводил, конечно, в здании ОГА и на блокпостах, среди ополченцев – там, где ему приходилось дежурить и выполнять задания.

А вот боевого оружия Артёму пока не досталось.

Не почему-то ещё, а потому, что оружия катастрофически не хватало, и даже в ночные дозоры бойцов посылали с дубинками или с пневматикой, в лучшем случае – с охотничьими карабинами.

И это до боли напоминало девяносто третий.

Ходили слухи, что в Славянске добровольцам дают огнестрельное оружие, и к Артёму всё чаще приходила мысль поговорить об этом с Матвеевым…

Звёзды, может быть, погасшие миллионы лет назад, несли свой холодный колючий свет людям в весну четырнадцатого года.

Вероника сидела рядом с ним и молчала. И так было тихо, что Артём слышал её дыхание.

В своём почти новеньком камуфляже она казалась ему удивительно беззащитной…

Он осторожно коснулся пальцами ткани кителя у её локтя и вдруг наклонился и поцеловал её.

Девушка вскочила.

– Придурок, что ли?

Громко хлопнула дверь подъезда, и Артём остался на скамейке один.

Он поднял глаза к знакомым окнам и ждал ещё несколько минут, но никто не выглянул, никто ничего ему не сказал и не крикнул.

Идти в квартиру было нельзя, и он медленно пошёл к остановке – троллейбусы ещё ходили, и можно было успеть поехать ночевать в ОГА – там всегда полно добровольцев, и всегда найдётся место, где прилечь до утра.

А завтра… завтра будет видно. Может быть, Матвеев всё-таки отпустит в Славянск, и он уедет навстречу судьбе, и даже извиняться ему не придётся.

Но какая же, чёрт возьми, глупость…

В эту ночь Артём делил спальное место с новеньким, только что приехавшим добровольцем из России. Это был парнишка из Новосибирска по имени Ромка, с позывным Сибиряк, видимо, довольно молодой, но определить было сложно, потому что лицо и шею его пересекал, уходя под футболку, огромный уродливый шрам, как от давнего ожога.

Родственников у него не было.

…Наутро Матвеев выслушал Артёма и направил его вместе с Ромкой на один из блокпостов – охранять въезд в город с резиновой дубинкой.

А в Славянск не отпустил.

* * *

Странное это было время – все понимали, что события разворачиваются. Не все, но многие ощущали, что война неизбежна. Но привычные атрибуты мирной жизни, такие, как магазины, как общественный транспорт, оставались частью реальности.

Из Донецка в Славянск шли маршрутки, которые провожал тоскливым взглядом дежуривший на трассе Артём, и шли по другим дорогам пассажирские поезда и автобусы в Киев.

А в нескольких десятках километров западнее уже выдвигалась военная техника и шла, не таясь, с запада на восток, навстречу жёлтым маршруткам.

В одной из машин сидел Михайлик Грицай и вглядывался осоловелыми глазами в пейзаж – судьба впервые забросила его так далеко от дома.

По сторонам дороги раскинулись свежевспаханные поля и крашеные одноэтажные домики.

Инцидент случился на железнодорожном переезде.

Навстречу машинам выходили донецкие женщины – несколько десятков, может, сотен. Они без страха становились перед машинами, упираясь в броню огрубелыми натруженными руками с растопыренными пальцами, и водители глушили моторы – не выдерживали нервы.

«Давить бы их к чёртовой матери», – думал Грицай.

В толпе были и молодые, и пожилые, в основном женщины, некоторые с детьми, но попадались и мужчины. Без оружия, даже без символики, бедно одетые, но решительно настроенные.

У головной машины завязались переговоры, и вскоре в колонне уже знали двух активисток – местную жительницу лет пятидесяти Ларису и её сестру из самого Донецка Оксану.

– Ты сам-то откуда? – говорила Лариса оторопевшему командиру головной машины. – У тебя мать есть? Мать есть, я спрашиваю? Ты отвечай, не молчи!

– Совесть у тебя есть? – вступала в разговор Оксана. – Ты с кем воевать собрался? Ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ты с безоружными тётками собрался воевать? Так и скажи, чего ты боишься-то? Вслух скажи, если ты мужик, если не трус!

За их спинами возмущённо шумела толпа женщин, и всё больше их выходило на дорогу вслед за самыми смелыми – уже зная, что давить их не будут, что дальше не пойдут. Этот раунд они выиграли.

И машины дальше не шли.

Над переездом светило солнце, яркое до боли в глазах, и Оксана Шульга в синей юбке, держа руки на броне, выговаривала что-то командиру.

У Грицая сводило скулы от нетерпения.

Но командир растерянно смотрел на женщин.

Приказа стрелять по безоружным согражданам ещё не было.

Те, кому предстояло его отдать, ещё трусливо оглядывались на Москву.

* * *

А когда усталый Артём в очередной раз появился в администрации, к нему подошёл Юозас Шульга.

– Ты почему не прихотишь к нам? – спросил он приветливо.

– Да так, занят был, – ответил Артём, отводя глаза.

– Ты прихоти, – сказал Юозас, – и Фероника просила перетать, если тепя уфишу. В кфартире всё-таки услофия получше, чем тут…

– Хорошо, – Артём сглотнул вставший поперёк горла комок. – Я приду. Обязательно.

Сам того не зная, друга выручил Ромка Сибиряк, который появился в нужное время в нужном месте, и на квартиру Юозаса в пятиэтажке на западной окраине города они поехали вдвоём.

За столом сидели впятером, и ничто не напоминало о былой размолвке с Вероникой. Она вела себя так, как будто ничего не произошло, и Артём чувствовал, как на душе становится легче.

– Ротители-то знают, что ты зтесь? – спрашивал нового знакомого Юозас.

– У меня же никого нет, дядя Юра, – отвечал тот, – я же в детдоме вырос, под Новосибирском. Родители погибли, мне ещё трёх лет не было. Я их даже не помню.

За столом помолчали.

– Тепе хоть фосемнадцать-то исполнилось? – спросил хозяин дома.

– Ну что Вы, дядя Юра, – Ромка даже слегка обиделся. – Мне двадцать восемь. Будет в августе.

Странным колючим холодком в первый раз кольнуло Юозаса под сердце. Кольнуло – и отпустило. Как будто показалось.

* * *

В далёкой Москве, за резными зубцами Кремлёвской стены, по огромному кабинету ходил взад-вперёд Президент, постаревший и усталый, похожий на бледную тень самого себя с портретов и из рекламных роликов, ходил, заложив руки за спину, как заключённый по камере.

На календаре было двадцать четвёртое апреля.

Всего несколько месяцев назад у Президента было всё, о чём мог мечтать смертный – деньги, сила, неограниченная власть, полученная из рук Предшественника, заплатившего за неё миллионами изломанных судеб.

Более того, десятки миллионов соотечественников совершенно искренне верили в своего Президента, считая его героем, поднявшим страну с колен после проклятых девяностых.

Но он-то знал, что это было не так.

Да, ему было позволено многое, особенно на словах – но истинный характер взаимоотношений с западными «партнёрами», а по сути хозяевами, никто не знал лучше него, и всё, что он делал до сих пор, никогда не выходило за рамки дозволенного ими.

Полтора месяца назад он впервые позволил себе выйти за флажки, ослушаться грозного окрика из-за рубежа и поставить под сомнение святая святых – границы, утверждённые трёхпалой рукой Предшественника в Беловежской пуще.

Почему он так поступил? Он, имевший всё – поставил на карту всё, что имел, когда ему захотелось большего. Ему захотелось места в Истории. Ему шёл седьмой десяток, и тайное желание, чтобы в будущих учебниках писали о нём, как о собирателе русских земель, вырвалось наружу, когда историческая обстановка поставила вопрос ребром…

И тогда он, Президент, принял историческое решение о присоединении к России Крыма.

Полтора месяца назад, четвёртого марта, он публично пообещал поддержку восставшему Юго-Востоку, пообещал защиту русским людям, но кто же знал, насколько эти слова будут восприняты всерьёз и насколько далеко всё может зайти…

Но всё в этой жизни имеет свою цену.

У человека, ходившего в этот час по кабинету, оставались счета в западных банках. И у него оставались дети в европейских странах.

О чём мягко и ненавязчиво, как всегда с улыбкой, напомнили партнёры, когда у них прошёл первый шок.

Он не был к этому готов, хотя, конечно, с его умом и опытом, должен был понимать, что всё имеет свою цену, и место в Истории – тоже.

Но он не был готов платить.

Даже его ближайшее окружение не могло себе представить, что творилось в это время в душе Президента. Эти люди, привыкшие жить по принципу «чего изволите», восприняли произошедшее всего лишь как новый поворот в политике и взяли «под козырёк». Но он прекрасно знал цену всем холуям и лизоблюдам и давно не питал иллюзий.

Совет Федерации единогласно дал Президенту разрешение использовать войска на территории Украины.

Но Президент медлил. Президент боялся.

Посоветоваться ему было не с кем.

Оставался ещё простой народ – тот, что воспринял на «ура» возвращение Крыма и поднял до небывалых цифр его рейтинг – Президент знал, что в данном случае это правда. Народ, который готов был идти в огонь и воду за своим вождём.

Но Президент не знал народа и боялся его стихии.

На восемнадцать ноль-ноль было назначено его выступление, как все ожидали – судьбоносное.

Но чем ближе подбирались к заветной цифре стрелки золотых швейцарских часов, тем яснее понимал шагающий по дубовому кремлёвскому паркету человек, что сия ноша для него непосильна.

Формально он до сих пор не принял окончательного решения, и ушлые спичрайтеры ещё терялись в догадках – к чему готовиться?

Ещё тряслись за свои счета сановники различных рангов, но Президент уже понимал, что он не скажет сегодня того, чего ждали многие – кто с надеждой, кто с открытой злобой, кто с затаённой ненавистью.

Он не посмеет объявить о вводе войск на территорию Украины.

Он отречётся от своего минутного порыва.

Президент подошёл к столу, нажал кнопку вызова помощника и, как только тот явился, отдал распоряжения относительно вечернего выступления, которое будет касаться исключительно текущих вопросов, не затрагивая тему конфликта на Юго-Востоке.

На календаре было двадцать четвёртое апреля.

Всё было кончено.

…Но в Донецке ничего этого не знали. В Донецке верили в свою Россию, готовились к референдуму 11 мая и праздновали Первомай. Праздновали в отместку бандеровцам, посмевшим устроить свою вылазку в городе накануне, двадцать восьмого апреля, и получившим жёсткий отпор от жителей, вооружённых – пока ещё – подручными средствами. Гуляли, как в последний раз, как никогда за все эти годы. Да и не только в Донецке, а по всем городам, где не побоялись и посмели…

И поздно вечером, уже после полуночи, Матвееву звонила Даша и долго делилась впечатлениями от праздника.

Они проговорили по телефону почти полночи, и заснуть ему удалось, когда на востоке уже алел рассвет второго мая.

В окнах семьи Шульга свет был погашен.

Второго Юозасу предстояло выходить на работу в вечернюю смену.

* * *

Когда Вероника появилась дома в послеобеденный час, мать была дома, она хлопотала на кухне. Ждали отца – он должен был забежать домой перед сменой.

– Артём-то будет сегодня? – как бы походя спросила мать.

– Понятия не имею, – передёрнула плечами Вероника.

Ксения пристально посмотрела на неё и ничего не сказала.

…Юозас открыл дверь своим ключом, бросил на вешалку камуфляжную куртку и прошёл в комнату.

– Что-то случилось, Юра? – спросила Ксения.

– Похоше, та, – мрачно ответил он, нащупывая рукой выключатель телевизора. – Я только что из ОГА. Случилось страшное. Очень. Фы фители нофости?

– Нет, – сказала Вероника очень тихо, но холодок пробежал по спине. Конечно, с начала восстания ей приходила в голову мысль, что оно может быть и подавлено, всё может быть… – Там что-то, папа? В центре?

– Пока не у нас, – покачал головой отец, но она уже знала – если он начинает говорить короткими, рублеными фразами, значит, действительно что-то произошло.

Юозасу наконец удалось включить телевизор, он был настроен на российские новости, и на экране горел одесский Дом профсоюзов, а комментатор за кадром говорил о том, что речь может идти о десятках погибших…

Женщины молчали, а Юозас, до боли, до хруста сжимая пальцы, смотрел на экран.

Потом он потянулся к телевизору, переключил на украинские новости и минут десять в таком же молчании слушал, как пророссийские активисты устроили провокацию против мирных сторонников майдана… Потом переключил обратно и смотрел на экран, не отрываясь.

Жена и дочь молчали. Они не могли знать, что творилось в его душе, что это не майдановцы разливали по бутылкам зажигательную смесь – это его, Юозаса, руки, большие и сильные, ещё не знакомые с тяжёлым шахтёрским трудом, собирали взрывное устройство, устанавливали его в боевое положение – он и сейчас помнил каждое своё движение, всё строго по инструкции наставника – это его руками сожжено шесть сотен человек, но они же этого не знают, не знают…

– Это фойна, – произнёс он.

– Не может же быть, чтобы после такого Россия не вмешалась, – ответила жена.

– Я пойту на рапоту, – сказал он, вставая и направляясь к двери.

Ксения, одетая в синюю юбку, вышла на лестничную площадку проводить мужа. Он обнял её на прощание, и она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его сильное надёжное плечо. Но не заплакала – не имела права плакать, провожая мужа в шахту.

– То сфитания, Ксюша, – сказал Юозас. – Мы всё мошем и всё фытершим. Всё путет хорошо. Мы ше русские, Ксюша, мы спрафимся.

Ему хотелось добавить ещё какие-нибудь хорошие и тёплые слова лично для неё, но они застряли на языке, и он замолк. И Ксения, выпустив его руки, тихо пожелала ему удачи.

И он ушёл на смену.

* * *

Сирена выла громко и отчаянно, по-звериному, возвещая беду. Но это – впервые за много десятков лет – не была авария в шахте. Беда случилась на поверхности.

Юозас, задыхаясь и не чувствуя ног, бежал через дворы туда, где был его дом.

Вокруг пострадавшей «хрущёвки» стояло милицейское оцепление, и за первый кордон пропускали по паспортам с пропиской.

Юозас в распахнутой спецовке подбежал к милиционеру, как в тумане, вытащил паспорт, услышал слово «Проходите», как будто оно относилось не к нему.

Взгляд его был прикован к обрушившейся стене, куда попал снаряд.

Это была стена его подъезда, и на месте окна лестничной клетки зияла огромная дыра. Но окна квартир не выглядели повреждёнными, если не считать выбитых стёкол.

– Не в квартиру, Матерь Божия, не в квартиру, – повторял Юозас, не замечая, что произносит эти слова вслух и по-литовски.

Второй кордон не подпускал толпу жителей к дому, к пожарным машинам и скорой помощи.

Двое санитаров вынесли носилки, полностью скрытые под белой простынёй, и погрузили в машину.

Юозас остановился.

– Юру-то пропустите, – робко сказал кто-то, – это ж Юра Шульга, её муж.

Вокруг него как-то само образовалось свободное пространство, и он шагнул вперёд.

– Ксюша… ранена? – спросил он уже по-русски, ни к кому не обращаясь.

Соседи не ответили, и по их тяжёлому молчанию Юозас понял, что это не так.

– За что, господи, за что? – причитал женский голос за его спиной.

И только он один во всей толпе не задавал ни себе, ни другим этого вопроса.

Позже ему расскажут, что Ксения вышла из квартиры, собираясь, видимо, в магазин, и разрыв снаряда настиг её на лестничной площадке, на полпути до первого этажа…

А сейчас в его город пришла война. И начать она решила – по слепой случайности или восстанавливая некую высшую справедливость – именно с его семьи.

Глава пятая

– Сегодня украинские войска подвергли артиллерийскому обстрелу жилые кварталы Донецка, – говорил диктор с экрана телевизора, и эта новость ещё звучала дико, потому что звучала впервые. – Погибла местная жительница 1962 года рождения…

Калныньш убавил звук.

На экране появилась площадь перед администрацией, крупным планом показали баррикаду с трепетавшим над ней флагом Донецкой Республики.

– В центре Донецка, – продолжил диктор, – началась массовая запись в ополчение. Люди просят дать им оружие, чтобы мстить за Одессу…

Калныньш зло выругался, выключил новости и плавным движением руки вывел из спящего режима ноутбук.

Леси не было в сети.

«Выйди на связь, жду», – написал он ей короткое сообщение.

Но Леся Усольцева не могла в этот момент ответить, она была занята.

У Леси дрожали руки.

Ей было очень страшно.

Она не понимала происходящего, и от этого становилось ещё страшнее.

С самого утра к баррикадам возле ОГА стали приходить люди, в основном мужчины, и молодые, и постарше, и просили записать их в ополчение.

Такого не было ни в марте, ни в апреле, хотя на митинги выходил весь город.

А теперь очередь из добровольцев выстроилась через площадь к палатке, в которой за раскладной столик посадили Лесю, Ромашку, с ручкой и тетрадкой, чтобы она записывала их имена и координаты.

Седой усатый мужчина пристально смотрел на неё, и под этим суровым пронизывающим взглядом Лесю трясло.

– Пиши, дочка, – он назвал свою фамилию, имя, отчество, и Леся, с трудом справляясь с дрожью, заполняла неровно расчерченные строки. – Пиши и ничего не бойся. Мы им город не отдадим.

Наверное, он заметил, как трясло девушку, и хотел её подбодрить.

Он же не знал, почему её трясло на самом деле.

Ночью она говорила по скайпу с Калныньшем, и он был уверен, что после такой акции устрашения в Одессе движение на Донбассе должно сойти на нет.

«Сейчас разбегутся по квартирам, как тараканы», – сказал он.

С момента их разговора прошло не более полусуток, и то, что наблюдала Леся, было прямо противоположно как прогнозам Калныньша, так и её собственным ожиданиям. И от этого её била нервная дрожь.

Марку Калныньшу страшно не было. Он привык ко всякому, в том числе привык ошибаться – это было частью его работы. Он тоже не понимал этих людей, выстроившихся в очередь к палатке, их логики и мотивов, но это не пугало его, а скорее озадачивало. Потому что это тоже было частью его работы.

Вечером, когда пришла женщина и сменила Лесю, они снова общались по скайпу. Нелегко было Лесе в бурлящем людском муравейнике найти укромное место, где можно будет безопасно поговорить, но, как ей казалось, она нашла такой уголок и стала рассказывать Калныньшу, что произошло за день.

Марк внимательно слушал её, человека с места событий, и не перебивал, что бывало нечасто.

– Сегодня был обстрел из Града, – сказал он наконец.

Леся кивнула.

– Мы… то есть я… то есть тут все уже в курсе, – сбивчиво подтвердила она. – Женщина погибла. У неё муж и дочка тут… в ополчении.

– Как реагируют? – быстро спросил Калныньш.

– Злые… – отвечала девушка, – все очень злые и угрюмые. Я их боюсь…

– Не истери, – оборвал её Марк, – у тебя будет много работы в ближайшее время. Приведи нервы в порядок.

И прервал сеанс связи, не попрощавшись.

* * *

На похороны Ксении Шульги пришли сотни людей, знакомых и незнакомых. Они вереницей подходили к Юозасу, и он, ещё не успевший до конца осознать глубину своего горя, молчал или отвечал невпопад, стараясь не оглядываться на Веронику.

Только теперь он начинал чувствовать, какое место занимала в его судьбе жена, эта тихая, неприметная, трудолюбивая женщина, делившая с ним годы его жизни и не знавшая о его прошлом.

И вот он шёл за её гробом впереди траурной процессии, посреди цветущего майского Донецка, и ослепительное южное солнце провожало его Ксюшу в последний путь.

За ним шла заплаканная Вероника, опираясь на плечо Артёма Зайцева, а рядом с ними – Александр Матвеев, как и все, в военной форме.

Кто-то клал ей цветы, кто-то передавал Юозасу деньги, и он принимал их, как будто во сне.

А он терялся и, казалось, не до конца понимал, что происходит. Он молчал. Молчал и Матвеев.

И только когда процессия свернула к кладбищу, в толпе появилась странная седая женщина. Она шла пешком, шатаясь, словно пьяная, со стороны железнодорожного вокзала. Её блуждающий взгляд метался туда-сюда. Она присоединилась к похоронному шествию, пошла за людьми, и люди не задавали ей лишних вопросов.

Она как будто искала кого-то, эта старуха, и не могла найти.

Она стояла позади, когда гроб с телом Ксении опускали в землю, когда Юозас бросил в могилу первую горсть земли, и за ним стали бросать другие.

И только когда могила была засыпана, она, как будто только увидела Матвеева, рванулась к нему сквозь толпу, и крик её прорезал воздух:

– Саша!..

Он заметно вздрогнул, его передёрнуло. Потому что он, конечно, видел эту женщину в колонне, но не обратил внимания, не узнал её.

И узнал только сейчас, когда она вцепилась в рукав его кителя – по голосу узнал, не по внешности, это не могла быть его сестра, сестра была моложе лет по крайней мере на двадцать, а на его плече рыдала совершенно седая старуха.

– Даша? – тихо спросил Матвеев. – Ты?

Только теперь он сообразил, когда в последний раз говорил с ней по телефону – это было три дня назад, в ночь на второе мая. На то самое второе мая. И больше он ей не звонил, потому что на следующий день прилетел снаряд, и погибла Ксюша, и он – как же он мог – даже не позвонил сестре, решив, что в эпицентре находится сам, и по сравнению с ним все должны быть в безопасности… Все эти мысли промчались в его голове за несколько секунд, как табун лошадей, стуча копытами, и завертелись, и ему захотелось упасть, но падать он не имел права, потому что держал Дашу.

– Саша, – всхлипнула она, – Сенечка… Сенечки больше нет.

Матвеев сделал знак глазами жене, она всё поняла, и он пошёл с Дашей по кладбищу, в сторону от людей, пришедших проститься с Ксенией.

– Он был в Доме профсоюзов? – спросил Александр.

– Да, – кивнула Даша, к которой временами возвращался дар речи, и тогда она переставала плакать и могла связно говорить. – Мы все были там, а он… он остался и потом, когда выпрыгнул из окна, – она снова зашлась в слезах.

– Говори как есть, правду, пожалуйста, – попросил он.

Даша заглотнула воздух.

– Они подожгли здание, ты меня понимаешь, Саша? Он живой был, когда выпрыгнул… с четвёртого этажа, с огня выпрыгнул. И насмерть. Пусти меня! – вдруг крикнула она. – Пусти меня, Саша, к народу! Это все должны знать, все, потому что это не люди, не люди, не люди!..

Александр не сразу заметил, что рядом с ним стоит Юозас, и по лицу его ходят желваки.

И оба они не могли найти слов утешения для женщины – двое мужчин, уже взявших в руки оружие, чтобы в их городе с их близкими и соседями такого случиться не могло.

Люди медленно, небольшими группами выходили за кладбищенскую ограду.

На щите над улицей висел плакат к референдуму одиннадцатого мая. Под надписью «Выбирай!» и силуэтом карты Донецкой области слева смотрел на зрителя бандеровец, со скрытым под маской лицом, заносящий для броска бутылку с зажигательной смесью, а справа – улыбающийся шахтёр в спецовке и яркой каске с налобным фонарём, с букетом цветов в руке. Со стороны шахтёра карта была выкрашена в цвета флага ДНР, а со стороны бандеровца с коктейлем Молотова в руке – в чёрно-красный.

Плакат появился ещё в последние дни апреля, но сейчас он выглядел особенно зловеще.

– Всё, – сказал Матвееву Юозас чужим, незнакомым голосом, – отпускай ф Слафянск, тофарищ комантир.

* * *

На шахте Юозасу дали расчёт без лишних вопросов и без отработки положенных в таких случаях двух недель.

Слишком многие в эти дни покидали городские предприятия, и никому уже не надо было ничего объяснять, когда в последний предпраздничный день Юозас в камуфляже пришёл в контору за трудовой книжкой.

Потом он поднимался к себе в квартиру по временным деревянным ступенькам, которые смастерили местные мужики взамен взорванного лестничного пролёта, и наскоро собирался в путь.

Донецк праздновал, несмотря ни на что и вопреки врагам, праздновал День Победы, что бы ни было завтра, но сегодня на улицах гремела из динамиков советская музыка, и празднично украшенный троллейбус вёз Юозаса к зданию ОГА.

Там шёл праздничный митинг, и прямо у трибуны записывали новых добровольцев, а за трибуной выстроились в ряд четыре армейских КамАЗа с надписью «Батальон «Восток».

Юозас должен был попрощаться с дочерью и найти Ромку Сибиряка – ехать в Славянск им предстояло вдвоём, общественным транспортом – да, как ни странно, в Славянск ещё ходили маршрутки.

А рвавшемуся с ними Артёму Матвеев сказал:

– Для тебя будет другое задание. Если не испугаешься, конечно. Всё по желанию. Если откажешься – отпущу в Славянск следующим рейсом. Без вопросов.

– Валяйте, – хмуро кивнул Артём.

Никаких поручений, кроме дежурств на блокпостах или охраны каких-нибудь объектов, он уже от Матвеева не ожидал.

…Было ещё светло, когда маршрутка на Славянск отъехала от автовокзала. В этот праздничный вечер пассажиров в маршрутке было всего двое – Юозас и Ромка.

На выезде из города двое совсем юных ополченцев с резиновыми дубинками, по виду чуть ли не школьников, проверили у них документы и пожелали счастливого пути.

«Если завтра тут будут хохлы, чем эти пацаны будут отбиваться», – с горькой тревогой подумал Юозас, но вслух ничего не сказал. С ним ехал молодой товарищ, и заражать его пессимизмом он, как старший по возрасту, не имел права.

Зато Ромка всю дорогу болтал без умолку, рассказывал всякие забавные истории из детства и юности, и Юозас, как мог, поддерживал беседу, понимая, что это реакция парня, которому очень страшно, но он не может себе позволить это показать.

– Я ж из Сибири, дядя Юра. Вы не были в Сибири?

– Не пыл. Фообще не пыл ф фосточной части России.

– Вы побывайте обязательно когда-нибудь. У нас очень красиво…

«Вот ведь человек уже строит планы на то, что будет после войны», – подумалось Юозасу.

А пока они ехали на север, и в нагрудном кармане кителя у него лежала рекомендация, подписанная Матвеевым на имя Юозаса Шульги, позывной Латыш, и Романа Гостюхина, позывной Сибиряк.

Так уж приклеилось, и Юозас не стал возражать и в очередной раз объяснять разницу между латышами и литовцами…

Дорога забирала влево, туда, куда уже слегка клонилось солнце.

– Подъезжаем, – сказал водитель маршрутки.

Словно в подтверждение его словам, где-то вдалеке, возможно, за горизонтом, ухнул одинокий разрыв. Эхо прокатилось по степи и затихло.

– На Карачуне стреляют, – прокомментировал водитель.

– В город-то попатём? – спросил Юозас.

– Попадём, – успокоил его водитель. – С этой стороны пока спокойно, все проезжают без проблем.

Меньше чем через десять минут микроавтобус уже проверяли ополченцы на въезде в Славянск.

* * *

Матвеев и Артём прошли длинным коридором ОГА к угловому кабинету. Там, за заваленным бумагами бывшим столом какого-то сбежавшего украинского начальника, под исчерканной пометками картой на стене, их ждал усталый пожилой человек. Мешки под глазами указывали на то, что не высыпался он уже несколько суток. Лицо его показалось Артёму смутно знакомым, как будто они встречались когда-то очень давно, в детстве, но вспомнить, когда и при каких обстоятельствах, он не мог. Хозяин кабинета, погружённый в свои бумаги, не поднял головы, когда они вошли, и только когда Матвеев слегка кашлянул, привлекая внимание, оторвался от дел.

– Товарищ Советник, – сказал Матвеев, – вот рекомендую тебе бойца.

Старик – или не такой уж он был и старик, как показалось Артёму вначале – поднялся из-за стола навстречу гостям, коротко поприветствовал Александра, как старого знакомого, потом протянул руку Артёму.

– Советник, – представился он.

– Зайцев Артём, – ответил парень.

– Ты вводил его в курс дела? – обратился Советник к Матвееву.

– Пока нет, – ответил тот, – лучше сразу…

– Ладно, присаживайтесь, – он подвинул стулья. – Шутки кончились, товарищи. Начинается настоящая война. Подчёркиваю, настоящая, не на жизнь а на смерть, со всеми вытекающими. Ты это понимаешь? – спросил он у Артёма так, что тому стало немножко не по себе.

– Да, – ответил Артём.

– Хорошо, – кивнул Советник, – тогда слушай очень внимательно. Как ты знаешь, через два дня у нас референдум о независимости, и нам очень важно, чтобы он состоялся. Потому что мы тут не кони в пальто, а народная власть, и одиннадцатого числа народ должен сказать своё слово, назовём так, дать нам полномочия. Это, надеюсь, понятно. Но и на той стороне это понимают очень хорошо и готовят провокации, чтобы нам референдум сорвать. Для противника это не менее важно, так что он приложит все усилия. Чтобы до этого догадаться, тоже большого ума не надо. Но мы ж тоже не пальцем деланные, чуешь?

– Чую, – кивнул Артём, хотя ещё не до конца понял, куда клонит собеседник.

– Пойдёшь на ту сторону? – спросил Советник. – Предупреждаю, дело полностью добровольное.

– В разведку? – уточнил Артём.

– Не совсем, – покачал головой Советник. – На связь к нашему товарищу на той стороне. Ты должен будешь встретиться с ним и вернуться обратно…

– Пойду.

– Ты погоди соглашаться с ходу. Я ж не просто так, я ж хочу, чтобы ты осознавал степень опасности. Три дня назад туда пошёл Грей. Вы знакомы?

– Нет, – человека с таким позывным Артём припомнить не мог.

– Он до сих пор не вернулся, и вестей от него нет. Случиться могло, сам понимаешь, всякое. Могли убить, могли взять живым. У нас просто нет информации. Совсем. Поэтому я вынужден посылать второго человека. Но этот человек должен понимать, что идёт на огромный риск.

– Я понял. Я пойду, – повторил Артём.

Советник помолчал.

– Мне говорили, что ты жил в семье погибшей Ксении Шульги. Это правда?

– Да. Её муж – старый знакомый моих родственников, мне дали их адрес ещё в Москве…

– Значит, в Донецке у тебя нет родных?

– Никого нет. В Москве мать и сестра.

– Ладно, – Советник вздохнул, задумавшись о чём-то своём, – У Грея-то мать здесь, в Макеевке… Значит, согласен и не боишься?

– Согласен. А совсем не боятся только дураки.

– Хорошо, – ответ Артёма явно понравился Советнику. – Тогда слушай. У товарища, с которым тебе предстоит встретиться, позывной – Янычар. Ни о чём лишнем его не расспрашивай и ничему не удивляйся. То, что он тебе передаст, я не знаю, на словах или письменно, максимально быстро и чётко передашь мне. Телефонов с собой не брать, Интернетом не пользоваться, документы, а также все нашивки, значки, ленточки и прочие опознавательные знаки оставить здесь. О задании никому не говорить, ни с кем не обсуждать, вопросы задавать только мне или товарищу Матвееву. Конкретные инструкции по месту и времени получишь на блокпосту. Вопросы есть?

– Пока нет, всё ясно.

– Тогда всё. Иди.

– Постой, – сказал вдруг Матвеев, – ты ж до сих пор без позывного, под своей фамилией? Так не годится. Придумай себе позывной.

– Сейчас? – спросил Артём.

– Да.

– Хорошо. Я буду Рыжий.

Советник смерил взглядом его типичные русые стриженые волосы.

– Ладно, – согласился он, – а почему всё-таки Рыжий, если не секрет?

– Не секрет. В честь погибшего друга.

– Хорошо, – кивнул Антон Александрович.

* * *

В Славянске не было электричества, украинские войска повредили подстанцию, и в штабе Народного ополчения Донбасса царил полумрак. Дрожал огонёк свечи, стоявшей в стеклянной банке на столе, и тени плясали по стенам и фигурам присутствующих. Днём в городе прошли праздничные мероприятия – было исключительно важно показать друзьям и врагам, что город не сломлен и сопротивляется – но настроение командующего было далеко не праздничным. Несколько дней назад противник захватил высоту Карачун, что существенно осложнило положение Славянска, попытки отбить её вновь успеха не имели. Не хватало вооружения. И не хватало людей.

Прибывших новичков, седого шахтёра и молодого парня, Игорь Иванович Стрелков принимал лично.

– Я не буду скрывать, положение у нас сложное, – сказал командующий, – кроме того, через два дня референдум, и мы обязаны обеспечить его безопасность. Представьтесь, откуда Вы, чем занимались до войны? – спросил он старшего по возрасту, рассматривая рукописную рекомендацию.

– Шульга Юозас Станислафасофич. Сорок семь лет. Шахтёр, шил и рапотал в Тонецке.

– Семья есть?

– Шена погипла нетелю назад при обстреле. Точка есть.

– И с кем дочка осталась?

– Так фзрослая уше, тофарищ комантующий, – Юозас впервые слегка улыбнулся. – Тфатцать лет точке. Сама уше в ополчении.

– Хорошо, – кивнул Стрелков. – А Вы? – обратился он к младшему.

– Гостюхин Роман Алексеевич. Двадцать семь лет. Из Новосибирска. Семьи нет, сирота, товарищ командующий.

Тень от свечи прошла по лицу Стрелкова.

– А что с родителями? Здесь погибли, на Донбассе?

– Нет, товарищ командующий, это давно было, в восемьдесят девятом году. Может быть, слыхали, был взрыв газопровода, и сгорели два поезда. У меня там все погибли, а я вот выжил, – Ромка провёл рукой по шраму.

К счастью, в штабе было темно, и только поэтому командующий не увидел, как побелело лицо седого ополченца, как будто ему не хватило воздуха, как непроизвольно дёрнулась рука, чтобы схватиться за сердце, и только громадным усилием воли, вонзив ногти в ладонь, он удержал руку в положении по стойке «смирно».

– Что с Вами, дядя Юра? – тихо спросил Ромка, когда они вышли из здания штаба. – Вам плохо стало?

– Ничефо, – прошептал Юозас, – Не опращай фнимания, пыфает… Сердце прихфатило… Наферное, фозраст. Ничефо страшнофо…

Глава шестая

Ночь выдалась ясная и звёздная, ветер слегка шуршал в молодой листве, да где-то далеко изредка громыхал то ли весенний гром, то ли одиночный выстрел. Впрочем, говорили, в Харькове вечером тоже был салют в честь Дня Победы, но для салюта было поздновато, до Харькова ещё далеко, а до Донецка и Славянска уже далеко. Сплошной линии фронта ещё не было, и до границы Донецкой и Харьковской областей Артёма везли в сумерках на машине – степью, перелесками, грунтовыми сельскими дорогами.

Дальше ему предстояло пройти около десятка километров пешком до условленного места, и проделать этот путь он должен был в темноте, без навигатора, который остался в машине, указав направление из исходной точки – с собой Артём не мог иметь даже сотового телефона – только с ручным компасом и фонариком, пользоваться которым не рекомендовалось, чтобы не обнаружить себя.

Артём слушал степь. Огни селений скрылись за горизонтом, путь освещала только луна и яркие южные звёзды. Впереди справа блестела Полярная, не давая сбиться с пути. Далёкие раскаты затихли, и теперь окружающая темень принадлежала стрекочущим насекомым, лягушкам и ночным птицам. Если бы кому-то вздумалось проехать на машине или даже пройти пешком через эти безлюдные места, он услышал бы издалека и успел бы укрыться в стеблях. Но машин слышно не было, а ночные пешеходы были в это тревожное время маловероятны.

От случайности страховала ночь.

Ночь не могла уберечь лишь в том случае, если враг затаился непосредственно поблизости и ждал на маршруте, ждал именно его.

А враг ждал, ждал тогда, когда Артём уже подходил к посёлку, когда большая, и как казалось, опасная часть пути была уже позади…

Схватка была ожесточённой, но короткой. Шорох в кустах заставил Артёма обернуться, помог ему выиграть какие-то доли секунды, но это его не спасло – он был один, а противников несколько, и они всё-таки обошли его сзади. Последовал удар по голове чем-то тяжёлым, на пару мгновений, кажется, в глазах стало совсем темно, а когда сознание вернулось полностью, он уже лежал на земле поверженный, а враг сидел на его ногах и закреплял на его запястьях наручники, странные какие-то, не такие, к каким он привык в тюрьме – это потом Артём догадался, что пластиковые, как принято у спецподразделений западных стран.

А пока его рывком подняли на ноги. Один из врагов попытался ухватить за волосы, но рука соскользнула по коротко стриженному затылку, и он взял Артёма за ворот.

– Ну что, доигрался, сепар? – это были первые слова, которые услышал Артём.

Он молча сплюнул солёную кровь себе под ноги.

Потом на голову натянули чёрную балаклаву прорезями назад, усадили его в машину. Ехали недолго, затем его завели в помещение – то ли вагончик, то ли что-то вроде металлического гаража, легонько толкнули в спину, и он упал на что-то мягкое.

– Руки расцепи, – попросил Артём.

– Обойдёшься, – ответил тот же голос, и ключ повернулся в замке.

Артём попытался лечь поудобнее, чтобы не так затекали руки, но это получалось с трудом.

Он лежал в полной темноте, ни малейшего луча света не проникало снаружи, значит, окон действительно не было, иначе даже сквозь шапку-маску можно было бы хотя бы понять, горит свет или нет.

Артём сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы привести мысли в порядок и постараться оценить обстановку.

Прошёл едва месяц с тех пор, как он отправился на войну, как решил, что жизнь кончена, и поехал умирать.

Сегодня, когда до смерти оставалось, может быть, несколько часов, ему безумно захотелось жить.

Он подумал о смерти, представил, как его выведут из вагончика и расстреляют – и отогнал эту мысль от себя. О худшем думать не хотелось. Вспомнился Советник, его слегка царапнувший вопрос о том, есть ли в Донецке родные – вопрос человека, посылающего на смерть других… Как там звали парня, который ушёл туда же несколько дней назад – кажется, Грей… Ладно, это неважно, как его звали, сейчас надо забыть все имена.

Хотелось думать о хорошем. Обо всех, с кем познакомился за эту весну в Донецке. О людях, которые поднялись на восстание, и это было красиво, и будет продолжаться, даже когда его, Артёма, уже не будет на Земле. Что ж, может быть, в его силах ещё что-то сделать, хоть чем-то помочь тем, кто остался и будет продолжать борьбу. Нет, себя жалеть нельзя, никогда нельзя, пойдёшь вразнос. Надо думать о хорошем…

И ещё. Он долго не позволял себе в этом признаться, но теперь, когда терять было нечего, можно было быть честным перед самим собой.

Признаться, что есть ещё кто-то, ради кого хотелось бы остаться в живых.

И что этот кто-то – Вероника Шульга, позывной Незабудка.

Это было совершено новое чувство, одновременно похожее и непохожее на то, что он испытывал к предавшей его Лене Черемишиной и к не ответившей ему взаимностью Наде Лосевой, чувство, вызревшее его в душе неожиданно для него самого.

«Я очень люблю тебя», – беззвучно прошептал Артём, едва шевеля разбитыми губами, и ему вдруг стало хорошо и спокойно, и всё, что будет дальше, уже не имело значения по сравнению с Вероникой – он вдруг почти физически ощутил её присутствие где-то совсем близко.

Мысли выстроились в ряд и уже не метались из стороны в сторону. В конце концов, стоп, сказал себе Артём, почему ты себя сразу хоронишь? Сначала надо понять, что у врагов против тебя есть. Тебя взяли без оружия, без символики, никаких прямых доказательств вины нет. Оказал сопротивление – так я не знал, кто на меня прыгнул. Кстати, и сейчас ведь не знаю, банда это или какие-то официальные структуры. Конечно, это тебе не Москва, чтобы проводить следствие и суд по всем законам, но всё-таки…

Ход его размышлений был прерван звуком открывающегося замка.

– Подымайся давай, сепар, – его слегка ткнули в спину чем-то твёрдым, видимо, прикладом. Этот голос принадлежал человеку средних лет, с западноукраинским выговором, и в нём не было злобы, как у тех, кто Артёма брал – он просто делал свою привычную работу. Наручники наконец расстегнули и застегнули спереди, а балаклаву так и не сняли, и повели Артёма куда-то из вагончика, держа под руки с двух сторон.

* * *

А по ту сторону океана был ясный день, даже жаркий, и в доме работал кондиционер.

В кресле за ноутбуком сидел, облокотившись на край стола, крепкий жилистый старик с густой сединой в волосах и внимательно перелистывал страницы социальных сетей на русском языке, посвящённые событиям на Донбассе. Трость, с которой он не расставался, стояла рядом.

Арнольд Келлер, даже формально находясь на пенсии и в ничего не значащей должности «внештатного консультанта», всегда твёрдо держал руку на пульсе интересовавших его событий. Энергии ему было не занимать. Да он и внешне не выглядел на свой возраст.

Но того, что произошло в этот день, Келлер не понял и сначала поразился собственной реакции.

Его неудержимо потянуло в места своего детства.

Пальцы снова скользнули по клавиатуре, и на экране открылась панорама его проклятого города и проклятого города его отца.

Slavyansk.

С шестидесятых годов двадцатого века по нулевые годы двадцать первого Келлер множество раз бывал в СССР и России, с разными целями, под разными именами и паспортами. Но ни разу после сорок третьего года судьба не заносила его в Славянск.

Город сильно изменился с тех пор, отстроился за годы Советской власти – рассматривая снимки в Интернете, Келлер не мог найти ни одного знакомого дома.

И всё же это был Славянск. Славянск, который Арнольд с молодости мечтал ещё раз увидеть, куда подсознательно стремился и где так и не побывал за долгие годы русских командировок.

Арнольд всегда был по-немецки рационален, никогда за свою долгую жизнь он не совершал необдуманных поступков…

Пожилой мужчина поднялся из кресла, удивительно лёгкой для его возраста походкой подошёл к сейфу с документами и набрал код замка, который держал только в памяти…

* * *

Пока на Донбассе разворачивались драматические события, пока над степями неудержимо разгоралось зарево войны – менее чем в тысяче километров, в той самой Москве, на которую с негаснущей надеждой смотрели ополченцы и мирные жители, шла своим чередом такая же жизнь, как и месяц, и год назад. Московские обыватели, не говоря уже о чиновниках, предпочитали не замечать надвигающейся трагедии. Война для них была где-то далеко, где-то там, в телевизоре…

Ничего не изменилось за последние полгода в Москве, и ничего не изменилось в коридоре типового четырёхэтажного здания районного суда, по которому когда-то проводили в наручниках юного Артёма Зайцева, чтобы выписать ему семилетний срок. Теперь на лакированной лавочке в этом же коридоре, напротив двери с табличкой «Помощник судьи» – конечно, во времена Артёма всё было не так, стандартизованные лавочки и таблички появились, наверное, лет пять назад – устало прислонившись к плечу отца, сидела Анна Фёдоровна Лосева.

Это была его, Фёдора, идея – попытаться вернуть правнука в семью через суд. В успех он не верил, перед глазами неотступно стояли его хождения по чиновникам почти двадцатилетней давности, когда он пытался вернуть сына – а Фёдор для себя считал именно сыном ребёнка покойной жены, которого он никогда не видел – и не смог, и потерял его навсегда. Умом он понимал, что лишь бесполезно растравливает свою давнюю боль. Но смотреть, как медленно угасает Анна, было ещё более невыносимо. И он решил хотя бы попытаться дать дочери надежду и смысл жизни, свет в конце тоннеля.

Терять было всё равно нечего.

Иск составляла Юлия Анисимова, советуясь с каким-то знакомым юристом из своей партии. К удивлению Фёдора, когда он поделился своими мыслями с соседкой, она вовсе не сочла идею безнадёжной и с энтузиазмом взялась за дело.

В исковом заявлении его авторы просили от имени Анны передать ей опеку над внуком – Лосевым Кириллом Сергеевичем, две тысячи девятого года рождения.

Начало процесса переносили несколько раз, каждый раз Анне приходилось отпрашиваться с работы, она каждый раз дёргалась и переживала, а суд всё откладывали и откладывали, и, когда уже никто не ждал, вдруг началось заседание по существу.

Судья, неопределённого возраста женщина с маленькими сонными глазками на совином лице, тускло слушала Анну – или не слушала? Понять это было нельзя. Анна нервничала, сбивалась с мысли, все заранее заготовленные слова разом вылетели у неё из головы, и сидевший на скамье для слушателей отец едва заметно горестно покачивал головой, когда она пыталась достучаться до бездушной статуи в чёрной мантии…

– Суд удаляется на совещание, – бросила судья и вышла, закрыв за собой дверь совещательной комнаты, за которой стих стук её каблучков.

– Ждите в коридоре, Вас позовут, – холодно сказала Анне секретарь судебного заседания.

* * *

Артём щурился, когда с него стащили балаклаву, глаза не сразу привыкали к электрическому свету после полной темноты, и сориентировался он в обстановке не сразу, постепенно соображая, что приведший его конвоир уже покинул помещение, а напротив него сидит за столом смуглый чернявый парень, совсем молодой, лет, наверное, двадцати пяти или даже меньше, в камуфляжной форме без знаков различия. И рассматривает он Артёма с интересом, и выражение его тёмно-карих глаз какое-то странное – ни злобы, ни ненависти Артём почему-то не почувствовал.

– Ты садись, в ногах правды нет, – кивнул он Артёму на стул. Говорил он по-русски с акцентом, но не с южным, как можно было бы предположить, уж уроженцев южных республик Артём на своём веку повидал много, а с каким-то другим.

«Сесть я всегда успею», – чуть не сорвалось с языка, но в последний момент он одёрнул себя и предпочёл промолчать.

Ещё несколько секунд оба сидели молча.

– Коньяк будешь? – спросил человек в камуфляже, доставая из шкафа бутылку и две рюмки.

Артём кивнул.

Его собеседник наполнил рюмки.

– Отпей сперва из моей, – это были первые слова, которые произнёс Артём.

Парень в камуфляже усмехнулся, но требование выполнил.

После этого и Артём, ухватив рюмку скованными руками, донёс её до рта и выпил залпом.

Курить в наручниках ему приходилось, и не раз, а вот пить пришлось впервые… Так он подумал и даже улыбнулся своим мыслям.

– Степан!

На зов вбежал его охранник и попытался изобразить стойку «смирно», но даже неопытному глазу было видно, что строевой подготовке его не учили никогда.

– Сними, – парень, угощавший Артёма коньяком, кивнул на его руки.

– Он же Вам шею свернёт, пан офицер, – попытался возражать Степан.

– Я сказал, сними. И иди, не бойся. Надо будет – позову. Мы пока поговорим тет-а-тет.

Вряд ли Степан, уроженец глухого западноукраинского села, понял, что это такое, но приказ выполнил и вышел, прикрыв за собой дверь. Артёму наконец удалось размять кисти.

– Зовут тебя как? – спросил чернявый парень.

– Какая разница, – пожал плечами Артём.

– А всё-таки?

– Ну пускай Михаил.

– Хорошо, Миша. Ты шёл к Янычару.

Это был не вопрос, а утверждение.

«Сдал, сука, этот, как его, Грей»…

– Ты не боишься, что я тебе шею сверну? – спросил Артём.

– Не боюсь. Это не в твоих интересах. И главное – это не в интересах Донецкой Народной Республики.

Артём хмыкнул.

– Ты извини, Миша, что пришлось так сделать, – продолжил чернявый, – ситуация сложная, по-другому было нельзя. Уже один человек… Впрочем, ладно. Ты шёл к Янычару. Давай знакомиться, Янычар – это я.

– Нашёл лоха, – сквозь зубы ответил Артём, не реагируя на протянутую руку. – Я, дядя, зону топтал, я твои дешёвые мусорские понты насквозь вижу.

«Давай, помучайся со своей правильной грамматикой».

– Ты сидел в тюрьме? – переспросил парень в камуфляже, действительно не до конца понявший сказанное. – Впрочем, это неважно. Давай о деле. У нас очень мало времени, а тебя ждут в Донецке.

– Кончай ломать комедию. Всё равно ничего не скажу, – Артём хрустнул костяшками пальцев.

– Заметь, я тебя ни о чём не спрашиваю, – улыбнулся в ответ чернявый. – Слушай меня и не перебивай. И смотри внимательно.

Он вытащил откуда-то пуговицу, поддел её ногтем, и она разделилась на две круглые половинки, между которыми лежала маленькая флеш-карта. Потом так же со щелчком соединил части.

– Понятно?

Артём кивнул. Происходящее с трудом укладывалось в мозгу.

– Знаешь, кому отдать?

Он на всякий случай промолчал, но пуговицу взял.

– Бери и отдашь кому должен. Да ты не бойся, ты же всё равно сможешь рассказать своим всё, что сочтёшь нужным, что бы ты про меня ни думал. Через несколько часов будешь в Донецке. Надо торопиться. Ты знаешь, что сегодня случилось в Мариуполе?

– Нет, – Артём этого ещё не знал.

– Там, возможно, несколько десятков погибших… с вашей стороны. Ладно, узнаешь завтра. Давай ещё выпьем по одной, и нам пора.

Он снова разлил коньяк.

– Семья есть, Миша? – спросил Янычар.

– Только мать и сестра, – сам не зная почему, Артём вдруг сказал правду.

– За то, чтоб ты к ним вернулся, – он выпил залпом до дна, и Артём выпил так же, на одном дыхании.

– Идём.

– Куда?

– На улицу.

Дверь открылась, и они вышли в ночь по скрипучим ступеням.

– Этого я забираю, Степан, – походя бросил Янычар украинцу.

Он открыл машину, кивнул Артёму на переднее сиденье.

– Вы поосторожнее с ним… – начал говорить Степан, но Янычар оборвал его.

– Без тебя знаю.

Он вёл машину уверенно и твёрдо, совсем не было заметно, что выпил коньяка.

Некоторое время они ехали молча.

– Скажешь, где остановить. Где тебя удобнее будет высадить.

Артём кивнул, и опять наступила тишина, только кузнечики стрекотали в степи. А впереди уже росла полоса рассвета, короткая майская ночь катилась к утру.

– Янычар, – позвал Артём, впервые произнеся вслух позывной своего спутника.

– Да? – тот оторвался от дороги.

– Ты говорил про одного человека…

– Да, – ответил Янычар. – Его позывной Грей. Вы знакомы?

– Нет, – к счастью, и это было правдой.

– Я не смог ему помочь. Но ты скажи в Донецке, что он жив.

«У Грея мать в Макеевке», – вспомнились слова Советника.

– Он в тюрьме СБУ, – пояснил Янычар, – Я не смог ничего для него сделать. Я смог только сделать так, чтобы назад вернулся ты. И я не знаю, откуда уходит информация, но уходит она из Донецка, понимаешь?

– Понимаю.

Артём попросил остановить машину за пару километров до того места, где его должны были встречать. Дальше он решил идти через степь один – так будет лучше для всех.

Было уже почти совсем светло. До начала референдума оставалось чуть больше суток.

– Что ж, Миша, давай прощаться. Удачи тебе.

Он во второй раз протянул руку, и на этот раз Артём крепко пожал её.

– Постой, погоди минутку. Во-первых, я не Миша, меня зовут Артём.

– Это совершенно неважно, – усмехнулся собеседник.

– Тогда ты мне тоже скажи. Я так и не понял, кто ты есть?

– Я-то? Янычар я, товарищ. Кто такие янычары, помнишь из истории?

Артём смутился. Меньше всего он ожидал сейчас экзамена по школьной программе.

– Не очень. Турки какие-то, что ли, но не скажу даже в каком веке.

– Не совсем так. Это были славянские дети, которых турки отбирали у родителей и выращивали из них турецких солдат, а потом использовали в войнах против славянских народов.

Теперь Артём припомнил, это был, кажется, седьмой или восьмой класс, когда улица влекла его уже гораздо больше, чем учёба.

– А ты-то здесь причём?

– Ладно, – Янычар приобнял его, – счастливого тебе пути. Береги себя. Я и так сказал тебе слишком много.

Он сел за руль, развернулся и поехал назад, не оглядываясь. А Артём, сжимая рукой в кармане пуговицу с флешкой, пошёл на восток.

Глава седьмая

Калныньш позвонил Дэну неожиданно, когда тот был за рулём.

– Уже не спишь?

– Ещё не сплю, – ответил Дэн.

– Я тоже ещё не ложился, – сочувственно ответил Калныньш, поглядывая на часы, стрелка которых указывала на семь утра. – Можешь пару часов вздремнуть, но будь на связи, можешь понадобиться. Это ничего, сейчас самые тяжёлые дни, переломим ситуацию, и станет легче. Не до зимы же это всё будет тянуться…

Они обсудили ещё несколько вопросов. Прижимая трубку к уху, Дэн рулил одной правой, потом так же парковался и выходил из машины.

– Слушай, – вдруг спросил напоследок Калныньш, словно вспомнил внезапно, – а что с тем сепаратистом, которого взяли вечером? К кому он шёл на связь, удалось что-то выяснить?

– Твои люди страдают шпиономанией, Марк, – лениво ответил Хантер, – взяли малолетнего алкоголика из шахтёрского посёлка и раздули истерику. Я его допросил, ничего он из себя не представляет.

«Леся, конечно, дура, а где ж прикажете кадры брать…»

– Ну и хорошо, – махнул рукой Калныньш, – слушай, а ты всё-таки уверен, что этот парень не врёт? Может, мне его самому допросить?

– Ты б раньше предупредил, что он нужен, – отозвался Дэн, опираясь спиной на металлический корпус автомобиля и чувствуя, как стекают под кителем струйки пота, – я его уже в расход отправил. Чтобы не болтал лишнего.

Он старался не дышать, чтобы его дыхание не было слышно в мембране.

«Я надеюсь, очень надеюсь, что этот парень добрался благополучно».

– Ладно, – ответил наконец Калныньш, – всё правильно сделал. Отдыхай.

И отключился.

– Пан офицер, – осторожно полюбопытствовал Степан, – а куда его, сепаратиста этого?

– Шлёпнул, – безразлично ответил Дэн, не удостаивая украинца чести повернуться к нему лицом.

Потом он долго лежал с открытыми глазами и не мог заснуть, несмотря на усталость и бессонную ночь, не отпускало нервное напряжение, и забыться ему удалось всего на несколько часов перед тем, как около полудня разбудил очередной звонок шефа…

Зима. Снежки. Варежки.

* * *

Артём же, напротив, чувствовал только усталость и ничего, кроме усталости. Он провалился в сон ещё в машине, везшей его в Донецк, сначала отвечая невпопад на вопросы обеспокоенного водителя, а потом и вовсе перестав реагировать на обращённые к нему слова.

Перед зданием ОГА он заставил себя встряхнуться, вдохнул утренний воздух и пошёл по ступеням наверх.

В кабинете Советника ещё горел свет, видимо, он не гас всю ночь.

Кого он не ожидал увидеть в этом крыле здания, куда приходили лишь по служебной необходимости, в отличие от людского муравейника нижних этажей, так это Веронику.

Тем не менее, он её увидел. Она дремала на скреплённых бордовых стульях в коридоре, прислонившись головой к стене и прикрыв от яркого света лицо кителем, из-под которого выбивались пряди её волос.

На шаги Артёма по коридору она не отреагировала.

Он постучался ради приличия и приоткрыл дверь кабинета. Советник, казалось, дремал, уронив голову на сложенные на столе руки, но на звук открывающейся двери сразу поднялся, и целая гамма чувств отразилась на его лице.

– Помяли тебя, – произнёс он сочувственно, пожимая руку Артёму и оглядывая его с головы до ног, – ну да главное – живой. Присаживайся, рассказывай.

Артём выложил пуговицу на стол и хотел показать, как она открывается, но Советник сделал это быстрее и проворнее, как будто осуществлял уже не раз.

Потом он внимательно слушал сбивчивый рассказ Артёма, пытавшегося передать всё, что ухватило сознание, и не упустить ни одной детали. Спать уже не хотелось.

– Спасибо, Рыжий, – сказал Советник, когда он закончил. – Ты сегодня большое дело сделал.

– Товарищ Советник, – спросил Артём, – если можно, конечно, этот человек – он действительно…

– Да, – ответил тот на неоконченный вопрос.

Они помолчали.

– Он из американского спецназа, – добавил Советник.

– То есть Штаты действительно воюют на Украине?

– А ты думал, это сказки? Ты думал, они только печеньки на Майдане раздают? Нет, брат, здесь всё серьёзно, очень серьёзно… А что касается Янычара – я, честно говоря, сам знать не знаю, кто он, откуда и почему нам помогает. И знать не хочу лишнего. Видишь ли, американцы создали по миру достаточно большое количество людей, желающих им за что-нибудь отомстить. Но то, что человек он надёжный и ни разу не подвёл – это точно.

– Да, ещё, – Артём вдруг вспомнил, что упустил очень важное. – Он мне сказал про Грея. Грей жив и находится в тюрьме СБУ.

Лицо Советника помрачнело.

– Хорошо… То есть ничего хорошего, конечно, это совсем плохо… Но и за то спасибо. Я скажу матери, что жив, а больше ничего говорить не буду… У тебя всё?

– Нет. Что случилось вчера в Мариуполе? Я не в курсе, не успел посмотреть.

– Всё плохо, скажу тебе честно. Крепко там вчера наших потрепали укропы. Считай, почти вторая Одесса… Ну, подробности в Интернете посмотришь, а я тебе скажу прямо и по-русски: будет оружие – отобьёмся, не будет оружие – всем нам… – Советник ввернул непечатное слово. – Ладно, мёртвых не воротишь, а ты сейчас иди отсыпайся. Послезавтра, то есть завтра уже, референдум, будет очень тяжёлый день и каждый штык на счету. Да и Незабудка заждалась, как узнала, что ты пошёл на ту сторону, места себе не находит, всю ночь напролёт у меня под дверью проторчала, как собачонка… Иди отдыхать, считай, что это приказ.

– Есть идти отдыхать, – по-военному ответил Артём.

Он аккуратно прикрыл дверь кабинета и устало опустился на стул рядом с Вероникой. Она открыла глаза, и в первую секунду в них было радостное удивление, но только в первую секунду, не более.

– Ты вернулся? – спросила девушка.

Артём кивнул.

– Ты что тут делаешь? – спросил он.

– Просто отдыхаю, а что? – это прозвучало глупо и неестественно.

– Не меня ждёшь?

– Не воображай о себе больше, чем есть на самом деле.

– Извини, – стушевался Артём. – Я думал, ты домой поехала бы…

Вероника на мгновение резко обернулась к нему и так же быстро закрыла лицо руками.

– Я боюсь, – сказала она очень тихо, – там так пусто ночевать… без мамы… Я хотела пойти к Насте, но у них тётя Даша… Это очень страшно, Артём. Кругом смерть. Я лучше буду здесь. Здесь люди.

– Но здесь никого нет, – возразил Артём, – люди на нижних этажах. Если хочешь, поедем домой вместе. Я лягу на кухне и не буду тебе мешать.

Девушка беззвучно кивнула.

Когда они выходили на улицу, навстречу им попалась Ромашка.

– Привет, – с лёгкостью бросила ей Вероника.

– Привет, – Леся ответила напряжённо и не сразу, глаза её бегали, словно она была не в себе.

Вероника подёрнула плечом, и они с Артёмом пошли дальше.

Спустя пятнадцать минут троллейбус увозил их от ощетинившегося баррикадами здания ОГА.

…Когда Вероника проснулась, день клонился к вечеру. Артём был уже на ногах. Он сидел за компьютером и читал в Википедии про турецкие завоевания на Балканах.

* * *

Судья читала, бормоча себе под нос, и нужно было сильно напрягать слух, особенно немолодому уже Фёдору Петровичу, чтобы вникнуть в суть решения.

– Руководствуясь вышесказанным, в иске – отказать.

Хлопнула твёрдая обложка папки с делом, а судья в струящейся до пят чёрной мантии скрылась за дверью совещательной комнаты.

– Приходите через две недели за мотивированным решением, – сказала секретарь, как показалось Анне, почти сочувственно.

– Какого точно числа приходить? – переспросила она.

– Не знаю, как изготовят решение, – пожала плечами секретарь.

Анна с отцом вышли на улицу, в тягостном молчании доехали на метро до своей станции, так же тяжело шли от метро до дома.

На месте бывшего Махмудова рынка, захиревшего и пришедшего в упадок после гибели владельца, усердно трудилась тяжёлая техника. Узбеки и таджики, сменившие уехавших домой дончан, расчищали площадку под строительство то ли торгового центра, то ли элитного жилья. Вокруг стройплощадки грудились в несколько ярусов их металлические вагончики, ничуть не изменившиеся с тех времён, когда в одном из них жил Сашка Матвеев.

Анна подняла голову, и слёзы невольно проступили на ресницах.

– Про́клятое место, – произнесла она вслух, имея в виду то ли Махмудов рынок, то ли районный суд, а может быть, и то, и другое.

Дома их встретила Юлия, забежавшая ненадолго к Матрёне Петровне. Она ни о чём не спросила – ей всё стало ясно по лицу подруги.

– Анька, слышишь, Анька! Ну приди в себя! Ещё не конец, ещё не всё потеряно, это всего лишь районная судья. Мы получим мотивированное решение и напишем апелляцию, слышишь, Анька?

– Угу, – кивнула Анна, зарываясь лицом в Юлин свитер, – знаем мы эти апелляции… Полгода не прошло с Женькиной… Напишем, конечно…

– Я знаю, – спокойно ответила Юлия, – Мосгорштамп, как сказал бы Артём. Но мы попробуем. Пробовать всё равно надо до конца, Анька.

* * *

С востока наползал на Донбасс рассвет, начиналось тревожное воскресенье одиннадцатого мая, когда тем, кто посмел, предстояло не решить свою судьбу, нет, решалась она с оружием в руках, но формально зафиксировать свою волю.

К наступающему дню готовились обе стороны. Готовились украинцы, наспех собиравшие по сусекам людей и технику, что было не так просто после четверти века всеобщего развала и уничтожения государства, в том числе и в военной сфере. Готовились дончане, всё ещё уверенные, что сторон в этом противостоянии всего две.

За несколько дней до референдума в Швейцарии публично выступил Президент России.

«И в этой связи просим представителей юго-востока Украины, сторонников федерализации страны перенести намеченный на 11 мая текущего года референдум, с тем чтобы создать необходимые условия для этого диалога…»

Эти слова неслись с сотен экранов телевизоров в Донецке и Славянске, словно холодным душем за шиворот.

– Россия нам поможет. Обязательно поможет, – говорили люди в палаточном лагере возле ОГА, но уже менее уверенно, чем в марте и апреле.

– Россия всё равно поможет, – успокаивал своих бойцов Матвеев.

И только Советник молчал. Впрочем, публичные выступления не входили в его обязанности.

Молчал Артём. Глядя в окно на надвигающееся серое утро, он вспоминал отца и его рассказы о референдуме семнадцатого марта, о том, с каким воодушевлением шли люди голосовать и каким разочарованием оно сменилось через несколько месяцев.

«У нас так не будет, – думал Артём, – у нас есть оружие, хоть и мало. Мы хоть через пень-колоду, но организованы. Мы учли уроки и защитим свою волю. Ну или хотя бы попытаемся».

Ещё накануне у командиров ополчения были сомнения, поддержат ли их граждане, но к шести утра они развеялись, как майский туман. Хотя участки для голосования открывались в восемь.

Люди шли на участки сплошным потоком, занимая очередь с глубокой ночи, и стояли в километровых очередях, и добровольцы делали всё возможное, чтобы открыть участки вовремя и хоть как-то организовать процесс…

А на участках стояли вооружённые люди в камуфляже, с георгиевскими ленточками и повязками Народного ополчения Донбасса.

– Сынок, совсем не вижу, – жаловалась Ромке Гостюхину пожилая жительница Славянска, опиравшаяся на палочку, – ты мне подскажи, где тут – за Россию, за нашу свободу проголосовать?

И Ромка, поддерживая старуху под локоть, указывал ей на графу, где значилось «ДА/ТАК».

В отличие от Юозаса, сам Ромка Сибиряк, не будучи жителем Донбасса, права голоса на этом референдуме не имел. Но руки твёрдо сжимали сталь автомата с георгиевской ленточкой, повязанной на стволе. Юозас дежурил на другом участке, и когда они расходились с утра, Ромке показалось, что его товарищ постарел, что ли, и под глазами легли синие круги… Впрочем, наверное, показалось.

Юозас находился в это время на участке в соседней школе. Он не улыбался и вообще выглядел предельно сосредоточенным, такое впечатление производило его суровое неподвижное лицо.

Они не знали, куда планировала бросить силы киевская хунта.

Это знал в Донецке Антон Александрович, и этого было достаточно.

Ближе к вечеру стало известно о провокации в Красноармейске. Но в Славянске голосование прошло спокойно.

Вечер сменяла ночь. Комиссия подводила итоги, а бойцы ждали новых приказов. Но ждали и на другой стороне.

Калныньш в силу своего служебного положения знал многое, что не знали другие.

Он знал, что массовые убийства в Одессе и Мариуполе преследовали две цели. Первая лежала на поверхности – запугать и заставить отступить восставших, а вторая тогда, в четырнадцатом, ещё не была столь ясна – враг проверял реакцию большой России. И кажется, был этой реакцией вполне доволен…

* * *

Это было вчера…

Вчера Артём получил оружие и принял свой первый бой.

Это произошло так же спонтанно и неорганизованно, как развивалось всё восстание – вспыхнул бой с украинским спецназом в районе аэропорта, и туда отправили всех, кого смогли найти, наскоро показав, как пользоваться автоматом, тем, кто держал его в руках первый раз в жизни.

Вчера Артём впервые стрелял по врагу, и враг стрелял по нему.

Да, это было странное время – сложно было назвать точный день, когда закончились праздничные демонстрации и началась война. Для семьи Шульга, как и для семьи Матвеевых, она началась второго мая. А для Артёма по-настоящему только вчера.

И только после этого их всех, включая девушек – Незабудку и Ромашку – перевели на казарменное положение, и запретили отлучки в город из здания ОГА. Пока Артём лежал на матрасе в ожидании подъёма и то ли дремал, то ли думал.

За окном светало, густая южная темень таяла в первых лучах розоватости.

В эти же минуты несколькими этажами выше состоялся разговор Советника с Матвеевым. Для каждого из них эта ночь была бессонной.

– Ты командир и должен смотреть правде в глаза, – медленно и тяжело говорил Антон Александрович, словно тяжкий груз лёг на его немолодые плечи, – отступать нам некуда, и те, кто решит остаться до конца, скорее всего, обречены. Россия к нам на помощь не придёт, – он ронял слова, словно капли расплавленного металла. – Не придёт, – повторил он, уловив искорку сомнения в глазах Матвеева.

– Вы предлагаете сдаться на милость победителя? – зло спросил Матвеев. – После Одессы и Мариуполя?

– Никогда в своей жизни я не считал возможным сдаваться и не предлагал сдаваться своим соратникам, – ответил Советник. – Даже в девяносто первом, когда всё было потеряно, и даже в девяносто третьем… Мы будем воевать, Саша. Будем. Но я хочу, чтобы ты без эмоций понимал соотношение сил. Это первое. И второе – пока есть возможность отправить в Россию семьи. Женщин и детей. Через две-три недели такой возможности может не остаться.

– Вы считаете…

– Я считаю, что нас могут отрезать от российской границы. Это будет означать конец. Точнее, тогда конец станет вопросом времени, и очень небольшого времени. Мужчины, способные держать оружие, безусловно, должны защищать Республику – это не обсуждается. Но семьи надо отправлять в Россию. Приказывать я в данном случае не могу. Считай, что это настойчивая рекомендация…

…Артём то ли спал, то ли нет, но скорее спал, и видел маленькие фигурки в камуфляже и с оружием, на которых он наводил перекрестье прицела, а пальцы жали на курок, плечо чувствовало отдачу, а страха почему-то не было, было что-то другое, хотя умом он понимал, что сейчас один камуфляжный может сориентироваться быстрее него и выпустить очередь…

Это было вчера.

– Ты спишь? – тихо спросила Вероника.

Артём вздрогнул и стряхнул с себя сон.

Значит, это было вчера, а сейчас он снова в ОГА, потому что ТАМ её не было.

– Сплю, – ответил он, – а что?

– Извини, если помешала. Решила заглянуть. Всё равно скоро вставать.

Артём не ответил.

– Я хотела спросить, – продолжила девушка почти шёпотом, чтобы никого не разбудить, – если не обидишься, конечно… Правда, что это очень страшно, когда убиваешь человека в первый раз? Что в этот момент чувствуешь?

Артём помедлил. Её глаза цвета морской волны поблёскивали в полутьме на фоне окна, и было уже достаточно светло, чтобы разглядеть её лицо и руки, которые она зябко прятала в рукава кителя…

Что он мог ответить? Он участвовал в бою на расстоянии и не мог сказать определённо, задела кого-то его пуля или нет… Но он наверняка знал, что чуть больше года назад он убил Алексея Усольцева. Вот тот-то был совершенно точно мёртв. Оставил вдовой Лесю, которая, как ни крути, была с ним сегодня на одной стороне баррикад против общего врага. Но Леся – это одно, а её муж – совсем другое, жалел ли он сегодня о своём поступке? Нет, совершенно определённо нет…

Вероника ждала ответа.

– Ничего не чувствуешь, – сказал он таким же полушёпотом, – совсем ничего. Это всё сказки.

Закрыл глаза и провалился в сон.

Глава восьмая

Год 2014. Июнь. Степь под Славянском.

На вершине холма находился седой ополченец-наблюдатель с автоматом, рацией и прибором ночного видения.

Ночь выдалась безоблачная, и яркие звёзды пронзали чёрный купол неба. С западной стороны периодически возникали сполохи взрывов, и оттуда доносился шум далёкого боя. Но на его участке установилась тишина, которая могла быть обманчивой, и он напряжённо вглядывался в темноту.

Вокруг цвела пряным разнотравьем степь. Стрекотали кузнечики, и множество ароматов трав сливалось в удивительную симфонию запаха июньской ночи.

На радиоволне шла перекличка постов, и раз в пятнадцать минут он подносил рацию к губам.

– Я Латыш, – произносил он свой позывной, – у меня всё тихо.

В ответ отзывались этой же фразой товарищи по оружию.

И о том, что в эту бархатную ночь по всем земным законам истекал срок давности его преступления, в целом мире, наверное, помнил только он один.

А может быть, и не только он.

* * *

Александр Матвеев уже почти две недели не был дома и вот наконец появился – если это можно было так назвать.

Вслед за женой, державшей карманный фонарик, он спускался по ступенькам в подвал своего дома, где раньше никогда не бывал. Вокруг пахло тёплыми трубами.

Между матрасами, куртками и чемоданами Марина провела мужа в угол, где оборудовала лежанку для младших детей.

– У нас очень хорошее место, – сказала она, – тёплое и сухое. И дети привыкают. Я стараюсь их с вечера здесь укладывать. Будут ночью стрелять, не будут – никогда не знаешь заранее, лучше с вечера, чтобы не бежать потом…

Она говорила спокойно, без тени истерики или претензии в голосе, как о совершенно обыденных вещах.

Муж взял её за руку.

– Марина, – сказал он, – тебе с детьми надо уехать.

– Куда уехать, Саша? – быстро спросила она.

– В Россию.

– А ты?

– Я должен остаться и воевать.

Марина опустила глаза и снова подняла их на мужа.

– Мы никуда без тебя не поедем.

– Марина, я не могу сказать тебе всего, но поверь, что всё плохо. Нас будут отрезать от границы. Сил стоять против полноценной армии у нас нет. Ещё неделя, две, ну три – и нас отрежут. Мы окажемся в котле, из которого уже не выберемся. И тогда, – он сглотнул подступивший к горлу комок, – я не знаю, что тогда будет, Марина. Уезжать надо сейчас, пока есть такая возможность.

– У нас там никого нет…

– Я поговорю с Артёмом, чтобы на первое время вам помогли. А дальше найдёшь в Москве работу, снимете жильё, Настя большая уже, тоже будет работать…

Он произносил эти слова и сам не верил в них. Перед глазами стояла Россия, не та Россия, что слала добровольцев, консервы и медикаменты, а иная, неприветливая Россия, Москва, стройки, вагончики и девчонка, бросившая камень ему в плечо. И Марина, за прожитые с ним годы научившаяся читать его мысли прежде, чем он выскажет их вслух, прекрасно видела, что он не верит в свои слова.

– Такого не будет, Саша. Путин же сказал, что не позволит убивать русских, – ухватилась она за последнюю соломинку.

– А как же Ксюша Шульга? А Семён Исаакович?

Марина замотала головой, хватая губами спёртый подвальный воздух, потом уронила голову ему на плечо.

– Нет, Саша. Всё-таки нет. Куда ты – туда и мы. Никуда мы не поедем.

* * *

…Стёкла в домах вздрогнули от взрывной волны – ударило где-то совсем рядом. Послышался звон стекла – на первых этажах посыпались осколки из квартир, где не успели или не догадались заклеить окна крест-накрест широким скотчем.

Один осколок угодил в раскидистую яблоню, она вздрогнула всем телом, но устояла, и мелкие зелёные яблоки посыпались с кроны на покрытый выбоинами асфальт. Одно из них выкатилось на проезжую часть и застряло в маленькой воронке, точно попав по размеру.

За яблоком внимательно следил старик с тонкими губами, опиравшийся на трость. Его, казалось, совершенно не волновало происходящее вокруг.

Ещё один снаряд ударил в угол белой квадратной церкви, подняв облако бетонной пыли. Заверещали автомобильные сигнализации.

Лицо старика исказило подобие улыбки.

Сейчас его никто не мог видеть – жители города с началом обстрела ринулись в подвалы, и улицы были пусты. Но он не шёл в укрытие, несмотря на то, что в любой момент его мог настичь случайный осколок – украинцы стреляли по жилым кварталам Славянска наудачу, не особо выбирая цель.

Но Арнольд Келлер слишком ненавидел этот проклятый город и слишком долго ждал, чтобы увидеть то зрелище, которое наблюдал сейчас, и не думал о смерти. Точнее, думал, но не о своей.

А смерть уже следовала за ним по противоположной стороне дороги в лице седого ополченца с автоматом на плече, но он её ещё не видел.

Третий снаряд ударил где-то подальше, но видимо, был мощнее, потому что от взрывной волны у Келлера заложило уши, и когда отпустило, он подумал, что, пожалуй, всё-таки стоит пойти в убежище.

Дверь в ближайший подвал была открыта – здесь их вообще не запирали, а с началом войны тем более. Не суетясь, Келлер спустился вниз и прошёл внутрь. В подвале царил полумрак, и он только сейчас заметил, что вслед за ним, закрывая за собой дверь, вошёл ещё один человек.

– Фот я тепя и нашёл, – сказал Келлеру незнакомец. – Я очень толго штал этой встречи.

– Кто Вы? – спросил Арнольд.

Голос показался ему смутно знакомым, но где и когда он его слышал – он не вспомнил. Слишком многих людей и при разных обстоятельствах встречал за свою долгую жизнь Арнольд Келлер…

– Не узнаёшь? – усмехнулся тот. – А я тепя искал. И фот нашёл. И теперь упью.

Нескольких слов Келлеру хватило, чтобы понять, что русский язык у человека с автоматом не родной. Теперь нужно было понять, кто это, а заодно пытаться заговаривать его…

– Может быть, Вам не очень удобно по-русски? Maybe English? – спросил Келлер. – Deutsch? Français?[3]

– Не тури, – ответили ему с таким же акцентом. – Я русский, тонецкий шахтёр. Я упил шестьсот сорок пять человек. Ты путешь шестьсот сорок шестой.

Числительные он выговорил чисто и чётко, то ли потому, что в них не было звонких парных согласных, то ли потому, что они давно и прочно въелись в его мозг.

«Псих? В любом случае, чем дольше говорить с ним, тем меньше вероятность, что выстрелит».

– Хорошо, – согласился Келлер на чистом русском, – Вы донецкий шахтёр, я тоже местный житель, мне много лет, и зачем Вам меня убивать… Да и Вас может задеть рикошетом в помещении-то.

– Фрёшь федь, Олег Ифанофич, – перебил его собеседник.

Арнольда как будто ударило током. Под этим псевдонимом… Нет, это было слишком невероятно, чтобы оказаться правдой.

– Юозас Турманис, – прошептал поражённый Келлер, – но этого не может быть…

На улице прокатился гул очередного взрыва, вздрогнули стены и стёкла, с потолка в углу посыпалась штукатурка. Стряхивая её с плеча, Юозас сделал шаг в сторону.

– Мошет, Олег Ифанофич, – он улыбнулся не более чем на мгновение, и лицо его вновь стало серьёзным, – Как фитите, шифой. Прафта, уше не Турманис, но это нефашно.

– Потрясающе, Юозас. Не ожидал, что ты жив… Конечно, у тебя должны быть другие документы… Кто же ты и какими судьбами здесь? Наёмник, «дикий гусь»? Где ты был все эти годы? В горячих точках? Югославия, Абхазия? Да мало ли где, но теперь мы делаем одно дело, не так ли?

– Ты снофа ошипаешься, Олег Ифанофич, – Юозас слегка усмехнулся, и луч фонарика в его руке скользнул по камуфляжу, выхватив из темноты шеврон Новороссии – синий диагональный крест на алом фоне – и вновь погас. – Я русский челофек и тонецкий шахтёр, и фоюю за сфою Ротину, теперь понятно?

Мысли заметались в голове Келлера. То, что он услышал, было ещё более невероятным, чем сама их встреча в осаждённом Славянске.

– Ты хочешь сказать, что ты на стороне сепаратистов, Юозас? Но почему? Этого я не могу понять. Ты был одним из лучших бойцов «Саюдиса». Неужели… – он хотел спросить про деньги, но вовремя осёкся, впрочем, Юозас понял его и так.

– Ты хотел спросить, неушели у сепаратистов платят польше? Я тепя прафильно понял, Олег Ифанофич? Нет, ты не угатал. И я тут не за теньги, Олег Ифанофич. И тепя упью за них. За пассаширов.

Окончание фразы потонуло в грохоте очередного разрыва, но это уже не имело значения. Здание ходило ходуном, Юозас схватился за стену рукой. Терять было нечего, и Келлер сделал шаг вперёд, рука его скользнула к оружию. Но противник был моложе и сильнее Арнольда, и противник успел выстрелить.

Во второй раз в Арнольда Келлера стреляли в проклятом городе, и седой ополченец, в отличие от девчонки-партизанки семь десятков лет тому назад, не промахнулся.

Тело сползло на пол.

– Ты ошибся, Олег Ифанофич, – сказал мертвецу Юозас. – На стороне сепаратистов я пыл в «Саюдисе». А теперь – на стороне етиной страны.

У ног ополченца лежал первый сознательно убитый им в жизни человек. Или шестьсот сорок шестой – если считать в общей сложности.

Преодолевая брезгливость, Юозас обыскал труп. В карманах Келлера нашлись документы на имя жителя Славянска, по которым он, видимо, въезжал в город. Нашлась довольно большая сумма денег в разных валютах, над которой Юозас задумался – брать или нет?

«Возьму, – подумал он, – и отдам в фонд ополчения, если останусь жив».

Он пересчитал купюры и рассовал по внутренним карманам кителя.

* * *

В здании штаба окна были тщательно проклеены скотчем, который кто-то подкрасил маркером в цвета новороссийского флага.

Командующий сидел над расстеленной картой местности и перечитывал донесения разведчика с позывным Янычар.

Его сообщения всегда отличались точностью, и прогнозы всегда сбывались.

Но это уже не могло спасти Славянск.

Спасти могла помощь из России – не та, которую слали, отрывая от своих трудовых копеек, миллионы простых людей – спасти могла регулярная российская армия, для которой Славянск планировался плацдармом для дальнейшего наступления.

Решение о том, что ввода войск не будет, было принято ещё в апреле.

Но на Донбассе надеялись до сих пор.

Стрелков отложил донесения и перевёл взгляд на карту. Синие флажки, обозначавшие противника, практически замыкали кольцо вокруг города. Славянск оставался в оперативном окружении, противник многократно превосходил в живой силе и технике, и немногочисленный гарнизон был обречён на гибель.

* * *

В Москве, у метро «Улица 1905 года», возле памятника революционерам шёл митинг, над площадью колыхались привычные красные флаги, и рядом с ними – новые, трёхцветные флаги Донецкой и Луганской Республик, красно-синий флаг Новороссии.

На рогатках, ограждавших площадь у памятника, митингующие растянули транспарант «Путин, введи войска!»

А у выхода из метро стояла Юлия Анисимова с ящиком для сбора средств в помощь ополчению, и проходившие мимо граждане, никогда не присоединявшиеся к митингам и не интересовавшиеся политикой, бросали в щель ящика кто десятирублёвую монету, кто оранжевую сторублёвую купюру, а кто и фиолетовую пятисотрублёвую, но многие, даже те, у кого не было возможности бросить что-то в ящик, останавливались и говорили тёплые слова.

На прошлой неделе на Донбасс ушёл грузовик с комплектами формы и обуви, фонарями и тепловизорами – Юлия участвовала в его снаряжении, и может быть, ботинки из этого грузовика уже носил её брат во фронтовом Донецке.

Но всё это было не просто недостаточно, это было не то, чего от них ждали там, посреди горящих степей, и Юлия ощущала это после каждого разговора с братом…

Неожиданный отклик отвлёк её от мыслей об Артёме.

– Юлия Николаевна! Вот уж кого не ожидал увидеть! Вы-то что здесь делаете? Какое Вам дело до украинских сепаратистов?

Это был Владимир Попов, её бывший однопартиец, а формально, наверное, однопартиец до сих пор, потому что из партии он не выходил. Тот самый Попов, с которым она и Артём несколько лет назад схлестнулись на собрании по вопросу сотрудничества с либералами.

Теперь он, оказавшийся здесь, несомненно, случайно, носил на лацкане пиджака жёлто-синюю ленточку. Юлию передёрнуло, ей стоило больших усилий сохранить внешнее спокойствие.

– Зато Вы, как вижу, продвинулись далеко вперёд, Владимир Михайлович, – сказала она язвительно, кивая на ленточку, – помнится, учили нас дружить с либералами, теперь дружите с фашистами, которые убивают мирных жителей. Могу Вас поздравить…

– Какие фашисты! – возмутился Попов. – Это всё пропаганда первого канала! Никаких фашистов в Украине нет. Украинский народ сделал свой выбор, и не наше дело вмешиваться, у нас своих проблем хватает!

– Вы, кажется, состояли вместе со мной в партии, в программе которой записано восстановление СССР. Или я ошибаюсь? С каких это пор Украина стала для Вас чужим государством? Что касается выбора – здесь можно поспорить, имеет ли народ к нему отношение, зато в Крыму и на Донбассе народ свою волю высказал на референдуме и отстаивает с оружием в руках.

– Аннексия Крыма и война на Донбассе не имеют к восстановлению Союза никакого отношения! – закричал Попов, брызгая слюной. – Это вы… вы все скатились к поддержке путинского режима!

Вокруг спорщиков начали собираться люди, а охранявший рамки-металлоискатели полицейский, стал присматриваться к ним, размышляя, нет ли в их действиях нарушений административного законодательства.

– Голословно, – пожала плечами Юлия, – если изволите ознакомиться с нашей позицией, режим мы как раз критикуем, и именно за то, что он не оказывает необходимой поддержки восставшим.

– Нет никакого восстания! – Попов уже срывался на крик. – На Донбассе воюют путинские наёмники и бандиты против свободной Украины! Путин развязал войну!

– Ну это уже откровенное враньё, милейший, – начала было Юлия, но собеседник её уже не слушал.

– Украинская армия всё равно победит! Славянск уже окружён и будет взят со дня на день. Ещё месяц, ну два, ну три – и от всех сепаратистов мокрого места не останется, вы сомневаетесь?

– Может быть и так, – ответила Юлия, – в истории бывало и так, что побеждали силы регресса, девяносто первый год тому первое свидетельство. Но сопротивление всегда имеет смысл.

Она улыбнулась, не закончив мысль, но тут их спор был прерван сотрудниками полиции, которые сочли, что граждане не имеют права на беседу за ограждением митинга и что их разговор является отдельным мероприятием, разумеется, несанкционированным. По этому поводу Юлию Анисимову и Владимира Попова пригласили проехать в ОВД Пресненский для составления протокола. Соратники с митинга отправились Юлию выручать, а прислушивавшиеся к спору прохожие с появлением полиции предпочли ретироваться.

Из ОВД Юлию отпустили в тот же вечер, и уже сидя за чаем в соседской квартире, она слушала сквозь усталость возмущённую тираду Матрёны Петровны:

– Попробовал бы он мне сказать, что Славянск – чужое государство. Да попробовал бы мне кто в сорок третьем такое сказать! И как таких земля носит, Юленька, и что ж они, майданщики твои, к нам, к коммунистам, лезут и лезут, шли бы в свой гадюшник митинговать, для них же Ельцин свободу слова сделал!.. На следующее мероприятие я с тобой пойду, покажем майданщикам, где раки зимуют.

У Матрёны болели ноги, и на небольших митингах она уже появлялась редко – отстоять полтора-два часа на ногах ей было тяжело. Будь у неё хоть немного сил – в этом Юлия не сомневалась – она пришла бы сама и задала бы жару оппонентам.

– Когда следующее мероприятие? – спросила Матрёна.

– Через неделю, если согласуют, – ответила Юлия.

Но на следующие выходные митинг «Путин, введи войска» не согласовали. Впрочем, слабым утешением было то, что не согласовали и митинг «сторонников Украины», куда собирался неугомонный Попов вместе с остатками «Левой колонны», изрядно захиревшей без вождя, но по-прежнему гордо считавшей себя левым флангом единой оппозиции, несмотря на то, что даже прежнего фантома единой оппозиции больше не существовало – четырнадцатый год бесповоротно разделил всех на два лагеря, на сторонников и противников Майдана. И хотя для большинства выбор той или иной стороны был очевиден, были и неожиданные случаи – к примеру, внезапностью для многих в Москве стала позиция Олеси Усольцевой, а тем более её отъезд в воюющий Донецк. Вряд ли кто-то из её московских знакомых мог догадываться, почему это случилось на самом деле…

* * *

Синие флажки на карте сомкнулись. Все основные дороги контролировались противником. Вопрос стоял перед командующим ребром – оставаться с бойцами на верную смерть, удерживая уже никому не нужный плацдарм, или попытаться пойти на прорыв и успеть за короткую летнюю ночь отвести основные силы, сберечь людей.

Решение об оставлении города-символа сопротивления не могло прибавить ему популярности, но об этом он сейчас думал меньше всего.

Командующий прошёлся несколько раз взад-вперёд по кабинету и вернулся к карте, утыканной синими флажками.

Тяжёлое решение было принято.

Но прежде, чем собрать штаб, объявить о своём решении и дать час на сборы, Стрелков представил, как он вызовет добровольцев – безусловно, только добровольцев, потому что у этих бойцов шансов почти не будет – которые останутся прикрывать отход основных сил.

Почему-то ему вспомнился седой немногословный литовец за сорок лет с позывным Латыш – Стрелков, в отличие от рядовых шахтёров, литовцев и латышей не путал – и он подумал, что этот человек первым сделает шаг вперёд из строя.

Он не ошибся.

Глава девятая

Вероника всматривалась в иссушенные, обветренные, осунувшиеся лица ополченцев. Но среди них не было её отца. Не было его и в списках убитых и раненых.

Нигде не было и Ромки Гостюхина, у которого она могла бы спросить про отца.

Вероника опустилась на ступени и беззвучно заплакала, уткнувшись лицом в камуфляж.

Но кто-то окликнул её по имени.

Это был Костик, парень из их класса, уехавший в Славянск с самого начала, ещё в апреле.

– Вернётся он, вот увидишь, – слышала она слова, и до неё не сразу доходил их смысл, – через несколько дней. У них был приказ продержаться сутки, а потом выходить мелкими группами, понимаешь?

Она кивнула.

«Выходить мелкими группами… Выходить мелкими группами…» Что это может означать?

– Ты не знаешь, Настя в городе?

– А? Что? Кто?

– Настя Матвеева в городе или уехала в Россию?

– В Донецке она, – ответила Вероника.

Тревога в лице Костика сменилась плохо скрытой радостью.

– В ополчении?

– Нет, дома.

– Спасибо тебе, Вероничка! Не расстраивайся, всё будет хорошо! Вернётся твой батя. Не хорони его раньше времени. Я даже так скажу. Про него в Славянске слух ходил, что заговорённый он, дядя Юра. Неубиваемый. Его ни одна пуля не берёт, Вероничка, честно-честно!

…Костик шёл по опустевшему городу к дому, где вырос, где жила Настя. А к восточным окраинам Донецка и дальше на восток тянулись колонны беженцев, женщины, дети, старики, хотя попадались и молодые здоровые мужчины, прятавшие лица от молчаливого презрения окружающих. Со скарбом, с тележками, колясками шли люди к российской границе. Поезда уже не ходили, но через пункты пропуска ещё можно было пройти пешком. Пока ещё было можно. Но на южных рубежах Республики потерявший голову от успехов враг узким фронтом рвался вперёд, нацеливая остриё удара на Мариновку и Изварино, спеша замкнуть кольцо окружения и не заботясь даже о собственных флангах, и стратеги в Киеве и Вашингтоне уже рисовали планы будущего Донецкого котла…

А через несколько дней в городе стали появляться бойцы, оставленные прикрывать выход из Славянска. По одному, по двое, по трое, усталые, обросшие, измождённые и в грязных бинтах, но живые. И женщины с надеждой искали своих любимых и близких.

Но среди них тоже не было Юозаса. И Ромки не было…

– Я забежал попрощаться, – Артём появился как будто ниоткуда, взял её за руку. – Мы уезжаем на бои.

– Когда?

– Сейчас.

Вероника крепко сжала его пальцы.

Где-то далёким эхом прокатился взрыв снаряда.

– Киевский принимает, – прокомментировала девушка, – Это далеко. Ты только возвращайся обязательно. С победой возвращайся. Я буду ждать.

Артём приобнял её за плечи, но она не оттолкнула его, как тогда, во дворе, а сама потянулась губами к его губам.

– Ты только возвращайся, слышишь, Артём? – выдохнула она почти шёпотом. – У меня, может быть, кроме тебя, никого больше нет в этом мире…

* * *

На церемонию поднятия украинского флага над горсоветом согнали несколько сотен жителей Славянска, и они угрюмо жались на площади, на которой всего два месяца назад праздновали День Победы.

Дэн ловил на себе взгляды этих людей, испуганно-любопытные, они скользили по его форме без знаков отличия, пытаясь определить, кто это и чего от него ожидать.

На импровизированную трибуну поднялся президент Украины, грузный мужчина в камуфляже, с обвисшими щеками и невыразительным лицом. Бросил короткий взгляд на замершую толпу и начал читать речь в микрофон.

«Я сейчас убью его», – внезапная мысль молнией пронзила мозг Дэна, и он не успел ещё ужаснуться простоте и ясности этой мысли, а пальцы уже сами незаметно расстегнули кобуру на поясе, и теперь выхватить оружие заняло бы у него доли секунды. Оставалось только принять решение.

«Я убью его и разрублю разом все узлы».

«Ты уверен, что это необходимо? – спросил его внутренний голос, голос разума. – Был Турчинов, теперь этот, не будет его – хозяева поставят следующую куклу. Ничего не изменится, ничего. А Янычара не будет, и не будет глаз и ушей Республики в стане врага».

«Какая польза от Янычара, если сегодня-завтра Донецк отрежут от границы и будут добивать ополчение в котле? И добьют? Зачем тогда будет нужна моя жизнь, которая только-только обрела смысл?»

Внутренний голос молчал.

«Один выстрел я точно успею сделать, – прикинул Дэн, – больше – не знаю, всё будет зависеть от быстроты реакции соседей, а подготовка у них не хуже, чем у меня. Но я и с одного не промахнусь, тут очень близко. Один – в президента, и второй – в висок. Если успею. Только бы успеть».

По телу прошёл холодок. Он сделал два глубоких вдоха. Через несколько секунд пальцы коснутся металла, а ещё через два-три мгновения всё будет кончено.

Зима. Снежки. Варежки.

«Не делай этого. Ты не трус, Янычар, но не делай этого. Возможно, тебе удастся сделать больше, чем устранить марионетку, которую хозяева дёргают за ниточки. Ведь они больше не дёргают за ниточки тебя».

Его ладонь задержалась у открытой кобуры и скользнула вниз вдоль поясницы и бедра.

Президент дочитал речь и стал спускаться с трибуны, поддерживаемый под руку охранником, под жиденькие аплодисменты чиновников и понурое молчание жителей.

Стрелять было поздно. Уже не достать.

Дэн оглянулся вокруг, ища Калныньша, и почему-то его не увидел.

Воспалённое солнце горело в ярком небе над растерзанным Славянском.

«Закончился бы уже митинг, что ли, чтобы отойти и покурить».

Но как только закончились речи и оркестр заиграл «Ще не вмерла», к Дэну подбежал посыльный от Марка – молодой веснушчатый западенец – и сообщил, что господин Калныньш желает присутствия господина Хантера при допросе задержанных сепаратистов.

– Иди, – равнодушно кивнул украинцу Дэн, разминая сигарету кончиками пальцев, – я сейчас буду.

Взгляд его упал на раскрытую кобуру, и он застегнул её лёгким щелчком.

«Наверное, я всё-таки ошибся и буду об этом когда-нибудь жалеть. Такой шанс может больше не выпасть…»

Зима. Снежки. Варежки.

* * *

К своему собственному удивлению, убив Келлера, Юозас не испытал облегчения и не избавился от чувства вины, мучившего его с молодости. Что-то пошло не так, как он себе представлял. Раньше ему казалось, что если он это сделает, пассажиры будут отомщены и цепкая хватка совести отпустит его. Но она не отпускала…

Впрочем, думать о прошлом и копаться в себе сейчас не было ни времени, ни возможности. Если бы он ещё был один, но вместе с ним находился молодой и менее опытный товарищ.

При свете луны по просёлочной дороге вдоль поля быстро шагали два вооружённых человека.

Коротки были летние ночи, и слишком быстро спасительная темнота сменялась новой зарёй, заставлявшей Юозаса и Ромку пережидать светлое время суток в высоких подсолнухах.

Если бы можно было идти днём – они скорее догнали бы своих. Но идти днём было смертельно опасно, и Юозас на правах старшего запретил выбираться из укрытия до наступления сумерек.

– Двое влюблённых лежали во ржи, – хмыкнул Ромка, когда они остановились на первую днёвку.

Первые две ночи они шли по смартфону, который служил им и навигатором, и источником новостей с фронта. Так они узнали, что Краматорск тоже сдан вслед за Славянском, и надо пробираться к Константиновке.

Весть о сдаче Краматорска произвела удручающее впечатление на Ромку. Он больше не шутил, не хихикал, а хмуро шагал вслед за Юозасом. Цель похода, которая только что была близка, отодвинулась ещё на несколько десятков километров. Краматорск пришлось обходить по широкой дуге.

На третью ночь заряд батареи смартфона иссяк.

Заканчивались и запасы воды во флягах, но их пополнить было проще в любой колонке, попавшейся по пути среди ночи, для этого не требовалось ни к кому обращаться. Хуже обстояло дело с зарядкой.

– Притётся идти в село, просить помощи. Хотя пы зарятить телефон, – сказал Юозас.

Ромка нервно грыз стебелёк травинки.

– Опасно в село, дядя Юра. А вдруг там укропы? Может, так попробуем, по солнцу?

– Как ты сепе это предстафляешь? – удивлённо спросил Юозас. – Идти по занятой протифником территории пез нафигатора?

– На восток, – ответил Ромка, – всё время на восток, рано или поздно выйдем к своим, ну или к российской границе.

– Рано или позтно мы ф лучшем случае упрёмся в Сеферский Тонец и не смошем ефо преотолеть, а в худшем – получим пулю в лоб, – сердито ответил Юозас. – И не запыфай, что сефотня каштый поец на счету, а ты претлагаешь гулять пез толку ещё неопретелённое фремя. Путем пропираться напрямик.

Ромка уже и сам понял, что сморозил глупость.

Риск был велик, но всё же они решили дождаться наступления сумерек и идти к селу, которое виднелось невдалеке, и просить местных жителей зарядить телефон, а потом двигаться дальше в сторону Константиновки.

…И всё-таки им не повезло.

В синих сумерках на краю поля они нарвались на украинцев.

Собственно, всё произошло случайно. Украинцев было двое, и их двое, и они, как показалось Юозасу, испугались этой встречи гораздо больше.

– Тафайте разойтёмся, фы нас не фители, мы фас не фители, – крикнул украинцам Юозас, но было поздно.

У одного из врагов, помоложе, не выдержали нервы, и он выстрелил в Ромку в упор. В следующую секунду оба украинца обратились в бегство.

Юозас с колена дал длинную очередь вслед убегавшим, так и не узнав, задел он кого-то из них или нет, но больше угроза от них не исходила, по крайней мере, прямо сейчас.

Он склонился над Ромкой. Тот лежал на краю дороги, и китель его быстро намокал кровью.

Юозас расстегнул на нём пуговицы, вскрыл единственный индивидуальный пакет и неумело перевязал рану. Получилось неудачно, и бинт тоже быстро пропитался кровью.

Ромка дышал и был в сознании.

Юозас приподнял его на руки и оттащил на несколько метров от дороги в подсолнухи. В любой момент могли вернуться украинцы, и вернуться с подкреплением, или появиться какие-нибудь другие. Конечно, они сразу обнаружили бы их по кровавому следу, но так оставалась хоть слабая надежда на надвигающуюся темноту и на то, что специально искать не будут.

– Ты меня слышишь? – спросил Юозас.

Ромка кивнул.

– Теперь у нас совсем нет фариантов. Отин я тепя то наших не тонесу. Пойту в село просить помощи.

– Там хохлы, – слабо произнёс Ромка, пытаясь приподняться на локтях.

– Я знаю, но телать нечефо. Леши, не разгофарифай и переги силы.

– Ты вернёшься, дядя Юра? – спросил он.

– Ты турак? Ты за кофо меня считаешь? – едва не огрызнулся всегда невозмутимый Юозас. – Конечно, фернусь. Очень скоро. Я в отфете за тфою шизнь, – он на мгновение запнулся, – потом расскашу тепе что-то очень фашное. Когта фернусь.

– Оставь мне один автомат на всякий случай, дядя Юра.

Юозас кивнул, положил оружие рядом с раненым, хотя и не был уверен, что тот сумеет им воспользоваться.

– Ну я пошёл. Шти. Леши тихо и постарайся не заснуть… на всякий случай.

Он распрямил примятые стебли подсолнухов, с сомнением покачав головой – очень уж неубедительно выглядела маскировка – и налегке, взяв только свой автомат, быстрым шагом, порой переходя на бег, отправился прочь, в сторону домов, где виднелся электрический свет.

О своей безопасности он уже не заботился. Но вокруг было тихо и пустынно. На западе гасли последние лучи вечерней зари. Золотистый месяц поднялся высоко над подсолнуховым полем.

Уже приблизившись к окраине села, он услышал весёлую музыку, доносившуюся со стороны центральных улиц. Но это было ещё, видимо, достаточно далеко.

Только сейчас он почувствовал холод, который заползает под китель и пробирает его до костей. И это не была ночная свежесть – ночь была тёплая. Юозас повёл плечами, словно сбрасывая с себя подлый страх, и сделал ещё один шаг вперёд.

Он осторожно постучался в крайнюю хату, где виднелся свет. Оттуда долго не отвечали, потом из-за двери раздался женский голос:

– Кто там?

– Матушка, откройте, рати всех сфятых, – быстро зашептал Юозас, опускаясь перед дверью на колени.

Дверь приоткрылась, звякнула цепочка.

– Чего вас носит в ночи? – спросила старуха. – Нет тут ни денег, ни золота, ни самогона. Сам знаешь, что нет. Иди к своим…

Женщина принимала его не за того, кем он был. Да и акцент смущал, это понятно…

Выхватив из кармана кителя засаленную георгиевскую ленточку, он протянул её в щель. Была не была…

И дверь недоверчиво отворилась.

– Матушка, помогите, пошалуйста… Мы из Слафянска, фыхотим из окрушения, мой тофарищ ранен и не мошет идти самостоятельно. Он тут рятом. Нам очень нушна помощь…

Женщина несколько секунд смотрела на стоящего перед ней на коленях вооружённого человека.

– Пойдём, – сказала она наконец.

Не выпуская автомата из рук, Юозас последовал за ней.

* * *

…Сколько лет не приходилось Юозасу запрягать лошадь? Пожалуй, с тех пор, как он уехал в Вильнюс из колхоза. А руки помнили навык крестьянского труда.

Хозяйка наскоро набросала сена на пустую телегу. Теперь он видел, что «матушка» была помоложе его, ей едва перевалило за сорок лет.

– Меня зовут Александра, – тихо сказала она, когда они уселись рядом, и повозка медленно двинулась в ночь.

– Юра, – представился он в ответ.

Зубы отбивали мелкую чечётку. Кто знает, что могло случиться за краткое время, прошедшее после того, как он оставил Ромку в подсолнухах? Найдут ли они его живым?.. Не опоздают ли? И не нашли ли его прежде враги – эту страшную мысль он старался отгонять от себя, но она неизбежно лезла в голову под цоканье копыт.

– В томе ещё есть кто-нипуть? – спросил он.

– Никого. Одна живу. Не бойся.

Юозас жестом показал своей спутнице, где остановить лошадь, соскочил на землю. Все его чувства были предельно напряжены, а руки сжимали оружие – даже если случилось худшее, и в подсолнухах ждёт засада, так просто они его не возьмут…

Он раздвинул стебли и первое, что увидел, был направленный на него ствол автомата, поблёскивавший при свете луны. Ромка лежал на здоровом боку, опираясь локтём на землю, и целился в сторону дороги.

– Это я, – тихо сказал Юозас, – я фернулся.

Силы оставили Ромку, и он упал на спину.

– Тебя очень долго не было, – проговорил он, когда Юозас поднимал его на руки и нёс к телеге.

Юозас не знал, сколько его не было, но наверное, прикинул он, не больше двух часов.

Он уложил товарища на сено, уселся рядом, держа оба автомата на коленях, и Александра тронула вожжи.

– Там что? – спросил он, кивнув в сторону музыки.

– У хохлов дискотека с местными шалашовками, – она махнула рукой, – к нам они не полезут. Не должны, по крайней мере.

Нельзя сказать, чтобы эта информация Юозаса не встревожила, но ему в любом случае ничего не оставалось, как довериться этой женщине.

– У фас фрач в селе есть?

– Да ты что, откуда… Фельдшерица есть, Марья Дмитриевна.

– Ей тоферять мошно?

Александра вздохнула.

– Юра, ну откуда я знаю, кому можно доверять, кому нет? Мы всю жизнь прожили в одном селе и никогда не думали, что будет война и так встанет вопрос… А вот видишь, пошли девки с хохлами плясать… – она хотела ещё что-то сказать о наболевшем, но продолжать не стала, – Марье Дмитриевне, думаю, можно доверять. Если уж ей нельзя, то кому тогда можно. Я тебя с твоим другом-то впервые вижу… Может, ты сам из СБУ?

Юозас внутренне напрягся.

– Да шучу, шучу. Думаешь, пушек твоих испугалась? У нас по всему селу хохлы с пушками шастают, насмотрелась уже. И на наших тоже, те ещё разгильдяи… Был бы ты из СБУ – ты бы своего раненого повёз к хохлам официально, а не ко мне в хату. правильно я рассуждаю?

Он кивнул.

– Ну вот и приехали, слезай. Сейчас я другу твоему постелю постель, положишь его на диван, а я побежала за Марьей Дмитриевной. Если она дома и всё в порядке, будем через полчасика, может, через сорок минут.

– Мошет на лошати пыстрее? – спросил Юозас, укладывая Ромку на постель в комнате.

– Может, и быстрее, а пешком да огородами незаметнее. Не болтай много, и не трусь, раз уже ко мне пришёл, – оставив ополченцев в доме, Александра хлопнула дверью, быстро спустилась по ступеням, и вскоре её лёгкие шаги затихли за окном.

Пройдясь по комнатам и убедившись, что в доме действительно никого нет, Юозас поднялся по лестнице на чердак и лёг с автоматом у окошка, откуда просматривалась дорога, насколько это было возможно в ночи. Ему очень хотелось доверять хозяйке, но где-то совсем в глубине души продолжала свербить подлая вероятность, что сейчас она приведёт украинцев.

Глава десятая

Крик потревоженной ночной птицы раздался где-то совсем близко, заставив Юозаса вздрогнуть. Нет, он не спал, конечно, он внимательно следил за обстановкой. На первом этаже лежал раненый Ромка Сибиряк, и его жизнь целиком и полностью зависела от него, Юозаса.

Музыка продолжала доноситься, хохлы веселились, и это вселяло надежду – узнай они, что в селе находятся ополченцы с оружием, вряд ли они были бы столь же беспечны.

Две тёмные тени легли на угол дома. Юозас затаил дыхание и через несколько секунд с облегчением увидел две женские фигуры, в одной из которых узнал Александру, а вторая была, судя по походке, постарше.

Хозяйка не обманула.

Юозас спустился вниз и оказался у Ромкиной постели на несколько мгновений раньше женщин.

– Как вы тут? – спросила Александра, включая свет и задёргивая шторы.

Только теперь Юозас смог как следует рассмотреть её, её фигуру, лицо, руки, слегка вьющиеся густые волосы, ниспадающие на широкие крестьянские плечи.

– Что уставился? Помогай давай. И игрушку свою положи, – кивнула она на автомат.

В комнате остро запахло лекарствами. Марья Дмитриевна молча обрабатывала рану и так же сосредоточенно накладывала повязку, коротко командуя Юозасу, как повернуть Ромку.

Наконец она поднялась от кровати и сказала, как будто уронила пудовую гирю:

– Его в больницу надо, в Краматорск. В домашних условиях никак…

– Не надо меня в Краматорск, там хохлы, – подал голос Ромка, терпеливо молчавший во время перевязки.

– Сама знаю лучше тебя, что не надо, – вздохнула Марья Дмитриевна. – СБУ рыщет по всем больницам, ищет таких, как ты. Даже к нам в сельский фельдшерский пункт приходили. Только деваться-то куда… Может быть, переоденем и как местного жителя? У него прописка какая?

– Из Нофосипирска он, – покачал головой Юозас, – русский топрофолец. Российский паспорт.

Повисла пауза, прерываемая только сиплым дыханием раненого.

– Ты сам откуда? – спросила фельдшерица, как будто это имело значение.

– Я из Тонецка, – ответил он, – паспорт украинский.

– Сможешь выдать себя за местного? – обратилась к Ромке Марья Дмитриевна.

– Это будет только хуже, – ответила за него Александра, – если даже совсем без документов… Всё равно вскроется и только хуже будет.

– Тафайте так стелаем, – сказал наконец Юозас, – я сейчас уйту, а фы ефо в польницу. Рома, когта притут из СПУ, мошешь гофорить мою фамилию и всё как есть, тогта они не тронут, не толшны, тфоя затача – фышить…

– Дядя Юра! – возмутился Ромка, – а как же другие ребята, из Славянска, которые ушли группами? Думаешь, про них в СБУ не спросят? Я, может, и лох по жизни, но русский человек всё-таки и не крыса. Дай мне хоть сдохнуть по-человечески, среди своих… – он не договорил и упал без сил на подушки.

Марья Дмитриевна отозвала Юозаса в сторону.

– У него мать есть? – спросила она, кивнув в сторону Ромки.

– Нет, – покачал головой ополченец, – Никофо нет. Он из теттома.

– Тогда сам решай, – вздохнула фельдшерица, – только не жилец он без врачей… Да только в Краматорск – прямо в руки СБУ, в украинскую тюрьму, и там он тоже не жилец, замучают ведь… Да ещё с русским паспортом… В общем, решай сам. Не знаю уж, где Шура вас подобрала, да и не моё это дело, а если решишься – лошадь у неё есть…

– Я знаю, – кивнул Юозас и, помолчав, добавил, – нам пы то Константиновки топраться как-нипуть…

– Ты новости не видел? – в своей грубоватой манере спросила стоявшая за его спиной Александра. – Вчера наши оставили Дружковку и Константиновку. «Русская весна» подтверждает. Драпают, аж пятки сверкают. Тебя только не хватает. Так что там тоже хохлы.

Юозас опустил глаза. За последние несколько часов он совершенно забыл, что в мире существует Интернет, и новости узнаются двумя нажатиями клавиш. Как забыл и о необходимости зарядить телефон.

– А Донецк как же? – спросила Марья Дмитриевна.

– Тонецк не статим, – машинально ответил Юозас, – я уферен.

Хотя после таких вестей уверен он не мог быть ни в чём.

– Ладно, пойду я, – сказала наконец Марья Дмитриевна, – загляну к вам вечерком. А то светает уже скоро, Шура.

– Светает, – кивнула Александра, глядя на часы, – третий час, скоро скотину выгонять. Пойдёмте, провожу Вас. А ты оставайся со своим товарищем, – бросила она Юозасу и погасила свет.

За стеной мерно жужжала стиральная машина с окровавленным бельём. Юозас сидел у постели друга, обхватив руками колени, и ничего не мог поделать.

– Дядя Юра, – слабо позвал его Ромка. – Я выживу, я должен, я везучий. Ты меня только не оставляй одного и без оружия, а так я выживу, я уже выжил один раз, – он откинул одеяло, и тёмный шрам отчётливо проступил на бледном теле, – у меня был ожог сорок процентов поверхности, с таким не выживают, а я живучий, правда, дядя Юра? Не оставишь?

– Не остафлю, – ответил Юозас, глотая вставший в горле комок – сегодня Ромке позволительно говорить даже об этом…

– Дядя Юра, а если хохлы?.. – на большее количество слов у него не хватило сил.

– Тогта я путу стрелять, – отрешённо-спокойно ответил Юозас, касаясь надёжного блестящего металла двух автоматов. – Спи тафай.

Настало утро, поднялась Александра и пошла в коровник, а он всё сидел возле Ромки, уснувшего тяжёлым тревожным сном, и слушал его дыхание.

Потом она вернулась – он слышал её чавкающие шаги в резиновых сапогах – и поманила его жестом из комнаты на кухню.

– Свежее молоко принесла вот, – сказала она, растерянно улыбаясь, и голос её звучал чем-то совершенно нереальным, из какого-то другого мира, где не было крови и смерти, а была красивая женщина с только что надоенным молоком.

* * *

Стояла самая середина лета, и ароматные плоды абрикосов осыпались над Славянском точно так же, как над Днепропетровском, куда Калныньшу предстояла двухдневная командировка.

Там ждал его непосредственный начальник – мистер Дункан, личные встречи с которым происходили нечасто, чаще приходилось общаться по электронным средствам связи.

Однако на этот раз им пришлось встретиться в мрачном и сером для постороннего зрителя здании областного СБУ.

Марк сидел за широким деревянным столом, между своим начальником и хозяином кабинета. Впрочем, здесь все были в штатском, и разве что по возрасту можно было определить старшинство.

Перед ними стоял испуганный молодой человек лет двадцати пяти-тридцати, в форме гражданской авиации, и нервно мял в руках фуражку.

– Меня вызывали, – проговорил он, – я явился…

– Ваша фамилия? – казённым тоном спросил его сидевший в центре капитан СБУ.

– К-костюченков, – запинаясь, ответил парень, и жёлтые глаза Калныньша следили за тем, как его пальцы перебирали материал фуражки.

– Национальность?

– Украинец.

– Профессия?

– Авиадиспетчер.

– Вы дежурите семнадцатого числа?

– Д-да, конечно, – с готовностью подтвердил парень. Всё-таки он сильно трусил, отметил Калныньш про себя.

– Мы Вас пригласили сегодня, чтобы взять подписку о неразглашении. Прошу Вас присесть и расписаться. В течение Вашего дежурства на Вашем рабочем месте будет присутствовать наш сотрудник, о чём мы Вас предупреждаем. Ваша задача – исполнять его инструкции…

– Я-то конечно, – мялся парень в лётной форме, – вот только начальство…

– Это наши заботы, Костюченков, – оборвал его капитан СБУ, – с Вашим начальством мы всё решили. Вас это не должно беспокоить. Вам всё ясно или есть вопросы?

– Н-нет, – помотал он головой, – всё, мне можно идти?

– Минутку, Костюченков. У Вас дети есть?

Вопрос был задан таким тоном, что даже Калныньш подался вперёд.

– Есть, трое, – Костюченков быстро захлопал ресницами, – да я всё сделаю, как скажете, пан…

– Если всё сделаете правильно и будете держать язык за зубами – получите премию в размере пяти окладов. Купите детям конфет, – приглушённо говорил украинский офицер, – ну а будут глупости – сами понимаете… Я думаю, не нужно объяснять уровень серьёзности нашей организации. Надеюсь, вам хватит благоразумия, а то ж не хочется троих детей сиротами оставлять, не так ли?

Костюченков кивал, как китайский болванчик, но Калныньш видел опытным взглядом, как его трясло от страха.

– Идите, – милостиво позволил офицер СБУ – и не дай бог…

– Почему выбрали именно его? – тихо спросил Калныньш, когда Костюченков покинул кабинет. – Есть же разные смены…

– Будете смеяться, – ответил начальник. – Из-за трусости. Этот единственный из всех смен этой весной не ходил на митинги.

– Почему? Не сочувствует сепаратистам?

– Марк, дорогой Вы мой! Вы полгода в этой стране, и такие вопросы задаёте! Сепаратистам тут сочувствуют абсолютно все. Вопрос только в смелости выступить – ну, или в её отсутствии, с чем мы имеем дело в данном случае. Трое маленьких детей, жена в декрете, отчаянно держится за своё место. Вот и всё.

Глаз Калныньша искал на столе что-то привычное и не находил.

– Где у вас пепельница? – спросил он у хозяина кабинета.

– Мы же европейская держава! – напыщенно, с чувством оскорблённой гордости ответил офицер СБУ. – у нас не курят в государственных учреждениях!

– Пойдёмте, Марк, покурим, заодно есть разговор, – начальник доверительно взял его под локоть.

– Мы провели анализ, Марк, – неторопливо говорил Дункан, когда они вышли в коридор, – по всем раскладам выходит, что из вашего штаба уходит информация к сепаратистам. Ни на чём пока не настаиваю, но подумайте, прикиньте… И обязательно проверьте все местные кадры.

– Местные кадры, – глухо повторил Калныньш, – это всегда больной вопрос…

– Безусловно, но здесь особенно. Не забывайте, мы имеем дело с русскими, даже если называем их украинцами, даже если они сами себя называют украинцами – они не перестают быть русскими… Единственное оружие против них – сила и страх, и никогда нельзя им доверять, даже тем, кто служит нам якобы из благих побуждений – они, чёрт их побери, русские, и никогда не знаешь, что взбредёт им в голову…

– Уж не намекаете ли Вы на моё иммигрантское происхождение? – усмехнулся Калныньш.

– Помилуйте, Марк, я ни в коем случае не хотел Вас задеть. Я говорю именно о здешних русских, у эмигрантов этого нет или намного меньше.

– Так что же Вы предлагаете? – спросил Калныньш. – Я не думаю, что на данном этапе возможно отказаться от местных кадров…

– Это вообще невозможно, – тяжело вздохнул начальник, – приходится работать с тем, что есть… Но ты же понимаешь, Марк, что к нам идёт отребье, как в профессиональном плане, так и в моральном, отбросы идут, что уж тут говорить… Я двадцать лет работаю по Украине. Здесь вырастили целое поколение по нашим методичкам – и где оно? Эта молодая поросль сейчас держит фронт от Лисичанска до Саур-Могилы, – Дункан прочертил ладонью в воздухе дугу с характерным Лисичанским выступом, – не будем же мы себя обманывать, повторяя сказки нашей пропаганды про регулярную армию. Русские, что с них взять… И здесь, в городе… Нет, митингов тут больше нет, их, слава богу, задавили. Но есть дома и шторы. И за каждой скрывается сепаратист. Тут стали зашторивать окна гораздо больше, чем до войны. Да, их держит страх, но нас они ненавидят, Марк – я чувствую эту ненависть, её источают стены. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Вполне, – кивнул Калныньш, – со своей стороны могу Вам только предложить приехать в Славянск, там сейчас уже безопасно, и посмотреть на пленных. Увидите, что такое настоящая ненависть.

– Впрочем, я сейчас не об этом, Марк, – вернулся к разговору начальник, – я не на жизнь жалуюсь и не на местное население, я говорю об утечке информации и говорю серьёзно – проверьте максимально тщательно всех русских, с кем приходится иметь дело… И ещё. Через неделю у Вас ожидается комиссия из ОБСЕ. Подготовьтесь.

Марк поморщился.

– Что нужно этим дармоедам?

– Всё как обычно. Отчёт о соблюдении прав человека и прочая дребедень. Однако господа из ОБСЕ были столь любезны, что предупредили нас о своём визите за неделю. Этого времени Вам должно хватить, чтобы убрать в надёжное место всех заключённых, которые не оформлены согласно украинскому законодательству, и продемонстрировать уважаемой комиссии, что Ваши подвалы используются исключительно для хранения уборочного инвентаря.

– Можете не беспокоиться, – ответил Марк Калныньш.

* * *

К вечеру Ромке стало хуже. Он терял сознание, метался в бреду по подушкам и повторял одну фразу:

– Рома, мы поедем на курорт, в город Адлер, профком на работе дал нам путёвку.

Пришла Марья Дмитриевна, сделала ему какой-то укол, и он притих. Женщины какое-то время переговаривались на кухне, потом фельдшерица ушла, и в доме снова остались трое.

В таком напряжении прошли ещё сутки.

Днём Ромка пришёл в сознание и сразу стал шарить руками по одеялу в поисках оружия и только убедившись, что оружие на месте и Юозас рядом, успокоился.

Хозяйка подоткнула ему одеяло.

– Ты всю ночь нёс бред про профком и курорт, – сказала она, – Юра вон вторые сутки глаз не сомкнул.

– Это не бред, – ответил Ромка, – это единственная фраза отца, которую я запомнил из детства, когда жил с родителями, до катастрофы. Потом, в детдоме, когда я не выговаривал букву «р», тренировался, повторял эту фразу…

Ему уже было трудно говорить.

– Рома, может, всё-таки в Краматорск? Может, придумаем что-нибудь?

– Не надо… пожалуйста… не надо… к хохлам, – он с усилием вонзал ногти в простыню.

Снова наступили сумерки, и гнетущая тишина висела в комнате. Юозас в полудрёме сидел на полу, держа автомат на коленях. Александра на кухне хлопотала по хозяйству. Какие-то звуки долетали снаружи, но это было далеко и их не касалось.

– Дядя Юра, – слабым голосом позвал Ромка.

Юозас обернулся к нему.

– Дядя Юра, похоже, что всё, что помираю я, слышишь?

– Не смей, Рома, не смей, ты толшен фышить! Ты… то есть я не имею прафа, чтопы ты умирал, понимаешь? Потому что… Я тепе сейчас скашу… ты слышишь меня?

Ромка едва заметно кивнул.

– Потому что я уше отин раз чуть не упил тепя отнашты, а ты фышил. Потому что это я упил тфоих ротителей, слышишь, – Юозас надеялся, что сильное потрясение заставит Ромку встряхнуться и прийти в себя, и прибег к последнему средству, – потому что это я фзорфал тфа поезта на перегоне тогта, ф фосемьтесят тефятом, это не пыл несчастный случай…

Юозас схватил Ромку за руку. Но пульс не прощупывался.

Тогда он поднёс к его губам экран мобильного телефона в надежде уловить хотя бы слабое дыхание. Но стекло оставалось совершенно чистым, и на Юозаса смотрели остановившиеся глаза, в которых застыло удивление.

Ромка Сибиряк был мёртв.

* * *

Его тело показалось Юозасу очень лёгким, намного легче, чем тогда, когда он укладывал на ту же повозку живого Ромку пару дней назад.

Ночь сгустилась над селом, ветер гнал по небу рваные облака, и даже звёзд почти не было видно. И снова цокали копыта по просёлочной дороге – Александра направила лошадь кружным путём, в объезд жилых домов.

Темно и пустынно было в этот поздний час на сельском кладбище. Александра в высоких резиновых сапогах шла впереди сначала по утоптанной дорожке, потом проваливаясь в грязь.

– Здесь давай, – сказала она наконец.

Юозас молча рыл могилу, с силой налегая на лопату. Первые крупные капли дождя падали на листья деревьев, и ветер шумел в тяжёлых ветвях…

Засыпав тело землёй, он достал нож и вырезал звезду на стволе дерева, чтобы отметить место.

– Как его звали? – спросила Александра, когда они шли к калитке. – Когда вернутся наши, я хоть памятник поставлю.

– Гостюхин Роман Алексеефич, – ответил Юозас, – позыфной Сипиряк. Фосемьтесят шестофо гота.

Дождь хлестал всё сильнее, и под копытами хлюпала дорожная грязь. Одной рукой Александра управляла лошадью, а во второй руке держала мозолистую ладонь Юозаса, перебирая его пальцы.

– Спасипо, что приютила, – сказал он наконец, – пойту я тальше, до рассфета есть ещё фремя.

– Куда ты пойдёшь по такой погоде, – отвечала Александра, прислонившись головой к небритой щеке ополченца, – да и до рассвета часа три осталось, не больше. Отдыхай уже. Завтра пойдёшь, как стемнеет, довезу тебя до дороги на Константиновку.

…Юозас пил самогон, как воду, почти не пьянея. Они сидели во второй комнате, там же сушились вещи, и та комната, где ещё утром лежал Ромка, была заперта на ключ.

Александра расторопно разливала мутную жидкость по стаканам из обёрнутой тканью бутыли.

– Ты уж, Юра, на меня не обижайся, ладно? Я понимаю, что у тебя семья в Донецке, жена, наверное, но ты сегодня на войне, а на войне всё бывает, война всё спишет, как говорят. Это всё будет завтра, не сегодня, а сегодня ты на войне…

Её тихий голос, её мягкие руки успокаивали, заставляли отступить чувство вины, хотя в чём, если разобраться, был он виноват и какая у него была альтернатива – отправить товарища на расправу хохлам? Его подлинная, неизбывная вина, его судьба тянулась за ним с восемьдесят девятого, то настигая, то делая вид, что забыла о нём – и сегодня он впервые попытался поделиться этим грузом, но не помогло, да и могло ли помочь…

Он опрокинул стакан, залпом выпив его содержимое до дна.

Ничего больше не было. Был только маленький домик в селе во вражеском тылу, под донбасскими звёздами, кое-где просвечивающими сквозь дождевые тучи, и степь, и он один с двумя автоматами. И никто не знал, что с ними будет завтра. И Александра стелила постель на двоих.

Глава одиннадцатая

Коротки июльские ночи, и рассвет быстро поднимался над селом, и солнечные лучи пробивались сквозь плотно зашторенные окна, за которыми скрывала своего гостя от любопытных деревенских взглядов Александра.

Она встала, как всегда, с рассветом, даже после бессонной ночи, тихо накинула одежду, чтобы не разбудить спящего Юозаса, и пошла к скотине. Потом так же бесшумно вернулась, собрала в охапку его форму и понесла в стиральную машинку…

Он проснулся не от шагов, а от того, что под рукой не было привычного оружия.

Юозас открыл глаза и откинул с груди одеяло.

– А ну ни с места, миленький, – скомандовала Александра. В руках она держала Ромкин автомат. – А теперь рассказывай, красавчик, кто ты есть и откуда и зачем выдаёшь себя за ополченца. Пока я в СБУ не позвонила.

– Что случилось? – не понял резкой перемены Юозас.

– Кто ты есть? – повторила она. – Бандит? Или?

– Шульга Юозас Станислафасофич. Ополченец из Тонецка. Что тепя ещё интересует? – отвечал он нарочито спокойно, заложив руки за голову.

– Знаю, паспорт видела. Только кроме паспорта, у тебя по всем внутренним карманам распиханы пачки долларов и евро. Откуда они у тебя и зачем?

– Ах фот ты о чём… Эти теньги принатлешат Тонецкой Наротной Респуплике. Польше я ничефо не скашу ни тепе, ни СПУ, – так же спокойно, даже устало ответил Юозас.

И это его равнодушие убедило её гораздо сильнее, чем любые его слова. Выронив автомат на ковёр, она упала на колени, обняла его и расплакалась.

– Юра!.. Юрочка!.. Прости меня, дуру, я бог знает что подумала… Боже ж мой, миленький, я ж тебя чуть было не застрелила…

– Не застрелила пы, – так же невозмутимо ответил Юозас, – ты не сняла автомат с претохранителя.

* * *

И снова цокали копыта по ночной просёлочной дороге, и ущербная луна освещала путь в сторону уже захваченной хохлами Константиновки, и две державшиеся за руки тени – мужская и женская – ложились за телегой на подсолнуховое поле. Рядом с мужчиной на покачивающейся повозке лежали два автомата.

Сначала ехали молча. Первой заговорила Александра.

– Скажи всё-таки, кто у тебя в Донецке? Семья? Ты вчера ночью назвал меня Ксюшей. Это кто? Жена?

– Алексантра, сокращённо Ксюша, – неумело соврал Юозас.

– Ну скажи, что тебе… – она сжала его пальцы.

– Нет шены, – тихо ответил Юозас, – погипла тфа месяца назад при артобстреле. Отин я. Только точка, тфадцать лет.

– Извини, пожалуйста, Юра, я не хотела…

Тревожно захрапела лошадь, прежде людей почуявшая запах свежей гари.

– Мы почти приехали, – сказала Александра, замедляя движение.

– Что это? – спросил Юозас.

– Сгоревшее поле. Его выжгли хохлы, когда наши отступали этой дорогой. Если… если ты не опасаешься, пройдёшь его насквозь, тут пара километров, не больше, и выйдешь почти к Константиновке. Так ближе всего, если пойдёшь к Донецку.

– Шура, – позвал он её.

– Да?

– Пойтём со мной? К нашим? В Тонецк?

– Юра, ну куда же я пойду? У меня же хозяйство, скотина, на кого же я всё брошу… – она теребила рукав его свежевыстиранного камуфляжа.

– Хочешь, я остафлю тепе отин автомат? На всякий случай?

– Юра, лучше не надо. Я всё равно не смогу им воспользоваться. Если даже придут хохлы, даже СБУ приедет – так я простая деревенская баба, мирное население, что с меня возьмёшь. А если найдут оружие, будет хуже. Так что лучше не надо. Ты лучше возвращайся, ладно?

– Шиф путу – фернусь, – пообещал Юозас.

– И в Интернете меня найди. Я в «Одноклассниках» Шура Морозова, город Краматорск. Фотография моя. Легко найдёшь.

– Меня нет в социальных сетях, – ответил Юозас, – но я найту опязательно.

– Тпру, – затормозила лошадь Александра.

Жуткое зрелище представляло выжженное хлебное поле, если бы Юозас был ещё способен чему-то ужаснуться. Чёрные, почти созревшие колосья лежали у его ног, бессильно рассыпаясь в пепел…

– Как ше в этом селе люти шить путут? – спросил он. – Зимой как ше? Совсем без урошая?

Александра пожала плечами.

– Почём знаю… До зимы дожить ещё надо. Может, в город подадутся. В городе-то хлеб должен быть. Россия не бросит… Ладно, давай прощаться, миленький, – она приникла к нему. – Удачи тебе и возвращайся живым. Буду ждать. Очень ждать буду.

Короткий поцелуй застыл на губах. Александра поднялась на телегу и решительно взялась за повод.

Юозас некоторое время стоял неподвижно, слушая, как затихает цоканье копыт. Когда звуки стихли, он отпил самогона из фляги, данной на дорогу Александрой, и пошёл вперёд. Тошнотворно пахло гарью, и шаги ополченца отдавались странными звуками, средними между треском и хрустом. Никаких больше звуков не издавало мёртвое поле, только человек, упрямо стиснув зубы и крепко держась за оружие, шагал сквозь почерневшую пустоту.

Он не знал, сколько прошло времени, когда он выбрался на дорогу, и вдали на горизонте показались огни Константиновки, а на востоке заалел рассвет. Следовало искать место для днёвки, чтобы дождаться темноты в лесополосе или в подсолнухах, а вечером продолжить путь, обходя город стороной.

Через две ночи на третью Юозас благополучно перешёл линию фронта и к рассвету вышел на конечную остановку пригородного автобуса.

Автобусы, как ни странно, ходили, присутствие в салоне обросшего человека с двумя автоматами уже никого не смущало, и даже денег за проезд кондуктор с Юозаса не взяла.

Он молча смотрел в окно на возмужавший за два месяца город.

Донецк готовился к городским боям. То там, то здесь щетинились уличные баррикады. На перекрёстке, где автобус остановился на светофоре, пожилой мужик, по виду отставной военный, командовал мальчишками-старшеклассниками, перетаскивавшими мешки с песком.

В его доме многие окна уже были заклеены крест-накрест широким скотчем. В квартире никого не было, на мебели лежал слой пыли – Вероника нечасто появлялась дома.

Юозас решил умыться и отдохнуть несколько часов, а потом идти в штаб и доложить о своём прибытии из Славянска.

Но взгляд его упал на запылённый компьютер.

Он нажал кнопку включения, и системный блок зажужжал – электричество в районе работало. Медленно, следуя инструкции, он зарегистрировался и нашёл в социальной сети Александру Морозову. Написал ей короткое сообщение о том, что жив и добрался до Донецка.

На экране высвечивалась надпись, что пользователь был в сети три дня назад.

Потому что СБУ приехала за Александрой на следующее утро после ухода Юозаса из села и увезла её в Краматорск.

…А в Донецк всё ещё возвращались окруженцы из Славянска, усталые и обросшие, но сохранившие оружие, и ещё до двадцать седьмого июля выходили на нашу сторону те, кого уже отчаялись ждать родные и товарищи.

* * *

Калныньш был пьян. Вчера выдался тяжёлый день, и сегодня он чувствовал необходимость расслабиться по полной.

Почти каждый день Калныньш должен был заниматься пленными – их было слишком много, и в его задачу входило отбирать тех, кто представлял более серьёзный интерес здесь и сейчас, а остальных отсылать в Харьков, дальше от фронта.

Сталкиваясь с такой концентрацией ненависти и упрямства, начинал чувствовать усталость даже ко всему привычный Калныньш.

Вчера ему пришлось допрашивать пособницу террористов. Некая Морозова Александра Никитична, 1973 года рождения, укрывала в своём доме вооружённых сепаратистов на пути из Славянска в Донецк. Предоставляла еду и кров. Перевалочный пункт сдали СБУ свои же сознательные, проукраински настроенные односельчане. Наверняка работала за деньги, хотя сама на допросе это отрицала, но Калныньш ей, конечно, не поверил.

– Ты можешь себе представить? – спросил он Дэна по-английски, – чтобы, допустим, твоя мать пускала в дом, кормила и отогревала чужих людей? По собственному желанию и бесплатно?

Нет, в отношении миссис Хантер он, конечно, такое представить не мог. А в отношении родной матери? Что он о ней знал, кроме того, что она русская и, наверное, её фамилия Белякова? Ничего…

– Сколько их было? Куда ты их отправила? С кем ты связана в Донецке? – Калныньш бил её по лицу, а она только вздрагивала и даже не пыталась закрываться руками, – Всё равно ведь скажешь, тварь сепаратистская!

Дэн молча затягивался сигаретой.

Когда её уводили, она бросила презрительный, полный ненависти взгляд даже не на Калныньша – а на него, Дэна. И отвернулась, протянула руки, чтобы на них защёлкнули наручники, и пошла вперёд за конвоиром.

С утра, это было несколько часов назад, сепаратистку отправили в харьковское СБУ.

А сегодня Калныньш был пьян, и его, видимо, охватило странное желание поделиться с кем-то близким тем, чем делиться было нельзя.

Для откровенного разговора под руку подвернулся Дэн – человек, которого Марк знал с детства и поэтому доверял по максимуму, насколько для прожжённого шпиона Калныньша это было возможно. Так что с ним, пожалуй, можно было и пооткровенничать.

– Я думаю, скоро это всё закончится, мой мальчик, – с усмешкой сказал ему Марк, наполняя стакан.

– Почему ты так уверен? – Дэн засомневался. – Мы, конечно, освободили Славянск, но это ещё не весь Донбасс, мне кажется, повозиться ещё придётся, и немало.

– Ты не знаешь, – тихо ответил Калныньш, – в ближайшее время может произойти что-то интересное, что в корне изменит мнение мирового сообщества об этой войне. После этого русским уже не удастся помогать ватникам в открытую. И, – он сделал характерный жест руками, – под нажимом общественного мнения им придётся перекрыть границу, а тех, кто останется по эту сторону, мы быстренько прижмём к ногтю.

Молодой Хантер покачал головой.

– Даже не представляю, что такого могло бы произойти.

– А ты представь, – жёлтые глаза Калныньша блеснули, – например, если ватники собьют гражданский самолёт? Международный рейс? Каково, а?

– Нереально, – возразил Дэн. – Во-первых, они летают на большой высоте, у ватников нет таких средств ПВО. Во-вторых, с недавних пор все гражданские рейсы облетают зону боевых действий. Любой диспетчер…

– Ну ты как маленький, честное слово, – Калныньшу становилось смешно. – Диспетчер! Какой к чёрту диспетчер, если самолёт полетит с запада на восток, через территорию Украины? Диспетчер скажет пилоту то, что скажем ему мы, ну то есть не мы, конечно, а СБУ, но какая разница, и всё сделает диспетчер как миленький, если жить хочет в своём Днепропетровске, и молчать будет как миленький, сомневаешься? А остальное – дело техники…

– То есть ты хочешь сознательно сбить пассажирский самолёт? – на всякий случай уточнил Дэн.

– Не я хочу, а это случится в самое ближайшее время, увидишь. Рейс будет то ли китайский, то ли малайский, не помню, да чего их жалеть, обезьян узкоглазых…

Калныньш махнул рукой и рассмеялся пьяным смехом.

Холодок прошёл по спине Дэна. Сбить пассажирский самолёт – это означало сотни жертв, и сомнений в правдивости его слов, как и в том, что Калныньш на такое способен, у парня не оставалось.

– Хорошо, Марк, – сказал он, – давай подождём, если ты не хвастаешься и это не дезинформация, я первый тебя поздравлю. Обязательно.

…Едва отвязавшись от Калныньша, он пытался осмыслить информацию, но толковые мысли в голову не шли. «Самое ближайшее время» – это когда? Через неделю, через сутки, через час?

Навстречу попался Джастин, ровесник, однокашник и сослуживец Дэна.

– Привет! – весело крикнул он, – ты чего такой мрачный? Как насчёт зайти в кабак развеяться?

– Я занят, – ответил Дэн, – извини, у меня задание.

…Никого из тех, с кем он мог бы связаться в Донецке, не оказалось в сети, и когда они выйдут в сеть, было неясно – в сложившейся обстановке это могло происходить не каждый день.

Дэн вышел из Интернет-кафе на пустынную улицу Славянска. В небесах горело полуденное солнце, и густая июльская зелень бушевала вдоль выщербленных пулями тротуаров.

Ни одного прохожего.

Через несколько минут Дэн высмотрел мальчишку лет двенадцати, который боязливо косился на человека в камуфляже. Увидев, что тот его заметил, порскнул во двор, но Дэн в два прыжка догнал его.

– Дай позвонить, пожалуйста, – попросил Дэн, – на минутку, очень нужно…

Испуганный мальчик быстрым движением сунул ему телефон и скрылся в подъезде.

– Да стой же ты, я сейчас верну…

Он набрал мобильный номер Советника, который тот давал ему на самый крайний случай – случай был именно таким, и Дэн готов был говорить открытым текстом.

Но абонент был временно недоступен.

В Донецке не было электричества, и Советник не смог зарядить свой телефон.

Недоступен был и номер Матвеева, находившегося на боевых позициях в районе Саур-Могилы.

Дэн удалил набранные номера из списка, оставил телефон мальчика на скамейке и отошёл в сторону.

Он положил руку на пистолет. Знакомое оружие приятно холодило ладонь, это ощущение вселяло уверенность в принятом решении и в самом себе.

Дэн вспомнил вчерашнюю сепаратистку, которой не смог и даже не попытался помочь. Чтобы сохранить себя на своём месте. Зачем? Какая польза теперь?

Перед ним вдруг возникло ухмыляющееся желтоглазое лицо Калныньша, он почувствовал острое желание вернуться, подняться по лестнице, распахнуть дверь и всадить в эту поганую ухмылку всю обойму. Одним махом поставить жирную точку в кровавой карьере шпиона и убийцы Калныньша.

Однако разум возобладал. «Спокойно, Иван, – сказал он себе, – ты этим никому не поможешь, не спасёшь пассажиров, а только раньше времени поднимешь тревогу и не успеешь уйти. А на место Марка придёт другой такой же… Для тебя лично вполне хватит того, что ты больше никогда в жизни не увидишь эту отвратительную рожу».

Да, Дэна Хантера больше не было, уйти и предупредить ополченцев о готовящейся провокации должен был Иван Викторович Беляков. Янычар.

У которого уже не оставалось времени на раздумья.

Оставалось время только сделать шаг навстречу Судьбе.

Он сел в машину, руки твёрдо сжали руль, и навигатор вычертил направление на юго-восток, к линии фронта.

Зима. Снежки. Варежки.

* * *

– Ну здравствуй, дорогой товарищ Янычар, рад познакомиться лично, – Советник протягивал ему руку. – Не скрою, я бы предпочёл, чтобы ты продолжал выполнять свою работу там, где ты её выполнял. Но это твоё решение, и оно продиктовано исключительными обстоятельствами, и я его принимаю.

– Потом про меня, – перебил Иван. – сначала про самолёт. Его могут сбить с минуты на минуту, как я Вам рассказал. Я достаточно хорошо знаю Марка Калныньша, это страшный человек, кадровый сотрудник ЦРУ, и это не шутка.

– Конечно, – кивнул Советник, – жди меня здесь, в кабинете. Я должен лично поговорить с командующим насчёт самолёта. Потом обсудим остальные вопросы, Янычар.

Его не было долго, больше часа, и всё это время Иван курил, стряхивал пепел и смотрел в окно на прифронтовой Донецк, на перекрещенные скотчем окна домов.

Где-то за стеной нервно звонили мобильные телефоны.

Советник вернулся понурый и не смотрел в глаза Ивану.

– Я был у командующего, – сказал он наконец, – ты оказался прав. Но мы опоздали. Хохлы действительно направили гражданский самолёт в зону боевых действий. Как я понимаю, он изменил маршрут в районе Днепропетровска. Мы успели предупредить своих бойцов ПВО, но хохлы ударили по самолёту сами, с южного фаса… Твоей вины здесь нет, самолёт был обречён в любом случае. Примерно полчаса назад он упал в районе Снежного, на нашей территории. Более точно будем знать, когда наши ополченцы осмотрят местность, но предполагаю, что выживших нет.

Иван молча смотрел в пол. Его жертва оказалась напрасной.

– Разрешите идти? – спросил он наконец.

– Погоди. Что ты думаешь делать дальше?

– Я пришёл, чтобы защищать Донецкую Республику с оружием в руках.

– То есть ты не рассматриваешь вариант возвращения, – Советник чуть было не произнёс «к своим», – на ту сторону?

– Я больше не могу там находиться, – тихо ответил Иван, – я прошу дать мне оружие и направить на фронт.

– Хорошо, – сказал Советник, – твоё желание исполнится. Ответь мне только на один вопрос – представляешь ли ты обстановку? Я имею в виду то, что в ближайшие дни нас могут отрезать от границы и что это означает?

– Вполне, – кивнул Иван.

– Ну что ж, – Советник помедлил несколько секунд, – мне всё ясно. Единственное, как я понимаю, ты хотел бы называть себя русским именем?

– Да. Меня зовут Беляков Иван Викторович.

Лёгкая тень удивления прошла по лицу Советника.

– Хорошо. Ты сам придумал…

– Нет, Вы не поняли. Это моё настоящее имя.

– Погоди, погоди, я же знаю, что ты американец по рождению, и здесь, в Донецке, ты предъявил американский паспорт…

– Я американец по гражданству, но не по рождению. Я родился в России в девяносто первом, и в девяносто пятом был усыновлён за рубеж. До пятнадцати лет я не знал о том, что я русский, а потом выяснил это случайно. До девяносто пятого года меня звали Иван Викторович Беляков, я воспитывался в московском детдоме. Я не знаю свою мать, хотя очень хотел бы её найти…

Янычар замолчал – Антон Александрович всё крепче сжимал его ладонь, и целая гамма чувств отражалась на его всегда спокойном лице.

Не выпуская руки Ивана, второй рукой он судорожно искал номер в записной книжке мобильного телефона и наконец нашёл его.

– Фёдор! – кричал Советник в трубку срывающимся голосом, перекрикивая далёкую канонаду, – бросай всё, хватай Аньку и приезжай в Донецк! Да, да, я знаю, что поезда не ходят и что бомбят, но от Ростова ещё должны ходить автобусы. Точно не могу сказать, но через Изварино должны ещё пропускать. Немедленно, слышишь! Потому что… потому что, Федя, я сегодня нашёл твоего сына.

Глава двенадцатая

– Анька – это моя мать? – спросил ошеломлённый Иван почти шёпотом, не веря услышанному.

– Старшая сестра, – ответил Антон Александрович. – Твой отец Фёдор Петрович Ермишин и твоя сестра Анна живут в Москве. Они приедут через пару дней, если через Изварино ещё будет ходить пассажирский транспорт. Твоей матери, Натальи Ермишиной, нет в живых. Её убили в девяносто первом году. А твоё имя при рождении – Ермишин Никита, так что у тебя даже два русских имени, можешь выбирать… Фамилию Беляков дал тебе милиционер, который подобрал тебя возле убитой матери и определил в детдом…

– А как же отец? – с волнением перебил Иван. – Расскажите, что знаете, пожалуйста!

И Советник начал рассказывать – о семье Фёдора и Натальи Ермишиных, о том, как потерял их после несправедливого ареста Фёдора в восемьдесят девятом, как случайно встретил его в девяносто пятом году в электричке, как помогал ему искать следы жены и сына и что из этого вышло. Он умолчал лишь о том, что Наталья бросила мужа задолго до тюрьмы и жила с любовниками – но без этой детали пасьянс не складывался, и Советник видел это по тени недоверия в глазах Ивана.

– Её убийство раскрыто? – спросил он.

– Нет, но есть версия, что это произошло из-за того, что она хотела выступить в СМИ по теме взрыва поездов.

Эту версию он отмёл ещё тогда как несостоятельную, но не рассказывать же парню в такой день о том, как его мать украла драгоценности…

– Всё равно нелогично, – покачал головой Иван, – как Вы тогда узнали, что Беляков – это я? И ещё… Нет, ладно, даже этого достаточно – не складывается.

Советник вздохнул, растёр пальцами виски.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я, кажется, забыл, с кем имею дело, недооценил тебя. Ты действительно хочешь знать всю правду?

– Да, – ответил Иван уверенно, – Я рисковал жизнью и, скорее всего, продолжаю рисковать сейчас, по крайней мере, так будет, как только мои бывшие соратники узнают, что произошло. Я хочу знать всю правду, какой бы она ни была.

– То, что я тебе сейчас рассказал – правда, – медленно продолжил Советник, делая явное усилие, – но не вся. Для полноты картины знай, что твоя мать бросила мужа за несколько лет до восемьдесят девятого. Формально они не разводились, но жила она с другими мужчинами. Последнего из них я нашёл в девяносто пятом, когда искал твои следы, но он мало чем смог помочь. Зато Фёдор в том же девяносто пятом, едва освободившись из колонии, рванул в Чечню, где шла тогда война, потому что перед его арестом твоя мать жила в Грозном с чеченцем Мурадом, твоим, скорее всего, биологическим отцом, а больше он ничего не знал, и информацию взять ему было негде… До Грозного он, конечно, не добрался, там было покруче, чем у нас сегодня, – он кивнул на окно, – но чудом нашёл милиционера, который тебя спас младенцем, Виктора Белякова, и от него узнал, где и под каким именем тебя искать. Дальше я тебе всё рассказал, и ты отца не вини, что не смог он тебя забрать – не в его это было силах при тех законах и при той обстановке. Но и это ещё не всё… – Советник запнулся.

– Говорите же, – тихо попросил Янычар.

– Я не знаю, как и почему Наталья рассталась с Мурадом, – тихо продолжил Антон Александрович, – но она прихватила с собой украшения его матери. Бриллианты там или не знаю что, но на Кавказе это позор страшный. Анькина подруга видела, как Наталья приходила беременная на квартиру к мужу, который сидел в тюрьме уже два года, но она тоже этого не знала, податься ей было некуда, и сестра Фёдора, выходит, тётка твоя, хотела её пустить сначала, но как узнала про ворованные ценности – выгнала прочь. Она у вас бабка принципиальная, Матрёна Петровна, жива ещё, хоть лет под девяносто, даст бог – познакомишься. Воевала, кстати, в этих же местах. Так вот, я полагаю, что убили твою мать именно чеченцы и именно за эти цацки, будь они прокляты, а тебя маленького просто бросили, чтобы сам помер, чтобы не брать грех на душу. Ну да не судьба тебе была замёрзнуть в лесу – подобрал милицейский патруль. Вот, собственно, и вся история, Ваня, ну или если решишь быть Никитой – тоже дело твоё. Мать не кори только, кто из нас без греха, она какая-никакая, а всё-таки мать, и к судьбе твоей никак не причастна…

– Спасибо, Антон Александрович, – глухо ответил Иван, впервые назвав собеседника по имени-отчеству, и голос его с лёгким приятным акцентом дрожал от волнения, – я всё-таки хотел бы остаться Иваном Беляковым, под этим именем я узнал о себе, что я русский… И это перевернуло мою жизнь. Пусть пока так остаётся. И… впрочем, неважно…

Советник как будто хотел что-то сказать, но осёкся.

– Вы хотели, наверное, спросить, не жалею ли я о своём поступке после всего, что узнал, да? – уточнил он.

Советник кивнул.

– Не жалею, Антон Александрович. Я свой выбор сделал, это моё решение, и я за него в ответе. И что бы там ни было в прошлом – я всё для себя решил. Но Вам спасибо большое, Вы решили для меня одну важную проблему.

– Какую? – серьёзно спросил Советник.

– Видите ли, в специальном училище, куда я пошёл с целью рано или поздно принести пользу моей Родине – я, конечно, не думал, что это получится так скоро – я изучал разные предметы, в том числе этнографию, и не мог не заметить, конечно, что мои внешние данные не совсем соответствуют документам – тем, по которым я Иван Беляков, а не Дэн Хантер. Это, конечно, не так важно, но всё-таки задевало, а теперь всё прояснилось.

– Что ж, теперь ты расскажи, если не секрет, конечно – как тебе удалось узнать, что ты русский по рождению?

Иван потянулся за очередной сигаретой.

– Ладно, – ответил он, закуривая, – раз пошла такая пьянка – режь последний огурец, правильно я помню поговорку?

– Совершенно верно, – спрятал улыбку Советник, уж очень забавно прозвучала эта фраза с его необычным акцентом.

– Подростком я воровал деньги у своих приёмных родителей, – признался Янычар, – тратил их на всякую дрянь, на что тратят в четырнадцать-пятнадцать лет… Алкоголь, тусовки, рок-музыка… Наркотики тоже попробовал, если интересно. У мистера Хантера дома хранится огромный архив документов, связанных с его работой, и он прятал деньги в бумагах. Я их там и искал. И наткнулся совершенно случайно на документы, связанные с моим усыновлением из России в девяносто пятом году. Так я узнал правду и обрёл смысл жизни. Из детства я ничего не помню, ну или почти ничего – со мной специально занимался психолог, чтобы я всё забыл. Я помню только эти слова, – голос его задрожал. – Зима. Снежки. Варежки. И ещё – санки, но в санках я меньше уверен. А зима, снежки, варежки точно. Потому что это, можно сказать, главное в моей жизни. Я почему-то уверен, что Вы не будете смеяться.

– Я не смеюсь, – совершенно серьёзно ответил Советник, – я никогда не смеюсь над такими вещами. Это очень много для четырёхлетнего возраста. Прости. Я разочаровал тебя. Ты же всё равно надеялся найти мать, а я рассказал тебе жестокую правду девяностых годов.

– Правда всегда лучше, какая бы она ни была, – тихо сказал Янычар, – теперь у меня есть Родина… и, наверное, через несколько дней будет семья.

Усталость вдруг навалилась на него страшной, безумной тяжестью, как будто сознание даже тренированного человека не могло выдержать всех эмоциональных перегрузок последних суток…

– Ты можешь отдохнуть, – сказал понявший это Советник, – прямо тут, у меня в кабинете, только зайди к девочкам, я не помню, кто сегодня дежурит, Незабудка или Ромашка, получи талоны на питание, я тебе записку напишу.

Дежурила Ромашка, и ужас словно пронзил её насквозь, когда молодой парень в натовском камуфляже без знаков отличия протянул ей записку для выдачи талонов.

«А ты что здесь делаешь?» – вопрос застыл в её глазах и чуть было не сорвался с губ, но она вовремя взяла себя в руки.

«Уж не то же ли, что и ты», – продумала она про себя безмолвный ответ собеседника, молча ожидавшего, пока она записывала его данные в журнал.

И улыбнулась так, как будто ничего не произошло.

…Говорят, в былые времена гонцу, принесшему дурную весть, отсекали голову. По счастью, сечь головы по скайпу ещё не научились, и только это спасло Лесю Усольцеву от гнева Калныньша. Ибо страшнее Калныньша в ярости мог быть только Калныньш, жестоко и методично обдумавший план мести.

Леся плакала в монитор. Сначала она подумала, что появление Дэна в Донецке – проверка её работы, а может быть, и другой агентуры, но так или иначе, это означало, что рядом будет доверенное лицо Калныньша, а от него добра не жди. И потому она торопилась сообщить об этом как можно быстрее, чтобы продемонстрировать свою лояльность. Поняв по реакции Марка, что это не так, что побег Дэна стал для него страшной неожиданностью и что это – по-настоящему, если, конечно, это не какая-то ещё более сложная игра – но это для бедной Леси было бы уже слишком – она испугалась ещё больше, на этот раз возмездия со стороны ополченцев.

Калныньш с отвращением смотрел на её истерику через экран.

– Помнить он тебя может только по Киеву, – сказал он, когда она немного успокоилась, да и к нему вернулась способность хладнокровно рассуждать, – и только как мою подругу, о твоей работе он ничего не знает. Если будут задавать любые вопросы, слышишь, кто бы ни спрашивал – стой твёрдо на своём. Ничего не видела, не знаешь, а твоя личная жизнь, с кем ты спала, с кем встречалась, никого не касается. Главное – отвечай уверенно, без колебаний. Можешь изобразить оскорблённую невинность, ты это умеешь. Ясно?

Леся хмуро кивнула.

– И возьми себя в руки, девочка, – голос Калныньша стал почти ласковым, а это тоже не сулило ничего хорошего, – тебя, видимо, скоро ждут серьёзные дела. Такое нельзя оставлять без последствий… Я должен лично посмотреть в глаза этому змеёнышу. Значит, как, говоришь, его позывной?

– Янычар, – ответила Леся.

Предосторожность Марка была напрасной – Иван не помнил Лесю по Киеву, не помнил именно потому, что считал её всего лишь любовницей Калныньша, непричастной к его деятельности по установлению демократии на постсоветском пространстве.

* * *

Юозас заклеил стёкла – так же, как у соседей, вытер пыль с мебели и вышел из дома.

В ОГА у него было ещё одно неотложное дело – он должен был найти дежурного по сбору средств на нужды ополчения. Это было несложно, и уже через полчаса удивлённый дежурный принял под расписку от ополченца Шульги Ю.С. десять тысяч восемьсот евро, семь тысяч двести тридцать долларов и двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят три украинские гривны.

Проклятые деньги перестали жечь карманы Юозаса, он наконец почувствовал свободу от них.

Заглянув к Веронике, он сообщил ей, что жив и здоров. Теперь надо было найти Матвеева – но это было куда сложнее, через пару часов поисков он достоверно выяснил, что Матвеева в Донецке нет, а туда, где он находится, не ходит никакой транспорт.

Вероника посоветовала отцу обратиться к Антону Александровичу, державшему связь со всеми участками фронта. Он был занят, но пообещал отправить Юозаса с ближайшей машиной.

– Зачислить в ряды Народного ополчения Донбасса, – диктовал Советник, – с сохранением воинского звания «лейтенант», присвоенного… кем? Противником? Нет, так не годится, командующий не подпишет, Игорь Иванович щепетилен в таких вопросах – официально Донецкая Народная Республика с США не воюет. Значит, напишем – присвоенного зарубежным государством – Соединёнными Штатами Америки. Вот так будет лучше.

Через полчаса Иван держал в руках удостоверение ополченца ДНР – свой первый в сознательном возрасте русский документ, который взял кончиками пальцев, бережно, как святыню, и долго рассматривал почерк Советника, подпись Стрелкова и самодельную печать…

В этой маленькой корочке была его жизнь, к которой он шёл и стремился, ради которой поставил на карту всё…

В последующие два или три дня Иван усиленно работал над справкой для командующего об участии стран НАТО в событиях на Майдане и в последующих боевых действиях ВСУ против ополчения и мирных граждан. Работал упоённо, забывая про еду и сон, наслаждаясь лишь тем, что его знания могут быть полезны…

Работал и отдыхал он пока здесь же, в кабинете Советника – позаботиться о бытовых удобствах времени не было.

В один из моментов, когда он всё-таки отвлёкся, в кабинет по какому-то вопросу заглянула Вероника, и Антон Александрович перекинулся с ней несколькими фразами.

– Да, кстати, познакомься, – сказал он мимоходом.

– Незабудка, – протянула девушка свою узкую ладонь.

– Янычар, – пожал её руку Иван.

– Что-то я тебя не помню, – сказала она, – ты недавно? Не из местных?

– Я родился в Москве, – ответил он, стараясь не лгать без необходимости, – а в Донецке недавно. Был на другом задании.

…Через несколько дней на пассажирском автобусе в Донецк приехал Фёдор Ермишин с дочерью.

До Ростова-на-Дону они ехали в обычном, раскалившемся от жары плацкартном вагоне, а от Ростова – в полупустом рейсовом автобусе, которые, на удивление всем, продолжали ходить.

В маленьком автобусе с жёсткими сиденьями, кроме Фёдора и Анны, ехало только несколько сосредоточенных мужчин молодого или среднего возраста – будущих добровольцев. Явно гражданские, пожилой мужчина и выглядящая старше своих лет женщина выделялись среди тех, кто в эти дни пересекал последний пункт пропуска с востока на запад. А на восток продолжали тянуться колонны беженцев.

Всего через несколько часов на Южном автовокзале Донецка Фёдор Ермишин обнял своего сына, которого считал потерянным навеки.

В воздухе словно висело что-то странное – третий день не летали украинские самолёты, хотя с Куйбышевского района слышалась канонада артиллерии.

Но Фёдор этого не ощущал. Непрошеные слёзы катились по его щекам, его пальцы ощупывали мускулистые плечи Ивана, обтянутые натовским камуфляжем с наскоро пришитым Вероникой шевроном Новороссии в полевом исполнении, а губы повторяли одну и ту же фразу:

– Как же ты похож на Наташу, сынок… Как же ты похож на Наташу…

* * *

Всё получилось не так, как первоначально предполагал Юозас – примерно через сутки он узнал, что Александра Матвеева вызывают на совещание в столицу Республики.

По личной просьбе Фёдора, переданной через Советника, он захватил с собой в Донецк Артёма Зайцева.

А пока что Фёдор, Анна и Иван сидели в гостинице на окраине города, говорили и никак не могли наговориться и насмотреться на фотографии на экране ноутбука. Ивана интересовало всё, до мелочей – о том, как жила семья эти двадцать лет, как сложилась жизнь сестры и её детей…

– Ты же поедешь с нами в Москву? – спросила Анна.

Иван покачал головой.

– Нет, конечно. Как я могу поехать, я же на войне. Моё место тут, в Донецке. Кроме того, меня и не пропустят через границу. У меня же нет никаких документов. В смысле только американский паспорт с украинской туристической визой. В Россию нужна российская, у меня её нет, получить можно только в Киеве, а это по ту сторону фронта.

– Как же ты будешь жить? – удивилась Анна.

– Я в Донецке, а здесь всё по-другому, – улыбнулся Иван, – здесь документы не главное. По крайней мере, пока война. О том, что будет после войны, я пока не думал. До этого надо дожить. Я думаю, что в ближайшие дни меня всё-таки отправят на фронт, по крайней мере, я уже неоднократно об этом просил. Остальное потом. Пока я завёл аккаунт в русской социальной сети «Одноклассники», я прошу переслать мне туда фотографии моей матери. Пусть она будет со мной.

– Хорошо, сынок, – ответил Фёдор.

Иван сделал глоток горячего чая из чашки.

На столе зазвонил телефон Фёдора. Это был Советник, и звонил он уже не в первый раз, обеспокоенный тем, что бои приближались к Изварино, и пункт пропуска мог быть в любой момент перекрыт. Впрочем, говорил Советник, билетов в сторону России и так не достать, непонятно, как вы доберётесь до Изварино… Там, дальше, по российской территории уже проще.

Иван взял трубку.

– Я сам довезу отца и сестру до Изварино. Не беспокойтесь, Антон Александрович.

Фёдор кивнул.

– Я не знаю, успею ли я встретиться с Артёмом, – сказал он, – это большой друг нашей семьи, который воюет в этих краях. Я думаю, познакомитесь. Ему можно всецело верить.

Едва Фёдор закончил говорить – зазвонил Аннин телефон. На том конце провода была взволнованная Юлия Зайцева.

– Ань, только что почтальон принёс повестку, – быстро говорила она, – завтра в три часа у вас рассмотрение апелляции в Мосгорсуде по отобранию Кирюши…

Анна уронила руки на колени.

– К трём часам мы никак не успеем в Москву…

– Успеем! – возразил Иван. – Если сейчас быстро до Изварино на машине, там на такси до Ростова, и утренний самолёт…

Анна грустно посмотрела на брата.

– У нас нет денег ни на самолёт, ни на такси. Даже на одну меня, а на суде надо быть мне.

– Так я сниму с карточки, – ответил Иван, – надо только найти работающий банкомат, их здесь немного, но есть…

Работающий банкомат нашли быстро, но банковская карта Дэна Хантера оказалась заблокирована.

Конечно, он мог предполагать такое развитие событий, но всё же едва заметно вздрогнул, и по спине прошёл лёгкий холодок, как будто кто-то неведомый напомнил о бывших соратниках, и из чрева банкомата глянуло всевидящее око Марка Калныньша.

– Не беда, – сказал он беспечно, – я успел снять достаточно наличных.

Он вытащил доллары из внутреннего кармана кителя и протянул Анне, не считая.

– Держи, сестрёнка. В Ростове поменяешь. Ты должна успеть. Я не хочу, чтобы с твоим внуком вышло так же, как со мной.

Фёдор по очереди обнял своих детей.

– Удачи, Аня. Иван, я буду ждать тебя в гостинице.

– Ты остаёшься? – с сомнением спросила Анна.

– Да, ещё на какое-то время, – ответил Фёдор. Точнее он сказать не мог – никто не знал, что будет с пунктами пропуска даже через несколько дней. – Я слишком долго ждал встречи с сыном.

Когда Иван и Анна садились в машину, из-за облаков проглянул луч солнца, короткий, как негаданное счастье.

– Твоя машина? – спросила Анна.

– Служебная. Была на балансе Командования специальных операций Вооружённых сил США, – хмыкнул он, – а сейчас находится в распоряжении Донецкой Республики.

…Через три часа брат и сестра распрощались у российской границы.

* * *

Минуя Краснодон, Антрацит, Снежное, внедорожник летел навстречу ветру. По обе стороны дороги расстилалась предзакатная степь. Дорога бежала вслед за солнцем, молодые сильные руки крепко сжимали руль, и Ивану было так хорошо и легко, как не было ещё никогда, по крайней мере, в сознательном возрасте.

Как будто и нет никакой войны.

И ещё он загадал – если первым человеком, кого он встретит по возвращении в Донецк, будет девушка с удивительным позывным Незабудка – значит, всё будет хорошо, и он останется жив.

Широка ты, степь-матушка, от голубого Днепра до синего Дона. Исстари звались эти места Диким полем, и только в конце восемнадцатого века, устранив вековую угрозу крымских набегов, пришли сюда с севера упрямые и трудолюбивые люди, красивые и сильные, и распахали чернозём, и построили города.

И назвали этот край – Новороссией.

Глава тринадцатая

Вероника махала ему рукой издалека.

– Быстрее, где же ты пропадаешь? У Антона Александровича совещание, он хочет, чтобы ты присутствовал…

Поднимаясь по ступеням, Иван не мог отделаться от мысли, что, как он ни рвётся на фронт, Советник не хочет его отпускать, и это понятно – Янычар с его опытом на той стороне незаменим в качестве штабного офицера и ближайшего помощника…

И ещё он подумал о Веронике – какой же у неё удивительный цвет глаз…

Он улыбнулся девушке, она кивнула ему и пошла назад – Незабудка не входила в число лиц, допущенных сегодня присутствовать на ночном совещании у Советника.

…Школьная указка скользила по широкой подробной карте на стене, охватывавшей обе мятежные республики и даже часть соседних областей.

– Луганчане со дня на день отступают из треугольника Лисичанск-Северодонецк-Рубежное, – указка Советника устремилась к северо-западному краю отмеченной флажками освобождённой территории, – удержать эти города у них сил нет, а риск попасть в окружение велик. Помочь мы им не можем, как и они нам. Однако наиболее угрожающим является положение на юге Республики, где противник стремится отрезать нас от российской границы. Россия закрыла пропуск через Мариновку, и у нас остаётся только Изварино, которое тоже закроется не сегодня-завтра, в том числе и для беженцев, – он вытер пот с лица тыльной стороной ладони, – однако, слабость противника в том, что он ведёт наступление вдоль границы узким фронтом, не считаясь даже с особенностями местности. Кроме того, после инцидента с «Боингом» противник прекратил использовать авиацию на всех участках фронта, однако мы не знаем, как долго это положение продлится. Итак, в текущей обстановке я вижу только один выход. Нанести удар по коммуникациям противника, перерезать их вот здесь, на твоём участке, Саша, – обратился он к Матвееву. За время войны Матвеев несколько раз пытался взять себе позывной, но они к нему не клеились, и, вопреки сложившейся традиции, звали его в Донецке по имени. – а потом серией ударов вот в этом районе рассечь окружённую группировку противника.

– Ты предлагаешь контрнаступление сейчас? – с сомнением спросил Матвеев. – Ты думаешь, нам хватит сил и ресурсов?

– Не хватит, – ответил Советник, – но других вариантов у нас просто нет. Я именно поэтому так подробно доложил обстановку, которую вы и без меня знаете. Мы обязаны перехватить инициативу на фронте и вернуть контроль над более-менее значительным участком границы. Более того, моё личное мнение, которое я намерен отстаивать перед командующим – это единственный шанс Республики. Вопросы, возражения есть? Если нет, все свободны, кроме Матвеева и Янычара. С ними обсудим детали…

Резко зазвонил телефон Советника, он взял трубку.

– Да. Слушаю, – с каменным лицом он выслушал телефонный доклад.

– Товарищи, бои идут в непосредственной близости от Изварино, – сказал он не успевшим разойтись командирам. – Россия перекрыла пропуск со своей стороны. Мы в оперативном окружении. План действий остаётся прежним.

Советник произнёс эти слова чётко и бесстрастно, ничем не давая понять, что скрывалось за сухими фразами для него, как, впрочем, и для всех остальных. Речь шла о последнем пункте пропуска, в случае потери которого защитники Республики были обречены, и это все понимали без слов.

«Аня успела, – подумал Янычар, – а отец остался».

* * *

Таксист с российской стороны охотно согласился на оплату долларами, так что в ростовском Донецке Анне деньги менять не пришлось. Шёл большой поток беженцев, кто-то из них размещался в лагерях в прилегающих районах, а те, кому было куда ехать, ехали дальше, спрос рождал предложение, и уехать от пункта пропуска на Ростов не составляло труда – только плати. Таксист довёз её прямо до аэропорта на проспекте Шолохова.

В аэропорту она поменяла деньги и купила билет на ближайший утренний рейс, который улетал с утра, и на суд должна была успеть.

Рассвет поднимался над мирным городом, а где-то всего в трёх часах езды грохотали стволы орудий, и новое утро пахло железом и кровью…

Анне было сорок лет, и она летела на пассажирском самолёте в первый раз в жизни, если не считать совсем раннего детства, которого она не помнила.

Через три часа самолёт приземлился в Домодедово, и в Мосгорсуд, в район Преображенской площади, она успевала с большим запасом. Но маршрутка, в которой она ехала, попала в пробку на Каширском шоссе, и в три часа дня Анна едва успела зайти в метро на другом конце Москвы.

Когда она, запыхавшись, вбежала на нужный этаж и взялась за дверь судебного зала, дверь легко подалась. В зале никого не было. Пусто было и в коридоре.

Анна постучала в комнату помощника судьи. Через некоторое время отозвался недовольный голос.

– Вам кого? – спросила помощница.

– Я Лосева, – ответила Анна, – у меня апелляция была назначена на пятнадцать-ноль-ноль… Гражданский иск к органам опеки…

– Вовремя приходить надо, – ответили ей из-за двери.

Там пили чай, и радио негромко передавало новости, из которых она уловила только слово «Изварино».

Анна ещё раз постучала.

– Ну что Вам ещё? – ответили уже раздражённо.

– Что мне делать-то? – робко спросила Анна. – Было заседание, не было? Подскажите, пожалуйста…

За дверью зашуршали листы бумаги.

– Принято заочное решение, – сказала наконец помощница, которую отвлекли от чаепития, – дело возвращено на рассмотрение в районный суд в новом составе. Копию определения спрашивайте в канцелярии.

* * *

– Вроде всё решили, – сказал Советник Матвееву, – у меня к тебе ещё личный разговор, не очень хотелось по телефону.

– Мне выйти? – спросил Иван.

– Как хочешь, – махнул рукой Советник, – можешь остаться… В общем, Саша, только Дарье говорить не надо. Взяли тут наши ребята одного правосека… Сам поднял руки, как миленький. Довольно жирная птица, наверное, обменивать будем, если договорятся. Участвовал второго мая в Одессе не на последних ролях, так что теперь мы кое-что знаем, в том числе – как погиб твой родственник, Семён Левицкий. Он не разбился, когда выпрыгнул из горящего здания. Точнее, не насмерть. Его добили на земле. Лопатой. За то, что сепаратист, и за то, что еврей. Я считаю, что ты должен это знать перед тем, как поедешь обратно на фронт. Дарье не говори, женщинам такое ни к чему, а мужчины должны представлять без иллюзий, с кем воюют.

– Я могу увидеть этого… эту тварь? – дрогнувшим голосом спросил Матвеев, руки его непроизвольно сжались в кулаки, вдавливая ногти в ладони.

– Это лишнее, Саша, – строго ответил Советник. – Нет большой доблести в том, чтобы поднять руку на безоружного. Через два дня ты будешь на фронте. Там у тебя будет возможность отомстить. Злее будешь. Кроме того, напоминаю, что ты не частное лицо, а офицер Донецкой Народной Республики, а Республика сделала заявление о признании и соблюдении со своей стороны Женевской конвенции.

– Вы что, думаете, с той стороны соблюдают какие-то конвенции? – вдруг спросил вслушивавшийся в беседу Иван. – Прошу прощения, – спохватился он, – что вмешиваюсь в разговор…

– Не думаю, – серьёзно ответил Антон Александрович, – и знаю, что это не так, но там – фашисты, а мы воюем за справедливость. И за Родину, конечно. И за свободу. Никогда нельзя опускаться до уровня укропов. Не имеем права.

Он снова чуть было не сказал «там, у вас» и прикусил язык, чтобы ненароком не задеть Янычара.

Перед глазами Матвеева встало суровое печальное лицо сестры Даши. Она работала теперь санитаркой в донецком госпитале, а жила по-прежнему у Марины, в свободное от дежурств время помогая ей с детьми, особенно когда усиливались обстрелы, и ночевать приходилось в подвале.

Он подумал о старшей сестре – Лизе. Не так давно он получил от неё письмо по электронной почте. У них давно уже не стреляли по ночам, киевляне не знали, как работает арта – у них за неугодными приходили по адресам в шесть часов утра. Лиза писала, что в Киеве отслеживают тех, у кого родные в ополчении, и просила брата не светиться в социальных сетях. Даже через экран компьютера он ощущал атмосферу страха.

Читая её письма, Матвеев ещё крепче убеждался в своей правоте. Он принадлежал к числу тех, кто смог пересилить страх, и теперь у него было оружие, чтобы защитить себя и родных.

* * *

В номере дешёвой гостиницы с заклеенными белым скотчем окнами старик и двое молодых ополченцев сидели за бутылкой «Лугановы», и Иван в который уже раз за эти дни рассказывал историю своей жизни – на этот раз Артёму Зайцеву.

Их встреча была неожиданной для обоих, когда Фёдор Петрович хотел их познакомить в холле гостиницы – они внезапно заключили друг друга в объятия.

– А мне представлялся Мишей, – первым нарушил молчание Янычар.

– Ну я же не знал тогда, что ты наш, – ответил Артём. – Я вообще думал, ты меня того… – он характерным жестом провёл рукой по горлу. – Потом сказал же… А твоего имени я так и не знал до сегодняшнего дня… И уж тем более – что живу в Москве с твоими родными на одной площадке.

Они рассмеялись, как старые друзья.

Они говорили о прошлом, не зная, что объединяет и разделяет их в настоящем. О прошлом семьи Ермишиных Артём мог говорить много, в том числе о неудавшихся судьбах детей Анны, даже о Наде – за эти месяцы рана успела затянуться, война и новые впечатления отодвинули её на второй план.

Но он говорил мало, больше пил и слушал. Иван знал уже, что у Нади отобрали ребёнка, и она покончила с собой, а младший сын Женя попал в тюрьму на десять лет, как выразился Артём, «из-за одной шалашовки».

В такие минуты он по-хорошему завидовал бывшему начальнику. Как ни крути, Калныньш работал в России десятки лет и прекрасно знал подобные жаргонные словечки, которым нельзя научиться заочно, а Ивану, хоть он и говорил правильно и без ошибок, ещё предстояло вживаться в разговорную русскую лексику.

Но Артём с куда большим интересом слушал рассказ о жизни своего собеседника.

– То есть, кроме «Зима, снежки, варежки», ты совсем ничего не помнишь?

– Практически нет. Я же и язык изучал самостоятельно с нуля. Я же говорил, со мной в Америке работали детские психологи, чтобы я всё забыл…

– Понятно, – мрачно ответил Артём, – значит, тебя ещё маленьким пытались помножить на ноль…

– Что? – не понял Янычар. Это выражение ему тоже раньше слышать не приходилось.

– Помножить на ноль, – пояснил Артём, – если помнишь из школьной математики, любая величина, умноженная на ноль, неизбежно сама становится нулём. Это значит не просто убить, убить человека несложно. Это значит уничтожить человека как личность, то есть как частичку своего народа, потому что личность существует не в безвоздушном пространстве, а формируется культурным окружением, средой, в которой растёт… Понимаешь, о чём я говорю?

Янычар кивнул.

– Они хотели помножить тебя на ноль, – с напором произнёс слегка захмелевший Артём, – и им это не удалось. И не удастся. Мы же, сука, русские. Давайте за это выпьем.

Звякнули стопки, и Артём снова по привычному глазомеру разлил водку на троих.

– Ну что, завтра, значит, обратно на фронт, – просто сказал он, – рад, Фёдор Петрович, что свиделись.

– Завидую, – ответил Иван, – я тоже хотел, а видишь, приходится работать с бумагами…

– Ничего, – подбодрил его Артём, – и на твою долю достанется, не торопись. Мы же, сука, русские…

* * *

– Мне кажется, я Вас раньше встречал, товарищ, – сказал Советник седому ополченцу, стоявшему у крытого брезентом грузовика. – Как Вас зовут?

– Латыш, – представился тот по позывному.

– Вы, кажется, участвовали в Москве в сентябре-октябре девяносто третьего? – вспомнил он. – Вас ещё считали бойцом рижского ОМОНа, если не ошибаюсь. И Вы занимались подземными коммуникациями… Юрий, кажется?

– Юрий. Участфофал, та, – подтвердил ополченец, – только ф рижском ОМОНе я никогта не слушил…

– Это уже неважно, – ответил Советник, – значит, не я один оттуда…

Они крепко обнялись перед машиной с уже заведённым мотором.

…Перед отъездом Юозас ещё раз проверил аккаунт Александры. В сеть она так и не заходила, и он ещё раз написал ей: «Если ты на что-то обиделась, прости меня, пожалуйста. Только напиши».

* * *

И в назначенный час заговорили наши орудия и миномёты, и – в первый раз за войну – пошли вперёд ополченцы Донбасса, и в первый раз назад попятился враг.

Нельзя сказать, что удар был совершенно неожиданным для противника – каждому, кто внимательно рассматривал карту украинского наступления, даже сугубо гражданским, неизбежно приходила в голову мысль о возможности флангового удара.

И всё-таки сработал фактор внезапности, или что-то ещё – но даже командование ополчения не представляло точно, сколько врагов оказалось в эти дни в Южном котле…

Тремя днями позже открыли пропуск через Изварино, блокада была прорвана, и пошли на восток машины с беженцами, на запад с гуманитарной помощью, и в обе стороны – пассажирские автобусы.

По совету Антона Александровича собрался домой и Фёдор Петрович.

Советник пришёл на автовокзал проводить друга, но ненадолго, сославшись на дела.

– Ты же знаешь, Федя, что я ушёл со службы в восемьдесят девятом, не желая служить этим, – сказал он напоследок, – пару лет работал в вузе, потом помотался по коммерческим структурам, и зарабатывал неплохо, а всё же всего во второй раз за все эти годы чувствую себя полезным. В девяносто третьем – и вот сейчас. Мне ж за шестьдесят уже, я ж формально не военнообязанный, а вот нашлось дело. Тогда, конечно, бардак был редкостный, да если быть откровенным, и здесь бардак, дисциплины никакой, но здесь всё-таки взяли оружие, а значит – есть надежда…

На самом деле график дел позволял ему остаться, но он понимал, что Фёдору надо побыть с сыном.

Советник уходил с площади под грохот далёких разрывов. Противник стрелял по Киевскому району из 122-миллиметровых орудий – жители Донецка уже научились определять на слух, куда прилетает и из чего.

Прощаясь с Иваном, Фёдор не мог отделаться от мысли, что видит его в последний раз, и гнал эту мысль прочь – война есть война, всякое может быть, но надо же надеяться на лучшее…

– До свидания, сынок, – сказал он твёрдо, когда жёлтый автобус с жёсткими сиденьями подали к перрону напротив стрелки с надписью «Убежище», и в мегафон объявили посадку на Ростов-на-Дону. – Береги себя.

– До свидания, отец, – ответил Янычар. – Спасибо за всё. До скорой встречи.

…А где-то по ту сторону фронта стекались к Марку Калныньшу потоки информации. Данные спутниковой разведки, фронтовые сводки, агентурные донесения, протоколы допросов пленных ополченцев – всё ложилось к нему на стол, и сотрудники удивлялись, как он успевал проводить анализ и работать с такими объёмами данных. А он, сам работая на износ, был предельно требователен к подчинённым и беспощаден к сепаратистам, и казалось, для этого человека не существовало ничего в мире, кроме интересов службы.

* * *

– Ваня, – позвала его девушка, – у меня для тебя сюрприз.

Он обернулся и увидел Ромашку. Посмотрел на неё вопросительно.

– Только у меня есть одно условие, – произнесла она загадочно, – выполнишь?

– Если только это будет в моих силах, – пообещал Иван.

– Ты сейчас занят?

– А что такое?

– Сейчас видела начальника склада, – Леся говорила быстро и сбивчиво, явно волнуясь, – звонили ребята с передовой, просили привезти патроны, и они есть, но нет ни людей, ни машин, чтобы отвезти, я сразу про тебя подумала, у тебя же машина есть. Если ты не занят, может, поможешь ребятам… Ты бы обернулся туда-обратно часов за пять-шесть, ты извини, если напрягаю… Ты говорил, что сам хотел на фронт…

– Не оправдывайся, – перебил её Иван, – веди к начальнику склада. А в чём твоё условие?

– Ваня, возьми меня, пожалуйста, с собой.

– Это же опасно, Леся, там стреляют! – возразил он.

– Здесь тоже стреляют, – скривила губки Леся, – мне же тоже хочется… Я, между прочим, из Днепропетровска приехала, чтобы воевать, а сижу здесь и бумажки перекладываю…

– Хорошо, – вздохнув, ответил Янычар, – поехали вместе.

Вопрос с начальником склада был решён за несколько минут, начальник, немолодой мужчина в потёртом камуфляже, был благодарен Лесе, проявившей инициативу и решившей возникшую проблему. И снова стелилась под колёса бескрайняя степь. Леся уткнулась в экран смартфона и была полностью им поглощена.

Янычар всё ещё не догадывался, что его спутница переписывается в мессенджере ни с кем иным, как с Марком Калныньшем, что по её смартфону противник отслеживает координаты их местонахождения, и что диверсионно-разведывательная группа с приказом брать Дэна Хантера непременно живым уже перешла фронт севернее Саур-Могилы…

Автоматная очередь ударила из высокой травы по колёсам. Машина закрутилась на месте, теряя скорость и энергию, стала неуправляемой, однако почему-то не перевернулась, и Иван успел распахнуть дверь у пассажирского сиденья, а затем и свою.

– Беги, я их задержу! Быстро! Я прикрою!

Леся рванулась в степь, в противоположную сторону, когда Иван упал рядом с машиной с автоматом в руках, готовый остановить тех, кто попытается её преследовать или стрелять в её сторону. Из зарослей раздались короткие очереди, позволившие ему сориентироваться, где находится враг, и использовать эти секунды, чтобы приготовиться к бою. И автомат застрочил упрямо и отчаянно.

Зима, снежки, варежки. Зима, снежки, варежки.

– Пригибайся же! Пригибайся! – кричал он девушке, но враги как будто не замечали такой отличной мишени, как убегающая в полный рост ополченка, и продолжали охватывать его полукольцом.

Он отвечал короткими злыми очередями.

Первая пуля ударила Ивана в правое плечо, пройдя по нижнему краю шеврона Новороссии. Он инстинктивно схватился за руку, на несколько секунд прекратив огонь, и увидел, как залегшие было фигуры дёрнулись вперёд…

Он перехватил оружие и продолжил стрелять левой рукой. Его этому обучали.

Но против него вели бой люди, прошедшие ту же школу, что и он сам, и эта жуткая догадка настигла его почти одновременно со второй пулей, которая прожгла левую кисть насквозь и заставила выронить автомат.

Нечеловеческим усилием воли Иван смог дотянуться до пистолета и удержать его двумя руками. Но донести до головы уже не успел.

Оружие выбили у него из рук, и на мгновение боль стала огромной, заполнила его целиком и заслонила солнце. И тогда кто-то скомандовал совсем рядом на английском языке:

– Раны перевязать, чтобы не сдох от потери крови.

А потом солнце снова зажглось в небе над степью, и Иван понял: самое страшное из того, что могло с ним случиться на этой войне и вообще в его недолгой жизни – уже случилось.

Зима, снежки, варежки.

Глава четырнадцатая

Солнечный луч едва просачивался сквозь частую решётку под высоким потолком подвала, и внутри царил полумрак, хотя на улице стоял ясный летний день. Зато не чувствовалось изнурительной уличной жары, можно сказать, даже было слегка прохладно…

Ключ звякнул в тяжёлом замке камеры, и Иван, моментально встряхнувшись от полусна, сел на служившие ему постелью деревянные паллеты в углу, подобрав под себя ноги. Удар следовало принимать лицом к лицу.

– Дэнни, хочешь сигарету?

Кого он не ожидал увидеть – так это Джастина.

– Хочу.

Однокурсник подал ему сигарету, помог прикурить и с нескрываемой жалостью смотрел, как Иван управляется с ней двумя руками.

– Воды у тебя не будет?

– Извини, я не подумал, – он приоткрыл дверь камеры. – Степан! Принеси минералки!

– Вам с газом или без газа, пан офицер? – услужливо спросил охранник.

– Давай без газа.

Через две минуты Степан принёс пластиковую бутылку. Иван открыл её сам, но было видно, с каким трудом даётся ему эта простая операция.

– Очень больно?

– Пока, наверное, ничего.

Джастин присел рядом.

– Не думал, что тебе поручат меня допрашивать, – сказал Иван, усмехаясь.

– Нет, не мне, – помотал головой Джастин, – тебя допрашивать Марк будет лично.

– Я так и предполагал, – кивнул Иван, и в голосе его не было страха, вообще ничего не было, кроме безразличия. – Какой это город хотя бы? Меня долго везли, и балаклаву с глаз сняли только в камере.

– Славянск.

«Далековато до фронта».

Пару минут они курили молча.

– Дэнни, почему ты это сделал?

– Тебе зачем? Ты всё равно не поймёшь.

– Это правда, что ты родился в России и считал себя русским?

– Правда. Я и сейчас считаю себя русским.

Джастин засомневался.

– Ты даже внешне непохож…

– Да. Это не имеет значения. Я, если хочешь знать, успел найти свою родную семью.

– Значит, ты не жалеешь?

– Жалею. Очень жалею. Знаешь, о чём?

– О чём, Дэнни?

– У меня была возможность застрелить Порошенко. Здесь, в Славянске. Я этого не сделал. Я считал, что смогу ещё быть чем-то полезен моей Республике. Очень жаль. И жаль, что мне не удалось спасти пассажиров гражданского самолёта. Я честно попытался.

Однокурсник внимательно посмотрел в его большие тёмные глаза.

– Вот этого я действительно не понимаю. Ну хорошо, ты русский, стал помогать русским, в этом есть логика. Но почему ты решил рисковать жизнью ради пассажиров, они же малайцы, они в любом случае тебе совсем чужие…

– Я же сказал, что ты не поймёшь, – ответил Иван с улыбкой, которая для собеседника показалась совсем уже дикой. Он с сомнением покачал головой.

«Интересно, он действительно сам по себе или от Марка, прощупывает мой настрой?»

– Я могу тебе чем-то помочь, Дэнни?

– Да. Принеси мне пистолет с одним патроном. И по возможности поддержи локоть, а спускать курок буду сам.

Джастин опустил глаза.

– Извини, не могу. Потому что тогда я завтра окажусь на твоём месте как твой пособник. Тебе, видимо, есть за что умирать, а я жить хочу. Ты знаешь, что в степи уложил двоих спецназовцев насмерть и ранил троих?

– Буду знать, – улыбнулся Иван.

– Марк запретил им стрелять в тебя на поражение. Только по рукам, чтобы обезвредить. Ты ему нужен живой.

«Мог бы и сразу догадаться».

– Может, оно тебе и не понадобится. Марка пока нет на месте, он приедет скоро, ему уже позвонили… Есть шанс, что он тебя простит. Он хочет обернуть эту ситуацию в свою сторону, как будто ты не сам сбежал в Донецк, а по заданию, ну ты понял… Подумай пока, что ты можешь предложить. Марку выгоднее с тобой договориться, попробуй поторговаться с ним…

Иван усмехнулся.

– Спасибо, конечно, Джастин, за такое участие в моей судьбе, только боюсь, что ничего не получится. Я не соглашусь. Совсем.

Однокурсник даже отодвинулся в сторону от неожиданности.

– Ты дурак? Тебя же Марк на кусочки разрежет…

– Я в курсе.

– Ты на что-то надеешься? Или рассчитываешь, что Марк…

– Нет. Иначе я не просил бы тебя о том, о чём я тебя попросил. Ты с Марком служишь меньше года, а я его знаю почти всю жизнь, я у него на коленях сидел, когда мне было шесть или семь лет, и я знаю абсолютно точно, что рассчитывать мне не на что. Так что у меня к тебе будет другая просьба.

– Какая, Дэнни?

– Моё русское имя Иван Беляков, позывной Янычар. Это, думаю, уже ни для кого не секрет, а отрицать очевидное я не собираюсь. Когда меня не будет в живых, найди мою страницу в русской социальной сети «Одноклассники», там флаг ДНР на аватаре, и напиши в открытый доступ, в комментариях напиши о том, как это случилось. Больше ничего не надо.

– Хорошо, – вздохнул Джастин, поднимаясь, – но я всё-таки подумаю, что можно сделать, чтобы ты остался жив. Хотелось бы ещё посидеть с тобой в баре… Но ничего не могу обещать. Между прочим, о том, что ты в Донецке, Марк откуда-то узнал ещё до того, как тебя хватились здесь.

«А вот это важно. Это очень важно. Если я, конечно, отсюда выберусь».

У самой двери он обернулся и тихо сказал:

– Чтобы поговорить с тобой, я дал Степану десять долларов. Имей в виду на всякий случай. Ну и… не говори никому, что я тут был, если получится. Удачи тебе, Дэнни, до свидания.

– Не поминай лихом, – ответил Иван.

Некоторое время он сидел неподвижно, вслушиваясь в звуки угасавшего дня за оконной решёткой и в шаги охранника за дверью.

Шаги приблизились и затихли. Осторожно, едва дыша, Степан заглянул в глазок камеры и быстро отступил в сторону.

Попробовать заговорить, что ли? А что ему терять? Теперь надо испробовать все возможности, даже самые фантастические…

Иван поднялся, подошёл в двери, как можно мягче стукнул в металл костяшками пальцев, но боль всё равно отозвалась в раненом плече.

– Чего Вам… пан офицер? – открывший окошко в двери Степан запнулся, не зная, как обратиться к Ивану в его нынешнем положении. Начиная с Майдана, он повидал множество западных спецов, но американца в расстрельном подвале видел впервые.

– Степан, а давай рванём вместе в Донецк? – быстро заговорил пленный. – Всё будет, и деньги будут, я организую. Только бы до Донецка добраться… Ты умеешь водить машину? Я знаю, где перейти фронт…

– Шо Вы такое говорите, пан офицер, – Степан отшатнулся, – пожалейте, у меня ж семья, у меня жинка в Ивано-Франковске…

В его глазах Иван увидел неподдельный ужас. «Кормушка» захлопнулась и больше не открывалась.

Прикрыв глаза, он вспоминал сегодняшний путь, пожилую, судя по голосу – всё это время он был в маске прорезями назад – женщину-врача в украинской медсанчасти, которая вытаскивала из него пули.

«Ты кто?» – спросила она тихо после того, как скрипнула дверь – на несколько секунд вышел сопровождающий.

«Пленный ополченец, – успел ответить он, – Беляков Иван…»

Дверь снова скрипнула, она слегка наступила ему на ногу, но он уже и по скрипу понял, что надо замолчать…

…Когда во двор заехала машина, он не мог её видеть, но то, что приехал Калныньш, он не столько услышал, сколько почувствовал – хотя его манеру парковаться уловил обострившимся слухом.

«Значит, скоро. Что ж, раз уж судьба не была ко мне милостива и не подарила лёгкую смерть в бою, значит, моя личная линия обороны Иловайска проходит сегодня здесь. Будем считать, что мне просто не повезло. Мало ли кому не повезло на войне, не я первый, не я последний…»

За ним пришли примерно через пятнадцать минут. Вели без балаклавы, и лестницу он узнал, ему приходилось ходить по этой лестнице – Джастин не обманул, это был действительно Славянск.

Калныньш был один, в камуфляже без знаков различия сидел за ноутбуком с сигаретой в руке. Он не отвлёкся от экрана, не предложил ни присесть, ни закурить, обычно он с этого начинал. Впрочем, обычно он спрашивал фамилию, имя, остальные формальности – сейчас же всё было излишним. Вообще всё.

– Они тебе заплатили? – голос Марка вернул его от размышлений к реальности.

– Нет. Я по личным убеждениям.

Марк лёгким движением бросил на стол красную корочку.

– Значит, Беляков Иван Викторович, лейтенант армии ДНР, позывной Янычар? – поинтересовался он со своей неизменной усмешкой.

– Так точно.

– Позывной сам придумал?

– Сам, – он почти улыбнулся.

– Красиво, – кивнул Калныньш. – И давно ты с ними?

– Давно.

– С кем держал связь?

– На вопросы, касающиеся моей службы Донецкой Народной Республике, я отвечать не буду.

Калныньш поднял глаза от компьютера, на лице промелькнуло удивление – не ожидал.

«Значит, Джастин приходил от себя лично. Хорошо. Один-ноль в пользу ДНР».

– Ты уверен? – спросил он, глядя на Ивана в упор.

…Автор поступил бы нечестно по отношению к юному читателю, ещё не смотревшему в лицо врага, если бы написал сейчас, что в этот момент герою не было страшно.

Потому что это на самом деле страшно, и самое страшное будет не потом. Самое страшное – сейчас, чтобы не дрогнул ни один мускул, когда ты ответишь врагу:

– Да, Марк. Уверен. Sure.

– Садись, – Калныньш махнул рукой на стул, и это было хорошо, потому что можно было положить на колени раненую руку, сделав вид, что тяжело держать её на весу, и скрыть проклятую коленную дрожь. Физическая слабость накатывала на Ивана волнами, такого с ним не бывало никогда, наверное, он всё-таки потерял много крови.

– Я буду с тобой предельно откровенен, – сказал Марк, стряхивая пепел, – Я вижу, что ты ищешь смерти, и будь сегодня в зоне АТО другая обстановка – я расстрелял бы тебя без разговоров. Но наступил момент, когда целесообразность выше личной и даже идейной ненависти, так что придётся нам жить и работать дальше. У нас обоих нет другого выхода, ни у тебя, ни у меня. Сейчас ты единственный человек в моём распоряжении, побывавший в штабе сепаратистов и посвящённый в их оперативные планы. Именно они меня интересуют в первую очередь, и прежде всего на Иловайском направлении, а потом уже структура, вооружение, личные данные – это тоже важно, но не сейчас. Как говорят у вас – повинную голову меч не сечёт, – Калныньш подчеркнул это «у вас» и поговорку произнёс по-русски, – и я готов предложить тебе нулевой вариант. Ничего не было. Оформляем тебе задним числом командировку, составляем отчёт и выписываем премию за ранение в бою с сепаратистами. Служишь до конца контракта – и дальше свободен, на все четыре стороны, хоть в Москву, да хоть в Донецк, хотя Донецк зачистят раньше. Твоё слово, Дэн.

«Ничего не было, значит? Ни попытки спасти «Боинг», ни отца, ни сестры, ни вечерней степи под колёсами, ни даже Незабудки…»

– Я отказываюсь. Я ничего не скажу.

Калныньш сощурил жёлтый глаз.

– Иди в камеру. Я даю тебе два часа подумать. Потом я всё равно заставлю тебя всё рассказать – ты знаешь, ты здесь служил. Но пока у тебя есть шанс сделать всё по-хорошему.

И крикнул конвою:

– Увести.

* * *

– Анька, ну что ты ревёшь, глупенькая! Тебе же, наоборот, несказанно повезло! Тебя не отфутболили с ходу, а в девяноста процентах случаев это бывает именно так!

Анна подняла глаза на подругу. В её глазах по-прежнему стояли слёзы, и чёрная тушь некрасиво оплывала с ресниц.

– Юль, они меня даже не выслушали, понимаешь? Они всё решили без меня!

– Как ты не поймёшь? Это не имеет значения. Заочное решение, очное – это неважно с точки зрения результата. Важно то, что они его не проштамповали, чуешь – не про-штам-по-ва-ли, как подавляющее большинство дел! То есть у тебя будет ещё один шанс. Ещё одна попытка отстоять Кирюшу в районном суде.

До Анны только теперь начала доходить это простая мысль. Мосгорсуд ей не отказал в апелляции, хотя обычно отказывает, и у неё будет ещё шанс, это не конец. В такие моменты она могла даже завидовать Юлькиному отношению к жизни, тому, что Юлька, в отличие от неё, была способна не опускать руки.

– Значит, мы ещё раз попробуем? – робко спросила она, утирая слёзы.

– Обязательно, – подбодрила её Юлия. – Я думаю, у нас есть два-три месяца. По юридическим моментам напиши ещё Артёму на электронную почту, он что-то толковое наверняка посоветует. Звонить не надо, он на передовой сейчас, а на почту напиши. И никогда не сдавайся – слышишь? Если ты сдалась – ты уже проиграла.

* * *

У Ивана не было часов, их отобрали вместе с остальными вещами и документами, и он не знал, сколько прошло времени. Знал только, что на улице совсем стемнело.

Калныньш говорил про два часа, но он не мог оценить, больше прошло времени или меньше, когда за ним пришли и повели по коридору в противоположную сторону.

Бетонные ступени вывели во внутренний двор, и свежесть ночи обдала его прохладой. Воздух был удивителен – только теперь он смог это оценить, и звёзды молчаливо мерцали в антрацитовом небе Донбасса.

«Это же фейк, – вдруг понял Иван, – это не настоящий расстрел, а постановка. Дешёвый спектакль».

Во-первых, расстреливали у Марка всегда на рассвете, а не поздно вечером.

И во-вторых, это противоречило бы его словам о целесообразности. Целесообразность составляла жизненное кредо Марка Калныньша. Не мог он в разгар Иловайской битвы позволить себе роскошь просто взять и шлёпнуть офицера из сепаратистского штаба. Это было бы слишком легко. Даже если бы этот офицер не был Дэном Хантером.

Он равнодушно, даже слегка презрительно, смотрел, как отделение автоматчиков целится в него.

– Отставить, – скомандовал Калныньш.

Вот это он пропустил – когда Марк тут появился. Сначала Марка не было. Плохо, что пропустил.

– Не передумал? – спросил Марк.

– Нет, и я сразу понял, что это фейк, – ответил Иван.

– Ну да, – усмехнулся Калныньш, – я чуть не забыл, что имею дело с профессионалом. Ко мне его, – коротко бросил он и пошёл вперёд, не оборачиваясь, а Ивана повели следом.

И за столом он сидел на этот раз не один, а с двумя ассистентами, и он прекрасно знал, что это означает, и были они, вопреки традиции, впервые без масок – не было смысла скрывать лица от Дэна Хантера, который и так всех тут знал. В стеклянной банке горела свеча – опять перебои с электричеством – и Калныньш прикурил от неё и поднялся, держа сигарету в руке. Огонёк дрожал на её кончике. Ну давай уже, не тяни, подумал Иван, хватит уже театральных эффектов, сейчас ты дашь команду, чтобы выкрутили руки за спину, и прижмёшь сигарету к коже, а то я не знаю…

– Света нет, ваша арта повредила подстанцию, – сказал Марк.

– Ничего, после победы всё отстроим.

– Я ещё раз предлагаю тебе сотрудничество.

– Я уже ответил.

– Ну что же, – спокойно отреагировал Калныньш, – На войне как на войне.

Марк сбил Ивана с ног одним ударом. Если бы не раны, он бы, конечно, удержался на ногах. Но он был к этому готов, и всё же, падая, схватился руками за воздух.

Один из ассистентов зажал его колени, и через мгновение он почувствовал, как край рифлёной подошвы ботинка коснулся простреленной кисти.

– Будешь молчать, щенок колорадский, – негромко произнёс Марк по-русски, и его голос отозвался эхом под сводом потолка, – сейчас наступлю в полную силу. Ну?

Вот к такой боли он не был готов.

– Делай, что считаешь нужным.

Зима, снежки…

* * *

В Донецке Леся поступила по совету Калныньша – она устроила истерику, Советнику пришлось её успокаивать и отпаивать водой, что смягчило планировавшийся жёсткий разговор.

– Это не дисциплина, это чёрт знает что! – Антон Александрович сурово смотрел на сидевшую перед ним на стуле девушку, а Леся уставилась в пол и не смела поднять заплаканные глаза. – Захотели – взяли машину, захотели – поехали на передовую – это что? Здесь война, а не первомайское шествие с шариками. Те, кто этого не понял, погибли ещё в мае. Я вас обоих отдал бы под трибунал и отправил бы рыть окопы на пару недель под украинские снаряды, глядишь, дурь и вышла бы. Ладно ещё ты, но Иван! Офицерское звание присвоили! Мальчишка! Если удастся его обменять, он ответит по всей строгости. – он сглотнул подступивший к горлу комок. – Ладно, а тебя зачем туда понесло? У тебя оружие есть?

– Нету, – не поднимая глаз, ответила Ромашка.

– Зачем без оружия поехала на передовую? Это тебе что, прогулка по бульварам?

– По личным причинам, – тихо ответила она.

– Поясни, – произнёс Советник уже мягче.

– Я хотела, – она всхлипнула и ещё ниже опустила глаза, будто стесняясь своих слов, – поехать с Янычаром. Мне было важно с ним вместе, я не думала куда… Скажите… если он жив, его обменяют?

– Детский сад в боевой обстановке, – резюмировал Советник и вздохнул. – Сейчас дело налаживается, многих менять будем. В котле сдалось много хохлов, некоторые пачками в плен пошли за миску гречки с тушёнкой. Будем этих вояк обменивать на наших ребят. Думаю, недели через две и Иван должен появиться в списках на обмен, так что не хорони его раньше времени. Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы это произошло быстрее. Хохлы сейчас не те, что пару месяцев назад, по зубам получили и идут на переговоры. Если он, конечно, попал к обычным хохлам, к ВСУ.

– А если не к обычным? – тихо спросила Леся. Он ей, кажется, верил, но она начала чувствовать, что переигрывает. – Тогда что делать?

– Молиться, если в бога веруешь, – в голосе Советника опять зазвучали жёсткие нотки. – Если он попал к какому-нибудь «Азову», а тем более к своим бывшим друзьям – тогда только молиться. Надеюсь, что этого не произошло. Ладно, подводим итоги, а то время позднее. За то, что не растерялась, что дозвонилась до ребят и что груз был всё-таки доставлен до места назначения, ты заслуживала бы благодарности, а то и представления к награде. Но поскольку имело место нарушение дисциплины, повлекшее тяжкие последствия в виде вероятного пленения товарища Янычара, поощрять тебя не имею права. С утра пойдёшь на кухню, скажешь, что объявил тебе три наряда вне очереди.

– Есть три наряда вне очереди, – по-военному ответила Леся, утирая ладонью фальшивые слёзы и радуясь, что всё, кажется, обошлось.

– Можешь идти. Свободна.

Уже наступил комендантский час, и за десять минут пути ополченские патрули дважды проверили у Леси документы. Впрочем, они были в полном порядке.

Марк Калныньш мог быть доволен своим агентом.

А ночь была светлая и тёплая.

* * *

А ночь была светлая и тёплая, и луна выкатывалась сочным жёлтым апельсином из-за редких пушистых облаков посреди тёмного донбасского неба, освещая фигуру человека, вышедшего на крыльцо глотнуть свежего воздуха. Калныньш вытер руки влажной салфеткой, удобную всё-таки придумали штуку – вытаскиваешь одну салфетку, и сразу показывается кончик другой. Выросший в двадцатом веке, Марк умел ценить комфорт, который дарил век двадцать первый.

Он зажёг сигарету и положил рядом с собой.

Восточная часть чёрного августовского неба ещё не начинала розоветь, и в той стороне, где далеко за линией горизонта украинцы вгрызались в оборону Иловайска, сверкали только холодные созвездия. И звуков боя, конечно, слышно не было – слишком далеко.

Апельсиновая луна страшно смеялась ему в лицо, выкрикивая три странных русских слова, значение которых было ему известно, но смысла которых он, свободно владевший языком и проработавший в России без малого тридцать лет, понять не мог.

«Зима! Снежки! Варежки!»

В свете луны глаза Калныньша со стороны показались бы ещё более жёлтыми.

Он со злостью налил водки из фляги в алюминиевый стакан и залпом выпил. Легче от этого не стало.

Сигарета истлевает полностью за шесть с половиной минут.

Глава пятнадцатая

Калныньш почувствовал, что засыпает за рулём.

Он съехал на обочину, расправил на лобовом стекле пропуск для беспрепятственного передвижения по всей зоне АТО, чтобы никто не беспокоил его зазря, и решил отдохнуть полчасика.

Он возвращался в Славянск после вызова к начальнику.

Какой-то мерзавец из собственного штаба написал на Калныньша анонимный донос вышестоящему начальству – написал явно с целью подсидеть Марка и занять его место представителя ЦРУ в секторе C. Если, конечно, это не что-то более серьёзное – он уже не исключал, что у Дэна могли остаться неразоблачённые сообщники.

Калныньш не докладывал наверх о чрезвычайном происшествии, рассчитывая решить проблему своими силами. Он разработал план, как выманить Дэна в степь с помощью своей агентуры в Донецке – лучше всего на эту роль подходила Леся Усольцева – и навести его на засаду спецназа, а дальше представить всё так, как будто Дэн не перебежал на сторону противника, а был туда внедрён по заданию. На этом этапе план дал сбой.

Если бы сепаратисты просто перекупили Дэна – это было бы неприятно, но, в конце концов, полбеды. Кто продался один раз – продастся и снова. Но того, что его любимчик окажется русским фанатиком, Марк и в страшном сне не мог себе представить.

Русский фанатик – при этом словосочетании Марк всегда вспоминал отца, это было его выражение. Жаль, не дожил старый эсэсовец до перестройки, свела его в могилу водка, так он и не побывал в своей Латвии и не порадовался жизненному успеху своего младшенького…

Дункан встретил Калныньша в том самом кабинете, где они беседовали с авиадиспетчером, и обстановка напомнила ему тот день, и он как бы походя поинтересовался, что стало с тем.

– Ничего, – ответил начальник, – парень оказался сообразительным, понял, что язык лучше держать за зубами. Как раз если он попадёт в автокатастрофу, или случится сердечный приступ – это вызовет нездоровые фантазии журналистов. А на нет и суда нет.

Марк был несогласен. Он всегда предпочитал убирать одноразовых исполнителей. Сейчас он, понятно, молчит, а ну как разговорится в будущем?

– Тогда это будут проблемы наших украинских партнёров, – ответил Дункан. – Его вызывали в СБУ, а о нашем участии он ничего не знает. А теперь перейдём к вопросу, ради которого пришлось оторвать Вас от дел и пригласить почти за триста километров…

Он нажал несколько кнопок на клавиатуре, и лазерный принтер с приятным мягким звуком выплюнул лист бумаги – электронное письмо без подписи, отправленное с одноразового ящика.

– Ознакомьтесь.

…Строго говоря, прав был анонимный доносчик и вместе с ним Дункан – Дэн не успел формально отказаться от американского гражданства, красная корочка ДНР – вообще не документ, а никакими инструкциями, даже секретными, Калныньшу не было позволено применять усиленные методы допроса к гражданам США. Это, чёрт возьми, не какое-то славянское быдло с украинскими или российскими паспортами! Для американских граждан существуют суды, адвокаты, права человека и конституционные гарантии, распалялся Дункан, почему я Вам должен объяснять элементарные вещи!

Калныньш молчал – он знал, что возражать следует после того, как начальник исчерпает свой запас красноречия. И только потом приступил к объяснениям, заодно у него было несколько минут на размышления, а это иногда очень много.

Да, он, вероятно, допустил ошибку, когда не представил ситуацию сразу на обсуждение руководства, и он готов эту ошибку признать.

«Тебя бы на передовую, с твоими конституционными гарантиями, ты бы их быстро засунул в одно место».

– Что Вы планируете делать с Хантером?

– Если удастся склонить его к сотрудничеству… – начал Калныньш.

– Если не удастся, – оборвал начальник. – Вам должно быть известно, что за последнее время сепаратистами обнаружены и вскрыты несколько захоронений мирных жителей – но это не будет волновать международную общественность, как и Ваши методы работы. А вот тело гражданина США не должно быть найдено никогда и ни при каких обстоятельствах, только в этом случае я могу поручиться, Марк, что Вас не бросят на растерзание журналистам, иначе это будут уже Ваши проблемы…

– Я понял, – сухо ответил Калныньш, – я найду на территории Украины место, где никто ничего не будет искать в ближайшие двадцать четыре тысячи лет.

Дункан медленно прикрыл и открыл веки.

– Марк, если до Вашей истории доберутся журналисты…

– Не доберутся, – уверил Калныньш, – мы умеем прятать концы в воду.

– Хорошо, – Дункан, кажется, был удовлетворён объяснениями подчинённого, – Вы хотели ещё что-то предложить?

– Да, – кивнул Марк, – речь шла о применении сепаратистами химического оружия. В прошлом году мы такое осуществляли в Сирии, я знакомился с этим опытом.

Дункан оживился.

– Но, Марк, ведь у них нет химического оружия!

– У них нет и дальнобойных средств ПВО, – ответил Калныньш, – но это не помешало обвинить их в атаке на гражданский самолёт. Вопрос только в том, как подать материал. С учётом предстоящего наступления на Иловайск…

– Хорошо, Марк, – кивнул начальник, – изложите Ваши предложения в письменном виде. И не забывайте – несмотря на безусловно положительный эффект истории с самолётом в СМИ, она имела и серьёзные негативные последствия – я имею в виду то, что наши украинские друзья прекратили использовать авиацию по всей зоне АТО.

– Я вообще считаю это не очень умным шагом со стороны украинцев, – ответил Калныньш, – если уж они так испугались, могли бы прекратить использовать самолёты в мае, когда сепаратисты сбили борт с десантниками из ручного ПЗРК.

На прощание Дункан спросил:

– В личном порядке, так сказать. Вы уже знаете, что скажете Джеймсу Хантеру?

Это был самый лёгкий вопрос, и ответ на него Марк, конечно, знал.

– Наши украинские партнёры понесли огромные потери в Южном котле. Были случаи, когда сепаратисты закапывали украинских солдат в степи без опознания, просто чтобы избежать эпидемий на жаре. Я мог командировать Дэна туда…

Дункан согласно кивнул.

…На обратном пути Калныньш всё-таки прикинул все возможные варианты, что делать с Дэном, чтобы не допустить утечки информации, и ни один не подходил. Судить по законам на территории США – смешно. Исключено. Да, он вполне может получить пожизненное и даже электрический стул за дезертирство и шпионаж, но тут огласка обеспечена. Судить на Украине, конечно, проще, но тогда появляются шансы на обмен, чего тоже допустить нельзя. Остаются секретные тюрьмы ЦРУ в Литве или Румынии – это относительная гарантия, но снова относительная. В отношении русского или украинца можно было бы поручиться, что там он исчезнет бесследно, а можно ли поручиться в отношении американского гражданина?

…Но какая же, чёрт возьми, тварь написала эту проклятую бумагу?

* * *

Советник остановился на перекрёстке, где пленные украинцы под присмотром юного ополченца разбирали завалы – очередное прямое попадание.

Он подозвал парнишку, предъявил удостоверение.

– Какого года рождения?

– Девяносто шестого, товарищ майор! – ополченец вытянулся по стойке «смирно».

– Вольно. Иди, я проверю.

Советник сделал себе очередную пометку в блокноте – проверить, как соблюдается приказ командующего не брать в ополчение несовершеннолетних. Девяносто шестой год рождения мальчика вызывал у него большие сомнения.

…Поднявшись к себе в кабинет, он увидел в почтовом ящике ответ на электронное письмо в комиссию по обмену военнопленных с просьбой включить в список Белякова Ивана Викторовича, имеющего также паспорт США на имя Daniel Hunter. Председатель комиссии сообщал, что, по данным украинской стороны, они таким человеком не располагают…

«Запросите ещё раз через пару-тройку дней, очень прошу», – писал в ответ Советник.

* * *

Калныньш вышел на улицу, держа плащ на согнутой в локте руке. Догорала светлая полоса летнего заката, и острые звёзды уже высыпали на чёрном небосводе… Путь предстоял дальний.

По знаку Калныньша Степан распахнул перед ним заднюю дверь грузовой «Газели». Лампочка зажглась под потолком, и Марк присел на край пола кузова. Внутри машины на окровавленной полиэтиленовой клеёнке лежал обнажённый по пояс человек. Он не шевелился, никак не отреагировал на открывшуюся дверь, и только поднималась и опускалась, дыша, широкая грудь в тёмных отметках ожогов.

– Ты меня слышишь? – спросил Калныньш.

– Слышу, – разлепил ссохшиеся губы Янычар.

– Дэн, ничего ещё не поздно и всё поправимо. Одно твоё слово – и мы сейчас едем в госпиталь, будешь жить. Тобой, между прочим, интересовалась комиссия по обмену. Быстро сработали твои, ничего не скажешь, ещё никто за четверо суток не попадал в списки. Помоги мне, и я тебе помогу. Одно твоё слово.

Собравшись с силами, Иван приподнялся на одном локте.

«Они хотели помножить тебя на ноль, – так, кажется, говорил Артём. – Уничтожить как личность, как частичку народа… Им это не удалось. И не удастся. Мы же, сука, русские…»

– Иди к чёрту, Марк. Мы же, сука, русские.

Калныньш громко хлопнул дверью кузова. Было слышно, как он садился в машину, и она тронулась с места, как звонил его мобильный телефон.

– Значит, приостанавливайте наступление на этом участке, – хрипло и резко говорил в трубку Калныньш, – подземное хранилище должно остаться на нейтралке, на достаточном расстоянии. Всё остальное наша забота…

«Что это значит? Что за хранилище? Какую ещё грандиозную провокацию он может готовить? Рано я сорвался, рано…»

– Делайте, что Вам сказано! – Калныньш повысил голос, видимо, украинский офицер на том конце провода осмелился ему возразить, и отключился.

Он пощёлкал переключателем радиоприёмника. Передавали украинские новости – под Ивано-Франковском матери и жёны оказавшихся в котле украинских солдат перекрыли дорогу, требуя прекращения войны и возвращения мобилизованных домой.

– А что, Степан, не твои там бунтуют? – спросил Калныньш.

– Нет, пан офицер, мои политикой не интересуются, – ответил Степан.

– Это хорошо, – кивнул Марк и замолчал.

А ехали долго, и машина подпрыгивала на ухабах, и каждая яма отдавалась болью в истерзанном теле Ивана.

«Один, два, три, четыре, пять. Один, два, три, четыре, пять. Я иду искать… Стоп! Откуда же это? Один, два, три, четыре, пять, я иду искать. Неужели?.. Да, это оттуда, из детства, как и зима-снежки-варежки… А вот и Новый год, и ёлка, и на ёлке шарики, тёмно-красные, и тёмно-зелёные, и бумажные снежинки, и звезда на макушке. В лесу родилась ёлочка, в лесу… в лесу она росла… И ряд стульев у стены, деревянных, лакированных, с чёрно-красными узорами под хохлому. И ещё пахнет мандаринами – это, может быть, от того, что пить хочется, но всё остальное… Да, всё правильно, я не мог этого видеть позже, значит, чёрт возьми, я же помню, я всё помню!..»

Он схватил воздух ртом. Да, хоть смейся, хоть нет, Марку Калныньшу удалось то, что он уже считал невозможным – вспомнить, вспомнить, вспомнить!

Эта мысль придала ему сил, и он, приподнявшись, потянулся к задней дверце «Газели».

«Эх, мне бы сейчас хоть одну целую руку, я бы, может, и открыл этот замок, и попытался бы соскользнуть на дорогу… А там кто знает…»

Иван вдруг остро почувствовал, как ему хочется жить, как хочется к своим, а для этого нужно открыть запертый кузов изнутри… Но усилия были тщетны, и непослушные израненные пальцы снова срывались вниз.

«Мою мать звали Наталья. Теперь я знаю это наверняка… Её нет на свете, но она была рядом со мной и помогла мне выстоять вчера – или позавчера это было? – когда мне на мгновение показалось, что ещё чуть-чуть – и мне не хватит сил, и я попрошу пощады… Мне же правда так показалось… И тогда Марка позвали к городскому телефону, и он уехал на какое-то время, и дал мне передышку… Да, но куда же мы в конце концов едем? Долго едем. Румыния? Или Прибалтика?»

Ивану всё-таки не верилось в смерть. Убить его Марк мог бы и там, в Славянске, кто бы ему помешал, для этого незачем куда-то везти. Но как бы там ни было – то был его путь, его личный выбор, и он верил, что мужество его не оставит.

Как-то случайно вспомнилось, что по окончании училища ему предлагали службу в одной из секретных тюрем в Восточной Европе. Но он выбрал другой вариант и пошёл в спецназ. Считал, что так будет проще осуществить задуманное.

«Признайся, если бы сейчас вернуться на полгода назад – что бы ты сделал? Если бы ты знал, как всё закончится?» – это не Калныньш, это спрашивал его собственный внутренний голос.

«Так я знал, как всё закончится. У меня никогда не было иллюзий. Так бы и поступил, исправил бы, конечно, некоторые ошибки, но в целом – так».

«Целесообразность выше личной и даже идейной ненависти», – а это уже Калныньш.

«Нет, Марк, вот тут ты ошибся. Фигня твоя целесообразность».

Но прошёл ещё не один час, прежде чем машина остановилась на каком-то КПП.

«Неужели граница?»

Калныньш вышел из машины и громко и отрывисто говорил о чём-то с охраной. Это была не граница.

Сквозь щели в темноту кузова просачивался рассвет, а с ним и пение птиц, и опьяняющие запахи августовского утра. Рождался новый день. Над крутым обрывом поднималось солёное солнце Припяти, солёное, как вкус крови во рту.

Калныньш распахнул дверь, ту самую дверь, где на замке засохли капли крови от его бесплодных попыток…

– Сам вылезти сможешь?

– Смогу.

Глаза щурились от яркого света. Солёное солнце Припяти не жалело красок напоследок.

Он огляделся. Местность была пустынна, берег круто спускался к реке. «Газель» остановилась в высокой траве без малейшего намёка на тропинку. Не было тропы и к стоявшему поодаль справа покосившемуся обелиску с облупившейся серебристой краской.

«На этом месте в ноябре 1943 года казнён немецко-фашистскими захватчиками советский патриот Черняев В.М.»

Но половина букв осыпалась, и надпись почти невозможно было прочитать – минуло двадцать девять лет с тех пор, как в последний раз принесла цветы к этому памятнику Матрёна Ермишина.

– Вот здесь и умрёшь, – сказал Марк.

Но Янычар, вопреки его ожиданиям, не отреагировал почти никак – а лишь поднял тяжёлые веки и задал странный, почти неуместный вопрос:

– Какая это область?

– Киевская, – пожал плечами Марк. «Тебе какая разница, где сдохнуть?»

– Это хорошо.

Солёное солнце Припяти наконец оторвало свой багровый диск от ленивой сероватой воды. Если бы оно, солёное солнце, умело удивляться – оно бы удивилось, потому что оно уже видело такую картину, причём не так давно – что семьдесят один год для Солнца, светящего миллиарды лет? Мгновение…

Всего семьдесят один оборот планеты тому назад оно уже видело, как к этому обрыву шёл под дулами стволов босой окровавленный человек, шептавший имя Незабудки.

«Гранёные плечи, горячая кровь,

мы живы, мы вечно рождаемся вновь…»[4]

Стоять не было сил, и он прислонился спиной к покосившейся ограде.

– Ну хорошо, можешь считать, что ты победил, – сказал Марк почти примирительно, – но ты же всё равно сдохнешь. И твои друзья в Донецке даже не узнают о твоей героической смерти. И ничего не останется, ни-че-го. Вот смотри, – он кивнул на памятник, – они тоже за что-то боролись и за что-то умирали. Твои, можно сказать, предшественники. А в итоге – их противники пришли на эту землю и ей управляют. Разве не так?

– Сегодня они, завтра другие, – глухо и устало ответил Янычар, – нет никакого итога. Есть борьба идей в конкретной временной точке. Сегодня вы, а завтра мы, вот и всё.

– Ладно, – губы Марка расплылись в полуулыбке, он хорошо знал это выражение, – в иное время я поспорил бы с тобой о философии, но сейчас идёт война, и я могу только в последний раз предложить тебе…

– Не трать время, – перебил его Иван. – Стреляй давай. На том свете доспорим. Мы же, сука, русские.

Он оттолкнулся от металлической ограды и повернулся к обрыву спиной.

Марк поднял руку с пистолетом, и в глаза Ивана упёрся его чёрный зрачок.

«Это мой выбор, и мне хватит мужества пройти его до конца».

И только не думать о том, как не хочется умирать в двадцать три года.

Но перед тем, как палец Марка нажмёт на курок, в последнюю секунду, огромную, как Россия за твоей спиной, успеть вспомнить о самом главном на этой Земле.

Зима, снежки, варежки.

Незабудка.

Россия.

* * *

– Ну что, Степан, выпьешь за помин души сепаратиста? – Калныньш протянул ему флягу с резким запахом водки, и украинец непроизвольно отшатнулся в сторону.

А в ушах, дрожа, звучала отданная полчаса назад команда Калныньша «Закопать!»

– Поехали, – кивнул Марк шофёру, усмехнувшись, и сам сделал большой глоток.

Утро вступало в свои права. По радио опять говорили о протестах в западных областях – БТР Нацгвардии въехал в толпу протестующих, есть пострадавшие… Но как раз, когда диктор должен был произнести их фамилии, зазвонил мобильный телефон, и Калныньш выключил приёмник.

Степан понимал, что беспокоиться не о чем – его Христине не было резона участвовать в подобном. Во-первых, трудно было представить себе человека более далёкого от политики, чем Христина, а во-вторых, она знала, что её-то муж пристроен неплохо, и хотя, конечно, не знала подробностей о его службе, но могла быть уверена, что он не окажется на передовой и в котле – за это, между прочим, немалые деньги заплачены.

А телефон звонил не переставая, но большую часть разговоров Калныньш вёл на английском, которого Степан не понимал.

А Калныньш принимал отчёт командира группы спецназа об успешном минировании подземного хранилища химических отходов на нейтральной полосе, и его пальцы со свежими частицами пороха на коже, скользя по стеклу смартфона, выводили на экран розу ветров, из которой следовало, что ядовитое облако пойдёт на населённые районы.

Потом уже Марк отчитывался перед своим начальником.

– Да, мистер Дункан. Нет, хранилище отходов подземное, артиллерия его не заденет. На нейтралку никакая ОБСЕ не сунется. Всё продумано. Людей для охраны не оставляли, только сигнализация. Технически – очень интересная конструкция восьмидесятых годов, но, к сожалению, не пошла в массовое производство. Чтобы её обезвредить, нужен специалист, служивший не просто в армии одной из стран НАТО, а в диверсионных подразделениях. Дэна я расстрелял лично, а больше у сепаратистов таким спецам взяться неоткуда.

Глава шестнадцатая

…Разведка вернулась поздно и ни с чем.

– И что, вы не можете ничего с этим сделать?

Матвеев снова и снова всматривался в экран смартфона, на который сфотографировали конструкцию бомбы.

– Если начнём разбирать, товарищ комбат, сработает датчик на размыкание, – попытался пояснить молодой сапёр.

Матвеев закусил губу. Не в первый раз ему предстояло посылать людей на смерть, но сейчас он не знал – что именно следует делать, и от его решения зависела жизнь не только его подчинённых, но и тысяч мирных жителей…

Матвеев смотрел на розу ветров – на ту самую, на которую менее суток назад смотрел Калныньш, и видел ядовитое облако, идущее на город. Чтобы это предотвратить, нужно было обезвредить взрывное устройство на нейтралке, а как это сделать – он пока не знал… И что делать, как решить возникшую ситуацию за несколько считанных часов…

– Свяжите меня с Донецком, – произнёс он очень тихо, почти обречённо, словно забыв, что держит заряженный телефон в руке.

Но в наступившей тишине – только кузнечики стрекотали в августовской степи – сильная фигура ополченца, седого шахтёра, шагнула к нему.

– Разрешите фзглянуть, тофарищ комантир, – при посторонних боец, проживший с ним двадцать лет в одном подъезде, обращался только официально.

Александр не ответил, но рука товарища приняла смартфон из его руки, и несколько мгновений отснятое изображение разглядывал Юозас.

– Тофарищ комантир, разрешите мне пойти на разминирование, я уферен, что смогу это стелать, – слова прозвучали над его ухом, как будто не в реальном мире.

Матвеев резко обернулся.

Если бы подобная инициатива в таких обстоятельствах исходила от любого из его бойцов, пусть даже проверенных, он ответил бы жёстким отказом, но перед ним стоял Юозас Шульга – и быть может, вопреки своей воле, вопреки логике, Матвеев ответил:

– Хорошо. Иди.

Юозас вскинул на плечо автомат, рассовал гранаты по карманам.

– Постой. Тебе нужно выделить бойцов в помощь?

– Нет. Я пойту отин. Я всё стелаю.

И пошёл вперёд сквозь предрассветную степь, ориентируясь по азимуту, лишь изредка сверяясь с навигатором – до украинцев было достаточно далеко, чтобы он мог изредка включать подсветку и уточнять путь, пока не показалась серая громада здания, хорошо заметная даже при свете луны.

Ополченец свободно прошёл через дыру в бетонном заборе. К уходящей вниз лестнице вела дорожка, заросшая травой, но слегка притоптанная ногами разведчиков. Завод давно не работал, а охрана разбежалась с началом боевых действий.

Юозас спустился вниз и зажёг фонарь. Он прошёл внутри здания так, как показывали разведчики, и увидел её.

Бомбу.

Это была она.

– Здравствуй, – сказал он по-литовски. Она должна была понимать его родной язык. – Ты давно звала меня. Я пришёл.

Он опустился перед ней на колени, вытянул руки перед собой и медленно, но уверенно, как учил когда-то наставник, начал нащупывать секретные пружины, отключавшие взрыватель.

Камера наблюдения бесстрастно взирала на ловкие движения рук ополченца.

* * *

Мерный звук, похожий сначала на тонкий писк, послышался со стороны Донецка и заставил бойцов насторожиться, но по мере приближения звук вырастал в гул мотоцикла, и вот уже можно было хорошо различить фигуру одинокого мотоциклиста.

Ему было лет двадцать-двадцать пять, у него был новенький камуфляж с яркими цветными шевронами – на передовой такие не носят – и погоны лейтенанта.

Мотоциклист отдал честь Матвееву, как старшему по званию, и предъявил пахнущее типографской краской удостоверение военной прокуратуры ДНР.

– У Вас служит Шульга Юозас Станиславасович?

– Да, – ответил Матвеев, – что-то случилось?

– Случилось, товарищ майор. Ваш подчинённый подозревается в особо тяжком преступлении. За несколько дней до нашего отступления из Славянска он убил с целью ограбления пожилого гражданского, местного жителя.

Земля качнулась перед Александром Матвеевым, и на мгновение он почувствовал себя не комбатом, вершившим людские судьбы и посылавшим бойцов на смерть, а московским гастарбайтером Сашкой, робевшим перед каждым встречным ментом, каким он был год назад. Это невозможно, чёрт возьми, это совершенно невозможно… Юрка Шульга… Этого не может быть, потому что не может быть никогда… Он вонзил ногти в ладони, сдерживая закипающий гнев – что он себе позволяет, этот мальчишка, не нюхавший пороха, здесь передовая, а не…

– Я могу увидеть Шульгу сейчас, товарищ майор? – настойчиво спросил сотрудник прокуратуры.

– Он сейчас на задании, – сухо ответил Матвеев. – Я пришлю его к Вам, как только вернётся.

– Чтобы у Вас не было сомнений, товарищ майор, – говорил ему собеседник, – вот копия расписки. В июле месяце Шульга внёс в фонд Республики десять тысяч восемьсот евро, семь тысяч двести тридцать долларов и двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят три украинские гривны. Мы, конечно, с уважением относимся к добровольной денежной помощи, но Вы же знаете, какова зарплата шахтёра за месяц, и такие суммы…

– Довольно, лейтенант, – оборвал его Матвеев, – поговорим после возвращения Юрия Шульги с задания.

– Вы зря мне не доверяете, – с лёгкой обидой в голосе сказал сотрудник прокуратуры ДНР, – мы все делаем одно дело, Вы на своём месте, а я на своём…

– Вы бы сняли яркие шевроны, – ответил Александр, – на передовой находитесь, можете попасть под прицел снайпера. Здесь носят символику только в оттенках хаки.

* * *

Калныньша разбудил писк смартфона. Он вздрогнул – то, что означал этот сигнал, было практически невероятно, но ещё более невероятным было то, что он увидел, просматривая видеозапись на экране.

На видео не было видно лица человека в камуфляже, только руки – но этого было достаточно, чтобы понять: он знал, что делал. Он умел обращаться с экспериментальной конструкцией, которая и применялась-то всего несколько раз…

Калныньш даже мысли такой не допускал, совсем, он даже не взял с собой резервную группу спецназа. Пришлось поднимать по тревоге украинцев, которые не сразу поняли, что от них требуется.

И БТР Нацгвардии выехал в рассветную степь. Сверху на броне сидел Михайлик Грицай и вглядывался в розоватое утро.

…Выбравшись на поверхность, Юозас отчитался по рации о выполнении задания. Предстоял путь к своим – через степь, при свете наступающего дня.

Травы расстилались перед ним, и поднимающееся солнце светило ему в глаза. Долг был исполнен, и ему удалось отвести угрозу от спящего города. Где-то там, за спиной, оставались кварталы хрущёвок с сотнями и тысячами людей, которые не знали и не узнают о событиях этой ночи… В любом случае, их было больше, чем шестьсот сорок пять.

Он огляделся вокруг и в первый момент не понял, что же изменилось в его жизни.

А потом Юозас осознал, что прошлое – впервые за двадцать пять лет – отпустило его. Он был свободен и вновь имел право на простые человеческие радости – встречать утро, видеть солнце и не думать о проклятых поездах. Страшная вина осталась в прошлом. Он уже забыл, как это бывает, и почти не верил своему счастью…

Юозас несколько раз глубоко вдохнул утренний воздух и только потом заметил противника. Сначала услышал, потом увидел. А его самого, видимо, украинцы заметили раньше, потому что БТР изменил курс и с каждой секундой приближался к нему, видя в одиноком ополченце лёгкую добычу. Противник давно имел возможность расстрелять его из пулемёта, но почему-то этого не делал.

Он сделал шаг назад. Упавший бетонный блок возле дыры в заборе мог быть его единственным укрытием, дальше – голая степь.

Лёжа за этой хлипкой преградой, Юозас сообщил по рации о появлении противника и приготовился к бою.

– Сдавайся! – крикнул Грицай. – Мы же видим, что ты один. Жить будешь! Тебя обменяют!

Юозас выстрелил на голос, и украинцам ничего не оставалось, как ответить огнём. И даже когда пуля ударила его в плечо, он ощутил толчок, и как кровь потекла по руке, но боли всё ещё не было.

– Темократическая сфолочь, – выдохнул Юозас.

– Сдавайся! – кричали ему на чистом русском языке.

– Русские не стаются, – отвечал ополченец.

– Живым брать гада! – шипел в рацию Калныньш.

А враги были уже совсем близко, и пуля, ранившая его в бедро, прошла по касательной, и снова он почувствовал кровь… Но потом случилось более страшное – он услышал щелчки пустого магазина. И враги, наверное, их тоже слышали. Патронов больше не было.

Но только один Юозас услышал протяжный гудок локомотива посреди степи, где не было железной дороги.

То шёл пассажирский поезд Адлер-Новосибирск, маршрут которого пролегал в далёкие советские времена через станцию Иловайск, и шёл он за ним.

Правая рука уже не слушалась его, рукав кителя был совершенно мокрым от крови, и чеку из последней гранаты Юозас выдернул зубами. И, выбросив вперёд здоровую ногу, сделал шаг навстречу своему поезду. Прошла вечность после того, как он сделал этот шаг, и украинцы ещё что-то пытались ему кричать, но он их не слышал. А поезд всё шёл, и сигналил, и звал его за собой, пока его вагоны, и нацгвардейцев, и Юозаса не поглотило пламя.

А со стороны наших позиций уже бежали на помощь ополченцы, поднятые по команде на звуки боя…

Злые слёзы выступили на глазах Калныньша.

Розовый рассвет поднимался над степью.

* * *

За следующие сутки на участке Матвеева украинцы несколько раз пытались атаковать безо всякой подготовки, несли потери и снова лезли под пули.

Но и отбивать их было нелегко, Александр несколько раз запрашивал у Донецка помощи, но Донецк отвечал неопределённо. Пришёл один КамАЗ, привёз сухпайки и боеприпасы, забрал раненых. В остальном приходилось пока рассчитывать на собственные силы.

Со слов пленных украинцев, на позиции приехал какой-то крупный натовский чин, видимо, из ЦРУ, и требовал наступать во что бы то ни стало.

– Почему Вы решили, что именно из ЦРУ, а не из Пентагона? – спросил Матвеев.

– Так он же без погон был, – охотно пояснил украинец, – в ЦРУ нет офицерских званий, а был бы из Пентагона – был бы при параде… Меня расстреляют, господин майор? – быстро спросил он.

– Господ мы в Чёрном море топить будем, – резко ответил Матвеев фразой из советского фильма, зная, конечно, что неделю назад потерян выход даже к Азовскому, – нужен ты больно, пулю на тебя тратить. Поедешь в Донецк с ближайшей машиной, разгребать там, что ваша арта нахреначила…

Он повертел в руках отобранный у украинца плеер, убедился, что это действительно не более чем плеер со встроенным радиоприёмником, и вернул пленному.

– Послушаешь музыку на досуге, – бросил Матвеев и отошёл в сторону.

А радиоприёмник был настроен на украинский канал, и там передавали сводку главных новостей за неделю – и, помимо боёв под Иловайском, говорили о протестах в районе Ивано-Франковска, где БТР Нацгвардии переехал насмерть местную жительницу – Криничную Христину Петровну, двадцати восьми лет.

* * *

Артём Зайцев был ранен осколком в ухо – в общем-то, царапина, если не считать того, что на одно ухо почти оглох, однако с перевязанной головой остался в строю, и, поскольку людей катастрофически не хватало, никто не стал возражать, когда машина с ранеными ушла в Донецк, а Артём остался на позициях.

Насчёт подкрепления из Донецка по-прежнему не отвечали ничего определённого.

Матвееву не полагалось знать, что его участок был лишь малой частицей грандиозного замысла – со стороны противника – замысла дальнего обхвата и окружения Донецка, а с нашей – замысла Иловайского котла и контрнаступления на юг.

Во время одной из украинских атак убили нашего пулемётчика, и Артём занял его место, а вдруг почувствовавший себя ненужным лейтенант из прокуратуры подавал ему патроны…

– Танки, – тихо сказал кто-то.

– Т-72, – определили рядом.

Они выползали из-за горизонта медленно, никуда не торопясь и ничего не страшась, заполняли собой степь, оттуда, откуда их никто не ждал – со стороны Донецка.

«Сегодня же двадцать четвёртое августа, – вдруг вспомнил Матвеев, – День независимости Украины. Порошенко обещал парад в Донецке».

– А х… вам, а не парад в Донецке! – рубанул воздух Александр. – К бою!

Он до боли закусил губу, понимая, что против танков вряд ли что-то сможет сделать своими силами. Но вариантов не оставалось. Не оставалось и времени подумать, что могло случиться, почему вражеские танки могли появиться с севера. Да и какая теперь разница…

По его команде два противотанковых ружья образца 1941 года медленно развернулись в сторону наступающего противника. Это было всё, что мог противопоставить Матвеев непонятно откуда прорвавшимся украинцам в голой степи, и он уже видел, как наши позиции раскатают гусеницами… Что ж, по крайней мере, мы не сдадимся, чёрт вас знает, дорвались вы до Донецка или нет, но мы же, сука, русские…

– Рыжий, ты здесь?

Артём был здесь, он не слышал, но видел надвигающиеся танки, и, лёжа на земле, сжимал гранаты обеими руками…

– Я в рот е…л, я Киев брал, я кровь мешками проливал! – прорвалась горлом старинная присказка из российской тюрьмы, и Матвеев понял, что Артём тоже не отдаст дёшево свою жизнь, вот здесь, за семьсот километров до Киева…

Но тонко и тихо, врываясь в гул техники, зазвонил кнопочный телефон, который держал Матвеев на такие случаи – смартфоны разряжались слишком быстро, да и функция геопозиции работала на передовой не в пользу владельца телефона.

Звонили из Донецка.

– Матвеев! – почти срывался голос в трубке. – Просил помощи? Встречай!..

Он поднял к глазам бинокль и явственно увидел, как из головного танка приветственно махали флагом Донецкой Республики.

С севера, со стороны Донецка, шли на помощь бойцам Александра Матвеева наши танки.

По всей линии соприкосновения, от Станицы-Луганской до Тельманово, начиналось широкомасштабное августовское контрнаступление Народных Республик.

* * *

Антон Александрович проснулся от грохота за окном. Но это не был обстрел украинской артиллерии – это была гроза в густой августовской ночи, он понял это не сразу, а когда понял, долго лежал и думал, вглядываясь в темень за окном, и не мог заснуть снова.

Перед ним вновь и вновь проносилась короткая и яркая, как молния в ночной степи, жизнь Янычара. Ребёнка, не знавшего родной матери. Разведчика, ополченца, защитника Донбасса. Человека, принявшего смерть в результате безнадёжной попытки спасти три сотни жизней незнакомых ему людей.

Интуитивно Советник не сомневался в правдивости сообщения неизвестного пользователя «Одноклассников». Как выяснили для него донецкие программисты, аккаунт был создан из интернет-кафе в Славянске, с него было написано единственное сообщение, после чего аккаунт был удалён.

Тем не менее, он был уверен, что так оно и было, и тем тяжелее была обязанность, которую ему предстояло исполнить.

«Если это правда, что Иван нашёл свою русскую семью, я прошу Вас сообщить его родителям, что их сын принял смерть как мужчина», – так заканчивалось анонимное послание неизвестного автора.

Именно он, Антон Стригунков, должен был позвонить Фёдору и рассказать, как погиб его только что обретённый сын. Больше это некому было сделать.

Советника мучил вопрос – была ли его вина в случившемся? Что он мог сделать, чтобы предотвратить гибель Ивана? Не сейчас, но раньше, в девяносто пятом, когда какая-то сволочь получила деньги за продажу за рубеж безответного ребёнка? Нет, тогда уже было, пожалуй, поздно. Или раньше, если бы он не потерял из виду семью Фёдора? Нет, и тогда вряд ли – ведь Наталья ушла от мужа гораздо раньше, и о рождении мальчика он даже не знал… Конечно, если бы Фёдора не посадили в восемьдесят девятом… Но для этого нужно было предотвратить катастрофу двух поездов, а вернее – предотвратить куда большую катастрофу, именовавшуюся перестройкой, и в том, что этого сделано не было, его вина, конечно есть, не большая и не меньшая, чем миллионов других советских граждан, принимавших присягу и носивших погоны, но не защитивших страну на рубеже девяностых. А потом стало поздно, и судьба покатилась именно так, и он не видел точки, где можно было бы зацепиться и сделать так, чтобы один-единственный мальчик девяносто первого года рождения остался жив.

А впрочем, теперь это уже не имело значения.

* * *

В харьковскую тюрьму Калныньш приехал неожиданно. Он просматривал списки заключённых сепаратистов и вызывал их по одному, начиная с тех, кто сломался, признал вину и пошёл на сотрудничество, и заканчивая самыми упрямыми, каждого угощал кофе, сигаретами и коньяком, никого не тронул пальцем и украинцам не позволил, но всем задавал единственный вопрос – известно ли им, что означает кодовая фраза «Зима, снежки, варежки»? Но никто не мог ответить на этот вопрос, и только в последней группе заключённых ему попалась красивая женщина лет сорока с густыми пшеничными волосами, от коньяка и сигарет она отказалась, кофе выпила залпом, а на вопрос ответила с ходу, не задумываясь:

– Да это же пароль от компьютерной игры!

– От какой игры? – переспросил Калныньш.

– От сетевой игры, не помню, как она называется, в Донецке в неё многие играют, – она отвечала таким тоном, что он не мог понять, говорит она правду или тонко издевается.

«Где-то я её видел, – подумал Марк. – Кажется, я её допрашивал в Славянске».

– Значит, от игры, – задумчиво повторил он. – Ладно. Увести! Давайте следующего!

Калныньш вдруг почувствовал, как он устал и хочет в отпуск. На остров, к Энрике, туда, где море, пальмы и мулатки. Хотя бы на пару-тройку недель, отдохнуть от крови, грязи и чернозёма. Обычно он предпочитал отдыхать в ноябре-декабре, когда погода в России особенно отвратительна, но сейчас уже чувствовал усталость от страшного напряжения последних месяцев. А куда тут уедешь, на кого всё оставишь, когда даже в собственном штабе может притаиться враг, и никому доверять нельзя, никому…

Марк Калныньш с юности готовил себя к войне с Россией и, в отличие от менее умных и более самонадеянных коллег, никогда не считал, что она будет лёгкой и быстрой, даже после двух с половиной десятилетий демократических реформ. Но ведь это даже не Россия, думал он, противник – чёрт знает кто, шахтёры и трактористы, сброд с двух областей, а ковыряемся почти полгода, и не видно конца…

Он снова вспомнил Дэна. Чего ему не хватало в жизни? Его же могла ждать блестящая карьера. Почему он без колебаний выбрал пытки и смерть? Ведь у него не могло быть иллюзий, он слишком хорошо знал систему изнутри и лично Калныньша. А ведь ему было страшно, от Марка-то не скроешь настоящий страх ни за какой бравадой…

Нет, всё-таки надо в отпуск.

…Конечно, Александра понятия не имела, что означают три слова, которые повторял ополченец вслух в состоянии болевого шока. Но если это что-то важное – может быть, ей удалось отвлечь этого СБУшника от реального смысла и хоть капельку помочь кому-то из своих, отвести беду – она-то Калныньша вспомнила и считала, что он из СБУ. Ведь победа, как океан из капелек, всегда складывается из множества больших и малых усилий тысяч и миллионов людей.

В другое время она могла бы вызвать огонь, то есть гнев Калныньша, на себя, но в силу обстоятельств, о которых ниже, теперь даже этого священного права, принадлежащего каждому русскому человеку во вражеском плену, была лишена Александра Морозова.

Она шла по тюремному коридору и думала о Юозасе. Ей всегда было легче, когда она о нём думала.

Глава семнадцатая

«Уважаемая Вероника Юозасовна!

Учитывая заслуги Вашего отца, Шульги Юозаса Станиславасовича, при спасении мирных жителей Донецкой Народной Республики, за проявленное личное мужество, командование Народного ополчения Донбасса считает возможным ходатайствовать перед Народным Советом ДНР о присвоении Шульге Ю.С. звания Героя Донецкой Народной Республики посмертно…»

Вероника отложила письмо, тыльной стороной ладони утирая слезу с лица, и тихо передала его сидевшей рядом Ольге Алексеевне.

Вторую бумагу Вероника не показывала никому.

Второе письмо, в отличие от напечатанного на гербовой бумаге первого, было написано на тетрадном листке в клеточку, на литовском языке, которого она не знала, с подстрочным переводом на русский. Его отдала Веронике Марина Матвеева после похорон отца, в заклеенном конверте.

– Это Юра оставлял для тебя, когда уезжал в Славянск, – смахивая слезу, сказала Марина, – потом забрал, когда вернулся, а сейчас перед отъездом на позиции снова оставил… Что там – я не знаю, но он сказал, только если точно будешь знать, что убит… Если пропал без вести или ещё что – тогда не отдавай…

…Полсуток лежали, накрытые тонким флагом, вместе с остальными бойцами, убитый прямым попаданием в голову лейтенант из прокуратуры ДНР и обгоревший до неузнаваемости Юозас Шульга, и Матвеев уже распорядился было похоронить их прямо здесь, на позициях, но пришла помощь, и пришла машина, и убитых тоже забрали в Донецк…

“Дорогая Вероника! Mieloji Veronika!”

Девушка покосилась на сидевшую на соседнем стуле Ольгу Алексеевну и снова развернула письмо.

«Я просил отдать его тебе тогда, когда будет точно известно, что нет меня на этой Земле. Доченька, в молодости я совершил страшное преступление. Ты знаешь, что я родился в Литве, но я никогда не рассказывал тебе ни о своей прежней жизни, ни о том, как и почему я оказался на Донбассе и почему мы ни с кем не общались в Прибалтике. В конце восьмидесятых годов я был членом «Саюдиса» – литовской антисоветской нацистской организации. По их заданию, при руководстве американцев, я лично, своими руками, дочка, в июне 1989 года взорвал два пассажирских поезда с людьми. Использовали меня втёмную, я не знал, что теракт направлен против мирных жителей, нам сказали, что пойдёт эшелон с военной техникой. Меня это не оправдывает и не умаляет моей вины. Сгорело 645 человек, а может, и больше, тогда билеты продавали свободно и безбилетников брали легко».

Следующий абзац был вставлен на полях, явно Юозас дописывал его перед тем, как во второй раз отдать письмо Марине.

«В этих поездах погибли родители Романа Гостюхина, ты его знала, мы с ним вместе выходили из Славянска, он был смертельно ранен в стычке с хохлами. Если помнишь, у него был большой шрам от ожога в детстве – вот это оттуда».

И снова шёл текст подряд.

«Официально было объявлено, что это несчастный случай, а организаторы постарались убрать исполнителей. Моего напарника убили, а я успел это понять, и мне удалось скрыться…»

У Вероники опускались руки, и слёзы наворачивались на глаза, но она обязана была читать дальше.

«Дочка, прости меня когда-нибудь, если сможешь. Я это сделал, и это правда – шесть сотен жизней на моей совести, никуда мне от этого не деться. За двадцать пять лет я не нашёл сил встать и повиниться перед людьми, даже твоя мать этого не знала, но это было именно так, и эти два поезда – моих рук дело, и если меня не будет, я хочу, чтобы ты знала, распорядись этой информацией как сочтёшь нужным, но самое главное – никто из наших людей не должен идти и служить фашистам, никогда и ни при каких условиях, это слишком страшно…»

Эти строки были написаны рукой Юозаса Шульги, по-литовски, с его же переводом на русский язык.

Но это письмо Вероника хранила в тайне ото всех.

Потому что это было слишком невозможно, чтобы быть правдой.

..Артёму показалось, что он слышит голос матери, и он предпочёл не открывать глаза – откуда ей тут взяться, а если это только кажется, если он на самом деле у врага, у него будет некоторое время подумать и собраться с силами.

Он лежал с закрытыми глазами и слушал тех, кто сидел у его постели и говорил вполголоса – Веронику и мать.

Всё-таки это были не галлюцинации, и он открыл глаза.

– Мама, – произнёс Артём и попытался приподняться.

– Лежи, сынок, лежи, – ответила Ольга Алексеевна, – тебе ещё нельзя вставать…

– Мама… мы в Донецке? Как ты приехала? – спросил он и почувствовал нарастающую слабость, даже говорить было тяжело.

– В Донецке, – кивнула мать, – приехала, как все ездят. Через Изварино на автобусе.

– Значит, граница наша? А Иловайск?

– И Иловайск наш, и Саур-Могила, и Тельманово, и вчера освободили Новоазовск, – рассказывала Ольга Алексеевна радостные вести с фронта. – На юге наши вышли к морю, а на севере деблокировали Луганск…

Артём попытался улыбнуться.

– Ну вот, а я валяюсь в такое время… Мама, я тебя не познакомил. Это Вероника Шульга, Незабудка, моя… моя жена.

– Я уже знаю, сынок, – ответила Ольга Алексеевна, – Незабудка-вторая.

«Почему вторая?» – подумал сначала Артём и в следующий момент вспомнил, что Незабудкой была на прошлой войне Матрёна Ермишина. Как странно, что он не припомнил этого раньше, за всё время знакомства с Вероникой.

* * *

Советник ходил взад-вперёд по кабинету с сигаретой в руке. Говорил сидевший на окне Матвеев.

– На Юру я подготовил документы, но хотел сказать – решать, конечно, тебе, ты был его непосредственным начальником – по моему мнению, у нас был ещё один товарищ, который тоже заслужил Героя. Во всяком случае, похоже, что всё было так, как ты рассказывал…

Советник вздохнул.

– Ты про Янычара, – он мог бы и не уточнять. – Видишь ли, Саша, я-то знаю, как всё было, но что я могу представить в подтверждение своих слов? Анонимку в «Одноклассниках»? Когда мы освободим Киевскую область и Припять, – Антон Александрович перехватил взгляд Матвеева, брошенный на карту, где синие флажки противника зловеще нависали над обозначенной красной звёздочкой столицей Республики, – да, когда мы освободим Киевскую область и перезахороним его с почестями, тогда можно будет написать представление и отправить награду Фёдору в Москву… Поверь, мне этого хочется не меньше, чем тебе…

– Я не случайно затеял этот разговор, Антон, – ответил Матвеев, – ты знаешь, на Майдане Янычар спас мне жизнь, и я не имею права об этом забыть. Но позавчера добровольно сдался в плен хохол, который охранял его в секретной тюрьме и присутствовал при расстреле. Его зовут Степан Криничный. Если не врёт, то, как мы и предполагали, сделали это американцы, а непохоже, чтобы врал, его рассказ в целом сходится с тем, что написано в «Одноклассниках», хотя утверждает, что писал не он.

Советник покачал головой.

– Для человека, который писал текст в «Одноклассниках», русский язык не родной. Ладно, поговорю я с этим Криничным…

Матвеев встал с подоконника.

– И куда его?

– Потом-то? Да на обмен, куда же ещё…

* * *

Год 2015. Весна.

…И всё-таки однажды пришла весна, во что многие уже почти не верили.

По городу, только что пережившему первую, самую трудную, военную зиму, катился звенящий троллейбус. Артём сидел у окна, ближе к задней площадке, вытянув ногу в проход.

Республика, за которую отдали жизни Юозас и Ксения Шульга, Иван Беляков, Роман Гостюхин, Семён Левицкий и тысячи других, известных и неизвестных – Республика выстояла и отмечала свою первую годовщину.

…Второе ранение Артём получил при штурме Дебальцево, почти одновременно с Главой ДНР Александром Захарченко, и тоже в ногу. После этого ему пришлось довольно долго поваляться в госпитале, не удалось, как в прошлый раз, через пару недель удрать на передовую. Хотя и тогда, в сентябре, он опоздал и вернулся в свой батальон уже после того, как наступление было остановлено Минскими соглашениями.

Теперь Артём получил отпуск и намеревался провести его в Донецке вместе с Вероникой.

На остановке в троллейбус вошла не по сезону легко одетая женщина с новорожденным ребёнком, завёрнутым в синее тюремное одеяло – это сразу резануло Артёму глаз.

Артём хотел подвинуться, чтобы дать ей присесть, но рядом с ним уже уступили ей место. Она оглядывалась по сторонам, словно не зная, куда ей ехать, и наконец решилась спросить дорогу. Она назвала адрес их с Вероникой дома.

– Вам со мной выходить, – сказал Артём, – я сам в этом доме живу. А вы там к кому?

Женщина замялась.

– К знакомому, – сказала она наконец. – Попытаюсь его найти, хотя он, скорее всего, на фронте. Но у меня больше вообще никого нет в этом городе. Я с обмена, я была в украинском плену, мой сын родился там, в Харькове, в украинской тюрьме, а наш дом под Краматорском, на территории, занятой хохлами, и мне туда нельзя…

– Пойдёмте, – решительно сказал Артём, беря её под руку, – нам с Вами выходить. Если что – переночуете у нас. Вас как зовут?

– Александра, – представилась она. – А сына зовут Юра. И отца его, который на фронте, зовут Юра.

Холодок прошёл по спине Артёма. Он внимательно посмотрел на женщину, потом на спящего на её руках мальчика, и тоже назвал себя.

Троллейбус остановился, и, опираясь на трость, Артём вышел первым. Александра спустилась следом.

– Вот этот дом, – кивнул он.

– Скажите, может быть, Вы знаете его, если рядом живёте? Хотя бы в Донецке он или нет… Юрий Шульга, а по паспорту у него сложное прибалтийское имя…

Артём давно уже всё понял. Он даже понял, кто эта женщина – хозяйка дома, в котором умер Ромка Сибиряк, она прятала их с Юозасом от хохлов, об этом Юозас рассказывал и даже называл имя, хотя и ни единым словом не обмолвился о своих отношениях с ней… Но как сказать ей правду – Артём проглотил подступивший к горлу комок…

– И Романа Гостюхина Вы знали? – зачем-то спросил он, хотя всё было уже ясно.

– Да, – кивнула Александра, – его… его похоронили у нас в селе. А почему Вы спрашиваете? Вы знаете эту историю? Значит, Вы и Юрия Шульгу знаете?

Артём тихо кивнул.

– Что же Вы молчите, Артём? Я же должна его найти. Он хотя бы в Донецке или на передовой? Где же он?

– На Аллее Славы… – выдохнул Артём одними губами, – …во время битвы за Иловайск в августе прошлого года, – нет, это говорил не он, это говорил кто-то посторонний, совершенно чужим голосом, хотя шевелились почему-то его губы, и его глаза смотрели не на Александру и не на окружающий городской пейзаж, а в бесконечную пустоту, – хохлы заминировали склад химических отходов, и он вызвался добровольцем обезвредить бомбу, и это получилось, но хохлы перехватили его на обратной дороге… расстрелял все рожки и вместе с ними подорвал себя гранатой… Герой Донецкой Республики…

Артём ожидал слёз, истерики, но Александра не заплакала. Она опустила глаза в землю.

– Да, это он. Он так мог, я знаю. Что ж, простите, что побеспокоила Вас. Я, наверное, пойду, – она нерешительно повернулась.

– Стойте! – почти крикнул Артём. – Куда же Вы пойдёте, Вам же некуда идти. Не оставлять же Вас с маленьким на улице. Скоро комендантский час! Я провожу Вас в квартиру. Вы Веронику Шульгу знаете?

– Только заочно. Юра рассказывал, что у него есть дочка.

«А теперь ещё и сын», – грустно подумала она, поднимаясь по лестнице за Артёмом.

* * *

На полу московской квартиры на ковре играл ребёнок.

Анна сидела, сгорбившись над столом, и писала письмо сыну в колонию.

«Всё-таки вернули мы Кирюшу, Женя, хотя и намучались по судам. После Мосгорсуда летом прошлого года, на который я не успела с Донбасса и который за несколько минут вернул наше дело на новое рассмотрение – был снова районный, уже в октябре, потом перенесли на ноябрь, об этом я тебе, кажется, писала уже, и он вынес неожиданно решение в нашу пользу…»

Анна вздохнула, поправила очки и ласково посмотрела на Кирюшу, но он был увлечён игрушками, он складывал из кубиков картинки и на бабушку внимания не обращал.

«Но и после этого нам Кирюшу не отдали. Сказали, пока не вступит в силу решение, не отдадут. Решение не вступило, опека его обжаловала, и снова по кругу… И снова был Мосгорсуд, в прошлом месяце, оставил в силе решение первой инстанции. Потом они изготавливали решение, это у них так называется, ты знаешь, наверное, и только после этого выдали мне на руки оригинал постановления с подписью и печатью, и поехала я Кирюшу забирать…»

Она вытерла платком щёки и раскрасневшиеся глаза.

– Бабушка! – крикнул Кирюша. – Бабушка, смотри, у меня получились утята!

Анна опустилась на ковёр рядом с внуком и устремила взгляд на рисунок из кубиков.

– Бабушка, почему ты плачешь? Не надо плакать! Смотри, каких я собрал утят!

– Ничего, Кирюша, ничего, я не плачу, – с грустной улыбкой ответила Анна.

«Так что Кирюша снова с нами, спустя почти два года, и это, пожалуй, единственная моя радость сейчас…»

– Бабушка! Ты пишешь письмо дяде Жене? Который сидит в тюрьме?

– Да, Кирюша. Твой дядя Женя сидит в тюрьме. А мой брат Ваня, твой, получается, дедушка Ваня, хотя и был совсем молодой, погиб на войне.

– Я знаю, – серьёзно ответил мальчик, – на Донбассе. Мне баба Матрёна рассказывала. И показывала медаль. Он был разведчиком, и его убили враги. Я тоже буду разведчиком, когда вырасту. Обязательно буду.

«Дедушка Фёдор ездил в Донецк на прошлой неделе за наградой Ивана. Антон Александрович хотел представлять его к Герою ДНР, но не получилось – нужно было подтверждение подвига от наших людей, хоть ополченцев, хоть мирных, но от своих, а никто из наших подтвердить не мог… Поэтому вручили Георгиевский крест ДНР, это хоть и ниже рангом – но всё равно, выписали на имя Ивана Белякова, передали Фёдору, как отцу, в торжественной обстановке. Иван бы, наверное, порадовался…»

* * *

Александре показалось, что снаряд разорвался где-то совсем рядом, что задрожали стены подвала, но Вероника успокоила её.

– Это далеко, поживёте у нас – научитесь различать… А это уже ближе… Вы, главное, спускайтесь сюда, не сидите в квартире, там опасно. В следующую ночь меня не будет, я дежурю. Или просто спускайтесь сюда сразу с вечера, не ждите обстрела.

В своём углу лежала уставшая Марина с детьми.

«Неужели и я так привыкну, – подумалось Александре. – Какие же были тихие ночи в Харькове на Холодной горе… А ведь привыкну. Зато на свободе, это главное, всё остальное потом. Будем жить».

На руках у Александры проснулся и подал голос, утверждая своё право на жизнь, юный гражданин Донецкой Народной Республики. Его разбудили разрывы снарядов, и она долго не могла снова укачать ребёнка.

«Kas ten, rytuose? —

Bunda Žeme. Motina»…

Вероника начала напевать литовскую колыбельную, под которую росла сама, хотя и не знала перевода, и маленький Юра стал под неё засыпать, пока Александра запоминала слова.

– Вероника, мы же победим? – тихонько спросил кто-то из младших детей Марины. Она была в военной форме и могла ответить на этот вопрос авторитетнее, чем мать.

– Конечно, победим, по-другому не бывает, – ответила Вероника. – Спи давай.

«Будем жить, – снова подумала Александра. – А как и где? Уцелеет ли дом? Но это всё потом. Не сейчас. После победы».

Это будет всё потом.

Когда мы победим.

Ведь война ещё не окончена.

Зло не побеждено.

Оно лишь остановлено на дебальцевском рубеже.

Но есть надежда.

2017–2019

Примечания

1

Стихи С. Золотцева, исполнение Т. Картинцевой.

2

Пояснение для молодых читателей: в ранних версиях Microsoft Word при проверке орфографии слово «ельцинизма» (в родительном падеже) предлагалось заменить на «ель цинизма», что стало поводом для многочисленных шуток. Примерно в середине 2000-х годов разработчики эту ошибку исправили.

3

Может, английский? (англ.) Немецкий? (нем.) Французский? (фр.)

4

Стихи Н. Бондаренко.

Content

Мария Донченко
Отречение

Книга первая Катастрофа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Книга вторая Время червей

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Книга третья Гроза в степи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания