Игорь Онофрей

Преступления без наказания

Предисловие

Пока я жив, я хотел бы дописать эту книгу. Ровно 40 лет назад я начал над ней работать, всё это время выбирая жанр и придумывая название. Идеи менялись в зависимости от обстановки и жизненного опыта, и их было много.

Прожив семьдесят лет, я хотел бы оставить за собой след, похожий на след падающего метеорита. Хотя людей, которые наблюдали падение метеорита, гораздо больше, чем тех, кто когда-либо прочитает эту книгу.

Если написанное мной прочтут только мои дети, я уже буду очень рад. Я пишу отнюдь не в назидание – я меньше всего хочу кого-то учить. Я лишь делюсь своими размышлениями, и, может быть, они чем-то помогут моим детям.

Мир захламлён философскими сентенциями, религиозными учениями, проповедями, нравоучениями, книгами-справочниками на все случаи жизни, и повзрослевшие чада, если склонны к чтению, ищут в них ответы на вопросы, которые ставит перед ними жизнь. Но есть ещё семья, родители. Признаюсь, я сожалею о том, что не нашёл достаточно времени для бесед с дедом и отцом в конце их жизни. Возможно, мудрость прожитых ими лет помогла бы мне избежать ошибок, хотя бы самых элементарных.

И сейчас, шагнув в последнюю треть своей жизни (кто знает?), я с мрачным сожалением сознаю, что наделал кучу ошибок, но так и не знаю, что такое правильный путь.

Моя жизнь всегда была очень насыщена и интересна, и я вряд ли хотел бы что-то изменить. Я родился в Харбине в 1944-м, детство и раннюю юность прожил в Китае. Детства я почти совсем не помню, только некоторые – вспышками – эпизоды. По рассказам родителей и по своим ощущениям я понимаю, что это было трудное время – период оккупации Маньчжурии советскими войсками и гражданской войны в Китае.

Отрочество и юность тоже остались в памяти каким-то серым пятном. Видимо, жизнь была настолько трудна, что подсознание до сих пор отвергает мои попытки вспомнить что-нибудь яркое и светлое из этих времён. И поэтому я до сих пор завидую моим сверстникам, которые отчётливо помнят события своего детства и юности и живут этими воспоминаниями всю жизнь.

Я иммигрировал в Австралию, когда мне исполнилось ровно двадцать лет. Я был последним русским иммигрантом моего возраста, покинувшим Китай. Два года до выезда были временем мучительного ожидания разрешения на выезд вкупе с оскорбительным и хамским отношением китайских иммиграционных властей, жутким бездельем, поскольку возможности учиться или работать не было. Не единственный, но в будущем очень полезный результат этих двух лет – я «натаскался» в беглом китайском благодаря своим китайским друзьям.

Другой плюс – это куча свободного времени. Тогда в Китае ещё не было телевизоров, но уже не было русского кино или какого-нибудь иного развлечения, кроме редкой возможности слушать радиопередачи из России. Когда становилось совсем тоскливо и скучно, я ходил в китайские кинотеатры, где демонстрировались фильмы, напичканные голой пропагандой, от которой тошнило даже меня – политически совсем несозревшего юношу.

Это время закалило меня. И когда наступали трудные дни, я сравнивал их с мрачным и нищенским прозябанием в детстве и отрочестве, и мне становилось легче. Своим детям я пытался внушить – правда, безуспешно, – насколько безоблачны их молодые годы. Всё познаётся в сравнении, и каждый видит жизнь своими собственными глазами.

Моя книга называется «Преступления без наказания», то есть она о безнаказанности. Прожив двадцать лет в Китае, поделив последующие пятьдесят с лишним лет между Австралией, Японией, Россией и Кипром и посетив больше двадцати стран, я, по непонятной причине, не перестаю думать о проступках и преступлениях, оставшихся безнаказанными. Они, на мой взгляд, более существенны, чем те, за которые предусмотрены наказания по закону.

Без наказания остаётся и неправильное воспитание детей, и политические ошибки правителей, в результате чего страдают целые народы. Без наказания – из-за несовершенства законов – остаются экономические преступления… Я хочу рассказать только о той безнаказанности, с которой сталкивался или я сам, или мои друзья и партнёры. То есть о том, о чём я знаю не понаслышке.

Мне хотелось бы, чтобы эта тема, тесно связанная с моим личным опытом, послужила предметом размышления для моих детей, их сверстников и даже, может быть, умудрённых жизненным опытом людей. Возможно, им удастся изменить ситуацию, а как и когда это произойдёт, решать не мне.

Всё, о чём написано в этой книге, – правда. Я должен оговориться, как это принято, что имена героев книги вымышлены и любые совпадения с реальными людьми случайны. Мы любим приписывать себе положительные качества, поэтому, если вы подумаете, что всё хорошее здесь относится именно к вам, то это прекрасно. Если же в отрицательных персонажах узнаете себя – ничего не поделаешь, на воре и шапка горит.

В книге нет главных героев. Это просто сборник новелл, в которых кое-где прослеживаются автобиографические мотивы. По сути, не важно, как возник тот или иной сюжет. Иногда это сочетание увиденного либо услышанного, либо вычитанных где-то идей и их осмысления. Тема безнаказанности может проявляться ясно и отчётливо, а может быть выражена опосредованно и образно. Читатель вправе не соглашаться со мной. Однако надо помнить, что основа замысла автора – направить к размышлениям, результат которых зависит от самого читателя, то есть от каждого из вас.

Купе на двоих

От Хабаровска до Москвы скорый поезд идёт 7 дней. На первый взгляд может показаться странным, что в начале XXI века, века сумасшедшей космической скорости, многие предпочитают эту поездку самолёту. Нет, не из-за экономии, скорее, вопреки большим скоростям, кое-кто – из-за романтики и в редких случаях – из-за боязни летать.

Андрей давно мечтал повторить поездку, которую он совершил 33 года тому назад. Тогда он впервые побывал на родине его деда и отца. Произошло это в конце 70-х, и в голове 33-летнего внука белого иммигранта, который воевал против советской власти, была смесь огромного любопытства и некоторого опасения. Она оставалась с ним до конца турне.

После этого Андрей часто посещал СССР, а потом Россию, и проработал там больше полутора десятков лет. Иногда ему казалось, что он изучил эту трудную страну досконально, иногда – что не знает о ней почти ничего. Последнее происходило, когда он снова и снова сталкивался с непредсказуемыми, почти феноменальными сюжетами, которые подбрасывала ему жизнь.

В ту, первую поездку поезд из дюжины вагонов полпути тянул тепловоз, а остальной путь – электровоз. Стояла суровая зима 77-го, окна были наглухо закрыты, а вагон нагрет до того, что и в майке было жарко. Постельное бельё на третьи сутки из белоснежного стало серым от копоти. Только в конце поездки Андрей с женой узнали, что свежее бельё можно было попросить за отдельную плату. В вагоне-ресторане пробка от шампанского, выстрелив в потолок, вызывала чёрный душ, который покрывал все блюда гарью с противным привкусом.

На этот раз Андрея уверили, что за минувшие 33 года сервис изменился в лучшую сторону, электровозы заменили тепловозы и что он будет приятно удивлён обслуживанием и непременно получит удовольствие от поездки.

В поездке за время долгого пути попутчики успевают подружиться, поругаться, сделать предложение и изменить. Ругаются реже. Скорее спорят, но расстаются, как правило, друзьями.

Желания общаться с незнакомыми попутчиками у Андрея не было. Напротив, хотелось побыть наедине с собой – такая возможность выпадает нечасто в суете и круговерти современного шального мира.

Однажды при встрече с одним из высокопоставленных чиновников большого министерства он и обронил эту мысль о сольном путешествии.

– У нас в России можно всё, – уверил чиновник Андрея и кому-то позвонил.

К перрону Андрея доставили с внушительным эскортом, и проводник с первых минут проникся к нему уважением. Один из провожающих пожал руку проводнику и что-то коротко сказал ему.

Проводник ловко убрал в карман кителя то, что было составным рукопожатия, и, когда поезд тронулся, заговорщицки подмигнул Андрею:

– Пусть господин не беспокоится, всё будет на высшем уровне.

Шёл 20-й год политики перемен и обновления России. Обращение «господин» применялось сейчас не только к иностранцам, как было лет двадцать тому назад. Однако Андрею резануло ухо это обращение, адресованное явно к бывшему «товарищу» с манерами мужика из глубинки, но при галстуке от «Кристиан Диор» и с бриллиантовыми запонками.

Однако Андрей вскоре забыл об этом эпизоде: он радовался выпавшей возможности побыть наедине с собой и, предвкушая длительный путь, весело поприветствовал кондуктора, который принёс ему постельное бельё. Затем, как водится, последовал чай в традиционном металлическом подстаканнике, и наконец двери, громко щёлкнув, закрылись.

В зеркале размером во всю дверь отражались купе с колышущимися свежими занавесками на окнах и редкое мелькание тусклых фонарей полустанков. Разогнавшись, поезд идёт мягко; ритмичное постукивание колёс гипнотизирует; пролетающие тускнеющие после заката пейзажи со временем не кажутся монотонными, и пассажир может часами, не отрываясь, смотреть в окно до того, как стемнеет. С наступлением темноты монотонность нарушают огни полустанков, станций и придорожных поселений.

Теперь предстояло расположиться поудобнее. Семь дней в пути в одиночестве, в маленьком купе, с мобильной связью, работающей только вблизи крупных городов, да и то ненадёжной, – казалось, это вовсе не то, что нужно сверхзанятому бизнесмену. Андрей тем не менее был рад, что сумел оторваться от суеты, позволил себе такой необычный отпуск и стал недоступен для всех.

…Итак, на свободную полку лёг плеер с дисками новой коллекции классической и современной русской музыки. Там же разместились, в надежде быть прочитанными, несколько книжных томов. Это были произведения русских писателей – книги Андрей покупал постоянно, но они годами томились на книжных полках в ожидании почти невозможного – свободного времени. Вот сейчас, вероятно, и настал их черёд!

Вагон-ресторан блистал белизной скатертей и радовал глаз изящно расставленной посудой. Не похоже, чтобы пробка от шампанского уже могла приправить искусно и аппетитно приготовленные блюда дождём накопленной гари с потолка. В ресторане было много свободных мест – возможно, потому, что вечер ещё не вступил в свои права, а возможно, потому, что цены здесь были довольно высокие для русских среднего достатка. Да, за тридцать три года всё изменилось в корне. Не приходится заранее подкупать официанта, чтобы и сервис, и блюда были отличные. С сервисом, правда, не торопились, но спешить было некуда.

Двести граммов ледяной «Сибирской» водки сменили усталость долгого дня на приятную расслабленность, и Андрей решил перед сном начать читать новую книгу. Однако после тёплого душа и выпитой водки усталость взяла своё, и глаза стали закрываться уже после первой страницы. Волшебный ритмичный перестук колёс погрузил Андрея сначала в гипнотическую дрёму и совсем скоро – в такой редкий для него глубокий сон. Проводник обещал разбудить к завтраку по прибытии к первой остановке в большом городе, до которого ходу было больше восьми часов.

Проснулся Андрей от того, что кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. Он открыл глаза. За окном ещё стояла кромешная тьма, значит, проводник – а это был он – оказался в купе явно не для того, чтобы разбудить Андрея к завтраку. Лицо проводника выражало смесь виноватости и растерянности. Позади него, в двери купе, стоял огромный «шкаф» в военной форме. По большой звезде на погонах Андрей понял, что это генерал, но каких войск – не разглядел.

– Вы нас извините, – суетился проводник. – Товарищ генерал вынужден разделить с вами СВ.

Почему здесь всё ещё «товарищ» и генерал был «вынужден», Андрей понял чуть позже. Чертыхаться, качать права, разбираясь с проводником, было бесполезно. В России, где нет ничего невозможного, действительно можно было всё, и максимум, что он мог сделать позже, – это пожаловаться тому самоуверенному министру, который обещал ему полное одиночество.

Андрей быстро собрал лежащие на второй полке диски и книги и, не вступая в разговор, молча лёг на свою. Он был раздражён наглостью проводника, который прервал его сон. Генерал громко вещал проводнику, что ему нужно принести, и, наконец, дверь купе со щелчком захлопнулась. Андрей лежал лицом к стене и слышал, как генерал шуршал бумагой, наверное, доставая продукты.

После того как Андрея разбудили, поезд стоял не больше минуты, и что это была за остановка, Андрей не знал. За окном светились 2–3 фонаря – явно какой-то небольшой полустанок. Он вспомнил слова проводника при отправлении из Хабаровска, что следующая остановка будет только к завтраку. Значит, это не плановая остановка. Потом он узнал, что поезд остановился здесь именно ради генерала, а полустанок находился недалеко от ракетной базы.

Прерванный сон не возвращался. Через некоторое время вновь открылась дверь, нарушая ночную тишину, и в купе вошёл проводник с подносом. Ресторан уже был закрыт, но, как вы помните, в России нет ничего невозможного. Андрей повернулся на другой бок, чтобы видеть происходящее. На подносе была закуска, которую вряд ли мог затребовать обычный пассажир. Андрей с любопытством разглядывал, как подобострастно проводник освобождал столик и пытался уместить принесённое на его крошечной поверхности. Такое поведение проводника было бы типичным до развала СССР, когда звезда генерала да ещё звезда Героя много значили, но и военные и герои потеряли свою значимость после 1991-го, если их имена не были связаны с власть предержащими.

«Значит, большая шишка», – подумал Андрей и после ухода проводника вновь попытался уснуть. Он опять повернулся к стене, но почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Андрей повернул голову.

– Мистер… плиз, – генерал жестом пригласил выпить, поднеся руку ко рту.

Ага, значит, проводник предупредил поселенца, что с ним в купе едет иностранец. Что-то есть положительное в новой демократии! До этого иностранцам подсаживали только гэбистов или проверенных партийных, а этот – генерал и с героем. Мало того, что едет с ним в одном купе, но и выпить предлагает. Андрей приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на генерала, окинув взглядом полный стол закуски. На столике также стояли бутылка армянского коньяка и бутылки водки незнакомой ему марки.

Андрей колебался. Хотя сон улетучился и усталость как рукой сняло, в его планы не входило выпивать, да ещё и в такой компании. Но на лице генерала не было узнаваемого типичного отпечатка любителя выпить, свойственного многим военным. Его лицо выражало благодушие и даже, как показалось Андрею, смущение и искреннее гостеприимство.

– Благодарю вас, но… – начал было Андрей, но генерал перебил его, будто Андрей говорил не на чистом русском, а на непонятном ему языке.

– Плиз, – он вновь сделал характерный жест, приглашающий выпить, и показал на закуску.

– Вы знаете, я хотел в эту поездку отдохнуть…. Я вообще-то не особенно силён в этом деле, – и Андрей кивнул в сторону бутылок. Но генерал, будто не слышал, что Андрей говорит по-русски, и упорно повторял:

– Плиз, плиз… мистер!

Андрей улыбнулся, махнул рукой – ну что ж теперь поделаешь! – и сел, отбросив одеяло к ногам.

– Спасибо, но только ради знакомства.

Только тут до генерала дошло, что Андрей говорит по-русски и практически без акцента.

– Так этот же сказал, что вы того… иностранец?!

– Да, я того, иностранец, но я русский иностранец.

Недоумение, почти испуг промелькнули в глазах генерала. Он прищурился.

– Как это… русский иностранец? А-а-а… Вы стали иностранцем, то есть иммигрант?

– Я всё время был иностранцем. Это мои деды стали иммигрантами после революции. – Андрею захотелось его шокировать, и он продолжил: – Те, что воевали с красными, то есть с вами, а потом через границу – в Китай.

Генерал на мгновение притих, водя головой из стороны в сторону, будто осмысливая услышанное.

– Я понял, хотя всё это очень сложно. Сложно, но понятно, хотя и не совсем… Но важно то, что мы общаемся, что мы попутчики, поэтому будем знакомиться.

Он представился, назвав имя и отчество, Андрей же ограничился именем.

– А по отчеству?

– Я не привык на Западе, чтобы меня величали по отчеству. К тому же я из Австралии, а там вообще проще в обращении.

– Как это – в Австрии всё проще? Там же саксонский снобизм?!

– В Австралии, – уточнил Андрей. – Там, в бывшей английской колонии, как-то всё смешалось, и англосаксонский снобизм не привился. Может быть, раньше это и было!..

– Знаете что, давайте выпьем, и вы мне расскажете об Австралии, а особенно о ваших предках. Вы не думайте, что мы такие тёмные люди, но одно дело – из книг и вторых рук и другое – из первых, как говорится, уст, живого русского иммигранта, да ещё так хорошо сохранившего родной язык.

Андрей понял, что, по крайней мере, в эту ночь отдыха ему точно не будет, но генерал ему сразу понравился. Их стаканы, налитые доверху, прикоснулись с лёгким звоном, и попутчики посмотрели друг другу в глаза.

Через час они громко и оживлённо беседовали. Их объединяли один возраст, одно происхождение, язык и даже общая культура, но всё же оба чувствовали какую-то невидимую стену, мешающую им полностью раскрыться, довериться друг другу. Ясно, что генерал имеет ограничения, но Андрей боялся чего-то непонятного, необъяснимого. Может, он не хотел обидеть собеседника своей прямотой, осуждая режим, в котором тот воспитывался, хотя генерал и сам открыто критиковал явные недостатки. А может, из-за полярности их судеб многие нюансы сказанного в полной мере не доходили до обоих.

Было понятно, что генерал сердцем не воспринимал аргументов вроде бы такого же русского, но всё равно чужого, не своего – человека, не звучащего с ним на одной волне. Он вежливо кивал, соглашался, и Андрей, наконец, научился выдавать информацию дозированно – ровно столько, сколько собеседник сможет переварить. Андрей чувствовал, что не должен выдавать генералу, несмотря на его подготовленность и осведомлённость, информацию, от которой как до, так и после перестройки его ограждала система. Иначе говоря, Андрей понял и был уверен в своей правоте, чего боялся генерал! Он воспринимал сказанное собеседником как пропаганду или чистой воды вымысел.

Андрей перестал спорить и возражать, и беседа, которая продлилась до утра, потекла непринуждённее. Впоследствии Андрей жалел, что не смог записать всю беседу. Если бы он сделал это сразу, то не смог бы услышать всего сказанного, что-нибудь бы упустил. Поэтому решил просто запомнить разговор и потом воспроизвести его. Так и появились эти записки, которые стали основой дальнейших рассказов – в точности в той последовательности, как шла беседа.

Солнце ещё не взошло, но становилось всё светлее. Генерал замолчал. Мысли в голове Андрея беспорядочно роились – полностью осмыслить всё услышанное ему мешали алкоголь и усталость.

Генерал лёг, скрестив руки на груди, и, к удивлению Андрея, мгновенно уснул. Андрей тоже лёг, не раздеваясь, ему казалось, что он не сможет уснуть. Вроде бы щёлкнула дверь купе, поезд остановился… А дальше мысли спутались, затуманились, и мозг погрузился в тёмную пропасть.

Кто-то упорно трясёт Андрея за плечо.

– Господин, вставайте, я обещал разбудить вас на завтрак.

Голова шумела. Андрею казалось, что он только заснул.

– А где генерал?

Полка напротив была будто нетронутой. Столик – чистый. Проводник, выходя из купе и закрывая за собой дверь, ответил:

– Ресторан закроется через полчаса.

Андрей продолжал смотреть на полку, тряся головой и ничего не понимая. Впереди были шесть с половиной суток путешествия в одиночестве.

Что Андрей рассказал о себе генералу

Я умиляюсь, когда мои сверстники вспоминают свои детство, отрочество и юность так подробно, словно это было совсем недавно. Честно говоря, мне иногда сложно вспомнить, что происходило в прошлом году. Поэтому когда я слышу воспоминания о детстве от других, думаю, что это скорее попытка выдать желаемое за действительное, то есть мои сверстники хотят помнить всё именно так, как они рассказывают.

Память у меня хорошая, несмотря на мои 70, но, как я её ни напрягаю, кроме каких-то отдельных и редких детских эпизодов, мало что припоминаю. Судя по семейным альбомам, родителям было не до фотографий. Всё, что я собрал по своим архивам и с помощью старших сестёр, – это две-три фотографии, на которых мне примерно год и где снят такой толстый бутуз, что мне не верится, что это я!

Как рассказывала мама, по вине японских врачей я едва не умер в годовалом возрасте от какой-то неведомой желудочной болезни. Выходила меня заговорами какая-то бабка. Видимо, поэтому у меня по сей день нет большой любви к японцам, а заодно и к врачам. Вероятно, по этой же причине, если что случается со здоровьем, я ищу какую-нибудь бабку, которая вылечила бы меня от любой напасти.

Когда родились мои дети (а произошло это в столице Австралии – Канберре), мне кажется, не проходило и дня, чтобы их не фотографировали, поэтому альбомы со снимками их счастливого детства занимают не одну полку в книжном шкафу. Вот десятки фотографий моего полугодовалого сына. А здесь ему годик… Тут и видео. Количество и того, и другого удвоилось с появлением на свет дочки.

Когда рождались мои дети, я присутствовал при родах. Не понимаю, почему женщин всё время пугают родами? Мне кажется, наш первенец так легко достался жене, что я не знаю, как жена, – но я даже не успел испугаться, а вот с дочкой запаздывал принимающий врач, и все немного запаниковали. Когда же жене при родах что-то надрезали, я чуть не упал в обморок.

Сыну было около двух месяцев, когда я уехал в первую длительную командировку в Москву, будучи главой семейства из трёх человек. Вернулся я, когда сыну исполнилось шесть месяцев, и он, естественно, меня не узнал, но с любопытством трогал меня за бороду.

Сам я родился (и об этом знаю по рассказам родителей) на станции Аньда, что на западе от Харбина. Когда мне исполнилось пять лет, мы переехали в Харбин. От рождения до Харбина я помню только один эпизод. Я иду по рельсам железной дороги, которая, видимо, находилась рядом с домом. И всё! Насколько это воспоминание важно для психоанализа по методу Фрейда и важно ли вообще, не знаю.

В Харбине мы жили в посёлке Ченхе, на берегу Сунгари. И здесь детали как-то спутались, хотя помню, что жили мы с 1950 по 1964 год в двух домах. В первом – большой семьёй. Бабка с дедом, тётя с сыном, моим кузеном, мать, две старшие сестры. Отца помню смутно. Мне кажется, он часто уезжал. В хозяйстве были две коровы, утки и курицы. Всем этим заведовала бабка, уже тогда сутулая и почерневшая от забот старуха. Как я позже понял, она меня очень любила и всё мне прощала. Прощала, когда я сбрасывал только что вылупившихся утят с высокого крыльца, и они гибли. Прощала, когда я воровал у неё копейки, покупая что-то у китайца-лоточника тут же, за углом. Иногда с группой таких же малолетних сорванцов, как и я, мы по очереди отвлекали этого лоточника и крали у него конфеты. Мне не было пяти, когда я попал в полицейский участок за то, что спустил колесо у автобуса на стоянке напротив дома. Бабке, чтобы выкупить меня, пришлось дать взятку в виде корзины со сливами. Поможет ли и тот эпизод в моём психоанализе сейчас, я не знаю! Знаю, что бабка, иногда рассказывая гостям о моём далёком криминальном прошлом, простила мне и это.

Хотелось отдельно рассказать о моих предках. Всё, что я о них знаю, я собрал по крохам, расспрашивая и родителей, и родственников. Сведений немного, и я не уверен в их правдоподобии. Однако я вижу в себе кое-какие объяснимые наследственные качества. Так, по крайней мере, я думаю. Но из-за запутанности биографий и отсутствия хотя бы каких-то устных деталей я просто отмечу своё генетическое состояние, то ощущая себя отпрыском прародителей голубой крови, то признаки мещанства, а порой и плебейские наклонности.

Я помню своего неродного деда с того момента, когда он после контузии был почти без движения. Они с бабкой ютились на кухне. Из-за его болезни атмосфера в доме была напряжённой, и бабка часто молилась, чтобы Бог поскорее забрал деда. Бог, видимо, тогда был очень занят и забрал деда позже – он умер в Гонконге, на пути в Австралию. Через два года после смерти деда я навестил его могилу. Спустя сорок лет могилы я уже не нашёл, но сейчас пытаюсь выяснить её местонахождение, чтобы поставить там памятник. Я чувствую свою вину перед ним за свою невнимательность к его болезни и детскую неосознанную грубость. Дед служил делопроизводителем при адмирале Колчаке и мог бы рассказать много интересного. Он был очень образованным человеком, но я никогда не видел, чтобы дед читал что-нибудь, кроме Библии.

Бабка после смерти мужа прожила лет тридцать. Сначала хотела дождаться внуков, а дождалась и правнуков. Вся её жизнь – это череда испытаний, трудностей и страданий, поэтому удивительно, что она прожила почти 100 лет.

Про отца и мать я, к сожалению, знаю немного. Отец часто отсутствовал и много пил. В доме он конфликтовал с бабкой, под горячую руку попадало и матери, и нам. Я плохо понимал, что происходит, и отца просто боялся. Наверное, он не был злым человеком, но, по-видимому, не получил от жизни желаемого и отводил душу с собутыльниками и в домашних скандалах. Когда я повзрослел, отец пытался сблизиться со мной, но детские воспоминания – а я запомнил его выпившим и скандальным – не оставляли меня, и подсознательно я никогда не переставал бояться его. Умер отец быстрой счастливой смертью. Несмотря на сложное отношение к нему, я очень переживал его смерть и до сих пор чувствую необъяснимую вину перед ним. Если Бог не будет слишком занят на этот раз, он поможет мне разобраться в своих чувствах к умершему отцу, но, когда росли мои дети, я всегда хотел, чтобы они меня не боялись.

Мать пережила отца на двадцать лет. Она любила меня больше всех и, наверное, желала бы прожить оставшуюся жизнь со мной, но так не случилось. Мать кочевала между моими сёстрами и домом престарелых, где и утратила интерес к жизни. Не знаю, как сёстры, но и по отношению к матери я чувствую себя виноватым. Чувство вины, вероятно, даётся за то, что не было сделано мною при жизни близких. Не уверен, облегчает это жизнь или, напротив, делает её сложнее.

В раннем детстве игрушек у меня не было. Помню, однажды мне подарили ружьё с привязанной к дулу пробкой. Как-то раз оно застряло под диваном. Вытаскивая, я сломал ружьё пополам. Других игрушек я не помню. Трудно сейчас сказать, почему их не было: возможно, из-за бедности, или у родителей находились другие приоритеты.

Когда моим детям было столько, сколько мне в Китае, часть детской комнаты мы отвели для игрушек – от простых до сложных механических. Их, как и ружьё в моём детстве, тоже постигала трагическая участь: куклы теряли головы, а механических игрушек хватало не больше, чем на неделю. Перед каждым Рождеством производилась чистка: игрушки, которые не подлежали восстановлению, выбрасывались, и «загон» пополнялся новыми.

«Криминальных» привычек в этом возрасте за моими детьми не наблюдалось. Был, правда, один эпизод, когда двухгодовалая дочка прихватила в местной лавке маленькое пасхальное шоколадное яичко. По дороге домой она подозрительно молчала, и жена обнаружила похищенное в её руке уже почти растаявшим. Жену обеспокоило случившееся, и она решила в корне пресечь подобные неприглядные проявления в характере дочки. Мы отвели её к лавочнику и объяснили происшедшее. Лавочник отнёсся к этому с пониманием и не привлёк дочку «к юридической ответственности». Он только заметил, что если бы все были такие сознательные, как мы, он был бы в два раза богаче.

За время проживания в Китае наиболее отчётливо я помню частые прогулки на лодке вверх по Сунгари. В километрах десяти от нашего посёлка у старшей сестры с мужем была дача – маленькая избушка из досок и листового железа. Там хранились снасти и огородные принадлежности. Нужно отдать должное китайцам, самим жившим в нищете, и сказать, что они никогда не воровали. Не крали они и в городе, и мне до сих пор стыдно за детские налёты на лоточника. Больше того, китайцы не раз выручали нашу семью в голодные годы. Они привозили продукты с огорода и давали в долг, не зная, сможем ли мы когда-либо расплатиться. Русским выдавали пайки, состоявшие из хлеба, муки, растительного масла по литру в месяц, иногда дюжину яиц в месяц и – ещё реже – по килограмму мяса на душу. Помню, в качестве сладкого у нас были сухарики, которые мы облизывали и макали в сахар. Коронным блюдом матери были жаренные на постном масле лук и рис. Муж сестры, заядлый охотник, приносил изредка дичь и рыбу. Знакомые староверы из провинции также изредка привозили мясо дикой козы – так мы пережили самые голодные годы начала шестидесятых. Приходили и посылки из Австралии – консервы с ветчиной и сливочное масло. Китайцы жили ещё трудней, но не было ни зависти, ни злости.

Я помню, как, возвращаясь из школы и проходя мимо канализационной канавы, впадающей в реку, увидел мёртвых грудных детей, плавающих в этой канаве. (Сейчас просто жутко от того, что это стало происходить и здесь, в Австралии, – брошенные дети в канализации! В XXI веке цивилизации!) Из-за голода съедали абсолютно всё живое, включая крыс и воробьёв. Сдиралась кора с вяза и первая зелень весной. Детей, умерших до семи лет, китайцы не хоронили, и дикие, ещё не съеденные собаки часто таскали в зубах то руки, то ноги выброшенных детей. Я сам не раз видел трупы детей, завёрнутых в циновку и лежавших подальше от глаз – на удалённом от города берегу реки.

Самым памятным было путешествие на поезде в гости к староверам – это 500 километров от Харбина. От станции ещё километров десять пешком до поселения. Оно состояло из десятка бревенчатых домов, расположенных по обе стороны немощёной улицы. В каждом дворе – амбар, баня. Что мне запомнилось: убитые медведи, сваленные кучей за заборами. И это в каждом хозяйстве. Медведей было много, их отстреливали не только как промысел, но и для защиты хозяйства. Медведи нападали стаями и забивали домашнюю живность. Меня также удивляло обилие продуктов, зерна, вяленой рыбы и копчёной дичи. Голод староверов не коснулся. Жили они, строго соблюдая религиозные законы, постились и подчинялись старшему общины. Это был яркий, незабываемый эпизод в моей жизни.

Дети мои никогда не испытывали голода. Проблема была не в том, чем их накормить, а как заставить есть. Путешествовали они с младенчества. Сначала на машине – из Канберры к бабушке и дедушке в Брисбен. Потом на самолёте на остров Окинава через Филиппины. Затем Гонконг и опять Австралия, а позже – несчётное количество раз – в Сингапур, Россию, Кипр, Европу и так далее. На острове Окинава у них была няня-японка. За садом приглядывал садовник, и детям было предоставлено всё – и пляжи, и детский садик, и игрушки.

В шесть лет я пошёл в школу, хотя по правилам положено было с семи. Наверное, меня приняли потому, что я уже умел читать – моей первой прочитанной книгой была «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Кто меня учил читать, я не помню. Как учился, тоже не помню. Знаю, что окончил начальную четырёхлетнюю школу успешно и поступил в пятый класс «розовой» школы в центре города. Почему её называли розовой, тоже точно сказать не могу. Скорее всего, потому, что она была покрашена в розовый цвет. В первом классе произошёл один эпизод, который я запомнил и который, наверное, помог бы психоаналитику – по Фрейду – анализировать моё последующее поведение в жизни.

Однажды я заболел и не был в школе пару дней. По возвращении меня обвинили в краже школьного фонарика, который находился в учительской. Никто, конечно, уже никогда не дознается, спёр ли его один из учителей или кто-то из учеников постарше, но я его точно не брал. Было очень больно и стыдно. Помню это и сейчас. Мне пришлось долго терпеть обжигающие обвинительные взгляды. На душе было тяжко, но я терпел, благо мысли о суициде мне тогда не приходили в голову. Наверное, поэтому в дальнейшей жизни я следовал правилу: лучше отдавать, чем брать. Правда, деньги у бабки я продолжал таскать, а она меня прощала и, главное, не била!

Меня никто не бил в детстве. Отец лишь раз за мою шалость, что стоила ему пять иголок от швейной машины, которые невозможно было достать, решил символически выпороть меня мягким замшевым ремешком. На мой крик сбежалась вся женская половина, включая бабку, мать, тётку и двух сестёр, которая и вызволила меня из рук «изверга». Я пообещал, что больше никогда так делать не буду, и действительно, никогда не отвинчивал винтик, державший иголку. Признаться, находилось за что всыпать и потом, но отец не выдерживал моей обороны и ограничивался руганью.

Припоминаю ещё один случай. Я чем-то сильно довёл старшую сестру, и она, не выдержав, хотела треснуть меня по шее. Выворачиваясь, я нечаянно подставил свой нос, на который и пришёлся удар. Из носа вылетели сопли с капелькой крови, и это произвело на меня ошеломляющее впечатление. Я заорал во всю мочь, доказывая, что из носу у меня лезет не что иное, как кишки. Всё тогда, конечно, обошлось, но я всегда патологически не переносил акты насилия, особенно над собой.

В драке я участвовал однажды. Дрался я с однокашниками, вернее, с одним из них. Я даже фамилию его запомнил, хотя нам было по десять. Мы заранее договорились не бить выше шеи и ниже пояса. Оппонент был очень толстый, и мои удары его не прошибали, погружаясь в него, как в тесто. Его же кулаки были настолько мягки, что напоминали удары кота лапой. Тем не менее мы оба ощущали одинаковое чувство страха и паники. Когда нас растаскивали учителя, мы плакали, но, скорее, от страха.

Своих детей мы не били, хотя, признаюсь, зачастую хотелось. Сыну пару раз прилетало рукой по заднице, но это вскользь. О своих драках он не докладывал, но в синяках я его никогда не видел. Когда я намеревался всыпать сыну, он понимал это, и у него округлялись глаза. Он пытался подготовиться к наказанию, но не выдерживал напряжения перед предстоящей поркой и начинал всхлипывать. Рука не поднималась – мне вспоминался отец с замшевым ремешком. Дочку чаще шлёпала жена, да и то в очень раннем возрасте. Жена больше предпочитала высококвалифицированные психологические пытки вроде долгих внушений. Дочка молча сидела с упрямо открытыми глазами, выражавшими героическую стойкость. Потом плакала, но больше от злости. После одного такого испытания в Канберре (а ей было 5) она решила уйти из дому. И ушла. После обеда и до самого вечера. В Интерпол мы не заявляли, но жена, позвонив в пару возможных мест, где дочка могла попросить политического убежища, в панику не впадала и, дождавшись возращения дочки, даже ничего не сказала. В следующий раз дочь ушла из дому уже взрослой и вовсе не вследствие очередного семейного насилия!

В начале 1986-го за моей спиной было десять лет государственной службы в сфере, связанной с экономикой и торговлей с социалистическими странами. Так оформился мой карьерный профиль, с которым я не расставался всю жизнь. Хотя я и стремился стать дипломатом или, в крайнем случае, коммерческим представителем, этого не получилось. В моей биографии было слишком много русского, и даже не происхождения, а, скорее, образа мыслей и – как следствие – поведения. Поэтому комиссия по отбору специалистов, с одной стороны, восхищалась моими знаниями русского и китайского языков, а также глубиной культурной и политической осведомлённости. Однако, с другой стороны, члены комиссии полагали: для того чтобы представлять интересы Австралии за рубежом, нужна глубина погружения в австралийские реалии и в качестве представителя страны необходим коренной австралиец. На заключительной рекомендации членов комиссии по отбору стояла лаконичная резолюция: «недостаточные австралийские истоки».

Я был обижен, расстроен и, прослужив более десятка лет, наблюдал, как представителями страны часто становились совсем некомпетентные чиновники, но с «достаточными австралийскими истоками». Я знал, что подобной политики придерживаются и на родине моих предков, и в Китае, где я родился и прожил 20 лет, и в Европе, но до приезда в Австралию мне внушали представления о демократичности в этой стране и в Америке, которая, возможно, была, но в очень ограниченном масштабе.

Но не всё было так плохо, и впоследствии это обстоятельство даже обернулось в мою пользу. Тогда ещё не был создан комитет по дискриминации, а когда он появился, начались совсем уж глупые крайности: чиновники, боясь быть обвинёнными в дискриминации граждан своей многонациональной страны, в качестве представителей стали утверждать совсем не подходящих кандидатов. С ними австралийские коллеги обращались снисходительно и даже иногда помогали, но не настолько, чтобы вырастить себе конкурента.

Я подал апелляцию, ссылаясь на положительные отзывы членов беспристрастной комиссии, и в качестве компенсации мне пришло предложение основать отдел при Министерстве сельского хозяйства, специализирующийся в исследовании экономики социалистического блока. Незадолго до этого Англия вошла в Европейский союз, и Австралия потеряла огромный и регулярный рынок. Страна медленно и болезненно меняла привычную аграрную политику и была заинтересована в новых рынках. Только потом я понял, как мне повезло, так что я благодарен своим «дискриминаторам».

Советский Союз закупал всё, что Австралия производила масштабно. Шерсть, мясо, зерно. Советский Союз платил регулярно и много. Бывали годы, когда Австралия экспортировала на более чем 2 миллиарда американских долларов, а импортировала меньше, чем на 10 миллионов. Больше 100 сотрудников советского посольства и около 40 работников торгового представительства в столице Канберра пытались улучшить ситуацию, но тщетно. Правда, они были попутно заняты и другими важными делами, за которые многим посольским работникам давали титул persona non grata и высылали из страны.

В Австралию ввозились мотоциклы – грубые, но популярные в сельской местности из-за непритязательности и простоты конструкции. Присылались и двухприводные «Лады», которые тоже пользовались спросом из-за невысокой цены и выносливости. Проблемы и с теми, и с другими были в запасных частях, но на каждые три мотоцикла и «Ладу» брали ещё одну единицу на запчасти. Приходили тяжёлые станки и тракторы, но из-за проблем с ремонтом и отсутствием запчастей их популярность, несмотря на выгодные цены, практически сошла на нет. Советский Союз так и не научился понимать важность не только качественного, конкурентоспособного производства, но и дальнейшего обслуживания после поставок. Я не сразу понял – почему, встречая умных, талантливых конструкторов и специалистов, я не находил среди них грамотных экономистов-экспортёров. В этом я разобрался намного позже. (Даже сейчас, после 35 лет мало что изменилось, и Россия так и не приобрела альтернативы экспорту сырья.)

Находясь на государственной службе более десяти лет, я продвигался по карьерной лестнице не то чтобы стремительно, но по сравнению со своими сверстниками-соотечественниками, не пожелавшими покидать свои обжитые места ради бездушной бюрократической столицы Австралии, это был большой взлёт. Жизнь в столице очень подходила нашей молодой семье. Судите сами: все условия для жизни и учёбы моих детей. Незагруженные дороги, качественные постройки, парки, леса, речки – всё ухожено, доступно. Несмотря на то что приезжие из других городов и столиц других штатов жаловались, что столица страны бездушна и всё здесь казённое, мне нравились порядок и размеренность такой жизни.

Этот период был временем «красной опасности», когда слежка велась за всеми без исключения представителями советского посольства и торгпредства. Русская община ещё делилась на антисоветских и «патриотов родины». Сочувствовали соотечественникам той страны, откуда – не так исторически давно – были изгнаны их родители. Но всё обстояло гораздо проще. Не было никакой политической подоплёки. Русская община задыхалась от внутреннего тления, от отсутствия полноценного развития культуры, от неспособности полностью интегрироваться в австралийское общество. Старики, испытавшие на себе ужас красного террора, просто доживали свои спокойные годы при церковных общинах. Посещали русский клуб с портретами царей. Молились за убиенных и, естественно, гнали прочь любые воспоминания о тяжёлом времени.

Поколение помоложе – те, что родились и воспитывались вдали от родины, – разделяло взгляды, но понимало, что всё может измениться. Возможно, или зов крови, или здоровая любознательность тянули их и к родине, и к тем, кто оттуда. Часто «русские австралы» воспитывали совдепов, убеждая их в преимуществе роскошной австралийской жизни, но иногда признавались, что тоскуют по родине, по русскости. Сам я не впадал в меланхолию. Мне было легче. Мне разрешалось по делам службы общаться с представителями оттуда и даже ходить друг к другу в гости. Правда, австралийская разведка, тоже по долгу службы, часто вызывала меня на «беседы», но никаких проявлений скрытых обвинений и подозрений я не чувствовал. Так было надо, и так делалось везде, даже в однородной системе. Похоже, что эта непредвзятость была замечена в советском посольстве. Не занимался я антисоветской пропагандой, но и не боялся цивилизованно, без оскорблений, обсуждать те недостатки, из-за которых вскоре и разрушился Советский Союз.

В начале декабря 1979 года с помощью советника сельского хозяйства при посольстве СССР мне была организована стажировка на экономическом факультете Московской сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Для Австралии это мероприятие было важным. Всё австралийское официальное исследование экономики Советского Союза базировалось на основе советских справочников. Основным из них был «Ежегодный справочник экономики СССР». Судя по статистике, предоставленной в нём, в Советском Союзе ежегодно наблюдался рост производства почти всех основных отраслей сельского хозяйства примерно на 10 % в год. Тогда, скажем, производство зерна в среднем должно было почти удвоиться за 10 лет, а в реальности СССР закупал всё больше и больше зерна в Америке, Канаде, Аргентине и Австралии. Моя организация поручила мне разобраться в данном вопросе.

Когда я приехал в Москву, меня поселили в общежитие института. Где и как я жил, стоит отдельного рассказа. Общежитие – высотное здание на Лиственничной аллее – населяли и студенты, и преподаватели. Поселили меня на четырнадцатом этаже, полностью очистив комнату от прежних жильцов, а их было двое. Значит, я расположился на этаже, где жила элита. Студентов обычно «паковали» по четыре человека в комнату такой же площади. В комнате были абсолютно раздолбанная кровать и такого же плачевного вида гардероб. Мне в виде исключения поставили холодильник и телевизор. Саму комнату не обновляли лет двадцать. Первым, с кем я познакомился на этаже, был стажёр из Ирана, по его рассказам, из очень богатой и влиятельной семьи. Его соседом по комнате был другой иностранный стажёр – тоже иранец, с которым он принципиально не общался, так как тот был из низшей касты. Высокий, очень симпатичный 25-летний мужчина почти плакал, жалуясь, что его все игнорируют и темнокожих студентов вообще не любят.

Я не хотел выделяться и начал ходить в студенческую столовую. После второго захода я не выдержал жирной, неаппетитно выглядевшей и невкусной еды и пошёл в столовую для преподавателей. Там я почувствовал, что меня сторонятся, и мои попытки «сдружиться» с кем-либо не увенчались успехом. Я всегда думал и знал по опыту общения с соотечественниками в Австралии, что русские дружелюбны и гостеприимны, а в Австралии люди вообще очень легко сходятся и общаются на различных уровнях. Мне было обидно и очень одиноко. Мой куратор, академик, редко навещал меня или звал в гости, и я неделями питался бубликами, сметаной и творогом – тем, что было доступно в магазинах. Там ещё продавались консервы и полуфабрикаты сомнительного качества и неизвестного срока хранения, но я их просто-напросто боялся покупать. Правда, для меня был доступен валютный магазин «Берёзка», но для его посещения нужно было терять полдня и тратить ценные для меня командировочные в валюте.

Для помощи в моих исследованиях ко мне приставили профессора и двух молоденьких лаборанток. Они тоже держались с опаской, хотя и охотно исполняли все мои поручения. Мне было как-то неловко иметь в помощниках профессора экономики, не такой уж «важной птицей» я был в Австралии. Только потом я понял ситуацию, и тогда дела пошли веселее и для меня, и для моих опекунов.

Однажды я сильно простудился и заболел воспалением лёгких. Я позвонил академику, и мне прислали врача. Тот сделал уколы, вероятно, дефицитных лекарств, которые, как мне объяснили, не предназначены для простых граждан, и я быстро пошёл на поправку. Из иностранного отдела ко мне приходила молодая, симпатичная сотрудница и приносила обеды, явно не из столовой. Я посетовал на своё одиночество и отстранённое поведение студентов и преподавателей. Она – осторожно и мягко – объяснила мне, что я первый и единственный стажёр из капиталистической страны, а так как все капиталистические страны имеют развитое сельское хозяйство, то никто не понимает, чему я могу научиться в СССР. Все думали, что с таким хорошим русским языком я или шпион, или «подсадная утка», подосланная органами. Или сотрудница не всё понимала, хотя её и допустили до общения со мной, или она сама была из органов.

Я, в свою очередь, тоже очень мягко и осторожно объяснил ей свою позицию и задачи. После этого разговора оставшийся срок пребывания в академии прошёл приятно и полезно. Мой профессор и лаборантки составили для меня все необходимые данные и кучу таблиц, полностью освободив от долгих часов монотонной работы в библиотеке и бесполезного общения с экономистами академии. Никто ничего мне бы всё равно не сказал, а так все остались удовлетворены.

Я познакомился с художниками-диссидентами и проводил с ними многие вечера, узнавая о СССР то, чего не узнал бы ни из каких официальных источников. Я уже не был одинок и покидал страну с сожалением. Мой отъезд ускорило вторжение советских войск в Афганистан 25 декабря 1979 года.

…Сыну было два, а дочке чуть больше полугода, когда мы поехали на остров Окинава, с остановкой на Филиппинах. Моя должность называлась «исследователь», а организация – «Информационное бюро иностранных радио– и телепередач». Что-то вроде ТАСС или Rеuters. Только там я понял, что это не что иное, как одна из форм активности американской разведки. Моим непосредственным начальником был русский, люто ненавидевший коммунистов, но он явно перебарщивал в проявлениях своей ненависти, доказывая это своим шефам. Они морщились, когда он, показывая на танки на перехваченной записи русского телевидения, говорил: «Наши лучше!» И каждый раз его ехидно спрашивали: «А наши – это чьи?» Когда холодная война закончилась, он забыл о своей ненависти и первый напросился на поездку в Россию, когда впервые за всю историю представители ЦРУ и КГБ встречались на конференциях. И русские, и китайские «исследователи», и сами американцы открыто ненавидели его за подобострастие и приспособленчество.

Это время тоже было ярким периодом в моей профессиональной жизни. Несмотря на прекрасные, почти райские условия, через два года я уволился. Эта золотая клетка оказалась не для меня.

Два года жизни на Окинаве – единственное время, которое я неотлучно провёл с семьёй. Остров был маленьким и вскоре оказался изучен вдоль и поперёк. Там находилась американская авиабаза со спецмагазинами для рядовых и отдельно – для офицеров. Я ещё расскажу подробнее об этих двух годах, но здесь остановлюсь на одном эпизоде, который ни я, ни моя жена никогда не забудем.

Однажды на одном из офицерских пляжей мы расположились рядом с семьями моих американских коллег. Я пошёл купаться с дочкой, которая только начала ходить. Ведя её за руку, я увлёкся беседой с одним из коллег. Вдруг вижу, один из купающихся отчаянно жестикулирует, показывая на мою дочь. И тут я увидел её лицо под водой: дочь испуганно хлопала глазами. Её испуг вырвался наружу жутким воплем, когда я вытащил её из воды. Весь пляж был на её стороне, и отдыхающие с осуждением смотрели на разгильдяя-отца – на меня.

Подобным же образом я чуть не потерял доверие моего трёхлетнего сына. В парке недалеко от нашей резиденции стояли качели и горки разной высоты. После недавнего дождя вокруг горки стояли лужи. Сын залез на горку и намеревался скатиться. Я сказал, что подстрахую, и протянул руки, чтобы ловить его. И тут опять помешал мой коллега. Я начал с ним беседовать, оставаясь с протянутыми руками, но сына на время из виду упустил. Он же, наконец поверив в мою страховку, скатился вниз. Были рёв, слёзы и обида, когда он со всего маху шлёпнулся в лужу! Не стоит говорить, как я подорвал его доверие ко мне. Ему сейчас 35, и он по-прежнему не совсем уверен в моей подстраховке его жизненного пути.

Тогда ему было только три, и у него не нашлось слов, чтобы объяснить мне свои чувства. Зато когда ему исполнилось 13 и я перевернул катамаран в открытом море, он без обиняков заявил, что его парусные приключения со мной на этом закончены. И он сдержал своё слово – под любым предлогом в море со мной больше не выходил. Как мало нужно, чтобы потерять доверие детей…

Для многих переводчиков и аналитиков Окинава стала второй родиной. Это были в основном китайцы из Тайваня, корейцы из Южной Кореи. Их было много, около пятидесяти сотрудников. Русских было трое. Я, мой молодой коллега и всеми ненавидимый шеф русского отдела. Руководили нами американцы. Всех привязывали обязательными контрактами на 2 года. Американцы дольше не оставались и меняли назначения по разным базам, разбросанным по Европе и Ближнему Востоку. Нам такую возможность предоставляли редко. Я дружил с китайцами и корейцами, которые служили безвыездно по 20 лет и больше. Их волновала только судьба детей. Им предоставляли возможность учиться в Америке и стать её гражданами.

Я надеялся, что нам, русским, находящимся недалеко от России, разрешат туда ездить. Но холодная война ещё была в разгаре, и наши попечители боялись непонимания русскими спецслужбами нашей службы. Наверное, не зря. Вскоре произошёл один эпизод, когда все находящиеся на острове почувствовали возможность перехода от холодной войны к горячей. На острове, как и нигде в мире, разве что в самом Кремле и Вашингтоне, так не почувствовали остроту реальной военной угрозы.

Корейский пассажирский самолёт нарушил советскую границу, как говорили американцы, по ошибке. Русские утверждали, что истребители пытались вернуть самолёт на легальный курс, но были игнорированы. Самолёт был сбит.

Обычно на острове день и ночь слышался гром взлетающих и садящихся истребителей и бомбардировщиков. Стены и окна наших квартир, как нас уверяли, могли выдержать ядерный взрыв. Главное, что они поглощали шум, но не полностью. Наутро после инцидента с самолётом все военные самолёты и вертолёты покинули базу и улетели на север Японии, поближе к границе с Россией, к их военным базам. Необычная тишина, наступившая на острове, ещё более усугубляла напряжённость.

Русских ненавидели. Жена, поехав в Корею, привезла майку с надписью на спине: «Не забывайте сбитый самолёт. Убейте русского». На базе ещё очень долго мы старались не афишировать, что мы русские. Переговариваясь в столовой, лётчики горели желанием сбросить на русских «одну горячую»!

Однажды меня пригласили рассказать собравшимся американским офицерам то, что я думаю о русских, будучи русским и занимаясь российской политикой. Я рассказал им про «эту горячую» и стал доказывать, что русские не хотят и боятся войны, а также про мои встречи в России с русскими военными, которые никогда не выражали желания «сбросить горячую» на Америку. Когда меня спросили, почему же русские так поступают, я ответил, что не надо путать политиканов с русскими вообще. В войне политики и лидеры редко страдают сами. После официальной части ко мне подходили офицеры и доказывали, что они тоже не хотят войны и предпочитают дружить с русскими. Мой непосредственный шеф потом с сарказмом напоминал мне о моих взглядах и об ошибочной интерпретации общего настроения русских.

Несмотря на прекрасный климат и отличные материальные условия, остров, повторюсь, стал для меня золотой клеткой, и я не продлил контракт. Меня уговаривали и обещали ещё лучшие условия, но я не скрывал истинной причины своего решения. Расстались мы с моими коллегами и попечителями по-дружески. Условия жизни были действительно роскошны и для нас, и для военных вообще. Офицеры жили с семьями в отдельных квартирах. В специальные магазины завозилось всё – от отборных мясных вырезок до экзотических фруктов. Блок сигарет и бутылка виски стоили по одному доллару. На острове были бесплатные тренажёры, кинотеатры, ухоженные пляжи. Электроника и любые другие товары продавались с огромной скидкой. За два года, получая относительно небольшое жалованье, я приобрёл спортивную машину, новейший музыкальный центр и гарнитур резной китайской мебели. Всё это за счёт организации я вывез в Австралию. Лётчики американских ВВС, приезжая домой, покупали квартиры, дома и всегда – по возможности – стремились вернуться на любую базу.

Вернувшись в своё министерство, я понял, что моей исследовательской карьере приходит конец. Я что-то издавал, составлял докладные записки министрам, но всё это меня уже не радовало. Многие могли позавидовать моему положению: высокое жалованье, дом и пожизненно гарантированная работа, но перспективы роста я не видел. В министерство приходили молодые и очень способные экономисты и прямо с университетской скамьи перепрыгивали меня на служебной лестнице, и это ущемляло самолюбие. Мне нужно было менять своё положение, и я стал искать альтернативу.

В поисках альтернативы и в бесконечной погоне за счастьем, которое, как горизонт, удалялось от меня по мере моего приближения, я потерял семью. Видимо, не было той жемчужины любви и взаимного притяжения, что цементирует семью, не было первоначальной искры, от которой хотя бы затеплилось необходимое чувство. Без скандалов и взаимных обвинений пришло отчуждение, и только связь с детьми напоминала о когда-то единой семейной единице. Осталось чувство необъяснимой вины перед женой, которая так и не знает, в чём же её или моя вина. А может быть, и знает, но понимает бесполезность борьбы за сохранение семьи, так как и с её стороны, по-видимому, не было искры, и с годами постепенно улетучилось даже то, что было. Не возникло желания исправить ситуацию или создать новую семью, несмотря на неоднократные порхания от цветка к цветку, которые оставляли лишь повторяющуюся грусть и душевную пустоту. А годы безжалостно напоминали о вечной истине начала и конца, о бренности мира и о том, что каждый на этой земле смертен.

Генерал страны великой, или Генерал о себе

Когда я родился, стояла, как мне потом рассказывали, августовская жара. В садах созревали фрукты, в огородах был собран почти весь урожай. Овощи, что оставались на грядках, предназначались для семян. Родился я в маленьком военном городке. Даже не в городке, а посёлке, где мужчин без военной формы почти не было видно. Шла война, и мужчин вообще было мало – все на фронте. Весь район оказался ненадолго захвачен немцами, но вреда поселению они не причинили. Все семьи вовремя уехали в эвакуацию, а стратегически важных объектов, подлежащих уничтожению перед отступлением, не было. Поэтому семьи как выехали, так и вернулись – будто из короткой командировки.

Оставленную мебель тоже никто не тронул, да и что там было из мебели в барачных условиях военных семей? Соседки приняли у матери роды, так как в поселении не было даже фельдшера, и, слава богу, всё прошло благополучно. Отец командовал «катюшами» где-то совсем недалеко, и его сослуживцы, приезжавшие в увольнительную, обещали найти возможность сообщить ему о рождении нового солдата. Насколько в семье новорождённого помнили, в роду со времён царя Петра все были военными, и не просто рядовыми военными, поэтому никто не сомневался, что родился ещё один генерал.

Мать видела отца в последний раз ровно девять месяцев тому назад, когда тот приехал на побывку в Казахстан, куда и было эвакуировано всё поселение. Я же увидел его только через год после своего появления на свет. Приехали в гости и дед с бабушкой, откуда-то из Сибири, и в этот вечер квартира была полна людей. Я, конечно, всего этого не помнил, и только потом дед и бабка посвящали меня в детали моего счастливого беспечного детства. Правда, мама была другого мнения о беспечном детстве, но особенно с дедом не спорила, и у меня навсегда остались в памяти будёновские усы деда и вечно пахнувшее пряностями платье бабки.

Когда начали формировать ракетные войска, отца приглашали служить в штабе и обещали даже место в Москве, но он отказался. Многие его друзья-генералы погибли на войне, а многие, служившие в штабах, исчезли в застенках Лубянки. Отец власть никогда не критиковал, но и приближаться к ней не стремился.

Что такое генерал в послесталинской России? Например, генерал элитных ракетных войск? Из военного поселения, где я родился, семья переехала на Дальний Восток. Казарменный домик сменился двухкомнатной квартирой в 63 метра, где и прошли моё детство и юность. У отца была персональная машина с водителем-адъютантом, и он был настолько занят, что появлялся дома не чаще одного раза в месяц. Недостатка в семье не было. Мать покупала новые вещи, но я не помню, чтобы она куда-нибудь выходила. И с отцом, и без отца. Гости собирались «часто». Так же часто, как отец бывал дома.

Как живут генералы в других странах, отец знал, но в семье это не обсуждалось. Он не раз выезжал на учения стран Варшавского договора, бывал в гостях у своих коллег и без всякой зависти сознавал, что даже в бедной братской Болгарии у генералов было больше привилегий. Сам признанный аскет, генералиссимус Сталин не баловал военных. Не баловали своих защитников и героев и последующие лидеры страны. Хотя жизнь военных до развала СССР была сложнее, чем, скажем, жизнь их американских коллег, но их уважали, считалось престижным выйти замуж за офицера. После развала страны отношение к военным резко изменилось.

До развала я учился, и хорошо учился! Это сейчас дети богатых и влиятельных людей могут наплевать на репутацию родителей. Детям генералов, да ещё героев войны, всегда напоминали, что нам нужно стыдиться слабостей сверстников из «регулярных семей». Да, мы допускали промахи, и часто нам даже больше прощали, чем другим, но стоило нашим родителям узнать о провинности, мы получали такой нагоняй, что повторения не хотелось.

Я знаю, в чём разница между детьми из семей чинов в провинции и такими же детьми, скажем, в Москве или Ленинграде. Там уже в 60-х были и наркотики, и далеко не образцовое поведение детей номенклатурных работников, которое замалчивалось, хотя и было предметом обсуждений в узком кругу. В моём городке всё было на виду, и мы старались не огорчать родителей. Хотя судьба военного мне была предначертана, я учился так, чтобы без проблем попасть на медицинский. Чтобы не обидеть мать – я делал это для неё.

Тем, кто не знает, полезно рассказать, что, независимо от системы в стране, элита воспитывалась десятилетиями, и попасть в неё просто так, с улицы, было трудно, почти невозможно. Пролетарское происхождение полностью потеряло свою значимость после смерти Сталина, и на месте идеологически воспитанного класса развелась, как черви в навозе, номенклатура. Она начала разрыхлять почву, утрамбованную ещё при живом тогда Сталине, и борьба за светлое будущее с неизмеримыми жертвами стала напрасной и забытой.

Уже старшеклассником в школе я понял, что всё, чему нас учили, и те, кто нас учил, – явная фальшь. Представьте, как трудно семнадцатилетнему юноше идти в жизнь по тропе лжи и неискренности не только чужих, но и своих, близких. На все вопросы отец отвечал: «Учись, сынок, и, может, ты что-то изменишь, но сейчас не время плыть против течения».

Как я понял, было не время и во время прадеда и деда, и никогда для генерала из провинции оно не настанет. Я видел, не без помощи мощной пропаганды, кое-какие преимущества процесса борьбы за светлое коммунистическое будущее, но фальшь становилась всё более явной и циничной, и даже самые коренные зачинщики этой борьбы с болью в душе признавались – а король-то голый! Даже сейчас я вижу, как упрямо они утверждают, что законы-то были святы, да вот исполнители – лихие супостаты! Я также вижу, что корни этого упрямства – из-за обиды быть обманутым и за неоправданные жертвы. Кто-то ещё хорохорится и уверяет, что история оправдает эти жертвы, но как-то неуютно смотреть сейчас на исковерканные недоброй судьбой лица ветеранов с красными флагами, и ещё более неуютно видеть холёные лица инициаторов социалистических сабантуев, потому что для них, как и для отцов-основателей, это просто процесс борьбы за власть.

Дед умер сразу после смерти Сталина. Мои родители даже были уверены потом, что смерть вождя способствовала смерти деда. Сообщили о смерти Сталина официально 5 марта, но страна уже гудела догадками. Отец и дед разговаривали вполголоса, стараясь беседовать в стороне от матери. Мне не было ещё десяти. Я слышал, но тогда не понимал значения того, что дед говорил отцу:

– Если ЕГО и вправду нет, ложись, сынок, на дно. Сейчас повылезет вся та мразь, что смотрела ЕМУ в рот, и начнётся травля века почище тридцать седьмого. Много ИХ, обиженных, много, и они все затаились. Ты только посмотри на эти жирные хари, и все как голодные пауки в банке. Продержался бы ОН ещё пяток лет, и можно было спокойно умирать. А сейчас неспокойно мне, сынок, – за тебя неспокойно, за Россию.

– Отец, историю не изменишь. Когда умер Ленин, все говорили то же, что и ты сейчас. Сталина боялись и предсказывали конец России с его приходом. Антихристом звали, а ты сейчас боишься, что этот толстомордый с Молотовым погубит всё. Отец, ничего нового не произойдёт. Будут душить друг друга и всаживать нож в спину, как всегда. Ты служил и у Ворошилова, и Будённого, и Тухачевского. Не рядовым служил! Ты же сам недавно говорил, что непонятно, как им доверяли командовать, но вроде всё сошло?

– Не было лучше. Умные из белой гвардии или погибали, или уходили, а служили бездарные оппортунисты. Да умным было бы не ужиться с хамской массой из-за своего благородства, а только хамство и победило. Ты прав, будут душить друг друга и ЕГО очернят, но он был хозяином, а кто из этих толстомордых может быть хозяином?

– Да ладно тебе, отец! Как будто не знаешь, что прикрепят к одному из них крылышки, и все, включая тебя, будут молиться новому богу. Один партийный съезд и пара передовиц в «Правде» – и все будут верить, что без любого толстомордого и революции бы не было, и партия давно бы развалилась!

– Нет, сынок, при НЁМ ещё кто-то во что-то верил, а в любого из толстомордых могут только силком заставить верить.

Я вспоминал этот разговор, когда поступил в военную академию. На поступлении настоял отец, и мать с грустью отправляла меня в мой первый длительный отъезд из дома. Отец приезжал домой ещё реже, чем раньше. Я никогда не видел его злым или раздражительным. И сейчас он молча ел, смотрел ТВ, много читал, и у него почти совсем перестали собираться однополчане. Мы видели произошедшую в нём перемену, и мать говорила мне, что даже во время войны он был веселей и жизнерадостней. Перед отъездом он позвал меня на улицу, и мы долго шли по пыльной тропинке, в глубь парка, пока отец не собрался с мыслями и не начал говорить:

– Слушай, парень! Я не хочу давить на тебя с армией, но если ты выучишься и продолжишь мою линию, ты хоть чем-то будешь командовать. После медицинского ты, может быть, и добьёшься чего-нибудь, но только сам! Проталкивать тебя некому будет. После этого скандала с нашими ракетами на Кубе в Кремле ищут крайних. Идёт большая перетасовка, но она вряд ли повлияет на провинцию. Меня опять зовут в Москву, и я опять откажусь, но за тобой присмотреть я ещё в состоянии. Подумай и прими решение. Я не обижусь.

Я не совсем понял настроение отца и решил, что он просто не хочет огорчать мать и этой беседой как бы смягчает свою первоначальную настойчивость с моей военной карьерой. Но всё оказалось совсем иначе. В провинции вроде бы не было никаких перемен. Отец получал приказы, встречал начальство из центра, принимал новую технику и обучал личный состав новым технологиям. Наверху было видно, как профессионально и усердно исполняются команды руководства, и дивизия отца стояла на первом месте в регионе. Отец часто ездил в Москву и видел, как комплектуется штаб армии. Этот штаб задыхался от непотизма. В Политбюро сознавали эту угрозу военной системе и старались, как могли, перетаскивать из провинции офицеров с практическим опытом. Отца могли перевести приказом, но в том же Политбюро понимали, что в связи с нарастающим конфликтом с Китаем обнажать военный округ под командованием отца нерезонно. Отец использовал это как аргумент, и его оставляли в покое.

Основной причиной его отказов была нездоровая обстановка в министерстве обороны, куда отца и приглашали. Бюджет страны лопался от гонки вооружений, а в штабах царила атмосфера пира во время чумы. Военный округ отца курировал в министерстве генерал его ранга, но почти вдвое моложе его. Протеже одного из членов Политбюро, этот мальчишка попал в министерство прямо из академии и, прыгая из кабинета в кабинет, повышался в звании каждые 6 месяцев. Получив новое назначение, мальчик понял, что ничего не знает, время придёт – и ему придётся отвечать. Что в таком случае делать? Ясное дело, взять компетентного помощника. Другой бы на месте отца с криком «ура» сел в поезд – и в Москву, но отец решил остаться хозяином положения в провинции, а не генералом на побегушках. Дед один раз за неподчинение получил медаль, а отца повысили в должности за лояльность и оставили в покое. У отца же осталось неприятное чувство, и он всё время вспоминал коридоры военной власти в столице.

Когда политическая пыль вокруг отца осела, он повеселел, и мы не раз обсуждали не только изучаемые мною в академии предметы, но и то, чему нас не учили. Отца за такие беседы в худшем случае могли просто пожурить на парткоме, но он уже преодолел барьер страха за себя и семью и спокойно дослужил до пенсии. Моя же жизнь текла по нормальному руслу. Академия, повышение квалификации и два года под командованием друга отца в соседнем военном округе. Ещё почти 20 лет, и я на месте отца.

Я, как и мой отец, в политику не вдавался. Я просто служил и нёс ответственность за свою часть, военную подготовку, снабжение и дисциплину. С последней, однако, становилось всё сложней. Не только офицеры высшего ранга, но и весь личный состав гудел, как улей, полностью сознавая неспособность власти изменить положение военных. Обсуждали это положение уже открыто, и трудно было стимулировать солдат на хотя бы сносное служение родине. И патриотизм, и традиционное желание выслужиться – всё исчезло, сменившись корыстностью и меркантильностью. Это поддерживалось воровством, которым занимались как рядовые, так и штабные офицеры высокого ранга. Я всё видел, страдал от этого и от своей беспомощности, невозможности что-либо изменить. Я прекрасно понимал, что борьбу с этим вести невозможно – рыба уже сгнила с головы.

Как-то раз, в моё очередное возвращение из гарнизона, за обеденным столом собрались мои близкие друзья по службе, с которыми я мог немножко расслабиться. Жучков не боялись. Они появятся снова, когда демократия в стране пройдёт десятилетнее испытание. То, что мы обсуждали за столом даже лет десять тому назад, могло стоить всем офицерам крупных неприятностей. При Сталине их бы просто расстреляли.

В маленькой комнате, что служила столовой, а ночью – спальней для детей, было душно и накурено. Детей отправили к тётке, и офицеры уже не раз по очереди бегали в ларёк за водкой.

– Вот благодать с нашей демократией! Сейчас хоть водку можно купить среди ночи.

Полковник с расстёгнутым воротником кителя поставил на стол две бутылки с водкой.

– Ещё были бы деньги её покупать! Раз в месяц собираемся и, как мастеровые, клянчим у жён. Когда так было?

Другой полковник за столом со злостью открутил пробку у одной из бутылок.

– Мы самые элитные войска, но не то что коньяк, а водку паршивую не можем себе позволить. Наши отцы её при Сталине бесплатно пили!

– Да, когда в атаку подыхать посылали, – хмуро ответил тучный генерал, которому явно было тесно на узкой скамейке.

– Всё равно, офицерский костяк был гордостью армии, что бы там Сталин ни творил, – ответил полковник, разливая водку по большим рюмкам.

Тучный генерал матерно выругался.

– Саша, жена. – Я кивнул в сторону жены, возившейся на кухне.

– Да ладно, – махнул рукой коллега. – Жена военного поймёт и простит! Смотри, что твоя демократия принесла! Мазута нет! Антикоррозийного нет! Даже ветоши нет! Я уже неделю хожу пешком, а ваш любимый интендант с другими снабженцами хоромы понастроили, и жёны их по Турциям разъезжают. Мы можем одним махом Японию к ядрёной матери в полчаса стереть, а кадровым офицерам жрать нечего. Вчера на рынке кто-то генеральский китель продавал. С медалями! Генеральский! Это не солдат, что ушанку за пол-литра толкает! Эти «игрушки» наши надо на Кремль направить, а не на Японию!

– Перестань, Саша! Мы под присягой! – успокаивал его я.

– Какая, на хрен, присяга! Вон наш белобрысый президент тоже присягу давал, а страна нищая! Вон на прошлой неделе двое солдат сбежали с соседнего гарнизона и расстреляли своих начальников. А если генералов до этого доведут? Они не будут из автомата палить.

Все замолчали. Я понимал бессмысленность этого разговора. Ни мои друзья, ни тысячи других генералов не поднимут руки на власть. Нет, не из-за любви к ней и не от страха, а просто потому, что они офицеры. Они живут и мыслят командами и распоряжениями и прекрасно понимают, что начни они оспаривать любой приказ или положение, как система начнёт рушиться с самого фундамента. Президенты и политики приходят и уходят, а мундир и честь офицера – это единственное святое, что держит армию. Тех офицеров, что из-за отчаяния или корысти ради теряли эту честь, свои офицеры не корили, а, сомкнув ряды, несли службу. Все понимали свою беспомощность и ржавчину коррупции, что не смажешь антикоррозийкой, не закрасишь масляной краской. А так хотелось пройтись кистью по мордам тех маршалов и адмиралов, которые строили дворцы тут же, под боком, не боясь ни гнева и зависти подчинённых, ни наказания сверху. Сверху им иногда грозили пальцем, но, даже уйдя в отставку, они жили в своих дворцах, проталкивая своих сынков в элитные учебные заведения и штабы.

Исторически это было не ново, но раньше даже самые бедные из офицерского состава не голодали и не продавали мундиров.

– Ничего, ребятки! Перемелется – мука будет. И на нашей улице ещё праздник будет! – пытался шутить я, но шутка получилась какой-то горькой: мне было грустно смотреть на своих друзей в этой крошечной квартире, из окна которой виднелись застройки дач «успешных» генералов.

Меньше чем через 3 года в Кремле зашевелились, и в ракетных войсках началась другая жизнь. Меня перевели командовать округом, и я отправился устраивать новую жизнь.

У меня не было игрушек. Никаких игрушек. На улице играли «в чижика», гоняли голубей. Никого не волновало социальное положение. Никогда не завидовали сверстникам из благополучных семей. Именно из таких «благополучных» семей пропадали отцы и даже матери. Только лет в четырнадцать я стал понимать смысл фразы «враг народа». В общем-то, мои детство и юность были счастливыми, почти беззаботными. Политические беды и репрессии миновали нашу семью, и дед и отец любили повторять: «Не тяни голову выше своей шеи, и её не отрубят!» Бабка же отвечала: «Когда петух зёрна клюёт, он всегда шею тянет»! Я только сейчас толком понял смысл.

Мой дед рассказывал о себе мало. Он гордился шашкой, подаренной ему самим Будённым. Но наиболее яркий эпизод в его жизни – это награждение красными шароварами за спасение своего отряда от разгрома. Дед ждал расстрела, так как он не исполнил приказа своего командующего и вместо лобовой атаки заманил махновцев в западню. Награждал его тот же командующий, но дед был уверен, что ему этого не простят. Тем не менее всё сложилось благополучно. И про деда забыли, и командующий полез в гору. В Отечественную дед повторил свой подвиг – вывел целую дивизию из окружения. Награждал его опять тот же бывший командующий, но уже в звании маршала. «Что дивизию спас – это хорошо, но атаковать когда-нибудь ты будешь?» Дед всегда ёрзал на стуле от раздражения, когда бабка ему про шею петуха напоминала.

Фотографий у нас было мало. Свадебная карточка деда с бабкой была сделана ещё до революции. У деда собралось много вырезок из газет и журналов, где писали о нём и печатали его фотографии. У отца тоже имелся альбом, но он вместе с другими вещами пропал, когда мы ехали на Восток. Служба отца была настолько секретна, что ни мать, ни я не догадывались о его делах. Да мы и не старались.

Однажды отец взял нас на встречу с гостями из Кремля. Я впервые увидел живого министра обороны, о котором не особенно лестно отзывались коллеги отца во время редких застолий. Этот министр долго говорил о гордости русского вооружения, ракетных войсках нового поколения. Все военные, начальники и подчинённые отца, поговаривали о предстоящих улучшениях, но министр уехал, а мы ещё долго оставались в нашей маленькой квартирке.

Я помню, как один подвыпивший коллега отца сетовал своему соседу по столу на банкете с министром: «Эта кремлёвская крыса говорит о гордости русского вооружения, а мы живём и служим в условиях хуже, чем мексиканские полицейские, охраняющие ящики с текилой. Ни армия, ни флот, ни авиация не будут иметь решающего слова, когда наступит нужный момент, а мы одни вырулим из любой критической ситуации. С такими гадами мы чуть не просрали Отечественную и просрём Третью мировую!» Напрасно я потом, спустя несколько лет, пытал отца и просил разъяснить эту реплику его коллеги. Отец отвечал:

– Когда придёт твоё время дать свою присягу Родине, ты поймёшь, что военная служба и политика несовместимы. Говорят, баба за рулём – это обезьяна с гранатой. Так вот, военный с политикой в голове намного опасней. Представь себе, что ты второй пилот за штурвалом и самолёт падает. Если ты знаешь, как исправить ситуацию, ты отбираешь штурвал, а не читаешь лекции первому пилоту о его плохой подготовке. Первый из-за гордости может не отдать тебе штурвала, и вы разбиваетесь. Мы часто попадаем в подобную ситуацию, но поступаем по правилам. В моей службе это особенно важно! Когда мой палец на кнопке, я не думаю о «кремлёвских крысах» и «гадах», я помню лишь о моей присяге.

– Но ведь может произойти сбой и на кнопку надавят не по правилам?

– Ты знаешь, как отбирают космонавтов? Так вот, нас отбирают ещё тщательней. Риск, конечно, есть, и в Кремле об этом знают!

Это было давно. Как я уже говорил, после школы мать хотела отдать меня в медицинский. Я хотел стать лётчиком. Отец, как и дед, не сомневались ни минуты, что я буду военным. Отец не спорил с матерью, и когда десятилетка осталась позади, через неделю я получил направление в военную академию. Профиль – подготовка в специальные войска. С этого дня всё стало секретно, даже еда в столовой академии.

Мне до сих пор непонятно, почему, получая прекрасное образование (а оно было действительно прекрасное по всем параметрам), из наших рядов выходили бездарные маршалы и военные с такой политикой в голове, которая никак не увязывалась с тем, чему нас учили. Я понимал, что после революции и даже во время Великой Отечественной генералами становились парни из деревни без образования. Нас же учили не только нажимать на кнопки и справляться с траекторией, но и литературе, живописи, музыке, иностранным языкам, древней истории и – очень тщательно – политическому мышлению. Меня коробило, когда военных в форме обзывали солдафонами и в элитных кругах обращались с ними снисходительно. Особенно когда появились «новые русские», и даже дешёвые девки в их кругу относились к генеральской форме так же, как к форме водителя их шефа. Мне часто хотелось кричать, что я не из тех генералов, что воруют и строят хоромы, и не из тех, кто покупал звания, но что толку от этого крика души, когда военных не просто втаптывают в грязь морально, но и создают материальные условия, из-за которых забываешь о присяге.

Но это временная слабость, и она уходила, когда я возвращался из Москвы к себе на базу. А там друзья и пусть немного устаревшие машины, но они несут такую смертельную ношу, что не так уж страшно за Родину, а Кремль и дачи интендантов за окнами квартиры уже не так обидны и уходят на второй план…

Мои сыновья, одному 15, другому 17, никогда не станут генералами. Они никогда не станут даже кадровыми офицерами. Потому что не хотят. Жена моя – дочь военного, и мы оба чувствовали беспомощность, пытаясь анализировать поведение сыновей. Я тоже был избалован вниманием родителей и тоже имел собственные взгляды на жизнь, которые не всегда совпадали со взглядами родителей, но понимал, что отец достиг многого, и я уважал его мнение.

Однажды сыновья, усадив меня с женой на диван, очень ясно и твёрдо высказали свою позицию:

– Отец, мама, мы вас очень любим, но волю отца отправить нас на военное поприще мы не выполним. Докторами и учителями, мама, мы тоже не будем. Мы будем теми, кто меньше всего зависит от правительства. Любого! В Москве ли, здесь ли, в провинции. Учителями мы не будем, потому что твой интендант, отец, тратит на кофе с пирожными в неделю больше, чем ты, мама, получаешь в месяц! Ты, отец, не имеешь ни собственной машины, ни дачи, а твои коллеги – и дачи, и машины, и заграничные поездки. Смотрите, что творится в Хабаровске и Владивостоке. То же, говорят, происходит почти во всех городах Урала и Сибири. Каждый третий – китаец. Все коммерческие учреждения или принадлежат им, или на них наши вкалывают. Мы не против китайцев, японцев, вьетнамцев. Они хорошие, когда у себя дома. Ты, отец, сам же рассказывал о конфликтах шестидесятых, а тут изнутри может такой конфликт возникнуть, что никакая армия не поможет. Мы же видим, как вся наша власть живёт и сколько в их карманах. Мы ещё дети, и то всё понимаем, а нас по ТВ призывают не быть националистами. Какие там националисты, нацисты, когда наших девчонок за гроши таскают и на них же зарабатывают. Это-то мы понимаем! Когда те совсем наглеют и мы попадаем в драку, все боятся их тронуть, иначе пришьют национализм и фашизм. Все наркотики в их руках, они даже вытеснили наших наркобаронов. Вы сами-то что, слепые? Вы всё призываете власть уважать, присягой прикрываетесь, а как мы можем кого-то уважать, если вся эта власть внаглую продаёт всё своё, и продаёт очень дёшево? Вы знаете, чему и как нас учат? Мама, ты хоть и учитель литературы, разве не видишь, что творится в старших классах? Половина класса всегда в отключке. Вторая половина вообще ничего не учит. И ты хочешь, чтобы мы сознательно защищали эту мразь! Если бы не Интернет, мы бы вообще ничего не знали или были бы зомбированы, как пионеры и комсомольцы вашего поколения. Вроде «будь готов – всегда готов» или «комсомол – оплот коммунизма». Поверьте нам, придёт время, и мы встанем на защиту Родины, но защищать нужно то, что стоит защищать, а сейчас нужно очищать.

Отцам в их пятнадцать лет было проще. Они готовы были умереть за Сталина, за Родину, за партию. И умирали с верой, что именно так и надо. Мне было тяжело слушать моих сыновей. У них нет ничего в душе, что окрыляет, толкает на подвиги. Они живут как в прострации. Нет ни идеологии, ни идеи. Нет конечной цели. Иногда проскальзывают положительные сдвиги, но они бледнеют на фоне коррупции, уничтожения культурных ценностей и вековых традиций.

Через пять лет я сдам командование и, наверное, пойду учить молодняк. Что я думаю о том, что творится в мире и вокруг нас? Я следую наставлениям отца. Военный с политикой в голове – это страшнее бабы за рулём или обезьяны с гранатой. Но я не солдафон с одной извилиной под фуражкой! Что я лично думаю, я смогу рассказать, только когда моя присяга потеряет силу, а тогда я, наверное, уже всё забуду. Я лучше расскажу о том, о чём поведал мне бывший учитель. Когда я вспоминаю его слова, мне хочется быть подальше от кнопки.

История Великой Отечественной войны была одним из предметов в академии. Преподавал её отставной генерал армии, какое-то время прослуживший в аппарате Суслова. Его в моей группе все очень любили. Этот предмет не был таким уж важным в контексте всего курса, но мы все получали пятёрки, и преподаватель не терзал нас обязательными зачётными работами. Он не учил. Он рассказывал, показывал, приглашал нас спорить, задавать вопросы. Мы ещё не были под присягой, но любые крамольные мысли категорически возбранялись. А прослушанные лекции мы не могли считать ничем, кроме как крамолой. Была мысль у многих, что это какая-то провокация, придёт наш руководитель группы и объяснит, почему то, что мы узнаём на лекциях истории, в корне отличается от того, чему нас учили в школе и о чём мы так много читали.

Наш преподаватель учил нас мыслить. Он не внушал, не вдалбливал, а приглашал самим созреть для ответа. Он даже не требовал и ответов. Времена тогда были такие, – они, кстати, и сейчас мало изменились, – что лучше держать язык за зубами, чтобы избежать неприятностей. Преподаватель даже просил нас особо не делиться своими выводами и открытиями друг с другом, а держать их в собственной голове.

– Скажите, солдатики, кто выиграл Вторую мировую?

«Солдатики», уже зная своего педагога, не спешили с привычными ответами, понимая, что, если тот задал такой вопрос, ответ должен быть нестандартным. Тем не менее звучали реплики вроде «Конечно, Советский Союз», или похрабрее: «Советский Союз с помощью союзников», или совсем безопасные: «Партия и народ».

– Всё правильно, – говорил преподаватель. – Но что вы ответите, если задам вопрос так: «А почему Советский Союз, партия и народ выиграли эту войну с помощью союзников?» Или я спрошу иначе: «Почему гитлеровская Германия проиграла войну»? Не спешите с ответом. Я только попрошу не приводить цитаты из официальных публикуемых источников. Объясню почему. Там историки и литераторы поработали своим умом и со своими источниками. Вы, как будущие офицеры, командиры, генералы и маршалы, должны знать, что все источники должны быть проверены, прежде чем давать своё экспертное заключение руководству, иначе вы его просто подведёте. Вот вам только недавно рассекреченные материалы из архивов. Пока что они доступны для слушателей академии, и поэтому не торопитесь объявлять миру, что нашли что-то новое. Нашли – и хорошо! Пусть это поможет вам думать.

Через три дня вопрос:

– Кто из вас хотя бы бегло пролистал материалы из архивов? Хорошо! Значит, все? Хорошо! Кто-нибудь может суммировать, именно суммировать одним предложением ваши заключения?

Вся группа сидела, потупив глаза в столы. Если они чувствовали то же, что и я, я им очень сочувствую.

Педагог просто наслаждался нашим шоковым состоянием:

– Ну хоть кто-нибудь поможет группе суммировать ваше заключение?

– Информация в архивах не соответствует реальности… – раздался голос с «камчатки».

– Смелее, смелее… Хорошо, по-вашему, в качестве источника информации архивы ненадёжны? А откуда берутся исторические заключения известных вам «реальных» данных? Хорошо, тогда давайте представим себе, что вы только что прилетели с Марса. Вы никогда не читали газет, журналов. Не смотрели фильмов и не учились в школе. Мне часто кажется, так это и происходит с нашими слушателями!

Вам задание: на одной странице уместить всю историю войны и ваш вывод. Действующие лица: Сталин, Гитлер и Жуков. Не бойтесь! Если кого и накажут за неортодоксальный подход к интерпретации истории, так это только меня! Вы – будущие руководители армии. Не путайте ваши личные убеждения и знания с политической линией руководства страны в целом. Это не в вашей компетенции. Вы научитесь думать одно, а действовать, как прикажет коллектив. Я же учу вас умению сбора и анализа разных источников информации, то есть рассмотрению различных точек зрения, и – в результате – собственным выводам.

Представьте себе, что трое из вас стоят на трёх холмах, что окружают поле Куликовской битвы. Есть там в действительности эти холмы или нет – неважно. Представим, что есть. Один из вас ближе к врагам, а двое – позади русских полков. Битва только закончилась, и вы пытаетесь описать её. Будут эти описания буква в букву? Какое из ваших описаний окажется исторически более точным? Вы можете ответить на этот вопрос? Не трудитесь, я тоже не могу. Я позже стану изучать историю по тому описанию, которое будет мне доступно. То, что вы нашли в архивах, – это один из источников. Каждые 30–50 лет будут открываться новые архивы, и, возможно, вы опять будете изучать их, и в вашей голове вновь «взорвётся бомба». А кто и что выдаёт официально, уже не наше дело. А теперь я сам суммирую, что вы нашли в архивах. Помните, это не моя интерпретация, а то, что я вытащил из ваших голов.

Войну выиграл Советский Союз с помощью союзников. Эта помощь, может быть, и не повлияла на исход войны, но она была. Это раз! Гитлер проиграл войну потому, что он просто был к ней не готов. Сталин знал о войне, но не реагировал, потому что сам готовился к атаке. Это два! Мы потерпели много поражений и потеряли миллионы людей потому, что Жуков был некомпетентен. Это три! Вот вам справка марсианским вождям. А всё остальное будет доказываться и оспариваться в сотнях томов. Ваша задача – не слепо верить, а проверять, а то, не дай бог, из вас получится ещё один Сталин, Гитлер или даже Жуков!

Я не мог дождаться дня, когда увижусь с отцом. Ни с кем другим я не мог поделиться впечатлением от прочитанной информации из архивов. Я понимал, что то, что нам разрешили прочитать, было только видимой верхушкой айсберга.

Наш педагог подтвердил мои мысли:

– Солдатики! Ваша сила – в умении пользоваться информацией. Вы не будете лезть на баррикады и попусту ломать копья. Глупо, например, стреляться, застав своего друга с вашей девушкой, и ещё глупей убивать одного из них. Ваш мир будет наполнен более значительными встрясками. Не сломайтесь под ношей информации и научитесь не винить ни айсберг, ни «Титаник» в том, что они столкнулись. От этого будет зависеть тот мир, в котором вы станете жить и на который, возможно, станете влиять.

Мой отец просто сказал:

– Сынок, информация и воспитывает, и губит! Есть информация, которую нужно хранить в себе, знать о ней, но не делиться!

Когда отец по возрасту ушёл в отставку, он жалел, что не умеет писать настолько, чтобы сесть за мемуары. Позже он вовсе оставил эту мысль, сказав однажды:

– А кому они нужны? Давай лучше я с тобой поделюсь моей теорией или моей личной правдой о том, кто всё знает и всем управляет. Как минимум это тебя развлечёт, а возможно, и поможет кое-что понять.

А с мемуарами-то отец лукавил. Бывшим сильным мира сего и засекреченным людям писать мемуары нельзя без особого разрешения. Если и пишут, то по заказу – сами или от их имени, – и пишут то, что угодно системе.

Съезд или мировая конспирация?

Золотое закатное солнце быстро уходило за новый порт Лимасола, отражаясь в пальмах гостиницы «Аматус» и в эвкалиптах, разбросанных по всему побережью – от электростанции района Аматусии до старых зданий старого порта. Небольшой ветерок не мог охладить разогретый, жаркий воздух начала сентября.

Туристы ещё беззаботно бултыхались в тёплом Средиземном море. С наступлением вечера выложенная кирпичом прогулочная дорожка, протянутая по этой части побережья, заполнится постояльцами множества гостиниц вперемежку с местными жителями.

То там, то здесь по краям дорожки в кустах развалились тощие коты, лениво посматривая на прохожих. Они без опаски подпускали к себе желающих погладить, благосклонно подставляя им животы, и иногда в благодарность тёрлись о руку или ногу. Лет пять тому назад котов было намного больше, но муниципалитет решил навести дисциплину среди армии котов и кошек с приплодом, которые вызывали жалость у туристов и жалобы посетителей ресторанов на открытом воздухе. Туризм более важен для этого острова, чем сотни попрошайничающих беспризорных зверей. Сами киприоты дома котов не держали и попросту их игнорировали. Во время длительного туристического сезона их прикармливали во множествах ресторанов, а зимой, тощие и слабые, они ловили ящериц и иногда птиц. В конце концов ящериц по побережью совсем не осталось, и наступила пора помочь экологии.

В эту воскресную предвечернюю пору всё на Кипре шло своим чередом. Туристы на побережье. Коренные жители в домах с кондиционерами. Те, кто побогаче, – в прохладе гор Троодоса, но весь остров готовился к вечеру. Вовсю шла подготовка в ресторанах к наплыву посетителей. Даже в деревеньках мылись полы в тавернах, где местное население скоро будет сидеть часами за чашечкой крепкого кофе и стаканом воды.

Необычным для жителей района нового порта показалось бы какое-то оживление в конце пирса, откуда уходили в круиз пароходы. Но в той части района жителей почти нет, и пирс в это время всегда пустой, так как одни лайнеры уже ушли, а другие ещё не вернулись.

Сначала прибыли шесть автомобилей – белые «мерседесы». Из них вышло человек 20, все в чёрных брюках и белых сорочках. Часть из них встали вдоль края пирса со стороны причала. Другие – в линию на противоположной стороне пирса, таким образом сформировав коридор. Затем один «мерседес» отъехал, а минут через десять к пирсу стала причаливать роскошная моторная яхта. Знатоки бы определили в ней класс Heesen или Mangusta, с уверенностью сказав, что такой на Кипре ещё не видели. Это, скорее, была смесь и Heesen, и Mangusta, и Benetti, и даже Baglietto, но знатоки бы были правы: такой они точно ещё не видели.

Яхта пришвартовалась, и, кроме одного члена команды в безупречной белой морской форме, в обрамлённой золотом фуражке, никто из яхты не выходил. Вокруг ни души, и ничто, кроме лёгкого шума моторов яхты, не нарушало тишины. Ни один из приехавших на «мерседесах», ни похожий на военного офицера член команды за всё это время не проронили ни слова. Видно, что все действовали по отлаженной системе, без лишних движений. Затемнённые окна яхты с позолотой отражали пирс и портовые здания.

Прошло полчаса. Вернулся «мерседес», что покинул группу раннее. Подкатил мягко и встал задней дверцей прямо у трапа, который бесшумно выполз из брюха яхты за две минуты до возвращения «мерседеса». Если бы кто посторонний и увидел пассажиров, выходящих из авто, то он описал бы их как двух похожих чем-то друг на друга седых мужчин в светлых костюмах. Они казались похожими то ли из-за коротких одинаковых бородок, то ли из-за одинаково ровно уложенных седых волос, то ли просто из-за светлых, почти одинаковых костюмов. Но отряд спортивно сложенных и тоже почти одинаковых молодых людей не позволил никому стать свидетелями этой сцены. Если бы кто-нибудь мог лишь догадываться о причине нахождения здесь яхты и о том, кто в ней находится, не только муниципалитет, но и весь остров и даже весь земной шар были бы взбудоражены настолько, что тревоги о расплодившихся котах и ящерицах показались бы абсолютно ничтожными.

Сказать, что яхта была оборудована по самому последнему слову техники, – значит вообще ничего не сказать о её совершенстве. В ней было продумано и запрограммировано абсолютно всё и напоминало кадры из фильмов о космических войнах. Непосвящённый мог обойти всю яхту и не обнаружить ни одной двери – ни на основной палубе, ни на верхней, где находился бассейн.

Когда подъехал «мерседес» с двумя пассажирами – это могли быть и просто гости, – бесшумно открылся люк, и одно из затемнённых окон одновременно и плавно образовало дверной проём. Гости – проще сейчас их называть гостями – вошли в него, за долю секунды пройдя проверку и на металлоискателе, и на соответствие личности. Еле заметное табло слева при входе засветилось бледным зелёным светом с непонятной символикой. Это явно означало «добро» для посетителей. Гостей никто не встречал, но маленькие лампочки, встроенные в пол, перила лестницы и стенки пунктиром показывали дорогу. Если бы гости не следовали пунктиру, они бы попросту заблудились.

Гостей сопровождала спокойная музыка вперемежку со звуками журчащего ручья. Музыке не мешали ни звук мотора яхты, ни привычный на моторных яхтах гул кондиционеров. По верху каждого окна, через которые просматривался весь пирс и здания порта, зеленоватая цифра показывала температуру на яхте: 22 градуса по Цельсию. Двери автоматически открывались и закрывались, пока последняя не впустила гостей в огромный даже для такого класса яхты зал. Он был хорошо, но неярко освещён – источника света при этом не было видно. Окна были наглухо закрыты серебристо-серыми шторками, и свет как бы лился из самого потолка, на котором не было ни лампочек, ни светящихся панелей. Создавалось впечатление, что сам потолок излучал мягкое зеленоватое фосфоресцирующее сияние. Казалось также, что всё в зале было поглощено этим зеленоватым сиянием, которое, однако, не искажало цветовой гаммы среднего размера картин, висевших под углом над шторками.

Когда за гостями закрылась дверь, за ними оказалась сплошная стена из материала, похожего на дерево, выложенного кое-где металлической мозаикой. Несмотря на разбросанность, она придавала металлический, немного зеркальный вид всей стене. Глядя на ровную поверхность стены, невозможно было угадать, где только что находился дверной проём.

В зале музыки не было. За столом сидели десять мужчин, по пять на каждой стороне полуовального стола. Два свободных места явно были предназначены для гостей. Сидящие встали, и гости, склонив головы, почти в один голос коротко поприветствовали их по-английски:

– Здравствуйте, братья!

– С теплотой в сердце и чистым разумом мы приветствуем вас, братья, – также почти в унисон ответили стоящие вокруг стола.

Самый крайний, повернув кресло, вышел навстречу гостям и, взяв за руку – выше кисти – каждого, подвёл гостей по очереди к остальным. Все здоровались за руку выше кисти, не сразу отпуская руку и глядя друг другу в глаза. Гости подошли к предназначенным для них местам, и все опустились в кресла.

Какое-то время присутствующие, с лёгкой улыбкой, рассматривали друг друга. Лица их светились искренней теплотой и доброжелательностью.

Многое делало их похожими. Светлые костюмы мужчин отличались лишь оттенками, только галстуки и булавки разные – по цвету и дизайну. Редеющие седые волосы были у всех зачесаны назад. На безымянном пальце левой руки каждого – большой перстень с тёмным сапфиром, и тоже одинакового размера. Все были в отличной форме, держались в креслах прямо, не сутулясь за столом. Когда едва заметные улыбки погасли, на их лицах отчётливо проявилось выражение сильной воли, опыта и след большой власти. На столе не было ни бумаг, ни бутылок с минеральной водой – ничего, чем обычно сопровождается деловая встреча.

Первым заговорил один из гостей, сидевший спиной к той стене, через которую он только вошёл.

– Братья, я рад видеть всех вас в добром здоровье, в чём я ничуть не сомневаюсь. Десять лет – это и много, и мало. Мы все в прекрасной форме и всё знаем друг о друге, но мы хоть и не простые, а всё же смертные, и измерять нашу последующую жизнь в десятилетиях уже не совсем реально. Я могу быть вежливым и пожелать вам ещё прожить столько, сколько вы прожили, но захотите ли вы этого сами?! Судьба и так была добра к нам и подарила пять таких встреч. Не будем же испытывать судьбу и желать ещё одной встречи!

Все постучали ладонью о стол в знак согласия с говорившим.

– Пятьдесят лет – это целых полвека! Ровно пятьдесят лет, как мы приняли эстафету от наших отцов и учителей! Ровно четыреста лет, как эта эстафета появилась на свет. Наша роль неблагодарна, и никто не оценит наших стараний и нашей роли. Любая оценка – это признание того, что мы существуем, а это недопустимо. Мы не сможем поделиться с близкими нашими победами и потерями. Для них и наших друзей мы – просто наследники сильных мира сего. Среди нас не было предателей, и как бы они могли быть, если мы – это единственная капля, что делает целый океан солёным?

Одобрительное хлопанье по столу.

– Мы собрались сегодня для краткого обсуждения тех моментов, которые мы не можем доверить ни бумаге, ни совершенству технических достижений сегодня. Всё, чем мы занимаемся все эти полвека, – это оберегаем себя от этого совершенства!

Похлопывание по столу.

– Во-первых, говоря об эстафете!.. Вы потупили ваши взгляды?! И правильно! Я тоже не могу смотреть вам в глаза. Вы помните нас всех пятьдесят лет тому назад? Вы помните, как в предшествии войны наши отцы и учителя передали нам эту эстафету? Вы помните, как мало было сказано, но мы в свои тридцать лет уже всё знали и понимали? Вы помните, как не сомневались наши предшественники в наших способностях? У всех нас есть дети, а у некоторых – очень много детей.

Все засмеялись и опять похлопали по столу. Мужчина, сидевший с краю и выделявшийся среди остальных носом с горбинкой и смуглой кожей, помахал рукой:

– Будет вам, братья!

Выступавший улыбнулся:

– Это не грех, брат мой, это просто подчёркивает грусть нашего положения. Где наши наследники? Мы успешно правили миром четыреста лет, а сейчас признаёмся, что не уверены в будущем наших детей.

Все одновременно заговорили, но выступавший поднял руку:

– Братья, у нас есть пять дней, чтобы всем высказаться. Я знаю, это больной вопрос, но не будем нарушать традицию наших встреч. Хотя в одном я предлагаю её нарушить. Я думаю, что мы заслужили называть друг друга по имени в течение этой встречи. Всё останется по-прежнему, когда мы разъедемся.

Возбуждённое похлопывание по столу.

– Мы вернёмся ещё к этому вопросу в конце нашей встречи, но давайте согласимся ещё на одно отступление от наших правил. Я не знаю, как вам, но мне уже тяжело сидеть за столом часами. Мы здесь все равны, поэтому чувствуйте себя свободными и ведите себя, как вам удобно, без традиционной официальности.

Все заулыбались и, постукивая по столу, зашевелились, но никто не покинул своего кресла.

Кто эти люди? К концу беседы генерал и Андрей пришли к единому мнению, что те случаи безнаказанности, которые они успели обсудить, и те, которые пока остались вне их внимания, не были простой исторической случайностью или результатом некомпетентности той или иной системы или правителей. Было бы наивно списывать это на войны, экономическую разруху, моральный распад и даже исчезновение целых наций. Андрей и генерал, как стало очевидно, много читали о древней истории, но не брались за её обсуждение. Они, не сговариваясь, определили для обсуждения отрезок истории с начала XX века до последних событий.

Русско-японская война, Первая мировая, революция в России, Гражданская война в России, оккупация Китая Японией, короткая Финская война, война с японцами в Китае, Вторая мировая, гражданская война в Китае, гражданская война в Корее, война во Вьетнаме, холодная война между США и СССР, война в Афганистане, распад СССР, бомбёжка НАТО в Белграде, война террористов, Чечня и война в Ираке. Множество страниц было написано об этих событиях – историками, политиками и просто очевидцами. Подводили научную основу и внушительно давали объективные объяснения. Всё как будто логично, правдоподобно. Сходятся даты, повторяются имена преступников и героев, проходит сто лет – и всё это вырубается в камне как неоспоримые факты. Так пишется история!

Даже в наши дни, когда нам служат высокие технологии и происходящее фиксируется на плёнку, «историки» умудряются давать такие комментарии и интерпретации, что в конце телевизионной программы начинаешь верить, что на экране – не корова, а премьер-министр Великобритании, а премьер-министр – это разыскиваемый главарь террористов из Чечни.

Например, если раньше Крымская война глазами очевидцев – это столько же интерпретаций, сколько и очевидцев, и была возможность выбрать наиболее правдоподобную, то сейчас, с помощью тонких методов внушения и манипуляций массовым сознанием, не сомневаешься, что главный прокурор России парится с голыми девками в бане, вместо того чтобы раскрывать преступления. Потом тебя так же искусно убедят, что прокурор вообще в баню не ходит, и покажут справку от главного врача страны, что прокурору противопоказаны бани, да и вообще он не моется! Наконец по улицам идут демонстрации уговаривающих прокурора помыться. Это и войдёт в историю, а всё остальное будет неважно.

Отец попутчика Андрея, тоже генерал, не был очевидцем происходящего на яхте, но у него имелось достаточно информации, которая и помогла представить попутчикам, как и что происходило на яхте или где-либо ещё. Этому остаётся верить точно так же, как и всей другой исторической информации. Может быть, и были свидетели, и в таком случае они предоставят нам более точную картину. Вот тогда, как и в Крымской войне, появится возможность выбрать наиболее приемлемую. Итак…

Возвращение на яхту

И всё же, кто эти люди на яхте?

Давайте сначала разберёмся, кто правит странами. Были цезари, цари, фюрер, генералиссимусы, первые секретари партии. Есть вожди племён, президенты, премьер-министры, канцлеры, королевы и принцы с принцессами. А теперь представим, что, как бы его ни назвали, лидер страны – это острие копья, а наконечник копья – вся структура той или иной власти. Наконечник надет на древко, что представляет собой народ. Образно и понятно, но копьё нужно запустить, а прежде чем запустить, его нужно отточить, а если наконечник уже не годен, его нужно заменить и только тогда метнуть копьё в нужном направлении.

Кто-нибудь когда-нибудь видел эту руку, мечущую копьё? Посвящённые в тонкости политики вам расскажут про существование лобби-групп, транснациональных корпораций, криминальных структур, финансовых гигантов, которые куют наконечник копья и надевают его на древко. Всё логично. Так же логичны и сборы семёрок, десяток, двадцаток, международных комиссий и организаций, которые якобы определяют и контролируют глобальную политику. Есть ООН, НАТО, ЕЭС, содружества стран и регионов и множество обществ в помощь или защиту того или другого.

Раньше было проще. Был Бог и его ставленники на Земле, включая, скажем, папу римского. Сейчас эту мысль принять сложнее, поэтому сильные мира сего придумали то, что, по их мнению, подходит всем, – концепцию демократии. Они решили, что демократия – это прекрасно и она необходима для всего мира. Для установления повсеместной демократии применяются любые методы, вплоть до геноцида. Правда, предпочитают, чтобы эти методы практиковались не в тех странах, где живут их авторы и сторонники, а где-нибудь подальше. И геноцид приемлем, но лучше тоже подальше, а то терять своих детей и детей родственников даже на благо демократии что-то не хочется. Вот вам и глобальные примеры преступлений без наказания. Для демократии и спокойствия в одной данной стране бомбят и устраивают геноцид в другой, и у всех совесть чиста, особенно когда можно потом вкладывать капитал или жертвовать на восстановление вдребезги разрушенной страны. Нет, конечно, можно противникам этого безобразия позволить и повозмущаться. Да хоть укатайтесь от возмущения или протестов с массовыми демонстрациями. Инициаторы «демократических» методов, глядя в окно, пьют виски и ждут, когда освободят дороги, чтобы успеть домой к ужину. Демонстранты выпустили пар. Правители довольны, что разрешили поиграть в демократию, а «Васька слушает да ест».

Правители не были бы такими храбрыми, если бы не чувствовали мощную поддержку больших людей. Эти большие люди не лезут в прессу и телевизионные программы. Их имена не печатаются в журнале «Форбс» в рубрике «Сто самых влиятельных людей мира». Они – как злодей в фильме о Джеймсе Бонде «Золотой палец», где образ злодея олицетворяет рука с большим перстнем, поглаживающая кота. К таким не подберётся журналист для интервью, их не поймает папарацци в неудобный момент. Они – это рука, отправляющая копьё в нужном направлении. Наверное, поэтому все лидеры стран – самые несчастные люди, так как они и их приближённые сознают, что быть наконечником – это хорошо, но…

На яхте готовились к ужину. На аперитив все без исключения пили SingleMalt – виски 30-летней выдержки. Пили по всем правилам – безо льда, добавляя только столовую ложку ключевой воды для усиления запаха и вкусовых качеств.

Кто-то стоял у столика с закусками, кто-то медленно прогуливался вокруг него, не удаляясь из зоны слышимости. Всё внимание было приковано к коллеге, явно выходцу из Азии, но определить конкретно, кто он – китаец, японец или таиландец, – было трудно. Преклонный возраст, седые волосы и светлые костюмы делали всех похожими друг на друга. Даже глаза из-за нависших век у всех казались одинаково узкими.

– Да, братья, время безжалостно. Дай бог всем нам сохранить хоть долю нашего здоровья и непомутнённого разума до новой встречи, но мы должны реально оценивать наши физические возможности. Когда устают тело и мозг, им можно дать отдых. Когда устаёт душа, ей нужен вечный покой. Наша мудрость – это наша власть. Нам её передавали поколениями. Как мы все согласились, нам её некому передать. По инерции мы будем продолжать, но мир сейчас на распутье. Одна дорога ведёт к полному уничтожению, другая – к обновлению. У всех нас дети и внуки, и однозначно второй путь нам важнее. Сейчас, наверное, это наш последний шанс как-то повлиять на курс событий.

Гость с очень похожей на арабского шейха внешностью поднял стакан, и все молча пригубили виски. Сам он лишь поднёс стакан к губам. Он продолжил, слегка наклонив голову и изредка кивая как бы в подтверждение своих слов в конце каждого предложения.

– Аллах учит нас, что только со смертью происходит очищение и только смерть приносит покой душе. Особенность нашей культуры и религии помогает нам не бояться смерти, но правдивые носители мудрости Аллаха не хотят насильственной смерти, и я тоже хочу идти по пути обновления. Мы должны признаться, что пропустили момент, когда разрушительные силы вышли из-под контроля, и мы, не подозревая, способствовали этому. Мир сейчас напоминает непослушных школьников, плохо контролируемых учителем. Мы начинали и прекращали войны. Мы могли за одну ночь разрушить экономику любой страны и быстро восстановить её. Мы до сегодняшнего дня определяли судьбы континентов и выборочно допускали ядерное вооружение. Как мы можем способствовать обновлению, если признаём, что ядерное оружие может стать достоянием группы или даже одного фанатика? И мы, и мир сейчас в тупике!

В каюте воцарилось молчание. Присутствующие несколько раз пригубили виски. На их лицах не было ни тревоги, ни озабоченности. Выражение спокойствия и безмятежности не покинуло их, как будто обсуждалась погода за иллюминаторами.

Заговорил до этого ни слова не проронивший гость – с ровной бородкой, как у русского императора Николая II или его английского кузена Георга V.

– Я позволю себе заметить, братья, и я уже не раз высказывался на эту тему: момент, который мы пропустили, начался ещё в начале двадцатого века. Наши деды переусердствовали, влияя на события в России. Времена Средневековья миновали, так же, как и война Наполеона с Россией, и Крымская война, где наши деды игриво расставляли фигуры на шахматной доске. И кайзера, и царя Николая нужно было осадить, а не подстрекать. Да, ослабить двух потенциально бесконтрольных было основной целью, но никто не мог предвидеть, что было на уме Ленина. Пришлось воспитать Гитлера, чтобы как-то сбалансировать и смягчить угрозу. Затем полвека ушло на то, чтобы воспитать Горбачёва и удержать мировой баланс. Хорошо, что в Китае процесс пошёл нужным нам путём, а то бы сейчас не Ираком пришлось заниматься и не Северной Кореей, а таким мощным красным блоком, что мир трясло бы сильнее, чем от нынешнего террора. Хотя всё ещё впереди.

– Поясните, брат, ваше мнение о связи бомбы и событий, связанных с Россией? – задал вопрос гость, говоривший с ирландским акцентом, и ближе подошёл к говорившему. – Когда Российская империя, а потом Советский союз, контролировали близлежащие мусульманские страны, всё внимание правящих кругов, не без нашего влияния, было сосредоточено на контроле, и любые национальные вспышки относительно легко подавлялись. Мы напрасно стали раньше времени бояться мощи России и, начав мировую войну, а потом и революцию, хоть и добились полной разрухи в этой стране, но заодно и способствовали возрождению радикальных национальных движений. Раньше они контролировались локально, но сейчас полностью вышли из-под контроля. К драке между коммунистами и капиталистами присоединились и мусульмане. В результате драка между коммунистами и капиталистами стала детской забавой, и все ринулись объединяться против террора, а его не видно. Куда нам сейчас посылать войска, если всех этих террористов десять человек и все десять готовы взорвать по одной бомбе в разных концах Земли?

– Да, брат мой! Мы, американцы, это сейчас хорошо понимаем, но тогда, сто лет назад, всё казалось иначе, и сейчас легко задним числом критиковать наших дедов! Хотя мы и бомбим Ирак только под предлогом химического террора, другие мусульманские государства задумаются и прижмут хвосты радикалам, так как не захотят разрухи в их странах.

– Наши прадеды создали США как модель мира. Вернее, они хотели, чтобы это была модель. Хотя не мы, англичане, открыли Америку, мои прадеды сыграли громадную роль в её событиях. Наша общая задача сегодня – это хотя бы сохранить то, что отдалённо, но всё-таки напоминает демократию и страну возможностей. Если мы будем бомбить всё и вся, не только мусульмане, но и весь мир поднимется против нас. У нас осталось мало друзей, и многие скоро начнут отплачивать нам за наши исторические ошибки.

– Кто-нибудь может объяснить мне, – спросил выходец из Южной Америки, – как мы допустили, чтобы нынешние правительства США и Европы так искажали наши политические установки?

Опять воцарилось молчание, и опять почти все, как по команде, пригубили виски. В разговор вступил тот, кто приветствовал двух мужчин, прибывших последними. По подчёркнуто уважительным взглядам собравшихся, его возрасту – он был явно старше остальных – и по манере держаться нетрудно было догадаться, что он здесь главный среди равных.

– Братья! Наш уважаемый брат, курирующий страны Среднего Востока, был прав, заметив, что мы находимся в тупике. Это подтверждается тем, что в нашем разговоре появилась новая тенденция, ранее недопустимая, – критиковать или подвергать анализу действия наших прародителей. Это не укор. Это моё личное согласие с тем, что мы в тупике. И всё-таки я попрошу воздерживаться от этой тенденции. Давайте в конце беседы, когда мы станем намечать план наших дальнейших действий, просто учитывать все замечания, но как только мы достигнем консенсуса, дальнейшие события не будут предметом ретроспективного обсуждения. Иначе мы уподобим себя тем структурам болтунов, которых сами и устанавливаем по всему миру. Мы не сейм, не парламент и не дума. Те созданы для того, с чем после Средневековья не справились все религии, – создавать видимость правления и респектабельности, их иллюзию. Мы создаём предпосылки, дабы народ был убеждён, что это он выбирает и меняет правителей. На этих правителей можно вешать все грехи и наблюдать, как народ ждёт положительных перемен от новых правителей. Так происходило веками, и так будет продолжаться. Это и есть преступления века без наказания. Да, мы отрубим голову одному или пристрелим другого, но подобное происходит в крайнем случае и лишь тогда, когда эти «выборные» начинают сами верить в то, что их выбрал народ, и выходят из повиновения, как непослушные ученики.

Выступающий замолчал и подлил себе виски. На этот раз он бросил в стакан кубик льда и медленно крутил стакан в руке, ожидая, пока лёд растает. Он сделал жест, приглашающий последовать его примеру. Все остались на местах.

– Управлять миром стало сложно, несмотря на технологический и информационный прогресс. Я даже бы заметил, что этот прогресс и усугубил проблему контроля. Раньше вдолблённые в головы народа догмы сохранялись веками. Сейчас информация может поменять обстановку в минуты. Да, мы контролируем общий поток. Мы контролируем прессу, все СМИ. Мы диктуем программы в школах, университетах. Мы меняем культуры и обычаи. Мы меняем образ религий, но мы не в состоянии проконтролировать производство ядерного оружия каким-нибудь фанатом, и есть риск, что найдётся специалист, который, даже на короткое время, используя информационную сеть, вбросит лишь одно, но плодовитое и разрушительное семя сомнения. Предположим, поменяем мы администрацию в Штатах или правительства России и Китая! Что это даст, кроме временной эйфории в головах толпы? Ну хорошо, мы изменим тактику и не будем сами менять правителей, а дадим народу повеселиться. Это ещё возможно в неразвитых странах, в других же, более значащих странах мы сами создали такую систему защиты правящих кругов, что на революцию любого масштаба они будут смотреть из окон своих кабинетов и ехидно улыбаться, а если и испытают неудобство, то только от опоздания к ужину. Да, братья, мы на распутье, поэтому предлагаю заняться выбором правильного пути.

Все продолжительно постучали кольцами по стаканам.

– Братья! – продолжил выступающий. – Приглашаю вас на ужин. Завтра с утра мы начнём работать по установленной программе. По нашим проверенным временем традициям секретности перед началом совещаний вы получите информацию о теме, которая будет обсуждаться. Кроме того, с учётом сегодняшнего настроения считаю более продуктивным, если каждый будет высказывать свои мысли без предварительных обсуждений. Да, братья, сейчас я должен и это обговаривать. Времена меняются! Приятного вам аппетита!

Ещё одно отступление

Как я уже говорил в предисловии, в книге не будет передана буквально вся беседа попутчиков. Автор берёт на себя смелость передать ночной разговор в СВ в виде новелл или рассказов – с отступлениями и пояснениями.

Мысли о существующем мировом сговоре не новы, но научно к этому вопросу подойти невозможно, как невозможно подлететь близко к Солнцу. Попутчики рассказывали свои истории, сменяя друг друга – в чём-то соглашаясь, либо споря. Оба были единодушны: ничего не происходит просто по исторической закономерности.

Религиозным людям, которые чуть что ссылаются на волю Божью, значительно проще и легче объяснить происходящее. Я не отвергаю роль Всевышнего в сотворении мира, как и не отвергаю наличия исторической последовательности в организованном управлении миром или, по крайней мере, попытки дирижировать политическим оркестром.

Повторяю: я не ставлю перед собой цели затронуть все ключевые события, знакомые каждому по школьным учебникам истории. Благодаря информационной революции люди тонут в потоках информации и теряются в ней. Источников информации много – и они весьма разнородны, но каждый из них далёк от объективности и преследует свою цель. Хотите вы или нет, но и это является преступлением без наказания. Под лозунгом свободы слова на обывателя обрушивается такая лавина информации и дезинформации, что, голосуя на выборах за чёрта с рогами и свиным рылом, он видит белого ангела с пушистыми крылышками, пока ангел не начнёт творить чертовские дела.

Над любой попыткой заговорить о теории мировой конспирации учёные мужи смеются в бороду. Смеялись! Сейчас же глобализация и транснациональные корпорации стали предметом уличных демонстраций и беспорядков. Что это, если не конспирация или намеченные цели? Кем? Век роботов ещё не наступил, и во главе корпораций стоят люди. Кто они? Банкиры или суперолигархи? Всё, что ниже, – это управляемые люди или организации – «истеблишменты». Эти методы и есть та конспирация или заговор, и, как масло, погружённое в воду, они начнут всплывать ещё до того, как роботы их заменят, или вы ещё не верите в будущее роботов?

Цель этой книги – не призыв к восстанию, не внушение и, как уже сказано во вступлении, не поучение, а просто желание выделить те преступления без наказания, которые заставят задуматься. Думаю, пришла пора очнуться, начать мыслить самостоятельно и реально сознавать происходящее вокруг нас. К примеру, глупо ожидать от главы полиции выловить всех воров, если глава – сам вор. Возможно, он выловит всех воров, но сам не изменится. Вот эта мысль и будет прослеживаться в последующих главах, а читателю предлагаю запастись терпением.

Последний ужин на яхте

Если бы кто-нибудь наблюдал за яхтой, то решил бы, что она просто покинута. Никто не приезжал и не уезжал. Заходящее солнце било лучами по высоким фасадам административных зданий порта, и золото их окон, как ясная фотография, отражалось в полу выгнутых квадратных иллюминаторов яхты. Иллюминаторы сливались с её общим цветом, и казалось, что она, как летающая тарелка, вот-вот взлетит, а не отчалит от пирса.

Когда причалил большой круизный лайнер в 300 метрах от яхты, почти все пассажиры останавливались и на секунды были как бы загипнотизированы космическим дизайном этой роскошной яхты.

В это время, как бы из ниоткуда, в зал стали собираться гости яхты, всё в тех же светлых костюмах, но в других сорочках и галстуках. Приветствовали друг друга кивком головы, на секунду задерживая подбородок на груди. Привычно подходили к бару и, налив также привычную дозу виски, терпеливо и молча смотрели на секцию стены, откуда должен был выйти их предводитель. Он вошёл ровно в семь и поприветствовал всех, подняв обе руки вверх и пошевелив ладонями. В ответ прозвучал традиционный стук колец о стаканы.

«Братья, грустно прощаться, не будучи уверенными в возможной скорой встрече! Пусть этот вечер до конца дней наших останется ярким памятным лучом. Напоминаю о нашей философии – никто из нас не умирает, а соединяется с общей космической энергией. Будем до конца верны этой философии. Давайте до начала трапезы обсудим пару вопросов и сделаем традиционное заключение.

Двадцать первый век насыщен такой массой информации, которой не было за все 20 предыдущих веков. Человек не стал от этого грамотнее или осведомлённее. От этого мир всё больше и больше дробится на мелкие кусочки и всё труднее контролируется традиционными для нас методами. Если раньше империи сохранялись сотни лет, то трудно предугадать, что будет со сверхдержавами в следующем поколении. Если до начала XXI века список всех властелинов мира можно было разместить в книжонке размером с карманный путеводитель, то сейчас только можно гадать, кто из 500 в журнале Forbes может повлиять на ход истории. Даже те, кто влияет, не уверены, надолго ли они сохранят своё влияние».

«Хорошо ли это или плохо – концентрировать власть в руках одного процента всего населения?» – мягко подал голос гость с чертами русского царя.

«Братья, власть до конца мира будет в руках одного процента, или пяти процентов, это несущественно. Трагедия в том, что все из этих избранных, даже если их и не показывают народу, – просто однодневки и не дадут миру ни одного, кто войдёт в историю, в ту карманную книжонку, лишь только потому, что только один паук выживает в банке таких же пауков и всё же оказывается под каблуком массы. Этому пауку важно только одно – быть последним, а что с народом или миром, вообще его не волнует. Он и рад бы оставить след метеорита в небе, но и другие этого хотят, и жалят, и жрут друг друга».

– Грустно от того, что мы стали последними в этом узком кругу, кто это ясно сознаёт и не в силах остановить маховик, – промолвил красавец араб.

– Не надо грустить, брат мой, лучи солнца угасают на ночь, но это не значит, что гаснет само солнце! Новые лучи ещё долго будут появляться с востока, пока весь мир не уничтожит прогресс, или до последнего паука в банке!

Гости дружно постучали кольцами по стаканам.

– Мы завтра расстанемся и только мысленно будем связаны друг с другом. Мы будем продолжать обмениваться информацией нашим традиционным методом. Когда будут появляться статьи в избранных нами газетах и журналах, только мы будем знать их истинное назначение. Если электроника заменит бумагу, мы переключимся на Интернет и эфир, и только последний вздох каждого из нас заставит уменьшиться число в нашей группе. Как я уже говорил, эстафету нам некому передавать, и мы всё же надеемся, что мир выберет путь очищения, а не самоуничтожения. Если нашим душам суждено перебраться в космическую вечность, планета Земля будет только одним из предметов нашего внимания. Это зависит от наших философских и религиозных убеждений.

– Скажите, уважаемый наш старший брат, – тихим голосом обратился гость с бородкой Николая Второго, – мир опять нарушен угрозой мировой войны. Это может стать и очистительной, и разрушительной войной. Всё напоминает тридцатые годы. Мы воспитали Гитлера и потом с трудом утихомирили воспитанника. Мы разрушили Советский Союз и этим заменили «знакомого дьявола» на нового, непредсказуемого. Если одна мировая держава вооружалась до зубов, запугивая этим другие державы, то этот новый дьявол вооружается до зубов, запугивая этим свой собственный народ, оправдывая воровство на высшем уровне, захват территорий, как в 38-м году, обнищание физическое и духовное своей страны в целом. Мы все понимаем действительность захвата Крыма и войны на востоке Украины. Это не геополитическая война. Это уже война гигантов-олигархов. России не нужны новые территории. Они не справляются и с существующей. Затеявшим Крым и Украину наплевать на народ и жертвы, как исторически было наплевать и всем предыдущим правителям, которые и тогда, и сейчас были куклами на ниточках. Так скажите, наш старший брат, скоро нам ждать развязки?

Старший гость долго молчал, опустив голову. Потом он так же молча посмотрел на каждого за столом.

– Третьей мировой, даже в масштабах Второй, не будет. Ядерная война не спрячет ни генералов, ни правителей, которые могли отсиживаться в бункерах или дворцах. Элита финансовая и политическая не сможет уберечь своих детей. Не будет уголка в мире, который не пострадает, и неизвестно, останется ли вообще что-нибудь живое. Вот тут-то трусливость всей царящей элиты и подсказывает альтернативы. А это продолжение напряжённости. Наживаясь на этой напряжённости она (элита. – Примеч. авт.) танцует китайский танец – два шага вперёд и один назад… Я добавлю, что, конечно, это очень абстрактное сравнение со Средневековьем, но мир будет скатываться во всех уголках земного шара к рабовладельческому строю. Это с философской точки зрения. Рабы будут владеть имуществом и ездить на лучших авто, но это будут рабы, будь это Запад или Восток. Слово «свобода» будет иметь новое значение и будет ограничено стенами своих владений и скорлупой своего стоячего транспорта. Стоит им сдвинуться – и свобода их исчезнет. Всех ждёт полный контроль, будь они в глухом лесу, на глубине океана или на самой высокой горе. И создастся пирамида, которая будет рушиться снизу, восстанавливаться и снова рушиться, и снова восстанавливаться. А вы сами подумайте: это лучше, чем земля, превращённая в прах?

Есть методы, которые могут заменить атомную бомбу и спасти элиту. Один из этих методов – это деньги. Деньги можно использовать, чтобы восстановить страну или уничтожить её. Мы на протяжении нескольких веков успешно использовали этот метод, сейчас весь образованный класс понимает могущество капитала. Сейчас этот метод стал сильнее угрозы физического уничтожения, намного сильнее! Чем могущественней государство, тем легче его подорвать. Достаточно бросить большой капитал избранным олигархам, и они всё сделают с полной юридической обоснованностью. Когда лидеры очнутся, они сами уже попадут в капкан и будут беспомощны в своих попытках предотвратить катастрофу. Капитал может поднять и обвалить цены на природные ресурсы и поставить страну на колени. Капитал может развалить страну изнутри, подорвать традиционные основы, исковеркать образовательный процесс, наводнить пагубными культурными ценностями и изменить моральный облик любого народа. Нужно изменить демографию? Внедрите болезни, катаклизмы, подсадите на вредную диету вроде фаст-фуда и сократите рождаемость – и не нужна атомная бомба. Нация деградирует, коренное население вымирает. В истории сотни таких примеров, и наш век будет отличаться только скоростью и масштабами. Следующий век – это век кибернетики и информационных новаций, которые сильнее любого оружия, и мир начнёт самоочищаться, сохранив элитную составляющую. Кто сможет убежать на другую планету в случае Апокалипсиса? Элита! Поэтому элита будет продолжать самосохраняться, а народы будут идти как бараны за предводителем и падать в пропасть, а предводителей будет продолжать выбирать элита, зная, что они заменимы, когда они ведут народ в пропасть, погибая вместе с ним!

Гость с неопределённой азиатской внешностью промолвил:

– Будда наказывал, что мир на Земле наступит только, когда мир будет в каждом из нас. Так давайте обратимся к Всевышней силе с просьбой вселить мир в каждого, и да будут счастливы дети и внуки наши!

Седовласый остановил свой взгляд на нём и тихо промолвил:

– Брат мой, а не поздно ли для нас верить, что Всевышний будет думать о всех детях и внуках?

В последний раз все постучали кольцами по стаканам.

А что может президент? Версия Андрея

Мы с Ником редко спорим. У нас договорённость – не доходить до аргументов в разговорах о политике и религии, особенно в присутствии третьих лиц. В руках у него газета «Совершенно секретно», которую он выписывает. Газета доходит до Австралии за месяц, и хотя эти новости получаются уже не первой свежести, Ник уважает издание и не пропустил ни одного выпуска. Некоторые статьи он вырезает и раскладывает по темам.

Русские иммигранты в Австралии и, наверное, по всему миру с интересом наблюдали за событиями постсоветского периода. Информации о России всегда хватало. «Голос Америки», «Голос Европы», газеты и журналы, издаваемые и самими иммигрантами, и иностранными спецслужбами, детально осведомляли о происходящем в России ещё со дня революции. Иногда объективно, зачастую предвзято, но тут обрушилась настоящая лавина информации из самой России, передаваемой открыто, без цензуры. Больше того, «Голос Европы» открыл филиал в Москве, и политическое диссидентство ушло в историю. Пока!

Все бывшие антисоветчики остались не у дел. Коммунисты не при власти. Демократия и либерализм ещё молоды. Делать нечего, остаётся пассивно наблюдать за происходящим или по-быстрому переквалифицироваться из антисоветчиков ещё в какое-нибудь «анти» – благо опыт в деле противостояния накоплен немалый.

Русского и за границей хлебом не корми, только дай возможность подсказать новым русским политикам, как править страной. За бутылкой водки на традиционных застольях особо ретивые «вешали» и президентов, и банкиров, и «новых русских» за «безобразия» в стране, хотя многие в той стране никогда и не были, родившись за границей. Но сила привычки берёт своё – ведь обсуждать и осуждать, находясь вдалеке, безопасно. В иммиграции «вешать» президентов и кастрировать новых русских куда легче, чем вернуться на родину и воплотить свои призывы, провозглашённые за бутылкой водки.

– И куда это наш президент смотрит! – нарушил наш договор Ник.

Ник – это Николай Алексеевич Вольский. В Австралии отчества не пользуют, и он стал – и для старых, и младых – просто Ником. Представители русской интеллигенции и аристократии долго привыкали к такому панибратству, но лет через десять сдались. К премьер-министру Австралии обращаются тоже по имени – ситуация, невозможная для России. Представляете обращение нашего иммигранта к российскому президенту: «Володя, не разъясните мне Вашу позицию по этому вопросу?..»

– Ты это о чём, Ник?

– В России нищета, которой и до революции не знали! Коррупция на самом верху, а он делает вид, что так и надо! Куда ни сунься, криминал!

– И как ты представляешь президента, контролирующего всю обстановку в стране?

– Вот если бы я был президентом…

– Если бы ты был президентом, понял бы, что в России 175 миллионов душ, и из них минимум каждый пятый, как и ты, имеет своё мнение. Не опускайся до обывательской политики кухонных экспертов. Вот ты дома, в семье из четырёх человек, как справляешься с контролем? Только честно! Сын твой учиться не хочет. Дочь торопится замуж, а любимая жена долбит тебя твоим отсутствием амбиций. И многое ты можешь сделать, чтобы успокоить всех и сделать так, как ты хочешь? А сейчас подумай, скажем, о высотном доме на твоей улице. Представь, что тебя назначили управдомом и нужно сделать так, чтобы всё функционировало как отлаженный механизм, без сбоев. А теперь продолжай расширять масштабы мышления до улицы, района и, наконец, до целой страны! Вот видишь, ты и рот раскрыл! Сказать-то нечего!

– Сравнил! Там министерства, администрации! Там целый аппарат!

– И что, президент способен управлять всем этим, и все там взяли и послушались президента? Да он и за своего руководителя президентского аппарата отвечать не может! А какие козни строят министры, губернаторы огромной страны?! А ты – претензии президенту за коррупцию, криминал!

– Зачем тогда выбирать всех этих паразитов, если они ни на что не способны?

– А ты веришь, что их выбирают? Вернее, что их народ выбирает? Это ты имел в виду? Повторяю, не приравнивай себя к кухонным политикам. Ты что, последнего президента выбирал или предпоследнего? Ленина и Сталина тоже выбирали? Вот ты прыгаешь от возбуждения, прочитав свою любимую газету. Я не сомневаюсь, что там есть от чего возбудиться. Когда описывают несправедливость и предлагают – для убедительности – научную основу изложенного, трудно удержаться от эмоций. А сейчас я найду и прочитаю тебе точку зрения одного известного ныне новорусского банкира. Вот слушай. «Я бы почистил общественное сознание от извращённого восприятия власти. Все считают, что народ создан для обеспечения власти, а не наоборот. И независимо от того, какое место в этой власти кто-то занимает – сотрудник ЖЭКа или депутат, – народ, по определению, им обязан». Вот ты, Ник, и почисти своё сознание, только с точностью до наоборот. Этот банкир, как и ты, считает, что власть – это власть, и народ ей должен подчиняться. А власть, включая президента, должна смотреть куда надо! Так? Ты привык думать, живя здесь, в Австралии, что, идя на выборы, ты своим голосом влияешь на исход выборов. Потом ты бежишь к депутату, которого ты выбрал, и требуешь от него определённых действий в определённом вопросе. Тот обязан заняться этим вопросом или, по крайней мере, сделать вид, что занялся. Ты остаёшься доволен демократическим процессом, хотя твой вопрос, может быть, и не решён. В России же, если тебя твой депутат не пошлёт куда подальше, твоего депутата пошлют туда же и скажут: «Ты купил себе депутатское право и неприкосновенность, поэтому сиди тихо и помалкивай в тряпочку».

– Ты хочешь сказать, что в России именно так и происходит?

– Поверь мне, я знаю об этом не понаслышке, вспоминая «Кому на Руси жить хорошо» или «Что делать?». Реалии прошлого и сегодняшние неизменны, меняются лишь имена.

– Ты рисуешь очень грустную картину.

– За отчизну обидно. И в этом я не одинок – скольким большим умам и сильным людям до сих пор за отчизну обидно! Ты что, думаешь, вот я такой циник, лью грязь на своих соотечественников и Родину?! Да я после 1991 года, как и ты, глотал все издержки свободы и ждал, ждал «звезды пленительного счастья», но понял, что меняются лишь пешки, а игру ведут всё те же.

– Кто те же?

– Вот и я задаю этот вечный вопрос: «А кто те же?» Если бы это происходило в Швейцарии или Люксембурге, то я бы тебе выдал формулу строения власти и системы. А здесь бессилен. Почему нашу страну зовут многострадальной? Да потому, что никакой формуле и схеме она не поддаётся. Её грабили извне и внутри и продолжают грабить, и мучают и будут мучить народ, который будет терпеть, – дальше больше.

– А Стенька Разин, а Пугачёв или тот же Ленин?!

– Тогда власть чувствовала защищенность. Ну, пропустила момент, расслабилась. Сейчас не дадут никому расслабиться, несмотря на общее разгильдяйство, не дадут! Раздавят как клопа – не сами, так друзья извне помогут, если преждевременная революция не входит в их планы. Слишком всё взаимосвязано.

– Да ладно, вот обозлятся люди, примутся крошить обидчиков, и никакая защищённость не поможет. Начнут с соседа олигарха, что построил дворец рядом с их развалюхой, и, как у Пушкина, начнут палить…

– Ты помнишь один американский боевик? Когда один признанный каратист стал пугать героя фильма своими приёмами? Тот смотрел, смотрел на каратиста, потом вытащил пистолет и пристрелил его. Вот народ – это каратисты, а власть – герой фильма с пистолетом.

– Ну, ты вообще наш народ ни во что не ставишь!

– Если что и спасёт наш народ, так это его непредсказуемость, спонтанность! Ты знаешь, почему у нас в Австралии не будет Стеньки Разина? Потому, что власть и имущие, поддерживающие её, бросают народу кость с мясом, а не полностью обглоданную, как в России. Боясь потерять этот кусочек мяса на кости, народ не пойдёт на крайности. Жадность власти и тех, кто её продвигает, приведёт к тому, что появится эта спонтанность, непредсказуемость.

– Ты противоречишь себе. Ведь власть будет готова к такому развитию событий?

– Власть спасёт себя, но поймёт своё шаткое положение. Вот тогда она задумается, как оставить кусочек мяса на кости.

– Почему же тогда власть заранее не думает об этом и не принимает нужные меры сейчас? Зачем ей эти встряски?

– Когда крыша не капает, зачем её ремонтировать? В России привыкли подставлять тазики под дырки в крыше! Вот когда потоп, то уже другой вопрос. Только тогда смытый наводнением лидер думает: «Вот сволочи мои советники, не предсказали шторма!» А знаешь, как неприятно, когда тебя несёт на волне вместе с дерьмом, мимо ещё вчера любящего тебя народа?!

– Ну, ты даёшь! Такое впечатление, что ты вообще не веришь ни в систему, ни в организации, ни в законы, ни даже в самих людей!

– Ты же начал с претензий к президенту! Я тебе и отвечаю, что президент не способен решать никаких проблем. Никаких! Помахать ручкой и показать, насколько он эрудирован и информирован, – это максимум, на который у него хватает сил. А теперь предоставь мне аргументы, доказывающие, что в действительности он способен изменить? Это марионетка, как и все другие лидеры, и чем скорее ты это поймёшь, чем раньше перестанешь ожидать от лидеров решения земных и неземных проблем.

– Но какая-то власть у президента есть? Даже если его и посадили в это кресло, он всё же влияет на политику и администрацию!

– Да, со временем он окрыляется, входит во вкус и начинать показывать свои зубки, но не настолько, чтобы в корне изменить намеченный ему курс. Если он зарвётся, ему напомнят, кто его на самом деле кормит. А не поймёт, в лучшем случае пойдёт в отставку!

– Ты хочешь сказать, что роли царя ему не видать?

– А что царь? В тех давних ситуациях было выгодно поднимать царя до Бога в глазах черни, и Стёпка Разин – это один из видов борьбы за власть. Примитивно по сегодняшним понятиям, но тогда это восстание заставило систему чуточку задуматься. Сейчас вся сила – в скорости информации и реакции. Плохой пример заразителен, так как он становится хорошим примером. Вот все эти цветные революции, начиная с Украины… Борьба за власть преподносится народу как борьба за демократию или просто за справедливость, и вся процедура – как тянуть канат. Кто-то перебежит на ту сторону, и перевес меняется.

– А что, люди – такие дураки?

– Нет, зачем же! Те, кто вникает в происходящее, тот делает сознательный выбор, всё прекрасно понимая, а те, кто просто в массе, как всегда, живут надеждой и верой в справедливость. Не все способны вникать и хладнокровно рассуждать. Большинство действует по зову сердца, вот на таких-то и рассчитывают пиарщики. Это как компьютерная игра с двумя джойстиками. Кто быстрей, тот и выигрывает, а пока народ дотумкает, глядь, а на троне уже чужой дядя.

– Тебя послушаешь, один цинизм!

– А ты что, в политике видишь институт благородных девиц? «Ой, простите, ой, извините, пожалуйста, вы сядьте на трон, а я подожду!» Так, что ли?

– Да, печально и грустно! Почему именно в бывшей Российской империи всё происходит так быстро и цинично?

– Ты правильно сказал. Бывшая и империя! Лучше быть маленьким царьком в любом маленьком государстве, чем под большим царём в империи. Сейчас такое время, что России не до империи. Самой бы выжить, а под шумок князьки с сумками и разбегаются, захватив себе как можно больше. Пока разберутся, кто, что и как! За это время и страной порулить можно, и старость безбедную обеспечить себе и своим детям, и внукам.

– Да, самое страшное, что если всё так, как ты говоришь, – это полная безнаказанность происходящего.

– Сколько вор ни ворует, он тюрьмы не минует! Напрасно ты думаешь, что всё безнаказанно сходит с рук. Смутное время породило смутных людей. Людей, которые любят ловить рыбку в мутной воде. Такие никогда не волнуются о совести, патриотизме, народе. Их беспокоит лишь мысль о том, что рано или поздно за ними придут. Или (что ещё хуже) они настолько уверены в себе, что искренне удивляются, за что же за ними пришли или почему это нищие с улицы жгут его машины и грабят квартиру и дачу. Тогда они бегут в милицию, которую сами же развратили, и просят армию помочь, которую из гордости страны превратили в армию гнусных коммерсантов и предателей. А удельные князьки побалуются-побалуются в роли правителей и, не дав народу обещанного, или прибегут к большому царю, или бросят народ на произвол судьбы и рванут за границу, если им не успеют башку оторвать.

– Это ты, конечно, утрируешь! Посмотри на нынешние независимые республики! У них экономический и социальный прогресс получше, чем у большого царя!

– Ты сделал такое заключение, смотря телевизор? Согласен, в каждой с виду успешной республике, как и в самой России, есть определённые улучшения. А ты забудь про кухонную политику и вспомни потёмкинские деревни! Я исколесил весь Советский Союз в восьмидесятых и только что вернулся из России, проехав периферию. Такое впечатление, что сейчас – это те двадцатые, которые мы видели в кино. Ты поезжай в глубинку Австралии и сравни разницу между глубинкой и городом ЗДЕСЬ и глубинкой и городом ТАМ.

– Австралия никогда не воевала!

– Да ладно тебе! Ты говоришь, как советский партработник! Да, не воевала, вернее, в стране не было войны. Да, и климат другой, но дело-то в том, что всё здесь в норме. Даже коррупция в норме. В этом-то и секрет, что и в СССР, и в России сжигают, убивают, уничтожают, а мозгов всё наладить нет. Революции везде были, и были жестокие революции и войны и в Европе, и в Азии, но цельность, дух, культурное наследие остались. Да, произошли изменения, но на это ушли столетия, а в России-матушке вырубят лесок, высушат море и ахают: переборщили наши деды и отцы – и опять рубят лесок, а заодно и полста миллионов головушек. И всё это безнаказанно!

– Ведь говорят же, что народ заслуживает своих правителей!

– В этом, к сожалению, есть доля правды. Но самая жестокая правда в том, что наказанным становится сам народ!

– Какая глупая судьба! Две сотни миллионов остаются в дураках, в то время как горстка избранных безнаказанно творит, что хочет!

– Дело в том, что не весь народ думает, что он в дураках. Роль правящей верхушки – убедить народ в обратном, а потом сказать: «Это не мы виноваты, а наши отцы и деды. Вот мы сейчас всё исправим». И так веками!

Когда свергли законно выбранного украинского президента, все понимали – свергли сверхкоррумпированного политика, но тем не менее законного. Там началась борьба за власть или скорее за капитал, обеспечивающий власть. Как и раньше, туманили людям мозги, протестовали против того, что опять хотели вернуть, но было поздно. Под шумок стали отхватывать территории под предлогом защиты прав на русский язык и самоуправление. Украину расшатали, и грех было не прихватить, или, как доказывают, вернуть Крым. Можно и вернуть Аляску, но кто же даст? Чтобы никто резко не полез на возврат Крыма, создали отвлекающий манёвр на востоке Украины. Если получится, можно было бы и ещё лакомый кусок пририсовать к карте России. Русский народ убедить в необходимости буферной зоны, а страны НАТО подразнить и испытать на прочность. Благо и время благоприятное – кризис ползает по Европе. Но раздался сильный вопль. Крым и Восток Украины стали предметом санкций. Ударили эти санкции по обеим сторонам, но экономически и морально всё-таки пострадала больше Европа. В России парадокс – народ терпит ущерб и в продуктах питания, и в медицине. Рубль потерял свою ценность, хотя он и так был вздут, а президент повышает свой рейтинг. Вместо нужных школ и госпиталей и налаживания производства конкурентоспособных товаров строят олимпийский город и берут себе в обузу Крым и русскоговорящий восток Украины, а народ ликует и возносит президента. Завтра будет голод, нефть надолго застрянет на низком уровне, медицина и образование станут платными, экономика скатится ниже ближневосточных стран, а народ всё будет ликовать. Народ травят порчеными продуктами и подделками медикаментов, смертность опять пошла вверх, а народ гордится Сочи и Крымом. А вот если внушить народу, что ничего патриотического не происходит, то стадионы в Сочи, возврат Крыма и попытка разделить Украину – это не что иное, как сильных и богатых в окружении Кремля сделать ещё сильней и богаче, а с зомбированным народом будут и дальше обращаться как с грибами – растить в темноте и питать дерьмом. «Да здравствует великий кормчий, отец всех народов – Сталин!» Как недавно всё это было!

Проблема ещё и в том, что президент сделал многих очень богатыми, кризис с санкциями уполовинили награбленный ими капитал, и хотя они и обеспечили себя за границей, не особенно веря в своё будущее на родине, начнут они скоро коситься на своего кормчего, которого подняли на пьедестал, и начнёт истина по каплям впитываться в народ. Вот тогда и сверхлояльные службы, и всесильная армия начнут прислушиваться к дяденьке в кожаной кепке на броневике у вокзала. И сегодняшняя оппозиция будет иметь совсем другой смысл и другую стратегию.

Что может президент. Взгляд генерала

Наверное, самое циничное в нашей власти – это полное отсутствие ответственности и страха расплаты. Что бы кто ни говорил, включая самых значимых людей в стране, для власти всё как с гуся вода! Я встречался с первым президентом и работал с людьми, близкими к новому, и у меня сложилось мнение, что наш президент вообще ничего не может. Троцкий вякал из Мексики, его речи были известны лишь узкому кругу людей, тем не менее Сталин его так боялся, что решил просто заткнуть пламенного трибуна с помощью ледоруба. Сталин был таким диктатором, каких белый свет не видывал, и всё же боялся Троцкого. Ведь у них были идеологические разногласия, и Сталин не хотел, чтобы трясли дерево его системы. Сталин же не боялся быть разоблачённым и обвинённым Троцким в воровстве и коррупции. У нашего президента и его свиты нет идеологии под угрозой, так как у него просто-напросто нет никакой идеологии. У президента и его свиты есть власть. Власть – это кормушка для всей свиты. Сладкая кормушка! Вы когда-нибудь наблюдали, как едят из корыта голодные свиньи? Вот с этого я и начну излагать свои взгляды на возможности президента.

Я лично столкнулся с беспределом и абсолютной безнаказанностью власти, как в нашем регионе, так и в Москве. В постсоветское время был такой период приватизации и списывания государственного имущества. Я не буду затрагивать сферы вне моей компетенции. Что делали и делают с заводами, фабриками, землёй и её недрами, шокировало и шокирует даже иностранцев. Они почёсывают свою репу и задумываются: «Если даже такое проходит безнаказанно, то какой у нас шанс сохранить свои инвестиции в России?!» Да никаких шансов!

На одной из западных границ России таможенники арестовали целый эшелон с танками. Танки в документах числились списанными и отправлялись на переработку. Куда? Здесь я промолчу, потому что даже рядовому таможеннику было ясно, что танки новые, да ещё с полным вооружением. Нажимай гашетку и пали. И палили бы эти танки в скором будущем по нашим же солдатам. Разгорелся скандал. Стали показывать не только на генералов, но и на Кремль. Тогда ещё были смелые журналисты, и они погибали, когда слишком близко подбирались к людям президента. К тем, по чьей протекции танки шли за границу как контейнеры с рыбными консервами. Этот журналист, окрылённый успехом, решил всё-таки попробовать, как высоко он доберётся, и погиб. Потом погибли другие, и сейчас храбрых журналистов не стало. Их посылают для выброса избыточного адреналина в «горячие точки», а чтобы нос не совали куда не надо, по-отцовски наставляют не проявлять ненужного геройства. Нет, вы лезьте под пули и умирайте, описывая мужество наших солдат, но о коррупции руководства – ни-ни! Вот и не пишут больше о коррупции в самых высших эшелонах власти, так как нет её больше, и скучно стало народу. Пишут, конечно, о взяточничестве и крупных махинациях с акциями, но только о тех, на кого сверху пальцем показали.

Так вот, мой коллега после ареста танков на границе вдруг быстро заболел. Заболели и многие другие генералы, полковники и капитаны от Находки до Петербурга. Как и на войне, приказа брать ответственность на себя никто не отменял. Только на себя и ни в коем случае не ссылаться на приказы сверху. Виноватым оказался и был привлечён к ответственности один капитан, что подписывал ведомости. Он танков не видел. Он получил звонок от вышестоящего полковника, что тот получил звонок от вышестоящего генерала, а тот просто забыл, от кого он сам получил звонок, и на этом цепочка обрывается.

Что мог сделать президент, которому доложили об этой реальной ситуации с реальными игроками? Ничего! Во время рыбалки ему просто сказали: «Ну, дурак ваш советник, не прикрыл задницу. Не беспокойтесь, всё замнём, виновников накажем, а деньги, дорогой мой президент, нам нужны на выборы, поэтому не обессудьте, будет ещё такое происходить, будет, но виновных мы станем наказывать, сурово наказывать!» Виновных и правда сурово наказывали, но ими становились те, кто упрямо пытался заставить масло всплывать на поверхность воды, а в законы физики даже наш президент не верит. Помните Уотергейтский скандал в Америке? Там разоблачили людей президента, которые хотели-то сущий пустяк: подслушать, о чём оппозиция рассуждает. И полетел президент. У нас поймали людей президента с полумиллионом долларов в коробке от ксерокса, который планировалось использовать как чёрный нал для выборов. И что? Полетел близкий сподвижник президента, который не сумел замять эту ситуацию.

Вы скажете, в других цивилизованных странах так не происходит? Нет, так не происходит! Воруют и обманывают и там, и их ловят. Зато когда поймают, вот тут-то демократия и разыграется.

У нас же всё с размахом и «авось пронесёт». С нашей властью и проносит. Демократия у нас уникальная, молодая ещё. И как только начнёт она созревать и вставать на ноги, ей ножки тут же подрубят. «Не мешайте власти делать добро народу!» Прессе – регламент! Прокурору – регламент, а то опять в бане поймаем с голыми бабами! Судьям – регламент! Судите по всем правилам, по нашим правилам! Народу не надо путаться в разнообразии. Вредно ему. Вот это всё наш президент может!

Ещё один пример. Читаю в газете, а вечером смотрю по ТВ: арестован пароход с 15 тоннами героина. Слава нашим борцам с торговцами наркотиками! Вот тут-то и можно сказать: молодец президент, поставил дело так, что скоро наркобаронам не поздоровится. Может, перестанут наших детей с четвёртого класса подсаживать на иглу, не будут они умирать от наркотиков. Может, наконец, прекратится наглая, почти в открытую, наркоторговля в барах, дискотеках и в каждой школе?..

Наш президент знает об этом. Он очень хочет остановить эту раковую опухоль, но не может. Президент прекрасно знает, как это всё происходит, а остановить не может? Представьте: вы начальник отдела по борьбе с наркотиками и узнаёте, что ваш брат торгует наркотиками, и что дача, которую он вам подарил, и машина, и шубы жене – всё это оттуда… Вы говорите любимому брату: «Я тебя посажу, если не перестанешь». А он отвечает: «Если посадишь, все узнают, откуда у тебя богатство!» – «Но я же не знал, откуда!» – «А вот когда мы всё это скажем, будет неважно, знал или не знал!»

Я расскажу о наркотиках попозже. Когда я вспоминаю об этой истории, трудно оставаться патриотом. А сейчас вернёмся к нашим президентам.

Коррупция на любом уровне – это язва, которая обязательно переходит в рак. У нас в России это вечная тема. А что может президент, если, конечно, захочет, когда эта коррупция начинается в соседнем кабинете? А что можем сделать мы, даже те, кто стоит очень высоко на пирамиде власти? Я лично убеждён, что наши президенты осведомлены о коррупции в соседнем кабинете, но верят в эту коррупцию как в необходимый эликсир или жизненно важную поддержку власти. В таком случае нужно не бороться с коррупцией, что подпитывает власть, а даже оберегать её. Помните старый советский анекдот: ребёнок спрашивает отца: «А новый Генеральный секретарь ЦК КПСС – хороший человек?» – «Не знаю, вот умрёт, тогда и определим»!

У нас был только один всесоюзный президент. Для одних он положительный герой, для других – нет! Его можно и уважать, и ненавидеть. Есть за что в обоих случаях.

Первый российский президент – это поистине первый блин комом! Ему, конечно, можно приписать различные заслуги, но как можно верить, что он хоть что-то сделал для страны, если вся его семья не живёт в этой стране, а вывезли всё, что могли, за границу, и живут там? Как можно внушить народу необходимость уважения к высшему эшелону власти, когда её поступки антинародны? Мы что, должны ждать, когда умрёт и этот президент, чтобы определить, насколько полезен он был для страны?

И самое страшное – это полная безнаказанность. Полная! Новая власть просто надеется, что со временем всё само собой забудется, рассосётся. И, скорее всего, так же будет и с существующим президентом. Но мы любим его и тащим ещё на один срок, но потом станем охать, ахать и жалеть, что не дали ему и его свите срок в «Матросской тишине»! Но это будет потом!

Беслан, сентябрь 2004-го

Андрей как-то без эмоций посмотрел вечерние новости о массовом убийстве заложников террористами в Беслане. Конечно, ему было жалко убитых и больно за происходящее. Потерять за три дня 400 взрослых и детей для городка в 34 тысячи – это статистически много в мирное время. Любовь к детям не имеет ни государственных границ, ни национальности. Было жестоко убивать детей и в Средневековье, и в двадцатом веке, а особенно в двадцать первом. Свидетели рассказывали, как стреляли в спину убегающим, уничтожали заложников в отместку за убийство каждого террориста. Как бы то ни было, хоронили четыреста человек. Хоронили детей, которым никогда не понять, за что оборвали их ещё совсем невинную короткую жизнь. Да, тридцать террористов были уничтожены, а напрасно: самым тяжёлым наказанием для них была бы жизнь с постоянным напоминанием о содеянном. Да, они звери, фанатики, возможно, под действием наркотиков или по указу, но все они или отцы и матери, или стали бы ими когда-то.

Андрей в течение трёх дней смотрел новости во всех деталях. Смотрел, как реагировали соотечественники, на реакцию за границей – даже в тех странах, где цена жизни была копейка. Андрею хотелось бы попасть под влияние прессы и искренне выражать своё возмущение. Но его гнев был направлен на тех невидимых убийц, которых вряд ли когда-либо покарает правосудие. Потому что эти люди относятся к категории безнаказанных.

Перед глазами Андрея вставали картины, свидетелем которых он являлся. Для этого не надо было рыться глубоко в памяти. За последние десятилетия терроризм стал едва ли не обычным явлением по всему миру. Террористические акты происходили в Африке или Южной Америке, но это было далеко и почти не касалось цивилизованного мира, который исторически недавно стал отходить от последствий нацизма.

Андрей разбирался в политике ровно настолько, насколько она касалась его лично. Как и многих, тема терроризма волновала потому, что грозила нарушить его безопасность. Теоретически он мог пострадать при бомбёжке Всемирного торгового центра в Нью-Йорке в сентябре 2001-го или во время взрыва в метро «Пушкинская», или при захвате террористами заложников на Дубровке, или сейчас, в Беслане. Это могло и может случиться с каждым. Разве не стал он избегать поездок в США и Москву? Когда поездки были неизбежны, Андрей не мог избавиться от нервозности и напряжения, находясь в самолёте или в толпе людей.

Андрей, как и все много путешествующие по миру деловые люди, иногда раздражался от чрезмерных мер безопасности, следствием чего были задержки и срывы планов, но в глубине души понимал, что это необходимо. «Предосторожности не могут быть излишними», – рассуждал он и терпеливо подчинялся детальному досмотру багажа и прощупыванию.

Андрей ездил в Россию по привычному маршруту – Брисбен или Сидней, Сингапур, Дубай и оттуда или в Ларнаку на Кипре и потом в Москву, или прямо в Москву. И в этот раз он летел из Брисбена в Сидней местной авиакомпанией Ansett, а оттуда вечерним рейсом в Сингапур компанией Emirates.

Летел он с партнёром, и, сдавая багаж, они услышали стандартный вопрос от девушки на регистрации: «Вы сами упаковывали ваши чемоданы? Нет ли в вашей ручной клади острых предметов и воспламеняющихся веществ?»

Перед полётом Андрей с партнёром хорошо «посидели», и Андрея потянуло на шутки. Обращаясь к партнёру, он довольно громко сказал: «Говорил тебе, не пакуй бомбу»! Девушку как ветром сдуло, и через секунды их окружила группа сотрудников авиакомпании и работников безопасности аэропорта.

– Вы что-то сказали о бомбе?

– Да мы просто пошутили и говорили между собой по-русски о секс-бомбе! Неужели кто-то мог подумать, что мы будем обсуждать бомбу, если бы мы и вправду её имели? Это полный идиотизм!

– Господа, мы вынуждены вас задержать и проверить ваш багаж и ручную кладь!

– Вы что, с ума сошли? Я корпоративный клиент вашей компании, и вы потеряете клиента, если так несерьёзно относитесь к происшедшему!

– Мы имеем право задержать вас именно потому, что серьёзно относимся к вопросам безопасности.

Андрей понял, что запахло жареным, и пошёл на попятную. Если они опоздают на этот рейс, то не успеют на рейс в Сингапур, а значит, сорвутся намеченные деловые встречи.

– Я прошу прощения, но девушка не говорит по-русски, и я повторяю: слово «бомба» не имело отношения к терроризму, девушка просто нас не так поняла.

Сотрудница авиакомпании была явно смущена, но работники безопасности не унимались:

– Она неукоснительно следовала тем правилам, которым её обучили.

Их проверяли нарочито медленно. Заставить опоздать на рейс не входило в план проверяющих, они лишь хотели проучить заносчивых пассажиров. Бомбу искали и в чемоданах, и в нижнем белье, тряся каждый предмет и беспорядочно бросая обратно. За несколько минут до окончания регистрации их отпустили. Вернувшись к девушке, Андрей спросил:

– Ну что, довольна? Надеюсь, ты получила удовольствие?!

Она не отреагировала на вопрос Андрея, и он по-русски бросил партнёру:

– Эта сука ещё сделает так, что наш багаж задержат, и мы останемся в Сиднее!

Но всё обошлось, и они навсегда забыли про шутки такого рода. Тем не менее, когда эта авиакомпания обанкротилась, Андрей по-детски злорадствовал.

Теперь, когда взрывы и теракты стали чуть ли не повседневными, Андрей другими глазами смотрел на происшедший с ним эпизод, понимая, что это было необходимостью.

За месяц до событий в Беслане Андрей находился в Сочи и ожидал рейса в Москву. Рейс задерживался. В маленьком аэропорту было душно. Регистрация уже прошла, и большая часть пассажиров сидела и стояла в «отстойнике», когда объявили задержку по техническим причинам. Аэрофлот никогда не отличался большим желанием осведомлять пассажиров ни о действительных причинах задержек, ни о том, когда же эти технические проблемы решатся. В советское время на возмущение пассажиров просто не обращали внимания, а во времена цивилизованного прогресса XXI века на пассажиров не обращали внимания с некоторым налётом вежливости.

– Уважаемые господа пассажиры! Компания «Аэрофлот» приносит свои извинения за задержку рейса по техническим причинам! О времени вылета будет сообщено дополнительно.

Через час звучало точно такое же сообщение, и ещё через час то же самое… Из «отстойника» не выпускали, и изнывающим от духоты и жажды пассажирам ничего не оставалось делать, кроме как посылать в адрес компании разные пожелания, не имеющие отношения ни к благополучию, ни к хорошему самочувствию их сотрудников. Иностранцы требовали вызвать представителя авиакомпании, но того не особенно волновали международные отношения – он мило беседовал с диспетчером. После четырёх часов задержки рейса компания обязана накормить пассажиров, но для этого их надо выпустить из «отстойника». И вот через три часа сорок пять минут технические причины решаются, и «Аэрофлот» вежливо извиняется за причинённые неудобства.

Андрею повезло: он успел захватить последний стул у выхода из «отстойника». Он смотрел, как проходит процедура проверки багажа, и разглядывал всё прибывающих пассажиров. Андрей пытался понять, почему некоторые пассажиры прибывали только сейчас, в то время как самолёт должен быть уже в воздухе. Значит, они знали о задержке рейса, несмотря на то что табло высвечивало время своевременного отлёта? Даже со своим двадцатилетним пассажирским опытом Андрей не переставал удивляться национальным особенностям российского сервиса.

Вот к просвечивающему аппарату подходят два кавказца. У обоих по тяжёлой сумке в каждой руке. Сумки, видимо, настолько тяжёлые, что плечи этих крепких парней прогибаются от ноши. Когда проверяли Андрея, придрались к его походному рюкзаку, который явно весил не больше позволенных семи килограммов. Его заставили поставить рюкзак на весы. У этих же минимум по 25 кило, прикинул на глаз Андрей. Их сопровождал тот самый представитель «Аэрофлота», к которому потом долго и напрасно взывали возмущённые иностранцы.

Этот сотрудник провёл нагруженных кавказцев мимо просвечивающих аппаратов. Проверяющий лениво взглянул на них и безучастно отвернулся. Кавказцы прошли в угол «отстойника» и, поставив сумки на пол, сели на них. Посадка в самолёт задерживалась, и через час один из них беспрепятственно вышел из «отстойника» и вернулся с двумя банками пива и пакетиками чипсов. Двое дежурных у двери не прореагировали на него, как будто ничего не видели.

Эти два кавказца не были похожи на сотрудников аэропорта или службы безопасности. Небритые. Одеты в одинаковые широкие чёрные брюки и плотно облегающие чёрные футболки. Находясь в «отстойнике», они почти не разговаривали.

Затем вышел второй и снова принёс пиво и чипсы. Это видели все полсотни пассажиров, включая иностранцев. Вот тогда иностранцы и потребовали представителя. Тот упорно игнорировал их пожелания, и только объявленная посадка успокоила возмущающихся представителей одного из европейских государств. И они, и Андрей знали, что ни в одной европейской стране ни члены экипажа, ни служба безопасности не пройдут открыто мимо просвечивающих аппаратов. Если им по долгу службы и положено что-то проносить, это делается в специальных условиях.

На протяжении всего полёта Андрей чувствовал сжимающую сердце тревогу, но всё обошлось. Сумки кавказцев не поместились в маленькие багажные отделения над сиденьями, и стюардесса решила им помочь отнести их в заднюю часть самолёта. Схватившись обеими руками за ручки одной из сумок, она не смогла даже сдвинуть её с места. Она молча указала кавказцам, куда отнести сумки, и так же молча ушла в носовую часть забитого пассажирами самолёта. По прилёту кавказцы оттолкнули носильщиков и, даже не взяв тележки, потащили сумки к выходу.

Прошло две недели. Закончив встречи в центре Москвы, Андрей ехал в аэропорт «Шереметьево». После моста через Москву-реку находится пост ГАИ. Андрей по привычке называл транспортную полицию ГАИ, хотя эту службу уже не раз переименовывали. Гаишник тормознул водителя Андрея, и тот ушёл в будку выяснять причину. Гаишники тормозили почти каждый фургон и выборочно простые авто. Ожидая прихода водителя, Андрей наблюдал за процедурой досмотра фургонов. Гаишник проверял документы, подходил к багажной двери фургона и тщательно рассматривал содержимое. Он, видимо, знал, что и где искать, так как отпускал водителя почти немедленно.

На этот раз из остановленного фургона вышли двое. Один достал документы, а другой что-то сказал гаишнику. Тот взял документы и повернулся спиной к будке. Затем постучал по багажной двери фургона и, наклонив голову, внимательно слушал пассажира фургона. Все трое подошли к кабине, и пассажир открыто передал гаишнику пачку денег. Гаишник мог видеть Андрея за затемнёнными окнами его машины, но Андрею показалось, что он и не пытался особенно скрывать происходящее от возможных свидетелей со стороны дороги. Хотя к будке он упорно поворачивался спиной. Махнув жезлом, он пошёл к другому фургону. Непроверенный фургон выехал на Ленинградское шоссе…

Всё это Андрей вспомнил сейчас, впитывая информацию о событиях в Беслане. Эмоции здесь действительно были неуместны!..

Взятка

Леон Евстаcьевич Алкион, помыв руки, пристально посмотрел на своё лицо, отражающееся в овальном зеркале, обрамлённом затейливой безвкусной рамой, столь модной в первые годы постсоветского периода.

Это зеркало наверняка было произведено на одном из оборонных предприятий, покинутых правительством на произвол судьбы и пытающихся выжить любым путём. До конца 1991 года на оборону работало не менее 50 % всего трудового населения страны, и вдруг большая часть из них стала невостребованной. Заводы-герои, производящие космические ракеты и аналогичный американскому шаттлу «Буран», стали выпускать кассеты для магнитофонов и пластиковые тазики.

Леон Евстасьевич, старший бухгалтер треста «Буран», остался на месте. Он пережил удушливый период униженной гордости, позже вспоминая обласкивание вождями коммунизма, выступления с заводской трибуны и предвкушение беспечной старости с щедрой пенсией номенклатурного работника.

«Буран» разместили в парке культуры, завод штамповал всё, что изголодавшаяся по ширпотребу публика проглатывала, не обращая внимания на убогость и китчевость продукции. Это был период цветной пластмассы и дешёвых товаров, период, который Запад пережил в начале 50-х и который сейчас переживают страны третьего мира, да и то в далёкой глубинке.

Гордость-завод до начала 90-х предоставлял работу более десяти тысячам рабочих, специалистов и административному аппарату. Главный инженер и главный бухгалтер входили к директору без звонка и стука в дверь, и даже в Кремле их знали в лицо и по имени. Чтобы объехать предприятие на автомобиле, нужен был час, и день, если пешком. Но это в те совсем недавние времена, когда была необходимость объезжать или обходить. Сейчас завод-герой производит что-то лишь на небольшой площади одного из своих цехов. Пустота недействующего комплекса давила на психику звуками – отголосками прошлого: мощным непрерывным гулом станков и перезвоном инструментов.

Всё, что слышалось сегодня, – это монотонное лязганье трёх прессов и дребезжание тележек, развозивших в кладовые пластиковые тазики и разные формочки для них.

Когда бюджет завода составлял более миллиарда деноминированных рублей, а только государственные закупки исчислялись миллиардами, директор с замами и иерархией структур занимали шесть этажей административного здания. Кабинет директора был похож на все другие кабинеты больших начальников той поры. Стены, обшитые под дуб или липу. Громадный П-образный стол. Портреты вождей и руководителей страны менялись в соответствии с требованием времени.

Сейчас из десяти тысяч работающих осталось сто. И они, все сто, зависели от пластиковых тазиков. В цехе был большой праздник, если руководство приобретало дополнительную форму и к тазикам добавлялись детские ванночки или игрушки. Но особо радовались, конечно же, когда хотя бы раз в три месяца выплачивали жалованье.

Леон Евстасьевич намочил расчёску под краном и тщательно причесал редкие волосы – остатки когда-то пышной вьющейся шевелюры. Пластиковое кричащее обрамление зеркала смотрелось убого на фоне стен, отделанных под благородный белый мрамор. Леон Евстасьевич почему-то вспомнил недавнее посещение своего министерства, сейчас уже почти не играющего никакой роли. На этот раз его поразило нелепое сочетание солидных дубовых дверей с потемневшими бронзовыми ручками сталинских времён и запущенных стен с отвалившейся штукатуркой, давно требующих ремонта. Леону Евстасьевичу казалось, что умирает целая эпоха. Возможно, это ему не только казалось… Грустно вздохнув и отбросив некстати пришедшее воспоминание, он направился на приём к директору.

Раньше он ходил на приём с огромной серовато-жёлтой папкой с белыми тесёмочками, которыми пользовались все конторские работники Советского Союза, так как выбора не было. Встреча могла длиться несколько часов в обсуждениях бюджета и планирования достойного материального будущего сотрудников… На этот раз не было ни папки, ни конверта с месячным отчётом. Всё, что Леон Евстаcьевич мог доложить сейчас, звучало пугающе: полное отсутствие денег для дальнейшего существования ООО «Буран».

Весь склад был завален тазиками и ванночками. Население резко изменило свои непритязательные вкусы и под натиском гнилого капитализма стало приобщаться к евромоде. Леону Евстасьевичу радоваться бы за развитие эстетического вкуса своих соотечественников, но его больше – и это понятно – волновали проблемы цеха. Сырьё поставлять перестали, запчасти к прессам закончились. К концу месяца грозили отключить электричество.

Леон Евстасьевич остановился перед кабинетом и, вопреки своим старым привычкам, робко постучался. Постучался он ещё и потому, что раньше, когда он проходил кордон секретарей и доходил до приёмной, директор уже его ждал.

Директор бывшего закрытого советского предприятия выглядел типичным советским руководителем. Та же печать неоспоримой власти, ответственности и – самое главное – пристальный стальной взгляд, который словно приковывал собеседника к месту. Подчинённого собеседника, конечно. Для вышестоящих стальной взгляд сменялся подобострастной улыбкой.

Может быть, бывали и другие, но Леон Евстасьевич встречал только таких. Все они были словно на одно лицо. Своего он знал и не боялся. Раньше. А сейчас боялся. Раньше директор приказывал решать самому вверенные ему дела, и всё решалось. Сегодня Леон Евстасьевич знал: своего решения у него нет. И не будет. Как не бывает и чудес.

Предприятию принадлежали гектары земли, застроенные капитальными, способными устоять от атомного взрыва заводскими зданиями. Всё это внутри кольца. За городом пионерский лагерь в роскошном зелёном подмосковном поясе, дома отдыха – как в Подмосковье, так и в Сочи. С такими владениями любой западный предприниматель скажет: «У меня нет проблем. Мне просто нужно сходить в банк и взять денег под залог одного из цехов». Но Москва ещё не была Западом.

Леон Евстасьевич в банк не пойдёт. Во-первых, закладывать ему ничего не разрешат. Предприятие государственное. Государство на помощь не придёт. У государства просто нет денег даже на самооборону, не говоря уже о пенсиях и жалованьях госслужащим. И речь идёт не о государстве североафриканского континента, а о самой богатой ресурсами стране. Но это уже политика. Леон Евстасьевич – бухгалтер. Старший бухгалтер. Шесть лет тому назад три инкассатора привозили деньги два раза в месяц только на зарплату и ещё один раз для других заводских нужд. Инкассаторы тоже были штатными сотрудниками предприятия. Где они сейчас?..

Директор разговаривал по телефону, и на его лице уже не было печати неоспоримой власти. Он жестом пригласил бухгалтера сесть и продолжал кричать в трубку. Кричал он по привычке. Связь была прекрасной, но такой она стала только в последние годы, а лет тридцать до этого приходилось кричать.

– Вы что, под статью хотите меня подставить? Я вам что – жидовский ростовщик? Я был и останусь красным директором, как меня воспитали Родина и партия! – внушал он кому-то, по-видимому, забывшему или неосведомлённому о позиции и настроенности директора. – Вы только появитесь здесь ещё раз, и моя охрана вам рёбра пересчитает!

Неизвестный на том конце провода наверняка был осведомлён, что из охраны на заводе остался только семидесятилетний Никитич с допотопным дробовиком, наверное, поэтому разговор на этом закончился.

– Ну что, коллега, хреновые наши дела? Иссякли твои жидовские трюки? Просрали завод?!

– Ну, товарищ директор, ну, Ростислав Михайлович, ну сколько раз я вам говорил?! Греческая кровь у меня, не еврейская!

– А я не про кровь говорю, а про твои жидовские махинации. Спасали они нас не раз, спасали, и я бы рад послушать о паре других, чтобы хоть полгодика ещё протянуть.

– Нет денег! Ни копейки! И не будет! Продали всё, что можно было продать, и что не совсем можно было, но прокуратуре не до нас сейчас, а если сунемся и посягнем на большее, всё равно нас достанут.

Директор, сомкнув руки за спиной, прошёлся между столами, постоял за спиной бухгалтера и, чуть наклонив голову, подошёл к фотографиям, развешанным по всему периметру кабинета. Между каждыми двумя фотографиями висели в рамках под стеклом грамоты и награды.

– Эту мне Брежнев лично вручал. – Он долго пристально рассматривал грамоту, будто видел её впервые.

– Ты бы раньше мог поверить, что когда-то наступит день и у нас не будет денег? Ещё вчера я кормил целый город.

– Ростислав Михайлович! Вся страна в водовороте.

– Да пошёл ты со своей страной! Моя страна – это мой завод, твой завод, Никитича завод. Та страна, о которой ты говоришь, состоит из таких стран, как наш завод. А мы эту свою страну просрали.

– Ростислав Михайлович! Вы слон космической индустрии, а вы знаете, что происходит со слоном, когда ему в ухо влезает мышь?!

– Да, друг мой! Самое страшное, что столько их, этих мышей! А когда слоны сдохнут, что тогда?! – Директор просмотрел ещё несколько фотографий и наград и неожиданно спросил: – А кто этих мышей развёл-то, а?

– Ростислав Михайлович, – хохотнул Леон Евстасьевич, – при Сталине вы такого вопроса не похрабрились бы задать.

– Не путай мышей со львами. Не обидно, когда львы дерутся. Тогда мыши разбегаются. Ошибки львов – это исторические ошибки, и они войдут в историю наравне с успехами.

– Один из таких успехов – наше предприятие?! – тихо промолвил Леон Евстасьевич.

Немного помедлив с ответом, директор продолжал:

– Империи рождаются и рушатся. Вернее, рождались и рушились, но всегда во главе исторически признанных гигантов, даже если гиганты были мифическими. Обидно, что падение нашей империи – это дело крыс.

– Мышей, – машинально поправил его Леон Евстасьевич.

– Да, мышей, но пока погибают слоны. В общем, что ты предлагаешь для нашего спасения?

– Почти ничего. Вернее, совсем ничего. Мы можем подумать о приватизации.

– Вот и ты об этом. Советская власть не справилась, и последующая власть не справилась, а ты мечтаешь о частных лицах, что придут и восстановят разрушенное?

– Ростислав Михайлович, весь загнивший капитализм построен на частной собственности!

– Не умничай! На Западе триста лет к этому шли, а мы хотим за десять? Расчленят и засрут по кусочкам. Где те умельцы, что могут мыслить не по-совдеповски? Может, внуки наши, если им позволят!

Леон Евстасьевич знал, что спорить с «красным» директором бесполезно. Тридцать лет они провели вместе, и все эти тридцать лет в ежедневной работе и заботах. Заботы были разные. То необходимо выбить фонды в Минфине, то в панике готовиться к многочисленным проверкам и аудитам бухгалтерии. То гоняться за сырьём и оборудованием. Только бы выполнить план, а выполнив его, не беспокоились о сбыте. Всё, что производилось, было расписано на десятилетия вперёд. Плановая доска напоминала об обязательствах, а плановики держали занятыми все 10 тысяч служащих. Все 10 тысяч жили размеренной, стабильной жизнью и заботились не дальше, чем на месяц вперёд. Получить жалованье, заплатить долги, а они были так же регулярны, как и жалованье. От долгов не уходили ни уборщицы, ни сам директор. Всем было одинаково болезненно расставаться с трёшкой или четвертным соответственно. Немного откладывалось на заветные покупки, такие как мебель или – очень редко – автомобиль. Эти заначки вытаскивались или из сберкассы, или из комода, когда подходила очередь, а без очереди ничего заветного нельзя было приобрести, разве только у перекупщика или подержанное, с рук.

Когда завод получал премиальные, ликовали все 10 тысяч. Появлялась возможность быстрее рассчитаться с долгами и отложить на отпуск. Отпуск в обязательном порядке брали все 10 тысяч. В разное время, но и пионерский лагерь, и дом отдыха под Москвой, и пансионат в Сочи были всегда задействованы. Завод содержал свою клинику, спортзал, салон красоты и два кинотеатра.

Те, кого это интересовало, знали о диссидентах, нeконформистах. Читали запрещённые и не совсем признанные книги. Смотрели иностранные фильмы, и больше не из-за сюжета, а из любопытства: как там живут, что надевают и как обставлена квартира. Знали, что там «лучше», но не роптали. Завод встречал новое поколение работников и провожал ветеранов, и все были уверены, что так будет всегда.

После официального развала СССР завод ещё три года работал по инерции. Три года директор отказывался слушать экономистов и плановиков и задумываться о поэтапном сокращении и свёртывании производственных мощностей. К концу третьего года он понял, что чуда не произойдёт. За 3 года его ни разу не вызвали в Кремль или даже министерство. На завод приезжали из Госимущества, но зачем – не говорили. Забрали планы цехов и прочую документацию о владениях завода, но даже не зашли к директору.

Директор был в ярости. Он приказал без его ведома больше на завод никого не пускать. Подобная реакция была вызвана скорее растерянностью, так как он не знал, что нужно и можно делать в подобных случаях. Ещё никто и ничего ему конкретно не говорил, а он чувствовал, что его владычеству наступает конец. Он не боялся за себя. Он жил заводом и для завода. Он знал всех и обо всех. Он женил, разводил, хоронил и даже исподтишка крестил. Его все уважали, и это уважение, как нервная сетка тела, объединяла все 10 тысяч.

Чуть меньше года тому назад к проходной подкатил зелёный джип. Из него вышли трое почти в одинаковых тёмных костюмах явно не советского пошива. Тогда ещё работала вертушка между охранниками-милиционерами и приёмной директора. Один из приехавших приказал сообщить об их приезде директору.

– Приказано никого не пускать без предварительной договорённости.

– Я тебе сейчас такую договорённость покажу, что тебя родная тёща не признает!

– Может быть, он этого хочет, – заржал другой.

Милиционер опешил. Рука машинально потянулась к кобуре. Он слышал о перестройке и больших переменах, но такого неуважения к милиции он просто не ожидал. Неизвестно, что бы произошло, если бы оба милиционера вытащили свои пистолеты, но в замешательстве они непонимающе лишь посмотрели друг на друга.

Кто эти трое? Начальники и партийные боссы и раньше грубили и даже, случалось, били, но часовой под приказом и на посту не имел начальников, только разводящего. Может быть, у этих троих есть такая власть, о которой милиционеры и слыхом не слыхивали?

Они продолжали тупо глядеть друг на друга и этим сдали свои позиции. Продемонстрируй они данную им власть, подкрепив пистолетами, глядишь, дело бы приняло другой оборот.

– Да ты… – начал было орать тот, что обратился первым, но третий остановил его жестом и спокойным, но твёрдым голосом отчеканил:

– Звони своему боссу и скажи, что пришли новые хозяева.

Милиционеры оставались в оцепенении. Максимум, что они могли воспринять, – это смену хозяев квартиры, дачи и собственного автомобиля. И то это обычно сопряжено с определённой волокитой, привычной для законопослушных граждан СССР. Все знали, что политически грамотно называть народ хозяином всего, но были любимые партия и правительство и любимые заводские партия и правительство во главе с директором.

Советский гражданин никогда не подвергал сомнению и критике власть вышестоящую, если не хотел неприятностей. Когда власть менялась, в стране или на заводе, сначала шли слухи, потом появлялись статьи в газетах, а затем обнародовали приказы о назначении нового главы правительства или директора завода, но они верили, что хозяином в стране всегда оставался народ.

В лицах этих троих милиционеры видели не привычную грубость начальства, а пугающую и никогда раньше не испытываемую наглость самозванцев, портреты которых никогда не висели на досках почёта и имена которых не мелькали в газетах и приказах.

Самоуверенный третий снял трубку и ткнул ею в грудь милиционера. Тот взял её, но продолжал смотреть на напарника в надежде, что он выведет его из оцепенения. Тот недоумённо пожал плечами, слова словно застряли в горле…

Он лишь выдавил:

– Звони.

– Тут пришли… говорят, новое начальство…

– Хозяева, – поправил его третий.

– Хозяева, – очень тихо повторил непривычное слово милиционер.

Секретарь в приёмной, видимо, не расслышала его, потому что он почти прокричал в трубку:

– Хозяева!.. Говорят… новые!

Секретарь вошла к директору, он был занят делами и не заметил, что вошла она без предварительного стука. Однако по её лицу он понял: случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Там, на проходной, гости… делегация… – А затем после небольшой паузы испуганно добавила: – Говорят, новые хозяева.

Директор поднялся, вышел из-за стола, остановился у грамоты от Брежнева и подчёркнуто медленно сказал:

– Я же распорядился без формальной заявки не принимать.

– Я поняла, – секретарь поспешно вышла из кабинета.

После услышанного ответа секретаря к милиционеру вернулось самообладание.

– У меня приказ – без заявки не пускать.

– Какая там заявка? – грязно выматерился первый в чёрном. – Да я вас, б…й, сейчас так разделаю!!!

Третий опять жестом остановил его и после нескольких секунд раздумья сказал:

– Хорошо, будет вам заявка! Официальная! В трёх экземплярах! И на цветном бланке. Пошли!

Наутро у директора собрался поредевший состав руководства. Все уже знали о происшедшем.

– Что скажете? – обратился директор к начальнику планового отдела. Начальник был, но отдела уже не существовало.

– Ростислав Михайлович, – неуверенно начал плановик. – Вопрос приватизации мы уже обсуждали не раз…

– Я что-то опять не понял, – прервал его директор. – Есть Минфин, Госкомимущества, инстанции, процедуры, протокол. Я готов делать всё по закону, хотя в голове не укладывается, как это после приватизации, как по мановению волшебной палочки, вдруг всё заработает?!

– Ростислав Михайлович! – вступил в разговор главный инженер. – Кто говорит о том, что что-то должно заработать?! Появился человек с деньгами, купил завод у Госкомимущества, вроде бы по выигранному конкурсу, и на месте завода построил бордель для богатых.

– Это гордость советской космической индустрии, – ни к кому не обращаясь, промолвил директор.

Главный инженер встал и подошёл к грамоте Брежнева.

– Вчера по ТВ обсуждали вынос Ленина из мавзолея…

Директор опустил голову. Он не знал, что сказать. Если бы ему сообщили о начале третьей мировой войны, он бы обратился к коллегам с призывом работать для Родины. Третья мировая – это понятно. Вынос Ленина, даже мысль об унижении Ленина!.. Его зазнобило и стало подташнивать.

– Может быть, нам нужна третья мировая война? – непроизвольно озвучил он свои мысли. Присутствующие переглянулись.

– Мы проиграем, – уверил плановик.

– Мы уже всё проиграли. Нет, мы прос…али империю… – возбуждённо проговорил главный инженер.

– И нам не нужна третья мировая. Парашютный десант из Нигерии сделает больше, чем Гитлер во Второй!

Директор переводил затуманенный взгляд с одного на другого. Он вдруг вспомнил о своём друге в райкоме партии. Он всегда с ним общался, когда было трудно. И тот приходил на помощь.

– Страной-то кто правит? К кому обращаться-то в наших делах? – спросил директор и сам понял бессмысленность своего вопроса.

– Вы хотите официальную версию или вам развить теорию? – прищурился плановик. – Да Бог с вами, Ростислав Михайлович! Сейчас-то мы можем обо всём говорить. Когда вы сами-то могли ответить, кто нами правит? Дедушка Ленин, Сталин, Хрущёв?!

– Не трогайте Ленина, – поморщился директор. – Пусть даже правили от их имени, но всё работало…

– Что работало-то? – усмехнулся плановик. – Если бы всё работало, разве были бы мы в этом говне сейчас?!

– Всё работало, – упрямо твердил директор. – Народ заставит прекратить это сумасшествие и вернуть нам мощь.

– Вы сами-то хоть верите в эту вашу мифическую силу народа? – как-то злобно и ехидно подковырнул главный инженер.

– О каком народе вы говорите, – неожиданно для себя самого выдавил бухгалтер. К демократии в беседе с руководством он ещё не привык, но чувствовал, что это уже не так опасно. – О том, который строил коммунизм, или о том, что удушил социализм?

– Как и мы, народ ослеплён и обманут… – пытался поспорить директор. Он уже не удивлялся смелости бухгалтера. Он понимал, что если бухгалтер на планёрке ересь говорит, то, видно, пришла пора воспринять происходящее со всей серьёзностью.

– Это старая избитая истина. Какая же надежда на народ, который веками обманывают такие, как Ленин? – добавил главный инженер.

– Я просил не трогать Ленина, – уже без прежнего напора сопротивлялся директор.

Все замолчали.

– Давайте высказываться по существу, – предложил директор.

– А что по существу? – спросил плановик. – Мы знаем не больше, чем вы, Ростислав Михайлович. Хотите добраться до сути – встречайтесь с новоиспечёнными хозяевами. Раз пришли, то, наверное, с чем-то.

– Давайте покумекаем с недельку. Поразведаем, а встретиться мы всегда сможем, если это неизбежно, – подвёл итог директор.

– Это неизбежно, – сказал плановик перед выходом. – Это было неизбежно с декабря девяносто первого! – А затем добавил: – Нет, это было неизбежно с февраля семнадцатого!

Леон Евстасьевич покидал собрание с тяжёлым сердцем. Как и многие его сверстники, рождённые во второй половине тридцатых годов, Леон Евстасьевич не вникал в политику и предпочитал плыть по течению. Такие, как он, в ряды борцов с властью не вступали. Ровно настолько, насколько это было безопасно, он, как и другие, почитывал запрещённую литературу, слушал «голоса» и знал почти все антисоветские анекдоты, но ни в кругу семьи, ни в кругу собутыльников Леон Евстасьевич ни разу не рисковал «обсуждать». За это власть разрешала таким существовать, а иногда и баловала их маленькими, но приятными привилегиями.

Привилегии состояли из дешёвых путёвок, внеочерёдной покупки мебели и машины, пробивания места в университете для детей и гарантии работы по специальности для всей семьи. Даже если бы судьба и гарантировала таким, как Леон Евстасьевич, полную безопасность, они бы предпочли отсиживаться дома, в то время как «мыслящие» выходили на баррикады.

Историю России Леон Евстасьевич знал хорошо и считал, что ни Стенька Разин, ни Емеля Пугачёв с «народом» историю не изменят, а в последнее время вообще цинично относился к революциям. Он был на сто процентов уверен, что даже если девяносто девять процентов всего населения страны примкнули бы к повстанцам Белого дома в 1993-м, события происходили бы так же и результат был бы тот же. Кроме того, Леон Евстасьевич верил, что вся власть страны – это кукольный театр, а кто дёргает за ниточки, неведомо, и спокойней этого не знать. Всё до этой поры делалось во имя Родины и Народа, а тут вдруг стало ясно, что всегда всё делалось для пяти или десяти процентов и что разница только в том, что эти пять-десять процентов менялись другими пятью-десятью процентами, а остальные девяносто ишачили на них испокон веков.

Леон Евстасьевич не завидовал представителям этих пяти-десяти процентов, так как в этой среде всегда было неспокойно, и редко когда целое поколение или два поколения из этого «сословия» избранных доживали в нормальной обстановке.

Леон Евстасьевич, как и остальные представители девяноста процентов, всю жизнь следили за недообглоданной костью, брошенной народу теми пятью-десятью процентами, и радовались, когда на кости оставалось достаточно мяса, для того чтобы не тянуло на баррикады. Сейчас же Леон Евстасьевич не знал, что думать и как поступать. Он понимал бессмысленность роптания и безнаказанность поведения этих десяти процентов, но наступил период, когда кость стала совсем голой, и появилась, неизвестно надолго ли, возможность не только бороться за место у кости, но и убивать своего зверя на лакомые вырезки.

Для Леона Евстасьевича это выглядело примерно так. Вот вам, господин Алкион, кусок земли и полная свобода. Вы можете что-то выращивать, но семян мы вам не дадим. Вы можете построить завод и произвести ружьё, чтобы убить зверя и получить лакомую вырезку, но денег на завод мы вам не дадим. Хотели бы дать, но не можем. У самих не хватает. Хотите поменять власть? Только попробуйте! Мы вам быстро покажем кузькину мать. На это у нас денег хватает и всегда будет хватать!

За 58 лет его жизни Леону Евстасьевичу всегда всё «давали». Давали право на рождение, детский садик, школу, районного врача и стоматолога, квартиру и гарантированный отдых. Скоро дали бы и пенсию, но нет уверенности, что её будет хватать. В этом возрасте трудно привыкнуть к мысли, что пришло время, когда всё сейчас нужно брать. Раньше ничего не было, но всё доставалось. Сейчас всё есть, но только для тех пяти-десяти процентов. Вроде бы внешне всё поменялось, но по сути ничего не изменилось.

После собрания у директора тревога усилилась. За эти несколько лет пришлось уволить с завода девяносто процентов молодых специалистов и ветеранов. Кто эти новые хозяева? Возможно, они придут со своими людьми. Завод работал на космос, а что будут делать «новые» – неизвестно. Где доработать до пенсии? Все сбережения уплыли в августе 1993-го. Квартира не приватизирована. От ваучеров жена вовремя избавилась. Дети, слава богу, уже в помощи не нуждаются. Где же безоблачная старость, так прославляемая в годы строительства коммунизма? Бухгалтеры нужны будут всегда, но нужны ли будут 58-летние бухгалтеры? Трудно, трудно сейчас этому поколению, брошенному новой системой на свалку истории. Это растерянное поколение, отдавшее свою жизнь во имя тех пяти-десяти процентов, которые и сами-то борются за своё существование, и нет им дела до других, и никогда не было.

Вот и сейчас, сидя у директора, Леон Евстасьевич не знал, что сказать ему. Тот был взволнован после телефонного разговора. После последнего собрания прошло больше года. Леон Евстасьевич понял, что этот звонок как-то связан с приездом новых хозяев, которые больше не появлялись, но все знали – это отсрочка. Зачем директору полгода? Ясно же, что партия и партийные боссы на выручку не придут. Шли разговоры о восстановлении ключевых отраслей, но на заводе никто из властей так и не появился, и восстанавливались только кормушки, которые подпитывали власть и её охрану. Директор верил в возрождение, и, возможно, оно даже маячило для него где-то на горизонте, но Леон Евстасьевич так далеко не видел.

– Нам предлагают приватизироваться, – не глядя на Леона Евстасьевича, глухо промолвил директор. – Знаешь, как предлагают? – И директор приставил палец к виску, как дуло пистолета.

– Но, Ростислав Михайлович, процедура нам не ясна. Все ваучеры персонал на хлеб распродал, и эта приватизация нам лично ничего не даст.

– Не все ваучеры распроданы. Большинство сдали их мне в надежде на что-то. Я не знаю, что это значит в целом, но если нас ещё пока уговаривают, значит, какая-то сила у нас есть?

– Мы не знаем, во что Госкомимущества оценило наш завод…

– Мы никогда и не узнаем. Поэтому наши недавние гости берут всё на себя. Говорят, что будет аукцион.

– Вы верите в эти аукционы?

– При чём тут верю я или не верю? Нам в нём не участвовать.

– Наши ваучеры не дадут нам пятидесяти одного процента, а если дадут пять процентов, то только чудом.

– Мы будем акционерами, хоть какими, но акционерами, и так просто не сдадимся!

– Ростислав Михайлович, сживитесь с мыслью, что вы хватаетесь за соломинку. Мы даже не знаем, с кем и с чем мы сталкиваемся! Райкома-то нет для совета!

– Пойдём, выпьем пива. На это-то денег хватит у нас?

– Своих хватит, – засмеялся Леон Ефстасьевич, – и только на пиво!

Прошёл ещё год. Всё тот же кабинет директора. Всё тот же директор. Та же секретарь в приёмной. Напротив кабинета директора дверь в другой кабинет, где раньше сидел замдиректора. Сейчас на двери табличка, гласящая, что хозяин кабинета сейчас не замдиректора, а председатель совета директоров ООО «Статус».

Леон Евстасьевич – всё ещё старший бухгалтер, но он не помнит, когда в последний раз занимался бухгалтерскими делами. Он даже не знает, числится ли в штате, но исправно получает 500 у.е. в месяц, а это в пять раз больше, чем год назад, когда и при полной разрухе он вкалывал за 100 у.е. – в рублях, конечно. Леон Евстасьевич никак не мог привыкнуть к состоянию безделья, и, хотя никто никогда не интересовался его присутствием, в 8.30 он уже был у себя в кабинете. Каждый день, кроме выходных.

Раньше он при аврале работал и в выходные, но сейчас он бы выглядел глупо, появившись на заводе в один из выходных. Он и так чувствовал себя неловко, но привык и ждал конца года. А там желанная отметка в трудовой – и на покой. Почти все 500 у.е. он откладывал, копил. Не в заводском или городском банке, а в банке из-под огурцов. Он считал, что накопленное будет хорошим дополнением к пенсии размером – примерно – 50 у.е. в месяц. Маленькая дачка и большой огород не дадут умереть с голоду. Новые хозяева обещали щедрое пособие при окончательном расчёте. Каждый месяц он что-то подписывал ниже подписи директора, но после первой попытки узнать, что именно, больше не вникал. Понял, что спрашивать бесполезно.

Директор же очень изменился. На лице постоянная усталость. Исчезли блеск в глазах, властный взгляд и привычная уверенность. Он тоже приходил на завод ежедневно. Тоже что-то подписывал с какой-то виноватой улыбкой, не поднимая глаз от бумаги.

Это сейчас, а Леон Евстасьевич помнит, как 12 месяцев назад пришли те трое и пробыли в кабинете 4 часа. Никого не подпускали к кабинету, даже секретаря выгнали из приёмной. Директор вышел красный, растерянный и, мутным взглядом окинув всех толкущихся в столовой, махнул рукой и вышел.

После выходного всё резко изменилось. Леон Евстасьевич пытался добиться от директора, что же всё-таки случилось, но тот упорно молчал или говорил:

– Позже, мой друг, позже.

Позже Леон Евстасьевич узнал, что с заводом случилось то же, что почти со всеми государственными предприятиями. Сейчас же он, предчувствуя что-то из ряда вон выходящее, грустно посмотрел вслед директору и решил потерпеть до утра.

Утром руководящий состав собрался в последний раз. Все уже знали и, на удивление Леона Евстасьевича, восприняли новости спокойно. Оказалось, что только Леон Евстасьевич не имел беседы с новыми хозяевами, и этим фактом он был очень обижен и огорчён.

– Мы с вами вместе столько пережили, и вы мне ничего не сказали.

Плановик ковырял под ногтями и, не поднимая глаз, виновато оправдывался:

– Я лично думал, вас тоже вызывали и тоже предупредили о неразглашении…

– О каком неразглашении? – воскликнул Леон Евстасьевич.

Плановик растерянно посмотрел на директора, затем на главного инженера, затем опять на директора. Он помнил слова этого толстого в чёрном, что все знают всё, что им нужно, а то, что не нужно, им не нужно знать. Ему и вправду было стыдно, что его давний коллега оказался единственным неосведомлённым. Потупили глаза и директор, и главный инженер. В кабинете воцарилось молчание.

– А что вообще говорить, – нарушил тишину директор. – Этого мы ждали уже год. Да ты не переживай. Мы думали, с тобой тоже говорили и предупредили. Я договорился сохранить всем вам работу на три года. С хорошей оплатой.

– А что мы будем делать? – глухо спросил Леон Евстасьевич и укоризненно посмотрел на всех. Он не мог им простить, что они узнали что-то раньше, а он тем временем оставался в неведении. Главный бухгалтер жалел всех – и директора прежде всего. И себя, и Никитича. Он не раз спасал их от ревизоров и от прокуратуры.

– Да что ты пыхтишь там? – встрепенулся директор.

– Зажали нас всех в угол. Главный инженер тут вообще ни при чём. Я бы мог повыпендриваться, но тогда бы не выбил для вас места.

– Я всё понимаю, Ростислав Михайлович, – всё так же глухо проговорил Леон Евстасьевич, – но нельзя было разрешать им расчленять нас. В единении сила.

– О чём ты, друг мой? Какое единение? Какая сила? Восемнадцать миллионов членов партии – и то оказались не сила. «Вихри враждебные», помнишь, как мы пели? Можно опять запеть. Белая империя пала. Сейчас красная…

Плановик с любопытством взглянул на директора.

– Ростислав Михайлович, я вас поздравляю! Наконец-то вы осознали…

– Да ладно! Завода нет. Что будет, не знаю. Госкомимущества продаёт всё за копейки…

– А что государству остаётся делать, – прервал плановик. – Им выгодно и даром отдать, лишь бы не содержать всю эту бесполезную машину.

– Эта бесполезная машина сохраняла мощь державы, – возмутился директор.

– Держава только тогда мощная, когда народ в достатке живёт. Не машина держала державу, а кровь и страданья людские, – медленно проговорил инженер.

Все замолкли. Леон Евстасьевич заёрзал в кресле. Ему хотелось тоже что-то сказать. Его душила обида, смешанная с отчаянием. Он то прекрасно понимал происходящее, то впадал в растерянность. Даже если бы и пришли слова, вряд ли он осмелился бы их произнести. Леон Евстасьевич ещё не был уверен, что может уже безнаказанно сказать то, что замалчивалось десятилетиями. Он почему-то именно сейчас вспомнил, как вызывали главного инженера «на собеседования» и как все боялись, что, несмотря на политическую оттепель, его могли крепко, словами директора, «стукнуть по голове». Леон Евстасьевич открыл было рот, но, втянув воздуха, просто спросил:

– А конкретней, что нам делать сейчас?

– А сейчас мы все пойдём пить пиво. Есть возражения?

Все обрадовались предложению директора, но из кабинета выходили гуськом, в подавленном состоянии.

Никто больше не вспоминал ту последнюю встречу в кабинете директора. Да и возможностей для другой встречи больше не выпадало. Плановик и инженер, похоже, были вполне довольны своей судьбой. Оба разъезжали на иномарках. Встречая Леона Евстасьевича, радостно кивали или махали рукой, но никто не заходил, как раньше, на чай или на перекур – просто поболтать. Директор часто уединялся с «генеральным» и вызывал Леона Евстасьевича только для консультаций, касающихся общих вопросов или активов завода.

«Генеральный», с еврейской фамилией, поначалу вёл себя интеллигентно. Не давил и не хамил, как сами хозяева. Один из хозяев, тот самый, который появился на джипе с напарниками больше года назад, разговаривал, перемежая свою речь грязным матом, не стесняясь присутствия женщин. Смазливый, всегда одетый с иголочки, с блудливыми глазами и следами хронического похмелья на лице. Ему было безразлично, кто перед ним: интеллигент, заслуженный ветеран или бывший секретарь райкома. Чуть раньше он ходил в шестёрках у одного олигарха, который за заслуги кинул ему кусок, купленный за бесценок. Так из простого телохранителя и мальчика на побегушках он стал председателем Совета директоров. Что это значит, он и сам долго не понимал, но на всякий случай куражился как мог.

С ним Леон Евстасьевич встречался редко и, хоть и привыкший к хамству своих старых боссов, ёжился от выходок этого нового русского. Леон Евстасьевич понял, что так действует на людей власть, и чем её больше, тем больше хамства.

Когда он вошёл в кабинет директора, «хозяёк», как называл его за глаза директор, сидел на углу стола директора и, вынимая пачки стодолларовых купюр из портфеля, выкладывал их перед директором. Леон Евстасьевич редко имел дело с такими суммами в валюте, а его личные накопления за год, сложенные в банку из-под солёных огурцов, казались ему несметным богатством. Рублей-то на своём веку он перевидал, принимая мешки от инкассаторов, но то были казённые деньги, которые не вызывали никаких эмоций.

– Это ты отдашь Краснову в Госкомимущества, это в прокуратуру, там тебя встретят, а эти две держи, пока не сообщу, – тыкал «хозяёк» директору, а тот молча сидел, вжавшись в кресло. По его красному лицу катились капли пота. Леону Евстасьевичу показалось, что директор очень смутился, увидев его – невольного свидетеля этой сцены.

– Послушай, Юра, нельзя ли это решать в другой обстановке? – спросил директор тихо, но мальчик Юра с этим был не согласен и десятью словами, восемь из которых были матерными, объяснил, почему он не согласен. Исключив нецензурную лексику, суть сказанного была такова: Юра никого не боится и знает, что делает.

На столе оказалась кипа пачек: все новенькие, перевязанные банковскими ленточками, с цифрой 10000 на каждой. Леон Евстасьевич не был наивен и знал, что такое взятка, но в таких размерах просто не мог её себе представить. Максимум, что он представлял и сам практиковал, – так это одну такую пачку в рублях, при передаче которой соблюдалась такая строжайшая секретность, что ни берущий, ни дающий сами не верили, что это происходит.

Сейчас же на столе лежали квартира, иномарка, дача и десяток путёвок в Крым. Юра обращался с пачками так, как будто он оставлял их на чай официанту. Он увидел застывший взгляд Леона Евстасьевича и, прищурившись, хитро подмигнул одним, а затем другим глазом.

– Я вчера больше в казино оставил. Всё будет хорошо. И у тебя будет хорошо, – добавил он как бы в оправдание директора. Тот же, не глядя на присутствующих, не сводил глаз с денег.

– Убери, убери и действуй по плану! – Юра одним движением спихнул деньги в открытый ящик стола и, панибратски хлопнув Леона Евстасьевича по плечу, вышел из кабинета.

Леон Евстасьевич слушал директора невнимательно. Слова просто не доходили до него. Все партийные боссы и министры, с которыми директору и Леону Евстасьевичу приходилось сталкиваться до падения СССР, были хамы в той или иной степени. Все когда-то орали и матерились, но они уважали директора и часто извинялись по-своему, по-мужицки. Сам директор никогда не унижался и просто молча выслушивал всех, не теряя самообладания.

«Генеральный» вначале был вежлив со всеми, но постепенно стал подражать своим хозяевам в грубости, к мату тем не менее не прибегая. Но и с ним директор вёл себя как бы виновато, даже подобострастно. Сейчас, слушая директора, Леон Евстасьевич с грустью подумал: «Да, мышь уже глубоко в ухе слона!»

Прошёл ещё год. Завод ничего не выпускал. Все площади были сданы под склады. Леон Евстасьевич потихоньку втянулся в суть новой коммерции и стал управлять молодыми бухгалтерами. Менялись законы бухгалтерии и налогообложения. Менялись чаще, чем все сотрудники могли изучить предыдущие. Правительство всё искало эффективные методы сбора налогов, а фирмы изобретательно уходили от налогов. Леон Евстасьевич понимал, что сидит на пороховой бочке, и не мог дождаться ухода на пенсию в конце года.

Хозяева старательно избавлялись от всего ценного, боясь, что правительство очнётся и всё отберёт. Продавались здания, которые ранее были отведены для детских садиков. Банк купил заводскую клинику, построенную не так давно рядом с оранжереей. Продали и саму оранжерею, которую один армянин превратил в сказочный сад, на котором баснословно разбогател.

Директор подписывал какие-то бумаги. Леон Евстасьевич заметил, что он чувствует себя намного увереннее, чем год назад. Он часто запирался в кабинете с «генеральным» и просил плановика доставать из архивов то чертежи, то папки с документами. Леона Евстасьевича не посвящали в происходящее и на любые его попытки хоть что-то узнать или понять отвечали:

– Не гоношись! Спокойней будешь жить на пенсии!

Леон Евстасьевич особенно не настаивал, однако нутром чувствовал, что теряет не только в осведомлённости, но и материально. Как именно, он не мог понять. Ясно, что и директор, и инженер, и плановик участвуют в какой-то схеме, от которой заметно богатеют. Сам Леон Евставьевич имел доступ только к делам, связанным с расходами и содержанием структуры. Отдел доходов вела очень шустрая молодая бухгалтерша. В её кабинет непрерывным потоком стекались клиенты, арендующие помещения, с сумками, полными наличных. Это были и рубли, и доллары, и каждую неделю все без исключения бухгалтеры считали деньги и вручную, и счётными машинами, которые часто сбивались и жевали купюры. Вечером приезжала машина с автоматчиками, и деньги увозились. Вот на этом осведомлённость Леона Евстасьевича заканчивалась.

Вообще-то он не жаловался. С премиальными (а они зависели не от какой-то официальной формулы, а от настроения хозяев) Леон Евстасьевич скопил около 10 тысяч долларов. Он уже стал бояться этих накоплений и часто вскакивал ночью, проверяя свою банку из-под огурцов. В другие банки он просто не верил и, со злорадством читая об их крахах, всё более убеждался в правильности своего решения.

Накопленного уже хватало на квартиру. Но если бы он купил квартиру, у него не осталось бы запасов на жизнь. Шансов, что он намного увеличит накопления до конца пенсии, мало. К схемам его не допускали, и так бы он, наверное, и прожил оставшиеся до пенсии месяцы на заводе, если бы не одно происшествие.

Неожиданно ушёл – или был уволен – плановик. По-видимому, это чем-то обеспокоило хозяев. Приезжал Юра и грозился кого-то лишить наследства, отрезав соответствующие части тела. Орал он громко и долго. В результате директор вызвал Леона Евстасьевича и попросил его разобраться в делах плановика, обратив особое внимание на сделку по продаже базы отдыха под Москвой. Из разговора он понял, что плановик «зажрался» и хотел сорвать со сделки куш больше, чем положено. Леон Евстасьевич, конечно, не знал, что положено, но плановику не завидовал. Юра, несмотря на свою щедрость, не прощал жадность ни своим, ни заводским подчинённым.

Разобравшись в сути, Леон Евстасьевич понял, что даже для зажравшегося плановика сделка могла быть очень привлекательной. Официально продажа имущества осуществляется по цене, не имеющей ничего общего с его реальной стоимостью. В этом случае база была оценена в 8 миллионов американских зелёных долларов, а в документах было указано 5 миллионов русских рублей. Покупателей было несколько, и плановик терпеливо принимал их обхаживания, получая предварительные подарки, легко помещающиеся в конверт, а потом в карман. Это, по-видимому, надоело покупателям, и они напрямую связались с хозяином. Хозяину срочно требовались деньги, и Леону Евстасьевичу было поручено так же срочно, по конкурсному методу, выбрать покупателя. Вот здесь-то он и понял, почуял, что пришёл его час пополнить, а то и удвоить сумму в своей копилке.

Леон Евстасьевич хорошо знал историю своей страны. То, что в России веками живёт и здравствует воровство, является темой литературных и прокурорских произведений со времён царя Гороха. Воровали и брали взятки и до царей, и при царях, и после царей. И все без устали охают и ахают, и интенсивно борются с этим, и казнят, и сажают, но, увы, меняются только формы и методы. Леон Евстасьевич читал и слышал о взятках и коррупции на Западе, но таких масштабов, как в России, мир не знал. Что отличало коррупцию в России – так это наглость и настолько глубокое проникновение в различные слои общества, что легче назвать ситуацию, где не было коррупции. Однако россияне вряд ли поверили бы в возможность подобного – слишком фантастичной казалась бы эта ситуация.

– Не берут только ленивые и те, кто просто не умеет, – посмеивался главный инженер, а на возмущения Леона Евстасьевича насмешливо говорил: – Ваше время просто не пришло. Любой чиновник, от которого хоть что-то зависит, не может не брать. Это вредно для здоровья, не говоря уже о бюджете. В советское время воровали и брали взятки потому, что государство делало вид, что платит своим гражданам, а те делали вид, что работали. Так как прожить на одно жалованье мало кому удавалось, самым жестоким проклятием было: «Да чтоб тебе жить на одну зарплату!» Забыли? Сейчас воруют ещё наглее, потому что не наказывают. И законов нет, чтобы наказывать. Кто пишет законы? Тот, кто знает, что хороший закон загонит их же за решётку, а они что, идиоты?! Вот в капстранах берут взятки, так аж дух захватывает, но если их взяли, то взяли, а простой работяга побоится брать или воровать, потому что много потеряет. И место, и приличный заработок, и репутацию, а нашим что терять? Да у нас тюрем и лагерей не хватит всех пересажать! Их-то и для настоящих бандитов не хватает. У нас если и сажают, то для острастки, какую-нибудь мелюзгу. А крупные пользуются полной безнаказанностью и продолжают воровать и брать в особо крупных размерах. Если и доберутся в кои-то веки до одного-двух, то только потому, что не делился вовремя! Да, хороша истина, гласящая «рыба гниёт с головы», но не имеет она былой силы и правды! Некому эту голову рубить-то! Да если и рубят, то новая быстро прирастает, уже с душком!

– Да бог с вами, – пугался Леон Евстасьевич. – Что-то далеко забрались! Как бы вам вот башку не оттяпали, даже в переносном смысле.

– Да ладно, Леон Евстасьевич! Прошло время Пугачёвых и Разиных. Вот это-то рыбья голова прекрасно понимает и не боится, поэтому и мне нечего бояться. Сейчас топориком-то ничего не добьёшься! Сейчас бы пять-шесть газетёнок взять под контроль да два-три канальчика на ТВ. Тогда хоть можно было заставить головку прямо держаться и не зарываться. Как это на Западе? Там тоже всё с гнилью, но опасаются всё же немного, а у нас хоть закричись на площади. Или публика за идиота посчитает, или посадят за хулиганство.

Леон Евстасьевич это всё прекрасно понимал. При советской власти ему всё популярно объясняли и под всё подводили неоспоримую научную основу. Хоть и не во всё все верили, но были революции, войны, природные катаклизмы и оправдания постоянной нищеты. Власть и её номенклатура прятались за высокими заборами, и об их бесчинствах говорили шёпотом, понаслышке. Была правда, но были и легенды. Всё это безропотно принималось. Сейчас же опять винили прежний строй и опять были обещания лучшей жизни. И не только перестали прятаться, а, наоборот, нагло афишируют свою мощь и богатство, и ярче контраст между ними и неимущими. Да, главный инженер прав! При советской власти боялись и шепчущих, и кричащих, и рухнула их гнилая основа, но не дала росту новому сильному дереву. Был раньше страх ареста, потери службы, страх армейской службы в ненужной войне. Был страх перед начальством, партийным боссом, чиновником и даже официантом. Сейчас этот страх от неизвестного. От непонятной финансовой системы, что вдруг рушилась, несмотря на несметные природные богатства. Страх от бандитизма на улице и – самое страшное – это страх от непонятной безнаказанности тех, кто отвечает за всё это.

Леон Евстасьевич не строил иллюзий насчёт власти. Он понимал её структуру и философию. Когда ребёнку больно, он бежит к матери. Когда взрослому плохо, он бежит к врачу. Обиженный – к адвокату, а потерпевший – в милицию. Народ якобы выбирает власть, чтобы она была и мамой, и врачом, и адвокатом, и милиционером, но власть – это кто? Такие же, как он, жаждущие именно её, желанную, – власть. От портье до президента! Получают её каждый по-своему, и получив, стараются удержать всеми способами, включая и обещания народу. Народ всегда жил надеждой и верой, и этот механизм высшей власти всегда срабатывает безотказно.

Вот и сейчас, столкнувшись впервые с возможностью использовать эту неожиданную долю власти, Леон Евстасьевич не испытывал угрызений совести. Именно сейчас он отчётливо понимал роль власти и всех, кто имел к ней доступ. Разница только в масштабе личной выгоды. Он тоже что-то должен пообещать, и взамен пополнится его копилка. Он не имел никакого представления, что он может получить, используя эту временную власть, но хорошо помнил и иномарки плановика и главного инженера, и поездки директора на заграничные курорты, и его новую дачу, и разодетую жену.

«Я попрошу десять тысяч», – подумал он, но вдруг испугался, что этого будет мало, хотя 10 тысяч казались ему баснословной суммой.

«Я попрошу десять тысяч с каждого», – пришла к нему новая мысль, и вновь он испугался: а вдруг они готовы на большее и посмеются над его запросом?

Зайдя в свой кабинет, Леон Евстасьевич не приблизился к решению этого вопроса. Он позвонил всем четверым покупателям и решил действовать по обстановке.

«Я задам им вопрос, и пусть каждый решает. Каждый подумает, что другой даст больше, и предложат больше, а я выберу».

Делая звонки, назначая встречи, Леон Евстасьевич приготовил одну версию на всех:

– Руководство уполномочило меня обговорить с вами условия купли участка земли. Предупреждаю вас, что заинтересованных несколько, и поэтому будет справедливо, если мы встретимся все одновременно и обсудим общие условия, а потом обсудим индивидуальные предложения индивидуально.

Он сделал ударение на «индивидуально». Леон Евстасьевич никогда не был алчным, но вдруг его стало знобить, его руки затряслись. Охваченный паникой, он всю ночь не сомкнул глаз.

– Десять процентов со сделки – ведь это нормально? – спрашивал он себя. – Постой, постой, десять процентов с чего? С формальной сделки или с долларовой? – Леон Евстасьевич вскочил с постели и забегал по комнате.

– Конечно, с долларовой! Ведь в официальной сделке нет пункта о взятке! Комиссионных, – поправил он себя.

– Доллары нигде не фигурируют, и наверняка взятка учитывается! Комиссионные, – опять поправил он себя. Слово «взятка» никак не приживалось в его лексиконе.

– Да, это просто комиссионные за правильный выбор. Весь мир практикует это.

Леон Евстасьевич смутно представлял, что именно и как это практикуется в мире, но ему просто стало легче. Несмотря на бессонную ночь, утром Леон Евстасьевич бодро побежал на завод.

Ближе к самой встрече он вовсе успокоился и даже насвистывал какой-то навязчивый мотивчик.

Ровно в 10.00 покупатели – все четверо – уже сидели в приёмной. Леон Евстасьевич вышел, посмотрел на каждого, как бы оценивая их по очереди, глубоко вздохнув, нагнул голову и произнёс: «Прошу!» В кабинете он предложил всем чаю и, не услышав ответа, вдруг опять заволновался и начал вертеть карандаш то в одной, то в другой руке. Посетители, ни слова не говоря, смотрели на него.

В прошлом Леон Евстасьевич встречался с таким большим начальством, что у простого смертного просто дух захватывало при упоминании их имён, но у него никогда не было ни чувства страха, ни даже волнения. Сейчас же перед ним сидели четверо вроде бы на вид простых работяг с ничего не выражавшими лицами, а Леон Евстасьевич просто трепетал.

– Я сейчас вернусь, – вдруг нервно вскочил он и побежал в туалет.

В зеркале, обрамлённом всё той же безвкусной рамой, он увидел бледное, словно чужое лицо с капельками пота на лбу. Плеснув холодной водой в ставшее вдруг чужим лицо, Леон Евстасьевич немного успокоился и, вытащив свою бессменную расчёску, причесал жиденькие волосы и направился в кабинет.

Покупатели сидели в тех же позах, и выражение их лиц было прежним, словно отсутствующим. Леон Евстасьевич вытащил из ящика стола 4 жёлтые папочки и положил по одной перед каждым покупателем.

– Здесь общий план и перечень недвижимости на участке, – промолвил он глухим голосом.

– Это у нас уже давно есть, – ответил за всех самый молодой. – Вы пригласили нас побеседовать об условиях, не так ли?

Леон Евстасьевич уловил в его тоне насмешку. Он в упор уставился на молодого. Выражение лица у того не менялось.

– Вы понимаете, что я уполномочен…

– Понимаем, – нестройно ответили все четверо.

– Так что, вы дадите нам эти условия? – вопрос молодого.

– Вы понимаете, – опять начал Леон Евстасьевич, – я уполномочен принять решение… я заинтересован… принять решение… я хочу быть заинтересован принять правильное решение… всё зависит… от каждого из нас…

– Сколько? – спросил молодой, изобразив скуку на лице.

– Вы понимаете, всё зависит от нас самих… – почему он не сказал «от вас самих», Леон Евстасьевич не сообразил. Во рту всё пересохло. Он сглотнул, слов уже просто не было.

Посетители переглянулись и, как по команде, встали из-за стола.

– До свидания, до свидания, – прокричал Леон Евстасьевич им вслед, оставаясь сидеть в кресле.

Ему было приказано решить вопрос с продажей срочно, и он знал, что Юра начнёт орать и материться, если кто-нибудь из посетителей позвонит ему лично… Леон Евстасьевич опять покрылся испариной.

К обеду он взял себя в руки и стал звонить покупателям. Почему-то первым он выбрал молодого.

– Вы извините, – начал он, пытаясь говорить как можно убедительней. – Я не хотел так прямо… Вы понимаете?

– Я всё понял, Леон Евстасьевич. Я обсудил это с шефом… Мы вас не обидим. Когда можно прийти к вам для конкретных обсуждений?

Леон Евстасьевич вдруг почувствовал облегчение – как гора с плеч!

– Да приходите хоть сейчас, – прокричал он. – Я рад, что вы меня правильно поняли… Я не буду звонить другим… Просто приходите…

– Я буду у вас через час, – молодой повесил трубку.

– Через час, через час, – бормотал Леон Евстасьевич, быстро и нервно шагая по кабинету.

– Через час, через час, – вдруг запел он, внезапно почувствовав полную умиротворённость, почти эйфорию.

– Через час, через час будут денежки у нас, будут денежки у нас через час…

Часы в зале пробили два раза. Вся остальная сцена с момента входа молодого в кабинет происходила молча. Молодой вытащил папку и немедля извлёк из неё толстый пакет, в котором обычно курьером отправляли документы из ведомства в ведомство. Леон Евстасьевич не отрывал от него глаз. Он вспомнил пачки долларов, увиденные у директора на столе, и опять во рту пересохло, и опять он сглотнул слюну.

Леон Евстасьевич открыл свою папку и написал на доске столбиком весь расчёт, включая налоги и регистрационные расходы в рублях. Потом внизу он написал цифру и взглянул молодому в глаза. Молодой кивнул. Леон Евстасьевич поставил знак доллара рядом с суммой внизу. Молодой кивнул. Леон Евстасьевич три раза подчеркнул долларовый знак. Молодой кивнул. Леон Евстасьевич написал сверху «документы подпишем, а официальный расчёт после проверки адвокатами?». Молодой кивнул. Леон Евстасьевич вопросительно посмотрел на пакет. Молодой жестом показал, что нужно подписать. Леон Евстасьевич подписал все 3 экземпляра и подвинул их молодому. Тот поставил свою подпись и подвинул пакет Леону Евстасьевичу, а он смахнул его в ящик таким же движением, как Юра сбросил пачки в ящик стола директора.

Немая сцена закончилась, когда Леон Евстасьевич позвонил бухгалтеру, ответственному за приходы.

– Юлия Петровна, зайдите, пожалуйста! – Бухгалтерша была в кабинете через минуту. – Юлия Петровна, тут подписанные контракты. Всё в порядке, можно передать адвокатам.

– Вы всё проверили, Леон Евстасьевич? Претензий нет?

– С моей стороны нет, а с вашей? – спросил он молодого. Тот отрицательно покачал головой: нет, мол.

Молодой и бухгалтерша вышли каждый со своей копией документа. Леон Евстасьевич медленно встал, подошёл к двери и запер её на ключ. Вернулся к столу, но на всякий случай вернулся и проверил, закрыта ли дверь. Дрожащими пальцами стал снимать с конверта металлические скрепки. Деньги побоялся вытаскивать на стол и вытряхнул их в ящик. В глазах его поочерёдно промелькнули недоумение, испуг и необыкновенная жалость к себе. В двух пачках находились сторублёвые купюры на сумму в 10 тысяч в каждой. Это Леон Евстасьевич мог определить безошибочно!

Совесть

«Ты знаешь, какие там женщины, и они так доступны?»

Иностранец, посетивший

Россию в конце 80-х гг.

Анжело в свои сорок пять не мог похвастаться большим опытом во взаимоотношениях с женщинами. И в этом зрелом возрасте, и намного позже он оставался неисправимым романтиком.

Если кто ему нравился с первого взгляда, он с рвением добивался её и не бросал сразу, даже если и наступало разочарование.

Он же редко кому нравился с первого взгляда, но, присмотревшись к нему, женщины влюблялись. Но ему всегда казалось, что их любовь была без страсти, и переживал от этого, и всё искал ту одну, что воспылает к нему и уже потом даст всё, что давали другие. Но этого не происходило, и года без жалости добавляли седины и морщин.

Анжело всегда считал себя без ложной скромности успешным во всём, за что бы он ни брался. Не то чтобы всё доставалось ему без труда, но и без гигантских усилий, с какими добивались равного успеха его знакомые сверстники. Русский он изучил в течение трёх лет, и только акцент выдавал его. Этот успех создавал определённую ауру, которая и способствовала его победам над женщинами. В этом случае над русскими женщинами. Они же ценили его ещё и за искреннюю щедрость и природное благородство. Он не наклеивал ярлыков и не разделял женщин на категории социальных ступеней. Идеал он тоже не создавал, но обычно задерживался на хорошеньких, придавая второстепенную важность уму и талантам. И за это его ценили и подруги, и подруги подруг, и им легко было с ним даже в формальной обстановке. Успех и достаток его не испортили!

Поэтому в большинстве случаев Анжело переживал не от потери подруги, а от очередного разочарования из-за несостоявшихся отношений и винил во всём свои нереальные запросы и требования к этим взаимоотношениям.

Когда он понял, что его идеалы нереальны, каждый его новый роман становился очередным экспериментом. Они были разные. Одну он проверял на верность. С другой он пытался установить, любила ли она его или его деньги. С третьей ему было интересно, сколько же выдержит затянувшийся роман без перспектив на брак и семью. С четвёртой был громадный возрастной разрыв, и Анжело ждал, когда же она, в конце концов, поймёт, что зрелость партнёра, деньги и положение – это прекрасно, но юность требует естественных порывов и юной же взаимности.

Первый длительный эксперимент закончился в её пользу. Анжело в течение пяти лет и не подозревал, что верности не было с первых встреч, несмотря на его бдительность и очень сосредоточенную подозрительность. Анита изменяла легко, с полным игнорированием риска быть пойманной почти с поличным. Потом были рыдания, просьбы всё вернуть на старое место и обещания измениться в корне.

Анжело не сожалел о потере Аниты. Он сожалел о своей уязвимости, будучи одураченным так явно и нагло. Он всё же оставался неисправимым романтиком, но не терял свой аналитический ум. Ни одна деталь не пропускалась, ни один жест не оставался незамеченным, ни одно слово не пропускалось мимо ушей. Это мешало ему просто жить, расслабляться и просто отдаваться своим романтическим порывам.

Анжело был аналитиком, но не циником. Он верил в порядочность, верность, любовь, сострадание и искреннюю отзывчивость. Всё это он внутренне глубоко жаждал испытать, и в каждый эксперимент он вкладывал всего себя, стараясь найти все эти качества в своей очередной жертве или воспитать её под свои требования.

Анита с первого взгляда была идеальным кандидатом для воспитания. До неё было много и женщин, и совсем молодых мотыльков, которые, быстро переступив порог детства, вступали на путь лёгкой сначала, порочной жизни.

Август был замечателен и оказался роковым, потому что именно в августе он познакомился с Олесей, потом жгучей южанкой Сандрой, затем сменившей её сибирячкой Светой, и тоже в августе, и тоже с сибирячкой Алёной и уже последней в этом году – Анитой.

Это был август 88-го. Через 3 года «подует» демократией, а в этот год никто об этом и не подозревал, несмотря на несколько изменений и послаблений, заметных только опытным аналитикам и иностранцам, посвятившим свою карьеру сотрудничеству с монолитом СССР.

Анжело на гребне своего первоначального коммерческого успеха приехал в Москву в очередную командировку. Гостиница «Союз-1» была компромиссом в выборе, который в те времена был небольшой для иностранцев. Вопрос был не в цене, а в наличии номеров. Здесь была налажена связь с директором, а это значит – приличная взятка в начале или регулярные подарки из заграницы. Иностранцам тогда, да и многим русским сейчас это уже трудно понять: как это за свои же деньги (и немалые) вам могут отказать в номере, даже если гостиница полупустая?! Тогда заявки делались телексом, и иностранец, приехавший с уверенностью, что подтверждённый телекс является гарантией, натыкался на следующую картину.

– Пожалуйста, одноместный, подальше от дороги, – и на стойку кладётся копия телекса.

Девушка за стойкой с кем-то мило беседует, явно не на деловые темы. Она берёт паспорт и заявку и, полистав какие-то листки, возвращает паспорт.

– Вашей заявки нет, и гостиница заполнена.

У себя на родине иностранец в такой ситуации услышал бы, по крайней мере, глубокие извинения и рекомендации попробовать другие гостиницы, но здесь – каменное лицо отворачивается и продолжает щебетать в трубку.

Иностранец не говорит по-русски. Он растерян. Он занимает высокий пост в своей фирме, и если бы себя так повела его сотрудница, она была бы уволена на месте, но девушку не уволят. Иностранец подождёт, когда она закончит лепетать, и попросит вызвать начальника. Вот сейчас ей врежут и разберутся с номером. Вежливый молодой начальник с хорошим английским исправляет ошибку девушки и извиняется за ситуацию. Иностранец в надежде.

– Извините, но вашей регистрации нет.

– Как нет? Вот же телекс, а телекс является международным подтверждением! – восклицает иностранец и покрывается потом. У него встреча через два часа. У него выгодные для страны коммерческие предложения, а здесь даже номера нет. Он кидается к телефонной будке в коридоре, но нужна 2-копеечная монета.

У иностранца нет местной валюты. Обменный пункт закрыт на обед. Он готов отдать 10 долларов за 2 копейки, но кому? Если бы он знал, как он бы в 5 минут мог получить 10 рублей за доллар вместо официальных шести, но мог и загудеть в участок за незаконный обмен. Находит другого иностранца, и тот выручает его, дав ему рубль.

– Копеек нет, – обрезает кассирша в приёмной.

Ветераны сочувственно улыбаются. Они прошли через всё это и знают, что делать. Но они не знают этого господина и боятся потерять свои с трудом достигнутые привилегии. К тому же им весело от того, что этот бедный господин проходит через те испытания, что они прошли в своё время.

Теперь давайте посмотрим на этого господина, скажем, через год, если он уже тогда не послал Россию «далеко и надолго» и видел её только в редких кошмарах ночного сна.

– Мне нужна комната подальше от дороги.

– Номеров нет и вашей заявки нет!

Иностранец забирает паспорт и вызывает начальника. Начальник открывает паспорт и ловко убирает в карман аккуратно сложенную зелёную 50-долларовую купюру.

– Дайте господину резервную комнату, – командует начальник девушке.

Господин сетует начальнику, что касса закрыта и нужны рубли. Касса открывается через минуту. В кассе появляются 2-копеечные монеты, и господин с радостью сообщает своим русским клиентам, что он прибыл и ждёт их на ланч. У него хороший номер, есть на что угостить, и есть гарантия, что в ресторане ему дадут столик, в которых отказывают другим неопытным бизнесменам, несмотря на то, что ресторан почти пустой.

Анжело знали все, от директора до швейцара. Ему уже не надо было совать знакомому швейцару десятку, чтобы тот не препятствовал посещению подруг. Швейцары – отставные офицеры КГБ высокого ранга. Им давали эту позицию как бы в компенсацию того маленького жалованья, что они получали на службе. Трояки и пятёрки, а от грузин и иностранцев – десятки составляли за неделю их официальную годовую зарплату. Все, кто жил в СССР, прекрасно помнят, что на официальную зарплату никто не мог прожить, и методы «подрабатывания» были разные.

Для Анжело даже выселяли тех гостей, кто поселился в его любимом привычном люксе на девятом этаже. Выселяли под предлогом ремонта или вообще без предлога. Русские привыкли не возмущаться и не задавать вопросов. Раз выселяют, значит, так нужно!

В этот приезд всё прошло как по маслу. Телекса уже не было нужно, и номер был заказан по телефону. Из окна открывался красивый вид на канал. Кондиционера в номере не было, но с открытым окном и приоткрытой входной дверью комната продувалась влажным речным воздухом. Ночью прохлада задерживалась, и дверь можно было замыкать. В те советские времена на каждом этаже сидела дежурная, следя за тем, чтобы на этаж попадали только официальные жильцы и гости с пропуском. Обслуживать советский персонал так и не научился, но следить за жильцами и посетителями умели хорошо. Чтобы оставить девушку в номере, нужно было пройти через унизительную процедуру. Девушка или женщина была обязана получить пропуск, оставив детали паспорта. Это, может быть, было и не страшно, но КГБ не любило несанкционированных отношений с иностранцами, и девушки боялись неприятностей на службе. Проститутки попадали в комнаты по налаженной системе взяток, начиная со швейцара и заканчивая дежурной по этажу.

У Анжело уже была налажена своя система, в которую входили и управляющий, и меняющиеся сотрудники в приёмной, и швейцар, и дежурные. Это было почти безболезненно для его бюджета. Он менял доллары по чёрному курсу и за 100 долларов получал не 60 рублей по официальному курсу, а 80, а то и 100. При средней советской зарплате в 100 рублей в месяц это были большие деньги. Ужин в хорошем ресторане на четверых с выпивкой обходился в 25–50 рублей. Правда, в хороший ресторан ещё нужно было попасть, но эти трудности уже давно были для него позади.

Анжело принял душ, сделал пару звонков и готовился к встрече со своим обычным «неделовым кругом». Это была пара молодых ребят, которые отвечали за валютный обмен и знакомства с девушками. Один – узбек и второй – коренной москвич. В их обязанности тоже входили организация закрытых бань, поездки на природу с шашлыками и посещение театров, билеты в которые были недосягаемой мечтой обыкновенных «неноменклатурных» граждан. Сейчас таких молодых людей называют работниками центров услуг, а тогда это были просто фарцовщики, часто преследуемые законом. Услуги, которые нельзя было получить просто за деньги, называли «блатом». По блату Анжело стригся, получал дефицитные продукты, лечился у медицинских светил, доставал билеты на любые рейсы Аэрофлота, заказывал столики в популярных ресторанах, посещал любые театры и даже попадал на юбилеи знаменитостей. Деньги шли в ход чисто символично. Чтобы иметь доступ ко всем нужным услугам, Анжело приходилось набивать чемоданы бижутерией, джинсами, косметикой, электроникой и специальными заказами от медикаментов до сексуальных аксессуаров. Всё равно это было очень выгодно. Чем ближе страна приближалась к рыночной экономике, тем быстрее повышались качество и требования посредников. Дешёвая косметика и парфюмерия заменялись известными торговыми марками, и в бытовую технику стали включаться компьютеры. Анжело просто не успевал следить за развивающейся тенденцией.

В августе темнеет поздно. Близко к полуночи ещё совсем светло, и день тянется бесконечно долго, особенно после длительного перелёта. Ребята обещали прийти вечером, а это могло быть и в 7, и в 11. Мобильных телефонов ещё не было, и Анжело был вынужден ждать звонка в номере. Около семи он не выдержал, позвонил телефонистке и попросил вызвать его из бара, если будут звонки. И эта услуга будет охотно исполнена для него. Нередки случаи, когда телефонистки упорно забывали это делать, но Анжело всегда привозил флакончик духов или коробку шоколада во избежание потери памяти. Со спокойной душой он спустился с девятого этажа.

В баре можно было заказать рюмку водки или коньяка и кофе. Было и пиво, но всегда тёплое, и Анжело, как обычно, заказал кофе и коньяк. Предстоял ужин, новые встречи, и перелёт заставлял себя чувствовать лёгкой усталостью.

Ребята позвонили при входе в гостиницу. Узнали, что Анжело внизу, и подошли к нему, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Правил входа в гостиницу для таких ребят явно не существовало. Их было двое. Обнялись, потрясли руки.

– Ну как, живой после перелёта?

– Да вроде выдержал!

– Ну, молодец. Соскучился по русской ласке?

– Похоже, у вас всё как всегда? Всё готово, всё на месте?

– Ну, а как же? Такие дорогие гости приехали. Все девки Москвы томятся в ожидании!

– Насчёт всех я, конечно, не знаю! Сил не хватит. А вот одну-две, как обычно, приму как положено!

– Стареешь, приятель! В прошлую поездку ты аж со счёту сбился!

– Да ладно. Это было количество, а качество страдало. Что, всех красавиц уже вывезли наши иностранцы?

– И это имеет место, но и здесь спрос увеличивается. Да и кампания советской моральности что-то усилилась, и органы совсем озверели.

– Но мы же не связываемся с проститутками! Разве у нас не просто по любви?

– По любви-то по любви, но в их понятии по любви в гостиницу не будут ходить. Менты даже в ресторанах и кафе к девчонкам пристают, кто сидит с иностранцами.

– Так у вас вроде перестройка и гласность, а не 37-й год!

– Умом Россию не понять, – ухмыльнулся посетитель.

В восемь солнце ещё жарило, но уже щадящей жарой. В гостинице было душно, и вентиляторы в баре только гоняли тёплый воздух. После выпитого кофе и коньяка сначала потянуло на сон, но ещё пара заходов, и вернулось второе дыхание.

– Девочки будут в девять, – доложил один из приятелей, позвонив из «автомата».

Анжело не испытывал нетерпения. За эти годы он привык к процедурам знакомства и лёгкости общения. Совесть его не мучила за аморальность, и он считал, что помогает девочкам скрасить советский быт. Его щедрость не имела границ, да и было чем поддерживать эту щедрость. Обычные его жертвы были студентками, получавшие стипендию максимум в 25 рублей в месяц. Анжело бросался деньгами и за определённую услугу, и просто за общение, если девушка приходила в компании других, но не особенно прельщала его. Командировка обычно длилась 7–8 дней, и Анжело улетал с пустым чемоданом, похудев на пару килограммов от интенсивных гулянок и деловых встреч, хотя ему казалось, что за неделю в России он съедал и выпивал больше за неделю, чем за месяц дома.

Три девушки не были неописуемыми красавицами, но очень симпатичными и вели себя спокойно, уверенные в протекции друзей Анжело.

– Ещё две придут попозже, – опять доложил приятель после очередного звонка.

– Пойдём в номер, – предложил Анжело и подошёл к стойке бара.

– Принесите, пожалуйста, в номер бутылку коньяка, пять шампанского и закуски с икрой. Соку какого-нибудь и побольше льда.

Бармены с охотой исполняли его заказы, с чаевыми, часто превышающими сам счёт. По пути в номер прошли дежурную без вопросов, и Анжело ей просто заговорщицки улыбнулся. Дежурных он тоже не забывал. Входную дверь оставили открытой, разрешая тихому ветерку продуть затхлость в комнатах.

Снизу позвонили. Пришла одна девушка, и Анжело вызвался её встретить.

– К вам гостья, – швейцар дружелюбно показал на сидящую на диване в фойе стройную блондинку.

– Спасибо, Алексей Петрович! – Анжело пожал ему руку, заранее свернув в свою ладонь красную десятку. Швейцар просто кивнул. Все предосторожности, свёртывания денег в кубик были здесь напрасны. Чаевые в гостинице делились по принципу, которого Анжело не понимал и не спешил в него вникать. В делёжке участвовали все: и часто приходившие участковые, и уборщики, и сам директор гостиницы.

Анжело познакомился с девушкой и, взяв её под руку, повёл к лифту.

– Жарко? – спросил он её, чтобы начать разговор.

– Очень! – ответила она и украдкой рассматривала Анжело до самого номера.

Только они вошли, раздался звонок, и это был швейцар.

– Ну вот, пришла последняя, – сообщил приятель. Компания уже удобно расселась вокруг стола с обильной закуской и выпивкой.

– Ладно, сидите уже, я сам сбегаю.

Анжело опять свернул десятку, но швейцар отказался её принять.

– Да ладно вам, лучше привезите сыну хорошую шариковую ручку в следующий раз. Он у меня в институт поступил.

– Сделаю это с удовольствием, – рассмеялся Анжело.

Девушка сидела на том же диване и, как ему показалось, нервно оглядывалась по сторонам.

– Анжело, – представился он девушке. – Вы что, первый раз здесь?

– Анита. Да, я здесь не бывала.

– Не нервничайте, здесь все мои друзья.

– Хорошо, не буду, просто непривычно!

Анжело заметил, что она была очень бледна и выглядела устало. В номере он познакомил Аниту с другими девушками. Приятели его как-то безразлично встретили её. Девушки набросились с вопросами, и Анита легко вошла в круг.

Новенькая не пила крепких напитков и часто бегала в ванную. Через час она попросила Анжело вывести её на улицу.

– Мне плохо.

– Ты больна?

– Я перенесла небольшую операцию, но вы знаете нашу медицину?

– Что-то серьёзное?

– Аборт.

Анжело был чуточку шокирован откровенностью и не знал, как прореагировать на неё. Они молча шли по аллее вдоль гостиницы и вышли к каналу под мост.

– Давай я отправлю тебя домой, – Анжело сам заметил, что обращается на «ты».

– Спасибо, так будет лучше. Я вам очень благодарна. Извините, что нарушила ваши планы, какие бы они ни были.

– Зачем вообще согласилась в таком состоянии?

– Меня попросили за две недели до вашего прилёта, и я не предполагала неожиданностей. Я хотела повеселиться в компании иностранца. Ещё раз извините.

Анжело почувствовал и жалость, и раздражение. Он готовился выразить это раздражение своим друзьям, но понимал, что друзья могли и не знать, и он не имел права делиться всем услышанным от девушки. Обратно возвращаться в гостиницу, чтобы вызвать такси, он не хотел, и Анита легко остановила частника. Анжело, не спрашивая водителя о цене, сунул ему десятку. Тот растерянно посмотрел на обоих.

– У меня не будет сдачи, тут рядом.

– Не важно. Довези её и проводи до дверей, – Анита благодарно посмотрела на Анжело. Он проводил машину глазами, пока она не выехала на мост, и тихим шагом пошёл к гостинице. Дверь в номер всё ещё была открыта, и из комнаты доносился хохот. Посетители были порядочно выпившие, и его друзья уже выбрали себе по девушке, оставив двух других Анжело.

– Не хочешь этих, бери наших.

– Ребята, вы извините, но я вдруг смертельно устал. Гуляйте, гуляйте! Я буду в другом номере. Вы знаете правила! Или до утра, или до 11!

Друзья недоумённо посмотрели на него, но не обиделись.

– Давай, отдыхай. Возьми ключ. Мы будем до утра. Все могут быть до утра? – обратился приятель к девушкам. Те переглянулись и молча согласились остаться.

Анжело подошёл к дежурной и объяснил ситуацию. Та молча дала ему ключ от соседнего номера. Он лёг одетый прямо на покрывало, обнажив только подушку. Положив голову на ладони, он уставился в потолок. Лёгкие шторы не мешали ещё почти дневному свету освещать комнату, хотя уже было близко к одиннадцати.

Встреча с Анитой что-то сдвинула в его мышлении. Анжело был женат, и жена догадывалась о его похождениях в России. Много её подруг-итальянок теряли мужей из-за очень молодых русских девочек, готовых на всё, чтобы выехать из их затхлой советской системы, где простые колготки и джинсовые вещи были потолком мечты. Анжело, возвращаясь из командировки, отдыхал пару дней и возвращался в свою семейную рутину. Ничто не предвещало возможного разрыва.

О поголовных красавицах в Москве и Ленинграде шли легенды. Это было почти правдой. Только в этих двух городах у симпатичных девушек был шанс на знакомство с иностранцем, предпочтительно из Европы, но не гнушались и возможностью выйти замуж за иранца или даже африканца. Многие попадали в худшие условия, чем на родине, поселившись в мусульманских семьях, где становились просто рабынями первых жён. Уехавшие в Европу ещё имели шанс нормального существования и даже счастья. Провинция теряла красавиц, которые любой ценой и на любых условиях перебирались в Москву и Ленинград. Больше в Москву. Поэтому, где бы иностранцы ни появлялись в толпе столицы, каждая вторая девушка казалась им принцессой. В командировку рвались все мужчины в тех компаниях, которые пытались наладить бизнес в России. Даже самые верные мужья не могли устоять перед соблазном.

Анжело не задумывался о моральности своих поступков, и все его римские коллеги страдали от зависти, когда он возвращался с очередными рассказами о своих похождениях. Почему же сейчас он вдруг задумался? Аниту он видел всего час и беседовал с ней не больше получаса. Аборт. Он вдруг подумал: а сколько девушек пошли на это из-за его эгоизма? В этой стране противозачаточные таблетки были доступны только единицам. Мужчины – и свои, и иностранцы – пренебрегали презервативами и оставляли всю ответственность на противоположный пол, а те надеялись: а вдруг пронесёт! Иногда уже было совсем поздно, но аборты всё-таки делали в ужасных условиях, и было много смертельных случаев, но власти закрывали глаза и всё верили, что секса в СССР нет, а есть чистая любовь, а во имя любви всё можно.

Анжело ещё даже не дотронулся до Аниты, но чувство вины в нём возбудилось очень резко, и он не понимал, почему. Он вряд ли узнал бы её завтра в толпе, но сейчас в глазах стояло бледное лицо с капельками пота. Случилось то, чего он избегал успешно все пять лет посещения России. Он захотел что-то исправить, чем-то заглушить резкое чувство вины. За что? Он ведь делал девушек счастливыми и бижутерией, и джинсами, и духами. С кем бы он ни встречался, он говорил о своей семье, и девушки, пережив разочарование, всё равно любили быть в его компании. При чём тут Анита? Он в первый раз лично столкнулся с результатом мужского эгоизма. С этим бледным лицом с печатью страданья. Другие просто исчезали, и он не мог знать, за сколько таких бледных лиц несёт ответственность он сам. Он много слышал о жертвах абортов, но также слышал об атомной бомбе в Нагасаки. Но это где-то там и с кем-то другим.

– Какая тупость! – и Анжело вслух выругался на итальянском. – Мне кажется, я просто становлюсь слишком сентиментальным, а это вредно и для здоровья, и для бизнеса. – Ему стало очень грустно и захотелось домой, где текла спокойная обыденная жизнь. Заснуть он долго не мог, а возвращаться к друзьям не хотелось. Уже засыпая, он решил, что должен встретиться с Анитой, хотя, провожая её, он был уверен, что это была первая и последняя встреча.

Утром он тихо вошёл в свой номер переодеться, не тревожа гостей. Съездил на встречу и только к обеду вернулся в свой номер. Девочек уже не было, а друзья ещё спали. Он растормошил узбека Анвара, и тот долго моргал своими покрасневшими глазами, прежде чем осознал, где это он.

– Сколько времени?

– Почти час.

– Чёрт, мне же надо было в центр смотаться. Сейчас получу по шее. Ты-то как? Отдохнул?

– Я-то окей, я же не пил и рад, что не пил, а то встреча была напряжённой. Слушай, Анварчик, эта Анита вчерашняя… ты её хорошо знаешь?

– Нет, сам в первый раз встретил вчера. Мне её мои институтские ребята предложили.

– Связаться с ней можешь?

Анвар с любопытством и, как показалось Анжело, долго задержал свой взгляд.

– Что, понравилась? У вас вроде же ничего не было? Или что случилось? Может, стянула что-нибудь? Хотя тех, что мы выбираем, проверяют и строго наказывают, если что не по правилам.

– Нет, нет, всё в порядке, просто заинтересовала меня, а почему, сам не знаю. Чем-то задела меня, понимаешь? Я думаю, это просто любопытство. Так ты разыщешь её?

– Мне придётся съездить в институт. Трудно в общежитие дозвониться. Но я попробую и к вечеру сообщу, или тебе не терпится? – Анвар потёр виски. – Пойду в душ, а то башка трещит. Надо пивка в баре выпить, или я не выживу.

– Ты же мусульманин! Чего же ты так надираешься?

– Мусульманин я в мечети и дома, а здесь я просто советский!

Москвич вышел из спальни голый, и его чуть пошатывало.

– Что, уже утро?

– Не, вечер уже, – с тоской в голосе ухмыльнулся Анвар. – Было бы ещё утро, мне бы сегодня по шее не прилетело бы!

– Птички улетели? Я даже не помню, что было-то вчера! Это потому, что мы твою долю выпили, Анжело!

– Да ладно! Это происходит каждый раз. О здоровье надо подумать, да и какое удовольствие быть с девочками и напиваться вдрызг?

– Да как-то всё автоматически происходит. Вроде и всё окей, а потом как кто-то молотом по башке!

– Да вы так и сифилис заработаете, и не будете знать, от кого.

– Зарабатывали, и не знаем, от кого! Что сифилис! Анвар вот 3 месяца лечился от какой-то пакости! Думали, совсем интерес к бабам потеряет!

Анвар вышел из ванной.

– Что ты там про меня плетёшь?

– Ладно, проехали! Что на вечер-то?

Анжело покачал головой.

– Я думал, вам на неделю хватит?!

– Ты же не каждую неделю прилетаешь? Для нас это праздник, а праздник может долго длиться! Пару бутылок пива, и можно начинать сначала.

– Мои итальянские коллеги от такой дозы бы уже подохли! Я-то с опытом, и то иногда думаю, что не доеду до дома!

– Веселие на Руси есть питие, мой друг! Вот наш строгий мусульманин и тот понял, что здесь не пить значит не существовать. Вот ты в Риме и по магазинам можешь побегать, и стриптиз посмотреть, и в соседние страны съездить, у нас, друг, советский реализм. Нам не разрешают разлагаться, как в гнилом капитализме! Зато у нас девки какие, а?! Ты думаешь, мы не понимаем, что у тебя на первом месте? Знаем, брат! Бабы! Твоему шефу под восемьдесят, и то у него слюнки потекли, когда мы его в баню сводили, помнишь? Мы думали, он концы отдаст после водки и парилки, так нет, он ещё и девок щупать полез. У вас что, совсем с бабами плохо?

– Есть и у нас, и хорошие девочки, но там для наших гулянок годны только проститутки, а порядочные хотят замуж выйти, да и Папа Римский строгий очень!

– У нас Политбюро тоже строгое. Те сами ничего не могут и поэтому проповедуют советскую «мораль». Сами и в баню ходят, и балеринок туда таскают, и порнуху крутят, а нам нельзя. Тысячи кагэбэшников за нашей моралью следят.

– Что-то раньше ты таким философом не был?!

– Надоело, брат, всем надоело! Какая-то тина беспросветная! Мы с Анваром хоть какое-то удовольствие получаем, но всё ждём, что посадят, а наш рабочий класс или учителя там, или инженеры, или доктора? Максимум 200 рубликов, и в лучшем случае поездка в Болгарию или Восточную Германию! Там не намного, но чуточку повеселей!

Анвар помахал у двери.

– Я буду в восемь, и если что не получается, то пойду домой. Анжело, устраивать что-нибудь на вечер, или ты что-то сник?

– Устраивай, – Анжело махнул рукой, – но не забудь…

– Сделаю что смогу. Не сегодня, так до твоего отъезда. Я же не знаю её графика!

– Вы о чём? – поинтересовался москвич, но, не получив ответа, поплёлся в ванную.

Анжело проветрил комнату, оделся в чесучовые брюки и хлопчатобумажную футболку и спустился вниз пообедать. Москвич присоединился позже, посвежевший после душа, и тут же потребовал холодного пива. Холодного, конечно, не оказалось, и он насыпал в кружку горсть льда.

– Вот это жизнь! Будто заново родился!

– Ты будь поосторожней, а то в следующий раз и не поймёшь, то ли заново родился, то ли в гроб угодил!

– Да ладно! Бог не выдаст, чёрт не съест!

– Хорошая поговорка! Надо запомнить.

– Может, вашему папе тоже понравится?!

После быстрого обеда москвич попрощался, а Анжело пошёл в номер изучить пачку документов, которые получил на переговорах. Это его заняло до семи. Он протёр глаза и решил прилечь. Не заметил, как заснул, и его разбудил звонок.

– Анжело? – прозвучал в трубке спокойный голос.

– Да, я вас слушаю, кто это? – Анжело решил, что звонят с бара или стойки.

– Анита.

– Анита? Как вы… ты мне дозвонилась? Ведь тут так неохотно связывают?

– Я сказала, что я из Интуриста. Даже если у вас и прослушивают, всё равно неважно. Я хочу ещё раз сказать вам спасибо за понимание вчера. Мне правда было очень неудобно.

– Всё хорошо, Анита! Надеюсь, тебе лучше?

– Да, как-то полегчало, но всё ещё слабость. Мне сказали, что Анвар искал меня, и я поняла, что это связано с вами, но ему некуда звонить. Он тоже из какого-то общежития, но, как вы знаете, только ради прописки, поэтому искать его бесполезно.

– Да, я попросил его найти тебя. Мне почему-то захотелось продолжить наш разговор, а почему – не знаю. Или это связано с твоим состоянием, или это твоё состояние заставило меня о чём-то задуматься?

– О чём, Анжело? Хотя нет, не отвечайте. Давайте встретимся в центре где-нибудь. В вашу гостиницу мне что-то не хочется.

– Хорошо, хорошо. Я понимаю. Где тебе удобно? Я поймаю тачку.

– У памятника Пушкину. Знаете?

– Да, да, удобное место. Сейчас восемь, и в девять я смогу быть там.

Или Анита положила трубку, или их прервали. Анита права, их прослушивали, и, скорее всего, это телефонистка из любопытства. Анжело знал, что для разведки он не представляет никакого интереса. Его прощупали и оставили в покое.

Чёрт, вдруг Анжело вспомнил, что в девять придут ребята. Предупредить или их, или Аниту он уже не сможет. Он не задумывался о том, что он предпочитает. Встречу с Анитой или очередную попойку?

– Подожду до 8.30 и оставлю записку, – размышлял он вслух. – Побуду с часок с Анитой и вернусь. Ребятам не привыкать к моим изменениям в планах!

У памятника Пушкину назначают встречи и любовники, и деловые люди. Хотя повального полицейского террора уже не было, русские его не забывали и телефонам, и встречам дома или в гостиницах не доверяли. Не было у кагэбэшников таких ресурсов, чтобы отслеживать всех встречающихся у памятников, в парках или около метро. В ресторанах и кафе встречались, только чтобы поесть или выпить кофе. Как только кто-нибудь затрагивал запретную или полузапретную тему по телефону, на том конце его сразу обрывали: «это не телефонный разговор», что стало крылатой фразой.

Анжело приехал с получасовым опозданием. Такси и частники просто проезжали мимо. В такие спокойные летние вечера вся Москва собиралась в центре, в больших парках или около фонтанов, и возвращалась по домам далеко за полночь. О кондиционерах в частных домах могли только мечтать, и в душных квартирах было просто невозможно заснуть. Те, которые не могли себе позволить попасть в центр, сидели в сквериках у дома, пока воздух хоть чуточку не остывал.

Анжело ещё потерял 10 минут, разыскивая продавцов цветов, но цветы уже все были распроданы, и напрасно он высматривал в улочках бабушек с традиционными дикими букетиками с дачи. Анита терпеливо прогуливалась вокруг памятника. И она, и Анжело не были уверены, что хорошо запомнили друг друга, и внимательно оглядывали всех подходящих прохожих. Анита первая увидела Анжело и, подойдя сбоку, взяла его за локоть.

– Ой, Анита, прости, я так задержался!

– Вообще-то наши девушки воспитаны так, что их парни ждут, но вы иностранец и я понимаю все трудности для вас, связанные с транспортом. Не переживайте, мне некуда спешить.

На лице Аниты оставалась вчерашняя бледность, но глаза были веселей. Одета она была всё в то же лёгкое ситцевое платьице, то ли в цветочках, то ли просто в цветных пятнышках.

– Главное, что вы пришли. Спасибо!

– Ты, наверное, устала? Где мы можем посидеть?

– Здесь несколько кафешек рядом, но нет гарантий, что все открыты или есть свободные места. Одна моя соученица работает в одной из них, в крайнем случае, мы подождём, когда она нас пристроит.

– Ты знаешь, в Риме, в центре, сотни кафешек, и все они всегда полны, так что немудрено, что здесь всегда очереди. Можно всегда пойти в Интурист, в валютный бар.

– Нет, нет, валютные бары исключены. Я не смогу там расслабиться!

– Нет проблем, давай искать местечко рядом!

Одна кафешка была полупустой.

– Нечему удивляться здесь, – хмыкнула Анита. – Вы посмотрите на цены! Здесь всё только для вас, туристов, и для сынков членов Политбюро.

– Может быть, ты голодна, и мы лучше пойдём в «Арагви»? Там у меня директор знакомый.

– Нет, я не так голодна. В следующий раз, может быть, если он будет, этот следующий раз, – Анита кокетливо взглянула на Анжело. Тот смутился, но быстро ответил: – Нет проблем!

Цены, если переводить доллары по официальному курсу, были «поднебесные», но для Анжело они казались почти сносные, и на это он просто не обращал внимания. Долго ждали официанта и потом ещё дольше – свой заказ на кофе, коньяк и бутерброды с икрой. Ясно, что Анита солгала. Она ела с большим аппетитом, и Анжело заказал ещё бутербродов, и они были съедены так же быстро. Анжело понимал, что студенты по всему миру не шикуют на свои стипендии и что бутерброды с икрой вряд ли входили в их ежедневный рацион, но Анита, похоже, давно не дотрагивалась до еды. Анжело молча смотрел, как она ела, и его сердце переполнилось жалостью. Он и раньше наблюдал, как его гости с энтузиазмом поглощали всё, что приносили из ресторана, но только сейчас он осознал разницу в быте в России и Италии. Но что показалось ему хуже, чем сознавать эту разницу, это то, что он пользовался этой ситуацией. У себя дома ему нужно было приложить много усилий, чтобы добиться успеха у своих девушек, а здесь, может быть, вполне достаточно двух порций бутербродов?

Анжело ждал, когда Анита съела свою порцию, и подвинул к ней свою тарелку. Девушка покачала головой.

– Мне просто будет плохо.

В кафе они почти совсем не разговаривали. Анжело посмотрел на часы и задумался, что ему делать? Ехать на гулянку не хотелось, но ребята там уже ждали. Он также понимал, что Анита не сможет пойти на близость, и не знал, сколько нужно времени, чтобы всё с Анитой вошло в норму.

– Поедем ко мне? Там ребята уже с 9 часов.

– Да, но….

– Я понимаю. Мы просто организуем всё для них, и я вызову такси, чтобы не ловить частников.

– Не хочу портить вам вечер, Анжело. Я просто хотела увидеть вас…

– Зачем же ты согласилась прийти вчера? Ты же знала цель приглашения? Я не хочу сказать, что все наши вечеринки заканчиваются сексом, но это как-то понималось всеми девушками!

– Мне было плохо, и я просто хотела забыться, и я знала, что рискую быть выгнанной, но общежитие и аборт просто уничтожили меня морально. Простите меня ещё раз. Дайте мне недельку, и я буду с вами, если это ещё возможно.

Анжело не ответил. Все эти годы он избегал эмоций и всегда уезжал без сожалений и возвращался с энтузиазмом, предвкушая новые встречи и повторение старых, но, садясь в самолёт, он уже думал о семье. Он посмотрел Аните в глаза. Они ждали ответа.

– Вообще-то я не озабочен сексом, и сейчас я просто не знаю, что сказать. Все мои предыдущие девушки прекрасно понимали, что я не жених, и это их устраивало. Что-то мне говорит, что ты большого опыта в этом не имеешь и показываешь свою заинтересованность, а это ново для меня. Понравиться на ночь – это одно. Вообще понравиться – это уже другое. Что-то есть в тебе, что мне сразу понравилось, но нужно ли это нам обоим? Я не могу себе позволить быть к кому-то привязанным!

– Не берите себе в голову! Я ни на что не претендую. Абсолютно ни на что! Вместо вас мог быть кто-нибудь другой, но мне просто нужно быть с кем-то… Кто мне нравится! Вы поступили благородно вчера, а благородство в этой стране, среди наших мужчин, редкость. Они здесь грубы и избалованны, и мы сами в этом виноваты, но где они, эти другие?

– Да, в этой стране, где официально нет «просто секса», а есть только «любовь», мужчины теряют чувство ответственности и очень просто говорят о любви даже в одноразовой ситуации, и женщины понимают, какая это любовь, и всё равно горят, как мотыльки на свечах!

– А что нам делать? А вдруг у какого-нибудь мужчины проснётся совесть, и он задумается о душевности в отношениях?! Мы же не можем ждать или видеть в его глазах такую возможность! Мы понимаем, что мужчина – это самец, и сами ведём себя как самки, но нам приходится нести ответственность за последствия. Мужчине наплевать, что будет с тобой, а нам всё твердят «будьте осторожны», а не учат мужчин, что это также и их ответственность. В лучшем случае они дадут денег на аборт!

– У нас тоже такое случается, но не так повально, и вот ты меня заставила вдруг задуматься…

– Не задумывайтесь! В стране нет условий для безопасного секса, а настоящей любви тоже нет, так что надо ждать, когда мы все созреем, если созреем. Анжело, посадите меня на такси и поезжайте к друзьям. Вы гость в этой стране и увозите с собой только приятные впечатления. Таких много, и я желаю вам отсеивать их от плохих!

– Я приучил себя не критиковать ни вашу систему в общем, ни её деталей, но сейчас я зол на то, что ваша страна посылает спутники в небо, а забывает о том, что даже в Москве нет хорошей связи! Ну, вот как я бы смог просто позвонить тебе, к примеру? На проходную в общежитии? Или ты мне в гостиницу?

– На проходную можно, но всё зависит от настроения дежурной, а у вас не лучше в гостинице! Телефонистка просто нагло прослушивает всё, и хорошо, если только телефонистка! Вот вам номер подружки, мы видимся с ней каждый день. Её зовут Оля. Будет желание – позвоните. Родители её тоже меня любят, так что это надёжней.

Номер был написан на салфетке, взятой из кафе, которое они только что покинули, но Анжело даже не заметил, когда Анита его записала. Он машинально положил бумажку в портмоне. Они молча постояли минуты две, и Анита чуть дотронулась до руки Анжело.

– Здесь легко поймать частника или можно подойти к стоянке такси.

Они сели в одно такси и быстро подъехали к общежитию недалеко от метро «Аэропорт». Анита поцеловала Анжело в щёку и быстро выскочила.

– Позвоните… Пожалуйста!

Командировка только началась, и по плану ещё предстояли и деловые встречи, и рутинные походы в театр, цирк, и шашлыки в лесу. Жара стояла беспощадная. Москва в жару хуже Сахары. Пыль и затхлость воздуха. Рано утром поливальные машины на короткое время освежали воздух, но очень на короткое время. Пыль лежала на листьях деревьев, на тротуарах и покрывала стёкла цокольных этажей. Если бы на время прекратилось движение авто и трамваев, то показалось бы, что город мёртв. Анжело развешивал мокрые простыни в номере, чтобы хоть как-нибудь остудить воздух на ночь. Этому его научили дедушка с бабушкой в деревне недалеко от Рима. Рим был такой же шумный и часто жаркий летом город, но не было пыли и затхлости. Там ещё больше машин и миллионы туристов, но гостиницы задерживали прохладу и множество фонтанов в центре спасали всех от жары.

За два дня до отъезда Анжело позвонил подруге Аниты. Было воскресенье, и Оля оказалась дома.

– Я догадалась, что это вы, – залепетала она. – Анита меня предупредила и ждала вашего звонка.

– Как она?

– Она в порядке. Хотела поехать к маме в Обнинск, но надеялась, что вы позвоните.

– Я был очень занят и скоро лечу домой, и вот решил попрощаться с ней.

– Запишите мой адрес, и я свяжусь с ней. Где вы? Если в гостинице, то это минут сорок. Если в городе, то двадцать. Родители на даче, а я вечером работаю. Здесь будет проще.

– Спасибо, я приеду и буду ждать у входа. Не знаю, есть ли у вас рядом телефон-автомат?

– Хорошо! Или вы нас ждите, или мы вас.

Анжело почему-то надеялся, что не застанет Аниту до отъезда. Так было бы проще, и, покинув Москву, он бы просто отнёсся к Аните, как ко всем другим. С другими его не волновало, увидит ли он их опять, хотя и был рад уже знакомым лицам. А сейчас его не волновало, будет близость с Анитой сегодня или нет. Скорее всего, нет, подумал он. Просто попрощаемся, и всё, а в следующий раз уже определюсь, увижу или нет.

С Анитой они просидели почти всю ночь. Оля ушла на работу, вернулась в 2 часа ночи и сразу ушла спать. Пили чай с сушками, потом, проголодавшись, сделали бутерброды. Анита хорошо играла на гитаре и пела сочинённые ей самой песни о чём-то грустном. Анжело не всё понимал, но слушал с интересом.

Анжело был женат на женщине, которую никогда не любил и не уважал. Это была симпатичная, но очень серенькая натура, без каких-либо ярких характеристик. Скучная в быту, скучная в постели, но хорошая мать и очень опрятная хозяйка в доме. Католичка до корней волос, она пылко поддерживала свою религию, хотя только потому, что их священник умело выступал с проповедями и стращал прихожан ответственностью «на том свете». Ни о происхождении своей религии, ни о её догмах жена ничего не знала. Анжело давно бросил спорить с ней и жил спокойной семейной жизнью. Свои сексуальные фантазии он воплощал в жизнь в России и, насытившись, спокойно переносил скучную размеренность семейного быта по возвращении.

После второго ребёнка жена вообще не испытывала нужды в интимности и, хотя подозревала Анжело в смертных грехах в России, скандалов не устраивала. Правда, на исповеди спрашивала совета, и падре советовал молча нести семейное бремя. Этого было достаточно, чтобы успокоить её.

Русские девочки были привлекательны не только наружностью, но и своим внутренним миром. Советский Союз заставил их выживать самим и помогать выживать их мужчинам. Они всегда казались Анжело сильнее и умнее мужчин, не способных выкручиваться из созданных режимом трудностей. Вряд ли среди своих знакомых итальянских женщин Анжело нашёл бы аналог жён декабристов или жён зэков ГУЛАГа. Может, потому, что в Италии нет Сибири и не было ссылок? Анжело пытался представить себе, как бы поступила его жена, если бы его арестовали в России. Скорее всего, удовлетворилась бы объяснением из посольства, что Италия бессильна помочь!

Анита доступно объясняла ему суть литературных произведений от русской классики до советского литературного убожества. Она также объясняла, почему в России не было после революции и уже не будет литературного всплеска эпохи Возрождения. Уровень начитанности Аниты поражал его. Ему было просто стыдно за то, что он даже не слышал о знаменитом чилийском писателе, об итальянских классиках XVIII века, не говоря уже о русской классике. Не только Анита, но почти все прелестные белокурые девушки были несравнимы с итальянским стереотипом тупой красивой блондинки.

– Наш мир был замкнут больше семидесяти лет, – объясняла Анита. – Система осторожно дозировала доступ к литературе вообще, не только к иностранной. Эти ограничения будоражили нашу любознательность, и нас тянуло ко всему запретному. Жили бы мы в благополучной, свободной стране, мы бы, наверное, занимались вышиванием и уподоблялись чеховским провинциалкам, но здесь ничего нет, а нам всего хочется. Нам часто обидно, что мы для вас, иностранцев, – доступные горячие тела с миловидными личиками и красивой грудью.

Эта ночь на всю жизнь осталась в памяти Анжело.

Вернувшись домой, Анжело окунулся в работу и проводил свободное время с детьми. К жене у него наступило полное охлаждение, и он всё больше раздражался её невинным щебетанием и постоянным нытьём о заботах, о детях и дороговизне продуктов. Фирма, занимающаяся телекоммуникациями, почуяла растущий потенциал в России. Анжело повысили, и он стал руководить отделом развития бизнеса в соцстранах. Это значило, что он сам мог выбирать, куда и когда ездить. Италия, в отличие от других стран Европы, храбро стала изучать и развивать русский рынок. Это ещё был советский монолит с республиками, подчинёнными Москве, и Москва решала, где и как могла развиваться такая компания, какую представлял Анжело. Он поставлял оборудование, несмотря на множество запретов Запада, и в КГБ, и в военные учреждения. Его стали проверять ещё более тщательно и потом окончательно оставили в покое. Время от времени он чувствовал присутствие разведки, а потом следящие за ним пили с ним водку и заказывали товары «оттуда». Его обещали ограждать от всех житейских неприятностей, будь то штраф за скорость или тусовки в барах, но Анжело знал свой лимит и довольствовался теми слабостями, которыми занимался ещё до повышения. Самое главное, что он перестал опасаться за свои нелегальные обмены валюты. Более того, его «друг» из КГБ предупреждал его о взаимодействии с теми или иными валютчиками. Жить в России стало свободней и спокойней.

Это возвращение в Москву было его первым за год с момента повышения. Он думал об Аните, но как-то между прочим, ни разу не пытался связаться с ней, скорее всего, потому, что боялся за неё, за её связь с иностранцем. С Анваром и москвичом он держал связь и просил их помочь его коллегам, командированным в Москву и Питер. С ними же передавал привет Аните, а иногда посылал ей маленькие подарки. От неё связи не было, но Анжело не обижался.

Прилетев в Шереметьево-2, он поразился количеству иностранцев, простояв целый час в очереди на паспортный контроль и ещё час в ожидании багажа. Зал прилёта как-то оживился, повеселел от неоновых реклам. Открылся магазин беспошлинных товаров, в отличие от просто отделений «Берёзки». Хотя Анжело и прихватил разрешённые 2 литра спиртного в подарок нужным чиновникам, он прикупил ещё пару бутылок в магазине.

Встретил его Анвар, и с ним была Анита. В ней не было и следа болезненности, и она выглядела изящно в обтягивающем джинсовом костюме. Это был один из его подарков. Анжело с любопытством разглядел её, и у него возникло огромное желание крепко обнять её. Анита сделала это первой, и несколько длинных секунд она держала его в своих объятиях.

– Я так соскучилась, – почти простонала она.

– Я тоже, Анита! – и Анжело только сейчас понял, что «соскучилась» по-русски в этом случае значит: «Я так хочу тебя».

– Так, я понял, что сборища сегодня не будет, – дружелюбно усмехнулся Анвар. Анжело не ответил. Он обнял Аниту за плечи, и они шли сзади Анвара, который толкал тележку к парковке.

Несмотря на усталость, Анжело не сомкнул глаз до самого рассвета. После долгого отсутствия он всегда испытывал повышенный уровень страсти, но в эту ночь он не мог насытиться своей страстью. Анита предугадывала каждое его движение и каждое желание, вовремя делая передышку и вовремя завлекая его гибкими движениями своего тела, дразня его, покидая его в кровати в самый момент возбуждения, и снова бросалась на него, целуя, кусая и снова целуя. Анжело понял, засыпая уже на рассвете, что другого ему не надо. Анита это тоже поняла.

Компания Анжело решила открыть филиал в Москве и планировала открыть ещё один в Новосибирске. Анжело остался в Москве и занялся благоустройством офиса и квартиры. В Новосибирск он слетал со своим коллегой и помог ему там с устройством. Проблем с помещениями не было. Проблемы были с ремонтом и оборудованием. Ему пришлось выписывать из Италии всё, начиная с простой плитки и заканчивая подходящей мебелью. Сантехника, клозеты, светильники и даже запасы приличной туалетной бумаги заполнили большой контейнер, но на этом мытарства Анжело не закончились. Страна, которая посылала людей в космос, не сумела воспитать простых мастеров по ремонту. С трудом найдя подрядчика, кто хоть как-то разбирался в работе с импортными материалами, Анжело понял, что ремонта в классическом итальянском стиле просто не получится. Тем не менее квартира была закончена на зависть даже очень крупным советским чиновникам.

Сложнее обстояли дела с офисом. Офис решили открыть под Москвой, купив недостроенный коттедж недалеко от международного порта, тогда ещё единственного принимающего рейсы из заграницы. Туда были поставлены автоматическое обогревательное оборудование, километр медных труб, краны, кухня и всё необходимое для ванных и туалетов. Подрядчик уже в начале зимы позвонил Анжело и попросил его приехать в коттедж. Подрядчик был сильно расстроен. Там, где должны были стоять классические итальянские клозеты, зияли дыры. В гараже, куда разгрузили 20 отопительных колонок, лежали пустые погрузочные поддоны.

Анжело всё понял. Подрядчика он винить не стал, хотя тот должен был обеспечить охрану. Вернувшись в свою квартиру, он позвонил своему куратору, полковнику КГБ.

– Знаешь, Анжело, мы, конечно, займёмся расследованием этой кражи, но что, если всё украденное вдруг обнаружится на одной из генеральских дач?

Новый контейнер прибыл через месяц, и на этот раз коттедж караулили два охранника. Пока шёл ремонт (а шёл он болезненно медленно), Анжело обставлял свою квартиру и надеялся, что она будет готова к зиме. Зимой должна была приехать его семья, и Анжело продумывал, как он будет лавировать между Анитой и женой.

Начался первоначальный период приватизации квартир. В Москве они продавались за баснословно низкую цену. Двух-, трёхкомнатные квартиры уходили от четырёх тысяч долларов до десяти, в зависимости от района. Их покупали те, кто имел официальный доступ к долларам, главным образом отличившиеся спортсмены, чиновники, работавшие за границей, и подпольные миллионеры. Иностранцы тоже принимали участие и устраивали своих русских жён и любовниц. Купив такую квартиру, новый владелец сталкивался с отсутствием отделочных материалов, мебели и оборудования. Стали появляться строительные рынки, где за десятикратную цену можно было приобрести смесители, сантехнику и ограниченный выбор строительного инвентаря.

Анжело сначала приобрёл маленькую квартирку для Аниты около метро «Водный стадион». Потом подвернулся случай, когда эмигрирующий в Израиль знакомый Аниты срочно нуждался в долларах, и была куплена трёхкомнатная квартира около метро «Аэропорт». Квартира Анжело была около метро «Динамо», и он мог дойти до Аниты пешком.

Для Анжело начался новый период простого двоежёнства вместо привычного для него периода гулянок и смены партнёрш. Анвар и москвич вскоре исчезли из круга общения, и Анита всё чаще знакомила его со своим кругом, кругом художников-диссидентов, фарцовщиков, артистов театра и кино. Шёл последний десяток двадцатого века. Анжело привлёк Аниту в свою сферу деятельности, ездил с ней в командировки по России и даже пытался вывезти её в Италию, но безуспешно. Он так и не узнал причины и решил списать всё на бюрократию.

Они отпраздновали три года со дня знакомства. Он не уставал от близости с Анитой, моменты расставания были короткими, и Анита всегда была на виду или в компании общих знакомых. В начале декабря приехала жена. С её приездом Анита резко изменилась. Начались бурные сцены ревности, слёзы и длительные запои. Часто Анжело не находил её у себя на квартире, но знал, что Анита будет у подружки Ольги.

После Нового года Анита попросила Анжело отправить её на юг, в Судак, ссылаясь на усталость и необходимость в отдыхе. Это устраивало его, так как предстояло возвращение в Рим и жена, не выдержав русской зимы, попросилась домой. Вернувшись в Москву, он не увидел Аниты, которая всегда его встречала, уже искусно разъезжая на своей личной «шестёрке». Он взял такси и поехал прямо к ней на квартиру. Анита была дома и не кинулась, как всегда, на шею с громким шепотом «как я соскучилась».

– В чём дело, счастье моё? Ты больна?

Анита не ответила на страстное объятие и решительно отказывалась смотреть Анжело в глаза.

– Да, я плохо чувствую. Меня знобит. Наверное, простыла.

– Завтра вызовем врача, а сейчас пошли вниз поужинать. Я голоден. Надеюсь, после ужина у тебя найдутся силы для меня?!

Анита не ответила, и на Анжело нахлынула волна не испытываемого раньше чувства. Он никогда не задумывался о поведении ни своей жены, ни нескончаемого потока русских девушек в период его бурной активности в Москве. Жена была строгой католичкой, а девушек он просто забывал по возвращении в Рим. Поведение Аниты ему было непонятно. Да, приезд жены изменил настроение Аниты, но та знала о его семейном положении и никогда не претендовала на его свободу. Они не раз обсуждали этот вопрос, и Анита всегда с нежностью обнимала Анжело и шептала: «Я знаю, что ты только мой, а что у тебя в паспорте, меня не волнует». В России ставили штамп о браке, и Анжело долго не понимал, о чём идёт речь. Без такого штампа любящая пара не смогла бы снять номер в гостинице, даже если этот номер бронировало учреждение, в котором или она, или он служили. Это было одно из моральных правил советского режима. Но не для тех, кто стоял у власти!

Ночь прошла в вялой попытке вернуть пылкость прежних ночей. Анита молча разрешала ласкать себя, и Анжело даже перестал думать о её предыдущих настроениях. Три дня прошли в заботах о ремонте квартиры, ещё через три дня Анжело вызвали в Новосибирск. В гостинице он проснулся от резкого желания пойти в туалет. Таких желаний раньше он не испытывал и решил, что это от выпитого за ужином пива. Когда он почувствовал сильное жжение, почти нестерпимое, он понял, что это инфекция. Несмотря на большое количество общений с девушками за последние четыре года, о венерических болезнях он только слышал и узнал о симптомах от Анвара, который прошёл через эту стадию.

Анжело просто растерялся. В России доктора были обязаны регистрировать все случаи «декадентских» болезней, и что с этой регистрацией делалось, он не знал.

Нужно было срочно искать врача в Новосибирске, но это значило, что необходимо было посвятить во все подробности своих коллег, а этого он боялся больше всего. Первый удобный рейс в Москву был в два часа дня. Билета не было заказано на этот рейс, и пришлось звонить своему «гэбэшнику». Но до этого звонка он позвонил Аните.

– Дорогая, у тебя со здоровьем всё в порядке?

Анита долго молчала.

– Да, а… что?

– Я не уверен, но, судя по симптомам, я подцепил какую-то пакость. Очень больно писать!

– Да, ну и что? Может быть что угодно, а я-то при чём?

Анита ответила резким тоном.

– Дорогая, ты была единственная у меня за этот месяц. Если это то, что я подозреваю, то это проявляется в течение двух недель максимум. Прошло восемь дней. Что я должен думать?

Опять длинная пауза на том конце.

– Приедешь, сходи к нашему врачу и тогда паникуй!

– Я вылетаю немедленно. Буду в шесть по московскому. Встречай, и сразу к врачу.

Ответа не последовало, и Анита положила трубку. В Шереметьево-1 была большая толпа прибывших, и Анжело долго ждал свою сумку. И в такси на пути в аэропорт, и во время полёта Анжело испытывал смесь ревности, злости и недоумения. А что, если это она? Прибыв в Москву, он чуть успокоился, но долгое ожидание багажа опять привело его в злобное настроение. Получив сумку, он вышел из зала прибытия и стал искать Аниту в толпе прибывших и встречающих. Она стояла у киоска и не собиралась кидаться ему на шею. Анжело молча поцеловал её в щёку и стал упорно искать её взгляда. В нём не было ни чувства вины, ни прежнего огня. Просто пустой, блуждающий взгляд сильно выпившей женщины.

– Ты что, пьёшь и за рулём?

– Я уже выпила, когда ты позвонил.

– И за эти шесть часов ты не отошла?

– Это что, допрос?

Опять уже знакомый раздражённый тон.

– Анита, чёрт побери, что творится?

Молчание.

Анжело не хотел выяснения отношений, но просто не знал, что ему делать в этой ситуации.

– Ты мне изменяла? – спросил он глухим голосом.

Молчание.

– Ведь мы же договаривались о прозрачности в наших отношениях. Мне было бы тяжело, но это было бы честно! Почему?

Молчание.

– Ты привёз жену. Когда она была там, ты был всегда со мной. Мне стало очень тяжело. В Судаке Оля и я снимали дом вместе с двумя молодыми докторами. Сперва жили каждый своей жизнью, потом, перед их отъездом, сильно выпили. Вот тогда всё и случилось. Это всё было как-то быстро, и я даже не знала, было ли что.

Анжело смотрел в дно машины, и мысли менялись одна за другой. Его первая реакция – это было желание остановиться и выйти. Это желание сменилось злостью, и ему захотелось оскорбить Аниту, накричать на неё, но следующая реакция – это была жалость. Ведь он сам в этом виноват. Он допустил это, проглядел настроение Аниты до отъезда. Он не пытался анализировать её поведение, как и поведение его жены и десятков двух подруг. Всё было проще и понятней. Жена – это обязательство. Подруги – это обоюдное удовольствие. Именно обоюдное! Он нарушил свои же правила и приблизил Аниту. Для чего? О другой семье он даже и не думал. В далёкое будущее не заглядывал. Так почему же его совесть так активировалась? В чём он виноват? Он не давал никаких обещаний. Анита, по сравнению с её прошлым существованием в общежитии, получая повышенную стипендию в 30 рублей, жила как королева, по понятиям других советских женщин. С первого же дня их сближения Анжело не изменял ей, а жена оставалась обязательством, и близость была настолько редка и неярка, что и не стоило об этом думать. До сегодняшнего дня всё было приемлемо, как казалось Анжело, и для него, и для Аниты. Два года всё было хорошо, и вот сейчас это не устраивало Аниту. Он понимал, что «умом Россию не понять», а русских женщин и подавно, но где-то таилась логика, в чём она?

Его русские друзья ограждали его от таких встрясок, как беременность, или других проблем, как семейных, так и личных бытовых всех его подруг, и он никогда и не догадывался, что кто-то делал аборт или даже оставлял ребёнка. Ему стало жарко, и он развязал шарф.

Было восемь вечера, когда Анита доставила его к врачу. Тот их ждал у себя дома и повёл Анжело в ванную комнату.

– Дружище, тебе надо пройти полный курс лечения. Отнесись к этому серьёзно. Трихомоноз может дать серьёзные последствия. Про девушек пока забудь. Нет надёжного предохранения. Здесь нет. Я достану хорошие антибиотики, но это будет дорого. У меня есть на один укол, а завтра я привезу полный курс.

Доктор с любопытством посмотрел на Аниту. Анжело показалось, что тот усмехнулся, но не придал этому значения.

– Спасибо, я ваш должник.

– Пустяки, всё можно поправить одной бутылкой хорошего виски. Заплатите за лекарства. Они и мне не по карману.

Анита слышала весь разговор в ванной, но Анжело увидел в выражении её лица скорее любопытство, чем виноватость, как будто это происшествие и не относилось к ней.

– Ты имеешь связь с тем парнем?

– Нет.

– Значит, он ещё осчастливит не одну жертву. Почему ты сама не обратилась к врачу?

– Я уже обратилась.

– Когда? – воскликнул Анжело. – До или после..?

– После чего?

– После того, как я тебе позвонил из Новосибирска.

– Нет, я заподозрила что-то неладное через неделю после Судака. У женщин всё устроено по-другому и могло быть и не замечено.

– Ты знаешь, что меня умиляет? Это твой подход ко всему произошедшему. Как будто мы обсуждаем погоду!

– А что ты хочешь, чтобы я в ногах валялась у тебя? Прощения просила или отравилась?!

– Ну, пусть бы проскользнуло хоть какое-нибудь сожаление!..

– Да, я сожалею, что доставила тебе неприятности, но мы же не давали друг другу каких-либо обязательств! Ты всё время твердил, что не собираешься ничего менять в жизни, а у мужчин активная жизнь длиннее, чем у нас. Вы в семьдесят таскаете в постель молодых девчат, а нам, обыкновенным, в сорок уже трудно найти счастье, даже простое женское счастье хоть изредка быть любимой или просто попасть в постель. Что, я должна ждать сорока, быть брошенной и выть на луну?

Анжело всё это прекрасно понимал и хотел винить только себя, но ведь он дал Аните несколько счастливых, по его мнению, лет, которых ей бы не видать, если бы не он. А квартира, а авто и шубы? Нет, он не покупал её этим всем, но он искренне всё это предоставлял ей и даже не изменял. Значит, это не было просто то, что творилось до неё в Союзе-1. Нет, он не обещал жениться, но и не собирался бросать её, и разве они не договаривались о прозрачности? А как бы он прореагировал, если бы она сообщила ему, что собирается переспать с тем молодым доктором? Ответа найти он так и не смог.

– Нам нужно разойтись, даже если и на короткое время, – глухо промолвил он. – Я не справляюсь со своим состоянием сейчас, и мне нужно время.

– Пожалуйста, – спокойно ответила Анита. – Делай паузу или вообще обрывай всё. Я всё понимаю и не держу тебя.

Анжело ожидал другого ответа, и его задело спокойствие Аниты. В нём опять забурлили злость и раздражение, и в то же время у него вдруг возникло огромное желание овладеть ею тут же, в машине.

– Поехали ко мне, – приказал он резким тоном.

– Поехали, – ответила Анита и с любопытством посмотрела на Анжело. – А ты уверен, ты этого хочешь, и именно сейчас?

– Да, я уверен, но не уверен, что я хочу именно тебя или просто снять напряжение.

– Я никогда не была уверена, что ты и раньше не путал этих двух состояний! Ведь я просто любовница, и моя задача – не задавать вопросов. Ведь жене ты не говоришь, мол, дорогая, мне нужно снять напряжение?!

– Жене я вообще ничего не говорю. Она убеждённая католичка и знает свою роль!

– Бедные женщины! Что им остаётся?! Будь это королева или доярка! Разница только в том, что королева не доит коров и не готовит еду, а заставить мужика просто любить себя она не может. Заставить лечь на себя может, но любить…

– Я не понимаю, к чему ты всё это говоришь мне. Я не знаю, что такое любовь, и не уверен, есть ли тот, кто знает! Я верю в порядочность отношений, тягу к определённой женщине и желание покорить, но также знаю, что всё проходит. Что ты называешь любовью, переходит в ненависть или, в лучшем случае, в апатию. Нам было хорошо вместе и не просто в постели. Я скучал по тебе, и только по тебе, хотя недостатка в женщинах я никогда не испытывал. Я не знаю, что я должен был ещё делать? Ты не изменила мне. Ты попрала наши взаимоотношения! Из-за чего? Тебе вдруг жена помешала? Тебя потянуло на молоденьких?

– Что ты копаешься? Да, ты мне многое дал, и я тебе очень благодарна! С милым и в шалаше хорошо, но у нас нет шалаша! У нас есть квартиры, у тебя семья, а у меня одна мысль: наступят 40–45, и шансов на семью не больше нуля. Да, я могу родить, но матери-одиночки в России, без поддержки родителей или наследства, – это вечные заботы и трудности. Где ты будешь тогда? Искать ещё одну молоденькую для развлечения?! Ты не так богат, чтобы обеспечить меня с ребёнком лет так на 20… Мне не нужно было молоденького. Мне нужно было просто убедиться, что если захочу, то могу найти замену тебе. Что в этом предосудительного?

– Ты сама с первого дня уверяла меня, что другого тебе не надо…

– Тогда биологический будильник ещё не зазвонил. Был бы ты женщиной, ты бы понимал.

– Я не могу ничего тебе гарантировать. Ты, может быть, и права, но откуда я знаю, что будет завтра? Кто может знать? Вчерашнего не вернёшь, а завтра никто не может предсказать. У нас есть сегодня, хотя и это уже не то сегодня, что было до этого. Что ты предлагаешь?

– Давай поживём отдельно. Если можешь, оплати мой курс турагента. Это становится востребованным. Я параллельно возьму курсы итальянского и английского. Это даст мне хоть какую-то независимость. Мой диплом инженера не прокормит меня одну. Когда биологический будильник зазвенит опять, я рожу ребёнка. Может быть, твоего ребёнка, но я хочу вот эту независимость. Очень хочу!

Прошло три года. Анита жила своей жизнью, а Анжело всё больше и больше был загружен работой. Он и сожалел о разрыве, и был рад заново приобретённой свободе. Советского Союза больше не было, и работать на русском рынке становилось всё сложней. Русские получили рыночную экономику, но не знали, что с ней делать. Крыша КГБ уже не помогала, да и само КГБ потеряло ту мистическую мощь, которая проникала во все щели жизни СССР. Крышу КГБ заменила крыша бандитов, которые бесконтрольно вмешивались во все отрасли экономики, будь это малый бизнес или крупные бывшие государственные структуры. Сохранившиеся государственные структуры бандиты избегали задевать. Это не была мафия в том классическом понимании, к которому привыкли в США и Италии. Это были разрозненные группировки, делившие страну на «сферы влияния». Чаще всего в неё входили солдаты и офицеры, воевавшие в Афганистане и других горячих точках, а когда рассыпались советские службы безопасности, к ним примкнули опытные работники КГБ и внутренней полиции. Бороться с ними было невозможно. Да и власти особенно не старались. Правительство было в растерянности, и вскоре все ключевые позиции были заняты новым классом русских лидеров, у многих «руки по локоть в крови».

До падения СССР преступность в России – и в глубинке, и в Москве – как-то не касалась иностранцев, и туристов, и деловых людей. Их оберегала система. Да и наказание за вред иностранцу было намного суровей, чем за пострадавших соотечественников. Анжело мог с Анитой гулять по ночным тёмным улицам и паркам, не опасаясь грабежа или хулиганства. Достаточно Аните было крикнуть «отстаньте, это иностранец», и пытавшиеся приставать исчезали.

Отношения с Анитой продолжались больше по инерции. Анжело уже не звонил из Рима, а приехав, приглашал на ужин или корпоративное мероприятие. Заводить что-то новенькое он не хотел. Раньше девушки хоть и ждали какого-то вознаграждения, но было и искреннее чувство привязанности, пусть даже одноразового увлечения. Страна переживала кризис. Больше страдали пенсионеры и матери-одиночки, и к тому же Москву и Ленинград заполонили девушки из бывших республик в надежде на любую работу или удачное замужество. Через год после 1991-го на Ленинградском шоссе стояли шеренги девчат, работающих или на сутенёров, или соло. Если в советской России и оперировали проститутки, то был и контроль, и неофициальное благословение от «органов». Проституток регистрировали и посылали регулярно на обследования. Их ставка была от 100 до 1000 долларов, половина суммы уходила швейцару гостиницы, дежурному гэбисту, дежурной на этаже и администратору гостиницы. Стать такой «официальной» проституткой было нелегко. Любая самодеятельность строго наказывалась, вплоть до смертельных случаев.

Сейчас же проституток и просто подрабатывающих девушек контролировали сутенёры и милиция, по тому же принципу, что и при советской власти. Подъезжала машина с клиентами, освещала фарами выстроившихся девушек, выбирались понравившиеся – и тут же расплачивались с «мамой». Девушкам доставалась десятая часть, и если клиенты не были жадными, получали «добавку». Таких девушек никто не защищал. Часто с ними обращались жестоко, навсегда коверкая им жизнь неописуемыми извращениями. Часто они просто исчезали, и было бесполезно их разыскивать. Число таких девушек и молодых женщин пополнялось и из благополучных семей. Это могли быть и врачи, и государственные служащие, которым просто не хватало на содержание семьи. Бывали и случаи, когда мужья давали молчаливое согласие, просто закрывая на это глаза.

Стояла августовская жара. Анжело должен быть поехать на встречу в одну из подмосковных квартир. Анита ждала его у входа в метро. До квартиры можно было дойти и пешком, но жара была невыносимая, сопровождаемая сухой дорожной пылью и запахами из переполненных мусорных контейнеров. Частника поймали почти мгновенно. Анжело попросил водителя подождать у подъезда и поднялся на шестой этаж. Рубашка на его спине и платье Аниты пропитались потом. В пролёте нечем было дышать. На звонок никто не отвечал. Оставалось только спуститься вниз и позвонить из автомата. На всякий случай Анжело оставил записку и решил доехать до кафе «Весна», владельца которого Анита знала. Все автоматы внизу оказались сломанными, и Анжело решил позвонить из кафе.

Это было обычное кафе, начала частного предпринимательства в бывшем Союзе. Хозяин – грузин, и кухня соответственно грузинская. В главном зале было занято несколько столиков. Их поместили в кабинку у окна. Почти сразу на стол поставили свежие лепёшки и набор зелени. Минут через пять подъехали два итальянца, и был заказан ужин. Ещё через пять минут подкатили два «жигулёнка», и в кафе ворвалась группа в масках. Всё остальное заняло не больше минуты. Началась стрельба, и в кабинку вбежал хозяин. Испуг и растерянность одновременно отражались на его лице. Он прижался спиной к окну, и тут же в кабинку вбежал почти мальчик, без маски, но с обрезом и хоккейной клюшкой. Юноша бросил обрез на пол и стал избивать клюшкой директора, направляя удары в голову. Анита вскрикнула и полезла под стол. Два коллеги Анжело быстро последовали за ней. Анжело места под столом не оказалось, и он просто лёг на скамейку, что заменяла стулья. Он видел, как хозяин с окровавленной головой медленно сползал на пол и глаза у него были открыты. Юноша, выбегая из кабинки, заметил, что Анжело смотрит на него. Юноша сперва направил обрез на живот Анжело, но потом резко взмахнул клюшкой и ударил его в левый висок.

Потом всё происходило, как в кино в замедленном действии. Анжело понимал всё, но тело отказывалось подчиняться. Коллеги схватили его под руки и потащили к задней двери.

– Скорей, скорей, – торопила их Анита, – а то сейчас нагрянут мусора, и у нас могут быть неприятности.

На улице Анжело видел, как медленно ползла милицейская машина, но так как всё у него казалось замедленным, он не обратил внимания. Уже потом Анита объяснила, что милиция и вправду не торопилась, боясь попасть под огонь. На главной дороге таксисты отказывались останавливаться, думая, что тащат пьяного. Анита отошла в сторону и уговорила частника, быстро объяснив ему ситуацию. Поехали они к Анитиной знакомой учительнице и уже там вызвали скорую. Врач установил, что у Анжело сотрясение мозга, и направил его в больницу Склифосовского. Носилки положили так, что голова Анжело едва не касалась крыши, которая была без всякой обивки, и Анжело боялся, что при сильной встряске он добавит к своей травме еще одну.

В больнице его положили в отделение травматологии. В маленькой палате было восемь коек, грязный пол и такой же грязный туалет. Анита потребовала от врача оказать немедленную помощь, объяснив, что Анжело – иностранец. Это помогло, и ему сделали укол, но Анжело наотрез отказался оставаться в этих условиях. Тут возникли сложности, так как врач не хотела брать на себя ответственность, выписывая иностранца без присутствия сотрудника посольства. Помогла взятка, и Анжело отвезли домой. Анита вызвала через свою подругу знакомого врача из ближнего госпиталя, принадлежавшего Аэрофлоту. Тот отсоветовал Анжело лететь домой и занялся его лечением. Он организовал место в госпитале и оказал самое лучшее внимание, поставив дежурную и разрешив Аните находиться рядом.

На другой день в «Известиях» появилась статья о самой первой в Советском Союзе бандитской разборке в чикагском стиле. Этот инцидент на время сблизил Анжело с Анитой. Он пролежал 2 недели в госпитале и потом улетел на проверку в Рим. В Риме он задержался на три месяца. Дела с Россией шли плохо. Новые русские бизнесмены не воспринимали этику деловых отношений. Партнёры обманывали на каждом шагу и воспринимали иностранцев как конкурентов. Начался открытый захват всех филиалов компании, в которой Анжело уже имел высокую позицию. Рим не знал, что делать, и обращения к русским органам власти оставались без откликов. В бандитских группировках Анжело часто встречал своих бывших «друзей» из КГБ. Начался явный развал русской экономики, и было непонятно, в состоянии ли правительство решать проблемы или оно само было покровителем разрушающих сил. Для Анжело это было началом конца его карьеры в России.

Прошло ещё два года. Анжело приехал в Москву в составе правительственной делегации для обсуждения крупных контрактов, но уже в присутствии новеньких русских олигархов, которые принимали решения, не обращая никакого внимания на представителей из правительства. Методы ведения бизнеса уже были близки к западным, к которым привык Анжело, но было непривычно то отсутствие командной позиции властей, которая была более надёжна для иностранцев. Анжело посоветовал всем компаниям, которые он представлял, и правительству быть предельно осторожными в сотрудничестве с новой Россией. Когда возникли новые коммерческие возможности, Анжело уже в них не участвовал.

Он позвонил Аните, и та попросила подождать её внизу. Обычно он сразу поднимался к ней. Она вышла в роскошной, до пят, норковой шубе, новой для Анжело. Глаза Аниты были холодны.

– Поужинаем?

– Хорошо, но у меня мама и давай не поздно.

Первым желанием Анжело было просто попрощаться. Он видел на лице Аниты следы длительного алкоголизма и выражение полной апатии.

– Да, ты изменилась…

– А что ты хотел? Чтобы я осталась такой, какой ты меня оставил? Мне нужно было продолжать жить… Пробовала выйти замуж, но аборты оставили меня без возможности иметь полноценную семью. К тому же мужики здесь избалованные, и те, кто с деньгами, требуют молодых и плодовитых. Вот и приходится расплачиваться за бурную молодость…

– Ты что, и меня винишь в этом?

– И тебя, и десятки после тебя!

Анжело подумал о припадках совести и жалости в недалёком прошлом, но сейчас он почувствовал только пустоту в душе. Он продолжал слушать Аниту, но это уже были просто пустые звуки. Он смотрел, как за окном «Мерседеса» кружились крупные хлопья снега…

Двадцать лет спустя

Анжело сдержал своё обещание и, уйдя на пенсию, повёз своих уже взрослых детей в Россию. Он запланировал тур в Москву, Петербург и поездку на поезде в Иркутск с целью посетить Байкал и старых друзей, влиятельных бизнесменов в прошлом и сейчас удалившихся от бурной жизни в Москве и Питере.

За неделю до начала этого большого турне он засел в рабочем кабинете и перелистывал свою записную книжку с адресами и пометками. Многие адреса и номера телефонов уже были недействительны, и надежда была разыскать хотя бы пару контактов только через Интернет. Он несколько часов вбивал имена своих бывших друзей и деловых партнёров в компьютер и нашёл только несколько имён, с которыми он начал наводить контакты. Он знал русскую особенность «с глаз долой – из сердца вон» и поэтому не напрашивался в гости, а предлагал короткие встречи где-нибудь в кафе. Из примерно пятидесяти знакомых он получил ответ от четырёх с искренним желанием повидаться.

В «Одноклассниках», очень популярной русской сети для связи с друзьями, он увидел имя Аниты с её старой фамилией. Какая-то лёгкая грусть надавила на грудь, и он, не особенно задумываясь, зарегистрировался на этом сайте и тут же отправил сообщение. Последний раз Анита пользовалась этим сайтом три года тому назад, и Анжело был уверен, что его попытка была бесполезна.

Он сел за свой компьютер только через два дня. Ему написала Ольга, подруга Аниты. Она детально рассказала о событиях в жизни Аниты и дала её электронный адрес с советом написать. Анжело немного поколебался. Он не испытывал никаких эмоций, только здоровое любопытство и желание короткой встречи «как старые бывшие друзья». События в жизни Аниты его особенно не затронули. Он не ожидал каких-либо особенных новостей, но понял, что она не вышла замуж и у неё нет детей, и живёт она с мамой в Обнинске. Он больше надеялся с её помощью разыскать своих московских организаторов. С ними связь прекратилась, как только он уехал из России в начале нового столетия.

Он чуточку волновался, когда садился в самолёт. У него был маршрут, забронированные гостиницы, полёт в Иркутск, разные туры для детей в Москве и Питере и круиз по Байкалу. Только в Иркутске была конкретная возможность встретиться со старыми партнёрами в отставке. Анита ответила скупо и не обещала приехать в Москву, но дала домашний телефон. Потом опять послала короткое сообщение и дала номер своего мобильного телефона. На его вопрос, что привезти из Рима, она не ответила. Анжело в аэропорту купил духи и модный шёлковый шарф. Для других он ещё дома накупил разных сувениров.

Неделя в Москве и ещё неделя в Питере пролетели быстро. Дети с удовольствием впитывали русскую культуру и слушали отца о его похождениях и интерпретации событий. Перед вылетом в Иркутск он позвонил Аните, но ни по домашнему, ни по мобильному телефону дозвониться не смог. Когда объявили посадку, раздался звонок.

– Я в Москве.

– Как жаль, я вылетаю в Иркутск и вернусь в конце недели. Ты надолго в Москву?

– У меня нет планов. Побуду с Ольгой. Звони, как вернёшься.

И всё. Она отключилась. По голосу он её узнал, но тон был спокойный, без эмоций. Он пытался представить её после почти 20 лет. В последнюю встречу он понял, что её жизнь идёт по наклонной вниз. Она много и часто выпивала, и это сказывалось на её лице. Она была резка и даже груба в разговорах с ним, как бы виня его в своем состоянии.

Иркутск, а особенно Байкал, произвели на детей ошеломляющее впечатление. Москва и Питер – это хоть и разные, но европейские города и часто не отличаются от Рима или Неаполя, где они проводили большую часть своей жизни. Сам город, с его попыткой казаться современным, больше походил на посёлок с высотками, и витрины элитных магазинов выглядели неуместно. Но Байкал и днём, и ночью давил своим величием и даже мистикой. Анжело заметил, что дети разговаривали меньше и часами глядели в воду и на берега с борта круизного парохода. Это показалось Анжело странным, так как ни он, ни гид ничего не рассказывали, кроме стандартных туристических описаний. Анжело и сам раньше ощущал какое-то мистическое состояние и влияние озера на своё настроение даже в последующие дни после пребывания на нём.

Вернулись они ночью. После пятичасового перелёта и постоянных московских пробок, усталые, они решили лечь раньше обычного, а утром Анжело организовал детям походы в музеи с молодым гидом – итальянцем, студентом одного из московских университетов.

После завтрака Анжело подождал до десяти часов, зная, что Анита любит поспать, и позвонил ей. Он был прав, звонок её разбудил, и она, стараясь проснуться, говорила вялым голосом.

– Может быть, тебе перезвонить?

– Нет, нет, я сейчас очнусь. Ольга ушла, и я одна. Давай я позвоню тебе после душа?

– Нет вопросов. Я посижу в фойе с чашечкой кофе, хотя здесь так и не научились делать хороший кофе.

– Ты в какой гостинице?

– «Националь».

– Ну, уж в Национале должен быть хороший кофе. Попроси сделать свежую заварку. Официанты часто химичат.

Голос её был ровный, как будто она разговаривала с коллегой, с которым рассталась ещё вчера. Она позвонила через час и сказала, что находится около библиотеки Ленина.

– К тебе удобно прийти, или ты предпочитаешь встретиться в кафе или парке? Сейчас не Советский Союз, и я спокойно могу войти даже в «Националь».

– Приходи. Здесь прохладно. Поговорим. Потом пообедаем. Детей до вечера не будет.

Она помолчала и произнесла медленно, как бы раздумывая: «Ну, ладно, я скоро буду».

Анжело узнал её ещё до того, как она вошла в большую стеклянную дверь, распахнутую перед ней швейцаром. Он встал и протянул руки для объятия. Она взяла его за руки и подставила ему щёку. Глаза её светились спокойствием и лицо выражало мягкую усталость, или, скорее, лёгкую грусть. Это была не та Анита, с которой он расстался 20 лет тому назад. «Ей, наверное, лет сорок пять или больше сейчас?!» Одета она была в деловом стиле, с белой сумочкой под мышкой и волосами, закрученными на затылке, что придавало ей ещё более серьёзный вид.

– Хорошо выглядишь, Анита.

– Ты сам почти не изменился. Разве только поседел немножко!

– Года никого не жалеют, а меня особенно, но давай садись, рассказывай. Мне всё интересно. Мы расстались как-то резко и не могли даже держать дружескую связь. Я часто думал о тебе, о России и вот привёз детей, пока есть возможность и энергия. У тебя есть дети?

Он задал этот вопрос, хотя Ольга уже сообщила сколько могла в её послании.

– Нет, детей мне было невозможно иметь, и ты прекрасно знаешь причины. Создавать семью, зная, что это невозможно, сложно в России, да так, наверное, везде?

У Анжело резко сдавило грудь. Он поднялся и спросил: «Ты хочешь что-нибудь выпить? Или кофе? Я закажу в баре. Так быстрей». Ему надо было глубоко вздохнуть, и он не хотел показывать свои эмоции.

– Да нет, может быть, позже, спасибо. Ты не дёргайся, как раньше. Всё хорошо. Я не в укор тебе, хотя раньше часто проклинала и тебя, и мужиков вообще, но я живу спокойной, ровной жизнью, и все встряски давно позади. Я партнёр в турагенстве в Обнинске, филиале крупной московской конторы. Мама ещё жива, и у меня уже большие племянники. Это заменило мне собственную семью, и я как-то не переживала, что у меня её нет. На мужчин я смотрю просто, потребительски. Пока ещё не наткнулась на того, кто заставил бы моё сердце забиться. В общем, жизнь идёт, и года летят!

– Я рад это слышать, но всё равно как-то грустно, хотя все эти годы я заставлял себя забыть своё российское прошлое. Не только из-за тебя или других отношений. Капитализм в России мне не пошёл на пользу, и последние годы здесь были связаны с разными катаклизмами, так что я даже был рад уехать насовсем.

– То, что ты называешь катаклизмами, это, наверное, обыкновенная российская действительность. Мы к ней привыкли, но иностранцы, особенно из развитых стран, никак не могут принять это просто как особенность и бегут быстрее, чем при коммунизме. В твоё время здесь был первоначальный шок, и потом те, кто задержался, спокойно делали бизнес. Да ты сам это прекрасно помнишь. В Советском Союзе имели дело с государством, а оно не обманывало. Ошибалось, но не обманывало. Слово значило больше, чем контракты, а сейчас всё на обмане, сверху донизу! Всё! Но мы вертимся, приспосабливаемся, стонем, но тянем лямку, только какая-то неопределённость, тоска по будущему, которого нет. Его и раньше не было, но об этом не думали. Я даже рада, что нет своих детей. Страшно за их будущее, но это Россия, и все хотят продолжать верить, что будет лучше.

– Мне по приезде показалось, что Москва и Питер изменились к лучшему и не сравнить с серостью в период моего первоначального пребывания здесь, но, побывав в провинции, я понял, что и Москва, и Питер – это другая страна. Русская страна замёрзла ещё в советское время и так и не разморозилась. Если бы не рекламы и витрины, то можно было спокойно сказать, что это всё тот же Советский Союз и народ всё тот же, озабоченный и даже озлобленный. Раньше на меня смотрели как на представителя какой-то системы, что обещает что-то лучшее, а сейчас смотрят как на врага, который не дал им этого лучшего. Ко мне пристал один подвыпивший в Иркутске и доказывал, что я здесь разрушил страну. И санкции приплёл, и военные угрозы. Детям этого не понять, и я особенно не хочу, чтобы они вникали. Им нравится здесь.

– Ты живёшь с женой?

– Да, мы долго ругались, когда я вернулся, но сейчас как-то всё мирно, рутинно! Ты-то вспоминала меня?

– Да, но всегда добрыми словами! Если пьяный в Иркутске винит тебя в разрушении страны, то я винила тебя в разрушении судеб. Нет, не только моей. Ты здесь так насорил, что не я одна тебя вспоминала, но ты вряд ли задумывался над этим. Сейчас наши новые русские уже перещеголяли ваше поколение иностранцев здесь, с их отношением к девушкам. Большинство из вас хоть умело ухаживать, а эти олигархи и полуолигархи, а ещё хуже, четвертьолигархи до сих пор калечат столько судеб, что если есть ад, их там давно без визы ждут. Ты же помнишь мою Оленьку? Когда ты был здесь, она полюбила в институте одного парня, Алёшу. Он её любил тоже, и поженились, и родился сын. Вдруг его допустили к кормушке, и до сих пор никто не может понять, как и почему. За год Алёша, как ракета, выскочил из их среды, и из красивого, умного, очень доброго, любящего мужа и отца превратился в дьявола. Я его не узнавала уже в первые месяцы его взлёта. Когда он стал признанным олигархом с десятком миллиардов в долларах, он бросил Ольгу с сыном и давал им 400 долларов в месяц. Ольга пыталась что-то отсудить, но получила в ответ угрозы и проклятия. Пойми, это не после многих лет скучной семейной жизни, а в течение нескольких месяцев после идеальной семейной жизни. Он стал невероятно грубым, злым, и это всё на моих глазах. Я устраиваю эксклюзивные поездки олигархам в частности, но в общем – для всех богатых новых русских, и сейчас я вспоминаю тебя как светлый луч в моей жизни. Ты не пугайся, я ничего не собираюсь возвращать, да и нечего уже возвращать, и ты обязательно попадёшь в рай. А в аду из новых русских уже никому другому мест нет. Чертям и от этих уже тошно там!

– Да, я слышал много о ваших олигархах, и никогда ничего хорошего! Наши богачи тоже не ангелы, но богатство им доставалось тяжело и долго, поколениями, и поэтому такого беспредела нет и такого грабежа нет. Что меня поражает, это полная безнаказанность, хотя и говорят, и пишут об этом даже ленивые.

– Это ещё одна наша российская особенность, и вам её не понять, хотя и мы уже ничего не понимаем. Просто терпим и будем терпеть.

– Скажи, Анита, а ты сама-то как? Я понял, что удовлетворена своим положением, но, как я убедился, женщины всегда ищут счастья, будь это семья или глубокие отношения, или ряд отношений, но если ты говоришь, ты просто «довольна», это от безысходности или по выбору?

– Безысходность привела к этому выбору! Когда я встретила тебя, а потом и много других, я поняла, что все женщины заблуждаются, думая, что схватили своё счастье за хвост. Они хотят верить в своё счастье и верят, но я бы не хотела такого ложного счастья. Моя мама, моя сестра, мои подруги, знакомые служат прекрасным примером иллюзий всех женщин. Со мной многие спорили, винили меня в цинизме, но в глубине души были убеждены, что иллюзии остаются иллюзиями, и готовы жить этими иллюзиями. Я не захотела иллюзий, и вот мой выбор! Счастлива ли я? А что такое счастье? Быть матерью? Это скорее биологическая потребность, а потом ответственность намного сложнее, чем у мужчин. Природная закономерность! Сохранить семейный очаг? Да, это важно, но для этого нужно желание обоих супругов. Возьми себя, к примеру, и миллионы таких, как ты! Даже на пике нашей обоюдной страсти ты желал других девушек. Признайся, разве я не права? Ты и сейчас можешь соблазнить или купить девчонку и в 70! А мы? Представляешь комичность ситуации, когда семидесятилетняя женщина надеется на взаимную страсть с молодым мужчиной или даже сверстником! А страсть есть, и умирает вместе со столетней. Это несправедливо, и я просто стала жить сегодняшним днём и наблюдать за страданиями моих сверстников. Среди моих клиентов есть жёны олигархов или очень богатых предпринимателей. Некоторые из них, как и я, понимают реальность ситуации и подстраиваются под неё, но в душе горечь, и злоба, и беспомощность, когда её козёл, даже не скрываясь, меняет баб как нижнее бельё! Она может хлопнуть дверью и оставить за этой дверью своё благополучие, но она этого не сделает. А моя Ольга? У неё даже не было возможности хлопнуть дверью! Даже в полностью благополучной семье муж хочет, но не может из-за разных обстоятельств изменять жене, и в таких семьях царят взаимно приемлемая скука и безысходность. Не пытайся переубедить меня, потому что уже поздно. Когда-нибудь я, может быть, и наткнусь на тихое счастье от момента страсти до конца совместной жизни, и тогда я признаюсь сама, что была неправа! Я хочу этого! Самые сильные семьи там, где не путают страсть с взаимным уважением. Страсть вспыхнула и погасла, а взаимное уважение и взаимопонимание служат цементом. Если ты встречал такие семьи, поделись со мной!

Анжело с удивлением и даже с каким-то уважением слушал Аниту. Она ещё совсем молода и очень красива, и очень умна, но это далеко не та Анита, с которой он расстался почти два десятка лет тому назад. В ней не было былой истеричности и отрешения, и её философия казалась ему искренней. В лице были спокойствие и уверенность, и не было холодка, которого он ожидал. Она беседовала с ним, как будто с совсем посторонним мужчиной, с которым она впервые встретилась. Все эти годы он часто винил себя за её судьбу и судьбы других девушек, а сейчас он осознал, что для Аниты это было уроками жизни, которые пошли ей на пользу.

– Я не могу спорить с тобой, Анита! Если бы мужчины были способны рассуждать, а не поддаваться минутной страсти, может быть и чаще были бы крепкие семьи, но не мне об этом судить. Здесь, в России, и мужчины, и женщины намного чаще импульсивны, чем, скажем, у нас, в Италии. Да, наши мужчины славятся умением ухаживать, но не умением уживаться. Я пытался найти в голове хороший пример, чтобы возразить тебе, но пока не нашёл. Одно я понял: чем больше достаток, тем чаще разводы, хотя часто недостаток и есть причина для развода! Чёрт его знает! Когда сознаёшь, что жизнь прожита не так, как нужно было, уже и жизнь кончается. А кто может сказать, как нужно было? Наверное, не стоило Адаму и Еве то яблоко кусать?! То, что после них, – это просто повторение истории в разных вариантах! Как насчёт ужина вечером?

Анита молчала. Она склонила голову, как бы разглядывая свои туфли. Потом она резко откинула её назад и посмотрела в глаза Анжело.

– Ты нашёл меня, чтобы убедиться, что я жива и всё у меня благополучно? Ты боялся, что на твоей совести будет очередная жертва? Правильно боялся, но ты сейчас можешь спать спокойно. Редко женщина долго страдает! Она становится умней, хитрей и практичней. Она на этом закаляется. Становится циничной, но не погибает. Времена Ромео и Джульетты прошли. Если женщина опускается, то виновата в этом она сама. Она бы опустилась, став женой и олигарха, и бедного художника. Я не опустилась, хотя была близка ко дну. Ты – это эпизод в моей жизни. Яркий эпизод, и давай просто запомним этот эпизод и будем думать о нём как о чём-то приятном. Той страсти, что была, уже не будет. На что-то пойти ради старой памяти – значит опошлить эту память. Тебе это нужно? Пусть в нашей памяти останется хоть немного мистики: «А что, если бы мы…»

Анита поднялась с кресла, взяла Анжело за руки и поцеловала его в оба глаза, как она это делала при каждом прощании раньше. Прижав сумочку к груди, она быстро пошла к крутящейся двери. Если она оглянется, он побежит за ней. Он продолжал смотреть вслед. Грусть, сдавившая было его грудь, резко отпустила. Четверть века закончилась в эту минуту.

Преступление века

Глобальная чума

Полторы тонны героина! Это полторы тысячи целлофановых пакетов по килограмму каждый. Вес точен до грамма, так как каждый грамм – это деньги. Пакеты упаковываются по новой вакуумной технологии. И воздух не попадёт, и давление на пакеты может быть больше, что важно при транспортировке в экстремальных условиях. Методы транспортировки невозможно перечислить, поскольку меняются они с завидной изощрённостью. Это не тот груз, что грузится в фуры, самолёты и корабли в коробках с ясной маркировкой «Героин высшего сорта. Предназначен для всех учебных заведений». Целлофановые пакеты доходят до конечного покупателя и в шинах колёс, и в радиаторах авто, и в банках с маринованными огурцами, и в телефонных аппаратах, и в сотнях других тайников, но доходят. На этот раз они не должны дойти. Сухогруз «Limo» боливийской пароходной компании ждут. Ждут таможенники, из отдела борьбы с наркотиками, из ФСБ и целый отряд омоновцев. Всей операцией руководит майор Лосин. Лосин Борис Осипович, начальник секции, ответственный за движение наркотиков из Южной Америки.

Чтобы на причале никого не насторожить, к нему «привыкали» целых три дня. Под предлогом инспекции условий безопасности и чистки верфи от нелегалов команда отрабатывала все ходы операции с точностью до минуты и детально. То, что будут брать наркоторговцев, знали только три человека. Остальные готовились к захвату контрабандного груза. Это происходило на верфи довольно часто. Для омоновцев что контрафактные диски, что атомная бомба – всё едино. Всегда предполагалась попытка отбиваться с оружием, и хотя подобное – редкость, к этому были готовы. Омоновцы были не прочь попасть в хорошую переделку. Парни не из пугливых, все побывали в горячих точках.

Лосин и два представителя из ФСБ и таможни знали одно – их груз на корабле. На корабле десятки тысяч тонн груза. Часть в контейнерах, а часть загружена в трюмы. На палубе – с кормы до носовой части – между сорокатонными контейнерами сотни деревянных ящиков с различным оборудованием. В таких случаях любой таможенник скажет вам, что искать что-то на таком корабле, даже весом в полторы тонны, – всё равно что искать иголку в стоге сена. Даже если есть полная уверенность в том, что ожидаемый груз и вправду на борту. Пакеты с героином могут быть расфасованы и в двойных стенках самих контейнеров, и в стальных трубах, что пачками прикованы на обеих сторонах палубы. Когда товара на десятки миллионов долларов, изобретательность бандитов не имеет границ. Вот почему не каждый день удаётся конфисковать полторы тонны. Вы никогда не увидите правдивую статистику агентств по борьбе с наркотиками, но сами наркобароны с уверенностью подтвердят, что теряют они десятую часть своего экспорта.

Владельцы наркотиков на «Limo» ещё, конечно, не знают, какая возможная катастрофа ожидает их груз в Новороссийске. Этот боливийский картель образовался совсем недавно, но состоял из опытнейших контрабандистов мира. Каждый из них когда-то сотрудничал с тем или иным наркобароном. Редко кто, перейдя к конкуренту, выживает, но в этом случае конкурент только образовался, и ветераны пока угрозы не ощущали. Пока! Для ветеранов потеря полутора тонн – это ощутимый удар не столько по карману, сколько по самолюбию. Потеря этого груза для боливийцев может стать концом их существования. Вот уж не повезло, так не повезло! Но имеет ли это отношение к везению, мы узнаем позже.

Терминал был перегружен. «Limo» пришвартовался на шесть часов позже ожидаемого, ближе к вечеру. Лосин начал волноваться. Хотя в темноте и легче отслеживать весь этап разгрузки, держа команду в тени, этим могли воспользоваться и принимающие груз. Лосин знал, что владельцы груза не отправят его без сопровождения в таможенную зону. По накладным три четверти сразу было вне подозрения, так как этот груз поэтапно подбирался в разных портах вне Боливии. Из самой Боливии шло около сорока контейнеров, большинство с сухофруктами. Последние два контейнера, как сообщили боливийские коллеги Лосина, были доставлены на борт уже в Антофагасте, без помещения их в обычный предпогрузочный отстойник. Итак, у Лосина на руках следующая информация. На борту «Limo» есть наркотики, и много. Об этой информации позже. Два контейнера были погружены в Моренской бухте за час до отправления. Груз сопровождался большим эскортом, часть которого вошла в команду «Limo». Подробностей об этой группе нет. У отдела Лосина хорошие взаимоотношения с официальными организациями по борьбе с наркотиками, но сам Лосин подозревал, что боливийские коллеги или недорабатывают, или недоговаривают! Но и этого было достаточно. Относительно достаточно! Таможне был дан приказ выявить эти контейнеры. Остальное – работа Лосина и его команды.

Вечерело. Сентябрьский закат бросал на терминал уродливые тени от огромных портовых кранов. Крики чаек, казалось, заглушали лязганье этих кранов и постоянный визг подъёмников. Несмотря на кажущийся портовый хаос, всё двигалось слаженно. Гигантские щупальца кранов подхватывали контейнеры весом в сорок тонн, как коробки спичек, и мягко опускали их на площадку терминала, как опускают дитя в колыбель. Трудно было поверить в нежность этих колоссов и точность операторов, сидящих на стометровой высоте. Контейнеры редко стукались о пол. Они именно нежно касались его, прежде чем щупальца разжимались. Можно было неотрывно наблюдать за разгрузкой и удивляться скорости действий операторов.

«Все бы в стране так работали, – усмехнулся про себя Лосин. Контейнеры один за другим в считанные минуты складывались в аккуратные кубики высотой в многоэтажный дом. Другой кран так же быстро и ловко брал верхние контейнеры и так же аккуратно ставил их то на платформы железнодорожного состава, то на многочисленные грузовые фуры, что выстраивались в очередь и, нагруженные, одна за другой, цепочкой покидали терминал.

В полночь разгрузка была окончена. Лосин уже дважды разносил еду и термосы с кофе и чаем каждому из своей команды. Хотя контейнеры с наркотиками, как и другие контейнеры, должны пройти через таможенный терминал, а это могло занять и несколько суток, Лосин держал команду на случай сюрпризов, например возможную попытку обойти этот этап и вывести груз прямо в свободную зону. Всё зависело от тех, кто состоял в этой цепочке, и от количества денег, брошенных на подкуп нужных должностных лиц. Лосин за три дня понаблюдал, как это всё происходило, но это не имело отношения к его операции, а лезть в чужие махинации ему не хотелось. Достаточно было поставить одного опытного наблюдателя, и арестовывать в порту можно было по нескольку раз в день.

Лосин отвечал за свою операцию, и было важно не позволить жадной до лёгкой наживы цепочке сорвать эту операцию. Он был уверен в своей команде как в самом себе, однако и в самом себе нельзя быть уверенным на все сто. Лосин дублировал роль каждого в команде и в течение трёх дней разбивал все пары, чтобы избежать возможного сговора, как иногда случалось.

Гордость спецназа

В Чечню Лосин попал с первым призывом. Он знал историю войн на Кавказе и понимал, что за эти два века менталитет и у горцев, и у правительства России не изменился. Напрасно некоторые думают, что солдат, и русский в том числе, – всего-навсего пушечное мясо, тупо исполняющее приказы. Есть и такие, но Россия выпускает грамотных офицеров, большинство из которых знает не только науку войны, но и историю, и философию достаточно, чтобы разбираться в происходящем.

То, что его привезли очищать Чечню от боевиков-экстремистов, было понятно. А вот как их всех отличить от простых чеченцев, не объяснили. В представлении Лосина до приезда в Грозный боевики – это бородатые горцы со зверским выражением лица, способные уничтожить одним ненавидящим взглядом. Таких, с ненавидящими взглядами, он больше встречал на улицах. Жители Чечни были совсем не похожи на людей, благодарных русским за своё освобождение. Даже совсем маленькие дети смотрели исподлобья, испуганно, а женщины и не скрывали своей злобы. Среди тех, кого убивали или захватывали в плен, были совсем не грозные боевики, поэтому в головах федеральных воинов царил хаос. Если и появлялась у них ненависть к чеченцам, то только за убитых друзей и за жестокость этих убийств. Такую же жестокость проявляли и федералы, и хотя они сознавали, что это в ответ на действия боевиков, ненависть и жестокость рикошетом била во всех чеченцев.

Лосин помнил рассказы своего отца, тоже офицера, воевавшего в Великую Отечественную. Люто ненавидели фашистов, но всегда спешили на помощь детям, женщинам и снисходительно относились к военнопленным. В Чечне стреляли и бросали гранаты оттуда, где не было не только боевиков, но и взрослых мужчин. Русские всегда были оккупантами и никогда – освободителями в этой войне, и Лосин так до конца и не понимал, почему его правительство даёт такие приказы и зачем посылает на смерть тысячи здоровых ребят. Один русский генерал командует атаковать подразделение боевиков, а другой русский генерал посылает оружие и боеприпасы атакуемым. В результате убивают друг друга из автоматов, произведённых на одном заводе. И разговор не об оружии, что хранилось в Чечне ещё до войны, а об оружии новейшей российской разработки.

Однажды отряд Лосина чуть не захватил десять грузовиков, гружённых новейшими автоматами и противовоздушными ракетами. А случилось это так.

Вот уже неделю они кружили вокруг поселения, в ста километрах от Грозного. Этот участок в ущелье между двух отвесных гор русские военные не любили. Во время частых стычек, где погибло столько солдат, поддержка вертолётов была малоэффективной. Это была хорошая ловушка – как для пехоты, так и для вертолётчиков. За три месяца здесь было сбито шесть «вертушек».

Лосину передали, что к ущелью со стороны западной границы движется колонна. Вертолётчики не были уверены, были ли это федеральные войска или хорошо организованная группа боевиков. Вертолётчиков сбило с толку слаженное следование колонны. Лосин запросил штаб. Штаб долго молчал, а затем ответил лаконично и ясно: проверить!

На рассвете послали вертолёт.

– Второй, Второй, это Синица. Колонну вижу. Десять «КАМАЗов» и по транспортёру – спереди и сзади.

– Синица, что за люди?

– А хрен их знает. Мне помахали. Может, и наши. Разве разберёшь! Вы что, в штабе не можете выяснить? Если наши, то какого чёрта их несёт через этот квадрат? Их же, на хрен, покрошат там!

– Спуститься не хочешь?

– Ты, бля, сам ходи сюда и спускайся. Дай точные данные – спущусь.

– Вояки! – беззлобно пробормотал Лосин. Он вызвал командира взвода: – Лёшка, поднимай людей. Выходим.

– Куда?

– На пикник, в шестой квадрат!

– Понятно, опять наших жарить будут?

– А ты сюда пиво пить с раками приехал? Какая-то фигня творится! Идут с запада. Вроде наши. Штаб ни фига не знает. «Вертушка» боится сесть. Что интересно, прут в шестой. Похоже, просто обоз с конвоем.

– Да, это что-то новенькое! Может, наши что затеяли и это наши запасы?

– Мы уже неделю их ждём, но не с запада, и наши бы знали.

– Если бы наши всё знали или знали всё, что нужно, мы бы этих черножопых уже давно усмирили!

Лосин поморщился. У него всё чаще возникало сомнение в мудрости руководства. По крайней мере, того руководства, что сидело в Грозном. Москва далеко, и если он здесь понять ничего не может, то туда ему лучше не лезть. Ещё три месяца – и домой, а там можно и поковыряться в политике. Лосин понимал, что и поковырявшись, жизни не хватит понять всю эту запутанную головоломку.

– Отставить! Дома будешь полемикой заниматься! Бери свою бригаду, и я подойду. Попробую ещё добиться толку в штабе. Нас дрючат за каждую потерянную единицу, а сами не могут узнать, что же за обоз!

– Идти налегке?

– Нет, в полном. Там и без обоза можно наткнуться. Транспортом до водопада, а там, надеюсь, проберёмся к выходу из ущелья, до того как появится обоз.

Бригада была готова через час. Группа состояла из десяти спецназовцев. Транспортёр пыхтел, разогревая двигатель. Спецназовцы молча разместились в душном нутре стального коня. Сидели молча. Все были напряжены, как всегда перед каждой операцией, даже самой безопасной. Это только в кинобоевиках спецназовцы ничего не боятся и беззаботно перешучиваются на пути к месту операции.

В реальности же все знают: это может быть последний путь. Особенно в этой варварской войне, где удар может прийти в самое неожиданное время и в самом неожиданном месте. Война, священная для боевиков, для русских солдат – война грязная, без ограничений. Самое страшное, что это не гражданская война, где брат шёл на брата, когда можно было ожидать, что в тебя стреляет твой ближний. Сейчас, в этой войне, на сторону боевиков переходили односельчане и однополчане и стреляли в тебя оружием, произведённым на родине. Причины подобного предательства были понятны только самим переметнувшимся. Можно предположить, что религия и политика вряд ли играли здесь главную роль. Скорее всего, причиной была корысть или озлобленность против командира, соседа по койке, власти вообще. Такие переметнувшиеся были вдвойне опасны. Их фанатизм толкал этих людей на непредсказуемые и неожиданные поступки, а кроме того, они использовали те же навыки в бою, что и их товарищи – федералы.

Лосин давно уже перестал вникать в происходящее. Он – солдат и исполняет приказы. Но он же мыслящий солдат, офицер с высшим образованием, поэтому не думать вообще ни о чём он не мог. Возникали вопросы. Что русская армия делает в Чечне? А что она делала в Афганистане? Американцы уже официально признали, что их война во Вьетнаме была исторической ошибкой. Афганская война тоже была ошибкой. Каждый раз то, что делала старая власть, – это ошибка, а вот новая всё делает правильно. Рядовым ещё можно запудрить мозги на тему того, что война в Чечне – это политическая необходимость. В тридцатых годах прошлого века японцы оккупировали Маньчжурию под предлогом защиты своих подданных, проживающих там. В действительности им нужен был доступ к стратегическим недрам. Японцы не имели сухопутной границы с Китаем. Япония – это десятая часть Китая и по территории, и по населению. Пришли, оккупировали и держали, выкачивая ресурсы, пока советская армия их не вышибла. Чечня – это тысячная доля России. В Чечне советская, а потом русская армия – это многонациональная смесь. Чеченские руководители обучались в русских традициях. Чеченцы вот уже три века как не любят русских и хотят независимости. Двести лет тому назад весь Кавказ имел для России стратегическую важность – Россия всегда стремилась окружать себя «буферной зоной». В XXI веке «буферные зоны» уже не имеют той стратегической важности. Россия не только Чечню, но и Америку контролирует ядерной кнопкой. А Чечня вот уже шестой год контролирует Россию. Держит её в страхе и на своей территории, и на территории России. Двухмиллионная регулярная армия не способна утихомирить разрозненную горсточку военных группировок.

Примерно так рассуждал Лосин в свободное от военных вылазок время. Во время каждой стычки его мысли и внимание концентрировались на происходящем. Он только видел камни и леса, откуда в любую минуту могла появиться опасность. Тогда он не думал о мощи России и геополитике. Он понимал, что вся эта военная мощь его может сегодня не спасти. Не спасёт его и президент, и нижняя или верхняя палата Госдумы. Не спасут его и его ребят и Генеральный штаб, и штаб в Грозном. Лосин одного только не мог понять. Почему президент, нижняя и верхняя палаты Госдумы, генеральный штаб и штаб в Грозном не могут скоординировать свою стратегию так, чтобы войны или совсем не было, или закончилась она в кратчайшие сроки. Будучи военным, Лосин знал, что это возможно. Есть техника, есть хорошо обученные специализированные подразделения, есть приборы, способные днём и ночью отличить тело человека от тела собаки, а война идёт и идёт. Можно многое списать на некомпетентность военных, но те тоже возмущаются несправедливостью происходящего. Они ожидают конкретных приказов о завершении войны в кратчайший срок. В Маньчжурии, а это десять чеченских республик, сто пятьдесят тысяч японских солдат контролировали всю провинцию десять лет. Не помогли и гоминдановская регулярная армия, и войска председателя Мао.

Было ясно, что быстрое завершение войны не входило в интересы кого-то из окружения президента или в интересы нижней и верхней палат Госдумы, Генерального штаба и штаба в Грозном. Что это? Военная игра с обучением солдат в реальных битвах? В Финской войне Советский Союз оттачивал стратегию, и это пригодилось в Великую Отечественную. В той войне с финнами Советский Союз позорно победил. Россия, похоже, позорно победит и в Чечне. Зачем? В первую волну этой войны, в которую попал Лосин, оставалось совсем немного, чтобы очистить всю Чечню. У военных тогда чесались руки, и даже на уровне дивизии было ясно, как это сделать. Пришёл приказ уходить из Чечни! Военные были в недоумении. Уходить, оставляя всю технику и хорошо обученную часть армии, что не питала большой любви к России?

Всё стало предельно ясно, когда стычки происходили вблизи нефтяных скважин. Лосин замечал всё чаще и чаще, что команды к отступлению приходили именно тогда, когда войска федералов окружали нефтяные точки. Боевики прекрасно сознавали, что массированной атаки на земле и с воздуха не будет и русские опять уйдут. Лосин помнил по истории, как американским бомбардировщикам приказывали не бомбить те военные объекты в Германии, в которых были заинтересованы американские капиталисты. Несмотря на то что там производилось оружие, которое немцы направляли против американцев.

Лосин проверил боеготовность группы и дал приказ на выполнение задания. Бронетранспортёр крутанул задом и, фырча, двинулся под гору.

В шестой квадрат вышли после полудня. Вертолёт помог установить точные координаты движущегося конвоя и полетел на базу. Транспортёр придвинулся близко к краю обрыва, с которого на километр в каждую сторону была видна змеиная лента узкой дороги. Лосин раздумывал, спуститься ли ему тут же с обрыва или обойти гору на транспортёре и встретить колонну на дороге. Решил не рисковать и связаться с колонной, как только она появится на дороге. Вертолётчик предположил, что это «вроде наши», но по рации связь установить не смог. Почему? Ему помахали. Те вертолёты, которым махали раньше, машущие и сбивали. С другой стороны, боевики никогда не перемещались армейским строем. Всегда отдельными кучками, страхуя друг друга. Не будут боевики рисковать конвоем в десять «КАМАЗов»! Но почему нет связи? О «координирующей способности» штаба в Грозном Лосин знал не понаслышке. Из-за таких «способностей» отряды федералов убивали друг друга не раз. Часто складывалось такое впечатление, будто это делалось нарочно. А иногда и не казалось. Но зачем и кто?

Лосин выжидал. Расставил ребят так, чтобы можно было обозревать всю длину колонны. Она появилась внезапно и так же внезапно остановилась. А дальше стало происходить то, от чего Лосин оцепенел. Бойцы с грузовиков и транспортёров спрыгнули вдоль обеих сторон колонны, прошли в её хвост и, быстро построившись в 4 шеренги, дисциплинированным строем двинулись в обратном направлении.

Лосин поманил к себе связиста:

– Быстро свяжись со штабом и соедини напрямую с бортом!

Связист вполголоса послал позывные.

– Долина, Долина, я Синица, дайте дежурного.

Пока связист искал вертушку, на связь вышел дежурный.

– Долина на проводе, капитан, – так же вполголоса обратился связист к командиру.

– Слушай, полковник, здесь какой-то цирк, – и Лосин вкратце изложил суть дела.

– Не уходи с провода, капитан.

Дежурный вернулся через две минуты:

– Я сам ни хрена не пойму. Пока ничего не предпринимай, ничего. Как понял, Синица?

– Слушай, полковник, «пока» – это сколько?

– Пока я не дам дальнейшие указания. И, капитан, прекратите использовать нестандартные позывные. Я Долина, понял?

– Да брось ты, полковник, эти бородачи узнают о наших позывных и о нас самих раньше нас.

– Слушай, Синица, не порть себе дембель! Держись инструкций.

Лосин посмотрел вниз, и сердце его замерло. Ещё был виден хвост шагающего конвоя, как из оврага один за другим стали выползать боевики. Группа из десяти боевиков собралась в середине колонны. Разделившись поровну, боевики пошли в голову и хвост колонны, открывая брезент на каждом грузовике и заглядывая внутрь. Потом они опять вернулись к середине, и из оврага выползли ещё 30–40 боевиков. Лосин не успел их пересчитать. Он сигналом руки приказал своим лечь и принять готовность к бою. Это, скорее, он сделал машинально. Бойцы уже заняли нужные позиции для обстрела и, не отрываясь, смотрели на командира.

– Борт на связи, – глухо проговорил связной, ткнув командира трубкой в бок.

– Второй, это Синица, гони сюда, тут такое творится!

– Не могу брат, приказ ждать сигнала.

– Какого хрена… – хотел возмутиться Лосин, но понял, что бессмысленно срывать своё возмущение на вертолётчике. Бывали случаи, когда в бою нарушали приказы и приходили на помощь, но боя ещё нет, и машина в Грозном на виду у всего штаба.

Начинать сейчас бой было бы самоубийством. Максимум, чего Лосин мог добиться, – это приковать боевиков к земле до прихода основной группы из Грозного. Сколько ещё боевиков в овраге? Меньше чем за час его группу могли обойти с тыла. А может быть, сейчас надо думать о тыле?

– Сержант, возьми двоих и следи за задницей. В оба!

Боевики спокойно рассаживались по грузовикам.

«Всё, – подумал Лосин, – их всего под пятьдесят!» Но тут его толкнул автоматом в ногу лежащий рядом спецназовец.

– Смотри, командир, – он передал ему бинокль, – смотри на тот край оврага!

Вдоль противоположной стороны оврага, на расстоянии двух метров друг от друга, были видны лица, прильнувшие к автоматам.

– Уууу, – вырвалось у Лосина, – да тут, похоже, полная свадьба! Быстро свяжись с Долиной, етит их мать! Может быть, уже перемирие, а мы ничего не знаем?! Полковник, – почти закричал Лосин в трубку, но опомнился: – Товар уводят! Конвой ещё недалеко. Давай команду с поддержкой, а я их тут пока побеспокою. Начнут двигаться, я их потеряю!

– Синица, Синица, это Долина. Слушай, Синица, поднимай ребят – и на базу. Как понял?

– Долина, вы что там, охренели?

– Синица, – ответил в трубке теперь уже голос генерала Лебедева, – исполняйте приказ и сматывайтесь оттуда.

Лосин медленно передал трубку связисту. Спецназовцы так же медленно собирались вокруг командира.

Захват

Лосин отогнал от себя нахлынувшие воспоминания и вернулся в настоящее. Он быстро обежал расставленные посты и, не отрывая глаз от помеченных контейнеров, встал за припаркованным у ворот дальнобойщиком. Из-за яркого освещения рассвет в порту был незаметен. За воротами с наружной стороны уже часа три стояли две фуры с длинной платформой. Водителей в них не было. На парковку, обозначенную «строго для служащих порта», стали подъезжать легковые автомобили.

– Чёрт, это пересмена. Уже утро!

К стоящим за забором фурам подъехали два джипа. Ясно: они подвезли водителей грузовиков. Четверо других подошли к воротам, предъявили пропуска и вошли в контору. Чутьём Лосин понял: это они! Они вышли через полчаса и, подойдя к воротам, поманили водителей фур. Когда те разворачивались в конце пирса, крановщик уже поднял в воздух один из помеченных контейнеров. Нервы Лосина напряглись. Контейнер мягко опустился в центр платформы, и фура быстро выехала за забор. Дежурный в проходной даже не вышел из кабинки.

– Вот гады, – заволновался Лосин, – брать их сейчас? А вдруг это проверка и груз в другом контейнере? Разделяться нельзя. Начнётся шум, и второй контейнер останется в порту. А что, если их не два?

Лосин вспотел. Даже с группой в десять спецназовцев он мог привлечь внимание и насторожить сообщников. Вызывать подмогу? Его напарник бесшумно подошёл и встал сбоку. Он понимал обстановку и ждал команды.

– Быстро за той фурой, – Лосин махнул рукой в сторону выехавшей фуры. – Сам не пугай их и вызови четвёртую.

– Понял! – напарник дал знак ближнему спецназовцу, и они быстрым шагом направились к боковому выходу.

Лосин только сейчас сообразил, что дежурный в будке – один из тех. Он уже мог знать, что на пирсе кто-то кого-то пасёт, и сообщить бандитам. А может, и нет! Тут Лосин рисковать не мог. Он собрал оставшихся спецназовцев и быстро объяснил им ситуацию. Один контейнер ушёл, но это могло быть просто затравкой. Даже если он даст команду сразу взять все помеченные контейнеры, это не значит, что он захватит контрабанду. Информация могла быть неточной. Лосин точно знал только одно – товар на пароходе. Это уже потом, в конторе, высчитали, что, скорее всего, они в помеченных контейнерах. Лосин не будет виноват, если в этих контейнерах ничего не окажется, но об этом он пока не думал. Он интуитивно понимал, что игра началась с уходом первого контейнера, а чем она закончится?..

Тогда, в ущелье, его группа возвращалась на базу. Настроение у всех было подавленное. То, что кто-то там, наверху, их предал, они понимали прекрасно. Об этом ходило много разговоров и раньше, но сейчас они своими глазами увидели, как боевики из-под их носа уводят их оружие, их боеприпасы, в которых они сами нуждались. Завтра ракеты, лежащие сейчас в обозе, собьют их друзей-вертолётчиков, и их же автоматы будут строчить по ним же! Как только транспортёр остановился у дверей штаба, Лосин, кинув свой автомат солдату, быстро вбежал в штаб. Он резко толкнул дверь ногой и, отмахнувшись от дежурного лейтенанта, подошёл к сидящему за столом генералу. Дверь осталась открытой, и напуганный лейтенант растерянно застыл в проёме.

Генерал медленно, устало поднял красные глаза на Лосина:

– Ты что такой взъерошенный? Что стряслось?

– Товарищ генерал, почему мне запретили остановить захват наших боеприпасов?

Генерал обеими ладонями стал тереть своё лицо. Через пару секунд он опустил пальцы ниже глаз и в упор смотрел на Лосина:

– Во-первых, ты докладываешь не по форме, капитан! Но хрен с этим. Вы все тут, как те боевики, забыли про дисциплину. Во-вторых, никакого захвата не было. Был приказ мне и мой приказ тебе. Приказы не обсуждаются!

– Товарищ генерал, как я буду объяснять своим ребятам, которые своими глазами видели, как наши бросили обоз и то, что там было? Наверное, сейчас убивают, может, и тех же, кто доставил этот обоз! – Лосин почти сорвался на крик.

– Слушай, капитан, мне никто ничего не объяснял. Я тебе ничего объяснить не могу, и ты ничего не объясняй. Так надо, понимаешь?! Так надо в этой долбаной войне, смысла которой я вообще не понимаю, а ты мне тут со своими эпизодами. – Генерал тоже почти кричал. – Мы солдаты, капитан. Солдаты исполняют приказы. Если тебе от этого легче будет, то мне тоже тошно от всего происходящего. Тебе скоро домой? Давай поберегись, и, может быть, ты сам найдёшь все ответы. Только и там тоже поосторожнее. В тылу иногда намного опасней. Там сейчас бардак не меньше, чем здесь. Здесь-то мы хоть худо-бедно, но контролируем ситуацию. Хоть как-то!

Лосин, опустив голову, медленно вышел из кабинета.

– Послушай, капитан, ты мне такие фортели не выкидывай! Ты что, хочешь, чтобы мне генерал жопу надрал? – обиженно произнёс дежурный лейтенант.

– Слушай, ты, штабной выкормыш, если ты не отстанешь, я тебе сейчас жопу надеру!

Ничего не понимающий лейтенант, с обидой в глазах, смотрел вслед выходящему из штаба капитану.

А что дальше?

Лосин знал силу приказа. Лосин также знал, что не все приказы компетентны, но в армии, да ещё в разведке цепь команды неразрывна. Но сейчас идёт не просто одна из продуманных кем-то наверху операций, в которую группа Лосина была подключена на последнем этапе. Он знал о ней всё с первого дня, с того момента, когда этой операции было дано кодовое имя. Задолго до того, как «Limo» вышел из южноамериканского порта. Лосин подбирал свою команду тщательно. Во избежание утечки информации каждый этап операции вёлся независимо. Даже близкие друзья и бывшие однополчане, работающие в отделе, не обсуждали между собой не только деталей, но и общих контуров операции. Не из-за недоверия, а в целях своей же безопасности. Наркотрафик – самый доходный и самый беспощадный бизнес в мире. Это движение контролировали отморозки, для которых жизнь человека – даже не копейка, а пыль. Это хуже, чем война, где солдат зачастую бессмысленно и бездарно отправляли умирать. В этих случаях солдат называли «пушечным мясом», и для некоторых полководцев это были просто единицы в общей стратегии. В армии наркоторговцев не было бессмысленной смерти в цепочке. Всё оправдывалось конечным результатом – и убийства предателей, и убийство конкурентов, и смерть от столкновений с законом. Живыми попадаться в руки отделов борьбы с наркотиками – это отсрочка смерти. Живые имеют тенденцию хотеть жить, а за это нужно было давать информацию. Поэтому в цепочке контроля наибольшее внимание уделялось своевременному удалению опасного звена. Лосин за время своей недлинной карьеры не знал ни одного случая, когда добровольный информатор или захваченный оперативник в любом звене цепочки оставался доживать до естественного конца.

Наркобароны в своём арсенале имеют самое современное оружие, самых квалифицированных адвокатов, финансовых советников, самый быстрый личный транспорт и самый эффективный метод транспортировки наркотиков, не говоря уже о самом производстве. Всё было подчинено результату, и всё решалось довольно быстро: и вопрос с предателями и захваченными членами банды, и обеспечение официального прикрытия на высшем уровне власти, и вербовка чиновников любого ранга, лишь бы отлаженная система работала без сбоя.

Вот это и мешало работе отделов по борьбе с наркотрафиком во всём мире, в любой стране. И всё это знал Лосин. Он также знал, что предатели, разведчики, шпионы есть и на войне, и в коммерческих структурах в мирное время, но там происходящее затрагивало судьбы взрослых людей. Лосин не осуждал подсевших на иглу наркоманов в сознательном возрасте, но он был свидетелем тысяч случаев угробленных судеб подростков, подсаженных на иглу десятками ухищрённых методов, – ведь детский незрелый мозг не осознаёт опасности этой мерзости. У наркобаронов и их лакеев нет жертв. Нет возраста. У них есть товар, который не щадит ни детей, ни женщин, убивающих детей ещё в своей утробе, ни разрушенных семей. Они вообще не думают о последствиях, в том числе и о том, какой экономический ущерб наносят государствам, где наркотики, как цунами, оставляют разрушительный след.

Лосин испытывал ужас, глядя на физические страдания наркоманов в госпиталях, специализированных клиниках и приютах. Его жизнь сделала неожиданный поворот, когда, вернувшись из Чечни, он решил посвятить себя борьбе с этим многоголовым драконом, головы которого, как обрубленные хвосты ящериц, вырастают вновь и вновь. У этих голов могут быть лица и высших чинов в правительстве, и просто лица подонков, сознательно попирающих жизненные устои. И делается это для уничтожения человечества даже не ради какой-либо идеи или идеологии, как происходит на войне, а с целью циничной личной наживы.

Лосин видел эти довольные улыбающиеся лица во время открытия благотворительных заведений, созданных для прикрытия на деньги от продаж товара, и чувствовал свою беспомощность от наглости и цинизма. Тюрьмы заполнялись не рецидивистами и не руководителями звеньев цепи наркоторговли, а их жертвами, которые, подсев на иглу, идут на преступления. Иногда это дети из благополучных семей, но чаще всего – втянутая в дьявольскую игру несчастная молодёжь, наивно предполагающая быстро заработать на университет, на лечение близких или даже на помощь нуждающимся друзьям. В этой игре нет временных действующих лиц. В ней есть только жертвы. Жертвы, страдающие наркозависимостью, и жертвы, втянутые в паутину наркоторговли. Сама паутина редко видит угрозу быть уничтоженной. Даже в самой безжалостной и результативной борьбе против неё изредка рвутся только отдельные её ниточки. Пауки (а это могут быть и президент страны, и главы назначенных им различных силовых ведомств) быстро залатают дыры и в отместку за потерянные доходы просто повысят цены и ухудшат качество и без того убийственного товара. Доходы от продажи этого товара часто превышают бюджеты отдельных стран. Бюджеты же воюющих против наркоторговцев смехотворно ничтожны. Отдел Лосина получил компьютеры прошлого поколения, а связь основана на оборудовании ещё советских времён. Бандиты разъезжают на скоростных джипах, прослушивают все линии связи и всегда предупреждены о налётах. Всегда!

И всё же, несмотря на цинизм, создавалась видимость действий властей. Средства массовой информации время от времени сообщали о захвате то там, то здесь десятков тонн наркотиков. Показывали, как их уничтожают, но чаще это был товар конкурирующей группировки, захваченный не без помощи наводки главенствующей группировки, а не благодаря геройским усилиям сотрудников отделов по борьбе с наркоторговцами. Лосин понимал это, но даже такая победа значила для него хоть временное, но затишье на рынке, и пусть несколько, но спасённых жизней.

Лосин усталым взглядом обвёл утомлённые бессонными ночами лица сотрудников.

– Хлопцы! Боюсь, нас опять опередили. Если мы разобьемся на группы и пойдём за контейнерами, то можем упустить основной товар, который, вероятно, есть на корабле. Оставшимся людям с этим не справиться. Наркота здесь! Я это чувствую спиной, но, похоже, это не та наркота, которую нам надо взять. База требует действовать по обстановке. Какая тут создалась обстановка, вы видите. С нами играют в кошки-мышки. Мы будем виноваты в любом случае: и если возьмём их, и если нет. Есть мысли? Побыстрей!

Команда потупила глаза.

– Командир, – глухо выдавил напарник Лосина, соратник по Чечне. – Что думает петух, когда он не может догнать курицу? Не поймаю, так хоть согреюсь. Если нет официального отбоя, давай хоть попрактикуемся. Да и новички пороху понюхают.

Лосин засмеялся:

– Можно и погреться, но можно и пулю схлопотать! Если они предупреждены, у них готова схема защиты.

– А что там, в горах, было по-другому? А помнишь обоз, отданный боевикам? Там был приказ, а здесь нет.

– Нет! Ещё! Спят, суки! Ладно, идёт. Двое остаются и следят за этим корытом. Мы разбиваемся на две группы и следуем за контейнерами. Связь по минимуму. Только ключевые слова. Сто пудов, они пасут нашу волну. – Лосин ткнул пальцем напарника в плечо. – Ты поведёшь молодняк за вторым контейнером. Здесь тоже лотерея. Если оба пойдут в одном направлении, задача упрощается. Ты заметил, что обе фуры – дальнобойщики? Номера не наши. Это или понт, или они и вправду предназначены для загранки. Мы их можем пасти до тех пор, пока хватит бензина. Дальше нужно подключать коллег.

Оба грузовика стояли метрах в двухстах от ворот. Водители в кабине, моторы не заглушены. Они явно чего-то ждали. Одна группа Лосина села в пикап «Вольво», а другая – в джип «Лендкрузер». Встали между пирамидами контейнеров на пирсе так, чтобы между ними можно было видеть фуры. Стояли долго, справляя нужду по очереди тут же, за контейнерами. Солнце уже начало припекать, но моторы не заводили, чтобы включить кондиционеры. Берегли бензин.

– Эй, как вы там, в капусте? – спросил Лосин остававшихся на пирсе.

– Жрать хочется! Здесь тихо. Выгрузка закончилась, или перерыв у них. Вы всё ещё здесь?

– Клиенты чего-то ждут. Кроме водил, никого нет. Те, на джипах, где-то рядом. Если появятся у корыта, дай сразу знать. Всё, первый выруливает. До связи.

Лосин махнул рукой напарнику и пальцами показал на глаза и в сторону грузовиков. Сам сел к водителю и дал знак двигаться. Второй грузовик тоже начал двигаться, и вскоре оба выехали на автостраду. Джип не отрывался от «Вольво», но, проехав километров 20, сначала отстал, а потом поехал параллельно первой фуре. Напарник хотел посмотреть, сел ли кто в фуры кроме водителей.

– Их там трое в каждой, – услышал Лосин по рации. – И когда они успели?..

– Понял, значит, есть что охранять. Держи хвост, но не выставляйся.

– Обижаешь, командир! Будем ребят уводить от корыта?

– Пусть пока сидят. У нас пара часов для размышления.

Лосин позвонил другу в ГАИ.

– Будь другом, тормозни две «дальнобойки» с польскими номерами, где-нибудь после сто тридцать восьмого. Контейнеры не открывать. Проверка документов только.

Лосин понимал, что у него нет шансов дотянуть до границы, где можно было проверить фуры, не вызывая лишних подозрений. Проверка документов на российской территории до границы, безусловно, насторожит охранников груза. Но другого выхода Лосин не видел. Он уполномочен действовать «по обстоятельствам».

– «Капусту» будем щупать после сто тридцать восьмого. Займи выгодную позицию. Там будет пара ментов. Они не станут встревать. Клиенты наши. Дал базе знать. Чуть чего, там примут меры.

– Всё понял, но лучше бы они вообще ничего не предпринимали.

– Командир, – услышал Лосин голос одного из оставшихся караулить корабль.

Подошла ещё одна фура с такими же номерами, но с закрытой платформой.

– Чёрт, – Лосин заёрзал на сиденье. До сто тридцать восьмого километра ещё полчаса. – Он в ярости хлопнул ладонью по доске приборов и вызвал напарника. Времени не было шифровать приказ.

– Братан, крути обратно к хлопцам. У тебя час добраться до них. Если они и задумали что, время у нас есть. Я займусь клиентами сам. Остановись у автомата или у поста ГАИ и позвони на базу. Рацию не используй. Действуй.

Минут за двадцать до поста ГАИ на 138-м километре мимо с сиреной пролетели две машины ГАИ.

«Спасибо, друг!» – подумал Лосин.

Фуры послушно притормозили и остановились бампер к бамперу. Водители открыли окна и с явным акцентом, но очень спокойно, обратились к гаишникам, подошедшим к их окнам.

– У пана есть претензии к нашей езде? – спросили они одновременно.

– Может, и есть, – ответил гаишник у передней фуры. – Документы!

– Конечно, пан, у нас всё в норме.

– У вас, может быть, и в норме, но у тех, у кого угнали две фуры, совсем иначе.

Лосин, стоя на противоположной обочине, видел, как перекосилось от ужаса лицо водителя.

– Эти фуры? – воскликнул водитель и посмотрел вглубь своей кабины.

– Может, и не эти, но проверить мы должны. – Гаишник наслаждался реакцией водителя. Он медленно посмотрел на документы, обошёл обе фуры и направился к своей машине.

– Молодец, – улыбнулся Лосин. – Время тянет.

Никто из фур не выходил. Лосин поставил пистолет на предохранитель и взял с собой одного напарника. Двое вылезли и остались за «Вольво». Гаишник вернулся и отдал документы первому водителю.

– У нас к вам претензий нет, но тормозить вас могут опять. Счастливого пути!

– Благодарю вас, пан, и вам всего хорошего.

Гаишник козырнул и пошёл к машине, но отъезжать не стал.

– Чуткие ребята, – опять улыбнулся Лосин. Он подошёл со стороны пассажиров и постучал по двери. Окно медленно опустилось.

– Чего тебе? – лениво спросил сидящий с краю. Лосин поднял над головой развёрнутую «корочку» ФСБ. Пассажир чуть высунулся из окна и посмотрел на документ. Потом что-то сказал соседу и открыл дверь.

– А вам-то что надо? – спросил он уже вежливее.

– Откройте фуры. У нас сигнал о незаконных грузах.

– У нас всё законно, – пробурчал пассажир и рукой позвал других пассажиров из обеих фур. В их жестах не было ничего резкого или нервного. Опытный взгляд спецназовца определил, что оружия у них нет. Они были одеты в тугие джинсы и майки.

Лосин и напарник стояли между двух фур, окружённые двумя водителями и четырьмя пассажирами. Все вели себя спокойно, но на всякий случай Лосин дал знать напарникам у машины: по условному сигналу через ручную рацию следить за обстановкой. Те вышли из машины и встали за ней. На сиденье один положил автомат, а за пояс сзади заткнул пистолет. Он видел только часть группы. Другой вышел вперёд так, чтобы видеть всю группу. Затем Лосин с напарником и водителями подошли к створкам контейнера задней фуры, и один из водителей медленно снял замок и с трудом стал открывать правую дверцу.

Фура стояла под уклоном вперёд, и это водителю удавалось с явным усилием. Второй водитель не торопился помогать и со скрытым раздражением следил за Лосиным и действиями своего напарника. Пассажиры молча отошли в сторону и закурили.

– Накладные, – обратился Лосин к водителю. Тот вернулся к кабине фуры и принёс большой желтый конверт. В нём в целлофановой папке лежали документы.

– Армированные стёкла для высотных зданий, – прочитал Лосин вслух, чтобы его напарник мог услышать. – Открой дверцу шире, – скомандовал он водителю.

Тот, уже с явным раздражением, толкнул дверцу так, что она полностью открылась, обнажив громадное брюхо контейнера. Казалось, это был большой зал, выглядевший ещё более длинным из-за ровных рядов громадных стеклянных плит, стоявших ребром от пола до потолка. Было ясно, что сюда не то что полторы тонны, но и двадцатикилограммовую коробку было бы невозможно спрятать.

Лосину стало жарко. Он вытер пот с подбородка каждым плечом поочерёдно.

– Откройте первую, – глухо выдавил Лосин, уже понимая бессмысленность всей этой проверки, однако упрямо пошёл за водителем первой фуры. Напарник не отходил ни на шаг. Лосин не стал настаивать на полном открытии дверцы и лишь просунул голову в проём. Тот же груз. Лосин сунул конверт в руку водителя и, ни слова не говоря, быстрым шагом пошёл с напарником к «Вольво». Вслед ему понеслась тирада на польском, которая не нуждалась в переводе. Лосину было не до них.

– На пирc, и дави! Нас обошли, как последних лохов! Вы где? – запросил Лосин группу в джипе.

– В небольшой пробке, но минут за тридцать доберёмся.

– Боюсь, нет у нас тридцати минут, братан.

Бессильная злоба сдавила Лосину грудь. Фуры со стёклами могли быть совсем ни при чём. Тем не менее диспетчеры разгрузки вполне могли создать отвлекающий манёвр. Значит, с базы в очередной раз произошла утечка. Об этой операции знали он, начальник секции и сам генерал, глава всего отдела. В общих чертах знали и министр, давший добро на операцию, остальные участники были осведомлены, только когда сели в машины, следуя на пирс. Начальник секции, тоже воевавший в Чечне, на подлость не пойдёт. В этом Лосин был уверен. Генерал мог. Его перевели совсем недавно из МВД. Ходили слухи, что тот где-то «зарвался», но вытащила «протекция». В делах отдела он разбирался плохо. Все сторонились его, но Лосин понимал, что даже если это и он, то действовать генерал мог только под крышей очень высокого покровителя. Кто эта крыша? Лосин помнил, как этот генерал не проявил абсолютно никаких эмоций, когда полторы тонны гашиша, арестованные на границе Афганистана в марте, пропали из охраняемых кладовых отдела. Подозрительно было то, что обычно на новом месте начальство проявляет рвение.

– Кражей займутся соответствующие организации. Вам предназначено ловить наркоторговцев, а не отнимать хлеб у криминалистов.

– Товарищ генерал, – попытался возразить Лосин. – Мы пресекаем источник, а товар всё равно попадает на рынок. Это не единственный случай. Какого рвения я могу требовать от моих бойцов, когда нивелируются все наши усилия?

– Не ваше дело – критиковать действия не подчинённых нам организаций, – резко прервал Лосина генерал.

«Вольво» на максимальной скорости летела к порту. Подъезжая к первому же посту ГАИ, Лосин поставил мигалку на крышу. В 100 метрах от поста дорогу перегородила машина ГАИ. У двери стоял тучный гаишник и нервно махал жезлом.

– Они что, охренели? – «Вольво» забросило при торможении и развернуло на обочине. Лосин выскочил и с развёрнутой «корочкой» подбежал к гаишнику. – Вы что, не видите машину особого назначения?

– У нас приказ отсеивать все мигалки, майор, – гаишник нагло тянул время. Трое напарников вышли из машины. Гаишник занервничал.

– Мне нужно проверить… – начал он.

Лосин выдернул свою «корочку» из рук гаишника:

– Ты, курва дорожная, сейчас напроверяешься мне. А ну вон отсюда, а то тебя дети не узнают сегодня. Звони кому хочешь, мне не до вас.

Гаишник, похоже, не ожидал или не привык к такому обращению, но натиска не выдержал и побежал к будке, оставив свою машину на дороге. «Вольво» резко развернулась обратно на дорогу и, объехав гаишника, помчалась к городу. Лосин по мобильному связался с другом в ГАИ.

– У вас там что, крыша поехала? Вы бы ещё санитарные машины останавливали! Что происходит, кореш? – Лосин быстро рассказал про эпизод на дороге.

– Слушай, друг, – ответил приятель. – Объезжай пока посты, если можешь. Я сейчас попытаюсь что-нибудь узнать. Ты же знаешь, какой бардак у нас сейчас в органах. Левая рука не знает, что делает правая. Будь пока повнимательней!

Он перезвонил через 10 минут. Все эти 10 минут Лосин прислушивался, не слышно ли сирены, и вглядывался в дорогу. Пока было чисто, лишь навстречу пролетали редкие машины.

– Есть постановление проверять мигалки, но даже самый тупой и новенький мент знает о номерах спецназа. Тут какая-то самодеятельность! Ты не заметил номер машины ГАИ?

– Нет, – признал Лосин свой промах. – Было всё как-то дико и неожиданно. Бардак не только у вас, но как, блин, работать в этой обстановке?

– Это шекспировский вопрос в современном варианте. Просто держи ухо востро! Я попытаюсь разобраться. Ты думаешь, мне не надоело в этом говне вертеться? Там, в горах, мы знали об этом, и то понаслышке, а здесь, друг, всё прогнило и всё на глазах ежедневно. Хоть обратно просись!

– А что там делать сейчас? Охранять наворованное верхушкой? Там ты быстрее свихнёшься! Наше дело – служить!

– Кому служить-то? Этой мрази, что нагло и на всех уровнях уничтожает всё приличное, что осталось внутри у нас?

– Ладно, не телефонный это разговор! Зайди вечером, выпьем, а мне ещё до конца смены терпеть.

– Командир, – услышал Лосин крик по рации. – Ты где? Тут ЧП!

Лосин понял, что произошло что-то серьёзное. «Вольво» въехала на территорию порта и, лавируя между контейнерами, сложенными, как кубики, на высоту 10-этажного дома, остановилась на пирсе, где для наблюдения были оставлены два сотрудника. Оба лежали в неловкой позе на боку в луже густой тёмной крови. И оружие, и рации были на месте.

– Стреляли где-то оттуда, – напарник показал на пирамиду контейнеров за забором порта. – Я вызвал оперативников.

За свою жизнь Лосин видел много убитых. Убитых бесполезно, без причин. Убитых из-за бездарных непосредственных начальников, из-за бездарной политики руководства страны. Убитых просто по своей собственной вине, но, в общем, это не была их вина. Их привезли, приказали, и они совершили ошибку. Но это была не их ошибка в целом. Тут Лосин винил себя. Он не пытался оправдать себя, думая, что не было бы предательства и безнаказанности в рядах генералов, министров и даже выше, жили бы его бойцы и жили себе.

Долгий, пронзительный гудок объявил о конце смены в порту.

Страшный сон президента

Президент в ту ночь плохо спал. Ему приснилось, что какая-то международная антикоррупционная организация докопалась до деталей распределения доходов от нефти, газа, золота и других полезных ископаемых. Не тех деталей, что публикуют в бюджетах, а тех, за которые сел Ходорковский. Для будущих поколений Ходорковский – это чудак, который заработал много, а делился мало, да ещё угрожал спокойствию тогдашней власти. Его взяли и посадили. Тех же, кто забрал его доходы себе, не посадили. Как можно сажать самих себя?.. У власти своя охрана и свой закон. Её не тронут. Если, конечно, не воскреснет Владимир Ильич.

Так вот, в этом сне Ходорковский пришёл к президенту и говорит:

– Нет ничего тайного, что не стало бы явным! Если ты и вправду решил искоренить коррупцию, то отпусти меня, и я создам систему, которая сделает это. У меня много было времени подумать. А ты слишком занят, доказывая всему миру, что ты такой мощный и всё решаешь сам. Всё это очень убедительно, но нужны и доказательства, а не прирученные журналисты, твои чревовещатели.

– А что ты имеешь в виду? Меня и так вознесли дальше некуда! Хором приглашают ещё порулить. Ну что там ты можешь посоветовать, что улучшит моё положение?

– Сейчас ты на вершине из-за высоких цен на нефть. Посмотрим, что эти приглашающие скажут, когда народ нужно будет кормить другими средствами. Тем, что наворовались, до лампочки, какой в стране бюджет. И они, и их дети и внуки не заметят спадов или подъёмов в экономике. Да и ты сам не дурак, если согласишься на ещё один срок. Любой спад ты свалишь на преемников, а сам войдёшь в историю как наиболее прогрессивный президент. Но помни, народ-то пакостный у нас. Хоронить тебя пойдут как Сталина, а через день начнут хаять, что не создал в стране ту обстановку, при которой и в бедноте бы сладко жилось. А как это возможно, если не ты и не правительство правит страной и диктует свои законы. Уж ты и сам сознаёшь и мне веришь, что мафия и чиновники непобедимы. Это дракон со многими головами. Ты вроде одну отрубил, а она завтра опять на месте, смеётся над тобой. А народу нужна большая кровь. Кровь этих вампиров-воров, которые от создания Руси из казны рук не вынимали. Если ты их не победишь, воскреснет дедушка Ленин и начнёт чистить страну. К сожалению, чистка не будет успешна, но кровь необходима для утешения черни, а это, по запарке, может быть и твоя кровушка, и кровушка твоих соратников-земляков.

– Ты ближе к делу! Ты что, жалуешься на чиновников? Они-то тебе и дали шанс кусок России отхватить. Это не чиновники виноваты, а то, что ты бдительность потерял и под ногами у меня начал болтаться.

– Может быть, и так, но у меня-то громадный опыт общения с ними. Больше, чем у тебя. Ты в системе поднимался, в системе защищённой, а я покупал всех – от твоих заместителей и советников до мелкоты в провинции. Воровали и взятки брали ещё со времен царя Гороха, но такой наглости мир ещё не видел. Ты, как говорят англичане, между молотом и наковальней. Когда булыжником бьют по лягушке, неизвестно, какая сторона для неё будет смертельной.

– Ладно, что ты предлагаешь?

– Россия велика. Со всей «чиновнической гнидой» тебе сразу не справиться. Это уже огромная раковая опухоль на голове народа. Не будешь же ты всю голову отрубать? Вот и останется народ на всю жизнь с головной болью!

– Ладно, ладно, – поморщился президент. – Не сгущай краски!

– Не сгущаю! Хоть ты, сука, и посадил меня, но я говорил и говорю, что Россию спасут не президенты и их кореша, а массовое противораковое облучение. Ты можешь быть тем президентом, кто начнёт эту процедуру.

– Давай конкретней, а то я скоро проснусь!

– Помнишь старый анекдот из серии «армянское радио»? Армянское радио спрашивают: а можно ли построить коммунизм в Армении? Радио долго молчало, а потом ответило: можно, но лучше начать с Грузии! Вот если ты сразу начнёшь, скажем, с Москвы, то, как и армянам, чиновникам это очень не понравится, а ты начни, например, с Нижнего Новгорода.

– Что начни?

– Помнишь попытки со свободными экономическими зонами? Вот создай зону, свободную от чиновников. Эксперимент! Полностью контролируемую частными предпринимателями. За исключением военных подразделений и уголовной полиции. Чтобы предприниматели не разбаловались и не использовали свободу для беспредела. Всё остальное компьютеризовано.

– Бред какой-то! Сделай это, и вместо одного Ходорковского у меня на руках будет целая армия!

– Не факт! Ходорковского создала коррумпированная бюрократия! Там же всё будет регулировать рынок. Любая организация, отвечающая за качество, безопасность и конкурентоспособность, не позволит ни строить, ни производить, ни продавать что-нибудь некачественное. Вместо тысячи чиновников, через которых проходят нужные разрешающие документы, будет маленькая компетентная структура, опасающаяся за своё существование. Им не нужно давать взятки. Они станут существовать на доходы от услуг. Они будут заинтересованы в скоростном прохождении процесса, чтобы заняться другим. Халтура наказуема на коммерческой основе. Штраф и компенсация. Не пройдёт некачественная архитектура, не пройдёт инспекция за взятку, не пройдут опасные для здоровья продукты, не пройдут испытания врачи, технический персонал, несмотря на их золотые медали. Не будут создаваться липовые компании для обслуживания больших проектов. Всё будет решать рынок и его правила. Вот строит ваш мэр дорогу или мост, или жилые дома, а кто подрядчики, поставщики? Девяносто процентов родственники или друзья мэра. Ты что, способен это контролировать? Да, много хорошего мэр сотворил, ну а сколько он на этом заработал, не считая родственников и друзей? Ты хочешь сказать, Счётная палата способна? Ни одного инцидента, даже подозрения на коррупцию?! Ты сам-то веришь, что это возможно?

– Ну, ты полез!

– Ты же полез в мои дела? Сколько государство от этого поимело? А ты сделай то же самое со всеми олигархами до единого. Ты утроишь свой бюджет, и народ хлопать в ладошки будет. Громко, громко! Я до «курорта», что ты мне организовал, выпивал с нашим общим другом из прокураторы. Он и говорит: если бы мне развязали руки и дали двести омоновцев и сто бухгалтеров и финансистов, можно было бы огородить всю Рублёвку колючей проволокой, и каждый второй бы был арестантом, а казна пополнилась бы так, что нефтяные доходы оказались бы просто детской копилкой!

– Если бы я решился на это, я бы не дошёл от моего кабинета до сортира!

– Вот почему я и предлагаю образовательно-экспериментальный процесс в отдельно взятом городе. Чтобы народ там, включая крупных предпринимателей, не боялся возможной участи Рублёвки.

И ещё! Вот ты всё выступаешь с лозунгами против коррупции чиновников, а не проще ли тебе урезать их полномочия? Убери чиновников от кормушки, где выдают разные разрешения и устраивают разные инспекции, и предоставь эти права страховым компаниям. Нужно разрешение на строительство – пусть они их выдают и контролируют! Ведь им придётся выплачивать по страховым полисам, и они будут лбами землю рыть, чтобы не допустить брак. Да, увеличится цена полисов, но будут меньше рушиться дома, будет меньше пожаров и не надо будет конвертов со взятками! Ты сэкономишь на раздутых штатах в министерствах и учреждениях. Изучи английскую или австралийскую модель. Там есть комитеты, проверяющие функции страховых компаний, но бюрократия в разы меньше, чем у тебя! Если, конечно, ты не боишься обидеть свою элиту, что живёт на откатах!!

– Что-то мне хочется быстрее проснуться! Ты так и до страны без центральной власти докатишься! А кто тогда перед любимыми избирателями по телеку мелькать будет?

Семь летних дней

Когда ты управляешь повозкой, нагруженной золотом, и повозка неуправляемо летит к пропасти, что ты в этот момент ценишь больше – золото или свою жизнь?

Из беседы с буддийским монахом.

Таиланд, 2012 год

Россию лихорадило. Россию всегда лихорадит. Эта страна, похоже, не любит покоя. Войны, бунты, революции, падение империй. После конца Второй мировой войны все европейские страны и страны Северной Америки восстанавливали и укрепляли свою экономику. Как бы пробуждаясь от рутины, изредка встряхивались и меняли свои режимы, не проливая крови, за исключением побитых носов в забастовках и предвыборных манифестациях. Россия же ничего мирно и спокойно не может. Сталину мало было 26 миллионов убитых на войне, так он продолжал геноцид, заморив в лагерях ещё столько же. До сих пор страна не может укрепить свою демографию.

В начале девяностых рухнула ещё одна империя – советская, на этот раз сравнительно малой кровью. Затем на страну опустился хаос. Правда, хаос был и во все времена советского режима, но это был более или менее контролируемый хаос, результат попытки заставить мёртвую лошадь тянуть телегу в гору. Когда страна съела все ресурсы, пудрить мозги народу уже стало опасно, и придумали перестройку, а затем и вовсе распрощались с коммунизмом. Но не окончательно. Не хватило храбрости полностью отрубить голову дракону, и, желая сделать снисхождение стареющим фанатам, сохранили коммунистическую партию как уже беззубого тигра.

Во главе партии вот уже больше 20 лет стоит человек, который пытается доказать миру, что он и вправду коммунист и вправду хочет вернуть коммунизм в страну «во имя справедливости». Он грозно машет картонными копьями, с энтузиазмом участвует в выборах, но страшно испугался, когда чуть не выиграл. Он понял, что возвращение коммунизма в Россию равносильно устройству колхоза на Луне. Если бы он получил власть, то пришлось бы работать всерьёз, регулируя всю экономику страны и внешнюю политику. А как?! Верующие коммунисты уже стары. Молодёжь примкнула только та, что любит поесть, но не любит работать. Основная масса, хоть и в основном не верит сегодняшней власти, ну и что – русский народ всегда был недоволен тем, что у него есть, но не видит альтернативы. Он не верит ни коммунистам, ни другим партиям, прирученным властью с целью придать правящему режиму видимость демократии.

Вот страну и лихорадит. Эта власть стала властью воров, а если воруют, но всем не дают, то надо возмущаться. Народу нашему, что бы ни делать, лишь бы ничего не делать, вот и высыпают на манифестации, чтобы покричать во время рабочего дня, успеть доделать свои дела, а потом поучаствовать и в более приятных и полезных тусовках. Все новоиспечённые революционеры и искатели правды, может быть, и искренне хотят наказать воров и народу понравиться, но, наложив на морду макияж, ведь не станешь умней! Один кричит, что надо всё отобрать и вернуть народу, а как это сделать, не подорвав экономику и не заглушив её движок? Другой вообще в экономике не разбирается, но придерживается теории «возьму власть, а там разберёмся», ну точно как дедушка Ленин. Раздолбать, сжечь, убить, а строить – «не знамо»!

Третьему надо демократии, а что это такое, не объясняет. Как в старом анекдоте: «Кеннеди говорит Хрущёву: “У нас демократия. Кто хочет, выходит в парк и кричит, что Кеннеди жулик и сволочь, и ему ничего за это не будет”. Хрущёв говорит: “У нас так же. Кто угодно может орать, что Кеннеди жулик и сволочь, и ему тоже за это ничего не будет!”» О какой демократии в традиционно недемократической стране идёт речь? В России это граничит с анархией. Вот власть грабит страну, а это не демократично! Мы тоже хотим грабить! Вот все, кто у руля, виллы и яхты за границей покупают, и мы тоже хотим. Хочется им напомнить, что из 10 тысяч стремившихся к кормушке 9999 отстреляны, обанкрочены или проглочены рейдами. Вы готовы к таким испытаниям? Из миллиона один становится знаменитой звездой на сцене и в спорте, а кто-нибудь серьёзно вникал, чего это стоит? В западных странах нет зависти и ненависти к звёздам и олигархам. Там все ждут своего шанса и рвут задницу, чтобы добраться до вершины. В России звёзд любят при жизни, а олигархов ненавидят и при жизни, и посмертно, говоря: «Сволочь, наворовал и подох, туда ему и дорога». То, что выжил и наворовал, – это плохо, но он сейчас и работодатель! Виновата вся система и в прошлом, и сейчас, что дают воровать, но часто задумываешься: а осталось бы всё это в старых коммунистических руках? Всё бы сжевала неэффективность государственной системы! Одно правда. Если тогда, за исключением номенклатуры, все были нищими и ущемлёнными, то сейчас появились полунищие, полубогатые, и уже на верхушке айсберга – запредельно богатые!

Не хотим быть полунищими, но трудиться в поте лица тоже не хотим. Эта сволочь на яхте с подводной лодкой катается, а я должен за десять тысяч за станком стоять?! Ну что поделаешь, менталитет у нас такой! «Государство сволочное! Вот у меня повалился забор на даче. Нет, чтобы пришёл чиновник с молотком и прикрепил доски!» И так по всей России! Загажено, разрушено, а «сволочная администрация» всё не идёт с молотком, метлой и банкой краски. «Лежишь целый день на диване у телека, а из щелей дует, и никакая сволочь целый год не придёт и щели не замажет!»

Пообижаются-пообижаются – и на Кипр, в Австралию, Америку и Канаду, а то и в Африку. Там из щелей не дует под пальмами. И все становятся жертвами режима. Все до одного! «Ты что сюда припёрся?» «Да здесь пособие по безработице больше, чем у нас жалованье»! А в Африке бананчик съел, и ностальгия пропала! В этом нет ничего зазорного. Всем хочется где лучше или кажется, что лучше, но зачем под это подводить научную основу?

Вот говорят: «Народ не виноват, это всё власть», – а власть откуда? С Луны? Исторически сложилось, что мы слепо попадаем под власть. Во время массовых арестов при Сталине один энкавэдэшник сказал: «Вот арестовываем мы тётку, и она, и мы знаем, что невиновную, и стоило бы ей просто заорать, как мы бы её оставили в покое». Упрощённо, но примерно так и есть! Власть по теории избирают, а на практике назначают! Кто же у власти? Марсиане? Что сейчас народ делает? Идёт толпой к Кремлю и робко стучится: «Откройте, а то уж очень хочется по-демократически поговорить»! А те отвечают: «У нас демократия, хотим – говорим, не хотим – не говорим. Вы нас выбрали, вот и ждите теперь других выборов, а там видно будет»! И так десятилетиями! И народ-то вроде не крепостные уже, а уж очень напоминает ходоков к Ленину. Очень обидное клише, но оно и сейчас имеет свою силу: «Каждый народ заслуживает ту власть, которую он выбирает»!

Все «герои» этой повести – реальные люди, и события, связанные с ними, так же реальны. Подобными персонажами кишит вся страна, поэтому придумывать ничего не надо. Автор сам переболел этими событиями после многих бесед и прочитанных материалов.

Так что все реальны, включая «Седовласого», или Сергея Сергеевича. Таких мало, но они всё чаще подают свой голос. Это голос отчаяния и безысходности. Это голос оттуда, куда вход рубль, а выход – два!

В этой истории нет захватывающей погони, оглушительной стрельбы, горячего секса или сложного сценария. На главного героя просто нахлынуло чувство совести, появилось желание уйти от гадости, царящей в кругах сильных мира сего. Но может ли он это сделать, когда, заплатив рубль за вход, не сможет отдать двух рублей за выход?

День первый

Чёрный джип «БМВ», похоже, бронированный, судя по низкой посадке. В нём было только трое мужчин, включая водителя. Машина остановилась у грузинского ресторана в Лужниках и из неё сначала выскочил водитель, встав у двери с пассажирской стороны. Потом вышел мужчина спортивного телосложения – в джинсах и чёрном пиджаке, почти таком же, как у водителя. Он встал в стороне, и только тогда, медленно спуская ноги на ступеньку джипа и держась двумя руками за крышу машины, так же медленно вытолкнул своё тело наружу из двери, открытой водителем, седовласый мужчина в элегантном светло-сером костюме.

Он кивнул в сторону ресторана, и оба сопровождающих молча и быстро прошли шагов двадцать к крыльцу ресторана, взбежали по ступенькам на площадку, зашли внутрь и так же быстро вернулись к джипу. Седовласый остался сидеть, не изменив позы.

– Сергея ещё нет, а так всё в норме, – отрапортовал спортивного вида мужчина.

– Нечего было гнать! Не на службу ехали, и до шести ещё двадцать минут. Ладно, погуляйте. Проголодаетесь, зайдите к администратору или к Илье, если он сегодня дежурит.

– Да мы не голодны, Сергей Сергеевич! Как сын подъедет, мы подождём в машине.

– Ну ладно, я сам разомнусь чуток, а вы не бродите за мной, незачем, здесь всегда все свои.

Седовласый был высокого роста, статный, с прямыми седыми волосами, зачёсанными назад, и коротко подстриженными бородкой и усами. Лицо его выражало усталость, а голос – твёрдую властность.

– Не положено нам оставлять вас одного даже дома, Сергей Сергеевич, что это вы каждый раз?..

– Ну и хрен с вами, – строго, но беззлобно бросил седовласый. Уже не обращая внимания на свою охрану, пошёл, заложив руки за спину, в сторону ресторана, но на ступеньки не поднялся, а прошёл мимо и остановился у клеток с домашними животными, которых, скорее всего, держали для ресторанной кухни. Там были и куры, и индюшки, и поросята, сосущие распластавшуюся свинью.

Седовласый поскрёб пальцами по сетке:

– Ну что, не сожрали вас ещё за неделю? – Ни курицы, ни важно шагающий за ними петух, ни свинья на посетителя не обращали внимания. Тот, вновь заложив руки за спину, дошёл до последней клетки, медленно прошёл мимо джипа и направился к реке.

Закат постепенно менял цвет реки с серого на тёмно-зелёный, отражая большие деревья на противоположном берегу. По ней скользили несколько длинных спортивных лодок по шесть гребцов в каждой, которые ритмично и слаженно наклонялись вперёд и потом резко бросали свои спины назад. Седовласый понаблюдал за ними, пока они не скрылись за поворотом реки, взглянул на часы и повернул голову к охране. Они стояли в пяти метрах и на взгляд своего босса оба отрицательно помотали головой.

Со стороны входа в парк проехали несколько легковушек. Заметив их издалека, охранники шагнули ближе к седовласому. Тот как-то обречённо посмотрел на них, потом на часы. Было без пяти шесть. Жара не ослабевала, но солнце уже устало убирало жгучие лучи. Оно задержалось где-то за кронами деревьев на противоположном берегу, и тени этих деревьев становились гуще, вздрагивая от едва заметной ряби. Ровно в шесть на дороге от входа в парк показался силуэт молодого человека, и ещё через минуту он, в джинсах, футболке и кроссовках, почти подбежал к троим мужчинам.

– Папа, извини, чуть не опоздал. Ловить машину бессмысленно, а от метро не рассчитал расстояние. – Молодой человек даже не посмотрел на охранников и подошёл к отцу, раскрывшему руки для объятий.

– Да ладно, Серж! Всё отлично! Не на самолёт же опаздываешь.

– Всё правильно, пап, но ты так любишь пунктуальность…

– Любил, сынок, любил, но уже нет такой необходимости. Ну, как ты? Рассказывай! Может, сразу за стол?

– Да я вроде не так голоден, но немного подустал и пить хочется.

– Ладно, давай сядем за стол, там тень и прохладней, а то можно и внутрь, к кондиционеру?

– Как тебе удобней, пап!

Охрана проводила их до ступенек, а сама вернулась к джипу. Молодой человек продолжал смотреть как будто сквозь них, не замечая.

Охранник, что помоложе, пробурчал:

– Всё ещё думает, что папаша всесилен!

– Не бухти! Нам платят за работу, а не за обидчивость. Как воспитали, так и ведёт себя! Хоть не хамит, и то ладно. Хочешь к рыжему вернуться? Тот тебе постоянно нос вправлял то влево, то вправо!

– Да я ничего, просто можно и повежливее быть.

– Привычка, брат, привычка! Я согласен. Можно бы и вежливости научиться! Ведь сколько лет уже за границей учится. Вроде можно от русского хамства отвыкнуть за это время. Наш-то не хам, просто детки таких привыкли к прислуге…

Открыв все четыре дверцы джипа, оба охранника полностью разложили передние сиденья и, включив радио, устроились поудобнее, не сводя глаз с ресторана. Посетители, задержавшиеся с позднего обеда, ушли, и ресторан ждал гостей на ужин. Отец и сын выбрали столик в конце антресолей.

– Ну а что нас-то ждёт? – опять завёл разговор самый молодой. – Ведь наш-то уже не у дел! Не президент и не премьер, чтобы сохранить все привилегии!

– Ну и хорошо, что не президент! Ты бы сейчас и зимой потел с такой ответственностью. Мне в администрации сказали, чтобы вести себя так, как прежде. Может, ещё вернётся в дело?

– Да, сейчас тяжело разбираться! Раньше вышибут из Кремля, и будешь ходить в почётных пенсионерах. Сейчас-то вот ещё цацкаются! Вот и ходи, гадай, возьмут обратно или не возьмут.

– Вот поэтому и предупредили! Не гадай, а исполняй!

– Да всё понятно, но просто интересно!

– Наш-то сам хороший мужик! Ни одного грубого слова за пять лет, а что детки – хрен с ними. Этот, может, просто разволновался и забыл поздороваться! Что случись, нам врежут так, что не поздоровится. Президент или нет! Давай-ка лучше пробегись по периметру для формальности!..

– Да на хрена? Здесь вход один, и ресторан весь наш. Машины за версту видать. Давно бы достали, если надо было!

– Не умничай! Сказали смотреть, значит, смотреть, а что и как – не наше дело. Что по мне, то я лучше с этим до пенсии пробуду, чем быть там, где могут и по башке…

Молодой нехотя поднялся с пассажирского сиденья и пошёл в сторону зверинца. Затем скрылся за рестораном и появился через пять минут с другой стороны.

– Всё тихо! А может, и нам пожрать?

– Мы же сказали, что не голодны! Ладно, дёргай и принеси мне пару шашлычков и колы.

– Это ты всегда за всех отвечаешь! Я с утра не жрал.

К столику седовласого подошли два официанта. Было видно, что гость хорошо им знаком, и, кроме дежурной вежливости, в их взглядах и манерах виделись теплота и уважительность.

Серж – копия отца, только не седой и без бородки с усами. Волосы так же ровно зачёсаны назад, и пальцы такие же длинные и прямые. Имя ему дали в честь деда. В его обращении к отцу всегда чувствовались искреннее тепло и уважение. Разговаривая с ним, Серж смотрел отцу в глаза и слушал его очень внимательно, не прерывая. Выслушав, он выдерживал паузы даже после несложных фраз отца и отвечал ровно, не возбуждаясь и не горячась, даже когда возбуждался отец. Этим подчёркивалось его хорошее воспитание, а его манера излагать свои мысли свидетельствовала о достойном образовании.

– Как обычно, Сергей Сергеевич? – дождавшись паузы в разговоре отца и сына, обратился пожилой официант.

– Серж, ты что-нибудь своего хочешь?

– Не, пап, я поем, только немного, хорошо?

– Съешь сколько съешь, здесь готовят так, что и сытый с удовольствием поест!

Официанты удалились, и через 10 минут на столе стояли лепёшки, салат и набор грузинской зелени. Не забыли принести и бутылку чуть охлаждённого грузинского вина.

– Ну как, научили у тебя в универе пить, как положено студенту?

– Пить научиться немудрено, мы попробовали всё, на что местные падки, но студенты обычно ведут себя демократично. Даже дети ну очень богатых и влиятельных не выделяются и пьют обычно пиво или разные смеси. Я ни того, ни другого не люблю, поэтому изредка причащался водкой с селёдкой… К тому же климат как-то не располагает к крепким напиткам. Вино, пиво, коктейли. Молодые вообще крепкое мало пьют, особенно не разбавленное.

– Да, чем дальше на юг, тем меньше пьют… Вот сколько я за азиатами ни наблюдал, не нашёл ни одного, кто бы мог с нами тягаться. Бывало, летишь в самолёте, полном японцев, и все до одного после первых же напитков краснеют – и в отключке!..

– А австралийских аборигенов в течение века нарочно спаивали, да и продолжают спаивать. Когда я узнал побольше об их судьбе, так всё уважение к англичанам пропало. Знаешь, в Тасмании колонизаторы так рассердились на аборигенов в конце девятнадцатого, что поубивали всех, кроме одной старухи, которая всё и рассказала. Но что цинично, так это отсутствие какого-либо сожаления, и только через сто лет австралийский премьер-министр как-то вяло сказал, что мы, мол, сожалеем, а сами продолжают давить аборигенов, только более изощрённо.

– И сколько их там положили?

– Пишут, что около тысячи.

– Наш «папа Сталин» в одной Москве столько в день расстреливал, а то и больше. Ну а что-нибудь положительное ты почерпнул там? Не жалеешь, что поехал не в Европу или Англию, а именно в Австралию? Меня твоя мать до сих пор корит!

– Положительного масса, папа. Представляешь – всё, что положительное там, перенести к нам! Там народ на первый взгляд расслабленный и даже заторможенный, но всё как-то крутится, вертится – не то что у нас! Я не говорю о Москве или Питере! Там даже в глубинке чистота и порядок. Даже обидно! Законов полно, и все работают, но их как-то не замечаешь. Как будто все сговорились и стали законопослушными.

– Так уж и все?!

– Ты знаешь, пап, такое впечатление, что все! Конечно, новости пестрят событиями и криминалом, но всё это как-то абстрактно, отдалённо. Чаще педофилы, наркоманы или бытовуха. Там целые фильмы создают о паре-другой разборок среди наркодилеров с убийством с максимум десятка из одной ямы. Мои сокурсники откровенно не верят мне, когда я рассказываю о наших разборках, особенно в девяностых.

– Ну, в Америке и почище нашего в тридцатых-то было!

– Пап, ты бы ещё послереволюционную Россию вспомнил! Сейчас двадцать первый век на дворе, всё поменялось. Отстрел идёт только в высоком бизнесе! Мне ли тебе объяснять!

– Сынок, мы очень быстро пришли к двадцать первому веку! У нас всегда и везде революции! Нет места эволюции, что была и в Штатах, и в Европе, и в Океании. У нас хотят мыслить эволюционно, а без автомата проблем не решают. И ещё долго так будет. Очень долго…

Сергей Сергеевич задумался, долил в бокал вина, сначала себе, потом подержал бутылку в руке и посмотрел в сторону официанта. Тот быстро подскочил, стал извиняться и забрал бутылку у Сергея Сергеевича. Посмотрел на бокал сына, который стоял нетронутым, и аккуратно поставил её на край стола.

– Если вообще что-то изменится! Я наблюдаю, как Россия, прежде всего Москва и Питер, превратилась то ли в Америку, то ли в Сингапур, а люди как будто и не изменились! Если в девяностых при всех трудностях люди хоть улыбались, а сейчас все озабоченные и хмурые, как при коммунистах. Везде шик и блеск, но не в глазах у людей! Или я привык уже, что там все и всем улыбаются? Я думаю, здесь можно и в психушку угодить, если начнёшь всем улыбаться! Как-то тяжело мне, пап, со дня возвращения! Там неизвестно, искренне ли улыбаются, но лучше их неискренние улыбки, чем наш озлобленный оскал на каждом шагу! И все твои кремлёвские собутыльники какие-то хмурые, и анекдоты рассказывают какие-то грустные.

Сергей Сергеевич барабанил пальцами по бокалу. Его взгляд на мгновение застыл не то на лепёшках, не то на салате.

– Собутыльников уже давно не было. Как мама?

– Живёт своей жизнью, как обычно. Ходит по салонам, магазинам. Сёстры, бабка с дедом, дача. За эту неделю, как я вернулся, я с ней общался часа два…

– Сынок, я не зову тебя к себе. Пока! Поживи с мамой. Мне нужно ещё прояснить своё положение. Ушёл я неожиданно и для них, и для себя, а у нас так не делают.

– Ты что, боишься чего-нибудь?

– Не то чтобы боюсь, а пуповину перерезать надо. Чем скорей, тем лучше, а это сопряжено с трудностями. И мне сейчас легче, когда я один.

– Нет, ты боишься! Волк живёт, пока он в стае, я-то это знаю.

– Я больше боюсь неизвестного, а в стае своих проблем сейчас хватает и с выборами, и с внутренним бардаком. Какой-то физической угрозы я не чувствую, пока все заняты, держась обеими руками за кресла. Если бы я боялся просто за себя, то достаточно уехать за тридевять земель и залечь на дно.

– Пап, за нас не бойся! Мне ещё два года, и я на ногах! Хватит у нас денег на два года?

– Я не зря ползал в осином гнезде столько лет! И комсомол, и компартия, и демократия, чёрт их подери! Польза в том, что заслужил много привилегий и… соответственно, капитал. Пусть не капитал Абрамовича, но и не методами Абрамовича! Пользоваться этим капиталом сложно. Просто вывезти за границу нельзя. Это может привлечь внимание не только ко мне, а этого не хотят, как ты говоришь, в стае. Вовремя я сделать этого не смог, а сейчас могут сделать из меня козла отпущения. Будут пасти, и к банку не подойдёшь. Остаются кредитки, но это, как ты понимаешь, не решение вопроса.

– Пап, вывозят, и много! Пишут, что одного коррупционного капитала в обращении больше трёхсот миллиардов долларов, а ты о своих копейках беспокоишься!

– В том-то и дело, что вывозят безнаказанно те, что в стае, а я почти хлопнул дверью, понимаешь! И не копейки, сынок, а много копеек!

– Так ты вызвал меня, чтобы решить эту проблему?

– Нет, сынок! Ни ты, ни я, ни мы вместе с тобой это не решим. Я знаю, как посадить человека под стеклянный колпак. Ты живи, шевелись, но, кому надо, тем всё видно. Абсолютно всё! Вон Березовский, вроде всех в кармане держал и власть «на место ставил», а эта же власть его пинком под задницу. Он и Абрамовича сделал, и президента, но не сумел тыл прикрыть, и свои же пауки сожрали его!

Сергей Сергеевич заметно возбудился. Он отодвинул от себя тарелку и чуть не опрокинул бокал с вином. Ресторан стал быстро заполняться посетителями. Когда столик рядом с ними заняли две пары, Сергей Сергеевич резко замолчал. Он стал расспрашивать сына о его учёбе, рассказал какой-то новый анекдот, стал чаще подносить к губам бокал и, отпивая, водил глазами, осматривая посетителей. Кивнул и помахал рукой одним, но ни разу не встал и не подошёл ни к кому, хотя явно он многих здесь знал.

– Пап, если ты хотел пооткровенничать, зачем ты пришёл сюда, где тебя все знают?!

– Так надо, сынок, я тебе всё объясню позже. Ты поел? Сладкое будешь?

Серж отрицательно помотал головой.

– Ну ладно, пока ещё светло, погуляем. Кирилл! – седовласый подозвал официанта. – Счёт принеси, а мясо для собаки.

В конце июня темнеет поздно. Было около девяти, и, хотя солнца уже давно не было видно за горой и деревьями на другой стороне реки, по-прежнему было светло. Охранники, увидев спускающихся по ступенькам ресторана шефа с сыном, выскочили из джипа и встали по обеим его сторонам.

– Парни, мы погуляем, а вы двигайтесь за нами.

Охранники переглянулись, но беспрекословно сели обратно в джип.

– Ты видишь, сынок, я так и не знаю, оберегают ли меня от кого-то или кого-то от меня! Я пригласил тебя сюда именно потому, что все меня знают и видят, с кем я! Я месяц как бы уже на пенсии, и если это не паранойя, то я чувствую глаза везде, даже в сортире. Если это паранойя, то ещё через месяц я успокоюсь. Если нет, то тебя вряд ли будут теребить, если мы станем открыто общаться. Я уповаю на твою память. Ни записей, бумажных или электронных, ни бесед с другими о моих делах не вести! Всё запоминай. Придя домой, достань любую книгу с полки и вписывай имена, цифры и так далее на полях этой книги. Цифры пиши справа налево, понял как? Ну и хорошо! Имена пиши снизу вверх по странице. Не запутайся. Пометки делай как бы по сути книги, и вставляй нужные слова. Это не только для себя, но и для меня, если я что забуду. На одной странице оставляй нужную информацию, а на другой только по сути книги, и так до конца. Ты всё понимаешь?

– Пап, неужели ты думаешь, что у тебя там все дураки?

– Нет, не думаю! Нам нужно выиграть время. Ты прав, если возьмутся за меня всерьёз, то наши хитрости не спасут. Ты понимаешь, даже простую доверенность на тебя или сестру, или маму я сделать не могу. Я тебе дам одну кредитку и маме другую для всего необходимого, хотя маму я твою уже хорошо обеспечил. Твой лимит – двадцать тысяч евро в месяц. Советую тебе открыть там счёт и каждую неделю откладывать по две-три тысячи. Если мои счета здесь проверяются, это мелочи.

– Ну а дальше-то как? Как с основными суммами, как я понимаю, в этом смысл?

– Да, в этом, но ответа тебе дать я сейчас не могу. Я тебе буду выдавать ту информацию, которую в случае чего ты сможешь использовать. Может быть, сможешь! Это подстраховка! Нет никаких гарантий ни на что! Мою стаю сейчас беспокоит первым делом не капитал, а как я себя поведу. Если побегу к СМИ, то их действия предсказуемы. Если докажу, что просто устал и хочу копаться в огороде, то это другое дело. Отбирать деньги они не будут. Для одних это мелочь, а для других сложно. Я больше опасаюсь всяких там следователей и журналистов, которых могут натравить на меня. Наша задача – безопасно отправить деньги туда, где их не выдадут сразу. Ни Швейцария, ни Кипр, ни твоя Австралия не надёжны. Сдают ещё как! Нет у меня ни связей, ни знаний о других странах. Никогда не думал, что «соскочу с корыта»! Буду потихоньку разбираться. Ты ещё пару недель пробудешь? Вот за это время мы должны что-то придумать! Хотя пара недель – это, может быть, и много. Если что произойдёт, то произойдёт и завтра.

– Да-а-а… Пап! Я не хочу ничего этим сказать, но честно заработал и заплатил налоги – спи спокойно!

– В этой стране ни власть, ни бизнес честностью не отличаются! Да так и везде, только здесь меры не знают! Когда такие суммы горой лежат, только бери, даже самый принципиальный ломается. Сам не придумаешь схемы – другие придумают и поделятся, чтобы молчал! Ты не представляешь себе, какое большое корыто и какая сытная кормушка, чтобы так легко отойти! Голова кругом от схем и участников от самого верха до самого низа. Я о стае говорю. Вне стаи остаётся обглоданная кость с небольшим количеством мяса, а народу кость достаётся уже полностью обсосанной!

– Ты же добровольно туда попал, пап!

– Да, но когда цинизм стал зашкаливать до умопомрачения, я и соскочил. Надеюсь, хватит силы воли не вернуться.

– Ушло же первое звено олигархов! Сейчас сидят в Лондоне и Израиле и смеются над президентом и его лизоблюдами.

– Ну, в общем-то так, но ушли они, заплатив громадную для них цену. Даже отдав жизнь. Ведь, получив власть и с нею ресурсы, ты уже не думаешь о власти и ресурсах. Это же не как ты копишь, скажем, на машину и, накопив, бежишь её выбирать. Те, кому власть дала заработать или красиво украсть, должны держать эту власть, которая обеспечит им сохранение наворованного. Идёт круговая порука. В нормальной круговой поруке каждый понимает взаимозависимость и играет по правилам, но всех не удовлетворишь, не зная их потолка, а аппетит растёт во время еды. Крёстный отец Кремля крестил, крестил, а его крестники не пожелали больше быть зависимыми и решили избавиться от много знающего и вредного еврея. Основной-то крестник вырос выше крёстного, к сожалению для него, не ростом, и понял, что с уходом первого президента России надо срочно культивировать второго. Наш крёстный так и не понял всю суть истории с антисемитизмом и стал поглядывать на престол. А престол не понял этих шуточных амбиций, и крёстный отец вылетел от сильного пинка под зад. Ну вылетел, так успокойся и наслаждайся наворованным, которого хватило бы на десять поколений, но жадность на деньги и власть не имеют границ, а вот это и сгубило фраера!

Крестник же и на бочку сел, и ножками болтает. Он и гарант наворованного семьёй первого президента, он же тугой кошелёк и гарант этой власти. Самый страшный сон для крестника – это смена власти не по его сценарию. Я встречал обоих на протяжении всей эпопеи. Один – это пресмыкающаяся гнида, в котором слились и советский, и постсоветский менталитет. Рвота от этой гниды наступала в первый же момент общения. Крестник же, скромно потупив глаза, в душе плевал на всех и не высовывался. Помнишь, в «Двенадцати стульях» заведующий старческого приюта воровал, стеснялся, но всё равно воровал? Крестник, в отличие от крёстного, будет с грустью нашкодившего щенка смотреть тебе в глаза и бояться, чтобы его не пнули. Он и сейчас не стал ждать, когда его могут пнуть, и защищался в Лондоне от своего бывшего друга, крёстного отца и учителя.

Если крёстный отец всё ещё дёргался в судорогах обиженного, неудовлетворённого и злого на судьбу, а особенно на тех, кто подстроил ему эту судьбу до своей мистической смерти, то крестник просто несчастный из-за своих успехов. Ему надоели зависимость от власти и их зависимость от него.

Он несчастен тем, что не чувствует себя в безопасности даже на своей яхте с подводной лодкой. И те, кто у власти и кого он кормит, и те, которым не досталось, могут когда-нибудь обидеться и в грубой форме отнять у него самое любимое – его жизнь – по тому же сценарию, как с его учителем. Я сам прекрасно понимаю, что это значит, – бояться своей тени и своих же стен, будь это стены простой квартиры или каменного дворца. Они постоянно меняют не только прислугу, но и жён. Они бы и рады кому-нибудь доверять, но нет у них такой возможности!

– Да, я понимаю, пап, что крёстный отец был вторым Троцким для сегодняшнего режима, но крестника-то они оберегают?!

– Для тех, кто на самом верху, самый лучший вариант – это исчезновение обоих по «щучьему велению», без скандалов и угрозы быть причастными к этому. С учётом, конечно, доступа ко всему награбленному. Любая власть цинична тем, что не любит выражать признательность, а с ней и признать зависимость. Знаешь, что самка пожирает самца-богомола во время совокупления? Вот власть и хотела бы быть этой самкой!

– А много таких, как ты, в системе сегодня?

– Есть, но они одиноки, а один в поле не воин. Даже наш президент очень одинок. Он тоже бы рад соскочить, но ему просто не дадут. Он понимает, что он кукла на ниточках, но всех, кто дёргает за ниточки, он не знает. Он догадывается, но не знает. Когда один стал дёргать очень явно для окружающих, он его упрятал в тюрьму, и остальные до поры до времени – как «мыши под метлой»!

– Там всё очень запутанно. Я слушаю президентские и прокурорские выступления и часто думаю: ведь предел этому должен быть. Если он покусился на власть, то были же другие механизмы остановить его!

– Да, там всё очень сложно, но мне лично ясно, что этот еврей или полуеврей уже самим этим фактом непопулярен. За то, в чём его официально обвиняют, можно посадить не только всех олигархов, но и всю администрацию президента и премьера, а то и их самих!

– Да, это несправедливо!

– Самое несправедливое то, что для ареста олигарха из олигархов были использованы все официальные ресурсы, а для того, чтобы накопать доказуемого компромата для всех других, достаточно дюжины хороших журналистов, но всех хороших журналистов просто поубивали и продолжат убивать, если станут лезть.

– Ты знаешь, в Австралии очень эффективны запросы в парламент. Все запросы любого депутата, будь это вопрос проблем в местной администрации или расходы самого премьер-министра, рассматриваются. Не дай бог кто-нибудь докопается до использования казённых средств, скажем, на покупку какой-нибудь безделушки!

– Ты это моим бывшим коллегам расскажи. Они с удовольствием посмеются! Во-первых, не жилец тот, кто докопается, а во-вторых, абсурдно копаться в покупках безделиц, когда воруют нефтяные компании, банки, заводы, фабрики, целые дворцы и здания! Ты можешь поймать за руку любого министра или члена президентской команды и предоставить доказательства, и что?.. Вся пресса пестрит конкретными примерами, и что делает президент? Да ничего! И будет ничего не делать! Создадут шумиху по борьбе с коррупцией. Забьют тюрьмы взяточниками в размерах пятисот долларов, вот и вся кампания. Власть сейчас говорит: «Вы хотите демократии и свободы? Да берите вы её, сколько хотите! Хотите травиться кокаином? Предоставим. Хотите гомосексуализм? Да хоть все станьте голубыми! Хотите грабить и убивать друг друга? Вперёд! Но не попадайтесь, а то дадим два года! Критикуйте власть на месте, губернаторов, мэров, местных администраторов. Ловите за руку местных чиновников и давите их, давите в прессе! Но на святое руку не поднимать, а святое – это всё, что в стенах Кремля!»

– Грустно, папа, от всего этого! Я не впервые слышу об этом. В Сиднее очень большая русская диаспора. Когда я их слушаю, думаю, вот неудачники, в России не получилось, вот и злость! Встречал очень умных и здравомыслящих, но никогда так серьёзно не воспринимал их теории о власти. В большинстве это аналитики. С самой властью не сталкивались, но чётко раскладывают всё по полкам. Как и ты, но не из логова! Не мне тебя судить, но я, наверное, давно бы соскочил! Когда я возвращаюсь, мне даже как-то неудобно быть сыном из очень успешной семьи. Ну, пусть не из семьи, но с очень влиятельным папой. После Австралии весь этот блеск Москвы и Питера кажется ёлочными украшениями, мишурой. Вот пройдёт Новый год, и все шарики снимут. А пройдусь я по деревне рядом с дачей или заеду в Обнинск за продуктами, и такое впечатление, что я не в другом городе, а в другой стране. Это в ста двадцати километрах от столицы! Там можно развесить плакаты и лозунги, что висели до начала девяностых, и снимай себе фильмы о Советском Союзе без декораций!

– Да, Серж… Мы можем бесконечно находить примеры… Бесконечно! Оппозиция кричит об обманутом народе, а сами ждут момента, когда сами его смогут обманывать! Я не уверен, что в Австралии не обманывают, но там хоть на кости мясо оставляют! Что там, бедных и обездоленных нет? Да не крути головой, есть! Там база мышления другая. Там есть постоянство, даже с переменой власти. Там весь цинизм в том, что демократия разыгрывается очень успешно, и там та же кость, но класс имущих понимает, что если на кости не оставлять мясо, то могут и их погрызть. У нас же ничего не боятся, а если и боятся, то готовят себе место для побега! Вот я сам с негодованием тебе об этом говорю, а сам ищу пути для спокойной старости. Здесь мне её не видать. Воруем, плачем от стыда, но остановиться и не воровать не можем, но чаще и не плачем!

Ладно, сынок, ты парень смышлёный и можешь или осуждать, или понимать меня. Будущее всё на место поставит. Делай свои выводы и устраивай свою жизнь. База у тебя хорошая, в наркотики ты не ударишься, я знаю, а твоего будущего здесь я не вижу. В этом и я виноват! Пока ты здесь, давай мозговать, как нам дальше быть. Я не хочу тебя подставлять, но без тебя мне не справиться. Решай сам! Подумай, но ни с кем не советуйся! Я не обижусь, если ты не захочешь встревать. Давай завтра организуем пикник с шашлыками? Если хочешь подружку захватить, нет проблем.

– Пап, конкретно кого-нибудь нет, я их всех растерял! Жён декабристов уже не существует, и требовать, чтобы кто-нибудь ждал, несерьёзно! Есть одна, недалеко от маминого дома. Кажется, дочь одного из ваших. Мама говорит, тоже за границей учится. В Лондоне. Я её помню. Где-то на тусовке встречались. Будет интересно обменяться впечатлениями. Если нет, то побудем вдвоём с тобой.

– Ну ладно, смотри сам. Сейчас довезу тебя, завтра после десяти созвонимся. Хотя на пикник лучше собраться пораньше, но пожалею тебя. В машине продолжай рассказывать об Австралии, как будто об этом мы только и беседовали.

– Понял, пап, понял. Ты знаешь, почему я не хотел бы стать таким, как ты?

Седовласый резко повернул голову к сыну.

– Я бы не смог жить, боясь говорить что хочу и где хочу!

– Да-а-а, нахватался ты там свободолюбия! Невозможно это ни там, ни здесь, если ты что-то значишь в этом мире! Ты же не хочешь ящики из вагонов разгружать всю свою жизнь? Как только ты попадаешь в определённый круг, так и начинаешь тратить всю энергию для прикрытия своей задницы. Весь секрет именно в том, чтобы иметь поменьше свободы для болтовни. Так безопасней! Эта мудрость приходит с годами!

Темнело. Сумерки опускались медленно. Ещё были видны деревья на том берегу, но угадывались лишь их очертания. Где-то неподалёку перекликались лягушки, и изредка плескалась рыба, или те же лягушки. Седовласый поднял руку и потянул сына с тропинки к дороге. Джип прижался к обочине и поглотил пассажиров. Фары пересилили сумрак и далеко прощупывали пустую дорогу, захватывая придорожные кусты. Пассажиры долго молчали и смотрели каждый в своё окно.

– Домой? – спросил водитель.

– Да, но сперва на Рублёвку… Хотя нет, отвези меня, чтобы не возвращаться.

Потом отец и сын болтали об Австралии, об общих знакомых и предстоящем пикнике. Машин было мало, и долетели они до большого элитного дома около Белорусского вокзала меньше чем за полчаса. Когда отец вышел и джип вылетел на Ленинградское шоссе, Серж с неожиданной весёлостью обратился к парням:

– Ну, и как папаша вам? Давно вы с ним?

Оба ответили что-то вежливое, и потом весь путь они провели в дружелюбной беседе, задавая вопросы о жизни в Австралии и рассказывая о московских событиях. Все трое понимали, что ни про отца, ни про их назначение говорить не нужно.

День второй

Весь день отец и сын пробыли на Клязьминском водохранилище. Охранники оказались мастерами по шашлыкам. Интересно представить реакцию англичанина при виде охранника, набирающего в рот вина и брызгающего на шашлыки, пока те потрескивают над угольками. Шашлыки – это искусство, и у каждого шашлычника свой рецепт «лучше всех» и свой метод приготовления.

К четырём оба порядочно проголодались, но седовласый настоял, чтобы охранники поели первыми, и отправил их искать грибы, которые были редки, как мамонты в хвойном лесу. Леса осталось мало. Всё было застроено квартирами и дачами, несмотря на шум самолётов, идущих на посадку прямо над головой. То и дело рёв их моторов заставлял беседующих переходить почти на крик. И так каждые 10–20 минут.

Когда охранники скрылись из виду, отец с сыном пошли к воде. Шашлыки жарили не одни они. Дым от мангалов поднимался над травой то там, то здесь. Запах от шашлыков пропитал весь воздух и создавал особую привлекательность природе. Охранники тем временем тихо переругивались:

– Нам же сказали не выпускать их из виду.

– А мы и не упускаем. Мы их видим, а они нас – нет! Никто новый не подъезжал, когда мы появились, а те, что уже там, не из-за нас приехали. Мы сами-то на Истру собирались, а приехали сюда.

– Всё равно врежут, если что. Ты думаешь, шеф нарочно петляет?

– Скорее профессиональная привычка! Ты помнишь, чтобы он хоть раз заранее предупреждал о маршруте?

– А чего ему сейчас бояться? Вроде бы на пенсии!

– Я тебе говорю, не боится, а привычка. Вчера ночью звонил наш, кремлёвский! Он в курсе, что сын здесь, и в курсе, что шеф отдыхает. Значит, у них ещё канал есть!

– Конечно, есть! Мы же не знаем, почему шеф не у дел! И прослушка, наверное, и соседи!

– И мы!

– А что мы?! Мы же только видим, а слышим только то, что можно! Шеф всегда, не только сейчас, про дела не говорил при нас!

– Блин, как при коммуняках при Сталине!

– Сейчас похлеще! Технология такая, что за версту слышно, не только видно.

– Ты боевиков насмотрелся. Там у коммерсантов ещё есть возможность хитрых жучков понаставить, а у нас только в экстремальных случаях! Вон на мобилки и то бюджет урезали, а требуют, блин, двадцать четыре часа бдительности.

– Если бы шеф боялся, что его пасут, он бы вёл себя поосторожней, но он просто общения избегает, заметил? За время его «отдыха» он ещё никого не встречал. Даже к соседу не заходит.

– Может, надоели ему все до чёртиков?!

– Ладно, не нашего это ума дело! Сказали – смотри в оба, вот и смотри. Только самодеятельностью не занимайся, а то неизвестно, откуда по башке прилетит.

Грибов они не нашли, да особенно и не искали, прогуливаясь по краю маленького леска, не упуская шефа из виду. Вернувшись к мангалу, затушили угли и сели в джип.

– Ну что, не уговорил малый свою соседку?

Сергей Сергеевич и Серж лежали на пледе под двумя берёзами.

– Да она всю ночь где-то тусовалась и сейчас всё ещё спит, наверное!

– Мы вроде бы и сами не старые, но чёрт это поколение поймёт! У некоторых парочек вроде любовь, а каждый сам по себе болтается! И здесь – не успел малый уехать, а у той уже полдюжины других парней!

– Значит, малый не сильно её зацепил! Он что, за границей монахом был? Да и была ли любовь? Просто хорошие знакомые.

– Да вообще молодёжь сегодня ведёт себя странно! Я понимаю, если бы парочки были женаты с десяток лет, то понятны бы были их выкрутасы… я сам мужик, но никак не пойму, как можно в этом возрасте быть такими циниками?!

– Мне кажется, мы ещё заражены советским духом! У нас семьдесят лет секса в стране не было! Одна любовь, верность и семейные ценности, а сейчас молодёжь ускоренная. Всё в этой долбаной стране после развала Союза направлено на уничтожение любой морали. Любовь потеряла свой смысл. Верность вообще стала неприличной, а семейные ценности вообще скоро исчезнут. Одни разводы!

– Когда наши предки жили впроголодь и боялись собственной тени, нужны были и любовь, и верность, и семейные ценности. Сейчас только наша церковь ещё пытается восстановить всё это, а государству и всему вокруг него, вообще-то, наплевать на мораль. Лишь бы не выступали против него, а там хоть закурись, заколись и поубивай друг друга…

– Это не только у нас!

– Да, но у нас копируют всю гадость и усовершенствуют эту гадость. Вот малый говорит, что видел подобное там, где он учится, но таких масштабов, как у нас, нет.

– У нас страна огромная, и за всем не уследишь!

– Так ведь раньше-то успевали следить! Сейчас посмотришь телек или почитаешь «Комсомолку», и складывается впечатление, что у нас рай на Земле, а тюрьмы и больницы непонятно почему забиты.

– Они и раньше были забиты. Сейчас хоть нет лагерей и массового уничтожения.

– Есть и лагеря, и массовое уничтожение! Не тех масштабов, но есть! Вон наш кореш весь Афган прошёл и по пьяни разбил морду своему командиру. Пять лет лагерей, и волосы дыбом встают от его рассказов. И это в двадцать первом веке! Никогда бы не поверил, если бы не знал его хорошо! Ты много видел по телеку или читал в газетах об этих исправительных колониях? До Солженицына мои родичи тоже не верили, хотя каждый второй во дворе или убит на войне, или подох в лагерях!

– У нас в России, наверное, нельзя иначе! Видимо, народ такой, напрашивается и получает, и власть не лучше. Сталин не только народ, но и власть шерстил, а эти вообще никого и ничего не боятся. Сталин – и тот боялся Троцкого и заграницу, а наши – никого!..

– Ну, не так уж всё плохо! При Сталине ты бы за эти разговоры десятку получил, а сейчас трепись сколько хочешь!

– Вот от этого-то и страшно! Не боятся они ничего, а если кого и стоит бояться, уничтожат так или иначе. У нас это называется «целевое использование ресурсов».

– Грустно как-то от всего этого! Вот мы маленькие люди, а сталкиваемся с таким говном среди кремлёвских, что хочется посадить их на вилы, как при Стеньке Разине! Везёшь такого суку, а он прямым текстом шпарит о своих проделках, думая, что ты сплошной идиот и ничего не понимаешь. Когда посадили Ходорковского, один, что рядом с президентом, радовался, что добился своего, и всё из-за того, что тот вовремя не поделился. Открытым текстом говорил, что никакого отношения к «уклонению от налогов» дело Ходорковского не имело! По статье «налогов» половина окружения президента и все другие олигархи должны были сесть. Так и лепил, и смеялся, что народ проглотит и не такое. Мне этот Ходорковский по фигу. Мне хоть их всех перестрелять, но слышать это от кремлёвского холуя было тошно!

– Папу Сталина скоро воскресят, как невинного монаха, если разрешат этой власти задержаться.

– А может быть, России и нужен папа Сталин или кто-нибудь похуже?

– Может быть, не зря кто-то сказал, что каждый народ заслуживает своих правителей!

– Да, жадность, апатия и трусость нас погубят или просто превратят в серую массу, кующую, сеющую и охраняющую подонков. Чем больше мы сознаём это, тем беспомощней себя чувствуем, будь мы водилы или профессора университетов!

– Стенька Разин нужен или Ленин.

– Да ладно, от перестановки мест слагаемых сумма не меняется! Так и будем жить или, скорее, прозябать. Будет Москва, и будет Россия… по отдельности! Вон наш машет! Пошли!

Стало прохладней. Отдыхающие быстро разъезжались, оставляя за собой кучу мусора у своих мангалов, несмотря на большое количество мусорных баков, расставленных в парке.

Сергей Сергеевич прошёлся мимо разбросанных углей и бутылок и с усмешкой сказал Сержу:

– Пока народ не научится не гадить там, где ест, порядка в стране не будет. Заметь, что приезжают сюда не мужики на телегах, а очень состоятельные люди… Что можно ожидать от такого поведения? В Австралии так же ведут себя?

– Коренные жители, в общем, ответственно себя ведут, а вот разные приезжие, особенно с Ближнего Востока, не лучше наших! Но там муниципальная служба отличная, и обычно к утру всё чисто. У нас же всё это будет накапливаться неделями, пока какой-нибудь начальник не прореагирует! Выборы градоначальников на многое влияют. Там, правда, услуги дорогие, но чиновники боятся за своё место. Здесь ничего не меняется и никто никого не боится!

– Ты прав, безнаказанность равносильна анархии, только эта анархия допускается в высших эшелонах власти и очень заразна для низших.

– Поэтому ты и решил соскочить?

– Не только поэтому, хотя в принципе это сыграло огромную роль в моём решении. Власть – это банка с ядовитыми пауками, и наступила моя очередь быть ужаленным или проглоченным.

– Пап, я понимаю, что многого тебе не хочется рассказывать даже мне, но мне любопытно, как власть вообще или наша сегодняшняя власть в частности выживает в этой банке, и довольно давно уже.

– Почему бы и нет? Трудно просто составить объективную картину и без обобщений не обойтись, но, в общем, власть – это трясина, которая засасывает медленно, но верно. Сначала ты думаешь: вот поверчусь там, раз есть такая возможность, а потом соскочу и займусь любимым делом, но вход стоит рубль, а выход – два!

Многие в истории пытались описать механизм создания и существования власти, но точного описания никто ещё не добился. Любая часть истории никогда не может быть объективной и воспринятой всеми одинаково. Несмотря на современные технологии. Летописи создавались под диктовку царей, а современный метод одурачивания народа – это поток или даже лавина информации. Есть видимость объективности СМИ, но только видимость. На любую объективность, неугодную власти, обрушивается водопад объективности угодной власти, и в результате власть никогда не проигрывает. Власть меняют не народ и не объективность информации, а пауки в банке и те, кто их туда помещает. Любая видимость успеха революции, переворота или демократической замены власти – это не что иное, как победа в процессе борьбы за власть небольшой кучки людей, а миллионы погибших в процессе и страдающий народ – это принцип «лес рубят – щепки летят»! Результат оправдывает средства.

Власть цинично защищает себя, но доказывает народу необходимость колонизации, революции, отечественной или гражданской войны, ГУЛАГов. Если Россия всё время борется с внутренним врагом, то есть своим народом, то Америка во имя своего народа борется с внешним врагом, больше за сохранение не своей страны, а зоны влияния для своей страны. Наша власть не может позволить себе эту роскошь. Она боится непредсказуемости своего народа и тратит много ресурсов на защиту от своего народа. Мы, конечно, лезли и в Афганистан, и во Вьетнам, и в Африку, и лезем в среднеазиатские регионы. В одних нам крепко надавали по морде, а в других ещё это предстоит. Это не умаление достоинств нашего многострадального народа. Народ нам подарил много героев, но власти нужны герои только для пропаганды. О них быстро забывают, от них отмахиваются, как от назойливых мух, когда те напоминают о себе. Олигархи пропивают и тратят на проституток больше, чем страна даёт своим героям-ветеранам. Я тебе это говорю не из слухов, а из статистики, что была доступна мне. Она может быть доступной каждому, но на любую каплю публикуемой информации, неугодной власти, будут выплеснуты вёдра опровержений от контролируемых СМИ, а сейчас все СМИ кон-тро-лиру-емые.

Я, как и некоторые другие при власти, пытался хоть по мелочам, но изменить что-нибудь, но натыкался на один ответ: система работает, не надо мутить воду. Как в анекдоте: попала группа в канализацию по самый рот. Стал один возмущаться, а другие говорят – не гони волну, захлебнёмся! Я в этом дерьме, где каждый боится гнать волну, пробыл двадцать лет. Я был частью власти и знаю, кто сделал эту власть, и знаю, как поступают с теми, кто может открыть правду, хотя эту правду и утопят мгновенно. Жить мне хочется, но я бы не побоялся стать донкихотом, если бы хоть чуточку был уверен, что сразу не попаду на крылья мельницы.

Сейчас я просто хочу исчезнуть. Сейчас им не до меня, но скоро система станет очень агрессивной, и власть будет охранять себя любыми методами. Она не боится коренных изменений для себя, но хочет сохранить свою неприкосновенность и создать себе такой культ, которому бы даже Сталин позавидовал!

– Да, пап, ты создал себе головоломку, и я даже не представляю, как тебе помочь. Я знаю, что там не все дураки и кто-то уже просчитал все твои шаги.

– Может быть! Сейчас никто не знает, как далеко я зашёл, и они не рискнут пойти на полное уничтожение, пока не убедятся, что я не оставил длинный след. Я пока не чувствую их полного внимания, и не знаю, когда оно проявится. Проявится или нет, но надо «делать ноги» с умом.

– Я думаю, первым делом надо усыпить бдительность твоих «сторожевых псов».

– Я сомневаюсь, что они предадут меня ради предательства. Это умные и очень преданные ребята, но ты прав: надо готовиться тщательно.

У Сержа, как и у многих молодых людей его окружения, не было ни обострённого чувства патриотизма, ни любви к Родине и своему народу. Про эпоху Советского Союза он, конечно, знал много, но лозунги того периода считал неприемлемыми для современной жизни себя самого и своих сверстников. Россию лихорадило не только в масштабах глобальной политики и экономики, но и болезненным культурным развитием. С первых же лет падения Союза народ перестал волноваться о своём наследии. Многое, что было запретно в Союзе, становилось всё доступней, и в это доступное включилось и гибельное для морального развития. Русская классика и культурные достижения стали невостребованными, и молодёжь с жадностью накинулась на всё доселе запретное, включая порнуху и наркотики. В первый же десяток лет Россия впитала в себя всё пагубное, на что ушли десятки лет на Западе в общем и в Америке в частности. Серж понимал, что скорость морального тления невозможно замедлить, и ему оставалось только наблюдать за этим тлением и реакцией на происходящее своих сверстников.

Россия осталась нацией умных, талантливых и высокообразованных людей, но какая-то непреодолимая сила толкала этих людей всё дальше и дальше от их наследия, и они чурались всего русского, национального. А если что национальное и проявлялось, то это направляли на нацизм, а не на восстановление и укрепление наследия. Системе нужны были погромы, но не спонтанные, а хорошо срежиссированные.

Сам Серж осуждал то, что организовывалось сверху, как и осуждал своё привилегированное окружение. Он понимал состояние своего отца, пусть и по своим представлениям. Во всём, что он сам считал пагубным для своего поколения, он винил круг отца, хотя уважал его и был благодарен ему за свою почти беспечную жизнь.

Серж долго молчал и прислушивался к шуму берёзового леса. Низко пролетел на посадку ещё один лайнер, на этот раз таиландской авиакомпании.

«И как местные жители терпят такой шум чуть не каждые 10 минут? – подумал он. – По-видимому, близость воды и леса компенсируют этот шум». Серж часто бывал здесь и с родителями, и с друзьями, и наблюдал, как безжалостно вырубался этот лес, несмотря на статус заповедника.

«Скоро здесь будет как на Рублёвке», – с грустью подумал он. Рублёвка из завидного дачного посёлка, обитателями которого были известные учёные и государственные деятели, превратилась в нагромождение кичливых коттеджей-монстров за высокими заборами. Никто уже не беспокоился за лес и экологию. Цель жить в этом престижном районе приняла болезненные формы, и все забыли, что престижным он был из-за чистоты природы, векового леса и дач, жители которых знали друг друга и понимали, за какие заслуги им дана эта привилегия. Сейчас район стал винегретом из бывших «заслуженных», которые в ужасе наблюдали за уничтожением когда-то размеренной дачной жизни, и «новых русских», возводивших свои коттеджи без всяких архитектурных правил, окружая их 3-метровыми заборами. Такие постройки выдавали полное отсутствие вкуса хозяев, принося неудобства соседям и приводя к гибели леса. Но стремление построить самое высокое и пафосное убожество неистребимо. Сейчас каждый клочок земли занят этим архитектурным уродством, опережающим соседей в безвкусице и излишествах, гаражах, в которых стоят самые дорогие автомобили в мире.

Словно околдованные самим названием «Рублёвка», несмотря на плохое водоснабжение и электричество, опьянённые избытком наворованных денег, обвешанные золотыми цепями, хлынули сюда, как паломники на Святую Землю, все отбросы общества со всей России. Правда, отбросами их сделает история, а сейчас, с начала XXI века, целое десятилетие на Рублёвке собиралось полбюджета страны – ведь в этом престижном месте считалось зазорным владеть меньше, чем десятками миллионов всё ещё очень привлекательных «зелёных».

Серж фактически и сам был из этой же среды, отличаясь только тем, что жил он в старом доме, доставшемся его деду за «заслуги перед народом». На его улице всё ещё жили внуки и правнуки «заслуженных», и он знал многих из них, но сейчас за их домами выросли особняки, хозяев которых никто не видел и не знал. Отец шутил, советуя своему коллеге построить элитную тюрьму по соседству, которую спокойно можно было забить новыми поселенцами Рублёвки.

Соседний район он называл Кремлёвкой и считал, что для того района тоже стоило бы построить отдельную тюрьму.

Серж знал о крахах империй и понимал причины, приведшие к этим крахам. Несмотря на свою молодость, он также знал, что эти маленькие империи внутри страны не вечны, и наступит и их конец, может, даже и при его жизни. Он понимал состояние отца, но один в поле не воин, и сознавал, что отец хочет вовремя «вылезти из банки с пауками», раньше, чем их раздавит беспощадное народное правосудие. Это «народное правосудие» тоже попадёт под другое правосудие, но Россия по-другому не может, и так будет до тех пор, пока как у Пушкина: «товарищ, верь, взойдёт она, звезда пленительного счастья…»

– О чём ты так задумался, сынок? Может быть, ты ещё не очухался после перелёта?

– Не, пап, как-то тоскливо мне становится каждый раз, как я возвращаюсь домой. Два года в Австралии достаточно, чтобы сравнить жизнь и там, и здесь. И понимаю я, что нельзя сравнивать Северный и Южный полюсы, но ведь и в Австралии живут такие же люди! И у них куча проблем, социальных и политических, но все знают, что хоть и хорошо оркестрованная, но всё-таки демократия! Надоел людям лидер одной партии у власти – меняют его на другого. Многие понимают, что хрен редьки не слаще, но надеются, что новая власть что-то изменит к лучшему, и так и происходит, пусть это лишь видимость, но она не раздражает. Я не комсомолец и не бью себя в грудь, восхваляя свой народ, хотя и есть чем гордиться. Австралийцы тоже могут похвалиться большим количеством талантов, но им даётся возможность жить своими темпами и своими традициями целыми поколениями. Ну и пусть, раз им так нравится. У нас же преобладают озлобленность, желание в корне что-то изменить, и этим пользуются оппортунисты, которые именем своего народа, его желаниями лезут во власть ради власти, и народ никак не может очнуться от этого гипноза! Ну, пусть будет лучше та гнилая демократия Запада, чем постоянный страх кровавой бойни. Именно этот страх делает народ мягкой глиной в руках оппортунистов. Я согласен, нет войны – это хорошо! Я согласен, что есть что пожрать – это хорошо! Но мы не двигаемся в правильном направлении как Страна! Мы двигаемся как Москва и Санкт-Петербург, но не как Россия. Помнишь нашу поездку в Благовещенск? Это было лет десять тому назад. Даже тогда китайские поселения на той стороне реки, видные без бинокля, меняли свой облик, а сейчас это модные, развитые городки, а что у нас? Ещё более разрушенные домики и полное отсутствие дорог! Что мы, полные идиоты? Там тоже коррупция и воровство, но там и расстреливают за это, а если у полуторамиллиардного населения тысяча показательных расстрелов, то у нашего 170-миллионного российского населения десять миллионов можно спокойно отстреливать. Я ничего нового не сказал. Ты это знаешь, об этом пишут и спорят, и показывают пальцем – и что? Рыба уже сгнила с головы, и поэтому там у вас, наверху, никто не будет подпиливать сук, на котором они сидят! В Италии, во Франции глав правительства обвиняют в коррупции, обсуждают, но не трогают, так хоть обсуждают, и дороги им во власть уже не будет, а у нас?

– Сынок, «умом Россию не понять»! Вот ты, наверное, не поверишь, но когда я начинал в Кремле, были люди, очень сильные и талантливые люди, бессребреники, которые думали не о себе, а о России! Были, они и сейчас есть, но войди в полный автобус с потными пассажирами, и сам будешь потом вонять, хотя от этого можно отмыться. Когда же руки по локоть в крови и по плечо в казне, то нет других мыслей, кроме как «сохранить состояние покоя и равномерного движения»! Тут уже не до России и её народа, а как бы не попасть в немилость босса. Вот тогда босс и сделает из тебя показательный пример. Никакая другая власть, приди она сейчас, ничего не изменит. Лет пять она будет разбираться, что к чему, а потом медленно, но верно влезет в ту же трясину, а в процессе наломает столько дров, что народу в два поколения не разобраться. Не сравнивай с Китаем или Австралией! В Китае миллиард дармовой рабочей силы, а в Австралии двадцать семь миллионов разношерстного населения. Помнишь притчу о Вавилонской башне? Её не достроили только потому, что Бог внедрил много языков и люди друг друга не понимали, а у нас из двухсот шестидесяти миллионов в Советском Союзе сделали сто семьдесят миллионов россиян, которых трясли и продолжают трясти и войны, и голод, и «новые русские». В Китае настолько сильная и сытая армия, что в корне пресечёт любое внутреннее брожение. В Австралии все получают, что им нужно, и живут неплохо. Полиция на дорогах не берёт взятки, потому что боятся потерять хорошо оплачиваемое место, и то же с бюрократами. К тому же наказания очень болезненные. У нас же или ловят не тех, а если и поймают кого важного, то откупятся…

…Сильный гул самолёта, заходящего на посадку, заглушил последние слова седовласого. Гул утих, но отец и сын ещё долго сидели молча.

– Давай, сынок, завтра на рыбалку. Мои «душегубы», или охранники, не будут там пасти меня, и мы обсудим наши дальнейшие шаги. У тебя нет планов на ближайшие дни?

– Есть, папа, но ничего горящего. Я должен вернуться в конце августа, чтобы успеть к началу последней четверти в универе.

День третий

Россия живёт традициями! Если таковых нет, их придумывают. Редко кто может найти корни всех традиций. Рожают, крестят, женят и хоронят по традициям, которые незаметно меняются с поколениями, но все ссылаются на традиции и называют их народными. В супермаркетах продаются пельмени, состряпанные по «старинному традиционному рецепту»; морду бьют тоже по какой-то традиции и обязательно во время какого-нибудь весёлого торжества, по-видимому, от избыточного веселья. Морду бьют и на поминках, где нет причины для веселья, но дракой подвыпивший русский народ из поколения в поколение сохраняет всё те же традиции. Русские очень эмоциональны, особенно когда эмоции разжигаются водкой. Если русскому необходимо «излить душу», трезвым он этого не будет делать. В тридцатых годах прошлого века один русский изливал душу другому в купе скорого поезда Владивосток – Москва и до Москвы не доехал. Его сняли с поезда в Новосибирске и отправили в местный лагерь за антисоветскую пропаганду. Виной этому оказалась всё та же традиция – выпивать с первым встречным и выплёскивать на него всё, что накопилось в душе.

В двадцатом веке, особенно в конце его, когда телефон был почти в каждом российском доме, образовалась ещё одна традиция. Те, кто постарше, наверняка помнят фразу: «Это не телефонный разговор». В ней – страшная история контроля КГБ того периода. И хорошо бы, если бы только коммунистического!

Серж же услышал эту фразу от отца сейчас, спустя почти 15 лет после краха коммунистического строя.

– Пап, я покопался в Интернете и, кажется, нашёл способ решить твою проблему.

Ответа не последовало.

– Пап, ты слышишь?

– Сынок, вообще-то, у меня нет проблем, но ЭТО НЕ ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР!

Сержа бросило в пот: «Какой же я идиот!» За свои 25 лет он впервые услышал эту фразу от отца. Серж не был идиотом и прекрасно понял её истинный смысл. Он быстро нашёлся и сказал:

– Пап, ты забыл, что хотел решить проблему с новой телевизионной антенной?

Опять молчание на том конце провода.

– Да, Серж, забыл, но в ЖЭКе обещали помочь. Как с рыбалкой-то – завтра или в субботу?

– Нет проблем, но как насчёт ребят? Может, дать им отгул?

– Не надо менять режим, сынок, рановато пока.

Через час распечатка этого телефонного разговора легла на стол начальника отдела безопасности Кремля.

– Юрий Георгиевич! Не уверен, если это что-то значит, но наш «пенсионер» чем-то озабочен.

Юрий Георгиевич пробежал глазами по распечатке и посмотрел на своего подчинённого.

«Этот и в конфете что-нибудь горькое найдёт», – подумал начальник отдела. Он давно служил здесь, ещё с конца горбачёвского периода, и хорошо знал своего подчинённого. Его интуиция не раз оказывалась полезной. Новый глава администрации президента однажды вызвал Юрия Георгиевича и весьма туманно стал расспрашивать его об одном из помощников президента. Задав несколько вопросов, на которые Юрий Георгиевич не смог ответить на месте, глава администрации, как бы извиняясь, сказал:

– Он, – глава показал пальцем вверх, – интересуется здоровьем своего помощника и хочет выяснить: только ли состояние здоровья заставило подать его заявление об уходе. У нас, – глава обвёл рукой комнату, – здесь заявлений не подают. Вы понимаете, о чём я?

Юрий Георгиевич прекрасно понимал, о чём речь. «Здесь» отправляли на пенсию, переводили на другую должность вверх или вниз по служебной лестнице, хоронили с венками от президента, но никто просто так не уходил.

– Скажите, пожалуйста, – обратился начальник отдела к главе администрации, – были ли у «пенсионера» внутриаппаратные конфликты?

– Конфликты в коллективе всегда были, есть и будут, но уход на пенсию по собственному желанию – это всё равно что хлопнуть дверью, а там, – он вновь показал пальцем на потолок, – хотят знать.

– А всё-таки есть ли информации о явных, принципиальных разногласиях?

– В том-то и дело, что нет! При действующем президенте всё должно быть действующим! Президенту не нужны сюрпризы, и ваша задача – узнать, могут ли они быть! Вы меня поняли?

– Понял, – ответил начальник отдела безопасности, хотя в глубине души он ничего толком не понял. Это заставляло его вникать в суть дела, совсем не связанного с его прямой обязанностью, а это сложней, чем просто беспокоиться о безопасности самого президента и всего кремлёвского окружения.

– Не тратьте много времени. Мы не боимся каких-либо открытых выступлений со стороны «пенсионера». Мы просто не хотим сюрпризов. Поработайте недельку-две и доложите.

Юрий Георгиевич вышел, так и не понимая, о каких сюрпризах шла речь.

До Кремля Юрий Георгиевич, для друзей и близких – Жора, а для жены – Жорен, служил в питерском МВД, имел контакты с мэрией и с самим Собчаком. Когда второй президент России набирал команду, заместитель Собчака порекомендовал его как старательного и – что важнее – лояльного человека. Эта лояльность была сродни собачьей преданности хозяину, каким бы он ни был. В политику он не встревал и в офисных интригах не участвовал, но и не бегал с докладами к шефу, став невольным свидетелем таких интриг.

Для ближайших сотрудников его уровня он был Юрием Георгиевичем на службе и Георгиевичем или Жорой на домашних посиделках. Для верхов – начальником отдела внутренней безопасности, и Юрию Георгиевичу часто казалось, что они ни имени, ни фамилии его не знали. Снобизм, подобострастие, подхалимаж или, точнее, лизоблюдство царили во всех углах кремлёвской конторы. Самое важное в карьере всех президентских ассистентов и разного калибра руководителей – это быть замеченным Им, а предел мечтаний – быть вызванным на приём по какому-либо поводу. Президент же не стремился к сближению с сотрудниками и подчинялся установленному протоколу «вассал моего вассала – не мой вассал». Встречи без телекамер в корне отличались от хорошо прорепетированных бесед, попадающих в новости. Такие встречи могли быть сигналом или к повышению, или, наоборот, к концу карьеры.

У Юрия Георгиевича не было перспектив на повышение. Он мог уйти в МВД или ФСБ и там попытаться продвинуться, но в Кремле платили очень хорошо, и здесь он был хозяином положения. Подчинённые его боялись, и Юрий Георгиевич был уверен, что ни один из них не станет «копать» под него. Да и служил он так, что не могло быть причин для «подкапывания».

Службой личной безопасности президента управлял ещё один питерский, а для всех остальных роль Юрия Георгиевича не имела официального регламента. В неё входило всё – от проверки безопасности автомобильного парка до проверки различного груза, в большом количестве привозимого в Кремль, – от канцелярских товаров до продуктов питания. Работа была чётко отлажена, вся ответственность так же чётко распределена между помощниками.

Негласно ему также было поручено следить за «неадекватным» поведением всех, кто мог подойти к президенту ближе, чем на пушечный выстрел, но отбор и проверка допущенных в Кремль были настолько тщательны, что, как и при советском руководстве, не было ни одного инцидента неблагонадёжности. Даже при «кровавой чистке» 1937 года весь обслуживающий персонал остался нетронутым. Летели головы у верхушки, но сам Сталин не любил новых лиц в своем окружении. Вот и сейчас, с двухтысячного года, не было ни одной замены, ни одной смерти. Все если не знали друг друга по имени, то узнавали в лицо в бесконечных лабиринтах Кремля.

Поручение главы администрации президента озадачило Юрия Георгиевича.

– Ну, ушёл, устал человек, и что? – рассуждал он.

Сергей Сергеевич был замом президента и советником по дипломатическим вопросам. Он один из редких замов, потому что не питерский. Отец Сергея Сергеевича служил при Громыко почти в этой же должности, что и сын. Никаких сигналов о его неблагонадёжности никогда не поступало. В интригах не участвовал и со времён развала СССР был незаменим своим опытом и тонкостью знаний иностранной дипломатии. Дела таких людей Юрий Георгиевич никогда не открывал и ограничивался перекрёстными ссылками и рекомендациями из отдела кадров, закрепляемыми ежегодно службами внутренней безопасности.

Многие замы президента «по уши влезали» в крупные финансовые структуры и явно кормились за их счёт. С негласного благословения всех трёх российских президентов входили в состав корпораций и всё наглее и наглее обрастали капиталом, в сотни раз превышающим официальный оклад.

Юрий Георгиевич мог собрать такое количество компромата на этих служивых, что даже прирученная кремлёвская пресса за этот компромат целовала бы его ботинки. Поступали сигналы, и довольно частые, но у Юрия Георгиевича был список и устные указания не замечать информацию об этих людях. Он бы меньше удивился, если бы глава администрации приказал заняться одним из этих дельцов, но Сергей Сергеевич ни к каким кормушкам привязан не был, в крамоле не замечен, и вдруг такая инструкция!

Юрий Георгиевич немного приуныл. Что он должен делать? Он сам выделил Сергею Сергеевичу джип и охрану. Никто другой даже не заметил его ухода. Примерно месяц все думали, что Сергей Сергеевич на больничном. Совсем недавно глава администрации доложил президенту о его желании уйти в отставку.

– Мотивация? – резко спросил президент.

– По собственному желанию.

– Возраст?

– Да нет, ещё с десяток лет бы послужил. Мужик крепкий.

– Что сослуживцы говорят?

– Пока не знаю, но займусь этим вопросом.

– Займитесь. Проверьте связь, вы знаете с кем, и не откладывайте. Выборы скоро!

Главе администрации и в голову не приходило, что кто-то из его окружения мог что-то предпринимать с оппозицией ещё при власти существующего президента. Когда власть менялась, даже самые лояльные соратники быстро забывали о своей преданности и наперегонки бросались в ноги новой власти.

«Если получена установка проверить, значит, надо», – решил глава администрации и вызвал начальника внутренней безопасности.

…Ещё раз просмотрев докладную подчинённого с распечаткой телефонного разговора, Юрий Георгиевич нажал кнопку.

– Когда произошла беседа с сыном?

– Вчера.

– Не кажется ли тебе странным, что сын решает проблему с антенной? Какие ещё могут быть проблемы, которые ЖЭК не может решить? Подумай! Иди.

Юрий Георгиевич, закинув руки за спину, медленно прохаживался от стола к окну и обратно. Он пока не хотел привлекать всех своих помощников и обдумывал все возможные варианты причин отставки Сергея Сергеевича.

«Раз самый главный и глава администрации проявили интерес, значит, там что-то есть. Что? Может, “пенсионер” набрал компромата и хочет его слить? Наши СМИ настолько изобретательны, что придумают любой компромат, только что он даст? “Пенсионер” – не такая уж важная персона, чтобы его слушали, но даже если он и заинтересует резвого журналиста, то просто добавится ещё информации, и что? Президент настолько хорошо себя защитил, что на всё махнёт рукой, сказав “собака лает, ветер носит”, и всё опять будет вчерашней новостью. Ни Стенькой Разиным, ни Пугачёвым его не напугаешь, хотя он и опасается какого-нибудь спонтанного крупномасштабного восстания».

«Пенсионер» бывал за границей сотни раз, но ФСБ не присылали ни одного доклада, который мог бы насторожить. Здесь же он всегда на глазах и за 20 лет работы в аппарате даже антисоветских анекдотов не рассказывал, и во время застолий держал язык за зубами – никакой крамолы… Он даже с бабами в бане не бывал.

– Чёрт! – почесал Юрий Георгиевич макушку своей лысеющей головы, – лучше бы он в открытую с оппозицией дружил! Как будто мне делать нечего?! И с чего начинать? Хорошо, продолжу прослушку, но что это даст, если он уже что-то задумал и знает, что прослушка возможна?

На следующее утро он вызвал охрану «пенсионера», но те не могли рассказать ничего такого, что могло бы насторожить. Вдруг Юрий Георгиевич почувствовал азарт.

«Или хитрющий падло, или там им делать нечего», – подумал он, глядя на охранников.

– Ладно, смотрите в оба.

– А на что смотреть, шеф?

– К примеру, вы в курсе, что у «пенсионера» проблема с антенной?

– Нет, он ничего не говорил.

– Зайдите в ЖЭК и спросите, была ли заявка.

Юрий Георгиевич задумался, забарабанил пальцами по столу и произнёс:

– Хотя нет! Это насторожит «пенсионера», и он поймёт, что его прослушивают. Если он и так уже не понял, что его прослушивают. «Не олух же он!» – подумал Юрий Георгиевич и вновь посмотрел на охранников.

– Ладно, идите, – махнул он им рукой. Непонятно почему, но Юрий Георгиевич сейчас понял: с «пенсионером» стоит разобраться.

По воскресеньям дороги Москвы более-менее свободны – не то что в будни, когда машины часами стоят в пробках и невозможно предугадать, сколько времени потребуется, чтобы добраться до намеченной цели.

Охранники заехали за Сергеем Сергеевичем в семь утра, а в восемь уже были на Рублёвке. Серж ждал их за воротами, одетый в камуфляжные брюки и рубашку. На плече в чехле были разобранные удочки, а в руке – рюкзак с провизией и рыбацкими принадлежностями.

– Смотри, какой организованный, – улыбнулся Сергей Сергеевич. Он стал замечать в сыне многие качества, которые ему явно нравились.

«Как мало времени мы проводим с детьми, – подумал он. – Вся жизнь уходит на проклятую карьеру и заботу о тех, от которых одни неприятности в жизни! Грустно от того, что понимаешь это лишь на закате своей жизни!»

– Пап, я привёз насадки из Австралии. Интересно, как наша рыба будет клевать на австралийскую пластиковую наживку. На коралловых рифах я вытаскивал такую рыбину, что наши даже не верят.

– Сынок, здесь десять рыбаков на одну рыбку. На серьёзную рыбалку надо в Астрахань, да и там браконьеры уже всё повытаскивали, но шансов всё-таки больше.

– Места надо знать, – встрял охранник.

– Ну вези, если знаешь. Давай по коням, а то и так поздно выезжаем.

– Не смотри так на меня, пап. Я готов хоть ночь не спать, если надо!

Серж всё ещё чувствовал себя виноватым за промашку с телефонным звонком.

По дороге на Истру разговор не клеился. И Сергей Сергеевич, и Серж погрузились в свои мысли, рассеянно глядя на мелькающие за окном машины, дома и загородные домики.

Сергей Сергеевич изредка косился на сына. Служа в Кремле, он редко видел семью в полном составе. Отчуждённость с женой произошла как-то естественно, без семейных скандалов и взаимных упрёков. Ни с той, ни с другой стороны не было увлечений и измен. Оба с очень сильными характерами и с хорошим воспитанием – из тех интеллигентных семей, что чудом сохранились после повальной чистки сталинского периода.

Рождение сына Сержа, а вскоре и дочери Алёны на время сблизило супругов, но воспитанием детей занималась только жена, а для Сергея Сергеевича у неё не оставалось ни времени, ни ярких чувств. Интимность возникала всё реже и реже, и вскоре надобность в ней совсем пропала. Жена вертелась в своём кругу, принимала участие в различных благотворительных мероприятиях, литературных кружках, посещала театры. К мужу со временем у неё остались лишь уважение и некоторая материальная заинтересованность. Сергей Сергеевич знал, что некоторые мужчины в её окружении делают попытки к сближению, но у неё не было в этом необходимости, поэтому, глядя на них, все считали, что они – прекрасная и счастливая пара.

После смерти его родителей они какое-то время вместе прожили в доме отца на Рублёвке, а потом в начале девяностых приобрели большую квартиру в новом элитном доме у Белорусского вокзала. Жена была там несколько раз, когда квартира обставлялась. Под предлогом занятости на работе Сергей Сергеевич оставался ночевать там сначала изредка, а потом всё чаще и чаще. Вскоре супруги поняли, что жить в разных квартирах им обоим удобно. Их устраивала такая жизнь. Дети восприняли это легко, не задавая неудобных и щекотливых вопросов.

После распада СССР супруги встречались, беспокоясь о судьбах детей, но все изменения в стране лишь вскользь коснулись школ, где учились дети крупных чиновников, и вскоре появилась возможность обоим детям поехать учиться за границу. Пока дети учились за границей, Сергей Сергеевич не виделся с женой, но не забывал поздравлять её с днём рождения и праздниками.

Сейчас, сидя в джипе с сыном, он поглядывал на него с удовольствием. На душе у него было спокойно. Сына не надо было контролировать или следить за ним. Сергей Сергеевич не помнил, чтобы мальчика когда-то за что-то наказывали. Когда был жив его дед, тот давал внуку всё, что не успевал отец. Были охота и рыбалка, походы на Памир и подводное плавание. Дед многое рассказывал и никогда не поучал, а когда видел скверные выходки сверстников Сержа, просто говорил:

– Это, парень, они от непонимания нирваны так себя ведут. Когда будешь постарше, у тебя может появиться естественная необходимость вникнуть в буддистские традиции. Не все имеют возможность познакомиться с ними, а жаль.

– Деда, у нас же своя религия! По крайней мере, должна быть! Разве она не воспитывает те же качества, что и буддизм?

– Если ты имеешь в виду православие, то оно ещё очень молодо по сравнению с буддизмом. Буддизм не религия, а скорее философия, и намного доступнее, чем догмы нашей религии. Очень многое теряется из-за обрядов, мало понятных простым, недостаточно просвещённым прихожанам. Священники, и те не способны всё разъяснить нашей продвинутой молодёжи. Службы проходят на церковнославянском, а разъяснений мало. Вот стоят, тупо крестятся, а сколько человек понимают смысл обрядов? Хорошо ещё, что сейчас ходи, молись и проси у Бога что хочешь, а в мою молодость и в лагеря можно было загреметь, особенно таким, как я, уж очень партийным.

– Ну, а сейчас ты в Бога-то веруешь?

– Верую в единого Бога, в силу космическую, или, яснее, в небесную… А ты знаешь, что Бог в каждом из нас? Англичане говорят: “God is no body”, то есть NOBODY, что в переводе означает: «нет тела». Значит, это дух, а дух во всём живом и в тебе! Вот буддисты это понимали тысячи лет, и если ты попадёшь в среду буддистов, то увидишь спокойных, умиротворённых людей без агрессии и зла. Правда, сейчас уже не все такие, цивилизация и там напортила, но каждый даже самый важный чиновник проводит несколько дней в храмах, получая дозу просветления. Я не отговариваю тебя от нашей религии и не настраиваю против наших традиций. Всё это поистине важное и святое и очень важно для России сейчас, потому что были для неё страшные испытания, а сейчас ещё страшней. Коммунисты силой отбивали охоту к вере, а сейчас силу заменили несметным количеством соблазнов, и гибнут не только непросвещённые юношеские умы, но и вся нация в целом.

Дед очень понятно объяснял внуку и внучке разницу между добром и злом, не прибегая к штампам, языку школьного учителя или церковных наставлений. Дед и бабка окрестили внуков, когда Союз распался, и водили их в церковь на большие праздники. Дед разъяснял смысл той или иной службы и не настаивал на простаивании всей службы. Посещение церкви скоро стало хорошей семейной традицией и, Сергей Сергеевич был в этом уверен, помогло в воспитании детей.

Сергей Сергеевич, посвящая сына в свою тайну, не нагружал его всей полнотой информации. Это он делал не из недоверия, а скорее для безопасности сына. То, к чему он стремился, могло очень навредить паукам в банке.

– Серж, когда ты навещал Алёну, ты понял, как там всё функционирует?

– Что именно, пап? – Серж понимал, что отец не зря задавал такой вопрос при охранниках, но причину этого вопроса не смог сразу расшифровать. Он всё ещё помнил свой прокол во время разговора с отцом по телефону, поэтому сейчас насторожился.

– Ну, какие там законы, к примеру? Там сейчас куча наших проживает, и что, так просто приехал, и всё?

– Нет, совсем нет! Очень трудно в Англии получить право на жительство без очень больших денег. Можно, но трудно. Не легче, чем в Австралии, но туда наши с очень крупными бабками и не стремятся.

– И как, все тянутся к общению с соотечественниками и страдают от ностальгии?

– Трудно сказать. Сейчас же просто: сел и полетел домой, если за тобой нет хвоста криминального. Те, кто чего-то боится, не стремятся к общению. Я пару раз сходил в русский храм в одном известном районе, где обитает много наших, и народу было много. Очень разношёрстного! Я видел и знаменитостей, но все были очень скромно одеты – не было той показухи, которая бросается в глаза в наших больших соборах.

– Да, у нас это болезнь века!

– Там есть люди, рождённые, как говорят, в больших деньгах, но эта каста бывших лордов и джентльменов выделяется хорошим аристократическим вкусом, не связанным с большими деньгами. Просто очень хорошо воспитанные и образованные. Знаешь, это довольно скучные люди, у них своеобразное чувство юмора, которым они гордятся и который понятен не всем, как, скажем, у американцев.

– Как Алёна всё воспринимает?

– Что Алёна, пап, она родилась англичанкой! Я просто не представляю её сейчас в нашей среде. Даже мне иногда с ней сложно.

– Плачевно, Серж, очень плачевно! Дети состоятельных родителей испокон веков посылались учиться за границу, чтобы в дальнейшем использовали своё образование на благо Родины, а что толку, если они эту Родину, вернувшись, не воспринимают?

Серж посмотрел на охранников, но не удержался и воскликнул:

– Папа, да эти представители нашей молодёжи не хотят возвращаться! Никогда!

Сергей Сергеевич не боялся беседовать на эту тему, но поддерживать её не стал. Своей цели он достиг.

– Ладно, сынок, ещё не вечер! Многое может измениться.

– Ты так думаешь, папа?

Русская рыба не клевала на австралийскую наживку. Сергей Сергеевич позвонил охране, оставшейся на берегу, и приказал принести червей. На лодке отец и сын посмеивались над чудом австралийской рыбалки, обменивались анекдотами. Не было произнесено ни одной фразы, касающейся отцовского плана. О нём словно забыли.

Юрий Георгиевич выслушал охранников и взял на заметку: «пенсионер» интересуется Лондоном, и всё. Охранники как-то вяло рассказывали обо всём, что слышали, и Юрий Георгиевич решил, что пора их менять, но вскоре забыл об этом, обдумывая услышанное и понимая, что есть в их рассказах что-то, чего сам ещё толком не знал.

День четвёртый

Наступили жаркие дни и душные вечера. Кто побогаче, спасались в искусственной прохладе кондиционеров, а те, кто не мог позволить себе эту роскошь, открывали окна, включали вентиляторы, а ночью накрывались влажными простынями. На выходные все, кто только мог, уезжали к водоёмам, в лес или шли к городским фонтанам.

В выходные Сергей Сергеевич отсиживался дома и только поздними вечерами прогуливался до ипподрома и обратно или по ближнему парку, где даже в эти поздние вечера встречались молодые мамаши или бабушки с колясками. Охрана отпускалась, только когда Сергей Сергеевич ложился спать. По договору, который он никогда не нарушал, он звонил им, собираясь куда-нибудь выезжать, будь это даже короткая поездка на Ленинградский рынок.

Ещё не прошло месяца, как Сергей Сергеевич перешёл на новый, свободный от службы режим. Ему редко кто звонил сейчас. Иногда ему казалось, что и не было того времени, когда его день был загружен непрерывными звонками, заседаниями и вызовами к начальству. Совсем недавно он думал, как важна его роль в Кремле, и не мог представить какую-либо замену себе. В аппарате служило много способной молодёжи. Большинство из них – близкие родственники кремлёвских боссов. Однако в последнее время всё чаще стали попадать в Кремль – после тщательного отбора, разумеется, – очень талантливые выпускники элитных вузов, куда, конечно, не каждый смертный мог поступить. После своего ухода Сергей Сергеевич ни разу не поинтересовался, кто же сел в его кресло!

Посмотрев новости, в половине четвёртого он позвонил охране.

Единственное, что им дозволялось, – это спросить, когда их отпустят. Он никогда не обсуждал заранее свой маршрут и, только садясь в машину, объявлял, куда едет. Если поездки занимали больше дня, он просто коротко приказывал: берите с собой сумку. В сумке – смена белья максимум на три дня. Продолжительнее поездок не было, и с уходом из Кремля больше, чем на 8 часов, он охрану не задерживал.

– Поедем на природу, где нет толпы, – сказал Сергей Сергеевич, садясь с маленькой сумкой на заднее сиденье.

Охранники переглянулись.

– Если за город, тогда не меньше двух часов езды.

– Ладно, езжайте куда хотите, но если что приглянется по пути поближе, остановимся.

– Вы одни?

– Да, сегодня один. У сына свои дела. Знаете что? Поехали в Дубну! Я со студенческих лет там не был!

– Там дорога не ахти!

– А мы вглубь заезжать не будем. Там редко народ бывает.

– Сейчас народ везде бывает, Сергей Сергеевич, – заметил охранник за рулём. – За десять лет столько настроили!

– Ну и отлично! Поедем, посмотрим.

Проехав Зеленоград, охранники стали спорить, как лучше ехать: через Солнечногорск или Дмитров. Поехали через Дмитров. Дубна была так застроена, что Сергей Сергеевич ничего там не узнавал. Искали выезд на Волгу, но там, где дорога выходила к реке, стояли дома. По грунтовой нашли выезд к водоёму. Сергей Сергеевич нашёл маленькую полянку, окружённую высоким кустарником. После трёхчасовой поездки оставалось только перекусить и полежать в тишине до темноты. Он бросил на траву старенький плед и разложил содержимое сумки на развёрнутую газету.

– Ребята, давайте, присоединяйтесь. Тащиться в городок не резон, а здесь на всех хватит.

За всё время работы с седовласым он впервые заговорил с ними по-свойски, запросто. Они почувствовали неловкость и хотели было отказаться, но Сергей Сергеевич сделал властный жест, и служивые осторожно присели на краю пледа.

– Интересно, как тут с грибами? – заговорил старший.

– С грибами сейчас не знаю, а вот рыбалка здесь всегда была отменная. Особенно на рассвете… Сходите-ка прогуляйтесь – дайте мне помечтать одному с часик.

Держа в руках недоеденные бутерброды, охранники послушно вскочили и пошли к джипу.

– Что-то наш меняется как-то, – задумчиво произнёс молодой. – Он и раньше никогда не рявкал, но и близко не подпускал.

– Линяет наш шеф, линяет! – ответил второй.

– Как это линяет?

– Когда они в казённой шкуре, то придумывают разные протоколы поведения и придерживаются их, а как только в этом нет надобности, они возвращают свою человечность, если она, конечно, была у них изначально.

– Да, этих «новых русских» не поймёшь!

– Наш не «новый русский», а бюрократ высокого уровня, это особая каста, они во все времена неизменны.

Охранники легли на траву возле джипа, и старший вскоре уснул.

Молодой, приподнявшись на локте, машинально смотрел на шефа. Тот лежал на спине и, казалось, тоже спал. Сергей Сергеевич не спал. Он смотрел на пробегающие по небу редкие облака-барашки. Серж сегодня в полночь улетал на Мальту, и от его поездки зависела дальнейшая судьба Сергея Сергеевича.

Солнце уже не палило нещадно, и прохлада от водоёма обволакивала его, принося давно забытое ощущение. Это было ощущение лёгкости, свободы и даже счастья. Он вспомнил последние новости, где обсуждалась смерть Березовского. Сам факт смерти опального олигарха был безразличен Сергею Сергеевичу. Как он умер и почему – об этом пусть судачит кто угодно, от уборщиц до президента.

Сергей Сергеевич и Березовский были ровесниками. Восхождение Березовского пришлось на период безнаказанности и разнузданности всего эшелона власти. Всё, что раньше называлось «теневым», вылезало из щелей, быстро распространялось и, смердя, опутывало всех на своём пути. Этот нарыв на теле общества уже давно перерос в раковую опухоль, и нет хирургического способа от неё избавиться. Смерть для общества наступает медленно и очень болезненно.

Березовский был одним из «обитателей банки с пауками», и его просто-напросто сожрали, а как – так ли это важно? Вот жил человек, одним из первых ощутивший власть миллиардера и её возможности. Что это такое – власть, и где её пределы? Насколько это важно для человека – карабкаться по стенке банки, пожирая пауков поменьше, и, в конце концов, быть ужаленным самому? И главное – зачем?

Что это: патологическая жадность, желание денег, а через них дорваться до власти? Спортивный азарт – кто кого? Дикое, примитивное тщеславие? Я вот на пять миллиардов богаче самого богатого – и что? Какова цель такого богатства, приведшего к самоубийству или убийству? Это вечные вопросы, на которые нет ответа.

Сергей Сергеевич не исключал возможности самоубийства опального олигарха, но не верил в выбранный способ. Березовский мог найти лёгкий, безболезненный способ уйти из жизни. Он не отличался большим мужеством и вряд ли бы пошёл на самоудушение шарфом. Уж на намыленную, крепкую и тонкую верёвку у него денег бы хватило. Или на банку снотворного с водкой! По мнению близкого друга, генерала ФСБ в отставке, олигарха убрали, а кто, кремлёвские ли ребята или английская разведка, – это долго ещё останется тайной. Олигарх не был любимцем ни народа, ни Кремля, ни английского истеблишмента, которому порядком надоел.

Сергей Сергеевич вспоминал частые приёмы в московской резиденции и позже – на яхте олигарха, где свора жадных до халявы крупных чиновников, звёзд кино и эстрады, писателей, скульпторов поедала ложками чёрную и красную икру, пила самое дорогое в мире шампанское. Все они напоминали Сергею Сергеевичу толкающихся у корыта толстых свиней, хрюкающих от блаженства. Он как-то спросил свою старую знакомую, ныне покойную знаменитую актрису кино:

– Людочка, почему вас никогда не видно на этих тусовках? Неужели не приглашают?

– Приглашали, но мне стыдно стоять рядом с этой мразью, отбросами нашего общества. Впрочем, так было всегда, но раньше это скрывалось, информация почти не просачивалась. Сейчас же всё нагло, напоказ, напоминает дешёвую порнографию, выставленную на всеобщее обозрение. Вы знаете, я всегда любила наряды и могла себе позволить выйти на публику в чём-то особенном. Но всё это, конечно, в пределах разумного. А вот недавно одна «новая русская», презрительно сморщив носик, меня спрашивает: «А у вас что, только одна шуба? У меня их двадцать, я ума не приложу, как бы их все поносить, пока они не выйдут из моды. Была бы я такая же знаменитая, как вы, я бы каждый день новую шубу надевала – было бы куда!» Достигла она предела своих мечтаний – двадцать шуб имеет, одна беда – не знаменитость. – Актриса хохотнула. – Эту хохлушку из дальнего украинского захолустья пригрел один полуолигарх и таскает её за собой по всем пирушкам. Ну и что мне на этих пирушках делать рядом с таким контингентом? Не место мне там. – Актриса сделала паузу и задумчиво продолжила: – Вот помню, в старые времена, в Союзе, после концертов ко мне часто подходили простые люди и дарили один скромный цветок… Но при этом у них были такие глаза и такая улыбка, что этот цветок хотелось прижать к сердцу и долго потом хранить его – столько тепла и доброты человеческой было в этом незатейливом подарке. – Актриса улыбнулась своим воспоминаниям и продолжила: – Сейчас же «новые русские» приносят подарки за тысячи долларов с просьбой сфотографироваться со мной, с «этой, как её, из фильма «Карнавальная ночь», но мне хочется спустить их с лестницы.

«Нет, – думал Сергей Сергеевич, вспоминая этот разговор и провожая глазами очередной “барашек” на небе. – Я не опущусь до этого уровня. Не знаю, голубая ли кровь мешает, или самооценка изменилась… Видимо, пришло время окинуть взглядом свою жизнь и честно ответить на вопрос: как она прошла? Я считал, что делал всё во благо, но во благо чего?»

Он ещё вспомнил три новогодних дня, когда его пригласили на один знаменитый швейцарский лыжный курорт. После этого он рассуждал, что если Россия ещё не погибла, то уже близка к смерти. Это для него были дни перед «гибелью Помпеи».

Он не запомнил всех присутствующих, но там было больше половины русских олигархов. Было такое впечатление, будто это не Швейцария, а Подмосковье. Звучала только русская речь и из шале в шале бегали звёзды кино, знаменитые спортсменки и просто очень молоденькие девочки, с накинутыми на плечи дорогими шубами. В каждом шале звучала громкая музыка, слышался то громкий смех, то грязный уличный мат. Сергею Сергеевичу казалось, что он не среди сливок русской элиты, а в дореволюционном трактире.

Обслуживающий персонал то и дело подвозил на санках то самое дорогое шампанское, то покрытые одеялом горячие блюда. После полуночи уже никто не сдерживался, будь то владелец всего алюминия в России или коллега Сергея Сергеевича. Когда он поднялся на второй этаж в туалет, то увидел в соседней ванной комнате, как две голые девицы (в одной он узнал известную актрису) сидели в ванной, и два олигарха, с бутылками шампанского в каждой руке, обливали их этим шампанским, то и дело открывая новые бутылки. Одна такая бутылка стоила больше, чем нормальная русская семья зарабатывала в месяц.

Внизу Сергей Сергеевич увидел картину, которая задела его больше всего. Две девочки, не больше четырнадцати лет каждая, то ли пьяные, то ли после хорошей дозы наркотиков, разделись догола и лезли на колени сидящих в креслах мужчин с обвисшими щеками и приспущенными штанами. Они мяли груди девочек и периодически совали им в руку купюры достоинством в 500 евро.

Сергею Сергеевичу некуда было деваться. В шале, где была его комната, тоже стоял какой-то истеричный гул. В самой комнате он увидел три голые пары, катающиеся вперемешку по полу.

Все эти три ночи (он уговорил администратора на ресепшен) ему разрешили поспать на диване. Домой он вернулся совсем больным. Вылетая, он купил местную газету, которая пестрела событиями тех трёх ночей на курорте. Один из гуляющих в близком будущем баллотировался на пост президента.

Своей же властью Сергей Сергеевич пользовался только для подкрепления своей позиции. Она была для него скорее средством для достижения цели. Только вот сейчас не ясно – какой цели? А было ли это когда-нибудь ему ясно? После Куршевеля ему было стыдно за Россию, за ту раковую опухоль, как окрестили олигархов и «новорусских» вообще, за свою службу и за себя самого.

Какая была цель у первого в России, ныне покойного олигарха? Какая сейчас цель у его воспитанника, который перещеголял своего воспитателя? Последний раз он встретил этого «застенчивого крестника» на его новой яхте. Там были сливки кремлёвского общества, именно «сливки», а не сборище обычных халявщиков. Сергей Сергеевич наблюдал, как люди, способные росчерком пера послать на смерть тысячи русских солдат, смотрели в глаза «крестника», как щенок смотрит на хозяина, держащего перед ним желанный кусочек колбаски. «Крестник» улыбался своей кроткой улыбкой и однажды, зевнув прямо в лицо одному такому преданному псу, на середине фразы повернулся и вышел из каюты. Эта картина навсегда осталась в памяти Сергея Сергеевича. Он понимал, что наступит момент, и этот верный пёс, как и все, отвернется от небожителя, как в своё время все отвернулись от опального «крёстного отца». Он думал: а дадут ли «крестнику» хотя бы дожить до возраста его воспитателя?» Вряд ли… Что тогда появится на сцене – шарф или, может, что-то ещё?

Нет, бежать, и бежать без оглядки, пока в нём теплятся самоуважение и благородство. Пока не подмяла под себя рутина, убивающая в человеке личность. Бежать, пока не поздно, и не ждать смертоносного жала, которое принесёт если не физическую, то моральную смерть. И неизвестно, что страшней.

Сергей Сергеевич поднялся и сел, чуть откинувшись, опираясь на руки. Он смотрел на рябь воды, на отражения камыша, на начинающийся закат и почувствовал вдруг необыкновенную лёгкость. Как будто, отбросив все сомнения и приняв решение, стряхнул с себя тяжёлый невидимый груз.

Он понимал, что предстоит ещё много испытаний и, возможно, будет трудно. Но это потом, когда-нибудь… А сейчас он был счастлив смотреть на закат, наслаждаться тишиной и хотел думать только о хорошем.

День пятый

– Жорен, как ты там, милый? Заработался? – щебетала в трубку жена. – Ты на ужин-то появишься?

Юрий Георгиевич прижал трубку плечом к уху, так как обеими руками листал папку с документами. Он уже собирался домой, но пришла депеша от пограничников из Шереметьево, которая его насторожила. В депеше указывалось, что в соответствии с заявкой от администрации президента пограничники сообщают, что Сергей Сергеевич Коршунов вылетел в Прагу вечером 22 июня в 22.45 рейсом ОК 905.

– Я задержусь, дорогая, но ненадолго. Часам к девяти буду.

Юрий Георгиевич набрал одного из охранников.

– Где ваш шеф? – спросил он, продолжая листать бумаги в папке.

– Дома. Мы вернулись в двадцать один тридцать.

– А ты уверен, что он дома? Мне доложили, что он в двадцать два сорок пять вылетел из Москвы.

Наступила пауза, а затем охранник, уже менее уверенным тоном, ответил:

– Мы точно в двадцать один тридцать были у подъезда и сопроводили его до двери.

– Срочно позвоните на домашний, результат немедленно мне доложить!

Охранник перезвонил минуты через две-три.

– Дома он! Юрий Георгиевич, может, это сынок? Его не было сегодня с нами, и имя-отчество у них одинаковые!

– Чёрт! – чуть не вырвалось у Юрия Георгиевича. – Конечно, это не сам.

– Свободен, – резко бросил он в трубку охраннику. Затем сделал пометку на депеше и успокоился. Захлопнул папку и направился к двери. Уже у самого выхода внезапно развернулся и подошёл к столу. Опыт опера его научил: нет ничего случайного, любая мелочь что-то значит. Но что? Что его насторожило? Ну, поехал малый в Прагу… Инструкций вести его не было, да и зачем? Может, «пенсионер» отправлял что-нибудь? Что? Документы? Но это рискованно – его бы проверили на границе. «Пенсионер» не вчера родился. Посылать сына, когда возможна слежка? Нет, глупо! Всегда можно найти кого-нибудь другого. С момента ухода из Кремля «пенсионер» ни с кем не встречался, никому не звонил! Можно держать связь по электронной почте, но где гарантии, что почта не проверяется? Ответа не было! Юрий Георгиевич, не садясь за стол, побарабанил пальцами по его краю и пошёл к двери.

«Надо завтра на свежую голову помозговать», – решил он про себя и произнёс:

– Нет дыма без огня, нет!

– Вы это мне? – спросил сотрудник, проходивший в это время по коридору.

– Нет, нет, не вам, извините!

Юрий Георгиевич был прав: нет дыма без огня! Серж сделал пересадку в Праге и приземлился на Мальте уже далеко за полночь. Около двух часов он прождал пересадочного рейса. Спать не хотелось, и он вышел из гостиницы, когда уже почти светало. Завтрашний день должен быть насыщенным, и Серж, следуя указаниям отца, составил вопросник, сделав нужные пометки на полях английского учебника. Если бы его спросили, то цель его поездки была определена заранее: встречи в мальтийском университете. Он зайдёт туда утром и заберёт необходимые документы для поступления. Поступать он, конечно, никуда не собирался, потому что закрепился в сиднейском университете, где и будет защищать докторскую по международному праву.

Два часа сна, и Серж, посвежевший от короткого отдыха, отправился в мальтийский филиал банка HSBC. Потом в Akbank T.A.S. и уже к концу дня – в Bank of Valletta. После кризиса на Кипре банки на Мальте считались самыми удобными и безопасными для россиян. Через них отмывалась большая часть российского капитала, который потом оказывался или в Лондоне, или в Гонконге. Рука российского правосудия натыкалась на вежливые отказы раскрыть счета злостных соотечественников. На Кипре Бог шельмеца пометил, и вор у вора дубинку украл, избавив соотечественников от сотен миллионов, заработанных далеко не честным трудом и прозрачным бизнесом.

На Мальте пока царило спокойствие, и там потихоньку работали индивидуальные охотники вроде финансовых папарацци, которые пытались добыть информацию путём различных методов подкупа банковских чиновников. На Кипре многие добивались успеха, но здесь система защиты оказывалась намного прочней. Понятно, для чего нужна была такая информация, и «бедные» воришки и воры никогда не будут иметь покоя, а украденные у народа деньги станут постоянно жечь им и руки, и карманы. Самое страшное наказание – это неизвестность, и кипрский эпизод послужил наглядным примером этому.

Серж понимал, что стопроцентной гарантии от вездесущих рук правосудия или папарацци нет, но те деньги, о которых беспокоился отец, – это не та сумма, которой бы всерьёз заинтересовались и те, и другие. Тут важно было замести следы и выиграть время, которого становилось всё меньше. Серж не знал всего – отец оберегал его от подробностей. Но он понимал, что для отца наступило время спрыгнуть со стремительно мчащегося скорого поезда. Страна гудела слухами об окружении президента, да и о нём самом, но всё это были лишь домыслы и догадки, а серьёзная информация по-прежнему оставалась за стенами Кремля, обитатели которого пока особенно не беспокоились. Они сами подливали масла в огонь и преувеличивали эти слухи настолько, что они казались неправдоподобными даже простому обывателю. Отец часто говорил Сержу:

– Если зажать то, что у кремлёвских между ног, тяжелыми дверьми кремлёвских дворцов, то информация кричащих от боли чиновников затмила бы все сенсации прессы за сто лет!

Но Серж также понимал, что «волк волка не съест» и пока все в «стае», стая в безопасности, а вера в прессу давно иссякла – необходим был сброс такой информации, которая оживила бы её.

– Ты знаешь, сынок, я бы никогда не пошёл против своих, но наглость власти настолько зашкаливает, что ужас берёт за свою причастность к этому беспределу. Ведь нет ничего тайного, что бы рано или поздно не стало явным. Народ пока молчит и радуется, что нет войны, нет явного голода, а безграмотность правителей и разруху терпят, и поддерживают президента, но всему приходит конец. Если президент этого не поймёт, никакие кремлёвские полки не помогут. Народ озвереет от вопиющей несправедливости и станет замечать и геноцид, и уничтожение культуры и русского наследия, и убогость глубинки! Шила в мешке не утаишь! Наше несчастье сегодня в том, что нет той фигуры в оппозиции, которая бы сумела открыть глаза народу и заставить его завопить, как в семнадцатом. Но народ не хочет ни семнадцатого, ни двадцатых, ни сорок первого, ни даже начала девяностых. Этим власть и пользуется и не даст родиться второму Ленину, но поверь мне, сынок: народ устал. Ты можешь меня корить тем, что не восстал я, не лезу на баррикады, но всё это бессмысленно до тех пор, пока что-то не произойдёт спонтанно, а это случится. Я не хочу быть героем, да в одночасье такого героя уничтожат, поэтому пора мне уходить! Уходить и сделать мой личный вклад в эту информационную войну. Я не надеюсь, что эта информация что-то в корне изменит, но она может добавить огня в спонтанность. Моё основное желание, чтобы все эти Зовские и Мовичи сидели на горячей плите своими голыми задницами, и это время потихоньку приходит!

Серж сел на последний рейс в Прагу и утром вернулся в Москву. До Белорусского вокзала он добрался на поезде, а там пешком дошёл до квартиры отца.

День шестой

То, что Сергея Сергеевича «пасли», становилось более явным. Прежде всего он заметил, как изменились охранники. Как виновато они переглядываются, когда он задавал прямые вопросы о каких-либо инструкциях, касающихся их служебных обязанностей. Спрашивал Сергей Сергеевич с юмором, как бы вскользь, и уже через месяц он, глядя на них, знал, когда их вызывали к начальству. Он чувствовал их неловкость, но понимал, что они ни в чём не виноваты. Это их служба, и вопрос лояльности не обсуждался. Кремль платил им жалованье, и он же диктовал правила.

Когда Серж вернулся, они с отцом вышли в парк и выбрали скамейку, с которой было видно всё в радиусе ста метров. Но всё же, не исключая возможности прослушки, говорили короткими фразами, дополняя сказанное записями в блокноте.

Сергей Сергеевич не ошибся в сыне – он был доволен результатом. План был несложный и не очень рискованный. Оба понимали, что время решать и действовать наступило именно сейчас.

Сергей Сергеевич днём и ночью продумывал каждый свой шаг ещё до поездки сына на Мальту. Эта поездка помогла ему понять, что сценарий продуман верно и то, что будет предпринято в дальнейшем, более-менее безопасно. Однако конечный результат и его последствия волновали его. Что будет с семьёй? Он не был официально разведён и не хотел подвергать жену возможным испытаниям. Он понимал, что ничего страшного с ней не произойдёт – контора выйдет на неё, возможно, её будут допрашивать, и не раз. В конце концов, её оставят в покое.

О судьбе детей Сергей Сергеевич не беспокоился. Они, несомненно, привязаны к родителям, но у них складывается своя жизнь, которой ничто не угрожает. При удачном исходе задуманного, когда буря вокруг него затихнет, они переждут за границей. Конечно, озлобленных и обиженных будет много, особенно когда кремлёвские поймут, что исчез он, напичканный информацией, от которой можно потерять не только сон! Конечно, информационный поток сейчас стремительный – одна сенсация мгновенно сменяется другой, и всё быстро забывается. Но и за это короткое время можно потерять и наворованный капитал, и тёпленькое местечко, а то и просто загудеть в Матросскую Тишину. Своих обычно не выдают, но может появиться необходимость в показательном процессе, тогда и сдадут тех, от кого уже мало толку. Никто в этой «банке с пауками» не знает, кого – на радость вездесущей оппозиции – могут выбрать для публичной порки, дабы успокоить возмущённую публику.

Если бы кремлёвские сыщики были уверены в намерениях Сергея Сергеевича, то, возможно, применили бы традиционный метод – автомобильную аварию или уличный грабёж с финкой. Но у них пока только подозрения, доказательств нет. Если бы убирали только по подозрению, пауков бы в банке уже не осталось.

Когда появляется необходимость «почистить ряды» или просто избавиться от уж очень шумного обиженного или переметнувшегося в другой лагерь, прибегают к помощи криминального мира. Президент, например, не вызовет одного из силовиков и не скажет напрямую «убить эту сволочь», а намекнёт одному из замов, мол, хорошо бы… Зам намекнёт силовику, тот вызовет «дружка», которому грозит лет десять за наркотики, или насилие, или просто грабёж, и скажет: «Услуга за услугу, брат! Ты помоги мне в одном деле, и останешься на свободе».

Тот находит киллера, которому всё равно, на ком зарабатывать. Заказчика он не видит, и если его поймают, то пальцем показать не на кого. Силовик на всякий случай убирает «дружка», и ниточка обрывается. Что всегда поражало Сергея Сергеевича, так это наивность всех задействованных в этом процессе. В таком случае только у киллера был шанс остаться в живых. Посредников же между главным заказчиком и киллером почти всегда ожидает участь «дружка», но процесс продолжается. Об этом пишут, показывают в боевиках, и весь цинизм в том, что ниточка всегда обрывается перед фигурантом, державшим её конец. Всегда! К тому же действует закон неприкосновенности первых лиц, и только очень редко сильно обиженный выжидает момент и сводит счёты с обидчиком, зная механизм происходящего.

Рано или поздно, но справедливость восторжествует, и Сергей Сергеевич решил сделать свой вклад в её восстановление. Он не был олигархом или открытым оппозиционером, чтобы власть очень сильно захотела его наказать. Скорее всего, им могут заняться напрямую пострадавшие от его действий. Власть же испытает очередной приступ ярости, а потом вернётся к принципу «с гуся вода». Сергей Сергеевич помнил такие приступы, когда президент даже перед камерой парировал выступления опального олигарха. Ясно, что без камеры он давал волю своим эмоциям, и «намёки» разбрасывались налево и направо.

Юрий Георгиевич в это время сидел у шефа как на иголках. Было бы гораздо проще, если бы «пенсионер» предпринимал какие-то шаги, которые бы указали на его намерения, но он ни с кем не встречался, в его звонках жене или знакомым не было и намёка на причины его ухода или выраженных обид. Звонили и коллеги, напрашиваясь на «кружку пива», но всё это было чистое любопытство. Они не знали, как себя вести. Если бы он стал опальным и неугодным «там, наверху», то они бы сделали вид, что не могут выкроить минутки для встречи или разговора с ним. Никто не ожидал ухода седовласого, его карьера складывалась настолько успешно, что многие не предполагали, что он мог возглавить администрацию президента!

Таких тихих было много в окружении президента, и Юрий Георгиевич не раз просматривал их папки: у всех был «характер настоящего арийца», как и у этого «пенсионера». Но вызвал шеф не зря, и надо было или искать и находить причины, или конкретно заявить, что никаких причин нет. Однако Юрий Георгиевич знал, что если причины появятся, то наказание будет строгим – «по собственному желанию» не отделаешься.

Шеф рассуждал, словно обращаясь к самому себе:

– Ну чего ему не хватало? Ну, подал бы заявление, подготовил бы замену и на пенсию бы спокойно ушёл, но ведь на нём ещё можно землю пахать! Бабу не завёл! За границей он уже «наелся» за время службы. Здесь его не обижали!

– Может быть, вызвать его и побеседовать? – предложил Юрий Георгиевич.

– И о чём ты его будешь спрашивать: «ты что, мол, в оппозицию решил податься или мемуары писать собрался»? Даже если он что-то и скажет, что с того? Мы бы подготовились и набрали компромата. Сколько таких говорунов и в оппозиции, и в парламенте, ну и что? Там, – шеф показал на потолок, – не боятся кричащих с трибун!

«Убрать его, что ли, – подумал про себя Юрий Георгиевич. – Убрать, и дело с концом».

Шеф словно прочитал его мысли:

– Трогать его сейчас нельзя. Там, – он опять показал на потолок, – всё ещё чухаются и тихо сидят после этого олигарха в Лондоне. Пока не придумают причину и ждут, что все об этом забудут, хотя вряд ли это скоро произойдёт! Ладно, держи ухо востро, и если за месяц ничего не накопаешь, пусть он копается в своём огороде.

– Нет у него огорода.

– Да я так, к слову.

Юрий Георгиевич вышел от шефа злой. Сев за свой стол, он с тоской посмотрел на гору папок с левой стороны, с которыми нужно было работать, и на одну папку посередине стола, которую он уже просматривал с десяток раз, но всё, что там было, равносильно пустым страницам. В папках, что слева, лежали дела, которые тоже необходимо срочно прорабатывать. То один из наших депутатов, поехав в Америку, промывал косточки зарвавшимся коллегам, уличённым в коррупции в особо крупных размерах, то другой уличал одного из замов президента в педофилии. И того, и другого надо было нейтрализовать, потому что это «задевало» аппарат президента. Но с этими двумя делами всё ясно, как божий день, – действовать согласно выработанным правилам: то есть найти встречный компромат и этим заткнуть все эти «голоса Америки».

В деле же «пенсионера» не за что зацепиться! От охранников толку нет, и единственное, что всё ещё беспокоило Юрия Георгиевича, – это поездка сына на Мальту. Когда он вернулся, Юрию Георгиевичу сообщили, что летал он на Мальту, а не в Прагу, как первоначально «сигналили» с границы. Только на обратном пути пограничники увидели в паспорте Сержа Коршунова штамп Мальты.

«В Прагу и Мальту на один день? Не похоже на туризм, тогда что?.. Что стоит за этим перелётом?»

Сергей Сергеевич вызвал охранников к шести вечера.

– Поедем на выставку в центр, – коротко объявил он. – Сперва заберите Сержа.

В любое другое время Сергей Сергеевич запросто дошёл бы до центра пешком, а сын мог доехать на метро, но эта поездка была частью плана. Он прекрасно понимал, что однодневный перелёт сына за границу мог насторожить кремлёвскую службу безопасности, и необходимо было срочно усыпить их бдительность. Очень срочно, так как наступил решающий момент.

Охранники подъехали к дому со стороны Беговой. Сергей Сергеевич уже их ждал. Он сел рядом с сыном и первым делом спросил:

– Ну как, отдохнул после поездки?

– Да, нормально. Это же не полёт в Австралию, который сутки длится.

– Ну, взял бы, да и пожил там с недельку, а то какая-то гонка!

– Да что там делать, пап! Мы с Алёной там каждый музей знаем, а покупаться и позагорать мне и Австралии хватает. Мне же только нужно было в регистратуру и поговорить с ведущим моего курса, а на это и двух часов хватило.

Серж в деталях рассказал отцу содержание своей докторской диссертации и поведал о планах на следующий год.

– А ты, пап, что будешь делать до конца лета? Может, махнём в Австралию вместе? Там порыбачим, поедим морепродуктов, увидишь, какие там роскошные вина. То, что я привозил, – это только так, на пробу.

– Вообще-то идея неплохая, но с визами надо повозиться, там же всё очень строго по отношению к нам, русским!

– Да, процедура сложная, но вполне преодолимая! Знаешь, это как детская игра, кто кому создаст больше препятствий!.. И там, и здесь весь вопрос в деньгах. Чтобы австралийцам сюда срочную визу получить, нужно выложить до тысячи баксов, а нашим необходимо такую кучу бумаг подготовить, что это отпугивает, да и визы не дешевле. Мой соученик женился на русской, теперь аж плачет. Мало того, что столько бюрократических преград, так ещё больше трёх тысяч баксов выложи в процессе. Так и вся любовь пропадёт!

– Зато сейчас вы все гоняете, куда хотите, в былые времена об этом можно было только мечтать, а о жизни за границей чаще из программы «Клуба кинопутешественников» узнавали.

– Пап, вся геополитика меняется. Не выгодно уже границы закрытыми держать! Даже Северная Корея туристов зазывает, а там сейчас не лучше, чем у нас в тридцать седьмом.

Сергей Сергеевич посмотрел на часы и полез в карман пиджака.

– Так и думал! – воскликнул он, открыв кошелёк. – Опять карточку в «дипломате» оставил. Слушай, дружок, – обратился он к охраннику. – Подскочи на Большую Якиманку в мой банк. Мне нужно наличных взять.

– Не поздно ли? Они через полчаса закрываются. Может, проще за картой вернуться? – посоветовал Серж.

– Нет, нет, мы же тут недалеко. Сейчас наберу и договорюсь – я же там VIP-клиент уже столько лет. Девушка, – с нарочитой громкостью сказал он в трубку, – дайте мне Олега Васильевича! Скажите, это Сергей Сергеевич!

Соединили сразу. Коршунов будто ненароком отодвинул трубку от уха – так, чтобы все слышали разговор.

– Да, я вас слушаю, Сергей Сергеевич! Чем могу быть полезным?

– Да вот кредитку оставил дома. Будьте добры, попросите девочек мне пятьдесят тысяч приготовить. Да, и вспомнил, мне уже супруге пора перечислить. Приготовьте, пожалуйста, бланк, а то придётся завтра специально ехать.

Услышав ответ, Сергей Сергеевич выключил мобильник.

– Пап, а почему ты по Интернету все переводы не делаешь? И ездить никуда не нужно!

– Как-то руки не доходят, да и есть кое-какие ограничения. Помнишь, в Лондоне нам срочно нужны были деньги, а на кредитке лимит закончился, так нам только две тысячи в день разрешили, а тут меня все знают и вопросов не задают.

Олег Васильевич, менеджер отдела валютных операций в Москве, уже ждал его у входа. Он крепко пожал руку надёжному VIP-клиенту их банка. Хотя Сергею Сергеевичу вроде нужны были рубли, охране было не понять, почему этим должен заниматься валютный отдел.

– Пойдёмте в мой кабинет. Девочки уже всё приготовили.

Охранник остался на улице и закурил. В банке никого из клиентов не было. В кабинете Сергей Сергеевич быстро проговорил:

– Олег Васильевич! Не хотел по телефону! Тут, понимаете, нужна ваша услуга. Я понимаю, вы скоро закрываетесь…

– Сергей Сергеевич, о чём речь! Сделаю всё, что в моих силах, если необходимо, задержимся хоть до полуночи.

– Это вряд ли… – засмеялся Коршунов, – до полуночи я вас точно не задержу. Я подготовил список моих пожеланий. Давайте я подпишу нужные бланки, я вам полностью доверяю. Позвоните сразу, как только всё будет сделано, хорошо?

Менеджер пробежал глазами список и удивлённо поднял брови:

– Вы что, насовсем нас покидаете?

– Нет, нет, что вы. Я инвестирую и хочу, чтобы сын активно поучаствовал. Какие-то проблемы?

– Вообще-то нет, но на такие суммы нужна подпись одного из директоров. Да ладно, скажем, что деньги почти все остаются в нашем же банке, а внешний перевод – в рамках закона. Отвертимся! Положитесь на меня! Я позвоню вам, как только всё будет сделано. Процедура несложная – на полчаса, не больше. Вот подпишите здесь, и здесь, и вот здесь. Да, с налоговой может возникнуть вопрос!

– С налоговой разберёмся! Спасибо вам ещё раз. Жду звонка.

– Когда мы с вами опять увидимся?

– Думаю, в ближайшее время вряд ли увидимся. К тому же сын учит меня пользоваться Интернетом, а за всеми инвестициями он уже будет следить сам.

Сергей Сергеевич оставил менеджеру четыре инструкции. Перевести внушительную сумму на счёт сына в этом же банке, чуть поменьше – на счёт Алёны в Лондоне и ещё одну, тоже внушительную сумму, – на счёт жены и тоже в этом же банке. У менеджера удивлённо поднялись брови, когда он увидел перевод на корреспондентский счёт на Мальте на сумму более десяти миллионов евро. Менеджер мог дождаться другого дня, но он не впервые имеет дело с влиятельными клиентами и привык действовать по обстановке. Интуитивно он понимал, что это не ординарный перевод. Кроме того, странно, что VIP-клиент выбрал время для посещения банка за пятнадцать минут до его закрытия… Оценив ситуацию, он решил не брать ответственности на себя и позвонил одному из директоров. Тот, после недолгой паузы, распорядился после выходных сообщить об этой банковской операции по протоколу в отдел контроля за валютными переводами и в налоговой отдел. Запрещать следовать инструкциям клиента он не стал. Суммы были немаленькие, но и не настолько большие, чтобы банку нужно было паниковать. Он твёрдой рукой подписывал и переводы на суммы выше ста миллионов евро. В случае невыполнения пожеланий клиента неприятности могли быть очень большие – как лично для директора, так и для банка в целом. Тем не менее положенного протокола он придерживался, прикрывая свой зад.

В банке Сергей Сергеевич пробыл около двадцати минут. Спустя полчаса ему позвонил менеджер:

– Все ваши распоряжения выполнены. Только имейте, пожалуйста, в виду, что некоторые переводы дойдут до корреспондентского банка не раньше начала рабочей недели – впереди выходные.

– Спасибо! Это уже забота сына!

Операция с деньгами уже не волновала Коршунова. Процедуры банковских и налоговых проверок могут занять дни, а то и недели, даже если команда придёт с самого верха. Заставить с самого верха не могут, но в их силах попросить об услуге. Если менеджер рискнёт и задержит электронную операцию, он просто может не дойти до дома. С Олегом Васильевичем это не произойдёт – Сергей Сергеевич в этом был уверен.

Выйдя из банка, он на глазах у охранника пересчитал тысячные купюры и аккуратно положил их в портмоне.

Охранники, нарушив указания, решили доложить о визите в банк во время следующего посещения шефа.

В музее отец и сын пробыли примерно час. В семь тридцать Сергей Сергеевич – перед выходом из машины у своего дома – сказал охранникам:

– Отдыхайте, ребята, все выходные. Я буду работать дома, да и дождь обещают.

– Серж, перезвони мне в воскресенье утром. Что-нибудь придумаем!

Серж поехал с охранниками до метро «Аэропорт» и там отпустил их.

– Пока, ребята! Хорошего вам отдыха. Я тут в гости.

– Звоните, если что…

– Хорошо, спасибо! – И Серж вышел из машины.

– Надо бы всё-таки позвонить в контору, – неуверенно сказал один из охранников.

– А на фига? Нам же не пасти его двадцать четыре часа! О чём сообщать-то? Да ни я, ни ты до сих пор не знаем, чего нам выслеживать! Если боятся, что куда-нибудь смоется, то наверняка в этом смысле всё схвачено. Пограничные службы знаешь как работают?! Красный огонёк загорится – сразу сообщат куда надо. Помнишь, как рыжего сняли? Тот и бороду нацепил, и паспорт подделал!

– Но тот был в розыске, в том числе в международном, а этого-то чего пасти? Убил кого, что ли? Если насолил кому, то найдут, а нам сказали – выходные, значит, выходные!

Серж быстро спустился в метро и через двадцать минут был у отца. Сергей Сергеевич перед выходом оставил свет в спальне и позвонил дежурной, чтобы она проверила разбитое окно на десятом этаже. Когда отец и сын вышли из лифта, в дежурке никого не было. Они, выйдя из подъезда и обогнув свой корпус, оказались на Ленинградском шоссе. Остановили частника:

– Две штуки до Шереметьево-два! Пойдёт?

– Нет, сейчас уже пробки, и хрен я там обратно кого поймаю. Давайте три!

– Ладно, поехали. Говорил тебе, Сёмка, – намеренно исказив имя сына, сказал Сергей Сергеевич, – надо было раньше выходить, а то сейчас запросто на рейс опоздаем.

– Не парься, дядя! До рейса ещё три часа.

– Отдыхать летите? – поинтересовался водитель.

– Да. В Турцию.

– Везёт вам!

На первый взгляд, эти предосторожности были напрасны. Дежурная не нашла разбитого стекла, решила, что звонивший ошибся подъездом, и спустилась допивать чай. Когда-то ей наказали докладывать о жильце 87-й квартиры, но она об этом благополучно забыла. Даже если бы ей напомнили, ничего особенного она бы рассказать не смогла. Да, сынок вернулся, но он у отца часто бывал – так что обычное дело.

«Хвоста» за машиной тоже не было. Сергей Сергеевич попросил водителя свернуть на Балтийскую – мол, за знакомым заехать надо. Подрулили к одному из подъездов, проехали пару раз мимо припаркованных машин, постояли у арки, выходящей обратно на Балтийскую…

Сергей Сергеевич удовлетворённо мотнул головой сыну и сказал водителю:

– Ладно, поехали. Попутчик, похоже, нас не дождался.

До аэропорта ехали молча. Большого затора не было, несмотря на бесконечный поток дачников и возвращающихся с работы.

– Подъезжай к новому залу прилётов F, – скомандовал Сергей Сергеевич водителю.

Тот послушно остановился у самой последней двери.

– Вот тебе пять тысяч, и жди здесь минут двадцать. Если не появимся, уезжай! Не старайся ловить пассажиров, а то ещё рёбра переломают.

– Знаю, знаю, у них тут такая мафия…

Отец и сын не спеша прошлись по залу прилётов, постояли у эскалатора и спустились в зал отлётов. Регистрацию и посадочные талоны Серж организовал сразу перед выходом из дома. С собой была только ручная кладь.

Сергей Сергеевич почувствовал волнение, когда подошла их очередь проходить пограничный контроль. Они встали у окошка и протянули паспорта и посадочные талоны на рейс в Анталию. Пограничник, симпатичная блондинка, машинально отсканировала оба паспорта и поставила печати на посадочных талонах. Но, уже собираясь отдать им документы, она вдруг положила их на стол перед собой:

– Извините, пожалуйста, одну минутку.

Она пристально смотрела на Сергея Сергеевича. Снова взяла его служебный паспорт, не отрывая глаз от монитора. Видимо, она нажала кнопку, потому что к ней подошёл дежурный пограничник.

– В чём дело? – пытаясь говорить как можно спокойнее, спросил Коршунов-старший.

Пограничник ответил не сразу – он внимательно смотрел на монитор. Потом перевёл взгляд на Сергея Сергеевича.

– Извините, около вашей фамилии стоит пометка. Мне необходимо проверить, почему. На мониторе только номер телефона. Вы не волнуйтесь, до вашего рейса почти три часа. Подождите, пожалуйста, я вас долго не задержу.

– Не волнуйтесь, – повторила девушка в окошке. – Сейчас это часто бывает. У вас или должок где-то, или налоговая что-то хочет, или вообще просто ошибка.

Волнение, которое Сергей Сергеевич старался скрыть, передалось и сыну. Он тревожно посмотрел на отца, и тот, отойдя с сыном в сторону, постарался успокоить его:

– Не могли они так быстро сработать. Мы не в розыске. Скорее всего, стандартная предосторожность, и сигнал был послан уже давно. Задержать могут из-за паспорта. Мне нужно было его сдать и взять гражданский. Это, конечно, мой «прокол», но, думаю, ничего страшного. Многие вообще служебные паспорта месяцами не сдают.

Пограничник позвонил по номеру, указанному на мониторе. Дежурный попросил подождать и перезвонил Юрию Георгиевичу. Тот уже прилично выпивши – пятница всё же, долго молчал, потом выматерился и спросил:

– Когда и куда летит?

– В Анталию рейсом NWS 1885 в час пятнадцать по полуночи.

– Пусть пограничники пропустят и извинятся за задержку. Пошли мигалку за мной сейчас же!

Это был спонтанный приказ. В действительности Юрий Георгиевич пока не знал, что делать. Он позвонил на домашний главе администрации. Ответа не было. Затем на мобильный – тот тоже молчал. Юрий Георгиевич переоделся и стал ждать машину.

«Сейчас только десять минут одиннадцатого», – отметил он про себя и стал быстро ходить по комнате.

– Ты что, Жорен, неприятности? И в выходные отдыха нет с твоей работой! – озабоченно и ворчливо спросила жена.

– Чёрт его знает, что делать? – ответил он скорее самому себе. Юрий Георгиевич почти протрезвел, но на всякий случай проглотил горсть витаминов.

Пограничник вернул документы и извинился:

– Может, у вас и есть какая задолженность, но мы не вправе задерживать из-за этого. Когда вернётесь, узнайте, что и как. Приятного вам отдыха, и ещё раз извините!

– Всё хорошо, бывает! Задолженностей, я уверен, никаких нет, но порядок наведём. К вам претензий нет – вы на службе! Да и времени у нас ещё много. Будьте здоровы! – сказал Коршунов и обратился к сыну: – Пошли в кафе.

Сергей Сергеевич посмотрел на часы: четверть одиннадцатого. Окончательно он ещё не успокоился. Он не понимал, почему девушка-пограничник не увидела, что их самолёт в Анталию должен вылетать из терминала С, куда из терминала F добираться нужно было на «шаттле»? Ну, хорошо, у них много времени, а если бы это был опаздывающий пассажир? За последние 10–15 лет в аэропорту произошли положительные перемены, но, похоже, не всё приходит сразу. С другой стороны, пограничникам неважно, с какого терминала летят пассажиры.

Сергей Сергеевич интуитивно чувствовал, что пограничник сказал то, что ему приказали сказать. Что произойдёт дальше? Он был уверен, что засветился, хотя просчитал всё правильно. В пятницу поздно вечером расслабляется даже служба безопасности. К тому же, несмотря на царивший в стране беспорядок, существуют правила и процедуры, за которые чиновники могут нести ответственность, а её они не любят. Этот случай не требует «погони по горячим следам». Остановить его ничего не стоит – если захотят, так и произойдёт. Можно найти много видимых причин: придраться к паспорту, например, или объявить об обнаружении пропажи секретных документов в его офисе. Но на это нужны предписания и установки, и сейчас Сергей Сергеевич уповал на скорость своих действий и на неповоротливость системы.

Прозвучало сообщение, что на рейс Аэрофлота № 3506 в Прагу заканчивается посадка. В посадочной комнате уже никого не было. Отец и сын дали просканировать свои посадочные талоны, показали паспорта и пошли по рукаву через коридор бизнес-класса. Двери самолёта закрылись, и через двадцать минут, которые показались Коршунову самыми длинными в его жизни, самолёт оторвался от взлётной полосы. В салоне бизнес-класса их было только двое. Сергей Сергеевич посмотрел на сына и, взяв его за руку, улыбнулся.

Юрий Георгиевич приказал водителю «давить». Мигалка особенно не выручала. Ленинградка была забита дачниками. Водитель, проехав мост на Химки, свернул и поехал через старые Химки и посёлок Старбеево. Юрий Георгиевич не знал, зачем он торопится. Телефон шефа по-прежнему не отвечал, но Юрий Георгиевич настойчиво звонил ему каждые 15 минут. Он понимал всю бессмысленность его положения. Что он предъявит «пенсионеру»? Даже его контора не смогла бы организовать ордер на арест так быстро. Арест за что? Он понимал, что основания появятся, раз шеф так озабочен, но сейчас их нет. Что будет с ним? Выговор со строгим предупреждением? Увольнение? Конечно, козла отпущения из него сделают, но у него не было никаких конкретных инструкций. Знал ли сам глава администрации, какие это «конкретные инструкции»?

«Ладно, – решил он, – сниму с рейса, привезу домой, а после выходных будем коллективно решать. Что может “пенсионер” сделать? Возмущаться? Жаловаться? Кому? Если всё это пустые тревоги, ну, извинимся. Если при всём этом дыме найдут огонь, то это уже не его забота. Так и сделаю!» Приняв решение, Юрий Георгиевич почти успокоился.

– Ладно, не гони, – сказал он шофёру. – У нас ещё почти два часа.

Он позвонил в справочную аэропорта и узнал, вовремя ли вылетает рейс 1885 в Анталию. Рейс улетал по расписанию. Войдя в терминал, он пошёл в зал VIP и решил выпить коньяку. Сердце от принятых витаминов билось учащённо. Затем он вызвал дежурного пограничника и, предъявив ему служебную корочку, приказал выделить двух пограничников.

– Может быть, обратиться в службу охраны аэропорта? – робко спросил тот.

– Нет, мне нужны свидетели, а службу охраны просто предупреди. Сопровождение в город я уже организовал.

Он, не спеша, пил коньяк, ожидая объявления о начале посадки на рейс в Анталию. Потом попросил дежурную VIP-зала сообщить ему о посадке за 10 минут. Мысленно прорабатывая план задержки «пенсионера», после третьей рюмки совсем успокоился. Юрий Георгиевич был «тёртый калач» и знал, что прокола нигде произойти не должно.

В половине первого он с двумя пограничниками подошёл к выходу в самолёт и попросил показать списки пассажиров. «Корочка» сработала и здесь. Да, сын и отец летят бизнес-классом и, скорее всего, одними из последних придут на посадку. Юрий Георгиевич сел так, чтобы его не было видно входящим в «отстойник». Он вытянул ноги и прикрыл нижнюю часть лица газетой.

После объявления о посадке на самолёт пассажиры быстро собирались в «отстойнике». Когда началась посадка, Юрий Георгиевич пересел на сиденье перед стойкой регистрации. За десять минут до окончания посадки отстойник был пустой. Прозвучало громкое сообщение: «Пассажиров – назвали имена и фамилию “пенсионера” и его сына – просят пройти на посадку».

У Юрия Георгиевича ёкнуло сердце. Он вскочил и подошёл к стойке:

– У этих пассажиров багаж был?

Девушка за стойкой пощёлкала по клавишам. Нет, багажа не было. Регистрация закончилась, и она направилась к самолёту.

– Девушка, – позвал её Юрий Георгиевич, – проверьте бизнес-салон и сообщите мне немедленно, там они или нет. – Он опять предъявил свою корочку. Девушка не вникала, что было в этой корочке, но послушно поспешила в самолёт.

– Их там нет, – вернувшись, сказала она. Время до её возвращения показалось Юрию Георгиевичу вечностью. Он понял, что проверка самолёта была напрасной.

Пограничники уже были оповещены, что два пассажира не появились в салоне самолёта. Юрий Георгиевич растерянно посмотрел на девушку за стойкой и пограничников и, махнув рукой, медленно вернулся в VIP-зал. Пить коньяк.

Сидя в удобном сиденье салона бизнес-класса, Коршунов-старший тоже заказал себе коньяк. Сын попросил мартини, но стюард не умел его делать, и напиток получился горьким. Отец гордился сыном. Это он продумал все детали отъезда: и покупку билетов на разные рейсы, и организацию банковских счетов на Мальте. Самое важное во всей этой операции было выиграть время. В пятницу вечером, в самое расслабленное время, чиновничья машина крутится медленнее. Пока всё закрутится, пройдёт не менее недели, и если всё дальше будет по плану, для службы безопасности администрации президента происшедшее окажется лишь дурным сном.

Сергей Сергеевич ясно представлял, что произойдёт в понедельник, и был уверен, что сам аппарат ничего предпринимать не будет. Для президента любой компромат никакой угрозы не представляет. Оппозиция и пресса и сейчас имеют на него и его окружение столько компромата, от которых на Западе и президенты, и премьер-министры вылетели бы со своих должностей, как пробки из-под шампанского.

Завтра в полдень у Сергея Сергеевича состоятся встречи и в банках, и с представителем одного из издательств, специализирующихся на вопросах о коррупции по всему миру. Один из видных журналистов участвовал в сборе компромата на итальянского премьер-министра, после чего тот чуть не угодил в тюрьму. С журналистом Серж вёл переписку уже с год, но не мог подумать, что это коснётся его отца.

– Папа, – инструктировал Серж отца, – эти акулы пера могут быть очень жестокими и циничными. Всё, что бы ты ни говорил, будет проверяться, но когда информация будет обнародована, где бы то ни было, будь это Twitter или одна из телевизионных программ, её воспримут очень серьёзно и за границей, и в России. Ты готов к такому развитию событий?

– Знаешь, меня не может беспокоить вопрос жизни и смерти. Сынок, я давно уже ничего не боюсь. Возможно, меня попробуют убрать, но кто я по сравнению, скажем, с Березовским? Сколько времени потребовалось, чтобы его убрать? В том, что его убрали, у меня сомнений нет. Кто и как, об этом мы, наверное, никогда не узнаем. Почему я решился на такой шаг, это я завтра на свежую голову объясню твоему знакомому. Сейчас лишь скажу: мне кажется, хоть чуточку помешать безнаказанному гниению в России – это мой долг. А сейчас я хочу отдохнуть – я устал, и нам ещё предстоит пересадка в Праге. И ты постарайся поспать.

Сергей Сергеевич запрокинул голову и закрыл глаза, но ни он, ни Серж заснуть не смогли. Оба понимали, что такой отъезд для отца сродни «отрезанию» пуповины и что основные испытания ещё впереди!..

День седьмой

С момента приземления самолёта до выхода в эту жаркую и влажную ночь из аэропорта Valletta прошло не больше 20 минут. Несмотря на глубокую ночь, или, скорее всего, раннее утро, на стоянке такси дежурила целая вереница машин.

Пассажиров выходило мало, и очереди не было. Их хотел встретить знакомый Сержа, журналист, но Серж отговорил его от встречи в столь ранний час, и ещё через двадцать минут такси доставило их в центр столицы.

Гостиница Excelsior Grand считалась одной из лучших, их ждал забронированный номер с видом на бассейн. Белоснежные кровати поглотили принявших душ гостей, которые заснули, едва коснувшись головами подушек.

Предварительно вывесив на ручку табличку «не беспокоить», гости проспали почти до полудня. В час дня им предстоял обед с журналистом, а затем встреча в его офисе вместе с другими коллегами-журналистами.

Сергей Сергеевич ждал этих встреч. Он чувствовал, что назрела необходимость вылить на кого-нибудь всю накипь, накопившуюся за последние 20 лет. Он уже пересёк ту невидимую красную линию, и ему было всё равно, дадут ли огласку его информации или журналисты посчитают её вчерашним днём!

Он не делал предварительных записей для своего выступления, и журналист уже держал в руках флешку с информацией, которую Серж ему передал в предыдущую поездку. Если бы эта флешка попала в руки других, то без Сергея Сергеевича в её содержании никто бы не разобрался. Серж попросил приготовить всё для беседы в распечатанном виде.

Внутренне Коршунов был спокоен. Наступило то время, когда грешник идёт исповедоваться к священнику. Хороший священник не вникает в суть исповеди и служит как бы проводником между грешником и Богом. Он просит открыться, покаяться пред Богом, а не перед ним. Выслушав то, что исповедующий хочет снять с души, священник наставляет грешника признать эти грехи и не повторять их.

Сергей Сергеевич считал, что тяжких грехов у него нет, и не собирался в будущей беседе оправдывать себя. Он планировал вооружиться самой объективной информацией и не поддаваться эмоциям. Многое, конечно, зависело от журналистов. Краткая беседа с Сержем в предыдущую поездку на Мальту заинтриговала его знакомого, и тот, в свою очередь, настроил своих коллег на серьёзный и полезный разговор.

Было ли это предательским шагом? Нет. Предательством Сергей Сергеевич считал безнаказанность власти, растаскивание страны по кусочкам кучкой жадной, не останавливаемой никем кремлёвской шайки. Когда-то он был одним из них, и у него были единомышленники, но собрать их в единый кулак было почти невозможно. Власть была окружена паутиной предосторожности в любое время дня и ночи. Как и в сталинские времена, чиновники научились не только молчать, но и не думать крамольно. На закрытых заседаниях в Кремле и Доме правительства и президент, и премьер хитровато осматривали присутствующих, иногда задерживая взгляд то на одном, то на другом, как бы говоря «я всё знаю». Тот, на ком останавливался взгляд, сжимался в кресле, вперив взгляд в компьютер – обязательный атрибут новой власти. Компьютер придавал важности событию, и, когда приглашали прессу, пакостливые журналисты обязательно задерживались на одном из экранов, где всегда светилось одно и то же изображение. То, что видели и слышали журналисты, было строго выборочной информацией, даже если власть снисходительно обсуждала свои «проколы».

Не только народ и журналисты, но даже приближённые президента не знали, да и не хотели знать ничего о его жизни вне Кремля. Даже члены советского Политбюро собирались на застолья или на охоту, или расслаблялись в бане. Сейчас же, как только президент выходит за стены Кремля, о нём никто ничего не знает. Беда тому русскому и даже иностранному журналисту, который посмеет задать вопрос о частной жизни президента. И тот, и другой могут навсегда потерять доступ к редким публичным выступлениям. Для удовлетворения публики придумывались такие небылицы, что даже самый наивный понимал, что это «липа», и если проскальзывала какая-то правда, в неё уже не верили.

Сергей Сергеевич понимал: мир не будет потрясён свежестью его информации. Эта новость вскоре утонет в море другой информации. Но в данном случае это его волновало мало. Это был крик души, который должен был прозвучать.

За обедом беседовали о поездке и приключениях отца и сына в последние три дня. Гость смеялся, подпрыгивал на стуле и часто повторял:

– Это просто замечательно, это обязательно нужно рассказать коллегам…

В конце встречи он посерьёзнел и сказал:

– Эта информация для публикации в утренней газете. Но мои коллеги хотят что-нибудь поострей – возможно, для одной из политических телевизионных программ. Вы готовы к этому? – обратился он к Сергею Сергеевичу.

– Не вижу препятствий. Если это как-то повлияет на конечный результат, то можно выступить и перед телекамерой.

– А какого результата вы ожидаете?

– Я хочу напомнить своим коллегам, что нет ничего тайного, что бы не стало явным. Это может как-то приостановить ту вопиющую коррупцию, что царит в стенах Кремля и далеко за её пределами. И ещё одно напоминание: Бог шельму метит, и сколько вор ни ворует, он тюрьмы не минует! Ты сможешь это перевести? – спросил он сына, который во время разговора блестяще справлялся с ролью переводчика.

– Да, папа, но только смысл. Надо будет порыться в словарях и найти аналог этих поговорок на английском.

Журналисту позвонили коллеги, и он отошёл в сторону. Было видно, как он, жестикулируя, что-то горячо объяснял им в трубку.

– Всё окей, – подойдя к отцу с сыном, весело объявил он. – Мои друзья ждут в зале переговоров. Сегодня воскресенье, и мы будем почти одни. Сначала просто побеседуем, а потом определим, стоит ли приглашать телевидение.

В зале переговоров, которым оказалась небольшая комната со столом, шестью стульями и электрическим чайником на маленьком столике у окна, из-за стола поднялись два молодых парня в джинсах и футболках и поочерёдно пожали руки вошедшим гостям. Оба парня с любопытством посмотрели на отца и сына и, приветливо улыбаясь, предложили им сесть.

– Вы только из ресторана, но в любое время мы можем вам предложить кофе или чай. Как вы хотите организовать беседу? Вы будете рассказывать или мы станем вопросами выводить вас на нужное направление?

– Я думаю, вариант с вопросами будет надёжней, – ответил Сергей Сергеевич. – Я не надеюсь на свой английский, но иногда буду поправлять сына, если он вдруг ошибётся. Хотя сомневаюсь, чтобы он ошибался, но есть нюансы, которые могут потеряться в переводе.

– Хорошо, – начал парень постарше. – Вопрос, интересующий нас, как вы уже знаете, – это вопрос коррупции в России. Коррупция не является феноменом в вашей стране, и мы много знаем о ней из истории со времён Ивана Грозного. Этот процесс наверняка зародился ещё раньше, до Ивана Грозного, то есть в период до установления явной формы государственности, но он не имеет конкретных примеров и отношения к правителям и их окружению.

Сейчас же только ленивый не обсуждает коррупцию в высших и средних звеньях власти в вашей стране. Оппозиция зовёт власть и партию, привязанную к ней, партией воров. Ни власть, ни партия не могут обратиться в суд из-за, может быть, незаслуженных обвинений, так как эти обвинения направлены не против конкретных лиц с конкретными доказательствами, они просто висят в воздухе как политический пиар. И это происходит не только в вашей стране! Мы пытаемся создать конкретную модель формирования коррупции в государстве, в частности у вас, с конкретными лицами и конкретными примерами. Это не только потому, что мы, журналисты, ищем сенсации. Мы понимаем, что тот уровень коррупции, что сформировался у вас, влияет в какой-то степени на экономику и политику, скажем, Великобритании и даже США. Как и где именно, мы и хотим определить.

Сергей Сергеевич, наклонив голову, внимательно слушал перевод Сержа. Он и так всё понял, без перевода, но использовал время на обдумывание ответа на этот и другие вопросы.

– Вы говорите, что стоит только привести конкретные примеры, привязанные к конкретным лицам, и обвиняемый может подать в суд? Так вот, покопайтесь в Интернете, и вы найдёте там сотни примеров. Всё, что остаётся обвиняемому, – это признать или отвергнуть данные обвинения! Если это и произойдёт, то ничего не случится. Даже в США и Англии «заминают» громкие дела, которые могут принести вред власти, а у нас нет законов вообще, ни защищающих обвиняемых, ни карающих обвинителей. Обвинителей наказывают использованием государственных ресурсов, контролируемых властью. Так о каком правосудии может идти речь? И пока будет существовать эта власть, будут отсутствовать законы, создающие хотя бы видимость правосудия!

В комнате воцарились молчание.

– Да, это очень грустно, – нарушил молчание второй журналист, тот, что помоложе. – Так чего же вы хотите добиться своим разоблачением?

– В России – ничего! До поры до времени – ничего! Вот вы беспокоитесь о коррупции в некоторых европейских странах, приведя в пример США и Англию. Так если вы конкретно начнёте доказывать, как это происходит, и пресечёте источник этого, то коррупция начнёт захлёбываться, потеряв надёжных хранителей награбленного капитала. Даже те олигархи, что сумели спрятать награбленное в банках и инвестициях, начнут беспокоиться о своём капитале. Есть единственный выход – это вернуть на Родину награбленное и вывезенное, а ещё не вывезенное оставить в стране. Этот капитал начнёт работать на месте, даже находясь в руках грабителей, и страна станет развиваться, не надеясь только на сырьё, а народ начнёт уважать своих правителей. Не надо ничего экспроприировать, как это исторически происходило в России. Не надо вешать олигархов или сажать. Раз они такие умные и такие богатые, пусть работают на благо Родины. Пусть остаются несметно богатыми, но внутри России. Пусть дают работу своим, а не англичанам, киприотам или французам. Проблема в том, что это не американские миллиардеры, которые что-то изобрели и сделали капитал. Наши олигархи ничего не изобрели и ничего не построили. Просто украли. Даже те, которые поставили на отличную коммерческую ногу разные индустрии в стране, вывозят результаты своих достижений за границу. Не верят они руководству своей страны, потому что знают, кого прикормили.

– Если законный капитал законно вложен в любую западную и незападную страну, это выгодно для этой страны, – заметил старший.

– Вот именно, законно! Наша беседа станет бесполезной, если вы найдёте законный русский капитал, законно инвестированный! Вы должны признать, что для любой страны это выгодно, даже если источник инвестиций незаконный! В одной Англии достаточно подобных примеров!

– Ваша страна сама виновата, что не создаёт необходимых условий для инвестиций, – проговорил младший.

– При чём тут страна, если сама власть в этой стране не только не наказывает, но и поощряет исток ворованного, потому что во власти сейчас люди, которым это выгодно. Только два олигарха за пять лет вывели столько капитала, сколько хватило бы стране на решение всех социальных нужд. Первый хороший урок получили эти воришки, потеряв сотни миллионов во время кризиса на Кипре. Представляете, как обидно, когда деньги забирает чужой дядя, а в стране нищие и обездоленные! Если мы остановим вывоз ворованных денег хоть частично, это уже достижение. Пусть даже ворованные, но эти деньги останутся в государстве!

– Но если нет благоприятного климата для инвестиций… – продолжал настаивать младший.

– Будет, – уверенно парировал Сергей Сергеевич. – Когда власть захочет самосохраниться, она выработает механизм и для своих, и для иностранцев. Хотя власть – это капитал, а капитал – это власть, власть окажется более желанной, чем капитал, когда начнутся неконтролируемые беспорядки! Жизнь почти всегда дороже денег! Во всём развитом мире капитализма богатые инвестируют в другие страны, но конечная цель – самообогащение и обогащение своей страны. Вот они почему-то не боятся гнева своего народа? А у нас?..

– В России ещё нет культуры классического капитализма, – возразил младший.

– Глупости! В России прививается всё хорошее и плохое с космической скоростью! Это власть не даёт нормально развиться здоровому капитализму, если вы, конечно, верите в праведность капитализма!

– Вы не хотите капитализма в России? – удивлённо спросил старший.

– Я не хочу, чтобы за ширмой капитализма в стране продолжались геноцид и грабёж народного богатства. Власть упорно отказывается помнить, что подобная тенденция сопровождалась восстаниями, революцией и гражданской войной. Народ этого не хочет, но и терпение народное не стоит испытывать!

– Судя по последней прессе, рейтинг президента и, следовательно, власти довольно высокий, и пока нет и намёка на восстания и революции, – продолжил старший.

– Я повторяю, народ боится любых катаклизмов и потрясений, и если власть сохраняет хоть и слабое, но относительное спокойствие, то будут держаться за эту власть. Как говорят англичане: «Лучше тот дьявол, который знакомый!» Кстати, вы пытались проанализировать, как достигается рейтинг, особенно после последних выборов? Общее одобрение нашего президента – максимум 20 %! В регионах как, скажем, Чечня, достигается 90 % участия в выборах, силовыми методами. Из них все 90 голосуют за президента, и из таких регионов складывается общая цифра, в этом случае 82 %.

– Простите, но мы видим определённый энтузиазм и даже искренность в некоторых слоях населения по отношению к власти в общем и к президенту в частности!

– Русским присуще подобострастие. Это историческое наследие. Боярам кланялись в ноги до тех пор, пока царь не стал рубить им головы. За царя готовы были умирать и за Сталина до тех пор, пока оба не стали изгоями. Это массовый феномен. Так было и в других странах до тех пор, пока не установилась приемлемая демократия. Именно приемлемая, так как настоящей демократии ещё не было достигнуто нигде! Сейчас больше поклоняются звёздам эстрады и всё больше не доверяют своим лидерам и охотно меняют их. Конечно, каждому хочется помахать или пожать руку своему лидеру, но это больше от общего ажиотажа. Многие англичане искренне любят свою королеву, а таиландцы своего короля, это больше историческая инерция, чем необходимость, и будут оплакивать их, и так же быстро забудут. У нас в России любят кинозвёзд и собираются толпы на похороны, но где эти любящие, когда их звёзды живут впроголодь и умирают в одиночестве! Наша власть уже рассчитала пути отхода до мелочей. В Штатах, к примеру, есть программа на случай ядерной войны, и есть избранные, которых эвакуируют в первую очередь. Так вот у нас есть такая же программа вдобавок к ядерной атаке. Счета и дворцы за границей со всеми предосторожностями, включая пластическую операцию и новые документы. Это постоянно обновляется и проверяется в очень узком кругу. Этот круг станет намного меньше в течение нескольких дней, когда эвакуация совершится. Следов не будет!

– Что конкретно вы хотите, чтобы мы сделали с вашими записями? Как я понимаю, вы дадите нам эти записи? – обратился младший к Сергею Сергеевичу.

– Я понимаю, что в мире капитализма не бывает «грязных денег», и многие страны будут продолжать приветствовать любые инвестиции, с учётом, конечно, того, что они явно не произошли от наркоторговли или от несанкционированной торговли оружием, хотя и на это часто закрывают глаза. Поверьте только в одно: стоит смениться власти, и начнут копать везде и подо всех! Англия, к примеру, до сих пор «крестится», что пронесло с опальным и уже мёртвым олигархом. Она уже не рада была, что связалась с ним, изрядно подпортив отношения с Россией. Придётся и другому олигарху отвечать за свой источник миллиардов. И таких, с капиталом поменьше, будут сотни. Одно дело – обвинять страну в предоставлении политического убежища олигарху, который со своим политическим багажом привёз с десяток миллиардов долларов. Власть в Англии тогда свои же обвиняли в сделках с преступным капиталом. Захотят ли власти Англии, или США, или Европы повторить фиаско на Кипре? Я уверен, нет! Начнут проверять легитимность инвестиций, а это трудно будет доказывать публично. Ну как, например, олигарх может объяснить такое, когда его зарплата в сто рублей в месяц меньше чем за десять лет превратилась в миллиардный капитал? Как это можно объяснить? Что это, компания Apple или Microsoft, где нет никаких вопросов? Это даже не Ходорковский, который теоретически может доказать легитимность своего процесса обогащения! Вот и подумайте сами, где и как использовать мои данные. В списках имена таких чиновников или «бизнесменов», от которых может закружиться голова даже у вас, привычных к сенсациям! Но не только вы получите списки, которые, может быть, уже известны нужным организациям. Уникальность моей информации заключается в том, что я с допустимыми погрешностями покажу, кто стоит за властью. Нет, я не буду обобщать, указывая на «силовиков» или финансовые структуры, или на западное или восточное влияние. Это будет схема, которая потрясёт любителей теории конспирации!

Списки вкладов на Западе кремлёвских и некремлёвских ворюг – не новость! Кое-что вернут, и кое-кого накажут для публики, но та новость, с чем я приехал, – это информация о том, какие средства и почему не будут возвращаться. Это круче, чем партийное золото, что до сих пор ищут. Вы знаете о пятой колонне во многих странах?! Так вот: это пятая финансовая колонна, и о её цели мы и побеседуем.

– Простите, но вы же совсем недавно были одним из них? Вы же привезли с собой какой-то капитал, и что, вы надеетесь, что вас оставят в покое, пока трясут других, лишь потому, что вы обличили своих коллег или конкретно выявили тех, кто дёргает власть за ниточки? – напористо спросил старший.

– Я могу объяснить свой довольно скромный капитал, если хотите.

Все трое одновременно согласно кивнули.

– За пятнадцать лет службы, во время дикой приватизации, государство приняло одно важное решение: на всякий случай оно взяло себе часть акций в ключевых отраслях. Иногда бóльшую, но чаще меньшую, так в большинстве случаев многие взяли акции себе. И получали дивиденды, а на совете директоров сидели и сидят чиновники, получая директорские. Я акций не имел и признаюсь, что директорские были очень щедрые. Чиновники ничего не понимали в бизнесе, и на всякий случай им хорошо платили, на случай, если они вдруг начнут что-то понимать. Если бы я имел ещё и акции, то вы бы вправе были обвинить меня так же, как и тех, кто в списках. У вас чиновник в банке получает два-три миллиона в год, а я накопил пятнадцать миллионов за пятнадцать лет. Да, это много по русским меркам, но я рискую больше, чем банковский чиновник!

– Мы Вас не обвиняем, – смягчился старший. – Я лично хочу понять весь механизм, прежде чем заняться вашими документами. Ваши списки без Ваших же детальных объяснений имеют меньше ценности. Дайте нам неделю, и мы снова свяжемся с вами.

– Неделю я дать вам не могу! Два дня! Я должен следовать своей программе, и задержка может угрожать срывом моих планов.

Все трое переглянулись.

– Прямо какой-то боевик! – засмеялся младший.

– Нет, не боевик, а реальность, простите! У меня осталось мало времени, чтобы «соскочить с повозки с золотом»!

Все трое опять недоумённо переглянулись.

Сергей Сергеевич медленно поднялся, опираясь руками о стол.

Все присутствующие поднялись одновременно.

– Простите, Сергей, за возникникший в моей голове вопрос. Он именно только что возник, так как не имеет конкретной почвы. Так, для личного интереса!

– Слушаю вас.

– Чисто условно: вас приглашают на Совет безопасности США с просьбой поделиться мыслями, как изменить ситуацию в России. Я не говорю о военной интервенции или призыве финансирования революции. Я имею в виду создание конструктивного подхода во избежание катаклизма. Ведь вся суть, как я понял, в вашей личной уверенности, что именно катаклизма вы бы хотели избежать?

– Ни военная интервенция, ни масштабная революция в стране не изменят существующую сегодня обстановку. Они скорее усугубят её, так как обозлят народ и приведут к крупным потерям, но не к победе. Интервенция будет бессильна, а революция заменит саму власть, но не сущность её!

– И что же тогда? – все, как по команде, опять сели. Казалось, будто любопытство не только отражалось в лицах журналистов, но и вся атмосфера как-то напряглась, и секунды молчания Сергея Сергеевича показались минутами. Сергей Сергеевич хитро прищурил глаза.

– Я ожидал этого вопроса, но только после того, как вы изучите мои списки и пометки. Что бы я посоветовал уважаемым господам Совета безопасности? – Сергей Сергеевич подошёл к доске и нарисовал фломастером круг, квадрат и треугольник.

– Выбирайте, что в ваших глазах представляет пространство, содержащее всю реальную власть России! Неважно, что! – Сергей Сергеевич вставил во все три фигуры одинакового размера квадрат. – Будь вся власть в вашем воображении в круге ли, треугольнике или квадрате, внутри этой фигуры вот этот квадратик, что является если не оппозицией, то инакомыслящей группой людей, которые понимают, что во избежание катаклизма нужно изменить течение власти. И даже больше – повернуть его вспять. Ни внешняя интервенция, ни внутренняя революция не смогут этого сделать, если на это нет желания самой власти. Если бы я имел возможность, я бы стал культивировать тех, кто находится в этом маленьком квадрате.

– А как? – почти одновременно вскрикнули журналисты. Молодой Сергей удивлённо смотрел на отца. Этой теории тот никогда не развивал за все последние дни, проведенные вместе.

– Как? Вот над этим мы и поработаем. Не столько для Совета безопасности, сколько для вашего мышления. Одно могу с уверенностью добавить. Квадратик этот растёт!

– Хорошо, а что вы думаете о санкциях и крахе рубля? – спросил младший, когда наступила пауза и, казалось, интервью закончилось.

– Санкции не достигли желаемого результата. А желаемый результат – это, в рамках западного мышления, довести народ до отчаяния и поднять его на бунт. Получилось наоборот. Те, кто хорошо знают русскую историю, помнят, что народ во время кризиса всегда сплачивается против внешнего врага и внутреннего. В семнадцатом народ, а я имею в виду мыслящую часть его, расслабился – и получил Ленина. Сейчас народ держат в напряжении. И мыслящую часть его, и толпу. Создалась прослойка среднего класса, впервые в истории России. И вместе с толпой, которая нуждается в спокойной жизни, они поддерживают президента. Больше всего это относится к Москве и чуть меньше к Питеру, так как там находится активная часть населения, включая оппозицию. Другие сто с лишним миллионов просто следуют по их стопам. Когда с полок пропали продукты и исчезла конкуренция, цены пошли вверх. Вы что, наблюдаете революционное настроение? Да, совсем неэффективная оппозиция пользуется этим и выступает за санкции, но одного пристрелили за это у самого Кремля, а другие рванули за границу и «притаились в щелях». А вы знаете, кому выгодны санкции? «Акулам» русского бизнеса и их протеже в Кремле! Вот здесь и ответ на ваш вопрос о падении рубля. Это выгодно крупным спекулянтам, которые сами заработали на колебаниях и кремлёвских удовлетворили.

– Что-то успокоило очень крупных западных инвесторов, – вступил другой журналист, – и они поспешили вкладывать в Россию именно сейчас.

– Все они трубят о потенциале России. Он есть и будет, но сколько раз нужно бить инвесторов по голове, чтобы они осознали, что пока в России не примут законы, защищающие эти инвестиции, будет происходить то, что происходило и раньше, до сих пор? Бизнесу дадут развиться, а потом его просто отнимут. Я говорю про крупный бизнес, а мелочи «дадут порезвиться» и будут их ставить в пример, как им хорошо в России.

– И что, в Кремле этого не понимают? – как-то осторожно спросил младший, как бы стесняясь этого вопроса.

– В Кремле много трезвомыслящих лидеров, но они в меньшинстве. Вечно свежий вопрос «а кто контролирует власть» так и остаётся вопросом. Всё, что я могу сказать, что те, кто, взял за шкирку президента и посадил его в президентское кресло, ожидают выгодных им результатов. Самостоятельно президенту разрешается поцеловать мальчика в животик и пожать руки заслуженным деятелям науки и культуры, заставить удовлетворить запрос какой-нибудь пенсионерки об инвалидной коляске и об обиде, нанесённой местным чиновником. В России, ещё во времена Ельцина, журналисты пытались сделать «прозрачными» действия всех крупных чиновников, включая кремлёвских. Где они все сейчас?! В любой западной стране с трудом, но докапываются до казённой и частной жизни всех, кто наверху, а попробуйте докопаться до частной жизни нашего президента! Легче запустить ракету на Солнце! На Западе говорят, что их правительства живут на деньги налогоплательщиков и налогоплательщики имеют право знать, как тратятся их деньги!

Приятель сына оторвал голову от записей в блокноте, как-то виновато промолвил:

– Сергей, нам понятно, что у вас наболело и вы хотите всё выплеснуть, но есть опасение, что ваши соотечественники просто посчитают вас предателем, обиженным властью. Разве не так вас представят миру, когда вы публично выступите? Есть ли у вас что-нибудь положительное о своей стране и своём народе?

– Всё положительное и о стране, и о народе осталось в 1913 году. Страна была на пике развития и экономики, и культуры. Большевики с вашей же помощью всё остановили и многое уничтожили. Уничтожили целый класс и заменили его теми, от которых мы до сих пор страдаем, и неизвестно, восстановим ли мы его. Ленин заявил, что «кухарка может править новой страной», и все мы понимаем, что может кухарка!

В шестидесятых мы достигли уровня тринадцатого! Можно гордиться гидростанциями, Транссибирской железной дорогой, первым русским в космосе, первой ядерной бомбой, добычей нефти и газа в труднодоступных районах и многими другими научными и культурными достижениями. Но какой ценой? Миллионов жизней заключённых и подневольных и лишениями «добровольцев»? Я был одним из комсомольских вожаков! Мы выиграли Великую Отечественную войну! Так это будет звучать через 100 лет и больше, а сейчас спросите каждую вторую семью в России, рады ли они этой победе, потеряв родных и близких? Погибло 26 миллионов! Большую часть потерь можно было бы избежать, но об этом только начинают толковать. Все другие участники войны уже давно восстановили свою экономику и увеличили численность населения. Да, всё относительно! Относительно потерь и относительно возможностей, но все возможности перешли сейчас в платформу возрождения нового имущего класса, олигархов и кремлёвских чиновников, и всё это опять-таки за счёт русского народа, за счёт его постоянного страдания и терпения, а вы хотите, чтобы я нашёл что-нибудь положительное? Конечно, есть умные, трудолюбивые патриоты своей Родины, но что они могут за давящей тенью поработившего их класса имущих? Безусловно, уровень жизни и шкала возможностей отличаются от сталинских и брежневских времён, но сколько нужно времени, чтобы мы лидировали в экономике в сравнении даже с третьими странами? Сколько ещё времени надо до достижения «светлого будущего»? Для этого в стране всё есть, но нет патриотов, которые бы это использовали для народа!

На этом журналисты энергично пожали руки русским гостям и проводили их до такси. Было видно, что они были ошеломлены всей этой информацией. Всё, что Сергей Сергеевич им рассказал, они знали, но никто ещё не сумел так детально и ясно изложить такие факты в двухчасовой беседе.

Несмотря на усталость от продолжительного стресса в течение последних дней и почти бессонных ночей, Сергей Сергеевич лежал на подушке с ладонями под головой, но сон не приходил. В номере с задвинутыми шторами было темно, и он просто смотрел на еле заметное белое пятно потолка.

Ровно месяц тому назад его вызвал президент для регулярного доклада о международном экономическом положении. Президент, несмотря на свою загруженность, избегал выступлений с «листков», приготовленных сотрудниками за минуты до выступления. Он старался вникать во всё лично и обладал феноменальной памятью.

На этот раз он начал разговор, далёкий от международных отношений. Было видно, что он чем-то расстроен.

«Сергей Сергеевич, вы ветеран в Кремле. Вы не обыватель с Проспекта Маркса где-то на Чукотке. Без всякой боязни, ведь это не 37-й год, скажите, как глубока раковая опухоль нашей коррупции? Я это в общем. Без имён и деталей. Мне тут пишут граждане и все с одним вопросом: “Вот вы президент, и неужели у вас недостаточно сильной власти, чтобы исправить то, о чём пишут и кричат, о коррупции, наркотиках и масштабном воровстве?”».

Сергей Сергеевич был ошеломлён! Он не был близок к президенту и его окружению. Почему эти вопросы к нему? Провокация? Вряд ли! Сергей Сергеевич дослуживал и был в состоянии уйти уже давно. Терять ему нечего. Может, поэтому президент и выбрал его?! Тот не мог подозревать Сергея Сергеевича в планах «соскочить». Эти планы хоть и вырабатывались годами, но созрели пока только в голове!

«Я смогу вам только ответить о моём личном состоянии и многих других в интеллигентных кругах. Не оспаривать вопроса о коррупции, злоупотреблениях властью, масштабного воровства. Я могу только поделиться тем, что думаю я, и это разделяют многие, не питающиеся жёлтой прессой. Будет наивно, с моей стороны, отрицать всё это, но одна мысль волнует миллионы умов. Замешан ли лично в этом сам президент? Вас искренне любят, вам искренне верят и вас искренне уважают ровно столько в нашей стране и за рубежом, сколько ненавидят вас, не доверяют вам и уверены в вашей причастности ко всему этому. Так вот, ради первой половины и ради новых поколений хотелось бы, чтобы после вашего ухода с поста или из жизни вам дарили бы улыбки и не высыхали цветы на вашем памятнике, воздвигнутом на деньги, собранные народом!»

Что ещё он мог добавить? Что вообще не верит в его личную силу и личную способность закручивать гайки? Он мог показать президенту папку с одним реальным делом, в котором замешаны и одна шпионская организация, и лидер оппозиции, и Верховный Суд, и администрация района, и вообще все, кто только мог поживиться безнаказанно одной крупной афёрой с землёй в Подмосковье, районе, только что присоединённом к Москве.

Сергей Сергеевич улыбнулся, дойдя до этого места. Папку ему прислал знакомый адвокат для совета. К адвокату обратилась пострадавшая женщина, которую подставили и переписали землю на неё. Для неё это невинная просьба от владельцев фирмы «срочно помочь» вот уже семь лет как стала реальным кошмаром.

В этом технологическом веке уже не надо специально строить дома близко к прослушиваемому объекту или тянуть провода. Шпионская контора уже окружена десятками домов и коттеджами. Любая телевизионная антенна на любом из них могла стать «ушами». Но и это уже вчерашний день. Вокруг земли крутятся десятки спутников, способные не только услышать, но и просветить все здания и все этажи.

Что касается информации, то десятки сотрудников высокого ранга во всех секретных организациях России почти бесплатно продают любую информацию. Но даже если бы была такая опасность, как прослушивание, прочистить весь комплекс строений было бы так же легко, как любому электромонтёру «прозвонить» домашние розетки. И ещё! Если объект такой строгой секретности, то и муха бы там без разрешения не пролетела, и весь район был бы обнесён колючей проволокой под высоким напряжением. Даже обыкновенные армейские склады имеют посерьёзней защиту. Здесь же о секретности и ограничениях вспомнили, когда уже было построено 12 домов и 6 месяцев день и ночь подвозили строительные материалы.

Эта контора по пути занялась и проверкой разрешений, и пожарной безопасностью, и архитектурным соответствием построек. Когда оказалось, что разрешение не было получено вовремя, сам Верховный Суд Российской Федерации прислал владелице земли предписание снести все дома. Скажем, случилось подобное в Австралии. Построил чудак незаконное здание в незаконном месте. Ему бы позвонили, а потом прислали предписание из местного муниципалитета снести постройки за 2 недели. Если постройки всё ещё были бы там через 2 недели, прикатили 4 бульдозера, и утром соседи бы увидели ровный участок. С шутником бы беседовали потом через местный суд. Не районный, не штатный и тем более не Верховный!

Адвокат, занимающийся делом этой женщины, сразу понял, что владельцы фирмы нарушили закон, не получив разрешения вовремя, но тогда вся Москва так строилась. Но, собрав деньги у покупателей и получив такой нажим от всех инстанций, директора, подкупив следователей, оказались за границей. Женщина стала крайней, хотя денег не брала и контрактов ни с кем не заключала.

Адвокат начал расследование. Он писал и лидеру оппозиции, и премьеру. Писал во все строительные инстанции и инстанциям, ответственным за все разрешения и лицензии. Все строительные и архитектурные организации выдали необходимые лицензии. Но администрация района упорно разрешения не выдавала. Фирма пошла на риск и начала строить. Адвокат поехал к администратору района и встретил там двойника главы этой шпионской организации. Он представился сотрудником этой организации. Документа не предъявил, и от него несло коньяком, как из подвала мадам Дюрсо.

Адвокат показал главе ответ от лидера оппозиции, который доказывал незаконность действий этой секретной организации. Глава ответил, что ему наплевать на лидера оппозиции, и выдал несколько эпитетов в его адрес. Таких длинных, без учёта печатаемого жаргона и правил литературного слога. По поведению он или просто был пьяным, или уж очень большим начальником.

«Мы обратимся к президенту», – на всякий случай пригрозил адвокат, хотя начальник уже знал, что писали президенту и лидер оппозиции, и многие уважаемые люди русского бизнеса.

«А мы “имели” вашего президента! Он в Кремле президент, а здесь наша власть!»

Мороз пробежал по спине адвоката. Администратор беспрерывно вытирал пот со лба, хотя в кабинете было прохладно.

«Что вам надо?», – рискнул адвокат задать прямой вопрос.

«Пусть эта курва снесёт эти страшилища, что портят нам вид, а там мы с ней разберёмся, что делать!»

«Но она-то ни при чём! Её подставили! Если вы такие всемогущие, притащите домой виновников и линчуйте их!»

«Они там, а мы и она здесь. Нас уже не интересует, что эти аферисты всё поправят – или мы их посадим, а мы их посадим, пусть они будут хоть на дне Индийского океана! Мы им предлагали сделку во время стройки. Три домика и 500 зелёных. Эти жиды отказались, а сейчас всё, поезд ушёл! Бросайте вашу защиту, вопрос лишь во времени».

Всё это Сергей Сергеевич хотел прочитать президенту при той единственной встрече с ним. Что бы он этим доказал? Беспомощность президента? Или то, что из-за таких примеров инвесторы бегут из России, а новичков ещё ждут такие сюрпризы?

Он ещё хотел сказать президенту, что он сам не имеет никаких веских подтверждений в коррумпированности его или его близких сподвижников, но мир становится технологически развитым, и если эта коррумпированность будет доказана, то президент войдёт в историю как простой чиновник, обокравший свою Родину. Волнует ли это его – уже другой вопрос!

Что дальше?

Беседа с журналистами, а один из них – точно связан с «мозговым центром английской разведки», принесла какое-то необъяснимое облегчение Сергею Сергеевичу. Он понимал, что частично это от первой возможности снять с себя мысленный груз, который он «консервировал» годами в «кремлёвской ловушке». А дальше что? Чего он достиг? Добавил в громадный котёл уже имеющейся информации ещё более точную и объёмистую, полученную от популярных журналистов, академиков, разных обиженных на власть чиновников. Эту тему коррупции в высших эшелонах президентской «конторы» выносили на разные международные форумы, предоставляли в виде докладов президентам Америки, руководителям стран НАТО, ну и что? Сергей Сергеевич понял, что вся эта информация дала возможность всем любопытным дойти до толстой стеклянной стены, по ту сторону которой – не президент со своей жадной ворующей сворой, а группа основной власти, которая молча грозит пальцем и, таким образом, диктует этой своре, что делать, – от утренней туалетной процедуры до нажатия ядерной кнопки. Их лиц не видно, и те дотошные журналисты, что пытались кого-то разглядеть, сгорали, как ночные бабочки в костре.

В каждой мощной стране есть кланы, семьи, клубы и общества, которые формируют сознание назначаемых на высшие посты, привязанные невидимыми нитями к пульту управления, но эта система формировалась столетиями и подчиняется некоторым принципам порядочности и прозрачности. По крайней мере, это так воспринимается народами, и им разрешается быть чем-то недовольными и выражать это в массовых выступлениях, но системы это терпят, и системы выживают. Системы не уничтожают вестников, а методично меняют чиновников на высших постах и делают нужные поправки. Это называют традицией, консерватизмом, и это критикуют, но это живёт с небольшими поправками.

Сергей Сергеевич знал каждого из кремлёвской ворующей своры. Масштабы воровства делали Алексея Меншикова хулиганом, ворующим яблоки в соседском саду. Коршунов рисовал диаграммы на доске, пытаясь понять масштабы русского воровства, и не переставал удивляться вопиющей безнаказанности. Что, в России нет органов, способных контролировать и пресекать всю эту лавину коррупции? Есть, и очень эффективные, но им, как и самому президенту, грозят пальчиком по ту сторону толстой стеклянной стены. А народ? А что народ? И когда народ что-то мог, когда у власти, а особенно у тех, за стеклом, оценка народа – это палка, которая прикрепляется к половой щётке? Это уголь для топки, а уголь не спрашивают, хочет ли он лезть в топку. Китай был хуже, намного хуже ещё 50 лет тому назад! И там народу больше, и цена ему была не выше, но чего добился Китай за эти 50 лет – России не добиться и за 150. И там воруют, но там и расстреливают. И если начинать расстреливать в России, то патронов не хватит.

Совсем недавно в Кремле Сергею Сергеевичу удалось побыть наедине с советником американского президента по вопросам политики и экономики России.

– Вот вы, специалист со стажем, и ведёте агрессивную политику по отношению к России. Давайте рискнём, неофициально и абстрактно отойдём от официальной позиции. Это не секрет, что США и западные союзники пытаются ослабить Россию и ищут разные поводы. Я не буду ни критиковать вас, ни обелять наше правительство, но я не понимаю: почему вы не стремитесь снести голову нашей верхушке и заселить правительство вашими людьми, как вы это делаете в Грузии, на Украине, чтобы окружить Россию «дружелюбным» руководством? У вас в руках громадный компромат на всех, имеющих реальную власть в Кремле, включая самого президента. Выбросьте всё в русскую прессу с доказательствами счетов, хотя бы в банках в Швейцарии, на Кипре и Великобритании, и народ поднимет верхушку на вилы. Сейчас, конечно, достаточно говорят об этом и спорят, и доказывают, но реальных доказательств-то нет. Я знаю, что они у вас есть, а вы давите санкциями, ограничениями, от которых страдает народ, но не элита. А раз он страдает и ему говорят, что это по вашей вине, то вам второй Грузии там не сделать. От этого только растёт популярность президента!

– Сергей, мы что, дураки?! Ваше правительство поддерживает экономику США, скупив все наши долговые обязательства. Когда падает ваша национальная валюта, поднимается наша. Стоит нам свергнуть сегодняшнюю власть, кто даст нам гарантию, что новая захочет сохранить существующую коррупционную составляющую? Новая власть может и поколебать устойчивость того положения, когда чем хуже вам, тем лучше нам. Представляете, что получится, когда новая власть успешно вернёт в Россию всё наворованное вашими чиновниками?! В одной Великобритании, по нашим подсчётам, больше 300 миллиардов фунтов стерлингов русских вкладов! Ваш президент до сортира не дойдёт, если он их вернёт. Ваш рубль «грохнулся», и даже половина британских денег может всё исправить, но Вы видите, что президент что-нибудь предпринимает? А что, если это правда, что половина капиталов за границей принадлежит ему и очень близким к нему? Когда придёт время ему сматывать удочки, он что, в Лондоне пенсию попросит?

– Народ верит, что президент спасает Россию, но если он узнает всю правду, ФСБ уже не спасёт.

– А зачем народу правда? Только нервы портить!

– Но среди нас есть такие, которым это не нравится!

– Когда от таких начнёт поступать реальная угроза вашему президенту, мы вступимся за него, а пока пусть все поиграют в демократию! Вы же реально понимаете, что Крым забрали из-за личных экономических соображений уже и так обожравшихся крупных чиновников. Народу нужен патриотизм, чиновникам – деньги и больше власти. То же и в Восточной Украине. Кому какое дело до русскоговорящих и их решения отделиться? С войны терпели, и вдруг чесотка началась… Просто все понимают: или сейчас, или уже никогда. Вот президент – герой, страна в жопе, а вы видите «пострадавших» чиновников? Да и вообще, Сергей, когда это элита пеклась о народе? Народ – это пушечное мясо, уголь в топках, доход от налогов. Россия положила 26 миллионов в последней войне. Американцы – 250 тысяч, а вот если бы собрали всех убитых русских и американцев перед войной и спросили: «А хотите вы все умереть за родину и за свободу от захватчиков?» – я думаю, что многие бы согласились и шли бы умирать, но давайте поясним потенциальным мертвецам, что умирать они будут не за свой народ, Родину и свободу, а за пять процентов элиты, которые не собираются сами умирать. Беда в самом народе. Раньше была дикая неграмотная масса народа Чингисхана, а сейчас образованная дикая масса, а суть-то та же! Что чингисхановцам было терять? Шапку, халат, коня и лук! Что современному обывателю терять? Дом, авто, мебель и семью. Кровью и потом нажитое жалко, но пригрози, что придёт чужой дядя и отнимет всё это, и возникнет патриотизм. А тем, кому можно потерять миллиарды нахапанных запасов, что создавали за счёт народа и национальных природных ресурсов, этот патриотизм уж очень сильно нужен! А те, кто у власти? Они совсем её не хотят терять, и им нужен патриотизм не меньше, и его впитывают с молоком матери. У власти и элиты есть шанс спастись. У них всё могущество военной машины плюс армия личной охраны. Свои каморки они уж как-нибудь защитят, а сколько ляжет в процессе защиты, их совсем не волнует. Кажется, ваш маршал Жуков сказал: «Ничего, что миллионы погибают! Бабы ещё нарожают!» Цинизм просто зашкаливает, но самое циничное в том, что зомбированные соотечественники не реагируют даже тогда, когда один или двое из каждой семьи исчезают в мясорубках войн.

Сергею Сергеевичу всё это было известно, но откровения американца его ещё больше возбудили. Он продолжал «выжимать» такие же откровения из человека, который был частью американского истеблишмента, и он задал вопрос на злободневную тему войны в Сирии.

– Скажите мне, маршал, ваше личное мнение о ситуации в Сирии.

– Я не боюсь высказывать своё мнение, так как это мнение большинства элиты в моей стране, да и в цивилизованной Европе тоже. Во-первых, и Запад, и Россия боятся, что «очищение» по методам мусульманских экстремистов может привиться и подорвать существующий уклад жизни. Во-вторых, все войны ведутся в интересах правящей элиты, и правящая элита создаёт войны под предлогом защиты интересов народа. Я уже высказывал своё мнение, что народ значит для вояк и их покровителей, но война в Сирии и Ираке с экстремистами-мусульманами за установление исламского государства – это не только война за экономические интересы правящих элит. По мне, дайте мусульманам создать своё государство, как это было с Израилем. Пусть устраивают свою моральность и духовную чистоту, и пусть все, кому это нравится, приезжают туда и поддерживают своё новое государство. Но как в Техасе построили забор на мексиканской границе, так же общими усилиями всех передовых стран оградить это новое государство и физической, и виртуальной границей со всеми строгими наказаниями вплоть до полного уничтожения, если это новое государство начнёт вылезать за свою территорию и проникать в другие страны. Тогда никто не будет вопить, что агрессор, будь то Россия или Запад с Америкой, уничтожает мирное население в процессе борьбы с террористами, что происходит сейчас на Ближнем Востоке. Пока идёт борьба одного войска с другим, это открытая война, пусть и с потерями среди мирного населения, но когда эту открытую войну выиграют «борцы против террористов», маленькие группы и индивидуальные фанаты начнут взрывать метро, людные места, госпитали и школы, и ещё нет той эффективной системы, которая сможет бороться против такой партизанщины. Нам только непонятно, почему и американцы, и русские, и европейцы не объединятся для общей идеи безопасности вместо использования войн в регионе в индивидуальных интересах? От партизанщины будут страдать все, даже элиты, скорее всего, больше элиты, несмотря на их бронежилеты, бункеры и личные армии. Я выступал с этой идеей и в сенате, и в ЦРУ, и в ФБР, но демократия у нас понимается уникально, по-своему. Мы придём к этому, с вами или без вас!

И без этих «откровений» Сергей Сергеевич уже понял, что ему нужно делать! Он ещё не поделился своими знаниями о создании пятой финансовой колонны в сердце финансовых структур всех развитых стран. Он оставил эту «затравку» на «сладкое», на встрече с более широкой аудиторией в Лондоне.

Пятая финансовая колонна! Что страшней? Война на уничтожение? Ядерная война не найдёт выигравших или проигравших. Это понимают все элиты, а элита умирать не хочет. Экспорт революций? Шпионаж? Диверсии? Это уже не модно. Кибератаки? Да, это развивается, но американский конгрессмен говорил об американском контроле русской финансовой структуры. Есть такое, но, зная об этом, можно бороться, если нужно будет бороться! А подумали ли те же американцы, что русские тоже не лыком шиты? Такие они все дураки-простаки! Разрешили примерно сотне финансовых гигантов, включая известных олигархов, вывезти в купе около триллиона американских долларов в разных валютах, в долларах, в евро и фунтах стерлингов, и разместить их в стратегически ключевых отраслях экономики США, Великобритании и Европы. Разместить и ждать, ждать сигнала, и любой экономист разъяснит, что может произойти, когда начнётся или выброс, или повальный вывоз!

То, что американцы контролируют наши ключевые отрасли, – это не новость. Пусть вспомнят послереволюционный период в России, когда Ленин разрешил иностранному капиталу поиграться в стране, а Сталин в одночасье избавился от этого капитала не в ущерб себе! Сергей Сергеевич не считал себя предателем, раскрывая в деталях схему пятой финансовой колонны. В этой игре страдать будут целые народы, включая народ его Родины. Здесь столкнутся сильнейшие игроки, и неизвестно кто пострадает больше. Сергею Сергеевичу не хотелось добавлять к страданиям своего народа. Это и было основной причиной прыжка из «повозки с золотом».

Перед сном Сергей Сергеевич смотрел новости. В них судья одного из штатов отменил указ нового президента о запрещении въезда в США из ряда мусульманских стран, объявив этот указ неконституционным! Это была первая пощёчина новоиспечённому президенту самой могущественной страны мира. «Россия тоже могла бы стать могущественной, если такое было возможно там», – усмехнулся Сергей Сергеевич, подумав о судьбе даже верховного судьи, если бы тот осмелился поиграть в демократию! Он также прослушал повторяемые доказательства о русских хакерах, якобы повлиявших на ход выборов в США. «Такая могущественная страна и верит в это?», – ещё раз усмехнулся он.

Эпилог

Президент проснулся в плохом настроении. Глава администрации доложил о побеге Коршунова. Самое плохое в этой новости, что, несмотря на все свои ресурсы, глава не знал деталей.

Президент же знал, что уже завтра этот вопрос будет волновать только его окружение. Сейчас займутся дискредитацией беглеца, и все усилия будут направлены на непричастность президента к любым возможным сюрпризам.

Президент внимательно рассмотрел своё чуть отёкшее лицо и с грустью подумал о бегущих годах, пресыщенности организма властью, ответственностью, к которым он никогда не стремился. Он поймал себя на мысли, что завидует беглецу, хотя полностью был уверен, что сам соскочить с «иглы власти» он не сможет.

Больше всего его тревожил сам факт власти. Или, скорее, отсутствие той абсолютной власти, которую имели все правители до него. Да и не только его власти. Все правители в мире, все полководцы, Папа Римский и даже сам Господь Бог теряли власть. Конечно, она оставалась, но её становилось всё меньше. Целая доблестная русская армия не смогла управиться с кучкой бандитов в Чечне. Непобедимая Америка всё ещё дрожит от испуга после происшедшего одиннадцатого сентября. Ни её армия, тоже доблестная, ни крупнейшая в мире паутина разведывательной службы страны не смогли предотвратить теракта, и, самое страшное, никто не уверен, смогут ли предотвратить в дальнейшем.

Президент готов «мочить» всех в сортире, если он их только найдёт, а взрывы в России – уже не новости дня. Проклятая оппозиция отнимает много ресурсов, и её удары всё больней. Хорошо ещё, что не появляется второй Ленин или Троцкий, а то ещё придётся к «еврейчику» в гости проситься.

Каждый день просыпаешься в страхе, что цены на нефть пойдут вниз. Если они резко упадут, то проситься в гости уже будет поздно. Надо будет просто вызывать его яхту с подводной лодкой. А вдруг откажет, невзирая на дружбу?! Будут ли его спасать те, кто посадил на трон? Вряд ли! Он для них станет отходами от атомной электростанции: и избавиться трудно, и пользы никакой!

Если уж из Кремля стали бежать, то что будет дальше? Кому доверять? Ведь когда прижмут – сдадут, сволочи! Может, уже сейчас отказаться от яхт, дворцов, любовниц и друзей-олигархов? Упасть в ноги народу и воскликнуть: «Не виновата я, он сам пришёл!»

Нет, он этого не сделает! Он получил рубль на вход, и на выход двух рублей ему просто не дадут, а «повозка с золотом» тем временем уже набирает скорость!

Президент подошёл к белой доске и фломастером нарисовал на ней круг, треугольник и квадрат.

Сердце Будды

Абрам очень умён. А вы видели неумного еврея? Дураками евреи могут обзывать только друг друга, особенно в семье. Не евреи наклеивали другие ярлыки и придумывали другие клички, не всегда лестные, но в глубине души всегда понимали: евреев можно только уважать. Можно не любить, проклинать, но не уважать нельзя. Так исторически сложилось.

Президент пригласил Абрама на открытие книжной ярмарки в Москве. Нет, он не приглашал. Он позвонил и сказал: «Ты спонсор выставки, приезжай и покажись, а то тебя что-то все забывать стали»! Когда президенту нужны были деньги на разные культурные мероприятия, он всегда «приглашал» олигархов, но больше всего «приглашений» приходилось на душу Абрама. Так, по-отцовски или по-приятельски, он на разных общественных мероприятиях кивал в сторону Абрама и «шутливо» предлагал ему поучаствовать то в постройке нового стадиона, то спортивного комплекса для молодёжи, то в развитии инфраструктуры в Сочи. Абрам был умным и добрым и понимал, что вряд ли его лично вспомнят по завершении проекта, а вот президенту это добавит политический бонус. И Абрам никогда не забывал, что стал он такой богатый только благодаря президентам. Обоим. Не забывал и поэтому никогда не отказывал. Не только потому, что был добрый, а понимал, что рука руку моет и своё он вернёт, чтобы опять выручать президента. И этого, и, может быть, следующего. Зависит, конечно, кто кого переживёт буквально и политически! И поручения власти, и его активность в благотворительности он никогда не воспринимал как действия добродетельности. Ещё намного раньше, до его взлёта на олигархическую вершину, Абрам морщился, проходя мимо старух с протянутой рукой. Морщился от брезгливости, которая осталась с ним и до этих дней. Сейчас «благотворительностью» занимается его специальная служба, и суммы, обозначенные для этого, всегда возвращались при перерасчётах с налоговыми службами. В отличие от американских меценатов и звёзд кино, он не ездил в Африку, не гладил дистрофических детей по головке и не посещал приютов или лагерей для беженцев. Он не допускал к себе даже известных руководителей разных благотворительных фондов.

Весь вид Абрама показывал, что он очень скромен и фейерверки в свою честь не любит. Он скромно приумножал свой капитал и сам ценил свою способность, сторонясь льстивых похвал и превозношений. Охранники умело оберегали его во время разных мероприятий, и он, отдав часок-другой власти и народу, убегал в спокойную для него среду. Относительно, конечно, спокойную!

Абрам прошёлся по огромному залу, где в нескольких рядах выставлялись работы многих издательств и на многие темы. Это была внушительная и хорошо организованная выставка. Во избежание толпы, что так всегда нервирует больших людей, а особенно их охрану, Абрама и других известных предпринимателей и чиновников пригласили за 2 часа до официального открытия. Телекамеры и журналисты сначала сняли важных гостей, задав каждому по паре вопросов, а потом отсняли толпу, и получилось в последующих программах, как будто важные гости были частью толпы. Тем не менее, охрана сохраняла всю процедуру защиты и все 20 охранников занимали ключевые позиции. Ни президента, ни премьера на выставке не было, и их комментарии потом искусно вставили в общую программу.

Абрам много не читал. Абрам просто не любил тратить время на книги. Он, в отличие от своего ментора в бизнесе и даже друга (правда, на короткое время и когда это было ему выгодно), учёных степеней не имел и особенно не переживал из-за этого. Журналисты и просто любопытные мало слышали речей Абрама и списывали это на его скромность, но Абрам просто не умел составлять длинных речей, а особенно экспромтом, и поэтому просто отмалчивался или отделывался короткими репликами. Сам он всегда ссылался на выражения мудрецов о том, что многословие – это порок, а мудрость определяется качеством, а не количеством выражений. Но ни количеством, ни качеством Абрам похвастаться не мог, зато он всегда скромно улыбался. И все верили в эту скромность, хотя хороший физиономист спокойно мог определить надменное и презрительное отношение ко всем окружающим в глубине его души. Его вечно недобритое лицо и замершая улыбка были для ВСЕХ, включая самых влиятельных мира сего. И он, кажется, даже спал с этим выражением, потому что другое было бы для него просто чуждо.

Абрам прошёлся по рядам, иногда останавливаясь у какой-нибудь стойки, но книг в руки не брал и двигался дальше. Уже через 20 минут ему это наскучило, и он ускорил шаги. Почти перед выходом он увидел стойку с буддийской тематикой, машинально взял в руки маленькую книжечку с картинкой райских цветов и прочитал: «Сердце Будды». Он посмотрел на хозяина стойки, и тот скороговоркой сказал: «Берите, берите, это бесплатно». Абрам молча кивнул и показал головой своей свите на выход. Книжечку эту он оставил в руке, хотя его секретарь хотела взять её, как она делала всегда. Она знала, что шеф не любит ничего долго держать в своих руках. Лимузин в сопровождении пяти джипов довёз его до вертолётной площадки, что организовали специально для него неподалёку от выставки, и через 20 минут вертолёт приземлился вблизи его персонального «Боинга» в аэропорту Внуково. За исключением редких встреч с президентом и появления в Думе, Абрам старался не задерживаться в России. Не потому, что он Россию не любил, а потому, что он вообще не любил ничего, что не входило в его сиюминутные планы.

В самолёте он расположился в отдельном широком кресле и быстро пролистал эту маленькую книжонку, не останавливаясь ни на одной странице. На каждой странице были или одно, или несколько коротких изречений. Когда он открыл первую страницу, он прочитал: «Мы – это наши мысли». «Вера, – подозвал он секретаря, – как ты думаешь, что это значит?» Секретарь прочитала всю страницу и, подумав, ответила: «Абрам Андрианович, мне кажется, здесь смысл такой: что бы ни происходило с нами, происходит от наших мыслей, и это наши мысли создают мир». Она посмотрела на обложку и добавила: «Буддийское учение состоит из мудрых изречений, в которые вкладываются многие философские учения. Они легче запоминаются и разрешают нам воспринимать их индивидуально». Абрам кивнул головой, что значило и «спасибо», и «ты свободна». Больше Абрам её не подзывал. Он стал глубоко вчитываться в каждое изречение, отрывал глаза от книжонки и снова перечитывал, и задумывался, иногда подолгу. Во время всего полёта он не выпускал книжицу из рук. Когда принесли поднос с едой, он просто отмахнулся.

На второй странице изречение гласило: «Не заостряй внимания на прошлом. Не мечтай о будущем. Концентрируйся только на настоящем».

«Как это возможно? – стал про себя рассуждать Абрам. – Каждый день моего прошлого – это как утренняя или вечерняя тень! Если нет тени, то нет тебя! Мне кажется, что каждую ночь ко мне приходит один и тот же сон. Как будто кто-то берёт меня за шиворот и перетаскивает из нищенского окружения в райский мир. Вот уже двадцать лет я, как ребёнок богатых родителей, в магазине игрушек. Всё уже есть и ничего не хочется. Как я не должен думать о будущем? Ведь, может, это правда сон, и я проснусь в двухкомнатной квартире? Настоящее – вроде вот оно, я вижу его и могу пощупать, и останется ли это всё, буду я думать о будущем или нет? Я никогда не стряхну с себя ту руку, что перетащила меня за шкирку из одного мира в другой. Я могу оставаться великим, но эта рука не даёт мне свободы! Я не хочу заострять внимание на прошлом, но меня заставляют. Один из них принёс мне много хлопот. Хорошо, если бы все ниточки к нему оборвались. Вот мой покойный бывший партнёр всё уверял, что олигархи друг в друга не стреляют, а чего же они тогда боятся своей собственной тени? Ни Гитлер, ни Сталин сами ни в кого не стреляли! Из всей этой проверенной и перепроверенной толпы, что я иногда приглашаю, включая всех моих близких, могу я быть уверенным хоть в одном? Что, в истории не было братоубийц, детоубийц, женоубийц, цареубийц? Когда начнёшь сдыхать от полония, неважно, откуда яд! Ни бронежилеты, ни бронестёкла, ни подводная лодка и сопровождающие катера не помогут. Если папарацци достают своими объективами, то хорошее дальнобойное ружьё намного страшней. Если не было бы прошлого, разве я боялся бы сейчас? Вот если бы научиться читать мысли! Мысли президента, мысли партнёров, мысли жены и детей, мысли охраны, кухарки и своих докторов! А о будущем я просто заставляю себя не думать, а о настоящем всё, что я могу думать, – докурю ли я эту сигарету или допью ли я этот кофе?!»

Абрам продолжал листать книжонку. «Прости и будь свободным. Забудь, что ты простил, и будь ещё свободней». «Кого мне прощать, когда я один на этом свете?! Жён, которые любили за деньги? Партнёров, к которым опасно было повернуться спиной? Власть, что сделала из меня дойную корову? Ну, хорошо, прощу и забуду, но где гарантия, что и последняя жена и дети искренне любят меня и будут любить? Где гарантия, что, покажи я слабую сторону, меня не сожрут ни власть, ни партнёры? Буду ли я свободен, если облачусь в жёлтую буддийскую робу и буду собирать по улице в чашку рис? Буду ли я свободен, построив замок в скале и никого не допуская к себе? Нет, конечно! Если есть ад и рай, то сейчас это ад, а рай – это когда мысли вместе с духом улетят во Вселенную. Самое желаемое – это умереть мгновенно, не давая времени для рассуждений о своих злодеяниях, а сколько их было! Чтобы не было времени раздумывать: а вдруг есть потусторонняя жизнь и что в ней для тебя уготовано? Вот это и есть кульминация ада, ада на Земле. Наверное, только в последний момент жизни стоит прощать и просить прощения, даже для ложного облегчения!»

Всё, что Абрам читал, как будто было написано специально для него. Простые слова, простая мудрость! Он прогуливался по палубе его новейшей яхты, прочитывал одно изречение за другим. Останавливался, всматривался в пустоту моря, думал и снова читал. Ему порой становилось легко, но чаще тревожно. Тревожно за ту неизвестность, что окутывала его последние десять лет. «Мир – это не отсутствие войны. Мир – это достоинство, состояние ума, расположение к любви, честности и степень доверия». «Вот если бы я сейчас вернулся в своё детство!..»

Кипр

Середина 1999-го. В России уже шли перемены. Очень опасные перемены. Одни радовались постсоветской демократии, другие называли вещи своими словами – бардак! Типично по-русски разрушили ещё одну систему, продержавшуюся больше 70 лет, с кровавой властью, уничтожившей всё, что нарабатывалось и наживалось веками. Разрушили, а создавать новое не умели, как не умели и добравшиеся тогда до власти коммунисты. Были и светлые идеи, но их вместе с идеологами просто уничтожили, и впоследствии ещё 50 миллионов, бездарные военачальники и лидеры в войнах и репрессиях. Легко оперировать общей статистикой, а это именно статистика для кровожадного руководства с одной идеей – власть любой ценой! Это просто предисловие к тому, что привело Андрея на Кипр в это знойное лето.

В атмосфере полного бардака не было ни надёжной банковской системы, ни системы администрации вообще. Не было ни кредиток, ни чековой системы оплаты, ни надёжных соглашений. Нужен был нал, чёрный, неподотчётный нал, и очень много нала.

Предприниматели всех мастей рванули устраивать офшорные структуры везде, где только возможно. Кипр стал географически удобным местом, где закрывались глаза на источники банковских вкладов и легитимность операций тысяч компаний, что вплеснули в Кипр поток больших денег. Русских стали любить, очень любить, и скоро Кипр стали называть российской республикой. Компания Андрея просуществовала 12 лет, и эти 12 лет стали ярким, очень ярким эпизодом в его жизни.

В середине августа очень жарко. Самолёт приземлился в Ларнаке около четырёх дня. Тогда ещё был старый маленький аэропорт, который через 10 лет, благодаря русским же, стал модным международным терминалом. Рейс из Москвы был заполнен курящими, пьяными и кричащими новыми русскими. Курение скоро прекратят, но пьянка – это вечный шрам на русской культуре. Русских сразу можно признать по создаваемой толкучке и попыткам занимать две очереди, даже если выигрываются 2–3 минуты максимум. Это тоже национальный спорт. Не сознают, что этим создают хаос и раздражение, но борьба за очередь – это советское наследие, вместе с хамством. Трудно поверить, что все эти орущие, матерящиеся – гостеприимные и вежливые хозяева в своём доме. Очереди – это стимул для разрядки. Две недели отдыха на солнце у манящего, спокойного Средиземного моря возвращают туристам их естественный облик. На обратном пути уже не толкаются и не ругаются и даже готовы к задержкам, лишь хоть немного оттянуть время возвращения на любимую родину.

После иммиграции опять толкучка у багажной ленты. Здесь все толпятся у начала, как будто 20–30 секунд повлияют на скорость получения багажа. Всё равно надо ждать автобуса, но и здесь не без казусов. Места гарантированы для всех, но это не успокаивает, и опять национальный спорт – занять лучшие места, хотя никто не может объяснить, чем они лучше. Ехать максимум один час, но задержка опять из-за толкучки у двери, и водитель машет руками и кричит по-гречески вряд ли что-то дружелюбное!

В следующий раз Андрей поедет или на такси, или на арендованной машине, но сейчас это был тур, и он был незнаком с процедурами, и его, и его спутников толпа вынесла к автобусу, нескольким автобусам, и опять крики: какой из них правильный? Андрей бы понял этот ажиотаж, если бы была бомбёжка, и попасть в автобус было вопросом жизни или смерти. Подобное он испытал на индийских поездах и относился к этому с пониманием. Здесь понимание не приходило. Агентство выдало всем брошюры с инструкциями, что делать и не делать в этой стране. Его попутчики и в самолёте, и в автобусе делали именно то, что не рекомендовалось. К инструкциям и дома не особенно прислушивались, а здесь задавали гидам и в гостинице те вопросы, на которые брошюры давали подробный ответ, и опять толкучка при регистрации в гостинице, и опять перекрикивание друг друга и претензии к обслуживающему персоналу.

Первой гостиницей на Кипре для Андрея стала четырёхзвёздочная “Mediterranian”, соседями которой были две пятизвёздочные – “Amathus” и “Four Seasons”. До въезда в гостиницу Андрей был разочарован Ларнакой и пейзажем по пути следования автобуса. Город был серый, с однородными цементными зданиями с антеннами, баками для накопления воды и солнечными панелями. Улицы пыльные, узкие, совсем пустые. Жара даже кошек и собак попрятала где-то в дворовой тени. Роскошный же вид на спокойное море и оазис, что открывался с балкона, успокоили его. Через два дня он был влюблён в этот остров, и только через 3 года известные события изменили его мнение.

На ужин решили пойти, когда жара стала спадать. При подъезде к гостинице увидели много таверн и решили найти наиболее аппетитную. Такой оказалась «Диана», почти напротив гостиницы, с красными скатертями и уже зажжёнными свечами. Посетителей совсем не было, и был выбран столик, где лучше чувствовался бриз с моря.

Попросили меню. Первым выбором было мезе, и, как объяснил официант, это закуска. Андрей, как и его партнёры, представлял себе набор русских закусок перед основными блюдами, и заказали по одному набору мезе на каждого. Закуски закусками, но надо было выбрать и основные блюда, и все сошлись на Т-образном бифштексе. Официант после заказа мезе собирался отойти и был удивлён, когда его остановили, чтобы заказать ещё и бифштексы. Он даже замер на секунду. В мезе входило 12 маленьких блюд с национальной начинкой, и два таких мезе могли легко насытить 4 человека. Когда принесли основное блюдо, партнёры с ужасом увидели громадные тарелки, наполненные бифштексом и гарниром. Они вопросительно переглянулись. Андрей было возмутился, почему не разъяснили, но официант в пререкания не вступал. «Ладно, пусть лучше лопнет проклятое пузо, чем погибнет бесценный товар», – произнёс партнёр, и он единственный, кто осилил своё блюдо. Другие даже не дотронулись!

Это не испортило общего настроения, и они долго рассказывали этот эпизод друзьям и близким. Счёт даже по московским стандартам был очень приемлемым, и Андрей сам вспоминал это через 10 лет, когда порции стали в три раза меньше, а цены – на порядок выше. Кризис пришёл и на Кипр!

Все, кто посещал Кипр, желали вернуться и возвращались! Для Андрея он стал третьим домом, главный – в Австралии, второй – в Москве. Каждый раз, когда московская обстановка угнетала, а до первого дома далеко, он летал на Кипр на выходные, на неделю, когда требовалось для компании, в отпуск на месяц, а то и два. Благо служба позволяла вести дела вдали от центрального офиса. В Москве оставались надёжные сотрудники.

Уже через год он понял, что невыгодно жить в гостинице и брать автомобиль в аренду с такими частыми заездами. Он купил квартиру и автомобиль и расстался с этим имуществом уже только через 15 лет. Квартира в районе Лимасола была расположена на второй линии от моря, но вид был всегда открыт благодаря парку, который потом превратили в парковку. До пляжа было 30 шагов и вдоль него шла мощёная дорожка длиной километров в пять. И море, и дорожка внесли большой вклад в оздоровительный процесс Андрея. Он редко пользовался автомобилем и ежедневно купался и совершал прогулки от дома до гостиницы “Amathus”, где он стал постоянным членом спортивного центра с бассейнами, тренажёром, турецкой баней и сауной. Главный управляющий сетью этих гостиниц стал Андрею близким другом, а сама гостиница – местом многих развлечений и встреч. Андрей наслаждался особенным статусом друга управляющего и соответствующим сервисом. В экономический кризис гостиница поменяла хозяев, а в скором времени – и главного управляющего. Это стало одной из основных причин для Андрея покинуть страну чуть раньше!

Треть острова была оккупирована турками, и нужно добавить, что это была лучшая треть по климату и красоте пейзажей, будь то горы или пляжи, где находились десятки микрорайонов, каждый со своими достопримечательностями. Монастыри, таверны, девственные пляжи, горы с хвойными лесами и свидетельством многих исторических событий. Брошюрки об истории Кипра раскрывают почти 5 тысяч лет важных событий, включая постоянные захваты и оккупации. Бедный Кипр! Там только ленивый не пытался захватить часть или весь остров за изученный период этих пяти тысяч лет.

Ещё трудно поверить, что остров когда-то был покрыт лесами, пригодными для стройки и кораблестроения. Сейчас остались только жалкие напоминания об этих этих лесах в горах Троодоса и Агроса. На турецкой стороне намного больше лесов сохранилось в районе Кирении. Самое обидное для киприотов – это громадный турецкий флаг, вырубленный в скале на турецкой стороне и хорошо просматриваемый на протяжении пары десятков километров с киприотской стороны, особенно на шоссе от Ларнаки и Лимасола до столицы Никосии.

Летом всё высыхает, и весь ландшафт, за исключением горных районов, состоит из высохшей травы, способствующей частым летним пожарам. Искусственные водоёмы, источники питьевой воды всей киприотской части острова, часто доходят до критически низкого уровня, и только обильные зимние дожди и снег в горах спасают остров от строгих ограничений с водой. Для этого и стоят водонапорные баки на крышах, которые служат и для давления, и для накопления воды в случае резких перепадов. Стоимость воды и электричества очень большая, и бывали случаи воровства воды для бассейнов, которое оборачивалось для пострадавшего жильца крупными счетами. Власти особенно не пытаются разбираться, и в случае неуплаты висит угроза отключения водоснабжения.

Андрею часто казалось, что на греко-кипрской стороне острова больше магазинов и монастырей, чем населения. Крупные сети супермаркетов закрывались и почти сразу заменялись другими. Монастыри и храмы почти всегда пустые и чаще посещаются туристами, за исключением больших праздников и семейных событий, но то там, то здесь строятся новые храмы из красивого песчаника, и они стоят пустые после постройки. Как и на почти всех христианских территориях, религия и религиозные обряды теряют свою популярность среди молодёжи, но на Кипре, похоже, верят в спасение благодаря количеству молельных мест. Это и крупные храмы, и монастыри, и крошечные молельни, выдолбленные в скалах, почти на всех дорогах острова. Обычно в них вмонтирован кран, откуда путники могут набрать кристально чистой, свежей, прохладной горной воды.

Интересно наблюдать за традиционными кипрскими свадьбами, от скромной семейной тусовки до двух тысяч гостей. В храм приходят родственники и близкие друзья, а на приём, который устраивают или в известной таверне, или в пятизвёздочной гостинице, приглашают всех. Молодожёнов ставят на пьедестал на газоне, и к ним стоит большая очередь из всех приглашённых. Молодым вручают конвертики со стандартной суммой, не превышающей 50 евро, и, получив кусочек свадебного торта с бокалом шампанского, гости расходятся, тогда как на праздничную трапезу остаются только родные и близкие. Такая традиция помогает молодым собрать приличную сумму, иногда достаточную, чтобы оплатить свадьбу и даже сделать взнос на землю или готовый дом. Свадьбу традиционно оплачивают родители невесты, таким образом быстрее отдав замуж даже не очень привлекательную дочь. Количество фейерверков показывает, насколько богата свадьба.

Андрей побывал на одной такой свадьбе, когда женился один из сыновей самой известной и богатой семьи на острове. Невеста была прелестна, но Андрей был шокирован, когда через неделю после свадьбы он увидел этого сынка в китайском ресторане в компании славянских девочек, и поведение его с ними было однозначно! Ещё более странным был для Андрея тот факт, что на этом островке даже менее известные личности быстро узнаются. Свадьба была оценена как самая роскошная за последние 10 лет! «Богатые тоже плачут»… и разводятся!

Вдобавок к этой иронии была радиопрограмма, которую Андрей прослушал на длинном отрезке дороги от Лимассола до Ларнаки. Передавала радиостанция военной английской базы, и тема была про увеличивающуюся популярность в Англии организации различных свадеб стоимостью от 20 тысяч фунтов до миллиона и даже выше. В конце программы один психолог сказал, что 60 % всех свадеб заканчивались разводами, независимо от цены каждой свадьбы. Об этом Андрей тогда и подумал, разглядывая этого красавчика сынка!

Часто портила общее хорошее отношение к Кипру кипрская бюрократия. Эта озлобленная прослойка населения, обиженная за свою невостребованность и маленькие зарплаты, отыгрывалась на посетителях, будь это местные или иностранцы. Компьютеры медленно внедрялись в государственные структуры, и такие ведомства, как иммиграционный отдел или отдел по налогам, или жилищный, могли устроить инфаркт любому слабонервному просителю.

В 2002 году летом Андрей находился с партнёром на Кипре. Коллега в Москве попросила устроить её дочь с подругой в хорошей гостинице и встретить их по прилёту. Девочкам было по 17. В слезах одна из них позвонила с пропускного пункта и пожаловалась, что их не пропускают. Обе девочки из хороших семей с немаленьким достатком и отцами, известными в московских коммерческих кругах. Всё это Андрей пытался втолковать чиновнику, который не только не хотел слушать, но и орал на Андрея за поощрение проституции на этом «святом острове».

В то время остров не был святым. Проституция процветала на всех уровнях с девочками в основном из Украины и стран Балтии, но немало было и русских. Евросоюз настаивал на очищении острова от скверны, и девочек стали убирать с обочин дорог и ночных клубов. Проституция не исчезла, а ушла в подполье, и услуги стали дороже. Иммиграционный чиновник не хотел понимать, что не все семнадцатилетние девочки – кандидатки в проститутки. Андрею было очень неловко, так как в этот раз он не смог оказать услугу коллеге. Девочек вернули тем же самолётом. Андрей записал имя чиновника и пообещал испортить ему пару вечеров. Чиновник багровел от злости, но не уступил. Андрей добился через свои связи на острове, чтобы того уволили. В прессе появилась статья об этом инциденте, и чиновники стали намного вежливей и разборчивей. Русских скоро вообще перестали трогать. В ресторанах появилось меню на русском. В магазинах и банках – русскоговорящие сотрудники. Газеты и радиопередачи – на русском. Русские магазины и салоны, и даже русские церкви. Остров посещают русские знаменитости, звёзды, они привлекают толпы зрителей в больших культурных центрах острова.

В начале XXI века остров не был ни святым, ни безопасным. Ещё десять лет до начала этого века киприоты жили спокойной размеренной жизнью. Захват турками одной трети самой красивой и плодородной части острова сильно переживается до сих пор. Парадоксально, их предохраняют от новых конфликтов те, которые предали их и вместе с американцами отказались защитить во время конфликта. Рассматривая аргументы с обеих сторон, можно понять и ту, и другую сторону, но конфликт можно было предотвратить и позволить обеим народам жить в добрососедстве, как и жили десятилетиями. Культурная прослойка киприотов понимает политическую составляющую в решении Британии и Штатов, но тем не менее дипломатически ненавидит англичан и ещё больше американцев. Достаточно выпить рюмочку или две «Зивании» со старожилом, и вы получите всю формулу этой ненависти. Военное присутствие англичан делает вклад в экономику страны и как бы обеспечивает мир, но факт предательства никогда не забудется!

В первые годы XXI века всё стало резко меняться, и опасность появилась не с турецкой стороны. Кипр стали заселять понтийские греки из Закавказья. Их было много, и они «кучковались» в небогатом районе Пафоса. Резко возросли грабежи и воровство. Кипрские полицейские боялись появляться в их гетто. Грабили нахально, и днём, и ночью. До этого киприоты почти не запирали дверей, но резко пришло время стальных дверей и сигнализации. Полиция была в растерянности. У них не было ни опыта, ни достаточных ресурсов, чтобы противостоять этому нашествию.

Двенадцатого июня 2002 года Андрей вернулся в свою квартиру на час раньше обычного, после регулярного посещения оздоровительного клуба в “Amathus”. Пошёл необычный для этого времени года дождь, и его гостья из Иркутска могла вернуться раньше из-за дождя и не попасть в квартиру. Поднявшись на свой третий этаж, Андрей стал открывать двери, но ключ оказался заблокирован с внутренней стороны. Гостья вернулась, подумал Андрей, и на секунду забыл, что у неё не было ключа. Он постучал. Ответа не было, но он услышал какие-то звуки. Он ещё раз громко постучал. Дверь распахнулась, на пороге стояли два крупных парня, державшие большие сумки. Тот, что покороче и покрупней, развернулся и ударил Андрея в челюсть. Удар был настолько силён, что Андрей влетел в дверь квартиры напротив и скатился на пол. Двое «гостей» медленно стали спускаться по лестнице. Андрей поднялся на ноги, закрывая рот. Кровь обильно текла по подбородку и набиралась в гортани. Он медленно пошёл в контору комплекса. Грабители тащили сумки как раз мимо этого помещения. Но в конторе оказалась только жена администратора, которая просто окаменела, увидев их. Тем не менее вызвали полицию, которая появилась довольно оперативно.

Потом всё было как в плохом фильме. Андрей попросил жену администратора позвонить его другу в гостиницу, и тот отвёз Андрея к зубному врачу. Был выбит протез, и кровотечение не останавливалось. Андрей захлёбывался от крови и не мог дышать. Протез висел на здоровом зубе. Дантист не стал вкалывать анестезию и рукой выдернул протез вместе со здоровым зубом. Потом он забил открытые раны тампонами и стал звонить специалисту в госпиталь.

Вернувшись в квартиру, Андрей застал там несколько полицейских, искавших отпечатки пальцев, они попросили перечислить, что пропало. Из стены в шкафу был выдернут с болтами маленький сейф с деньгами и золотыми вещами. Главным образом это были золотые часы и украшения, подаренные друзьями и сотрудниками на юбилеях. Их так и не нашли. За полгода до этого Андрей, вернувшись с местного круиза, обнаружил, что небрежно оставленные в спальне золотые часы и тёмные очки исчезли. Он вызвал полицию, но те не обнаружили следов взлома и полицейский с недоверием смотрел тогда на Андрея. Этот же полицейский присутствовал при осмотре сейчас и уже виновато задавал вопросы.

Квартиру опечатали. Гостья из Иркутска была помещена на ночь в участке вместе с проститутками, потому что её виза закончилась в этот день. Андрея повезли в столичный госпиталь, где его не приняли и отправили обратно в Лимасол. Андрей не понимал, в чём дело и почему его не могут поместить сразу в частный госпиталь, но кипрская бюрократическая логика не лучше бюрократической логики в той же России. Это был первый грабёж на острове с насилием и травмами, и всем хотелось поучаствовать в процессе. На другой день кипрские новости сообщили о первом на острове грабеже иностранца с возможным смертельным исходом.

Всю ночь Андрей провёл в номере гостиницы, что предоставил ему его друг. Он не мог лечь. Кровь текла в горло, таблетки остались в опечатанной квартире. Ни деньги, ни знакомства не помогли. Ни один врач не захотел приезжать ночью, а госпиталь мог принять только утром, где и сделали операцию на нижней челюсти, скрепив её четырьмя пластинами. Поместили его в общую палату, – сотрудники госпиталя сослались на распоряжения полиции. Почему – Андрей так и не понял. Ведь он был в состоянии оплатить врача на выбор и отдельную палату. Разумного ответа он так и не добился. В довершение ко всему в госпитале из ящика вытащили деньги, которые он взял с собой.

После этого эпизода поменяли дверь на стальную с двумя сложными замками, и квартира была поставлена под охрану, но безмятежное состояние и уверенность в безопасности ушли прочь. Грабежи продолжались, и полиция всегда оказывалась беспомощной. К 2010 году остров очистили от понтийских греков и проституток. Стало спокойней, но стальные двери и сигнализация прочно укоренились на Кипре. Сербские и русские друзья, которых Андрей щедро поил и кормил в ресторанах и тавернах, просто исчезли после этого эпизода!

Поток русских не прекращается, несмотря на кризис, когда кипрские банки «слизнули» 75 процентов вкладов русских и киприотов, если они превышали 120 тысяч евро. Деньги забрали и выдали ваучеры, очень похожие на русские ваучеры начала девяностых. Если найдут нефть или газ в районе Кипра, деньги могут вернуть! Знакомый Андрея, с которым он вместе проводил время в оздоровительном центре “Amathus”, покончил жизнь самоубийством. Его вклады насчитывали десятки миллионов евро. Русские оптимисты зла не держат, да и куда деваться, если ситуация на Родине оптимизма не внушает. Когда дела в России пошли вразброс, Андрей продал квартиру и автомобиль и вернулся в Австралию.

Австралийские заметки

Неотправленное письмо подруге

Ты наверняка уже видишь неточность даже в заглавии! Подруга – это та, кто или всегда рядом, или рядом тогда, когда очень нужно!

Кому тогда я пишу, если не подруге?!

Как мы привыкли к обиходным словам и уже не задумываемся об их глубине или первоначальном значении! Так же, как мы не задумываемся и о наших поступках и проступках!

Все религии восстают против грехов. Нельзя убивать, воровать, прелюбодействовать, лгать, копить богатства и ещё полдюжины «нельзя»!

Философия, а это основа религии, оправдывает убийство ради спасения. Убить человека – это трудный шаг, и обычно закон заставляет отвечать за убийство, но если убивают душу, веру, любовь, доверие, стремление к доброте и благородству и самое страшное – личность, то закон в основном бессилен, и убийца живёт на свободе со своей моральной виной, если она его вообще волнует.

Ты, как и многие, убивала преднамеренно и хладнокровно. Ты любила телом, удовлетворяя себя, как инстинктивно удовлетворяют себя животные. Но так как ты относила себя к породе людей, ты использовала и разум, но только для удовлетворения своих материальных потребностей. Самка богомола съедает своего возлюбленного по окончании случки. Она удовлетворила свой инстинкт, и до следующего оплодотворения ей возлюбленный больше не нужен, а она нуждается в белке для рождения потомства. Ты делаешь то же самое, только под всё подводишь научную основу. Тебе белок не нужен, ты ложками поедаешь чёрную икру. Тебе нужны квартира, авто, норковая шуба, ночная жизнь и ненасытность к взглядам самцов, готовых даже на судьбу богомола.

Не все самцы подходят тебе, и ты следуешь принципу синицы в руках до тех пор, пока журавль не попадает на линию огня. Тогда смертельный укус и поедание, а хвост уже подставлен новой жертве. Нет, ты не тратишь времени на влюблённость. Это ты можешь позволить себе, когда журавль в западне и обеспечены новая, более роскошная квартира, дача, две шубы, выбор авто и выход в общество подобных ему, где, глядишь, появится богомол пожирнее… И снова научная основа для измены, обычно очень логичная, душещипательная, когда родные и близкие плачут в платочек от жалости и соглашаются с твоей потребностью сожрать ещё одного богомола. Ещё вчера тот, ничего не подозревающий бедолага, был обласкан твоим окружением за щедрость и благородство.

Ни тупость, ни чёрствость, ни отсутствие воображения и чувства юмора, ни крайность и примитивность в выражении эмоций, ни отсутствие эстетики, ни средневековая религиозность не мешали тебе верить в свою научную основу и убеждать своих близких в правильности принятого решения.

И хамелеоны начинают убеждаться в правильности твоего решения и произносить тосты за преуспевающего журавля-богомола, потому что он единственный сейчас, кто способен полностью удовлетворить все твои запросы в жизни.

Но проходят годы. Ни меха, ни сантиметры макияжа, ни бархат, облегающий обтянутый корсетом зад, ни всё ещё острый ищущий взгляд не притягивают нового журавля, а этого, чтобы сожрать, ещё надо заставить на себя залезть… Но и тогда уже нет аппетита, и грустно от воспоминаний вкуса своего первого богомола, который и сейчас кажется таким сладким, но нет, нет сожалений и раскаяния, а есть громадное интуитивное желание самки повернуть время вспять и пожирать, пожирать…

Я понимаю тебя, и я понимаю судьбы женщин. Понимаю и сочувствую. Ты в сорок начинаешь сознавать, что судьба женщин несправедлива в сравнении с мужчинами. В сорок пять баба – ягодка опять! Надолго? Макияж, и пластические операции, и корсеты, и декольте уже не так эффективны, как прошедшая свежесть молодости. Ты это сознаёшь, глядя упорно в зеркало. Если ты не звезда и не жена престарелого олигарха, то ты можешь рассчитывать только на то, что видишь в зеркале. Депрессия, вино, наркотики и внутреннее одиночество, несмотря на видимость счастливой семьи и радость от детей и внуков. Одиночество ещё болезненней, если ты звезда, но бывшая, и шумит в ушах от прошлых аплодисментов. Тебя ещё раз вспомнят, когда будут хоронить, но ты уже не услышишь традиционных аплодисментов бывших поклонников вперемешку с зеваками.

Вот ты и спешишь вобрать всё, что ещё природа разрешает тебе. Ты начинаешь анализировать и спрашивать себя: а была ли любовь, чистая, светлая, страстная и пагубная, и что это – любовь? Должен тебя разочаровать, предугадывая возражения многих женщин, кто будет ссылаться на Ромео и Джульетту и Анну Каренину, а что позже, уже опошлено реальностью последующих времён.

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять правильный смысл этого слова. Например, даже родительская любовь, если она вообще присутствует, резко отличается от любви к ребёнку отца и любви матери, но здесь любовь бесспорна как любовь родителя. И в обратном порядке любовь ребёнка тоже бесспорна в ранней стадии, даже при жестоком или безразличном отношении родителей к ребёнку. Любовь, где есть или подразумевается неизбежное сексуальное отношение в нормальной традиционной ориентации, определение любви неоднозначно. Избитые и воспеваемые вечно живые романтичные отношения – это просто литературный миф, и, как религиозные догмы, передавались они из поколения в поколение. В современном мире реалии любви более прозаичны, и попытка подчинить любовь каким-то небесным свойствам пагубна для многих.

Что же тогда любовь? А что такое депрессия, ярость, ненависть, безразличие? Это психологические состояния, вызванные биологической функцией тела на всём протяжении жизни. Примитивные племена не испытывают ни одного из этих состояний. И даже сейчас, судя по жизни племён в Папуа – Новой Гвинее или в глуши Африки. Вместо любви – биологическая необходимость удовлетворить биологический процесс. Без словесных объяснений, поэзии, роз и шампанского эти племена занимаются тем же, что и напичканные культурой «развитые племена». Эти следуют зову природы и более правдивы в своих отношениях, чем их культурные братья.

Это не значит, что мы должны уподобляться примитивизму. Наше культурное развитие добавило нам язык для выражения эмоций и атрибуты для камуфляжа всё тех же примитивных желаний. Аборигены Папуа и Африки прикрывают свои гениталии не из-за стыда, а для протекции. Это не изменило их природной необходимости размножаться и заниматься сексом точно при такой же необходимости, что и у нас, «развитых». Только они не подчиняются догмам общества, хотя и имеют определённые «семейные» правила, а мы подводим научную базу всё тем же биологически вызванным потребностям.

Скажем, в один прекрасный день все условности общества улетучились. Идут нормальные, здоровые мужчина и женщина по улице и в толпе видят понравившуюся ему/ей девушку или парня, и он/она подходит к ней или к нему с приглашением на секс. Если другая сторона испытывает подобное увлечение, то, использовав всё те же атрибуты, как цветы, шампанское и хороший отель, парочка идёт на испытание, единственный риск которого – это опасный секс или возможность взаимного неудовлетворения. Но даже сам процесс – это полезное испытание. И та, и другая сторона набирается опыта, и когда наступает, опять-таки, биологически необходимый процесс совместной жизни и размножения, обе стороны уже не отвлекаются в своём выборе на чисто физиологическую сторону отношений. Они уже знают, что им надо в этой сфере, и концентрируются на практической стороне выбора.

Сейчас же в большинстве случаев девушка под давлением условностей, которым она слепо следует, думает: «А что скажут люди?» А они всё равно скажут всё, что им захочется. У девушки есть друг, но она не уверена в своих отношениях. Она теряет месяцы, годы в своих сомнениях, и из-за условностей отталкивает все другие возможности сравнения. Инстинкт биологического процесса заставляет её торопиться, и она, невзирая на неуверенность в выборе, вступает в сложный процесс сожительства. А дальнейший процесс – это лотерея, но жизнь слишком коротка для ожидания выигрыша.

В личных взаимоотношениях нельзя руководствоваться такими понятиями, как чувство вины, солидарности, страх перед общественным мнением. Никто не призывает к стадности взаимоотношений. Из условностей должны остаться порядочность друг к другу и желание не причинять боли близким. Если парень «уводит» девушку приятеля, винить в случившемся надо приятеля. Он допустил это. Оглядываться на общественное мнение – это изменить самому себе. А ты – это номер один в этой жизни, и ты должен понять, что никто не в состоянии залезть тебе в душу. Предательство – это не переспать с женой друга, а в том, что это сделано эгоистично, неосторожно. Что подтолкнуло к «измене»? Несовершенный брак! Когда ты съел 100 пирожков, ты не пойдёшь красть ещё один пирожок?! Жена, переспав с другом мужа, или уходит от мужа, что вполне естественно, или в сравнении приходит к выводу, что муж всё-таки лучше! Кто проигрывает в этой ситуации? Никто! Друг понимает свою неадекватность и находит совместимую альтернативу. Муж остаётся при своих, а жена приобретает спокойствие. Считается это предательством или полезным благородным поступком? Мораль в другом! Есть то, на что мы часто ссылаемся, – судьба! Если судьба способна изменить одно, то почему она не способна и помешать изменению? Если это судьба толкнула друга в кровать жены друга, то почему судьба не остановила этот инцидент? Люди только в состоянии подчиниться воле судьбы и никогда не в состоянии изменить её курс. Это судьба тебе говорит: «Вот твой единственный желанный партнёр», и это судьба тебе говорит: «Следуй зову души и сердца, а не разума». Маленькое семя сомнения разрастается в большое дерево раздора. И так же маленькое семя желания, неудовлетворённое из-за условностей общества, прорастает в большое дерево горького сожаления.

Я закончу одной правдивой историей. В Сиднее один архитектор прожил более 50 лет с единственной женой. Он умер 3 года назад. В Сиднее огромная русская диаспора, и все знали эту пару в течение всей её совместной жизни. На похороны пришла незнакомая всем женщина лет на 30 моложе покойника. Она почти все похороны простояла в стороне, как бы на другой могиле, и горько, неутешно плакала. Недавно мы узнали, что это была любовница мужа на протяжении 25 лет! Открылось всё только тогда, когда адвокат разбирал завещание. Больше половины имущества он завещал любовнице, и жена за всё это время ничего и никогда не подозревала. Был ли он предателем?

А ты кто? Тоже предательница или просто самка?!

Твой

Картина смерти

– Таня, вы смогли бы нарисовать лицо смерти, если бы вы были художником? – спросил мистер Калхуа из 7Б палаты, когда Таня, закончив ночной обход и сделав все предписанные процедуры, уже выходила из палаты.

– Вы это о чём, мистер Калхуа?

– Да вот не спится, и когда боль на время не скручивает в комок, я думаю о вас, о том, что на этом этаже смерти вы наверняка уже изучили её лицо?

– Во-первых, почему её, а не его? А во-вторых, это не совсем этаж смерти, мистер Калхуа. За мою долгую службу немало пациентов покинули эти стены, чтобы наслаждаться жизнью! А в-третьих, вам нужно спать, пока лекарства это позволяют. Грустные мысли перед сном – это нездоровый сон. Спите, мистер Калхуа, спите!

– Спокойной ночи, Таня! Если бы все сёстры были такими, как вы, нам бы всем не хотелось умирать!

– Не преувеличивайте, мистер Калхуа, я делаю то же, что делают все здесь. Спокойной ночи!

Этим обходом Таня заканчивала самую нелюбимую «могильную» смену, что начиналась после полуночи и заканчивалась под утро. После этой смены трудно лечь спать, потому что начинается день и с ним приходит соблазн повозиться с домашними делами и сделать покупки. К тому же днём больше шума, и сон прерывается то звонками, то грохотом мусороуборочных машин.

Она уже выходила из палаты, когда скорее почувствовала, чем услышала тяжёлый вздох уставшего или расстроенного взрослого человека. Таня научилась распознавать этот звук за 30 лет своей службы медсестрой в раковом корпусе, 10 лет из них проработав старшей медсестрой. Таня не задержалась, не повернула головы и быстро пошла в комнату для дежурных – сдавать смену.

После пяти дней «могильной» смены полагалось двое суток отдыха и следующий выход в утреннюю смену. Мистера Калхуа в 7Б не было, и в докладе дежурного врача констатировалась его смерть, сопровождаемая дюжиной медицинских терминов… Проще говоря, он умер от внезапной остановки сердца. Таня вспомнила тот вздох в конце её последней смены, и почувствовала – ровно на секунду – лёгкую грусть. Большего она не могла себе разрешить и продолжила заниматься своими обычными делами.

За 30 лет работы Таня имела право менять палаты «для разнообразия», но она упорно оставалась в раковом корпусе не только из-за вознаграждения за «специализацию», но из-за внутреннего, необъяснимого чувства долга перед – в большинстве случаев – смертельно больными пациентами, которых или привозили сразу в этот корпус, или переводили из других палат. Ни медицинский персонал, ни пациенты обычно иллюзий не строили, и каждый пациент по-своему ждал своего конца. Кто-то переносил страдания отрешённо и почти безмолвно, принимая дозы морфия по назначению врача, а кто-то требовал новой дозы, как только боль возобновлялась.

Таня не утратила сострадания к пациентам, несмотря на опыт, накопленный за эти годы. Она одинаково ровно относилась ко всем пациентам – как к «любимым», так и не очень. Их смерть она воспринимала спокойно, как данность. Раньше она никогда не задумывалась, как выглядит смерть. Но сейчас вопрос мистера Калхуа не выходил у неё из головы. Почему он спросил её об этом именно тогда, за мгновение до своей кончины? Раньше никто об этом не спрашивал. Таня вдруг поняла: каждый перед своим уходом что-то видит и чувствует, но не каждый успевает сказать об этом.

Таня приехала в Австралию, когда ей было девять. Родилась она в семье русских иммигрантов в Китае, в маленьком поселении на границе с Россией. На той самой границе, которую пересекли её деды ещё в начале 20-х годов и стали частью более чем полумиллионной диаспоры, разбросанной от границы до Харбина и Шанхая. Таня мало что помнила из детства, кроме своего бревенчатого дома внутри большой ограды и разных домашних животных. Она была старшей из пятерых детей, и всё её детство прошло в присмотре за младшими и за больной бабкой.

Потом она помнит долгую поездку на поезде до Гуанчжоу с пересадками в Харбине и Пекине, переход по мосту в Гонконг и как родители крестились, перейдя границу. Об ужасах последних лет в Китае она уже слышала от родителей и родственников. Пароход из Гонконга был грузовой, с временными перегородками в трюме, и шёл он до Брисбена долго. Весь долгий путь пассажиры страдали от духоты и недоедания.

Таня помнит порт Пинкемба, что рядом с Брисбеном, и родственников на причале, и слёзы приехавших и встречающих. Прибывших было семей десять. Кого-то разместили в автобусе, а кого-то повезли на машинах родственники. Все дети, даже самые маленькие, словно понимая всю серьёзность этого исторического момента, молчали, прильнув носами к окну автобуса. Почти для всех этот город стал началом их новой жизни, а для Тани – свидетелем зачастую трагического конца.

Обидно, что о русской иммиграции, которая была частью красочного периода «золотой харбинской эпохи», написано мало. Золотой, потому что в этот период ещё сохранился кусочек ушедшей России с богатыми традициями и культурой, которые коммунисты упорно уничтожали в течение семидесяти лет. На периферии, в маленьких деревеньках и поселениях, политика мало касалась сельских работяг и профессиональных охотников в богатой зверьём Маньчжурии. По ту сторону границы на советской, или «совдеповской» стороне жили и родственники, и друзья. Они изредка навещали друг друга, пока не пришли японцы, и это стало небезопасно для всех. Даже такой культурный центр русской иммиграции, как Харбин, за полста лет не родил ни одного историка, который бы объективно и наглядно описал тот период. А что говорить о далёкой провинции! Даже если сложить вместе те обрывочные рассказы, которые можно было услышать в семьях бывших сельских жителей, сейчас доживающих свой век в Австралии, то можно было бы издать тома воспоминаний.

По крайней мере, один такой человек, представитель семей, для которых Австралия стала последней родиной, побывал в госпитале, в котором работала Таня. Она часто была свидетелем того, как даже самые неграмотные соотечественники, зная о своей скорой кончине, пытались высказаться, снять с души боль и обиду за то, что умирают на чужбине. Не будучи поэтами и писателями, они жили с тоской в душе, которая вырывалась наружу, когда они были сильно пьяны. Жёны и дети терпели это, не понимая истинной причины их часто необузданного гнева. Лёжа в общей палате, мужики и бабы с грубыми от тяжёлого труда руками пытались на ломаном английском рассказать всё соседям-австралийцам. Те вежливо, а часто и с удовольствием выслушивали, кивали головой, но для них рассказанное было лишь причудливыми эпизодами чьей-то странной жизни.

Австралия – страна многонациональная. Многонационален и контингент алкоголиков. Алкоголиками становились по разным причинам. У одних была неудачная любовь. У других – неудачная карьера. У третьих исчезали состояния, и, не способные подняться опять, они медленно, но верно спивались. Русские не утратили традиций хлебосольных застолий. Выпивая по каждому поводу, пытаясь уйти от тоски, тоже спивались. Многие из этих людей попадали к Тане в палату. Почти никто из них не доживал до пятидесяти. Большей частью это были люди в возрасте от тридцати до сорока, среди которых было немало женщин.

Почти всех соотечественников Таня знала. Только за последние пять лет на глазах у неё умерло двадцать соотечественников. Лишь у двоих смерть не была связана с алкоголизмом. Когда Таня вспоминала просьбу мистера Калхуа написать ему портрет смерти, она пыталась вообразить себе этот портрет, помня смерти людей, ушедших на её глазах.

Костя, к примеру, вырос вместе с Таней. Смышлёный, он быстро освоился среди австралийцев и лопотал на английском с тем характерным акцентом, который с трудом понимали коренные англичане. Австралийцы за триста лет с той поры, как Англия сделала этот континент своей колонией, выработали привычку проглатывать слова, сокращая их до неузнаваемости, и придумывать словосочетания, которых не найдёшь ни в одном английском словаре. Школы, правда, пытались бороться с этим, но стоило выехать из города в провинцию, становилось ясно: королевский английский там и палкой не привьёшь.

Костя, как и Таня, вырос в большой семье. Когда собирались все близкие родственники, столы, приставленные друг к другу, напоминали серпантинную ленту, которая вилась по всей квартире, начиная от столовой. Годы иммиграции не изменили хлебосольных и православных традиций, связанных с церковными обрядами, свадьбами, крестинами и похоронами. Австралийцы, приглашённые в гости, с ужасом наблюдали, какое несметное количество блюд и напитков поглощают эти русские. Одних сладостей стояло на отдельных столах столько, сколько они не видели в кондитерских. Нужно заметить, что в начале 60-х даже в хороших кондитерских трудно было найти что-то, кроме «кексовых» тортов и пончиков, приготовленных на солёном масле и посыпанных сахарной пудрой. Это сейчас здесь кулинария всей Европы! Тогда даже повара первых китайских ресторанов, робко осваиваясь на континенте, готовя блюда, подделывались под пресный вкус белых австралийцев. Их меню состояло утром из яиц с беконом и сосисками или с бараниной на рёбрышках, обед – из пирожков с перемолотым мясом неизвестного происхождения и качества, с варёным горохом, а на ужин то же самое, но в дополнение – переваренные овощи.

Костя, как и многие его сверстники-односельчане, школу не закончил и с 16 лет пошёл на стройку. В погоне за «длинным рублём» он часто и надолго уезжал на жаркий север Австралии. Платили много, но так же много, если не всё, уходило на пьянку и местных не очень привлекательных девиц, которые тоже приезжали туда на заработки.

Женился Костя рано. Не по любви, а потому, что надо было. В тесном кругу русской провинциальной диаспоры всё было как на ладони. Если нагрешил, то исправляй. Тоска наступила после года семейной жизни. Сверстники, они же собутыльники, тоже не могли похвастаться большим счастьем и в результате уезжали на заработки. Когда эти золотоносные жилы иссякли, были просто дикие разгулы. Те, у которых личная жизнь сложилась немного получше, всё равно попадали в эту трясину, и ни церковь, ни многочисленные родственники справиться с этим не могли. Сор на улицу, согласно неписаному табу, выносить было нельзя, разводы считались позором, поэтому страдала вся диаспора, но больше всех – сами парни, их жёны и дети.

Впервые Костю доставили в госпиталь, когда ему стукнуло сорок. Цирроз печени. Отходили, и он мог встать на ноги, но вскоре попал в госпиталь вторично и стал «безвыездным». Трудно было поверить, что ещё год назад это был красавец мужчина. Набраться интеллекта у него не было ни времени, ни возможности, но природный шарм и пронзительные голубые глаза затмевали всё и заставляли женщин вздыхать. В госпитале же он, весь высохший и пожелтевший, лежал, не меняя позы, и неотрывно смотрел в потолок.

В своё дежурство Таня не забывала навещать Костю. Она не пыталась его успокаивать или обнадёживать. Костя знал, где он, и понимал, что его ждёт.

– Ну что, допрыгался? Тебя мало предупреждали? У тебя трое детей! Ты о них-то подумал?

Подобные речи Костя уже слышал не раз. Он всегда был молчуном и не отличался склонностью к философским размышлениям. Не сводя глаз с потолка, он ответил:

– А что я мог делать ещё? Ведь тоска же была, а не жизнь. Выпьешь, так хоть вроде отпустит маленько.

– Какая тоска? Ты что мелешь? Ты что Бога гневишь-то? Живём как у Христа за пазухой. Ты вспомни, как наши деды да отцы жили. Сам не помнишь, так слыхал, небось, от своих?

– Что, там не пили, что ли?!

– Сравнил! Там то красные русские, то японцы, то красные китайцы, а здесь что тебе мешает? Живи да радуйся!

– Я не жил там, но там всё своё было и все свои.

– Что ты знаешь?! Что ты несёшь тут? Почему наши деды и отцы не спиваются здесь? Им-то, наверное, тяжелее, чем тебе? Они там всё бросили и рады, что ноги унесли!

– Пока они чухались и привыкали, их жизнь-то – раз и нету! А я не могу объяснить! Пусто там внутри и тоска, хоть и дом полная чаша, а что дети? Полные австралы уже. Им-то и чухаться не о чём, а мы посередине. Ни там, ни здесь! Смотрю на предков, и их жалко. Болтались всю жизнь на чужбине, а Китай для них родина только потому, что так пришлось. И детей мне жалко. Растворятся и всё потеряют. Мы-то хоть держались и за церковь, и за наших, а они!..

– И что в этом плохого? Что, из-за этого спиваться и умирать? Наши предки руками говно мешали. Ты доски прибивал да цемент мешал, а они в своё время и докторами, и адвокатами, и инженерами…

– А что я могу сделать, если мне тяжело, и всё тут?! Я что, придумываю? Я что, один, что ли? Посмотри на наших, что в Сиднее. Приедут на лимузинах и хвастаются, какие дворцы себе настроили, а у самих в глазах тоска смертная. Может, это от того, что русские мы?

– Ты что-то накручиваешь тут! Все живут и довольны, а тебе тоска, тоска!..

– Ни хрена они не живут! Притворяются! Когда приехали, в грудь себя били. Мы любим Австралию, мы любим Австралию! Я на севере с ними был. Пожрут австралийской жрачки, пожгутся на сорокоградусной жаре и клянут австралов. О чём мы треплемся, когда соберёмся в баре? Вот поехать бы в Россию…

– Ну и что вас здесь держало? Ехали бы. Там бы говна наелись и быстро бы вновь очутились здесь.

– Засосало здесь! Я хотел раз уехать, но потом, думаю, останусь там и тоже страдать буду. Как говно в проруби, только уже между трёх берегов. Вон наши из Сиднея рванули в Приморье, паспорта сдали, а их даже на похороны обратно не пускают. С Китая мы хоть все вместе приехали, и опять кучей, а те сейчас по телефону слышат, как тут женятся, крестят и хоронят. Что хорошего в этом?

– Так если ты всё это понимаешь, чего ты страдаешь тогда?

– Я тебе говорю, сам не знаю! В голове одно, а в душе тьма!

Перед смертью Костя мучился, но на кнопки вызова сестёр не нажимал. Он терпеливо ждал укола, временно освобождающего его от боли. Однажды ночью он вызвал дежурную сестру и попросил позвонить жене. Обычно сестра бы дождалась утра и, если почувствовала бы, что пациент умирает, вызвала бы врача. Она, как и все в палате, знала стойкость Кости и поняла, что это не каприз. Жена тоже поняла всю серьёзность и заехала за священником. Костю исповедовали и причастили. Когда подъехали дети и родственники, Костя уже никого не узнавал. В глазах было невыразимое страдание, он словно спрашивал:

«Почему мне так плохо? Почему мне никто не помогает?»

Если бы Таня могла увидеть предсмертную картину, стоящую перед глазами Кости, и была бы художником, она бы нарисовала берёзовую рощу в снегу. Это было последнее, что видел четырёхлетний Костя, покидая Родину…

Новогодний пикник

Женя был не очень умным. А раз не умный, откуда взяться талантам или умным мыслям? Говорят, если хитрый, значит, умный. Но с Женей не так. Его с пяти лет учили играть на скрипке, и словно этого мучения для него было недостаточно, учили играть на пианино, а ещё по настоянию родителей Женя ходил в церковь и пел в хоре.

Хитрость Жени заключалась в том, что он не сопротивлялся. Не капризничал, не плакал и не умолял разрешить поиграть с ребятами. Он молча садился за уроки и терпеливо мучил учительницу, слепо следуя инструкциям. После четырёх лет занятий музыкой и ослу было ясно, что ни концертного маэстро, ни композитора из мальчика не получится. Но это было ясно ослу, а родители были уверены, что из сына в будущем вырастет знаменитый музыкант. И Женя продолжал пиликать и бренчать.

В 17 лет Женя выглядел как маэстро – длинные кудрявые волосы, задумчивый мечтательный взгляд и потёртый футляр со скрипкой под мышкой. С большими усилиями его мама впихивала Женю в школьные концерты и разные местные мероприятия вроде благотворительных вечеров, но слава упрямо обходила юношу. Ему просто хотелось жить, и он с тоской наблюдал, как его сверстники набивались в машину и гоняли по ночному городу или жарили мясо на галечном берегу мелководной реки в предместье Брисбена.

В 18 Жене подарили авто. Это был подержанный «пежо» с кожаными сиденьями и «продвинутой» для середины 70-х музыкальной системой. Жене важно было не терять духовную связь с музыкой! Ему не завидовали, его стали приглашать на пикники и выжимали из его динамиков всё, на что они были способны. Желание родителей оставалось в силе. Женя не терял контакта с музыкой, хотя ни пианино, а тем более скрипку в классическом исполнении на пикниках не слушали.

Женю часто просили отойти от «пежо», и парочки по очереди занимали заднее сиденье, а то и заднее, и переднее одновременно, и там творилось то, о чём Женя давно уже знал, но ещё не испытывал.

Природа, особенно по ночам после пикников, напоминала, что пора и Жене узнать, для чего ещё используется автомобиль, кроме езды и прослушивания классической музыки. Родителям же хотелось, чтобы природа подождала до того момента, когда сын станет знаменитостью. Но и осёл, и Женя знали, что ни одна гадалка этого предсказать не может. Парень постепенно стал испытывать нарастающее раздражение.

Были вечера и даже ночи, когда родители разрешали Жене возвращаться домой под утро. Как правило, на Пасху после заутрени и на Новый год. После заутрени он мог христосоваться со многими девочками, и это ему нравилось, а вот на Новый год было уже труднее. Девочкам просто было скучно с ним. Они уже были готовы на большее, а Женя, хоть и без таланта, умело владел только смычком. Боясь прогневить родителей, он вступал в контакт с девочками только в своём воображении, оставаясь со своими грёзами наедине в постылой душной спальне.

Женя всё больше раздражался. На этот Новый год он решил, что пора менять свою судьбу. Родители позаботились о партнёрше для сына. Это была пятнадцатилетняя ученица одной из частных школ, дочь коллеги вездесущего Жениного папаши, который всю жизнь старался преуспеть в каком-нибудь деле, но всё у него получалось наоборот.

В Австралии всё наоборот, если сравнивать с Россией. На Новый год там очень жарко. По религиозным правилам это время поста, и Новый год нужно праздновать 13 января. Русским православным священникам не нравилось, что молодёжь игнорирует правила, но что они могли поделать? Праздновал весь мир, и Новый год – везде Новый год, даже без снега и без настоящей русской ёлки. В тех домах, где родители строже придерживались религиозных правил, ёлку наряжали только в Сочельник. Австралия не практиковала посты и не придерживалась календаря по «старому стилю». В ночь под Новый год страна «гудела». Ещё задолго до праздника в домах австралийцев стояла искусственная ёлка; на дверях висел венок из таких же искусственных еловых веточек, с шариками. У тех, кто побогаче, неделями горели гирлянды бегущих лампочек.

В новогоднюю ночь полиция терпеливо относится к шуму, но жестоко преследует пьяных на дорогах. Друзья заранее договариваются, кому не пить в эту ночь, и после окончания официальной части все традиционно едут на море встречать рассвет. Официальная часть – это и пьянка на квартирах, и гулянка в ресторанах, и просто пикник в парке. Русская молодёжь и те, кто постарше, собирались в клубах с участием популярного оркестра, и всё происходило так же, как и везде: маски, разнообразие цветных шутливых головных уборов и дудочки. Как и австралийцы, ждали двенадцати. Открывали шампанское и целовались. Потом продолжение пьянки, танцы, и под утро молодёжь ехала на пляжи.

О том, что там творилось, родителям лучше бы не знать и даже не догадываться. Те, которые сами в своё время прошли через это, не спали до возвращения дочек. Им устраивался допрос, и дочки врали, так же как когда-то их мамы – своим мамам. Интересно, что это враньё необходимо было выслушать, чтобы получить ложное спокойствие, и так продолжалось из поколения в поколение. Да, мы делали и то, и это, но наши дочки не такие, и они сами говорят об этом.

С парнями было проще. Ну вернулся пьяный и весь в помаде, ну и что? Сам цел и невредим, и машина цела. Слава богу! Неопытный сынок поблюёт с сутки и потом долго будет шарахаться от спиртного. Кто поопытнее, возьмутся за холодное пиво и вновь к вечеру готовы на очередную гулянку. Вот во вторую-то ночь и нужно было бы мамам беспокоиться за дочек. В новогоднюю ночь все вместе, дело ограничивается лишь крепкими поцелуями на одеялах или полотенцах, расстеленных на песке, и девочки стесняются перешагнуть запретную линию. На другую ночь они говорят родителям о продолжении вечеринки у «кого-нибудь», а сами уходят парами на ближайшую речку. Мамы уже убедились в разумности своих дочек и уже не ждут их следующим утром. У «кого-нибудь» – это ведь намного спокойней, чем у моря. Бедные мамы!

Женина партнёрша Инна во время всей предновогодней ночи вела себя вяло. Когда пробило 12, она лишь подставила Жене щёчку. Кто-то сообразил вырубить свет на две минуты, и повсюду раздались мычания, звуки явной борьбы и даже возмущённые реплики. Когда свет зажёгся, все чинно отпрыгнули друг от друга. Затем опять вырубили свет, и на сей раз было слышно только мычание. В третий раз шутник вырубил свет только на несколько секунд, а когда включил, сразу было ясно, кто с кем и что.

Женя, как бы нечаянно, дотрагивался до груди Инны, и она отталкивала его руку. С поцелуями и «прижиманием» тоже было не лучше. Женя дрожал, он не понимал, что с ним происходит. Он сам отодвинулся от Инны и стал жадно пить из своего стакана. Танцуя, он опять испытывал это неизвестное ранее состояние, но вскоре научился его контролировать.

Инна согласилась поехать с ним на море. Он был уверен, что она наотрез откажется. Но когда она согласилась, он, окрылённый надеждой, особенно к ней не приставал. Друзья многозначительно подталкивали Женю в бок и кивали на Инну. Женя поднял два больших пальца вверх, изображая первую букву английского слова «победа». Всё будет о’кей!

В купальном костюме пухленькая Инна выглядела старше пятнадцати. Тогда ещё школьницы не осмеливались носить не только стринги, но и слишком открытые купальники, но и в этом «комбинезоне» середины 70-х Инна выглядела очень аппетитно, и не только «необразованный» в этом смысле Женечка, но и «спецы» из его друзей глазели на неё, вызывая ревность своих подруг. Конечно, в этот раз обладатель «пежо» должен был оставаться трезвым, неся ответственность за пятерых пассажиров. Родители Инны знали это и разрешили дочери провести эту первую новогоднюю ночь с Женей. Они также знали строгий нрав его мамы и были уверены, что она проинструктировала своего сына как полагается.

Начали разъезжаться, когда почувствовали первый в Новом году голод. К счастью, никто из Жениных пассажиров не пострадал от ночной выпивки, и, разъехавшись по домам, после завтрака все легли отсыпаться. Когда Женя подвозил Инну, он стал уговаривать её поехать на традиционный пикник, на речку. Инна согласилась. Бедный Женя не знал, что и на новогоднее празднество, и на море, и сейчас на пикник Инна согласилась только потому, что давно любила другого мальчика, и эта любовь была безответной, так как тот ни разу даже не посмотрел на неё. Правда, на море, разыгравшись, он хватал её в объятия и бросал в волны то одну, то другую девочку, но Инне показалось, что её он держал дольше всех. Этого было достаточно, чтобы у неё появилась надежда на взаимность.

Летом в Австралии темнеет поздно. Особенно в январе. Зато закат короткий, и сумерки наступают мгновенно. При закате эвкалипты, полностью лишённые коры, отражают оранжево-золотые лучи, создавая сказочный пейзаж. Стволы резко меняют окраску, и когда верхушки деревьев ещё горят в солнечных лучах, они становятся матово-белыми. В последние секунды сумерек все деревья светятся фосфоресцирующим светом, а уже через минут десять они кажутся группой привидений. Поэтому их так и назвали – деревья-привидения. В полночь, когда скрип леса сопровождается перекличками ночных птиц, тому, кто видит эту картину впервые, становится жутко. Особенно когда деревья скрипят даже в безветренную ночь. Даже бывалые любители ночного времяпрепровождения в лесу признавались, что чувствовали себя неуютно. Особенно жутко становится при полной луне. Ночные тени от деревьев и непотухающее фосфоресцирующее сияние создают впечатление движущихся силуэтов. Молодёжь, собиравшаяся на пикники, безотчётно держится вместе, даже по нужде предпочитая ходить парами.

В эту первую новогоднюю ночь было очень тихо. Потрескивал костёр от масляных эвкалиптовых веток. Они сгорали быстро, и ребята по очереди, маленькими группами ходили в лес, стоявший по ту сторону обмелевшей речки. Из открытой двери «пежо» гремела модная музыка. На неровном берегу речки, на выжженную солнцем сухую и колючую траву, постелили старые синтетические одеяла и выставили на них всё, что каждый привёз из дома. Закуска осталась после новогоднего стола, а мальчишки докупили пиво, крепкое спиртное и полусладкие вина для девочек.

Пару часов плясали у костра, прыгали через него, а когда он начал затухать, распределили себе территорию, и изредка, сквозь музыку, слышались мычание, пыхтенье и редкие возгласы сопротивляющихся девиц. У Жени со сближением ничего не получалось. Инна, то поддавшись общему настроению, позволяла себя целовать, то охлаждала Женину страсть сильными толчками. Кто-то предложил подложить веток в костёр. Женин приятель, уже получив свою первую дозу наслаждений, потащил его с собой. Тот с печалью пожаловался на свою неудовлетворённость. Приятель посоветовал быть твёрже, как подобает настоящему мужчине. Сам же не признался, что далеко зайти ему не позволили, и соскочил он, чтобы чуточку остыть.

Женя нарушил правила и обещания, данные маме, и, вернувшись к костру, сделал три больших глотка водки. Инне он всунул в руку банку с апельсиновым соком, куда плеснул на глаз три рюмки той же водки. Она машинально выпила. Всё это время на речке она то следила, то прислушивалась к месту, где расположился её мальчик. Оба быстро захмелели. Женя почувствовал шум в голове и незнакомую до этого энергию в теле. Инна же, наоборот, обмякла и ей жутко захотелось спать.

Женя настойчиво, без слов, потянул её за руку и повёл к машине. Девушка повиновалась. Женя бросил одеяло на заднее сиденье и опять настойчиво положил на него Инну. Сам сел за руль и сдал задом метров десять от костра. Музыка через закрытые двери зазвучала тише, но никто не возмущался. Женя переместился на заднее сиденье.

Через несколько минут Женин приятель услышал вскрик и всхлипывание. Женя что-то говорил, но всхлипывание не прекращалось. Приятель подошёл ближе к машине.

– У вас всё в порядке, приятель?

Всхлипывание стало тише. Приятель увидел в окне руку Жени с белыми трусиками, которыми он размахивал, как флагом.

Родители Инны, в присутствии Жениных родителей и адвоката, взяли с юноши подписку о неразглашении происшедшего. Женя легко отделался. Ему могла грозить тюрьма. Он очень долго не подходил к девочкам, пока ему не нашли подходящую пару. Девушка играла на пианино, пела на сцене и тоже была в церковном хоре. Она была очень некрасива, но Женю это не волновало.

В середине сентября, после злополучного Нового года, Инна уехала в маленький провинциальный городок и там родила мальчика. Государство взяло его на воспитание. Ни Женя с Инной, ни их родители при встрече никогда больше не здоровались.

Бизнесмен

Много написано душещипательных историй о горьком детстве многих русских олигархов. Это, мол, побудило их изменить свою жизнь, и так родились олигархи. Всё это, конечно, не так, и есть олигархи и со счастливым детством, но истории о нищенстве уменьшают долю зависти и злости в толпе к состоявшемуся бизнесмену. По-видимому, это важно, так как почти все истории о самых богатых русских начинаются с грустного детства.

Жорик – австралиец. Русский австралиец из Харбина. Здесь не надо душещипательных выдумок о нищенском существовании русских иммигрантов в Харбине в конце 50-х и начале 60-х годов прошлого века. Голодали почти все, включая детей. Жорик тоже голодал и три года перед выездом в Австралию проходил в одних и тех же штанах и тёплом ватнике зимой. Потом провёл 2 недели в душном трюме грузового парохода из Гонконга в Сидней. Потом были курсы английского, школа и трудовые будни. Рос без отца, и, попади он в Россию в конце 80-х прошлого же века, он, может быть, и стал бы олигархом, так как Жорик был очень предприимчивым. В Австралии не было Дикого Запада Америки или дичайшего беспредела, как в России после распада СССР, поэтому предприимчивость должна была вписываться в рамки закона. Не секрет, что законы нарушались, налоги избегались, и некоторые, что не попались, становились богатыми, но это никого не шокировало, богатым никто не завидовал и никто не злорадствовал, когда даже очень богатые попадали в тюрьму. Им даже сочувствовали.

Жорик в тот хороший период для тех, кто хотел ловить рыбку в мутной воде, в России не был. Но этого ему очень хотелось, так как «трудом праведным не построишь домов каменных». Это был период в Австралии, когда пожатие рук значило больше, чем толстые контракты. Даже среди воров, наркодилеров и владельцев борделей существовали свои законы чести. Нарушителей строго наказывали. Если про криминал в Австралии написано несколько книг и снято столько же фильмов, то про криминал Америки 30-х и России 90-х можно было открывать специальные библиотеки.

Это про опасный криминал. Есть почти безопасный криминал. Например, «развести» кого-нибудь на деньги. Жорик любил повторять, что деньги у дурака для того, чтобы у него их отнять. Вот этому он и посвятил всю свою жизнь. Высокой образованностью он не страдал. Прятал свои уродливые ноги и большой живот в дорогих костюмах. Надо отдать ему должное, он был гостеприимным хозяином. Любил выпить часто и много, ходить в дорогие рестораны, но в то же время был патологически жаден. Он до упаду торговался с бедными единоличными торговцами и был очень счастлив, когда добивался своей цены. Будь это старушка в России, торгующая своими платками на рынке, или продавец электронных товаров в Сингапуре. Жорик мог тратить часы, чтобы выиграть лишний рубль или доллар.

Вскоре Жорик получил репутацию успешного бизнесмена в иммигрантской среде. Он жил в загородном доме, роскошном для того времени, ездил на «Мерседесе» и любил угощать из своего огромного бара, занимавшего полкомнаты. Он не стал олигархом или даже мультимиллионером, но его вальяжность и манера разговаривать заставляли думать всех его друзей и знакомых, что он очень богат. Жорик влез в структуру своего знакомого и вытеснил того из его бизнеса. Он стал партнёром своего друга, и тот сам тащил на себе дело, пока не умер преждевременно. Он вошёл в бизнес крупной австралийской компании, и та потом судила его, но Жорик вовремя обанкротился, и компания осталась «с носом». Он потом обманул своего знакомого, вытянув из него пару миллионов на безнадёжное дело. Когда за него взялась прокуратура, он опять обанкротился, и дело закрыли. Потом дела пошли совсем плохо. Идеи на обманы иссякли. Кредиторы теснили, и Жорик из своего роскошного загородного дома переехал к родственнику. Он потерял и роскошную квартиру на популярном курорте. Затем он просто пропал, и редко кто из русской диаспоры его видел.

О чём этот рассказ? О том, что Бог шельму метит, но будь он в России в дикие 90-е, он, наверное, стал бы членом клуба олигархов, а здесь жизнь прошла и не оставила и следа ни для страны, ни для диаспоры, ни для его детей. Австралия – страна возможностей, но не возможностей американского Дикого Запада 30-х и страшного для России периода 90-х! Не все это понимают, поэтому, к сожалению, ещё много жориков в этой благодатной стране!

Запоздалый закат

Он лежал на спине, положив голову на ладони, и смотрел в потолок. Было неопределённое время ночи, но уже ближе к утру. Шум океана и щебетание птиц, скорее одной птицы, которая, как и он, страдала бессонницей. Он закрывал окно только тогда, когда дождь хлестал прямо в него, а так оно оставалось открытым в любое время года.

Половина луны отражалась на белом потолке сероватыми дрожащими разводами. Птица закричала громче и затихла. С рассветом её заменит хоровод из сорок и ворон, иногда кукабар – австралийская птица с большой головой и клювом. Эти кричат истерическим смехом, и их слышно даже за закрытыми окнами. К счастью, они прилетают редко, ближе к лету, и, справив свадьбы, улетают в густой лес. Быстро привыкают к людям и охотно принимают пищу с рук. Сороки хитрей, и только с годами они перестают бояться и прилетают на балкон по нескольку раз в день. Особенно когда в гнезде появляются птенцы. В это время сороки атакуют прохожих и от них прячутся под зонтиками, а велосипедисты носят шлемы с торчащими антеннами. Вороны громкие и будят, садясь на соседскую крышу, противным гортанным криком. Хочется их убить, но нельзя. Они здесь защищены законом.

Дотерпеть бы до утра! Поздно принимать снотворное, да от них только больше вреда! Проклятые врачи прописывают феназепам, не предупреждая о большой зависимости и проблемах с резким прекращением принятия! Трудно сказать, что предпочтительней: усталость утром от бессонницы или состояние похмелья от таблеток! Врачи получают откат от каждого рецепта, и, так как прямые откаты против закона, их каждый год приглашают на разные конференции на курорты или круизы! Не в их интересах предупреждать!

Как тяжело, когда лежишь почти до рассвета и сон не приходит. Зато приходят мысли, одна за другой, то перенося к далёкому детству, то возвращая в эту предутреннюю пору. Глаза следят за тенями на потолке, а море шумит, вечным шумом вещая о вечности мира и о том, что ты меньше, чем песчинка в пустыне и микроскопическая доля секунды в масштабе вечности. Хочется спать! Советуют вставать и чем-то заниматься, потом ложиться обратно, но ни тёплое молоко, ни настоянная ромашка не помогают.

Детство в тумане. В детстве с трудом просыпался. Зима, школа, и не хочется покидать тепло кровати. И бабка, и мать нежно сердятся, жалеют, но школа! Вспоминается четвёртый класс. Память не пускает в более раннее время. Харбин ещё был густо заселён русскими. Были русские школы, клубы, магазины. Коммунисты уже установили свой режим, но жизнь текла по инерции. Район около реки Сунгари был застроен одинаковыми зданиями, с церковью на улице Некрасова. Другие параллельные и поперечные улицы тоже носили имена русских классиков. Школа находилась ближе к реке, на Тургеневской, и в ней размещались четыре класса. Посередине Некрасовской жила большая семья полукровок, одна из немногих, которых считали зажиточными. В школе их дети особенно не выделялись, да и ребята не понимали, кто во что одет. Всех кормили одним скромным обедом, и, только попав в дома «зажиточных», дети могли видеть колбасу, окорока и другие яства, которых у себя никогда не видели. Правда, на Рождество, Пасху или Новый год и, возможно, на дни рождения скудное меню заменяли на день или два и окороком, и роскошным тортом. Достатку в «зажиточных» домах не завидовали, и в такие дни приглашались почти все, кто вместе учился, вместе с родителями.

В начале марта директор школы послал его в местную администрацию, где ещё служили русские. Были ещё и клиника, и библиотека при церкви. Он должен был сообщить, что умер Сталин. Дул сильный ветер, лицо щипал песок и больно бил мелким щебнем. Такого шторма никто из русских не помнил. Бабушки крестились. Деды тоже. Он чувствовал, что совершает важный поступок, хотя ничего толком не понимал. Когда портреты двух новых вождей повесили вместо Сталина, он стал первой в школе политической жертвой. Что толкнуло его и его «соратников», он не мог объяснить, но он и полкласса расстреляли обоих вождей из трубочек, начинённых жёваной бумагой. Вызвали родителей и дали им серьёзную взбучку. Всем было ясно, что коммунисты – это надолго.

Второй раз он стал политической жертвой, когда в седьмом классе на уроке китайского языка китаянка-преподаватель, она же и директор школы, задала вопрос на китайском: «Кто является хозяином страны?» Он вызвался и ответил: «Коммунистическая партия». Представляете четырнадцатилетнего мальчика, с первых классов прирученного к китайским патриотическим песням и другой пропаганде, которая круглосуточно гремит из рупоров станций, вагонов и площадей, суть которой в том, что коммунистическая партия – «самое лучшее в жизни»! Опять вызвали родителей, и его могли просто выгнать из школы. Спасло его то, что он единственный в классе, кто мог понять вопрос по-китайски и ответить на китайском. Сама же директорша и заступилась за него. Она погибла в разгар культурной революции, когда он уже был в Австралии. Да, правильным ответом на вопрос должен был быть «народ»! Он долго не мог понять суть своей вины!

Он помнил свой двор у большого вырытого рва, через который протекала канализация в громадной сточной трубе с железной решёткой перед самым истоком в реку. Позже, уже когда нужно было ходить в школу в центр, целый час туда и час обратно, зимой, и весной, и осенью, в школьные дни, путь пролегал мимо этой трубы, и школьники могли видеть трупики новорождённых детей, которые умирали в китайских семьях в период большого голода. Детей до семи лет китайцы не хоронили, и часто можно было находить их тела, завёрнутые в циновки, вдоль берега реки. Зимой голодные дикие собаки то и дело волочили то руку, то ногу.

По улицам часто можно было видеть огромные плакаты, рассказывавшие о преступлениях, совершённых китайцами, и после описания преступления стояли имена с красной «птичкой», обозначая высшую меру наказания – расстрел. Их долго возили по улицам, с такими же плакатами на шее, в кузове грузовика. Каждую неделю в одном конце рва их публично расстреливали. Только ночью родственникам разрешали забрать тела, чтобы похоронить их на китайских кладбищах, в десяти километрах от города. Власти не препятствовали самим похоронам. Обычно хоронили в толстых деревянных гробах, которые везли на телегах. За гробом следовала процессия родственников и нанятых «плачущих», которые под звуки громких дудок рыдали от дома до кладбища. Родственники несли бумажные чучела тех животных, которые были в семье, для удобства в загробной жизни. Эти чучела сжигали на кладбище. Гроб не закапывался, а на него насыпали холмик, и позже ставили доску в голове гроба с выжженными иероглифами или камень с высеченными иероглифами. При большом наводнении эти тяжёлые гробы, полностью погружённые, плыли по быстрому течению вниз по Сунгари. Их вылавливали, когда они скапливались у железнодорожного моста вниз по реке.

Коммунизм вскоре начал показывать свои глупые стороны. По всему Китаю в течение двух лет можно было наблюдать следующую картину: вдоль улиц лежали горы руды, и старые, и малые сидели на маленьких деревянных стульчиках и разбивали большие куски руды на мелкие. На небольшом расстоянии друг от друга стояли глиняные печи, в которых плавилась эта руда. Расплавленную руду вливали в формы, и все улицы были заставлены штабелями железных кирпичей. К руде добавлялись разные железные изделия от кастрюль до больших чугунных ворот. За это платили, и вскоре всё железное, что попадало на глаз, срывалось, и беда тому, кто защищал свои территории. Их причисляли к «врагам народа»! В конце года выяснилось, что выплавленное железо было годно разве только для кастрюль или ворот. Идею забросили, и генераторы этой идеи были арестованы.

Потом новые генераторы идей решили, что воробьи съедают много зерна, и на них началась массовая охота. За десять воробьёв давали один юань, на который можно было купить пакет кукурузного печенья или 2 бутылки пива. Воробьёв съедали, используя их в пельмени, а также жарили в кипящем масле, чтобы можно было есть с костями. Метод охоты был жестоким. Выгоняли всех на улицы с кастрюлями, барабанами и всем, что создавало шум. Воробьи не могли сесть на заборы, крыши домов или на деревья и падали замертво от разрыва сердца. Почти всех воробьёв уничтожили, но урожаи зерна стали пожирать саранча и другие насекомые. Генераторов и этой идеи посадили!

Идеи не прекращались. Аресты тоже! Назревала культурная революция. Председатель Мао обозвал Хрущёва ревизионистом за критику Сталина, и бывшие «старшие братья» русские стали врагами и предметом преследования. До поры до времени их не трогали, но стоило покинуть свой регион и оказаться в чужой толпе, на них плевали и обзывали, даже такие маленькие дети, которые сперва научились ругательствам, а уж потом другим детским словам. Ряды русских стали редеть стремительно. Уезжали куда могли. Счастливчики – в Австралию, Новую Зеландию, Америку, Канаду и в Европу. Менее счастливые – в страны Южной Америки, где большинство влачило жалкое существование. Все китайцы, что общались с русскими по долгу службы, оказались или в лагерях для перевоспитания, или делили участь с криминальными личностями. Толпа могла забить их до смерти камнями или сжечь в их собственных домах. Перед этим их вместе с уголовными преступниками возили в грузовиках с плакатами на шее и с надписями: «шпионы, ревизионисты и предатели». Статистики точной нет, но от гражданской войны, голода и культурной революции погибло больше 50 миллионов. Есть и цифры, превышающие 100 миллионов.

Ему повезло. Когда культурная революция достигла апогея, он с сестрой и родителями выехал в Австралию. А четыре года до этого – мучительное одиночество и полунищенское существование. Отец отсидел в тюрьме за то, что знал английский. Значит, он был английским шпионом. Австралия его не принимала, потому что он общался с офицерами Советской армии в 1945-м. Значит, он был советским агентом. Помогло то, что родная тётя со стороны отца не вышла замуж и сохранила свою девичью фамилию. Это и ходатайство баптистской церкви успели выдернуть семью до того, как неистовая толпа растерзала бы её.

Визу ждали 10 лет. Во время голода спасали продуктовые и вещевые посылки из Австралии, охота зятя и довольно гуманное отношение со стороны властей. Оставшиеся русские получали пайки, состоявшие из 500 граммов белого хлеба ежедневно, литра подсолнечного масла, дюжины яиц и килограмма мяса в месяц. Свои же китайцы и этого не имели и умирали деревнями. Он выучил китайский, и это часто выручало. Китайцы не раз спасали его от разъярённой толпы. Обладатели маленьких огородов привозили зелень и картошку, меняя это на одежду и мебель, а то и на оставшееся золото. Когда всё это иссякло, давали в долг, часто зная, что долг останется неоплаченным. Так и дожили до счастливого сентября 1964 года. Денег с продажи всего оставшегося хватило на железную дорогу до Гонконга и туесок красной икры. Икру покупали посредники для гостиниц, а на вырученные доллары купили одежду, часы и проигрыватель. Икру тогда можно было увидеть в магазинах. Это был один из продуктов, экспортированных из СССР. Китайцы её жарили. Из багажа везли только книги, которые так выручали за годы одиночества. Все другие иммигранты отправлялись в Австралию в трюмах грузовых пароходов. Ему с семьёй повезло! Они были последние из Китая и единственные для отправки в Австралию самолётом.

Зарождался субтропический рассвет. Тени на потолке стали блекнуть. Первыми подали голоса вороны, и вскоре симфония птичьих криков заполнила спальню. Появились первые автомобили на обычно безлюдной улице. Солнце резко взошло и окрасило потолок в жёлто-розовый цвет. Зима доживала свои последние дни. Солнце даже с утра грело своими лучами на балконе, но внутри квартиры было холодно. С одного балкона на другой дул непрекращающийся бриз с океана. Этот бриз приветствовали летом, когда он посылал благодатную прохладу, но зимой квартира не отапливалась, и влажный холодок пронизывал до костей. Однако два шага на балкон – и солнце согревало моментально.

Две сороки, которых он прикармливал уже 10 лет, прилетали, как только он появлялся на балконе. Они ели с рук и предпочитали молотое говяжье мясо или сыр. На горизонте стояли на рейде с десяток грузовых пароходов. Они скапливались в субботу и воскресенье, ожидая конца выходных, чтобы не платить экстра за разгрузку на выходные. Ближе к берегу было видно, как группа китов проплывала с юга на север, справляя свои свадьбы до конца лета, а потом так же медленно и почтенно возвращалась на юг. Север здесь – это ближе к жаре, а юг ближе к холоду. За ними проходил табун дельфинов, игриво и полностью выпрыгивая из волн и без устали продолжая свой путь за китами. К вечеру из леска изредка выпрыгнет кенгуру и, тревожно оглядевшись, поскачет обратно в лесок. Раньше их было много, но цивилизация их вытеснила из быстро растущего городка.

К десяти утра все прибрежные улицы были уже заняты припаркованными машинами с досками для сёрфинга на крыше. Приехавшие из города семьи располагались в парке и на самом пляже. Муниципалитет построил с десяток печек на газу, на которых бесплатно можно было жарить всё, от яиц с беконом на завтрак до сочных бифштексов с сосисками и с репчатым луком на обед. Новоприехавшие из арабских стран или из Восточной Европы жарили шашлыки по своим рецептам. Там, куда газ не доходит (обычно это в городках и посёлках между столицами каждого штата), стоят решётки-гриль, вделанные в кирпичные коробки. Рядом лежат уже наколотые дрова, чтобы отдыхающие не портили придорожный лес. В сезон пожаров и эти печки, и костры в лесу строго запрещались.

Суббота. Он один в этой большой квартире на берегу океана, и с крыши можно рассматривать почти полную панораму, которая открывает вид на километры чистого золотого песка, прибрежные курортные поселения и горы на юге. Сейчас он это ценил. Ценил и одиночество, прерываемое визитами сорок и редкими посещениями своих детей. В прошлом он тоже редко посещал и даже просто вспоминал своих родителей.

Он с родителями и средней сестрой прилетели в Сидней рано утром. Это был их первый полёт на самолёте. До этого они пробыли целый месяц в Гонконге. Этот город 52 года тому назад ошеломил их после холодного, голодного и агрессивного Харбина. Кормили их очень хорошо, и он с другими проживавшими в гостинице русскими сверстниками слонялся по городу, имея достаточно денег только на автобус или паромы, что обслуживали материк и сам остров. Когда сверстники отплыли в Австралию, он остался один. Ждали визу в Австралию, которую пробивали родственники с помощью Международного совета церквей. Этот совет и платил за их проживание и за перелёт. Английского он не знал, а его китайский отличался от южного диалекта, но к концу месяца он натаскался в ограниченном разговорном английском, на котором общались местные китайцы с сильным акцентом.

Разыскали могилу деда, которую он потом, через 35 лет, уже не мог найти. Сохранились каменные надгробья, а деревянный крест у могилы деда сгнил. Остались фото и план расположения. Он хотел вернуться, найти могилку и поставить памятник, но суета жизни оставила это желание как благое. Он до сих пор переживает своё грубое отношение к деду-инвалиду, жертве Гражданской войны, когда тот с бабкой ютился около печки на кухне. Он хорошо помнит, как радовался, что освободилось место, когда старики на два года раньше выехали в Австралию, но дед так и не доехал, умерев в Гонконге. Тогда он с каким-то безразличием узнал о его смерти, но со временем стал сожалеть о своём юношеском эгоизме.

Дни на побережье обычно тянулись долго. Подъём, зарядка, завтрак, домашние и административные заботы. После завтрака – русские новости по телевизору. Новости идут почти на всех языках с разных стран. Иногда, до обеда, поездка за продуктами. Автобусы с аккуратностью до минуты проезжают по его улице каждые 20 минут. Комфортабельные, чистые, с кондиционером, всегда свободные места. Пенсионерам и старикам большая скидка, и нет смысла ездить на своём автомобиле и искать место на парковке. В больших магазинных комплексах всегда есть кафе, которые по четвергам предлагают два пончика и один кофе за один доллар всем пенсионерам и старикам. В каждом таком комплексе 3–4 крупных супермаркета, конкурирующих друг с другом. Пенсионеры и семьи победнее, не торопясь, выискивают выгодные покупки. Если инвалиды не способны сами приехать, продукты им привозят на дом за небольшую доплату. Можно также заказать привоз приготовленной горячей еды или закусок. Это удобно как для пожилых, так и для холостяков.

После лёгкого обеда опять домашние занятия и занятие каким-нибудь хобби в гараже. Можно заниматься реставрированием мебели или мелкими ремонтами. Потом прогулка на велосипеде вдоль по заливу или моцион – прогулка по побережью, что занимает полтора часа. Когда приезжают гости, можно съездить в горы, где очень вкусно пообедать в одном из райских местечек и насладиться роскошным видом на горы и океан. По дороге можно заскочить в винные погреба, где за небольшую цену можно продегустировать несколько видов вин и ликёров. Настроение после этого значительно улучшается, а вместе с ним и аппетит.

Вечером ужин, новости по телевизору, пара комедийных сериалов и перед сном – просмотр фильмов из многих стран, бесплатный выбор которых возможен на Smart TV. После душа, в кровати, чтение книги, не больше получаса. Опять проблема со сном. Глаза слипаются, но, как назло, в голову лезут мысли, совсем ненужные, о которых утром даже не вспомнишь. Половинка луны, близко к полуночи, опять бросает дрожащие тени на белый потолок.

Поезд из Сиднея в Брисбен шёл всю ночь. Старые, трясущиеся вагоны шумно подпрыгивали на стыках рельс. Третий класс. Твёрдые деревянные скамейки в два ряда по три человека на каждую скамейку. Семья заняла две скамейки и поужинала тем, что тётя собрала в дорогу. Прошло почти двое суток, как они покинули Гонконг, где первый и последний раз в своей жизни семья прожила целый месяц сытной и беспечной жизнью. Голода они больше никогда не испытывали, но беспечность покинула их навсегда.

Брисбен встретил их прохладным, но ярким утром. Первое октября, второй месяц весны. На перроне старшая сестра с мужем и двое внуков и племянников. Он помнил их маленькими, когда они голышами бегали по пляжу быстрой Сунгари, где у зятя, или дяди, из кусков гофрированного железа была собрана хатка. Дядя был рыбаком и охотником, и не только семью спас от голода. Племяшки подросли и с любопытством разглядывали прибывших. Сейчас им за пятьдесят, и у них свои дети, по два у каждого. Брисбен для него стал второй родиной. Пятьдесят лет тому назад – а кажется, будто вчера.

Наверное, стоит встать и выпить чай, настоянный на ромашке, с мёдом. Через месяц будет 52 года, как он вступил на эту землю, ту землю, которая наверняка даст ему последний ночлег. Он был последним, кто выехал из Харбина из его класса, и, скорее всего, тоже последний, кого примет русское кладбище в Австралии. Здесь, в Брисбене, или там, в столице, где похоронены отец и тётя.

Со дня прибытия в Австралию и до того, как он похоронил обоих и потом мать в Сиднее, прошло вместе около сорока лет. Жизнь была полна событий и впечатлений. Последние два года в Харбине были годами лишений и скуки. Холодные зимы, ветренная осень и горячее лето. Русская диаспора полностью покинула этот город, в нём оставалась дюжина стариков, пожелавших умереть там, и две-три семьи, в которых женщины были замужем за китайцами, и для которых выезд был невозможен. После культурной революции их судьба осталась неизвестной. Стариков не тронули, и они покинули этот мир, дожив до смерти в полной нищете. В отличие от своих сверстников, он не страдал ностальгией по Харбину. Те покинули этот город, когда там ещё теплилась русская культура и дюжина церквей всегда была переполнена, особенно в большие праздники. Когда он выезжал, в церквях были склады или конторы. Те, кто посетил Харбин сорок лет спустя, нашли только две. Во время большого наводнения сотни тысяч китайцев были согнаны на постройку дамбы. Памятники с русских кладбищ служили стройматериалом. Изредка, гуляя вдоль этой внушительной конструкции, можно было увидеть на уложенных среди булыжников плитах имена царских воинов от солдата до генерала и куски мраморных крестов.

Похоже, опять мучительная бессонница. Советуют съесть банан или кусок сыра, или выпить стакан тёплой воды с щепоткой соли. Ел, пил. Не помогало. Организму уже мало было одной таблетки феназепама. Может, принять две? Одна англичанка, профессор, издала труд, посвящённый семейству этих таблеток. К ним нельзя привыкать, и очень сложно и мучительно «слезать» с них. Надо выбирать. Доктора пожимают плечами и предлагают другие, но из того же ряда. И здесь, в Австралии, и в России, и на Кипре один и тот же подход. Таблетки, таблетки, и доход от них и от рецептов! Выпил бы бокал вина или рюмку водки, но это противопоказано. Можно и не проснуться, а в худшем случае состояние с утра хуже дикого похмелья.

На третий день после их приезда в Брисбен сестра устроила его к себе на фабрику чернорабочим. Нет, фабрика была не её, а там, где работал полный интернационал. Австралия строила новую индустриальную экономику и нуждалась в рабочей силе. После Второй мировой войны хлынула волна иммигрантов из Англии по системе 10 фунтов стерлингов за проезд в трюме грузовых пароходов, а если повезёт, то и в каюте. Потом пошла европейская миграция. Немцы, французы, итальянцы (много итальянцев), бельгийцы и т. д. Потом стали пускать евреев из России, и уже намного позже пошла миграция из Азии, по количеству намного превышающая европейскую. Европейцы, включая русских евреев, ассимилировались быстро и охотно. Работа находилась для всех. Евреи по привычке влезали в сферу предпринимательства или сферу культуры и сервиса. Других европейцев растащили по фабрикам, заводам и постройкам. Иммигранты из Азии «кучковались» и ассимилировались неохотно, но зато остались послушными законам. Итальянцы привезли с собой мафиозные традиции и долго доставляли хлопоты властям. Новые русские, прибывшие в конце девяностых и прибывающие до сих пор, поделились на работяг и криминалитет, по сравнению с которыми итальянцы были ангелочками из детских садиков.

Сны он не помнил поутру. Если они приснились уже за минуту до пробуждения, тогда кое-что оставалось в памяти. Забываются не только сны. Память может до деталей вспомнить всё, что происходило лет 10–20 тому назад, но отказывалась вернуть то, что произошло буквально накануне. Зачем он пришёл на кухню? Зачем он открыл шкаф или ящик с инструментами? Принял ли он таблетку или это ему показалось? Примешь другую, может стать плохо. Не примешь, тоже может стать плохо. Надо срочно придумывать метод для запоминания, а то светит дом престарелых! Там плохо! Там начало конца, но там вовремя кормят и вовремя дают лекарства. В домах престарелых, что побогаче, даже довольно сносно жить. Развлекают, учат йоге и возят на прогулки. Дети считают, что если поместить тебя в такой, можно вообще не навещать. Он сам редко навещал свою мать. Облака закрыли луну. Надо попробовать заснуть.

Первые десять лет в Австралии в каком-то тумане. Сменил две работы, но удовольствия не испытывал. Профессии не было, английский был слаб для высшего образования. Утренние курсы языка по радио, вечерние курсы на чертёжника. Сверстники гоняют по выходным на море, на пикники, и даже когда он купил подержанное авто, времени не было на развлечения. У сверстников уже семьи, дома, дети, а он всё с книгами. Вот уже долгожданная работа «белого воротничка», и опять нет удовлетворения. Это не его стихия! А какая его стихия? С трудом поступил в университет. Помогли языки, особенно китайский. Сейчас знай хоть десять языков, и страна кишит лингвистами, планка для устройства на службу всё время повышается. Если раньше с дипломом бакалавра можно было легко попасть на государственную службу, то сейчас надо сперва защитить докторскую.

Но это потом. Память выдёргивает эпизоды из университетского периода, из работы в конторе чертёжником, и потом долгожданная служба в государственном аппарате. Все эпизоды не включают удовлетворённость. Её не было ни в университете, ни в конторе, ни на государственной службе. Была необходимость зарабатывать на жизнь и готовиться к созданию семьи. Всё происходило как-то механически. Надо учиться, надо работать, надо служить, надо жениться и нужны дети. Ко всему этому он подходил со всей ответственностью. Покупка дома в столице, свадьба и двое детей. Если бы его спросили, счастлив ли он, то ответил бы «да», но не понимал, как оценить это счастье по шкале от одного до десяти. Всё было средне – и дом, и заработок, и возможности. На службе он понимал, что его вклад никакой разницы не приносит. Он видел бесполезность 70 процентов сотрудников, включая себя. Мало кто работал. Почти все были заняты выискиванием во внутренней государственной газете новых вакансий. Писали своё собственное резюме и ждали собеседования. Что-то составляли для министров и членов парламента и добавляли лжи в статистическую систему, и все понимали, что есть ложь, проклятая ложь, и есть статистика. Правительствам нужно уменьшать безработицу, и количество бюрократов вырастало до идиотских пропорций. Иной раз делали вид перед выборами, что занимаются вопросом уменьшения количества бюрократов, но после выборов всё возвращалось на круги своя. Армия бюрократов платила налоги и тратила деньги, и колесо экономики крутилось от кризиса до кризиса.

Да, ещё хороший способ сократить безработицу – это набирать добровольцев в армию. Платят хорошо. Помогают приобрести профессию, и уже давно, с войны во Вьетнаме, в горячих точках погибали единицы, поэтому армия – это лучше, чем наркотики, уличные драки и грабежи. Но, похоже, это не особенно повлияло на уровень преступности. Половина программы новостей – это грабежи, убийства, охота за наркобаронами, смертельные семейные конфликты. В армию идут не из патриотизма. Есть, конечно, желающие положить голову за «образ жизни» – дом с садиком, авто, пляжи и рыбалку. Других идейностей и целей выразить не могут.

Когда-то давно умирали за веру, царя или короля и отечество. Это было искренне. Солдаты обычно из крестьян, безропотные, храбрые и лояльные. Потом пошли войны страшные, необоснованные, хотя нет обоснованных войн, если только разговор не идёт о прямой защите своей земли, своего крова, детей. Посылать умирать за кого-то, за что-то в чужие края – это преступление. Эти войны – необоснованные войны. Народ поумнел, но и правители не стали дурней. Цинизм зашкаливает. Такое впечатление, что народ загипнотизирован. Руководители и та элита, что посадила их руководить, с пеной у рта доказывают целесообразность войны в какой-нибудь третьей стране за сферу политического влияния, которое прямым образом связано с доходами элиты и никак не влияет на благосостояние обычных людей.

Раньше солдаты лично были заинтересованы в войне, «где можно и поживиться»! Сейчас есть чем поживиться только самой элите и всем, кто материально имеет отношение к снабжению армии и тех индустрий, что получают контракты для военного комплекса. В одних странах коррупция явная, неприкрытая. В других завуалирована идеологией и косвенным экономическим преимуществом для тех же простолюдинов. Никто не ропщет, ни там, ни там! Преимущества уменьшаются, гибнут парни за чужую нефть, но время спонтанных восстаний и митингов ушло. Ресурсы элиты способны подавить любые импульсы в одночасье. Эти ресурсы используются для безопасности элиты и их лакеев, а такая безопасность приоритетна над социальными нуждами своих народов.

Надо встать и походить по балкону. До рассвета ещё далеко. Ночь безветренная, и только шум океана нарушает её тишину. Пароходы на рейде ярко освещены. С балкона можно видеть их десятками в день, заходящие и выходящие из гавани. Читать не хочется. Телевизор раздражает рекламой, которая длится по пять минут после 15 минут какой-нибудь стоящей программы. Хорошо бы, если кто-то изобрёл бы антирекламную программу. Или законом запретили рекламу, кроме как на специальном рекламном канале. Иначе такое впечатление, что все вот-вот умрут и им срочно надо думать о страховке на жизнь, о похоронах, о расстройстве желудка и аллергии. А ещё лучше приобрести подругу или друга жизни почти за бесценок. Зачем тусоваться по танцам и барам, когда компьютер за секунды выдаст вам десяток кандидатов? Уже не встречаются глазами и не привыкают друг к другу, а зачем, когда компьютер решит за вас, совместимы ли вы! Все молчат, и все довольны! Программы всё тупее, реклама всё длиннее! Слава богу, есть диски и доступ к международным каналам и прекрасным фильмам о космосе, животном мире, об истории, к занимательным программам. Не нужна компьютерная подруга с полной совместимостью, не нужна страховка для похорон, не нужен футбол бóльшую часть суток, не нужно знать, что и как готовить на всех каналах. Хочется получить удовольствие от телевизора, а не раздражение.

Странно, как все послушно переносят навязчивую рекламу. Некоторые приспособились использовать рекламное время на приготовление бутербродов с чаем, на телефонный звонок знакомым или домашнюю уборку. Но чаще коммерческие каналы просто игнорируются, и смотрят те каналы, где наименьшее количество рекламы. Рекламодатели платят большие деньги коммерческим каналам, а тех поэтому не волнует, что раздражает зрителя, а что нет. Народ поумнее понимает, что нельзя доверять правительству, продавцам подержанных автомобилей и рекламе, но все эти три категории продолжают выживать и развиваться! Кто сказал, что народ заслуживает то, что он выбирает?

Океан шумит своим вечным шумом, и этот шум смешивается с завыванием ветра и шелестом деревьев в соседнем парке. К этим шумам иногда добавляется рокот проливного дождя, шквалом бьющегося в окна. Эта общая симфония продолжается часами и вдруг резко прекращается. Даже океан иногда молчит, особенно под утро, пока восход солнца опять не разбудит ветер, и тогда волны с тихого шелеста потихоньку переходят в монотонный гул. Только здесь сознаёшь сущность вечности и сущность кратковременности. Родился, что-то поделал до самой смерти, и всё! Неважно, кто ты! Царь, Папа Римский, олигарх или крестьянин с плугом. У всех у них одно общее. Если все они родились одновременно и прожили, скажем, с разницей в двадцать лет, они станут прахом, будь они погребены в земле, сожжены в крематории или брошены в море. Всё другое от начала до конца – разная форма суеты. Царя могут сбросить, убить или выбросить на свалку истории. Папа Римский скорее умрёт на своём посту, и дым над Ватиканом сообщит о новом Папе. Олигарха отравят, посадят в тюрьму, захватят его владения. Если этого не произойдёт, он последует на свалку истории вместе с царём, с заметкой в старом журнале «Форбс», что он был одним из ста самых богатых людей в мире! Крестьянин умрёт раньше от непосильного труда, налогов или солдатом на войне. Не будет ли им всем всё равно, что будет, когда наступит темнота? Если есть душа, вопрос только в одном – будет ли она спокойна в последующей вечности? Или будет метаться во Вселенной, ища себе новую оболочку? Все четверо только в минуты перед темнотой мучаются в агонии, а что потом? Ведь я грешил, скажет религиозный, или ведь я совершал злые деяния, скажет просвещённый, а это что, безнаказанно? Если смерть неожиданна, то за них будут задавать эти вопросы их близкие. Ни океан, ни ветер, ни дождь или снег не задают таких вопросов. Они просто наслаждаются своей вечностью!

Наступило время сопротивляться деструктивным мыслям. Он взял за правило контролировать их. Со временем, длительным временем, он стал сознавать, что нет ни прошлого, ни будущего, то есть прошлое было, и будет будущее, но мысли о прошлом и гадание о будущем бесполезны. Прошлое не вернёшь, оно только в памяти, и повторить любой элемент из прошлого никогда не получится. Никогда! Можно извлечь кое-какие уроки из прошлого, но только в практических целях. Нельзя возрождать в себе чувство вины, жалости, яркой любви, ярости, ненависти, ревности, если они предмет прошлого, даже вчерашнего. Нельзя культивировать в себе желание использовать всё это прошлое для будущих целей. Религиозный человек сознаёт или обучен сознавать, что «человек предполагает, а Бог располагает»! Это удобное упрощение великой мудрости, как и мудрости о том, что «утро вечера мудренее». Мы вроде сознаём и повторяем это, но в жизни редко используем. Два года в горах Тибета заставили его задуматься и, уже после десятка лет, понять глубину этой мудрости и полезность её в обыденной жизни. Лучший способ понять это на простом примере. Ты летишь в пропасть с громадной высоты, и если не произойдёт чуда, ты разбиваешься насмерть. Пока ты летишь, ты сознаёшь: «у меня возникла проблема, и её, кроме чуда, ничто не решит». За пять минут до падения была ли эта проблема у тебя? Нет, она возникла! Хорошо, менее трагичная ситуация. Ты подвернул ногу в лесу, а до села 10 километров. Возникла проблема, и её надо решать. Ни воспоминания о прошлом, ни грёзы о будущем тебе не помогут. Если возникала такая же ситуация в прошлом, ты используешь тот опыт сейчас. Раз ты остался жить, значит, что-то помогло. В крайних ситуациях подсознательно включается защитная реакция, и ты мобилизуешь все эти защитные реакции. Это и есть то чудо, которое часто становится спасительным. Забудь о вчера, не думай о завтра. Планировать на будущее с практической точки зрения приемлемо, но создавать картины, иллюзии – нет! Как АВВА пели: «забудь про завтра, так как завтра не будет»! Есть сейчас, и это всё, что в твоих силах реально ощущать и на что реально реагировать!

В горах Тибета его учили медитации. Он вроде и сознавал положительное влияние этой медитации, но, по-видимому, ещё не созрела полная необходимость для практики. Бессонные ночи, рой мыслей не только просто были взаимосвязаны, но и влияли на все аспекты жизни. На собственное здоровье, на взаимоотношения с близкими, на творчество. Вино и феназепам временно действовали как успокоительные, но со временем усугубляли тревожное состояние. Наступило время вспомнить Тибет со всей серьёзностью. «Все беды от мыслей», – сказал тогда его наставник, лама. «Культивируй полезные мысли, а они уже покажут тебе путь в нирвану». Первый месяц было трудно отключиться от грёз и ненужных мыслей. Этот навязчивый шум стоял в голове и день, и ночь. Он начал с 10 секунд свободы от него и, с интенсивным усилием, добился 20 минут полной лёгкости в голове. Помогли прогулки и мелодии для медитации. Появилось состояние лёгкости не только в голове, но и во всём теле. Головные боли ушли, как будто их и не было. Тревожное состояние превратилось в лёгкую эйфорию, и сон, пусть даже короткий, давал приятное пробуждение, энергию и состояние невесомости. Тело как будто потеряло способность чувствовать болезненные ощущения, хотя они полностью не исчезли. Когда они напоминали о себе, он садился в удобное кресло и занимался медитацией два-три раза в день по 20 минут. Закрывая глаза, он повторял ту мантру, что лама выбрал для него. Она состояла из гортанного звука вроде «гаммы», с бесшумным «А». Это неописуемое состояние полной душевной свободы.

С этой свободой пришла ясность мысли. Как будто голова стала светлее и взгляды на жизнь, на всё, что его окружало, стали ярче. Они уже не были загромождены мусором ненужной информации. Количество прожитых лет перестало напоминать о конце жизни, а призывало использовать её остатки с большей пользой для себя и своих близких. Но с этой новой долей мудрости пришла и доля цинизма. Как и большинство, огромное большинство населения, не отягощённое грузом власти и неисчислимого богатства, он до этого был затуманен информацией, в которую верил и которую не оспаривал. Если раньше любые сообщения доходили до масс месяцами, а то и годами, то сейчас они доходят за секунды и в таком объёме, что не хватит одной полной жизни, чтобы разобраться в сотой доле этого объёма. Это новый метод правящей элиты править массой – топить её сознание в водопаде контролируемой лжи.

Южный ветер принёс дождь и калечащий автомобили град. Молнии и гром сверкали и гремели одновременно. Он уже не боялся бессонных ночей и не ждал наступления утра. Он перестал следить за временем. Он мог проснуться среди ночи, читать или смотреть какую-нибудь лёгкую программу, выпить чаю с мёдом и ромашкой, перебрать бумаги на столе и сделать запись в своём дневнике. Он записывал свои наблюдения за событиями в мире, но больше интересовался Россией, Китаем и Австралией. Он думал, что имеет право на собственный анализ, прожив почти равный промежуток времени в Китае и Австралии и посвятив одну треть изучению России и карьере, связанной с ней.

Россию можно любить, ненавидеть или просто игнорировать. На Россию нападали и захватывали. Россия нападала и захватывала. Было время, когда Россия переставала существовать как государство и снова возрождалась и как страна, и как мощное государство. Войны и революции ослабляли её и снова укрепляли. Россия породила множество талантов, мировых знаменитостей, тиранов. Восемнадцатый, девятнадцатый и начало двадцатого века были периодом самого заметного возрождения и укрепления России, но потом она погрузилась во тьму и так и не оправилась. Появилась ядерная мощь, развились индустриализация и наука, но традиционная Россия, воспеваемая русскими и нерусскими классиками, умирает в агонии. Где классика во всех её жанрах? Где собственные, не украденные достижения? Где гордость за нацию, искренний патриотизм, жертвенность?

В первые две декады двадцатого века было уничтожено всё, что строилось веками. Благородное, породистое сословие кануло в лету. Всмотритесь в лица толпы и ищите благородные черты. Их очень мало. Поколения, вскормленные на картошке и пирогах. Галантность так же редка, как и понятие о чести, совести и сострадании. Они есть, но где-то в глубинке, а в Москве и Санкт-Петербурге массы зомбированных мумий. Появились атрибуты успешной жизни, но самой успешной жизни нет. Все озабочены уровнем доходов, недостатком пенсии, ипотекой, наркоманией в школах, преступностью. Можно сравнивать с уровнем страны, разрушенной революцией, Гражданской войной, сталинским террором, Великой Отечественной, периодом застоя, но также можно сравнивать и с периодом татаро-монгольского ига. Понятно, что нельзя сравнивать с уровнем других стран. Он не хуже или лучше, а разный и воспринимается в каждой стране по-разному. Если разложить по полочкам все положительные или отрицательные аспекты социального строя или экономики, то общей деноминации не получится.

Он много и часто ездил по России, Европе и Азии. Он проехал все штаты США и не мог определить: а где же лучше? И в чём лучше? В Чикаго, да и в самой столице, в районах чернокожих, мексиканских и на юге – в испанских белому и днём, и вечером ходить опасно. В благополучных районах днём и ночью патрулируют полицейские, и тем не менее состояние тревоги не покидает человека: страшно стать жертвой наглого ограбления банка, заправочной станции или магазина в любое время суток. Можно попасть под перекрёстный огонь между полицейскими и криминалом, и это не просто редкий случай. Так же было в Москве и Петербурге в начале девяностых, но там бандиты надели галстуки и перебрались в правительство или стали олигархами, и стало намного спокойней. В Америке же спокойствие не наступает.

На Бали и Пхукете самое надоедливое – это приставание продавцов, но ни агрессии, ни угрозы не чувствуется нигде, даже поздней ночью. В Индии могут стащить сумку скорее малолетки. В Италии и Греции могут ограбить и днём, и ночью, как и в Бразилии, но редко с угрозой для жизни. Даже в совсем благополучной Австралии залезают в дома, больше к пожилым, и тащат всё, что можно быстро сбыть для покупки наркотиков. В Сингапуре и Куала-Лумпуре за тридцать лет посещений он не слышал ни про какое громкое криминальное дело и спокойно гулял по самым глубоким переулкам.

К России у него было особенное отношение. В юности был громкий зов крови. Приехав в Австралию, он посвятил учёбу и карьеру российской политике и экономике, хотя его знания китайского могли дать больше возможности продвигаться по карьерным ступенькам. Прожив в Австралии 13 лет, он мог сравнивать свою жизнь разве только с Китаем, и сравнению эта жизнь не поддавалась. В Китае были лишения и даже угроза жизни. В Австралии – неограниченные, как ему казалось, возможности. Ограничения, конечно, были, но они скрашивались достатком, спокойной жизнью без встрясок, свободой путешествовать когда и куда захочешь. Одно время беспокоила ностальгия, навеянная русской и даже советской классикой. Она пропала после первого же посещения России. Отсутствие сервиса, отсутствие товара, грубость и серость январской зимы ошеломили его, но интерес к России не ушёл. Он пригодился в будущем.

Завтра в России выборы. Пятьдесят лет, посвящённых России, не сделали его академическим специалистом ни в политике, ни в экономике страны, но позволили ему с максимальной объективностью анализировать события, будь это внутренняя политика или внешние связи. Добавился ко всему этому и личный опыт в отношениях с высшим эшелоном страны и в бизнесе, к сожалению, очень неудачном. То, что выборы предрешены, это ему было ясно, и завтра он докажет свою правоту. Он сам верил в постоянство власти и не повторял ошибки либералов – сравнивать всё российское с западным. Он, опять же, лично уважал президента, хотя прекрасно осознавал, что нельзя приписывать ему одному все удачи и несчастья. Даже совершенный робот не в состоянии воспринимать и реагировать на сотни ежедневных событий. Его волновал только один исторически важный факт – это коррумпированность, то есть возможность коррумпированности Кремля в общем, и президента в частности. Всё великое или просто значимое, что произошло в России с начала XXI века, увековечит имя президента, и история будет сравнивать его с великими российскими лидерами всех веков. Если же будет доказано его личное обогащение за счёт своего народа, церковная анафема станет маленькой долей заслуживаемых им наказаний! Это будет несравнимо с недовольством и проклятиями в адрес Ленина, Сталина, Хрущёва, Брежнева и, конечно, Горбачёва. Жуткий стон пройдёт по просторам страны и вне её! В этот век информации пройдут секунды, когда умы и сердца растоптанного народа наполнятся таким разочарованием, который уже не улетучится веками, и полный цинизм окутает страну на радость её врагам! Нет ничего в мире тайного, что бы не стало явным! Абсолютно ничего!

Надвигается первый большой весенний шторм. Океан обманчиво спокоен, но пенные верхушки огромных волн предвещают беспокойную ночь. Обычных в субботу кораблей на подходе к гавани не было. Они или уже зашли в порт, или задержались в более спокойных водах. Он получил из страховой компании эсэмэску с предупреждением возможного града и советом поставить автомобиль под прикрытие. В такую погоду быть запертым одному в большой квартире, в которой все окна выходили и на север, и на юг этого кусочка Тихого океана, было даже жутковато. Даже сороки не прилетели на обычный для них в это время ужин. Только вороны ещё громче горланили, разыскивая в леске места поспокойней. Утром сообщат о поваленных деревьях, побитых градом крышах и сельскохозяйственных угодьях. Приближается сезон тайфунов.

Вообще-то он привык к частому одиночеству. Прошла пора порхания от цветка к цветку, с обыкновенной после этого пустотой в душе. Он не был олигархом или даже чуточку богатым, но до настоящего времени он не был уверен в искренности отношений ни в России, ни в других странах, куда судьба часто забрасывала его. Проявляя мысленно плёнку своей прошедшей жизни, которая так быстро стала прошлым, он пробежал через полвека за какие-то минуты, восстанавливая в памяти всё, что когда-то возбуждало и толкало на романтичные подвиги.

Никто, никогда не сажал его в кресло и не объяснял все нюансы взаимоотношений между людьми, будь это деловые или личные. Недостатка в описаниях разных эпизодов нет, они в миллионах произведений – и научных, и художественных, но никто не создал справочник-путеводитель по жизни, подобный справочнику для путешествующих. В мире уже почти семь миллиардов людей, и каждый пройдёт свой собственный путь, не похожий на другой, даже в этих же обстоятельствах. Он тоже не посадит своих детей в кресло и не станет давать им уроки жизни. Он не был олигархом, но даже со своей колокольни он жалел их, так как никогда они не осознают прелести искренних отношений. Никогда! Он понимал, что вряд ли у них есть время задумываться об этом. Пока не наступит время вешаться на своём шарфе или уходить в монастырь.

Сам он ни вешаться, ни уходить в монастырь не собирается, и для него пришёл запоздалый закат, для созерцания которого он приготовил два кресла на большом балконе.

Послесловие

Представители моего поколения – это осколки эмигрантов, покинувших Родину не по своей воле. Многие из них покоятся на кладбищах по всему миру, а их надгробия хранят имена достойных сынов своей Родины. С течением времени эти кладбища сравняются с землёй – за ними некому присматривать и оберегать их, так же, как некому было защитить людей, когда судьба и история гнали их с земли их предков. Все они тяжело переживали потерю Отчизны. Переселенцы из последовавших за ними волн эмиграции расстаются с Родиной намного легче, потому что покидают её добровольно. Их отъезд происходит по разным причинам: кто-то уезжает в надежде добиться того, чего не удалось добиться на Родине, кто-то – из-за разочарований, связанных с политическими событиями последних двух десятилетий. Думаю, мои предки рады были бы остаться и пережить вместе со своей страной все испытания, но в этом случае их просто ждало бы физическое уничтожение.

История всего человечества – это непрерывная борьба за власть. Победив в ней, власть приобретает свои неотъемлемые атрибуты – богатство недр и владение территорией. Эта борьба никогда не совершается в пользу народа. Он используется только как инструмент, как пушечное мясо, как безликая масса. Назовите мне любого правителя и его окружение, который бы искренне верил, что вся эта борьба, часто заканчивающаяся уничтожением целой нации, ведётся для благополучия этой нации.

Россия не исключение. Она расширяла свои территории на западе и юге большой кровью, и на востоке – с меньшими потерями. Сейчас это богатейшая в мире страна, и её народу несложно доказать, что цель оправдывает средства. Никто не думает о личном и семейном горе, пережитом поколениями, о гибели миллионов отцов, мужей, братьев, сестёр и детей. Может быть, в глобальном и историческом понимании цель действительно оправдывает средства – ведь у народа России сейчас завидная территориально-экономическая платформа. Эгоизм, свойственный любому человеку, не разрешает нам задумываться над средствами.

По крайней мере, наши предки умирали за Веру, за Родину и, как им внушали, за лучшее будущее. Может быть, природное богатство страны и есть та цель, оправдавшая средства, но, увы, сейчас мы убедились, что это богатство оказалось целью очень маленькой кучки людей, которые готовы на любые другие средства, лишь бы – любой ценой – сохранить это для себя. Из истории мы знаем, что завоевания других территорий предполагали, как правило, обогащение своих стран. В России же, наоборот, всё завоёванное перетаскивается на другие территории, а в своей стране происходит материальное и духовное обнищание. Каждый россиянин видит перед собой пирамиду, вершина которой – мизерное количество людей, называемых противным словом «олигархи», которые словно не замечают нужд народа, поплёвывая сверху вниз на их головы.

Самое циничное – это неприкрытое, безнаказанное пособничество «народных избранников» в поддержке этого феномена и его защите. И, что самое обидное, представители нижних «слоёв» безропотно пойдут умирать для обеспечения этой самой защиты. Так же безропотно, как толпы сжигаемых в печах Освенцима, гнившие в концлагерях, миллионы погибших в непонятных для них, ничем не оправданных, многочисленных войнах.

Моё поколение русских эмигрантов, в отличие от наших дедов и отцов, не знало тех жутких лишений и испытаний, что легли на плечи многострадального русского народа. Большинство из них проживает в странах, управляемых далёкими от совершенства лидерами, где можно найти множество недостатков во всех аспектах социальной и экономической сфер. В этих странах проявляются и коррупция, и злоупотребление властью, но там есть шанс, что система «самоочистится». Таких же масштабов коррупции и злоупотребления властью, как в России, мир ещё не видел. Сейчас, как никогда, россияне должны забыть о расхожей фразе: «каждый народ заслуживает своего правителя» – и решить: или остаться винтиком этой чудовищной машины, или превратиться в громадный вал, который может затормозить уничтожение целой нации и вернуть ей культурную, экономическую и военную мощь, которая защитит всю пирамиду, а не только её верхушку.

Прочитав эту книгу, читателю не нужно браться за вилы или покидать страну. Ему достаточно задуматься над многими, иногда нарочито заострёнными, утрированными эпизодами, и попытаться преодолеть историческую тенденцию безмолвно одобрять всё навязанное вождями этой великой страны, и тогда вождям станет неизмеримо труднее управлять прозревшим «быдлом». Неискоренимое зло порождает новое в геометрической прогрессии!

А пока – спасибо Австралии за телесное спокойствие!

Content

Игорь Онофрей
Преступления без наказания

Предисловие

Купе на двоих

Что Андрей рассказал о себе генералу

Генерал страны великой, или Генерал о себе

Съезд или мировая конспирация?

Возвращение на яхту

Ещё одно отступление

Последний ужин на яхте

А что может президент? Версия Андрея

Что может президент. Взгляд генерала

Беслан, сентябрь 2004-го

Взятка

Совесть

Двадцать лет спустя

Преступление века

Глобальная чума

Гордость спецназа

Захват

А что дальше?

Страшный сон президента

Семь летних дней

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

Что дальше?

Эпилог

Сердце Будды

Кипр

Австралийские заметки

Неотправленное письмо подруге

Картина смерти

Новогодний пикник

Бизнесмен

Запоздалый закат

Послесловие