Сергей Иванович Зверев

В котле сатаны

© Зверев С.И., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Люди облепили бронированную махину словно муравьи – лезли на броню. Семен Михайлович Бабенко, механик-водитель командирского танка, выжал педаль тормоза, негромко предупредил в ТПУ:

– Короткая, – и беспомощно повернулся к командиру роты, лейтенанту Соколову. – Алексей Иванович, ну невозможно, раздавлю же кого-нибудь.

– Всем машинам приказ – стоп! – отреагировал ротный командир в ларингофон.

Его устройство связи работало на командной частоте, и приказ ротного тотчас же понесся, как лесной пожар, по всем машинам в колонне. Тридцатьчетверки с красными звездами на башнях замедлили свой ход по улицам освобожденного города, встали плавно в аккуратный маршевый ряд друг за другом. Тотчас черная живая река из людей, жителей блокадного Ленинграда, хлынула на машины. Танкисты едва успели показаться из люков, как к ним потянулись сотни рук.

– Спасители, герои, вы нас спасли!

Неугомонные, тонкие, как ветки деревьев, мальчишки карабкались по броне, заглядывая внутрь танков Т-34, трогая грозное дуло почти трехметровой пушки. Женщины в обмотках прижимались мокрыми от слез лицами к промасленным ватным курткам бойцов, вдыхая смесь ароматов солярки, махорки, пороховых газов. Ведь где-то так же их отцы, сыновья, мужья шествуют по освобожденным от фашистов улицам города или маленького поселка. Уже больше 500 дней идет Великая Отечественная война с армией Гитлера. Летом после Курского котла наглое шествие фашистов по территории СССР остановлено, и, испуганные напором Красной армии, захватчики теперь неохотно отступают, заваливая мертвыми телами мирного населения каждый освобожденный от оккупации километр. Поэтому танкистов так встречали в Ленинграде, они несли надежду и уверенность, что страшные дни блокады закончились. Жители города провели в окружении врагов сотни дней и ночей, один на один со страшным голодом, суровыми зимами и еженочными вражескими бомбардировками.

Наконец смертельная блокада, душившая город, снята, в город вошли советские войска!

Жители Ленинграда, больше похожие на призраков из-за своей худобы и болезненного вида, бросились на улицы, изуродованные немецкими бомбами. Каждому хотелось поблагодарить советских освободителей, прикоснуться к танку, к пехотинцу, чтобы убедиться, что это не сон. Они живы! Они свободны! Блокады больше нет.

А танкисты 3-й танковой роты 1-го батальона 1-й Краснознаменной танковой дивизии не чувствовали себя победителями, что торжественно идут в парадном шествии по городским площадям и улицам. Они с ужасом и горькой досадой на душе выворачивали каждый карман, обшаривали все потайные уголки в железных внутренностях танков, где осталось хоть немного провизии. Крупинки сахара, махорка, сухари – все разлеталось по рукам людей, что не видели настоящего хлеба десятки долгих месяцев, питались лебедой, столярным клеем, отрубями, которыми раньше в совхозах кормили животных. Дети, осунувшиеся, закутанные в грязные перелатанные пальтишки, полушубки, в огромной не по размеру обуви, будто воробьи на ветке, громоздились со всех сторон на огромных гусеницах Т-34, на корме и бортах, командирской башне и откинутом люке. Женщины, старики тянули к ним худые руки, еле слышными голосами бестелесных призраков кричали «Ура!».

Несколько часов танковой роте Соколова не давали проехать к опорному пункту, благодарили, целовали, прикасались, плакали от счастья. И у молодого командира не нашлось сил, чтобы остановить эту волну радости и признательности. После многодневных боев голова гудела от усталости, тело не слушалось, но он пожимал чьи-то руки, обнимал рыдающих от счастья женщин, пока на улицы не опустилась темнота и замерзшие жители не начали расходиться. Только после этого танкистам удалось добраться до всего батальона, который расположился среди хозяйственных построек бывшего химического завода. Сейчас цеха со слепыми, забитыми досками, окнами молчали, станки ждали своего часа в частично разваленных после бомбежек вытянутых помещениях. Лишь на единственном складе удалось подключить электричество, и там комбат Гордей Еременко собрал для короткого доклада танкистов.

– Танкисты, красноармейцы, товарищи! Я поздравляю вас с победой над врагом, очередной победой. Город взят, его жители теперь свободны, они смогут получить еду, помощь медиков. Но впереди еще сражения, товарищи, враг всего лишь отступил на десяток километров. Чтобы не дать ему прийти в себя, командование Красной армии готовит новое наступление по линии «Пантера». У нас очень короткий срок, чтобы восстановить технику, учесть потери и приготовиться к бою. Поэтому я разрешаю сейчас до шести утра отдыхать, но только боевому составу. Начхоз, вспомогательные службы – вам приказ за ночь подготовить матчасть. Ремонтная бригада начала работу на территории завода, в соседнем здании госпиталь развернул прием для больных и пострадавших. Ротным командирам доложить о потерях личного состава, состоянии машин. Раненых – к врачам, сломанную технику – срочно на починку. Боевую готовность необходимо восстановить как можно быстрее. Гитлер ждать не будет, когда мы отоспимся. Так что выполнять приказ!

Гордей Иванович и сам понимал, что бойцы измучены, несколько дней с короткими перерывами на отдых и сон они отвоевывали километр за километром у немцев плацдарм. Им сейчас бы пару дней передышки. Выспаться, укомплектовать танковые отделения до полного штата, а то в каждой машине то заряжающего не хватает, то башнера. Только передышки не будет, не дает вермахт расслабиться, даже несмотря на успешное наступление Красной армии. Силы вермахта сделали шаг в сторону Польши, уступили несколько километров воинским соединениям Советского Союза, поэтому теперь нужно будет с удвоенной силой отчаянно использовать любую возможность, вернуть утерянные плацдармы назад. Разгромленные германские генералы ищут шанс, чтобы доказать своему фюреру превосходство над советскими воинами. По данным советской разведки штаб начал подготовительный этап операции «Бадуа», собрав в составе оперативной наступательной группировки «Шевалери» 20-ю моторизованную дивизию с полком 205-й пехотной дивизии, 21 танком и 11 штурмовыми орудиями. К месту расположения группировки сейчас, как донесло воздушное наблюдение, передислоцировались вдоль линии фронта дополнительные германские силы: 291-я пехотная дивизия с несколькими батальонами 331-й пехотной дивизии, 22 танками и 10 штурмовыми орудиями.

Потому отдыха у советских танкистов не будет, несмотря на то что освобожденный Ленинград и вся страна бурлят от радостной новости – блокада снята. Задержаться в освобожденном городе не получится, приказ командования однозначный: 12 часов на подготовку к новой атаке, ибо немцы готовят контрнаступление с целью деблокировать советский гарнизон, что теперь расположился в черте города.

Новый ротный, лейтенант Соколов, уже с ожиданием поглядывал на комбата неподалеку от суетившихся своих бойцов. Те осматривали танки в поисках повреждений, заводили двигатели, вслушиваясь в рычание моторов, двигали рычаги, проверяя плавность хода. Часть уже ушла на поиски топлива для костров, с десяток ребят покрепче забрал старшина, заведовавший тыловым обеспечением. Полевая кухня прибудет только утром, поэтому приходилось обходиться сухпайком и своими силами. Возле цехов фыркала цистерна с соляркой, через щели между досок в соседнем цехе доносился треск и запах сварки. Жизнь батальона кипела после боя, не останавливаясь ни на минуту, что были такими драгоценными рядом с линией фронта.

Еременко кивнул – давай, лейтенант, докладывай.

– Товарищ командир, из двух рот на ходу пятнадцать машин, у остальных повреждения броневого листа, две единицы с заклинившей Ф-34.

– К ремонтникам. Утром снова доложишь, что там у них получилось починить. Штат у тебя сколько, пересчитал народ?

– Да, три человека в госпитале, но они на перевязку и снова на службу, – сообщил Алексей.

Не по годам серьезный, он обдумывал, как же обсудить с комбатом острую нехватку кадров так, чтобы это не выглядело жалобой неопытного командира. Ведь при всей сдержанности и скромности Соколов привык всегда принимать решения, даже если к его кругу обязанностей это не имело отношения. На любые вопросы лейтенант искал решение самостоятельно, предлагая командованию уже готовый план. Комбату и без него хватает проблем, что надо решить. Покормить, одеть и снарядить больше пятисот человек личного состава, заправить пятьдесят с лишним бронированных машин, доложить в командный пункт о боеготовности и наметить маршрут для марша к месту следующего боя.

– Гордей Иванович, у меня в каждом отделении по два человека кое-как набирается.

– У тебя ведь сейчас пять взводов слеплено из штата двух рот, Соколов? Ты за двух ротных у меня командуешь?

– Так точно, товарищ майор.

Комбат вдруг без сил опустился на кирпичную кучу, стянул фуражку и потер ежик на голове рукой. Что же делать ему с двумя неукомплектованными ротами? Соединить в одну – останутся незадействованные тридцатьчетверки, оставить как есть – в бою мехвод и башнер не справятся со сложной техникой. Чтобы заряжать, наводить прицел и маневрировать танком Т-34, необходимы три человека, а по штату так и вовсе положен еще и четвертый член экипажа – стрелок-радист, что управляется с массивной радиостанцией. Алексей попытался во второй раз начать разговор:

– Товарищ комбат, у меня есть переложение, может, запросить перевод хотя бы человек десяти в наш батальон? Может быть, есть добровольцы из местных жителей. Поставим в заряжающие. Понятно, что заменить мехвода или наводчика они не смогут, но снаряды подавать научим.

– Ох, Соколов, вечно ты со своими идеями. Ты людей в городе видел? Там же скелеты живые, а тебе десять парней подавай в заряжающие. Они еле ноги передвигают, как они тебе девять кило подкалиберного поднимут, сам-то подумал? – устало покачал головой Еременко, но тут же, соглашаясь, махнул рукой. – Запрошу штаб, может, подкрепление уже прибыло. Давай, Соколов, утром подойди. Сейчас бы с теми разобраться, кто есть.

Алексей отошел в сторону, смущенный полуотказом, ведь прав где-то комбат. В разрушенном городе люди за сотни дней блокады превратились в призраки, истощали до прозрачности, откуда им взять силы для участия в танковом бою. Только подумать, как по-другому решить дефицит кадров, ему снова не дали. Мехвод Бабенко из командирского экипажа спешил навстречу командиру:

– Алексей Иванович, разрешите танки на ремонт сопровождать? Я присмотрю, чтобы все правильно сделали, там сварной шов надо класть спиралью, чтобы сопротивляемость бронелиста не потерять.

Всю досаду как рукой сняло – с такими бойцами он любую задачу решит. Перемазанный машинным маслом, с разводами на лице, растрепанный, измученный боями Бабенко сиял и от нетерпения, казалось, приплясывал. Инженер-испытатель Харьковского танкового завода, он всю жизнь отдал моделированию и улучшению Т-34, поэтому внутренности, болячки и слабые места легендарного танка знал наизусть. Пестовал каждую тридцатьчетверку словно ребенка. Вот и сейчас он, забыв об усталости, был готов бежать в ремонтный цех, чтобы вместе с техниками заботливо лечить разбитые катки, слетевшие пальцы, оплавленную проводку и пробоины. За спиной его маячил с ящиком инструментов в руках заряжающий Коля Бочкин, 20-летний ефрейтор, который последний месяц хвостом ходил за мехводом, твердо решив выучиться у него ювелирному управлению бронированной машиной.

– Товарищ командир, а можно с дядь Семой к рембригаде? То есть с сержантом Бабенко? Мы нашего Зверобоя уже залили до самого верха, и маскировка установлена, как по уставу положено, – на круглом лице застыло просительное выражение.

– Идите, – махнул Алексей и спросил у Бабенко: – У вас не осталось табачку, Семен Михайлович?

– Нет, – развел руками пожилой мужчина. – Подчистую выгреб все, себе только на одну самокрутку оставил.

Алексей тяжело кивнул, от голода и усталости кружилась голова, он чувствовал, как ноги в сапогах почти его не слушаются, при каждом шаге он спотыкается об обломки кирпичей и деревяшек от разрушенных стен зданий. В голове он механически прокручивал список необходимых дел: «На ремонт машины отправил, пункт питания в процессе организации, раненых к восьми утра… Доклад комбату…» Он потер слипающиеся глаза, хотя бы 15 минут полежать, закрыть зудящие от недосыпа веки. Словно из тумана донесся голос старшины Василия Логунова, который командовал взводом в его роте, а еще был башнером в командирском танке:

– Алексей Иванович, идите в танк, передохните пару часов. Я за хозяйством присмотрю, растолкаю при необходимости.

Сил у ротного командира хватило только кивнуть. На ватных ногах он взобрался по лобовой броне наверх, хватаясь за ствол, нырнул в темноту люка. Только расслабил тело, опускаясь на сиденье, как подскочил от сдавленного крика, раздавшегося в темноте, и ощущения чего-то мягкого под боком. Под ладонью скользнули волосы и что-то похожее на птичью лапу.

– Это кто здесь? – лейтенант щелкнул динамо-фонарем и прищурился от рези в глазах.

Перед ним замер ребенок лет шести. На крошечном личике светились испуганные огром-ные глаза, маленькие, будто игрушечные, ладошки цепко держали рукав танкистского комбинезона:

– Товарищ лейтенант, не ругайте. Это я тут, Сашка.

Как только страх отступил, Алексей понял, что сил даже прогонять мальца из танка у него нет. Да что там, и фонарь выключить не дает свинцовая усталость во всем теле, хотя мозг не отключался, продолжая работать. Рука с фонариком упала вниз бессильно, двигались по инерции лишь губы:

– Ты что здесь делаешь? – сквозь полудрему пробормотал танкист.

Мальчишка охотно поделился:

– Я про танки хотел узнать все-все! Когда вырасту, танкистом стану, надо сейчас учиться. Поэтому сюда залез, чтобы все посмотреть поближе. Расскажете? Я все знаю модели, КВ, Т-34, БТ!

Казалось, язык у лейтенанта жил отдельно, мысли в голове выстраивались цепочками, плыли будто колонна танков по ровной дороге:

– «Бетушка», я на такой воевал, мы его «рысаком» звали. Шустрый, легкий, броня тонковата, да и калибр слабенький, приходилось совсем близко ему к немцам подкрадываться, чтобы пробить броню среднему немецкому танку. Зато гусеницы если снять, так катится быстрее любого грузовика.

– Как лошадь, – залился над ухом тонкий колокольчик.

Невесомое тельце завозилось, прижалось к боку в поисках тепла. Алексей поднял мальчишку в полусне и сунул, будто щенка, под полу ватной куртки. Тот уместился, поджав острые коленки, уткнувшись ледяными губами прямо в ухо, только теплое дыхание шевелит волосы, не давая провалиться в глубокий сон.

– А на КВ ты ездил?

– Да, этот богатырь настоящий – бронелист семьдесят пять миллиметров. В начале войны фрицы броню пробить у него не могли, считай, неуязвимый был. Хоть и медленный, пятьдесят две тонны веса, это не шутки, сноровку надо, чтобы развернуть такую махину и на позицию поставить.

– Мне дашь порулить и пушку навести?

– Для этого силы надо хорошие, у тебя теперь задача будет силу наесть, а потом уже на место мехвода можно пробовать садиться. Рычаги тугие, и взрослому трудно управляться.

Соколова вдруг словно кипятком окатило, он поднял голову, спросил у комка под отворотом куртки:

– А ты сегодня ел?

– Сахар сосал, вот дядька такой огромный, как великан, дал. Я немножко, уголок, а остальное в карман сложил, – прошептал мальчишка.

Он тоже забылся в рваной дремоте, то ли от голода, то ли от непривычного тепла под боком у танкиста. Сашка сонно сунул руку в карман проверить свое сокровище, тут же в ужасе вскочил, мгновенно проснувшись. Сахар от влаги и снега в кармане растаял, так что застыл твердой коркой на ткани. От ужаса ребенок разрыдался в голос, он принялся лихорадочно выворачивать карман, захлебываясь в крике из-за исчезнувшего сладкого куска. Остатки сна слетели с командира, как обрывки тумана от ветра, наверху уже гремели чьи-то тяжелые шаги. Грохнул люк, показалось лицо Логунова:

– Товарищ командир, что за звуки у вас? Кто пищит?

– Да вот тут забрался в танк мальчишка, плачет оттого, что сахар по карману размазал.

– Ох ты ж, и мы все раздали, даже сухарей не осталось. Там каша готова у нас, я вас будить пришел, чтобы позвать поужинать. Или даже не знаю, как назвать, за полночь так-то давно. Ну-ка, давай со мной, малец, – огромная рука широкоплечего Василия подцепила мальчишку, будто котенка, за шкирку и вытащила наружу.

В лунном свете Василий присмотрелся к найденышу: почти воздушный, будто состоящий из грязных оборванных тряпок, посредине которых огромные глаза, да маленькие ладошки. И счастливая улыбка со щербинами зубов. Мальчишка прямо в воздухе извернулся и коснулся медали на широкой груди танкиста:

– Ух ты, медаль! За боевые заслуги, это что, вам за фрицев вручили? Сколько вы танков подбили? А офицера взяли в плен? Вы прямо из пушки по ним лупили?

– Эта награда еще с Финской войны, – нахмурился Василий Иванович.

Опытный командир танкового отделения, а теперь и командир взвода принимал участие еще в Финской кампании и там получил награду. Только сейчас говорить ему о войне не хотелось, и не мальчишеская россыпь вопросов мужчину так огорчила. Он взвешивал худое тельце на широкой ладони, а волосы шевелились у него на голове от мысли, что если снять все тряпье, что намотано на ребенка, то там останется один скелетик, обтянутый кожей. В чем лишь душа держится у этого воробышка, задорного и говорливого? Мужчина осторожно прижал мальчишку к груди в страхе неаккуратным движением сломать ему что-нибудь:

– Кашу пробовал солдатскую?

– Не-а, – мальчишка крутил головой на тонкой шее, пытаясь усмотреть все сразу: и танк, и награды, и лицо усатого высокого танкиста.

– Сейчас угостишься, такая каша, ух. С консервой, на костре! – от голода старшина даже причмокнул, ели они последний раз сутки назад.

Наконец выдался перерыв, поэтому на костре в импровизированном большом котле из ведра танкисты приготовили кашу из привезенного сухого пайка: крупы да мясных консервов. Возле костра старшина осторожно спустил ребенка с рук поближе к своему котелку:

– Расступись, ребятушки, главный едок идет! – он протянул ложку мальчишке и поднял повыше к лицу котелок с ароматным варевом. – Налетай, воробей, клюй, не стесняйся!

Сашка жадно зачерпнул ложку, втянул горячую рассыпчатую крупу с мясными прожилками и вдруг, застонав, отвернулся, выпустил ложку, зажал глаза, нос, рот грязными ладошками.

– Ты чего, горячее? Так дуть надо, давай-ка подую тебе, – растерялся старшина.

Своих детей у него не было, так как уже в позднем возрасте после войны он наконец нашел свою суженую – вдовую Любу Бочкину. С ее сыном и воевал Василий теперь в одном танке. Хоть и стал ему упрямый Колька практически родным сыном, но ведь уже взрослый парень, с ним и общался он как на равных. А здесь, с маленьким ребенком, всегда уверенный и надежный Логунов растерялся, чем так напугал или обидел мальца, что тот сжался в напряженный комок. Он подул на ложку и подсунул остуженную кашу к губам мальчишки:

– Обдул я, не боись, жуй!

В ответ тот упрямо мотал головой и уворачивался от еды.

– Да ты чего, испужался? – большая ладонь легла на тонкие волосики.

Мальчик поднял на великана в черном комбинезоне огромные глаза в слезах, прошептал еле слышно:

– Нельзя больше ложки, заворот кишок случится – и помрешь. Мне Сан Саныч велел не больше ложки за раз жевать. Очень кушать хочется, – мальчишка разрыдался, так его мучил голод, но страх смерти был сильнее.

Логунов почесал в затылке и предложил:

– Вот что, ты давай еще ложку съешь, только медленно, как целую тарелку будто лопаешь. А я тебе с собой еще каши дам, будешь ее по ложке, как лекарство, принимать несколько дней, чтобы брюхо заработало. Далеко ты живешь отсюда? Мамка тебя, поди, обыскалась, пострел ты эдакий.

Тот его не слышал, уже вытянул язык, слизнул пару зернышек крупы и закатил глаза, расплываясь от удовольствия в улыбке. От теплой еды глаза у мальчика заблестели еще сильнее, а на тонком носике выступил пот.

– Вот так, правильно, – подбадривал его Василий Иванович.

Сам он попытался проглотить пару ложек каши, но еда вставала поперек горла при виде этого исхудавшего до полного изнеможения мальчишки. Обычного – шебутного и любопытного, с живым умом, – которого блокада армии безумного фюрера превратила в умирающий скелет, мучая, терзая крошечного человечка голодом и ужасами войны. Внутри клокотала такая ярость и боль, что Василий Иванович бросил второму взводному:

– На час отойду, – подхватив котелок с остатками каши и клюющего носом Сашку на руки, он пружинисто зашагал по улицам города. Потормошил засыпающего на ходу мальчика:

– В какую сторону идти? Я тебя домой отведу, слышишь? Дорогу помнишь?

Тот сонно пробормотал:

– Заусадебная улица, сейчас через два дома поворот к дворам, потом по улице до библиотеки.

– Мать тебя потеряла, небось ищет бегает, – засокрушался снова Василий Иванович, представив на месте матери мальчика свою Любашку, как она тревожилась бы из-за постреленка.

Даже взрослого сына, упрямого Кольку, который был против их брака, она боялась огорчить, поэтому и отношения свои Василий с Любой не успели зарегистрировать официально, как это положено, расписаться в сельсовете. Николай до войны никак материного ухажера не принимал, злился. Только лишь оказавшись в одном танке, понял, как умеет любить и заботиться дядя Вася, тогда-то парень принял его всем сердцем и теперь считал родным отцом.

Сашка вяло качнул головой:

– Нет мамы.

– А с кем же ты живешь? – сердце в груди сжалось от очередного болезненного укола.

– С Александром Александровичем, – губы у мальчишки еле двигались от сытости и навалившейся усталости.

– Это кто, дедушка твой?

– Не знаю, – чуть дернулось плечико. – Просто человек. Профессор. Он читать меня научил, книжки про танки не сжег, оставил. Я все про них прочитал. Танкистом стану и его покатаю.

Василий Иванович застыл среди черных руин, крутя головой, куда дальше. После бомбежки вся улица превратилась в сплошные развалины. Изуродованные остовы домов торчали по обе стороны улицы, будто раскрошенные зубы во рту. На одном из фасадов, рядом с чудом сохранившейся дверью и окном, висела табличка: «Детская центральная библиотека».

– В какую сторону после библиотеки? – он провел пальцами по голове ребенка, чтобы его разбудить.

Сашка медленно захлопал ресницами и ткнул пальцем прямо в табличку:

– Вот же, пришли.

Вдруг под ноги Логунову бросилось что-то темное, размером с крупную собаку. Он споткнулся и чуть не уронил свой драгоценный груз. Снизу внезапно раздался дребезжащий голос:

– Простите великодушно, что потревожил. Вы не видели мальчика здесь, лет шести, Александр зовут?

– Вот мальчик, при мне, – пробасил Василий, вглядываясь в темноту, но рассмотреть в густой черноте ничего не получалось.

Лишь тихий старческий голос служил ориентиром. Старик радостно воскликнул и зашуршал по двери.

– Куда нести, говорите, спит малец, умаялся.

Голос повел танкиста с мирно спящим ребенком на плече вперед по коридору за дверью библиотеки:

– Идите за мной, сейчас! У нас тут есть невероятная роскошь – матрас. А я оббегал весь район, если так, конечно, можно сказать. Пропал Александр, я думал все, неужели дожил до освобождения Ленинграда и погиб на пороге победы? Ведь сегодня ночью был салют, выжил мой мальчишечка, дотянул до прихода Красной армии. И вдруг пропал. Ох, спасибо вам, что нашли его, он мне ведь дороже всего на свете.

Человек в самом низу говорил и уверенно двигался по темному пространству, а Логунов топтался на одном месте, не понимая, куда ему положить мальчика. Его собеседник вдруг воскликнул:

– Ах, вы же ничего не видите, вот я старый дурак, привык к вечной темноте и забываю, что другие этот мир без света не видят. Сейчас, сейчас, исправлюсь.

Затеплился огонек, вытянулся вверх, и старая керосиновая лампа осветила пространство вокруг. В комнатке, заваленной сотнями книг, Логунову улыбался старик. На прорезанном глубокими морщинами лице светилась счастливая улыбка, вместо глаз на него смотрели две стянутые в рубцах от ожогов пустые глазницы. От колен у старика не было ног, поэтому его голос раздавался снизу. Он ловко взбил соломенный тюфяк и похлопал ладонью без пальцев по грязной ткани:

– Укладывайте ребенка сюда, это наше ложе, стол, кресло для работы, место для обучения. Александр хоть и не усидчивый ученик, но уже программу третьего класса осваивает. А читает как! Запоем! Все про технику, про танки, строение машин. Будущий инженер!

– А вы дедушка его? – не удержался от любопытства Василий.

– Можно и так сказать, – рассмеялся Александр Александрович. – Война нас сделала семьей. Вообще, мои все родственники погибли, внуки и жена при бомбежке дома остались под завалами. Снаряд германский угодил прямиком в комнату, где мы все спали. Вот выжил только я, безногий, безглазый, можно сказать, и безрукий. После больницы так жить мне не хотелось, что судьба мне послала Сашку. Дала смысл для жизни. Это уж я так молодого человека сам назвал. Я Александр, и он Александр. Не знаю, кто его родители, откуда он, имени настоящего тоже не знаю. Да и мальчик мой не помнит таких подробностей, я его нашел среди обломков сгоревшего дома, скулил там, как щенок. Теперь он придает смысл моей жизни, я о нем забочусь. Хочу вырастить человеком, ученым, может быть, или инженером. У мальчика чудесный живой ум! Нам так повезло найти себе приют в библиотеке, книги спасаем от мародеров, чтобы не пустили на растопку или продажу. Заодно Александр услаждает мне слух чтением, – старик вдруг спохватился, что болтает без умолку, и снова похлопал рукой по матрасику. – Присаживайтесь. Простите, что заговорил вас, совсем одичали за время блокады. Выживать тяжело, забываешь о простых человеческих радостях, таких как гостеприимство, беседа с приятным человеком.

Он подполз поближе к гостю и втянул воздух:

– Ох, какая смесь ароматов! Табак, костер, порох, запах воина. Простите, угостить нечем совсем. Возьмите книгу, любую, что вам понравится! В подарок! Не знаю даже, как вас отблагодарить, вы спасли город, его жителей, меня, Александра! Ах, как мне хочется вам подарить все, что имею, в ответ! Но, увы, матрас, книги и сирота – вот и все богатство.

Василий откашлялся, смущенный таким радушным приемом, и пробормотал:

– Мне бы посудину. Я тут… Сашке кашу принес. Солдатскую. Куда можно переложить?

– Сейчас, сейчас найдем место для гостинца, – засуетился старик. Извлек из-под груды книг старенькую алюминиевую миску и протянул в пустоту перед собой.

Пока Василий Иванович вытряхивал остывшую еду в емкость, старик перебирал гору томиков:

– Что предпочитаете, стихи или прозу? Вот, очень рекомендую, классический сборник Пушкина, еще есть Белинский, Горький. Может быть, поэзию девятнадцатого века?

– Да я до чтения не охоч, – виновато отозвался танкист.

– Я знаю, знаю, что вам понравится! – вдруг просиял слепец и нашарил в сваленной куче темный томик с золотым тиснением букв. – Вот, сонеты Уильяма Шекспира в переводе нашего славного поэта Самуила Маршака. Это классика, которая многие века трогает человеческие сердца. О любви, о смерти, о вечном и живом!

– Спасибо, – еле выдавил от конфуза старшина и сунул томик за пазуху. – Я пойду, у нас построение через несколько часов.

– Конечно, конечно, – с лица старика не сходила счастливая улыбка. – Как же приятно было с вами пообщаться, – он протянул руку и крепко тряхнул широкую ладонь Логунова. – Ах, если бы можно было выразить всю благодарность, всю теплоту для вас, наших спасителей. Жизни не хватит для этого!

– До свидания, берегите Сашку, башковитый он у вас, – на прощанье проговорил окончательно смущенный восхищением старика Василий и заспешил к выходу.

Он шагал по темным улицам, с удивлением прикасался к книге, что лежала за пазухой. Она казалась ему теплой, словно живой, хранящей тепло двух людей, которые так были счастливы от появления в городе советских танкистов. В пустом холодном городе за сотни дней наедине со смертью они сохранили себя, свои души и умение радоваться жизни. Хранили огонек надежды даже в самой темной комнате без света. Василий Иванович мерил шагами широкие дороги, так непохожие на его родное село под Омском в Сибири, и улыбался внутренним мыслям, оглядывая разрушенные здания, завалы из обломков и мусора, обледенелые тротуары, землю, изрытую воронками от снарядов. «Ничего, отстроимся! Прогоним фрицев и возьмемся за инструмент! Руки чешутся, как хочется поработать лопатой или топориком, чтобы стружки летели во все стороны. Дома росли как грибы, чистые, пахнущие свежей краской и новой жизнью».

Вдруг его мечты о мирном времени прервала канонада. Совсем далеко, неопасная и от этого вдвойне страшная. Будто зверь высунул голову и выплюнул огненный запал в небо – не забывай обо мне в своих мечтаниях, я все еще здесь, наш бой не закончен, и твоя жизнь по-прежнему в опасности. В отдалении заметались в небе всполохи, горизонт заволокло черным дымом, и заголосил знакомый вой пикирующих немецких юнкерсов, которые, как огромные чайки, принялись разрывать воздух резким звуком перед тем, как сбросить на землю свой смертоносный груз. Все мечты мгновенно растаяли при этом жутком реве, от которого продирало холодом по спине, несмотря на теплую одежду, состоящую из белья, гимнастерки, комбинезона и ватника. Василий Иванович остановился, выругался от души и погрозил кулаком туда, где за линией фронта еще грохотала война, неоконченная, жестокая, кровопролитная.

– Устроим вам, фрицы поганые, разнесем к чертовой матери по кусочкам армию вашу. И Гитлера, подлюку, на кол посадим!

Потом зашагал дальше еще решительнее, позабыв об усталости и голоде. Теперь за его спиной, помимо всех родных и знакомых в тылу, убитых сослуживцев, боевых товарищей, ждали победы над фашистами еще и маленький мальчик со слепым стариком, жившие в подвале разбитой библиотеки.

Глава 2

В 8 утра отоспавшийся и посвежевший Соколов сидел в красном уголке завода вместе с остальными офицерами, командирами рот и батальонов, которых собрал комдив Котов, чтобы лично обрисовать текущую позицию РККА:

– Начнем, товарищи, – коротко обритая голова комдива блестела от яркого солнца, проникавшего во все щели между досками, которыми было заколочено окно. – Красная армия продолжает вести наступательные бои в прежних направлениях. Итак, на данный момент наши войска после решительных атак овладели следующими населенными пунктами…

Алексей внимательно слушал, следил глазами за указкой, которая двигалась по карте от флажка к флажку, обозначая, куда сдвинулась линия фронта. И параллельно никак не мог остановить поток мыслей о скудном штате танкистов, где на одну машину у него приходилось вместо четырех лишь два члена экипажа. Эх, где же взять ему еще с десяток танкистов? Первые модели, выпущенные в Великобритании, вообще управлялись штатом из 6–8 человек, и Т-34 тоже предполагал своей конструкцией четырех членов танкового отделения. Мехвод и радист в передней части корпуса в отделении управления, в боевом – наводчик и заряжающий. Даже пускай без радиста по три человека в машине, но тогда останется незадействованным пулемет ДТ в шаровой установке. А ведь с его помощью радист-пулеметчик уничтожает живую силу противника, когда на первой линии вражеских окопов уже нет смысла в ведении огня из танкового орудия.

И одновременно он улавливал речь генерала, огорчаясь про себя, что до сих пор силы Гитлера и его армий велики, они никак не желают уходить из России, выстраивая все новые варианты обороны.

– Вермахт совместно с союзниками сооружает активно оборонительную линию «Пантера». По данным разведки, командование армии противника стягивает силы для создания линии из более чем десяти тысяч полевых укреплений, которые помогут удерживать оборону. К укреплениям планируется добавить проволочные заграждения, противотанковые рвы, минирование больших территорий. Прилегающие районы будут затоплены, мирное население выселено в концлагеря или уничтожено на месте. Позиция «Пантера»-«Вотан» состоит из двух частей, укрепрайон от Азовского моря по Днепру и вторая часть – это наши с вами позиции, товарищи. От Идрицы, по реке Великой, через Чудское, Псковское озера к реке Нарве, то есть в ста пятидесяти километрах от нас, группа армий «Север» роет землю, сооружает доты и дзоты, готовясь к новой серии контратак. Пока идет подготовка, наша задача – не дать немцам провести подготовку, перекрыть им пути подвоза строительных материалов и техники.

Вдруг речь комдива прервал ординарец, подсунувший ему лист срочной депеши прямо под руку. Генерал на секунду нахмурился, вчитываясь в строчки, и резким взмахом руки остановил совещание:

– Перерыв пять минут, товарищи офицеры. Командиров батальонов прошу остаться.

Зашумели голоса, сдвинулись самодельные скамейки из влажных неоструганных досок. Полевые командиры пошли на улицу – вдохнуть свежего воздуха, скрутить козью ножку. Некурящий лейтенант, непривычный к новому окружению, скромно встал в предбаннике, разглядывая чудом уцелевшие фотографии на стенах красного уголка. Желтые от времени фотокарточки напомнили ему родной Куйбышев и мирные вечера с бабушкой, которая пела в самодеятельном хоре.

Вечерами Алешка ждал бабулю с репетиции под окнами местного клуба, то рисуя палочкой в придорожной пыли карты сокровищ из книг, то мастеря себе из стеклышек и листа бумаги хитроумное сооружение, которое позволяло расцвечивать сугробы в разные цвета. Он также отчетливо помнил тот день, когда голосистых певиц приехал снимать городской фотограф с тяжеленным аппаратом на трех ногах. Весь процесс тогда Алешка наблюдал с любопытством от и до. Как замирали с улыбкой в полукольце певицы в самошитых сарафанах, как торопливо поправляли свои наряды, подкрашивали губы перед вторым снимком. После этого он каждую репетицию еще полгода рассматривал готовые фотографии, что развесили по стенам клуба. Всматривался во все мелкие черточки и детали с восхищением, завороженный фотографиями, на которых застыли мгновения жизни.

Вот и сейчас он будто окунулся в чужую мирную жизнь, что шла неторопливо в одном из районов Ленинграда. На одном снимке пионеры с цветами в руках замерли у флага, у барабанщика смешно развязался шнурок, а горнист надул щеки, как шар. Здесь гимнасты в трико стоят в пирамиде, вытянув поджарые тела. На третьей фотокарточке девочка, вся в кудряшках и воланах на праздничном платье, вытянула руки со сцены заводского клуба, читая стихи или проникновенный монолог. Он сразу же вспомнил, как сам читал со сцены куйбышевского Дома культуры стихи. О чем они были, он сейчас не помнил, в памяти осталось лишь ощущение волнения и чувство ватной слабости в коленях, которые вдруг затихли при виде улыбающейся бабушки в первом ряду, когда он вышел на сцену.

– Соколов! – окрик комбата вырвал его из воспоминаний.

Алексей поправил пилотку, ремень на ходу, подошел и по-уставному отрапортовал:

– Лейтенант Соколов по вашему приказанию прибыл!

Он уже знал, что майор Еременко чтит воинский устав и дисциплину больше всего, считая их основой взаимодействия внутри армии. Он был с ним согласен отчасти, без жесткой дисциплины командовать тысячами людей, у каждого из которых свой характер, свои желания, невозможно. Только и регулярно нарушать устав или приказ вышестоящего командования Алексею приходилось, не всегда сражение идет, как запланировано в огневых карточках. Правила не могут вобрать в себя многообразную непредсказуемую жизнь на фронте.

Соколов прошел назад в комнату, где командир дивизии продолжал хмуриться, сидя над листом донесения. Генерал Котов окинул высокую худощавую фигуру танкиста, скользнул взглядом по кубикам на петлицах. Молодой, совсем мальчишка, если бы не тяжелая складка на переносице и внимательный собранный взгляд, то решил бы, что обычный ефрейтор или старшина, недавно еще учившийся в танковой школе. Хотя комбат и политрук в один голос настаивали – Соколову, и только ему, можно поручить столь сложную задачу. Генерал подвинул бумагу старшему лейтенанту, да тут же сам пояснил ее содержание:

– В районе населенного пункта Ивановское немцы внезапно атаковали и прорвали линию обороны наших войск. Они не только уничтожили советские позиции… – Генерал помолчал, как же трудно всегда произносить такие слова. Признавать поражение. Ведь за официальными формулировками кроются живые люди, потерянная техника, сотни раненых и убитых. – У твоих ребят будет специальная боевая задача – ликвидировать прорыв. Командир твой говорит, что ты отличный стратег.

– Только, товарищ генерал, не со всеми подчиненными экипажами. У меня тогда от батальона останется два с половиной танка, – заерзал Еременко рядом. – Лейтенант Соколов сейчас обязанности второго раненого взводного исполняет, у него в подчинении два десятка тридцатьчетверок.

– Хорошо, майор, я тебя понял. – Котов рубанул в воздухе ладонью. – Вот что, лейтенант, прорыв этот ты один не ликвидируешь, тут общее наступление нужно по всем правилам. Разведка, потом планирование, атака с воздуха, саперы и уже на втором этапе после подготовки танки. У тебя задача локальнее, но и сложнее. Надо прорваться через немцев, они в Ивановском роту стрелков взяли в окружение, а там кадры ценные – снайперы. Поэтому задача такая: подобраться через позиции противника к месту дислокации наших войск, укрепить позицию и держать оборону до тех пор, пока мы с тыла не подтянем еще силы для подавления атаки. Поэтому взвода из трех танков тебе хватит, действовать будешь малыми силами. Отберешь отряд на свое усмотрение, остальные в батальоне Еременко остаются. Приказ ясен, лейтенант Соколов?

– Так точно, – сухо ответил Алексей, хотя в голове сразу закружился вихрь вопросов.

Карту надо срочно, чтобы хотя бы понимать, как им прорываться через немецкие заграждения – с боем или можно на трех машинах ночью пройти лесами до населенного пункта.

Котов кивнул в ответ:

– Выполняйте приказ, по прибытии в Ивановское лично мне доложить. У тебя сутки на выполнение задачи.

Промолчал комдив, хоть и хотелось рассказать этому серьезному парню все без утайки, поделиться скрытыми мыслями, что не уверен он в том, будет ли кто жив из роты стрелков, когда прибудут танки. Неизвестно, что произошло рядом с крупным селом. Информация крайне скудная, что успел передать радист стрелков, и вот уже три часа, как не выходит на связь. Только сейчас отправили разведку, потом будет подготовка наступления. Только для планирования операции требуется время. Этой паузы может быть для вермахта достаточно, чтобы преодолеть сопротивление пехотинцев и уничтожить ополченцев. Снайперская рота даже добраться не успела до командного пункта, как попала в самое пекло боев.

Старший лейтенант в это время уже пристроился прямо на сломанной скамейке, что окружили летнюю площадку, где раньше Дом культуры проводил для жителей района концерты на открытом воздухе. Достал и расстелил на коленях топографические карты местности из кожаного офицерского планшета, прокладывая мысленно маршрут до Ивановского.

Небольшое село стояло отдельно на краю крупного района, но почему немцы выбрали его в качестве своей цели, сразу стало понятно молодому танкисту. С одной стороны населенный пункт был окружен хвойной лесополосой с небольшими высотами – пересеченная местность, изрезанная скалистыми холмами из камня твердых пород и проломами между ними. Вот с правого фланга населенный пункт огибала широкая магистраль, прорезанная сетью мостов через реку, будто две ткани сшили стежками. На той стороне уже пролегла линия фронта, нейтральная полоса рядом с территорией боевых действий. От моста и магистрали до немецких соединений пара километров. Поэтому, заполучив позицию на магистрали, немцы могли переправить технику и личный состав без боя на другой берег, рассредоточиться по широкой дороге в любую сторону, засесть в лесу и вести оборонительные бои со скрытых за деревьями позиций. При этом они перекрывали важную дорожную артерию, по которой советские войска эшелонировались перед атакой на новую немецкую линию обороны на том берегу. Водная преграда сама по себе – труднопреодолимое препятствие, нужно пространство для маневров, а если занять кусочек дороги, то по ней, как по руслу реки, потекут во все стороны обратно немецкие силы. Важность территории и коммуникаций видна сразу, теперь Соколов думал, как же подобраться к селу. Со стороны леса проще на первый взгляд, хотя без предварительной разведки танки могут натолкнуться на труднопроходимый овражек или завалы из бурелома, невидимые под слоем снега, в которых они оставят гусеницы, не сумев выполнить боевую задачу. Да и объездной путь получается в два раза длиннее, идет через все села и деревушки к восточному въезду в Ивановское. Только ночь уйдет на то, чтобы проложить обходной маршрут.

По дороге безопаснее и проще добраться до границы села, где потом начинаются такие трудности, что не сравнить с выбитыми пальцами или сорванной трансмиссией. Немцы на границе выстроили основные силы, чтобы не отдать важный стратегический участок. А еще туда поспешно стягивают подкрепление, ведут постоянно огонь на подавление, чтобы даже сунуться страшно было. Какой же все-таки выбрать путь, длинный и более безопасный или короткий, но с риском попасть под массированный обстрел немецкой артиллерии или столкнуться с «тиграми» на линии окопов?

– Ну что, лейтенант, это правильно, конечно, ты с картой тут засел. Местность изучить надо, правда, пока ты тут думаешь, нашу пехоту на куски разносят немцы, – раздался над головой голос комдива.

Тот уже закончил совещание и направлялся к генеральскому бронемобилю, прикрыв голову папахой с красной лентой.

– Да, товарищ генерал, без разведки сложно выбрать стратегию, не хочется вслепую бросаться.

– Лейтенант, понимаю тебя, людей сохранить хочется, умирать не хочется, – комдив вперил в парня жесткий взгляд голубых глаз. – Приказ есть приказ, думаешь, тем, кто там сейчас у немца в клещах оказался, жить не хочется? Они ждут нас, что мы им придем на помощь, и каждый час считают. Пока фашисты в это время туда технику сгоняют. Сейчас еще мост под нашей охраной, перекрыли им там дорожку. Так что, лейтенант, сейчас не только стратегия, но и скорость важна. Пока не укрепились, не окопались противники, мчи во весь опор по дороге. Минуты жизням человеческим равны, помни.

– Есть, товарищ генерал, выполняю приказ, – отрапортовал Алексей и бросился со всех ног к своему экипажу и месту расположения тридцатьчетверок своей роты.

Прав генерал, пока мост закрыт, немцы отрезаны от основных сил, надо брать их скоростью, резкой атакой, а не долгим изматывающим точечным боем. Сейчас у него сработало ложное ощущение спокойствия. В условиях боя, когда поле застлано дымом, со всех сторон рвутся с грохотом снаряды, голова молодого старшего лейтенанта начинает работать словно механизм, просчитывая за секунды самый быстрый вариант. Сейчас нет даже канонады, которая всегда слышна рядом с линией фронта, не визжат пули, над Ленинградом висит непривычная тишина. Поэтому он расслабился, обдумывает операцию размеренно, будто школьник задачку из учебника арифметики. Правда в том, что это не цифры, за ними люди, живые люди, которые умирают сейчас от ран, кричат от страха и ждут, ждут, ждут подкрепления.

Он остановился возле замаскированных под белыми простынями вражеского парашютного шелка тридцатьчетверок и протяжно выкрикнул:

– Рота, стройся.

Танкисты по его приказу высыпали из импровизированной казармы, натягивая на ходу ватники, застегивая воротнички. Его заместитель, старшина Логунов, шагая, убирал за полу куртки томик Шекспира. Утром он пролистал книгу и был так очарован сонетами английского поэта, что взялся переписывать один из них в письмо для Любаши. Хотя обычно короткая осьмушка содержала только отчет, что они с Колей живы и здоровы. Сегодня ему так хотелось поделиться с любимой красотой слогов и строф о любви, что он взялся корпеть, переписывая певучие строки.

Колька, заспанный, одуревший после долгой бессонной ночи, с взъерошенными вихрами, крутил головой, еще не проснувшись и не понимая, что происходит, куда все спешат. Рядом уже стоял, вытянувшись всем своим худым пружинистым телом, его приятель и соратник по экипажу – Руслан Омаев, младший сержант, радист командирского танка под номером 007. Изящный и невысокий чеченец негласно соревновался с крепышом из Сибири Бочкиным. Равные по возрасту, они всегда ревниво поглядывали, кому больше досталось внимания или похвалы начальства, других членов экипажа. Руслан почти во всех случаях оказывался проворнее. Тогда Колька, выполняя любое задание, брал упорством. Но стоило рядом мелькнуть опасности, их соревнования сразу отходили в сторону, и ребята объединялись против врага, поддерживая друг друга.

Сейчас Руслан, причесанный, выбритый, в свежей форме, косился горделиво на ошарашенного Кольку в перекошенной гимнастерке, со смятой пилоткой в руке. Старательный Руслан с утра уже успел написать письмо невесте, загрузить в танк боеприпасы и под ледяными струями воды оттереться в разгромленной заводской душевой от мазута и масла. Поэтому сейчас так и посматривал свысока на товарища, что всю ночь провел в ремонтной мастерской, а сейчас оказался не готов к внезапному построению.

Соколов замер, ожидая, пока выстроятся его бойцы в неровный ряд, каждого окинул взглядом. В одном только экипаже он был уверен – в членах отделения его танка: Логунове, Бабенко, Бочкине и Омаеве. С ними лейтенант уже третий год воюет, и они не просто подчиненные, а его семья, которой можно доверить любую задачу. Начинал как командир взвода, а теперь командует целой ротой Т-34, при этом всегда прислушивается к их мнению, опыт и сплав таких разных характеров всегда помогают найти решение в трудной ситуации.

Вот и сейчас он решил, пускай каждый из танкистов выбирает себе в команду ребят, возглавив экипажи еще двух танков. Он останется с Русланом и Бабенко в родной «семерке», а Василий Иванович и Коля наберут по два человека в свои экипажи. Николай за последние три месяца не отлипал от Бабенко, изучая тонкости управления Т-34. Наводке орудия и другим обязанностям башнера Логунов давно уже обучил пасынка, а в последнем сражении Бочкин показал себя и как хороший командир танкового отделения, ловко управляя с двумя новобранцами тридцатьчетверкой.

– Танкисты, командир дивизии поставил перед нами боевую задачу – пройти через заграждение противника и прийти на помощь роте пехотинцев, которые оказались после прорыва немцев к советским позициям в окружении. Со мной идут только два экипажа, помимо командирского танка. Командирами отделений назначаю старшину Логунова и ефрейтора Бочкина, в машине по три человека вместе с командиром. Идем налегке, без радистов. Через четверть часа сбор группы у выезда с территории завода. Командирам отделений укомплектовать экипаж, проверить техническую готовность машин и боеприпасы. Остальные поступают под командование майора Еременко.

– Так точно, товарищ командир, – в ответ раздались голоса бойцов.

– Выполнять приказ, остальным – вольно, – внутри у Соколова словно счетчик включился, он начал отсчитывать каждую минуту, что уходила на сборы.

Коротко уточнил у Омаева:

– Все готово?

– Под завязку, товарищ лейтенант, все утро загружал, – доложил сержант.

Беспокоить он больше командира вопросами не стал, видел и без слов, как тот нервничает, понимая, что ситуация стремительно разворачивается не в пользу окруженных стрелков. А ведь им еще добираться больше двух часов до границы территории, где немцы сейчас обустраивают оборонительные позиции. Только по дороге, если вдруг магистраль будет перекрыта немцами, то шансы добраться до пехоты и вызволить бойцов станут совсем низкими.

Бабенко, не дожидаясь вопроса, с красными от усталости глазами уже ответил на немой взгляд ротного:

– Готовы, Алексей Иванович, все огрехи устранили, гусеницы заменили с выбитыми пальцами, их уже было не выправить.

– Хорошо, – кивнул Алексей, а сам от нетерпения теперь не знал, куда себя деть.

Пятнадцать минут казались сейчас такими долгими. Его подчиненные, будто почувствовав нетерпение ротного командира, спешили с докладом о готовности. Бочкин на ходу выпалил:

– Товарищ командир, в экипаже водитель рядовой Громов, заряжающий Федорчук. Командир отделения – ефрейтор Бочкин. Машина номер 012! Разрешите трогаться?

– Позиция по правому флангу, Николай.

Рядом с ним теперь Логунов докладывал о своем наборе:

– Хвалов на управлении, заряжающим рядовой Бубка. Готовы выдвигаться, товарищ лейтенант.

– Тогда по машинам! Логунов, номер танка?

– Тридцать семь, Алексей Иванович, – отозвался Логунов на ходу, запрыгивая на броню фыркающей тридцатьчетверки.

– Ноль тридцать седьмой, экипаж по центру, колонной вперед по магистрали семьдесят километров, скорость максимальная, – внутри машины в ТПУ отдал Соколов последние приказы, когда танки с крутым разворотом вылетели с территории завода и понеслись по дорогам города, не обращая внимания на ямы и выбоины под гусеницами.

Быстрее к мосту, потом переход на рокадную дорогу и дальше через окрестное село. После этого отрезка пути тридцатьчетверки окажутся на магистрали, что поведет их в обход по границе Ленобласти вдоль сплетения речушек, потом к участку дороги, где сейчас немцы нещадно простреливали территорию, не подпуская советские войска. Мост был нужен всем, важный стратегический объект, поэтому тяжелую артиллерию не решались пустить в ход ни советские офицеры, ни германские. Противники поливали друг друга нескончаемым дождем из пуль и мин, но тяжелые снаряды так на поле боя и не применялись.

В темноте железного брюха, раскачивающегося на кочках и воронках фронтовой дороги, Алексей корпел над картой, с каждой минутой все больше понимая – прав был комдив. Необходимо, используя растерянность противника, стремительно прорываться. Про себя он рассуждал: «Наверняка и зенитки у них есть, засели крепко. По мосту огонь не ведут, чтобы не разрушить важное сооружение. А вот по танкам откроют прицельный огонь, если не на поражение, то на подавление. С высоты холмов вся дорога как на ладони, и незаметно приблизиться не удастся. Остается одно – стремительные маневры. Проход к селу точно не заминирован, раз там прошла германская техника, не успели бы минеры так быстро, еще и под плотным обстрелом, выложить поле снарядами. Дымовухи? Хорошая завеса, с ее помощью можно отлично прикрыть отступление танков или атаку, но с реки дует ветер и наверняка дым разнесет за несколько минут. Как раз когда тридцатьчетверки будут совсем близко к немецким позициям. Как же трудно принимать решение, совсем не зная, что же ждет на месте, какие силы у противника, что есть из техники. Ведь если нет зенитного оружия и бронетехники, то можно переть напролом, броне Т-34 не страшны пулеметные или минометные выстрелы. Если на германской позиции ждут танки, то из-под дымовых шашек есть вероятность попасть прямо под выстрелы мощных орудий Panzerkampfwagen VI, которые между собой сами немцы называют «тиграми». Быстроходные, несмотря на массивность, с высокой убойностью орудия, заимствованного у грозной зенитки «ахт-ахт», они, в отличие от неповоротливых «Штуг», «Фердинандов», могут соперничать с советскими Т-34, вступая в жестокий бой. Гордые новой техникой немцы, которые в начале войны не знали, что противопоставить маневренным и метким тэшкам, теперь дают новой бронетехнике грозные названия – «тигр», «пантера», считая их опасными и ловкими, словно дикие звери. Вступать с ними в бой опасно, задача комдивом поставлена другая, значит, будем прорываться на максимальной скорости, наметив маршрут. Перед началом движения вот на этой высоте проведем рекогносцировку – и потом вперед». Соколов отметил для себя точку на карте, где с небольшой возвышенности получится в бинокль осмотреть пространство, на котором идет стрельба, и выбрать траекторию движения для каждого танка.

Комроты выпрямился и прижался к нарамнику перископа: в зеленом мутном стекле прыгала полоска дороги, да слева от нее мелькали деревья, справа белая ото льда река была не видна, она пряталась в низине. Он сверился с часами – уже прошел час, они приближаются к крайней позиции на советской территории. Техники на дороге было все меньше, колонны машин и повозки с орудиями разворачивали обратно, направляя на обходную переправу. Тридцатьчетверки выскочили за поворот, когда на дороге показался высокий парень в полушубке. Он бежал навстречу машинам, размахивая руками. Алексей приказал в ТПУ:

– Короткая! – и танки послушно замедлили движение.

Из распахнутого люка показалась голова командира в шлеме:

– Что случилось? Мы к мосту с заданием от командира танковой дивизии.

– Там, там, – задыхался парень, размахивая руками в сторону железного моста. – Танки немецкие прут! Они уже на мосту!

Соколов мгновенно снял шлемофон, выбрался на броню и протянул парню руку, помогая взобраться на броню:

– Давай, рассказывай, что там есть, кто охраняет мост?

– Ребята, ребята наши с пулеметами, но куда с пулеметом против таких махин! Они по мосту прут, мы стреляем, стреляем, и как в стену. Нам сообщение было, что танки наши идут в подкрепление. Мне командир сказал: беги, Ромка, со всех ног, предупреди!

– Нет, доложи как положено. Техники сколько по мосту идет? Где расположены наши точки? Быстрее, у тебя две минуты. Завернем по дороге, и все, в бой! Ну, соберись, парень! – Алексей тряхнул перепуганного посланца за плечи.

Тот выпучил глаза, но нашел в себе силы сосредоточиться:

– С нашей стороны в начале моста установлены две пулеметные точки и еще с два десятка пехоты в поддержку в кювете магистрали. А у фашистов, – у него дыхание даже приостановилось от новой волны страха. – Идут по два в ряд, я штук десять насчитал, пока бежал вдоль берега. Они от самого начала моста идут, и края не видно!

– То есть им еще до середины моста осталось пройти?

Со стороны реки загрохотали выстрелы, парнишка кивнул и в ужасе заерзал на броне, там, под вражескими осколками, погибали сейчас его боевые товарищи, поэтому он изнывал от желания помочь, броситься в бой. Только что тут сделаешь, в рукопашную пойдешь с бронированным монстром? Да и он ожидал увидеть целую вереницу советских тридцатьчетверок, а оказалось, всего лишь три машины спешат им на помощь. Рядовой от отчаяния не знал, куда броситься. Командир тридцатьчетверок, напротив, выглядел очень спокойным и сосредоточенным. Он исчез в люке, внутри танка натянул шлемофон, прижал ларингофон поплотнее к шее и приказал:

– Логунов, поворачивай назад. На мосту около двадцати немецких панцеров, втроем нам их не остановить. Уходите сейчас назад, на север. Видел, триста метров после поворота левее хорошая высота? Вот туда давай. К тебе как раз все немцы будут находиться в профиль, пали бронебойными, закрывай проход, чтобы они мост сами себе перекрыли. Мы на поддержке, Бочкин – по правому флангу к краю моста. Огонь на поражение, бить по центру в катки и под маску, остановить надо головной ряд, соорудить баррикаду.

– Есть, – раздались возгласы сибиряков в эфире.

Тридцатьчетверка с цифрами 037 на башне резко развернулась и ушла в снежной пыли по дороге обратно, а две машины на полной скорости продолжали двигаться к мосту.

– Сейчас сделаем по два выстрела и уходим вниз по склону, под мост. Неглубоко, метров пятьдесят хватит, с линии огня уйдем. Так и дальше будем бить. Выстрел – откатились назад в укрытие, чтобы за опорами было тебя не видно. Заранее, Коля, цели выбирай.

– Понял, товарищ командир, – голос у Николая был напряженный, даже сквозь помехи в эфире чувствовалось, как он переживает.

По мосту перли немецкие «тигры». Тяжелые бронированные великаны, весом вдвое тяжелее, чем Т-34, с шестиметровыми дулами орудий, переделанных немецкими инженерами на базе зенитки Flack-18. Оснастили они смертельное оружие с высокой дальностью стрельбы хорошей оптикой, электроспуском и эффективным дульным тормозом, который снижал отдачу при выстреле, а значит, и увеличивал меткость попадания. Попадание под линию обстрела панцера VI Tiger для любой бронированной машины означало верную смерть – снаряды пробивали броню с расстояния в два километра. Но и у этого монстра была слабинка, которую знали и использовали в бою советские танкисты. Выстрел в корму, где находятся топливные баки, и танк уже пылает гигантским факелом, а экипаж отчаянно пытается спастись через запасной люк и отверстие в башне. К тому же вертикальное расположение броневых листов у «пятерки» было недостатком, пробить лоб можно было с расстояния в 500 метров, а корму – так по траектории в два километра. Эти слабые места германских «тигров» Соколов изучил в боях, поэтому выстроил такую тактику. Неповоротливые, медленные гиганты на узком участке не смогут маневрировать и уходить от внезапных обстрелов. Уничтожать все машины необходимости нет, да и невозможно при таком перевесе в количестве. Достаточно подбить головной ряд техники, для того чтобы железная стена из машин перекрыла проход по мосту для остальных танков. Экипаж Логунова сделает то же самое уже с хвостом колонны. Так с помощью трех легких Т-34 против двух десятков тяжелых панцеров они запрут гигантов между своими же товарищами. Чтобы освободить дорогу, немцам придется подгонять тяжелые САУ, цеплять подбитые махины, оттаскивать к своим границам. Это время, да и техники не полезут эвакуировать машины под пулями советских пулеметов, в отличие от отчаянных эсэсовцев, жаждущих заполучить любым путем кресты на грудь.

Машины вылетели за поворот, прокатились плавно, с замедлением к началу конструкции.

– Короткая! – мехвод предупредил, что машина уже идет медленно по одной траектории. Можно открывать огонь по вражеским целям.

Выстрел! Снаряд лязгнул по гусеницам с шахматкой звеньев, выбил искры, но не остановил движение правого фланга немцев. Раздосадованный неудачей Николай вместо того, чтобы отдать приказ мехводу «Назад 100 метров» и увести Т-34 с обзора немецких башнеров, снова поймал в сетку прицела железные сечения немецких траков.

– Бронебойный! – он даже не заметил, как в голосе появились стальные нотки. В нем была решимость уничтожить противника во что бы то ни стало.

В шлемофоне раздался голос Соколова:

– Двенадцатый, Бочкин, немедленно назад! Это приказ!

– Огонь! – скомандовал сам себе Бочкин и нажал рычаг пушечного орудия.

Второй снаряд впился в металлические звенья, разметав куски по мосту. От удара вражеский танк вздрогнул, дернулся и замедлил движение. Идущие за ним Panzerkampfwagen VI тоже затормозили, втыкаясь в корму друг другу и неловко цепляясь гусеницами.

– Бочкин, уходи! Коля, это приказ! Тебя сейчас подстрелят!

Довольный результатом стрельбы Николай наконец отдал команду дать задний ход, и траки тридцатьчетверки потащили тяжелый танк вниз по пологому берегу под укрытие помоста. Соколов скрипнул зубами, но сдержался. Нет времени ругать лихого новоиспеченного командира, что так отчаянно рисковал, подставлял машину и экипаж, лишь бы добиться попадания.

Снаряд, еще снаряд! «Семерка» выскочила на берег, башня крутанулась в нужное положение, и из дула пушки вылетели практически подряд две болванки. Колонна «тигров» дрогнула, нарушила свою идеальную немецкую стройность. Два панцера в середине задымились черными смрадными столбами. Потом так же юрко советский танк скатился задним ходом вниз, уйдя из-под направленных на него мощных германских пушек.

Новые залпы и новое попадание! Теперь открыл огонь экипаж 037-й машины, отправляя бронебойные в черные бока немецких машин. Техника на мосту смешалась, разрушив такую поначалу дерзкую атаку. Часть «тигров» задним ходом начала отступать, освобождая проход, несколько экипажей крутили огромными дулами, выискивая направление для выстрелов. Но Т-34 Логунова не было видно из-за высоких кустов, что покрывали пригорок на советской стороне. Там Василий Логунов прильнул к телескопическому прицелу, стараясь даже не дышать. Перекрещенные руки ловко управлялись с маховиком наводки, а сам он весь был сосредоточен на цели – черных силуэтах с белой свастикой на борту, что мечутся в панике между балками ограды. Даже на расстоянии в почти 800 метров у него был шанс пробить закаленную броню. Нужно бить прицельно, в трансмиссию или в топливные баки, скрытые в корме. Водитель его танка тоже затих, с силой прижавшись к рамке обзора. Без оптики ему не было видно, куда летят снаряды, лишь по коротким выкрикам башнера да толчкам машины при откате дульного тормоза он понимал, что новая болванка отправлена в черную гущу бронированной техники. Матвей вздрагивал всем телом от выстрелов, словно подгоняя огненные ракеты. Давай! Лети, круши поганых фрицев!

Залп! Пламя вспыхнуло от подожженных баков с бензином, взвыло и с грохотом скривило башню «тигра». Мост начало затягивать черным облаком пепла и огненной взвеси из частичек пороха и окалины. Видимость скоро станет хуже, и бить по видимым целям не получится. Еще одна вылазка перед паузой. Соколов выкрикнул:

– Вперед! Бочкин, левый фланг! Левый! И уходи! Бей и уходи!

Два Т-34 выскочили с разных сторон моста, на ходу наводя прицел орудия, качнулись на мягких пружинах всем весом. Танки остановились для выстрела и послали по бронебойному в черные башни крайних машин по флангам. Попадание! Вся колонна полыхала огнем, черный смрад обволакивал мост, укрывая технику. Атака захлебнулась, так и не начавшись.

– Логунов, добивай их!

Следующий снаряд лязгнул в казеннике, Василий выбрал цель – один из германских панцеров под завесой дыма развернулся и двинулся по мосту в сторону советских позиций.

– «Семерка», это «тридцать седьмой», к вам там один собрался. Через дым так и рвется.

Василий совместил большой угольник прицела с белым, прыгающим в линиях сетки крестом и нажал на педаль. Грохнул выстрел, вентиляторы загудели, вытягивая пороховой дым. Попадание! Заряжающий, перепрыгивая через горячие гильзы, снова укладывал снаряд в казенную часть танковой пушки.

– Отставить огонь! – Соколов остановил атаку. – Немцы отступают!

– Да, товарищ командир, бить их надо, пока бегут! – Бочкин испытывал азарт. Как ему хочется громить их, жечь до той поры, пока не останутся от германской техники лишь обугленные остовы.

– Отставить, бережем снаряды! Мост снова наш, мы уходим на задание!

Голос у лейтенанта стал твердым. Он и сам бы сейчас кинулся к маховику наводки, нащупывая дулом новые цели. Бить, палить из пушки до тех пор, пока не будут уничтожены все цели. Но эти действия разрушат мост, и с пустыми ящиками без снарядов они не смогут пробиться через окружение к снайперам. Главное, что контратака прошла удачно, вражеские танки полыхают на мосту так, что завеса из пали растянулась по ветру над рекой на несколько километров, разнося удушливый запах обугленного металла. Вот только уйти просто так они тоже не могут. Немцы чуть не прорвали оборону моста и могут вернуться в любую минуту для новой атаки, угрожая перекрыть транспортную артерию.

Алексей повернулся к Омаеву:

– Руслан, срочно доложи в командный пункт об атаке на мост. Нужна поддержка из бронетехники. Тридать седьмой экипаж остается на высоте, прикрывать проход.

Младший сержант удивился:

– Оставим один экипаж здесь? В две машины на прорыв?

– Да, придется, больше пока некому прикрыть дорогу. Будет простреливать с фланга, если немцы на мост сунутся, – Алексей уже переключился на частоту управления. – Двенадцатый, отступай к повороту, тридцать седьмой, остаешься на позиции до распоряжения штаба. Мы уходим дальше.

Он не слышал в эфире, как вздохнул Василий Иванович. Ведь вместе с ротным командиром уходил навстречу немцам и его пасынок, вернее, приемный сын Коля Бочкин, ставший за годы войны родным. Обещал он Любе, что сбережет пацана, и поэтому привык прикрывать того ото всех опасностей. Сейчас приказ командира его оставил на защите тыла, а Колька, суровый и сосредоточенный на своем новом посту командира танкового отделения, направит свою тридцатьчетверку прямо в сосредоточение немецкой силы. Он все-таки не выдержал… В нарушение всех правил, прошептал в ларингофон:

– Коля, сынок, Коля, ты осторожно, прошу тебя. Ради матери, ради меня, аккуратно! – он слышал во время контратаки в эфире слова Соколова, вопреки которым Бочкин все же полез под выстрелы. Поэтому теперь просил парня поберечься.

– Хорошо, и ты, дядь Вась, тут не пускай фрицев, – раздался ответ.

От родного голоса разлилась в груди теплота, старшина молча кивнул – ни одного танка он не пропустит на мост, не даст фашистам вернуться и начать теснить с отвоеванной земли. Т-34 откатились от моста, куда возвращались пехотинцы с оружием. От толпы отделился невысокий плотный мужчина с рукой в бурой от крови перевязи. Лейтенант Соколов высунулся из люка:

– Командир взвода Соколов. У меня задание прорваться через линию немецких сил, в деревне осталась рота стрелков. Вы из Ивановского к переправе вышли?

– Капитан Кузнецов. Да, снайперы, последними в эшелоне шли, – командир отряда пехотинцев попытался взобраться на броню, но ему мешала раненая рука.

Алексей спрыгнул вниз:

– Расскажите, как дело было. Что сейчас, какая ситуация? В штаб докладывали?

Бледный от потери крови мужчина медленно кивнул, все вокруг плыло словно в тумане, но он помнил одно – мост врагу отдавать нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Мы выступили из Ивановского в составе пехотного батальона, я со своим взводом. С нами военнопленные на полуторке, эшелон с ранеными, техническое подразделение, связь. Ну, в общем, целый караван. Мы в голове шли, замыкающими снайперов поставили. Готовились к переправе, когда с южного направления атаковала немецкая моторизованная дивизия. Наблюдение даже доложить ничего не успело, налетели и давай поливать всех огнем. Я не понял, как они на этот берег попали, по воде, что ли, прошли, ведь вся магистраль наша, мосты под охраной. Немцев просто тьма, у меня в батальоне четыреста пятьдесят единиц личного состава.

Капитана вдруг затрясло от осознания произошедшего, только сейчас, спустя несколько часов, он вдруг понял, что его люди погибли, его бойцы, фронтовые товарищи, ребята. Голос стал хриплым от внутренней боли:

– Было четыреста пятьдесят… Комбата осколком в живот сразу же… И я ребятам приказал… В бой! – Мужчина с горечью махнул на гору трупов, которые уже успели собрать на участке, где недавно полыхал бой. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться и продолжить рассказывать. – Противника примерно в три раза больше, около полутора тысяч автоматчиков на мотоциклах и на «ханомагах». Есть пулеметные и минометные установки, две зенитки небольшого калибра. Они атаковали, колонна не успела дойти до дороги, нас пополам разрезали. Немцы сейчас угомонились, укрепились на высотках в скалах, перекрыли границу вдоль Ивановского, – здоровая рука указала в сторону темно-зеленой полосы сосен, поросшей на черных каменистых горках. – Вон на тех полянах укрылись, там скалы такие отвесные идут грядой, они там установили орудия и поливают огнем всех, кто приближается. С этой стороны подъем почти вертикальный, и у немецких стрелков хороший обзор. Чистое поле от дороги километра три, его не проскочить. Дорога до населенного пункта одна.

– А как они на эти скалы попали? Через холмы есть дорога?

– Есть тропки пешеходные по краям гряды, надо пройти вдоль подножия и подняться можно будет. Пытались мои бойцы. Только фрицы пройти никому не дают, сразу открывают из всех орудий огонь на поражение.

– Со стрелками есть связь?

– Была. Они успели доложить, что укрылись на молокозаводе, там до войны комплекс был большой. Огромное хозяйство, коровники, телятники, цеха какие-то. Зданий с десяток, территория километров на пять растянулась, городишко целый. Потом фрицы кабель нашли, видимо, перерезали. Так что сейчас не знаем, что там происходит с ротой.

Соколов уже доставал из планшета карту:

– Так, давайте отметьте точки, где они засели в скалах. Направление выстрелов, дальность прострелов. Любая информация важна.

– Вы что, собрались туда, к ним? – капитан с удивлением уставился на старшего лейтенанта. – Как вы мимо зениток пройдете? Ладно пулеметы, автоматы броне не страшны, пушки броню ведь продырявят!

– Вы отмечайте, от вашей информации все зависит, – сунул карандаш Алексей мужчине в пальцы здоровой руки. – По вашим меткам будем путь выстраивать.

Сам Соколов присматривался к условным обозначениям на карте, прикидывая, как можно обойти немецкую оборону, что расположилась почти вокруг села. С одной стороны нагромождение скалистых холмов в порослях сосен, человеку, может быть, здесь и можно пройти по крутым тропинкам и уступам, но для огромной бронированной машины местность непроходимая. Кроме одной узенькой полоски – дороги, извивающейся по полю, потом в проем прямо в гряде, между двух высот. Дорога новая, скорее всего, пробитая динамитом и обустроенная прямо среди холмов еще в мирное время, чтобы сократить проезд к селу.

– Товарищ капитан, кто из ваших бойцов ходил в контратаку к полю? Мне нужно точно знать, что там за местность, вплоть до количества кустов. Поговорить с ними надо. Где бойцы?

– Сейчас, идемте, они все ранены. Но вернуться смогли, вон там мы им в кювете устроили окопчик, – капитан заспешил к повороту дороги, где работала лопатами часть солдат, сооружая фортификации на случай новой атаки немцев.

В небольшом углублении на брезенте лежали и сидели несколько бойцов. Под ватниками белели пропитанные кровью бинты, на бледных, как мел, лицах выделялась черная щетина, следы грязи и крови. Один из них, пожилой мужчина, стонал, лежа с закрытыми глазами. Его товарищ сам вздрагивал от боли, но то и дело ловил его руки, мечущиеся в бреду, чтобы он не трогал кровоточащую рану.

– Тихо, тихо, потерпи, ну потерпи, – при виде командира губы у него задрожали. – Товарищ капитан, скоро помощь прибудет? В госпиталь ему надо срочно, уже все, горячка началась.

– Крепитесь, ребятки, идет помощь, вот уже танкисты первые добрались. За ними и санитарная машина подоспеет. Тимофей, расскажи товарищу танкисту, где точки у немцев.

– В скалах, не подобраться, – рядовой, черноволосый кудрявый парень, с трудом шевелил белыми губами. Грудь и рука его были обмотаны бинтами с алыми пятнами и бурыми разводами крови.

– А поле там перед скалами какое, много пороста или деревьев?

– Это, считай, не поле. Лесочек только с молодняком, елочки кругом, сосенки по колено мне, мы за ними укрывались, а как к скалам поближе стали, они нас приметили и давай очередями лупить. Пулеметы на расстоянии метров триста друг от друга, по всей линии. Сашка Бритвин к проходу между двух холмов с перепугу кинулся, так они туда гранату ухнули, его камнями завалило. Пришлось отступать.

– Значит, дорога через скалы завалена?

– Небольшой завал, порода отвалилась. Но там у проезда «ханомаги» стоят замаскированные, на турелях минометы вместо пулеметов. Я… когда полз, оглядывался, считал… Надо ведь взять, позиции взять, не пускать их обратно… – Кудрявый парень начал задыхаться, на уголках рта вскипела кровавая пена. Глаза закатились, и он, неловко согнувшись, завалился на бок, уткнувшись лицом в грязную стенку окопа.

Командир засуетился, бросился поднимать раненого. Его соседи тоже кинулись на помощь, но над губами с каждым вздохом все выше поднимались кровавые пузыри. Алексей понимал, что это означает – задето легкое, парню осталось жить считаные минуты. Хоть и видел он за военное время сотни тысяч смертей, только каждый раз внутри все сжималось, выворачивало от желания помочь и от собственного бессилия. Внутренний запал направлять оставалось только на борьбу с врагом. Он не врач, чтобы уметь спасать умирающего человека, но он боец, танкист и может отомстить, уничтожить врага, чтобы не допустить новых смертей. Там, за линией огня, ждут помощи люди, скорее всего, среди них тоже есть раненые, которых еще можно спасти. Сжав зубы, он отвернулся от умирающего, от мечущихся по окопу пехотинцев и зашагал обратно к танкам. Как попасть за линию немецкой обороны? Через скалу не пройти – завал, по полю не пройти – порост вырвет все гусеницы и подвеску, в обход всего села дорога займет не меньше трех часов. Каждая минута дорога, звенят в ушах слова генерала: «Они ждут помощи, лейтенант!»

Возле тридцатьчетверок застыла его команда, она ожидала приказа. Всем хотелось как можно быстрее идти вперед, вот же он, враг, засел на том конце поля. Соколов сунул бинокль Руслану, у которого был зоркий глаз, замечающий каждую мелочь, к тому же чеченец вырос в горах Краснодарского края, может быть, сообразит, как пробраться на танках по этим небольшим, но таким опасным холмам.

Бабенко дотронулся до карты:

– Алексей Иванович, а другого пути, чтобы продвигаться не через холмы, нет?

Соколов сокрушенно покачал головой:

– Есть дорога в обход через магистраль и потом по соседним деревушкам. Но путь увеличится часа на три.

Он и сам уже, пока они добирались до моста, засмотрел карту до дыр, выискивая обходной путь. Вдоль магистрали в обход официальных дорог с асфальтом после скал растянулась болотистая местность, где на карте растекались серые жилки ручьев, мелких ответвлений, болотцев и озерец. На такой глинистой вязкой почве тяжелая машина будет беспомощно перемалывать жидкую грязь гусеницами, не трогаясь с места. Летом, когда видно почву, еще можно было бы рискнуть пробраться через топи, но сейчас болото покрывает снег, создавая иллюзию чистого безопасного поля. Один неверный рывок рычагов, и танк засосет в непролазную жижу. Без всякой надежды что-нибудь придумать Соколов раскинул карту на броне:

– Семен Михайлович, посмотрите, где лучше танк провести? По полю и по дороге между высот не получается, только на низкой передаче. А при такой скорости движения нас немцы успеют закидать гранатами или подпалить из самого простого миномета. Мы окажемся в секторе огня без всякого прикрытия, а местность труднопроходимая, лишь ползти можно.

Сержант склонился над картой, глаза до сих пор слезились от пороховых газов, что наполняют внутри Т-34 после каждого выстрела. Он окинул взглядом пятно населенного пункта и местность вокруг него:

– Алексей Иванович, должна быть другая дорога. Смотрите, путь через каменистую местность ведет к въезду в село, эту дорогу сделали люди, чтобы быстрее выезжать на магистраль. Для создания и обустройства пролома нужна техника, экскаваторы, трактора мощные, взрывчатка. Думаю, что эту дорогу проложили не так давно. Значит, есть старый путь, заброшенный. Раньше ведь жители тоже как-то из деревни выбирались. И не просто тропинка имеется, а есть нормальная дорога, чтобы лошадь проехала или стадо прошло.

Алексей обрадованно ткнул пальцем в крошечный крестик на карте:

– Это ведь район немецких поселенцев, это кирха, католическая церковь. Сюда должна быть дорога ото всех деревень, и от Ивановского в том числе.

Он кинулся обратно к капитану пехотинцев. Тот стоял над неподвижным телом затихшего кудрявого бойца, в здоровой руке дрожала фуражка. Алексей тоже стянул пилотку, отдавая последнюю дань погибшему. Лейтенант робко тронул капитана за рукав:

– Вы когда в селе были, церковь видели? Она недалеко от села находится.

– Да, – кивнул мужчина и ткнул пальцем в карту между квадратами хозяйственных блоков завода. – Вот с этой точки, если смотришь на запад, градусов тридцать по правому флангу, расстояние там километра два до церкви. Со стороны молокозавода за границей села…

– Спасибо! – лейтенант бросился назад, уже понимая, что дорога найдена.

Если пройти вдоль каменной гряды по краю поля, то они попадут к впадине от речного рукава, где вдоль берега и должна проходить старая дорога. Конечно, немцы откроют огонь во время их прокатки вдоль объезда каменной гряды, но с такого расстояния повредить броню Т-34 невозможно, тем более попасть в движущуюся цель. Соколов уже взбирался по броне, следом спешил Руслан. «Семерка» заревела бодро и рванула вперед по краю дороги, беря левее и левее, пока в гусеничный трак с левого борта не уткнулись тонкие стволы сосен-подростков высотою в метр-полтора. Машина с номером 012 точно повторяла ее маневры.

Ожидаемо тут же завизжали в воздухе мины. Поросшее короткими деревцами поле по левому флангу вздыбилось, зачернело фонтанами от взрывов. Длинные пулеметные очереди разорвали воздух. Немцы яростно принялись обстреливать советские танки. По броне застучал дождь из пуль, отдаваясь жутким грохотом в ушах. Неопытный мехвод, Матвей Хвалов, от страшного шума, лязга прямо над головой растерялся, в ужасе инстинктивно бросил рычаги и стал прикрывать голову от раскаленных осколков, что стучали, громыхали, царапали борта танка. Он тут же получил удар сапогом по плечу. Башнер Николай погрозил ему кулаком сверху и выкрикнул в ТПУ:

– А ну, держись! Не заденет, держись!

Хотя сам понимал молодого водителя – внутри тоже все сжималось от ужаса перед смертельным градом, что бился в бронированные перегородки. Командиру отделения хотелось так же сжаться, бросить все и бежать, спасая свою жизнь, как можно дальше из зоны огня. В эфире царила тишина, никто не разговаривал, сжимаясь в животном страхе, который ничем нельзя было побороть. Лишь когда затих грохот и шквал выстрелов, Коля не удержался от вздоха облегчения – прорвались.

Теперь тридцатьчетверки плавно взбирались на холм с редким сосняком, откуда начинался крутой спуск к бывшему рукаву реки, который со временем превратился во множество ручейков и мелких, шириною в метр, речушек. Сейчас из-за воды, покрытой льдом, спрятавшейся между кочек и камней, в воздухе висела дымка, которая тотчас выпала моросью на теплых бортах машин. После огненного дождя они будто попали в другой мир, состоявший из пара и тумана. Во влажной белизне видимость сразу стала хуже, и Соколов бросил ручки нарамника перископа, ибо зеленый экран окончательно затянуло влажной пленкой. Лейтенант откинул крышку люка и высунулся почти по пояс. Ему сразу стала видна дорога, вытоптанная сотнями ног, вымощенная камнями, она тянулась несколько километров аккуратной полоской вдоль поймы. Стоило только отойти на пару метров в сторону, и гладкую полосу не было видно из-за мороси, что висела в холодном воздухе.

«Семерка» ползла не торопясь, пробираясь по метру, чтобы не попасть гусеницами на край, где каменистая кладка обрывалась и переходила в скользкий глинистый берег. Туман начал редеть, расслаиваясь на клочки. Они почти вышли из молочного укрытия, Алексей наклонился в люк и прошептал:

– Глуши мотор! Остановка.

Обе машины замерли. Соколов так же шепотом приказал в темноту люка:

– Руслан, бери автомат. Впереди на немецком говорят, надо проверить, чтобы не нарваться на пост противника.

Две фигуры в черных комбинезонах, осторожно ступая, двинулись в сторону от тающего облака измороси. Вдруг Омаев нырнул вниз за огромный камень и потянул за собой командира:

– Вон там они, камень в воду кинули.

Со свистом из-за пригорка вылетел камень и поскакал по тонкому льду замерзшего ручья, выбивая темные трещины в матово-снежном слое.

– Шайзе!

Полетел следующий камень, выбив еще больше темных отметин. Невидимые за кучей огромных валунов немецкие солдаты соревновались в меткости, бросая камни в замерзший ручей. Они так увлеклись, что даже не заметили, как из белесой мороси выскользнули две фигуры и метнулись к ним. Короткий крик, и охранник упал на лед, заливая черные отметины струйками крови из пореза поперек горла. Второй свалился чуть поодаль с проломленной прикладом автомата головой. Руслан замер с кинжалом в руках, вслушиваясь в звуки вокруг. Не слышал ли кто-нибудь, как успел вскрикнуть чертов фриц перед смертью. Но было лишь слышно, как шумела вода под тонкой коркой льда, качались ветки кустов, да скрипели под напором ветра наличники выломанных окон старой церкви. Омаев брезгливо вытер лезвие о сукно немецкой шинели и убрал нож в ножны на поясе. Серебряный клинок подарил ему дед, когда отправлял любимого внука на призывной пункт. Он сам сражался с ним против волков на дальних пастбищах в горах. Теперь же и его внуку пригодилось родовое оружие, бороться против другого зверя – фашистов, что напали на родную землю.

– Быстрее назад! – младший сержант уже метнулся назад к тридцатьчетверкам, торопясь как можно быстрее проскочить отрезок пути.

Но командир остановил его взмахом руки. Им повезло, что из-за тумана над поймой немцы не заметили старый проход к селу, поэтому и выставили здесь всего лишь парочку часовых. Но как только придет смена караула, сюда стянут все силы, технику, автоматчиков, поскольку по широким отметинам, оставшимся после гусеничных траков, поймут, что советские танки прошли в село.

– Руби ветки, будешь идти за машинами, заметать след от гусениц.

Командир сам подхватил обмякшее тело фашиста под мышки и оттащил в густой туман, потом отволок второе. Толчок тела сапогом, еще один, и германские золдатен полетели, словно куклы, вниз по берегу и мгновенно скрылись в густой вате тумана между камней и зарослей. Так лучше, теперь немцы могут и не заподозрить, что в село прорвались танки. Машины поспешно одна за другой проехали мимо разбитой кирхи и рванули дальше вдоль берега по дороге, что огибала каменный выступ, а дальше исчезала между валунов. За ними двигался Руслан. Он огромной метлой из еловых лап заметал глубокие следы на снегу. Пять минут, и даже звука двигателей не было слышно, снова лишь шорох ветра и перекаты воды под тонкой ледяной коркой.

Глава 3

Заброшенная дорога привела их к серой бетонной стене, за которой виднелись плоские крыши однотипных зданий. Перегородка из бетона бесконечно тянулась в обе стороны, огораживая огромную территорию завода. Алексей успел откинуть люк, вытянуться во весь рост на башне, чтобы найти в непрерывной ленте ограды проход или ворота, как вдруг раздался щелчок и высокий голос выкрикнул:

– Руки вверх!

Он поднял руки, но возле лица сложил их рупором и прошептал громко:

– Лейтенант Соколов, 3-я танковая рота, 1-я танковая дивизия. Мы пришли на помощь! Как перебраться через стену?

Над серым бетоном вдруг взметнулись две пшеничные косы и курносый нос. Девушка замахала руками:

– Быстрее, быстрее влево, там замаскированный вход. Быстрее, рядом немцы.

– Курс по левому флангу, – команда в ТПУ для мехводов развернула тридцатьчетверки влево.

Тяжелые машины, приминая гусеницами битые куски бетона, покатились вдоль стены до места, где стоял обгоревший остов трактора с наваленными мешками. Из-за преграды вдруг наружу протиснулась запыхавшаяся девушка с косами:

– Ря… ря… рядовая Комова. Тут дырка, нет стены! Сейчас девочки сдвинут трактор, и вы сможете проехать. Мы его притащили сюда, чтобы прикрыть проход.

В тонкий проем между стеной и оплавленным железом техники вдруг начали пробираться девушки с винтовками на плечах. Одна, вторая, третья… Десятая. Еще и еще, целый ручеек из снайперов – стройных и округлых, в юбках, в кокетливо перепоясанных ватных куртках. С косами, длинными челками, светлыми кудрями, веснушками, острыми носами, курносые. От их лиц, тонких рук, талий, перетянутых ремнями, изящных шей в грубых воротниках ватников танкисты на своих местах окаменели. Лишь только когда черноволосая девушка со строгим взглядом повернула голову, так что черные косы до пояса взметнулись, будто две змеи, и сурово приказала:

– Ну что же вы встали, помогайте!

Только в этот момент мужчины пришли в себя и бросились на помощь – стали сдвигать кучу из железа, бывшего когда-то трактором, а также бидоны и мешки. С хрустом и грохотом наваленная маскировка откатилась в сторону. От шума девчонки так и присели, испуганно крутя по сторонам головами. Танки вошли в пролом, за ними девушки бросились обратно сооружать маскировку. Одна за другой тонкие фигурки исчезли за забором, будто не было танков и ручейка из снайперов. Лишь бесконечная ограда и куча мусора.

Соколов спустился на землю с брони «семерки» и приказал:

– Омаев, Бочкин, отвести танки внутрь здания, осмотреть территорию.

– Здесь нет немцев, основная масса на границе с другой стороны села, где магистраль. Здесь глушь и болото, они выстроили цепочку постов, – девушка с суровым взглядом замерла поодаль, оглядывая Соколова с головы до ног.

– Лейтенант Соколов, первый танковый батальон. Нас прислали вам на помощь, чтобы вывести из окружения.

В ответ девушка горделиво вздернула голову:

– Командир стрелковой роты третьей дивизии младший лейтенант Доброва. Мы бы и сами выбрались из окружения, просто ждали ночи, чтобы снять часовых и уйти через лес.

– Там болотистая местность, можно легко заблудиться. Правда, есть старая дорога, которая не обозначена на картах. Надо срочно уходить по ней, пока немцы ее не обнаружили.

Замечание Соколова еще сильнее задело девушку:

– Вы что, думаете, мы из леса не смогли бы выйти? Мы снайперы, между прочим, умеем отлично ориентироваться в лесу.

От ее сурового тона Алексей растерялся:

– Да, девушка, не имел я этого в виду. Территория обстреливается немцами, мы на танках кое-как проскочили, там автоматчики, зенитки выстроены на несколько километров. Так просто не пройти, очень невыгодный участок с огневой позицией фашистов в скалах.

– Я не девушка вам! – вспыхнула чернокосая. – А младший лейтенант Доброва! Мы не танки, нас не видно, как вы не понимаете? Конечно, вас обстреляли! По-пластунски Т-34 еще не научились двигаться, а вот люди умеют! Особенно снайперы!

Соколов вдруг вскипел, он бросил один из танковых экипажей защищать мост, прорывался сюда под огненным градом из пуль не для того, чтобы выслушивать капризные замечания от девчонки с двумя косами.

– Знаете что, младший лейтенант! Я старше по званию, и я решаю, как выходить из окружения. Вы подчиняетесь моим приказам согласно воинскому Уставу. Там сейчас десятки ребят погибли под обстрелом немецких пулеметов. Они вас пытались спасти, вытащить из немецких клещей! Это не игры какие-то, а война! И там за стеной около тысячи немецких автоматчиков, которые ждут вас, а когда дождутся, откроют огонь из всех орудий!

– Устав, значит! Игры! Понятно! – девушка сверкнула взглядом, полным молчаливой ярости, и вытянулась в струнку, подчеркнуто ожидая приказа.

От ее задранного вверх носа, челки, что стояла дыбом над мокрым от пота лбом, от румянца во всю щеку у Алексея вдруг схлынула злоба, будто ее водой смыло. Он оглянулся вокруг. Пока они, забыв о маскировке, спорили и кричали друг на друга, остальные столпились вокруг и смотрели во все глаза с удивлением за ссорой ротных командиров. Он снова понизил голос:

– Девчата, то есть товарищи бойцы. Село Ивановское окружено врагом, пути для отступления отрезаны. Со стороны автомагистрали через мост наступают немцы, они стараются прорвать оборону и закрепиться на этом участке. Наша задача – пройти через линию вражеского огня, соединиться с пехотным батальоном и дать отпор наступающим соединениям вермахта. Днем прорываться опасно, операция будет проходить ночью после рекогносцировки местности. Мы сейчас уходим на разведку, а вы выставите охрану через каждые сто метров.

По рядам стрелков прошелся шепоток, Доброва кивнула:

– Есть выставить охрану, – и не удержалась от язвительного замечания: – Вообще-то, и без вашей команды стояли наблюдающие, мы вас сразу обнаружили.

Соколов промолчал, не желая снова начинать спор со вспыльчивой девушкой. Он отошел к Руслану и Коле:

– Ребята, берите себе в пару по человеку и в разные стороны на разведку местности. Необходимо хотя бы понять, как близко от нас немцы. Сильно не высовывайтесь с территории завода, нельзя привлекать внимание к этому участку.

– Хорошо, – кивнул Колька и тоже не удержался: – Вот бешеная, могла бы, взглядом бы вас убила, товарищ командир.

Все разошлись в разные стороны, Алексей засел над картой, думать, как же теперь выбираться с целой оравой девушек. В машины их не посадишь, пешком опасно, даже если и проскочат они незаметно через туман вдоль топей, то пройти мимо каменной гряды через поле незаметно не получится. Мехвод Громов откуда-то сбоку спросил:

– Товарищ командир, я отлучусь? Карбюратор закипает, воды надо добыть. На заводе же должен быть какой-то подвод воды.

Лейтенант машинально кивнул, и Юрий тихонько вынырнул за дверь бывшего телятника, куда они загнали танки. Следом вдруг затопал сапогами Гошка Федорчук, его напарник по танку, что был заряжающим в экипаже Николая Бочкина. Он оттащил за рукав сослуживца подальше от двери, за угол телятника, почти к серой стене ограды и горячо зашептал:

– Ну ты видел, нас прислали баб спасать! Отряд в юбках!

Только ответить Юра ничего не успел, над головой тонкий голосок резко прошипел:

– Сам дурак! Дурак в штанах! Мы не отряд в юбках! Мы отдельная стрелковая рота особого назначения, между прочим у меня значок снайпера есть.

Парни дружно подпрыгнули и повернули головы в ту сторону, откуда раздавался голос, только никого не увидели. Голос торжествующе захихикал:

– Чего вылупились?! Были бы вы фрицами, сейчас бы уже лежали с дырками во лбу.

Юрка выдернул рукав из сцепленных от шока пальцев Федорчука и пробурчал:

– Сам ты в юбке! Обидел девушку. Дурак! – и с независимым видом направился к соседнему зданию в поисках воды.

Заряжающий снова поискал взглядом невидимую собеседницу и уточнил:

– А за что тебе значок дали?

– За меткий огонь в бою и нанесение потерь врагу. Больше двадцати немцев за один бой ликвидировала.

– Ого, – восхитился Гошка. Он замялся от неловкости, чувствуя, как от стыда краснеют щеки. – Ты прости меня, пожалуйста… Я ведь, ну… давно девушек не видел. Вот и ляпнул.

Наверху кто-то тихонько фыркнул и приказал:

– Ладно, прощаю. Иди уже, – из-за труб вдруг показалась тонкая фигурка с винтовкой в руках. Неожиданно девушка озорно высунула язык и показала его ошалевшему парню, затем снова скрылась за своим укрытием.

Заряжающий с разинутым от удивления и восторга ртом так и пошел обратно к зданию с танками, не видя дороги, потому что голова его была повернута в сторону крыши, где засела задиристая девушка-снайпер.

Алексей в нетерпении прошелся по цеху, разговаривая сам с собой. Потом вдруг будто очнулся и спросил у танкистов:

– Где комроты стрелков? Видели?

Парни отрицательно закрутили головами, и Соколов бросился к выходу. Он пробежался между зданиями, но ни одного стрелка не нашел. Все девушки несли дежурство, маскируясь на крышах зданий, сливаясь с выступами и трубами вентиляции. Он на секунду остановился рядом с переходом, где раньше по транспортерной ленте поступали в цех тяжелые бидоны с молоком для переработки в сметану и творог. Где-то за углом всхлипывала девушка.

– Он при всех, при всех на меня повысил голос, – горько говорила она, – будто я глупая школьница. Что, если он танкист и старше меня по званию, так кричать на меня можно. Я знаю, что война, я знаю, что немцы кругом, опасность. У меня сотня уничтоженных врагов, медаль. А он кричит…

– Ну Тася, – утешала ее подруга. – Не переживай ты так, он не хотел тебя обидеть. Глаза у этого лейтенанта добрые, грустные только.

– Нет, нет, они все считают нас дурочками, бабами в юбках, один из них так и сказал, мне Аленка Маслова пожаловалась.

– Да как же они могут так говорить, мы тоже бойцы! Тоже! – возмутилась ее собеседница. – У всех девочек столько убитых фрицев. Что же, если мы не как мужчины силой, то второй сорт?!

– Нет, Зоя, я покажу им, что мы тоже сражаться умеем, и не хуже мужчин! Не буду я реветь из-за какого-то крикуна, не достоин он этого.

– И правильно, Тася, ты же командир роты, ты должна подавать пример, – поддержала ее боевая подруга.

Доброва попросила девушку:

– Иди вперед, посмотри, чтобы никого не было из танкистов. Не хочу, чтобы они меня заплаканную видели. Снова обсмеют, что еще и рева, а не командир.

Алексей как ошпаренный отскочил назад и спрятался под транспортной лентой. Мимо протопали две крепких ноги в широких валенках, а за ними офицерские сапоги. Девушки удалились, и Алексей бросился бежать назад в телятник. На пороге лейтенант остановился и вперил колючий взгляд в парней:

– Кто из вас называл снайперов бабами в юбках?

Федорчук с Громовым переглянулись и заряжающий опустил голову:

– Это я, и не бабы, а солдаты в юбках. Не удержался, я ж не видел такого никогда. Ну санитарки там или прачки, а вот снайперши…

– Еще летчицы, и связистки, и в партизанских отрядах столько девушек служат. А ты… Эх… – от досады у командира даже слов не нашлось, он лишь махнул рукой и приказал: – Немедленно извинись перед рядовыми.

– Да я уже, уже, – заторопился парень. – Я у нее попросил прощения, у этой… невидимки. Вырвалось. Одичал от войны-то совсем, я ж баб не видел, считай, уже два года как.

– Федорчук! – уже не выдержал и прикрикнул Соколов, его снова передернуло от грубого слова.

Не привык он так говорить про женский пол, сам на войне повстречал свою любовь – девушку Олю, связную из партизанского отряда. Воспитанный интеллигентной бабушкой, он не понимал, как можно называть прекрасных, нежных и таких беззащитных созданий ужасным словом «бабы». И опять сам себя одернул – повторно сорвался на крик. Второй раз уже за сегодня. А все потому, что тревога так и захлестывает, тоже отвык от общения, от женщин и их поведения за годы войны. Отдавать команды, подчинять, сражаться – вот что он привык делать. Поэтому злится, что Доброва перечит ему, нарушая воинскую дисциплину. Соколов только подумал о том, что надо извиниться перед девушкой, проявить мягкость, как за дверью затопали сапоги и внутрь ввалились разведчики. Каждый принялся сообщать сведения со своего участка.

Бочкин хмурил белесые брови, вспоминая, что успел высмотреть за бетонной стеной:

– Немцев в селе не видно, вообще будто вымерли. Ни людей, ни собак. Две дороги, одна прямо, вторая к правому флангу ведет, дальше кладбище. Я так понял, что дорога огибает завод с другой стороны. Там ворота центрального выхода с территории. Пушки грохочут вяленько, километров пять до них. Бьют в скалах.

– Да, – закивал Омаев, подтверждая выводы товарища. – И еще, товарищ командир, там за стеной, метрах в двухстах, грузовик подбитый. Вернее… машина цела, водителя осколком убило. Там тент сдвинулся и ящики видны. Я думаю, что снаряды это могут быть. Разрешите проверить? Боеприпасы нам сейчас крайне нужны, сколько израсходовали на мосту.

– Давай, – обрадовался Соколов. – Если внутри снаряды, то, может быть, получится перетаскать их с открытого места. Через час уже темнеть начнет. Федорчука возьми с собой в помощники, а то от безделья совсем парень сдурел. Хамит девушкам, они уже и комроты пожаловались.

Белесые куцые брови Бочкина сдвинулись еще сильнее:

– Я с ним поговорю, товарищ командир! Устав у меня выучит наизусть.

Алексей внутренне улыбнулся рвению молодого командира, и сам когда-то был такой же, неопытный, за все хватающийся с максимальным рвением. Но вслух сказал:

– Давай нотации потом, я уже его пропесочил. Сейчас у нас дело прежде всего. Давай-ка ты за старшего останься, Федорчука к нам отправь. Хочу сам еще раз взглянуть на местность.

Соколов не мог себе объяснить, почему он так стремится подальше уйти из лагеря. Ведь не только же из-за возможности пополнить запас снарядов для тридцатьчетверок и рекогносцировки местности, чтобы продумать план прорыва. Видимо, он до сих пор испытывал досаду на самого себя из-за плачущей Таси Добровой. Хоть он и понимал, что тысячу раз прав, обязана она ему как старшему по званию подчиняться и без разговоров выполнять приказы. Но ведь он и сам иногда позволял оспаривать мнение командования, настаивать на своем. Да и самое страшное для него было – это увидеть девичьи слезы по его вине. «Дурак, – обругал он себя мысленно. – Сам девушку довел до слез, а потом еще и на Федорчуке сорвался. Извинись, и легче станет». Только позже, сейчас времени для сантиментов нет, надо до наступления темноты найти путь, который идет в обход германских позиций. Потом ночь скроет всю местность, на ощупь не пройти. А по картам идти тоже опасно, не все детали указаны на бумаге, только разведка дает реальную картинку для построения маршрута. Пробираться через скалы на танках с ротой стрелков опасно, численностью немцы превосходят их в разы. Девчонки, конечно, меткие стрелки, но в рукопашной точно штыком насмерть врага не забьют. В обход вдоль топей? Пройти там можно лишь в светлое время суток и только до поля, дальше, что дальше… как переправить роту к своим? Может быть, проскочить туманный участок вечером, переждать среди топей до 4–5 ночи, когда затихнут пулеметы и автоматы в скалах. В это время будет шанс проскочить, проползти смертельное поле.

За размышлениями он и не заметил, как они добрались до окраины заводской территории. Прав был Бочкин, село будто вымерло. Жители в страхе перед немецкими оккупантами попрятались в подполах, ушли в леса или затаились в своих избах. Как же измучены эти люди, в начале войны село разорила армия вермахта, наступая без жалости. Сейчас, когда фашисты бегут прочь, сельчане только обрадовались тому, что Красная армия отбила у врага землю, и тут снова немцы хозяйничают вокруг села.

Вдалеке отчаянно затрещал пулемет, за ним начала ухать зенитка. Небо над верхушками сосен, что росли среди скалистых перекатов, заполнилось черной гарью от выстрелов, бой за полоску важной территории – пересечение моста и магистрали – все продолжался, то разгораясь с новой силой, то угасая.

«Молодцы ребята, – мысленно похвалил обороняющихся бойцов Соколов. – Держат позицию, не сдаются!»

Омаев, прильнув к зазору между плитами, уже указывал пальцем на застывшую у обочины проезда вдоль села технику:

– Видите грузовик, внутри ящики? Прямо по курсу. Никого нет, товарищ командир, давайте я через стену туда и обратно. Проверю, что там.

– Давай, осторожно. Я на наблюдении, если кто покажется, то гавкну.

Тонкая фигура, будто акробат в цирке, вытянулась на плечах согнувшегося Федорчука, а потом прыгнула и оказалась за высокой стеной. В два движения чеченец добрался до грузовика, что застыл у края дороги, прямо посередине колеи в грязи и снегу. Целый и невредимый, он остановился, потому что в кабине привалился к стеклу мертвый шофер. Мужчина смотрел остекленевшим взглядом вперед, руки так и остались на баранке.

Руслан вытянулся, ухватился за край брезента и отдернул тент. Неожиданно сержант рухнул на землю и юркой ящерицей скользнул между колес. С правой стороны донеслись женские крики и плач, шум становился все громче. От пригорка снизу показался эсэсовец с зажатыми под мышками петухом и курицей, за ним семенила женщина в огромной не по размеру черной куртке, растоптанных валенках. Она плакала навзрыд, пытаясь остановить мародера:

– Отдай, Христом Богом молю тебя. У меня пять детей, мы же кормимся яйцами этими. До весны помрем без несушки нашей. Прошу тебя, отдай, не гневи ты бога, деток же невинных на смерть оставишь. Что же ты без души такой? Откуда вы на нашу голову? Отпусти, отпусти!

Но немец вышагивал, нервно отпихивая женщину локтем, сквозь зубы бросая ругательства. Добычу свою отпускать он не хотел ни в какую, поэтому и оставалось только отлаиваться на несчастную мать. Тут она в отчаянии кинулась молотить кулаками по широкой спине:

– Супостат, чтоб в аду тебе гореть! Сдохни, сдохни.

Фашист выругался, отшвырнул птицу и сунул руку к пистолету в кобуре на поясе. Вдруг мародер округлил глаза в удивлении, поднял их наверх, охнул при виде советской пилотки над забором и рухнул вниз, заливая грязь дороги кровью из раны в груди. Ноги его задергались, пальцы заскребли мерзлую землю в предсмертных судорогах. Женщина ловко подхватила своих птиц, оглянулась по сторонам и тихо позвала:

– Эй! Кто здесь? Ребятки, вы наши, советские?

Руслан из-под грузовика позвал ее:

– Тихо, тихо, не шуми, поближе подойди.

Женщина сделала пару нерешительных шагов:

– Немцы в селе есть?

– Нету, нету, пусто, – женщина перехватила свою живность покрепче. – Вот один забрел, кур моих с сарая умыкнул, да я услышала. Мы на кладбище прячемся от супостатов этих.

– Точно нет? Нам из грузовика снаряды надо перетаскать, – прошептал Руслан.

Он уже выбрался из-под днища и полез в кузов. За тентом, к его радости, стояли ящики, полные фугасов.

– Товарищ командир, получилось! Есть матчасть!

– Да вас тут много, ох, господи, бедные вы бедные. Так и знала, что в селе красноармейцы остались. Ребятки, уходите вы в лес, пока не поздно. Они ведь придут сюда скоро, там тысячи фрицев поганых. Мой средний бегал до камней, говорит, как мурашей их там. Облепили все. Ох, вот ждем, когда сюда заявится немчура поганая.

Алексей тоже перебрался через стену и, притаившись за грузовиком, начал расспрашивать женщину:

– Ворота есть, проход на завод? Чтобы грузовик проехал.

– Так давно уже их завалило от бомбы, – жительница указала острым подбородком на искореженную груду металла и кирпича, которой обрывалась стена. Как в начале войны разнесло, так и лежит. Кому работать-то, убирать? Мужиков в деревне не осталось, всех война забрала. Кого на фронт, кто в партизаны ушел, а кого сразу фрицы на виселицу отправили. Вам на завод ящики протащить надо?

– Да, – закивал Соколов, понимая, что в любой момент в село могут заявиться очередные немецкие мародеры.

– Там лаз есть у кладбищенской стены. Мальчишки вырыли, чтобы зимой дрова и сено с завода таскать не на глазах у фрицев.

Алексей тотчас же сообразил, что делать:

– Ребята, давайте немца и нашего шофера в кузов. Федорчук за руль, заводи машину и к кладбищу. А там перетаскаем через лаз.

Женщина, опасливо косясь на пустую дорогу, засеменила обратно вдоль ограды к своему укрытию. Грузовичок, фыркнув, двинулся следом. Возле чащи с торчащими между стволами крестами и табличками сельского кладбища сельчанка указала им на черный, незаметный между отбитыми кусками бетона проход:

– Вон туда! Пройдете, он широкий. А вообще, побереглись бы вы, парнишки. Ну куда тягаться с таким полчищем. Давайте я вам путь покажу через болота в соседнее село, там наши войска. Только мы невезучие, снова под немца попали.

– Спасибо. Мы останемся, пока немцев отсюда не вышибем. Вы только вот об убитых позаботьтесь, похороните по всем правилам. Его солдатскую книжку в сельсовет сдайте, чтобы родственникам сообщили, – поблагодарил лейтенант женщину и принялся осторожно вытаскивать первый ящик с фугасными снарядами из кузова.

Короткими перебежками парни по двое начали переносить тяжелые ящики к земляному лазу. Женщина прижимала своих питомцев к бокам, топталась поодаль, но никак не могла сдвинуться с места. По щекам все текли слезы, ведь они только что спасли ее и детей от голодной смерти. И отказываются отступать, укрыться от близкой смерти… Совсем еще мальчишки, но готовы жизнь отдать ради освобождения незнакомого села и его жителей. Перед тем как они нырнули в последний раз в черный пролом, она бросила петуха, добежала к ограде, широко перекрестила каждого и прошептала с жаром:

– Если передумаете, то по кладбищу иди-те по тряпицам привязанным, и дальше топями к деревне тропка будет. По тряпицам примечайте, не собьетесь с дороги. Храни вас бог.

За стеной уже раздавался топот сапог и тяжелое дыхание парней, что тащили тяжести. Следующие два часа танкисты переносили опасный груз от стены, искали ветошь для обтирки, укладывали боеприпасы, загружая танки до предела. Парни во главе с Бочкиным даже разыскали и принесли с фермы металлические ящики, в которых сделали дополнительную укладку вопреки всем правилам безопасности, благо пустое сиденье пулеметчика позволяло. Теперь в каждом танке было больше ста фугасных снарядов, можно ответить врагу огненным дождем, правда, и опасность взлететь на воздух от сдетонировавших снарядов даже от попадания немецкой болванки по касательной тоже стала больше.

Хотя сегодня словно весь мир сговорился не выпускать бойцов с территории завода. Пока они возились со снаряжением, поднялся ветер и устроил страшную свистопляску, бросая пригоршни снега прямо в лицо. Из-за черных туч с неба не светили ни звезды, ни луна, видимость стала такой, что передвигаться приходилось на ощупь, прокладывая маршрут вдоль стылых стен цехов. Соколов молчал, уйдя в мрачные мысли, его танкисты не задавали вопросы, тоже понимая, что прорыв через немецкие позиции откладывается, пока бушует непогода. Ни на танках, ни пешком никуда добраться не выйдет, только заблудятся в лесу в жуткой метели.

Танкисты топтались в коридорчике бывшей сыроварни, робко поглядывая на огонь, который развели девушки в сохранившейся печи. Вдруг знакомый звонкий голосок позвал их:

– Да идите к огню поближе. Вместе веселее бурю пережидать.

Первым очнулся Бабенко, он поспешно присел с краю толстого бревна и вытащил тряпицу, протягивая угощение поближе к девушкам:

– Вот, хотелось бы чем повкуснее, но уж что имеется.

Девушки со словами благодарности расхватали золотистые кусочки сухарей и с аппетитом захрустели. Алена, обладательница звонкого голоса и значка снайпера, простодушно призналась:

– Ой, я такая голодная. Мы и без сухпайка остались, вещмешки сложили в кузов машины. Он уехал, а мы тут застряли.

Громов тоже засуетился, бросился к двери:

– А у меня там щепотка заварки лежит в аптечке. Сейчас чайку сообразим.

Через полчаса они потягивали подкрашенный редкими чаинками кипяток, блаженно жались поближе к огню, наслаждаясь минутой отдыха. В смертельной близости от немцев, посреди бушующей снежной бури, в сыром заброшенном цеху им было на короткое время уютно и радостно. Аленка выдохнула:

– Ну вот, почти настоящий день рождения, а то уже прямо вот разреветься хотелось.

– Поздравляю! С днем рождения! – понеслись со всех сторон теплые слова.

Главная заводила Зоя вдруг тряхнула густой челкой и нарочитым басом объявила:

– Для именинницы песня в подарок.

Девчата запели нестройным хором, старательно, но так плавно и чудесно, что в такт словам, казалось, даже воздух вокруг поплыл округлыми широкими волнами.

Ночь подошла,

Сумрак на землю лег,

Тонут во мгле пустынные сопки,

Тучей закрыт восток.

Здесь, под землей,

Наши герои спят,

Песню над ними ветер поет, и

Звезды с небес глядят.

Изящная, как фарфоровая куколка, фигурка отделилась от компании поющих девушек и присела в хулиганском книксене перед Гошкой Федорчуком. Аленка звонко воскликнула:

– Белый танец, дамы приглашают кавалеров!

Оторопевший танкист поднялся и затоптался на месте, не понимая, что же делать дальше. В деревне на танцах никогда девчата не приглашали его в круг, да и танцевали они, притоптывая каблуками, выкидывая затейливые коленца. Как танцевать под эту чудесную плавную музыку, он и не знал. По его растерянному взгляду девушка мгновенно поняла причину смущения, ловко подцепила тонкими пальчиками солдатский ремень, прильнула к нему всем миниатюрным телом и повела, кружа в вальсе. С хохотом девушки кинулись разбирать кавалеров, вытаскивая на импровизированную танцплощадку опешивших танкистов. Кавалеров на всех не хватало, поэтому пары с хохотом и столкновениями менялись, разбивались и снова сливались в вальсе, кружились под песню, что лилась не переставая дальше. Только одна пара оставалась неизменной: хрупкая Аленка уткнулась своему партнеру по вальсу в гимнастерку лицом и все представляла себе, что она сейчас кружится в актовом зале родной школы во время так и не состоявшегося выпускного. Всего одного года не хватило школьнице, чтобы стать выпускницей, пришлось бросить школу и пойти на завод. Вместо вальса ее ждал станок, а потом винтовка Мосина с оптическим прицелом. Вместо па она учила виды пуль в патронах, повторяя в темноте на казарменной кровати даже сквозь сон: «Легкие, бронебойные, зажигательные». И содранные в кровь пальцы шевелились, отправляя в затвор патрон за патроном даже во сне. Но сейчас… Сейчас вальс и высокий парень, что неумело держит ее за талию. Она никак не могла оторвать голову от его груди, вслушиваясь, как под ребрами пульсирует сердце в такт мелодии, в такт их плавным шагам и поворотам. Волшебство длилось до тех пор, пока воздух не разорвала сирена, воющая, как умирающая ведьма из ада.

– Воздушная тревога!

Песня оборвалась, пары рассыпались. Каждый бросился искать укрытие в углу, в проеме, между тяжелыми флягами из-под молока в надежде, что туда не достанут осколки. К счастью, грохнуло где-то далеко в стороне реки. И еще раз, второй снаряд! Соколов скрипнул зубами от досады – немцы крушат с воздуха пехоту, что охраняет мост. А там его танкисты, экипаж Логунова!

Звуки авиационного налета затихли, в воздухе снова повисла ночная тишина, только ветер принес через щели окон тяжелый запах гари. От мыслей о близком фронте и чужих смертях праздничное настроение совсем пропало. Девушки и парни снова разделились каждый на свою половину, в поисках места, где можно сесть поудобнее, вытянуть ноги и прикрыть тяжелые от усталости веки. Ветер завывал тише, теперь устилая огромными снежными хлопьями мир вокруг. Соколов с облегчением вздохнул – ушли самолеты обратно, испугались нелетной погоды. Хлопнула дверь, и он успел заметить, как в отсвете белого нового покрывала из снега мелькнули две черных косы. Парень бросился следом:

– Тася. – Девушка остановилась и вопросительно вскинула бровь. Алексей остановился, опустил взгляд. – Тася, то есть лейтенант Доброва, товарищ Доброва, я хотел извиниться, что голос на вас повысил. Некрасивый поступок. Простите меня.

– Прощаю, – девушка вдруг протянула узкую ладошку. – Мир?

– Мир, – он осторожно пожал ледяные пальцы и продолжил: – Я еще хотел с вами обговорить кое-что. Вы должны будете со стрелковой ротой перейти через топи по кладбищу и далее по тропинке через болота. Там есть дорога в соседнее село, оно освобождено от немецкой оккупации. Местная жительница подсказала, в лесу развешаны тряпицы-метки для обозначения пешеходного пути. Вы сможете выбраться на безопасную территорию, а мы вернемся к мосту и присоединимся к обороняющимся частям.

– Вы, вы, какой же вы все-таки! – черные глаза Таси сверкали от ярости. – Мы обычные солдаты и тоже можем сражаться с врагом, а не отсиживаться в безопасном укрытии. Как вы это не поймете?! Мы – солдаты! Пускай в юбках, зато с винтовками, с которыми умеем обращаться так, что вам и не снилось. Мы отряд особого назначения, снайперы, все с медалями, со значками. А вы с нами как с детьми обращаетесь!

– Да я же о вас забочусь, я не смогу вас провести через линию огня, мы не сможем пройти каменную гряду без потерь. Вас там уничтожат! Лучше мы на рассвете уйдем тем же путем, что пришли. Танки пулеметов и мин не боятся. Вы отправляетесь по лесной дороге в соседнее село. Если штаб сочтет нужным отправить вас на операцию по ликвидации немецкого соединения в каменных холмах, то пускай. Я же отказываюсь присоединять ваш отряд к своему взводу, я не знаю, как без бронетехники провести почти сто единиц личного состава напрямую к мосту.

– Вот тогда и не кричите, что вы старше по званию. Товарищ командир! – дерзко выпалила Тася, резко развернулась и зашагала в сторону сыроварни, где уже засыпали бойцы-товарищи. В ее словах звучала насмешка над осторожностью лейтенанта из танкового подразделения.

От досады Соколов застонал и сжал кулаки, опять они поругались, мир получился всего лишь на пару секунд. Как же объяснить упрямице, что он не тащит их к смертоносному полю не потому, что относится к ним как к солдатам в юбках, а потому, что не хочет оставить их там, тонких, звонкоголосых, таких беззащитных и прекрасных, умирать на белом снежном покрове.

Он вернулся обратно, уселся в углу, прокручивая раз за разом в голове спор с Тасей, находя все новые аргументы. Так и качал сам себе головой в темноте, беззвучно шевелил губами, пока не отяжелели веки. Тогда командир танкового отряда задремал на короткие часы под шелест стихающего ветра.

Кроме двух девушек, выставленных в караул, еще сон никак не шел к Гошке Федорчуку. Он мучился, кряхтел, ворочался на куске брезента и наконец не выдержал, подполз поближе к командиру своего танка, ефрейтору Бочкину, и зашептал прямо в ухо:

– Товарищ командир, товарищ Бочкин, вы спите?

– А, чего, а? – заметался сонный Николай. – Тревога?

– Тш-ш-ш, нет, нет, все тихо, – замахал на него руками танкист и просительно протянул: – Вопрос у меня к вам, важный очень.

– Ну, не тяни! Чего? Болит чего? Живот, что ли, скрутило? – буркнул сонный Бочкин.

Но Гошка покрутил головой и снова зашептал в самое ухо:

– Вот вы говорили, у вас невеста есть, а это, она чем пахнет? – и не дожидаясь ответа, затарахтел: – Я ведь почему спрашиваю, у нас девчата молоком или навозом пахнут, если с дойки идут. Ну там, духами, когда пшикнутся. А она, вот пигалица эта, которая со значком снайпера, весной пахнет. Волосы у нее, будто запах луга вдохнул, сладкой дымки, такой сладкой, как сок березовый. Или меда из разнотравья. Как так она пахнет, почему? Я все нюхал, нюхал, пока танцевал. Не пойму, будто весной пахнет! Вы же должны знать, у вас ведь невеста! А, товарищ командир, почему такой запах? Аж надышаться не можешь, все дышишь – и еще хочется!

Но ответом ему был храп командира, который от усталости не слышал его взбудораженного шепота. Гошка снова повозился на подстилке из брезента и не удержался, пробубнил:

– Я вообще считаю, не место им на войне, женщинам. Хоть вот ругайте меня, хоть ремнем охаживайте. Девчата на войне – это же… полезные, не спорю. Да только не для того они. Они же… будто бабочки или цветы там, им нельзя в грязи, в крови. Холодно опять же, а у них юбки.

Бочкин вдруг, не открывая глаз, поднял в воздух кулак:

– Опять он про эти юбки. Молчи, или врежу сейчас. Дай поспать, философ.

Федорчук вздохнул, повернулся на другой бок, поискал глазами и не нашел в толпе сгрудившихся вповалку девчонок щуплой птичьей фигурки Алены. Он носом долго тыкался в рукав своей гимнастерки, где лежала светловолосая головка девушки во время танца. Наконец парень нашел крошечное пятнышко, от которого его окутал аромат бескрайнего майского луга, прохлада тугой речной воды, тягучий нежный вкус меда с дедовской пасеки. Отчего Гошка Федорчук мгновенно уснул, окунувшись в разноцветные теплые сны до самой макушки.

Глава 4

Соколова разбудил крик, словно сирена юнкерса снова завыла над ухом. Он подскочил и спросонья наткнулся на тонкие плечи под ватником. Девушка в его руках кричала и плакала:

– Там, там они, Тасю и остальных! Помогите!

– Что? Немцы в село вошли, сюда на территорию? – он тряхнул ее, в сумерках пытаясь рассмотреть лицо девушки.

Даже в сером свете, падавшем из крошечных окошек, было видно, что лицо девушки покрыто ссадинами и следами от ударов. От ужаса и потрясения она захлебывалась слезами, никак не могла внятно сказать, что случилось. Алексей бросился к выходу, но грохота боя или лязга техники слышно не было. Нет атаки немецких сил! Танкисты и часть девушек обступили плачущую Зойку.

– Что случилось? Ты чего такая грязная? У тебя все лицо в крови! – охали товарки.

– Где немцы? Ну скажи! – парни рвались в бой с обидчиками девушки.

Только она крутила головой и захлебывалась в истерике. Тогда лейтенант открутил крышку с трофейной фляжки и почти силком влил в разбитые губы глоток спирта. Зойка закашлялась, но все-таки смогла рассказать, что с ней случилось:

– Тася, наш командир роты, она предложила нам пойти ночью на охоту, это мы так называем боевую вылазку. Ее так задело, что вы ей не доверяете, отказались наш отряд вести к зоне боевых действий. И она приказала нам взять винтовки и отправиться после бури к скалам, где засели немцы. Все почти получилось! Мы сняли охрану, расчет артиллеристов уложили, даже баки мотоциклов расстреляли, устроили им пожар. Девочки пошли обратно, сюда на завод. Но я не знаю, как так получилось. Как они нас обнаружили?! Немцы на двух бронированных машинах выскочили из-за гряды и начали нас хватать, как только мы спустились вниз к дороге через село. Они прикладами сбили нас с ног, мы даже сообразить ничего не успели. Меня тоже схватили, этот солдат, он толкнул меня на землю, кричал и пинал сапогами, а потом поволок куда-то. А я укусила его за щеку и бросилась бежать. Сюда, чтобы вы помогли. Девочки в плену! Они избивали их, я видела, они били их прикладами, руками, ногами! У них кровь летела во все стороны! Помогите, помогите, умоляю, помогите им! Они убьют Тасю и остальных! – Зоя зашлась в отчаянном плаче.

– Сколько вас было? – ее остановил твердый тон сосредоточенного командира танкистов.

– Десять стрелков, – всхлипнула Зоя и замерла в ожидании, неужели командир танкистов им не поможет. Пускай они сами виноваты, ушли, нарушив приказ. Но сейчас ведь важнее спасти попавших в плен снайперш.

Соколов не думал и секунды, он бросился вместе со своими бойцами к танкам:

– Ребята, к скалам, как можно быстрее! – на ходу лейтенант обернулся к спешащим девушкам. – Кто был заместителем комроты?

– Я, – выдохнула заплаканная Зойка.

– Ты сможешь сейчас своих стрелков расставить на позиции? Мы идем к скалам и без вашей помощи не справимся. Мы под защитой брони, а немцы под защитой каменных холмов. Танки возьмут огонь на себя, будем вести стрельбу до последнего снаряда. Стрелки на броню, затем в зоне боевых действий должны с замаскированных позиций снять пулеметчиков и артиллеристов.

– Я сделаю, ради Таси, ради девчонок я смогу, – Зойка уже пришла в себя. На измазанном грязью лице глаза блестели теперь не от слез, а от злости, что росла изнутри на немцев.

– Берите оружие и на борта тридцатьчетверок, выезжаем с территории завода! Я заберу двоих стрелков, чтобы из пулемета вели огонь. Кто из пулемета ДТ умеет стрелять?

Над толпой девчонок взметнулся пяток рук. Он наугад выбрал двоих и приказал:

– По машинам, вперед! По дороге через село к скалам! Мехвод, башнер, кто свободен пока, покажите, как вести стрельбу из пулемета.

Сборный отряд из снайперов и танкистов понимал: скрываться или искать обходные пути больше нет времени. Да и немцы наверняка догадались, откуда пришли девушки, и сейчас на всех парах мчатся германские БТР «ханомаги» к Ивановскому.

Уже через пять минут его мысли подтвердились. В конце улицы замаячили черные бронированные борта бронетранспортеров. На турелях качались от выстрелов пулеметы, с головной машины неслись мины, поднимая огромные фонтаны земли поперек дороги. Стрелки с винтовками вспорхнули, как стайка птичек, с бортов и исчезли в придорожных кустах.

– По движущимся целям огонь! – выкрикнул Соколов своим экипажам.

Тридцатьчетверки стремительно приближались, не обращая внимания на летящие в защитную маску и башню пули. Из танковых орудий грянули залпы, фугасные снаряды осыпали осколками бронированные морды германской техники. Машина справа закрутилась вокруг оси, сталкиваясь с БТР, идущими в колонне следом. Воздух вокруг колонны взорвался от выстрелов, будто стена из пуль и огня выросла прямо на сельской дороге. Колонна в десять машин двигалась черным потоком, и на ее пути двумя глыбами выросли тридцатьчетверки. Пути назад нет, биться до последнего снаряда.

Лязг казенника, наводка и оглушительный выстрел. Новый снаряд! Залп! Огонь, огонь! Из бронетранспортеров несколько человек попытались подобраться к танкам поближе и закидать гранатами, но меткие пули снайперов из укрытия уложили их в колею, заполненную грязью. Новый выстрел! Снаряд за снарядом вдалбливали Т-34 в тяжелые машины фашистов, превращая их в полыхающие костры. Подбитые БТР заполнили дорогу, но стрельба не стихала. Спасаясь, немцы выбирались из машин и рассредоточивались вдоль обочины, пытаясь стрелять из автоматов и пулеметов на подавление огня советских воинов. Обстреливать с такой силой, чтобы было страшно шелохнуться даже за бронированной защитой.

– Ну давайте, девчонки, покажите немцам, кто тут воевать умеет, – пробормотал себе под нос Алексей. А вслух выкрикнул: – Пулеметчики, огонь! Длинные по обочинам, Бочкин, левый фланг! На таран, надо расчистить проход, атакуем!

Танки всем весом врезались в груду полыхающего металла, так что задние машины немцев вынуждены были отступить. Водители бронеавтомобилей были растеряны напором русских тридцатьчетверок. Те с резким ревом шли и шли вперед, уверенно взбираясь гусеницами прямо по горящим бронированным бортам. «Вперед, вперед, быстрее», – эта мысль снова и снова стучала в висках, как метроном, при каждом движении командира танкистов. Он наводил прицел на новую цель и нажимал педаль – огонь! Грохот стреляной гильзы, металлический удар затвора казенной части пушки бил по ушам, отдавался гулом по всему телу. Но слабым телом управлял пылающий от ярости разум, он заставлял двигаться, несмотря на гарь и огонь, отбросив страх.

Выстрел! Попадание! Лицо башнера болело оттого, как сильно он вжимался в нарамник. Весь мир сейчас сузился до полоски дороги, где черными силуэтами метались на экране визира вражеские машины.

– Коля, бей по обочинам фугасом! Бей, их осколками посечет! – отдал приказ Соколов в ТПУ и тут же направил своего мехвода: – Вперед! Без остановки!

«Семерка» даже не вставала на короткую, до того теперь были близки цели, выстрелы из оружия стучали по броне танков теперь не как мелкий дождь. Они долбили оглушающим страшным громом, отдаваясь вибрацией во всем теле. Звенело в ушах, рты танкистов жадно хватали воздух в задымленных пороховым газом внутренностях бронированной машины. Перед глазами все плыло и качалось, танк резкими рывками продвигался по распластанным телам, горящим останкам машин, не останавливаясь ни на секунду. В панораме все выше росла крутая стена холма, откуда летели сотни выстрелов.

Залп прямиком в Т-34! Танк качнулся так, что Соколов еле удержался на ногах. В башню наискось ударил пушечный снаряд, отчего башнер с трудом удержался на ногах, ударившись с размаху головой о металлическую переборку.

– Попали?! – прокричал в ТПУ Бабенко, который не отрывал глаза от завалов впереди, выбирая путь для «семерки».

Командир ничего не ответил, только выкрикнул очередное:

– Заряжай!

Сам крутил ручки наводки ватными после удара руками, ствол ходил во все стороны в поисках цели – зенитной пушки, что обкладывала их снарядами со всех сторон.

Омаев прохрипел:

– Берите выше, неприцельно! Это горы, от выстрела обвал пойдет и немцев завалит!

– Нет, нет, – Соколов вдруг отпрянул от визира наводки, обжегшись страшной мыслью. – Девчонки, снайперы у немцев, их тоже завалит.

– Я, можно я! Я найду их, найду! – в эфире раздался отчаянный крик Федорчука. – Разрешите!

Лейтенант мгновенно принял решение:

– Руслан, иди с Федорчуком. Ракетницей подашь знак, когда девушек обнаружишь, – он поплотнее прижал ларингофон к шее и отчетливо приказал: – Огонь вести только по целям на дороге. Отходим назад, Бочкин, покинуть зоны обстрела!

Остатки «ханомагов» они смогут расстрелять и с дальнего расстояния, а вот подставлять борта под зенитный удар неразумно. Даже самая слабенькая германская пушка сможет на расстоянии в пару сотен метров пробить броню и поджечь тридцатьчетверку вместе с экипажем. Надо отступать, они сами себя сейчас запирают в ловушке: по бокам сельские дома, впереди скалы – пространство для маневров ограничено. Именно в юркости и скорости главное преимущество Т-34. Он увернется от тяжелых «тигров», от убойной Flack 88, но для этого нужно пространство. Танки поползли назад, лавируя между чадящими столбами вонючей гари. Немецкая бронетехника приняла их маневр за отступление и пошла в новую атаку.

– Да когда вы уже успокоитесь! – в ярости выкрикнул Бочкин. Он выбрал новую цель и нажал педаль.

Выстрел, попадание! Паль поползла по крыше бронетранспортера, наверх один за другим вылетели стрелки, у которых уже тлела одежда. Снаружи их поджидали меткие пули винтовок. Выстрел! Один из немецких пехотинцев слетел кубарем и задергался в предсмертных судорогах под днищем горящей машины, второй успел спрыгнуть на грязную дорогу, пробежать десяток метров и рухнул с пулей в затылке.

– Еще, еще, давай! – Колька бросился к оставшейся вместо Федорчука девушке-стрелку, которая с трудом ворочала тяжелые фугаски. Подхватил тяжелый снаряд из девичьих пальцев, привычным жестом вогнал в казенную часть пушки. Боевая злость клокотала внутри. – Ну, сейчас я им покажу, фрицам поганым!

Николай снова прильнул к сетке разметки – вот ползет черный монстр, ищет проход между своими тлеющими собратьями, будто мерзким хоботком нащупывает ориентиры для цели. Залп! Черная тварь вздыбилась под огненным облаком из осколков, с места за турелью рухнул вниз немец, забился в конвульсиях от смертельных ранений.

Девушки не отставали от танкистов, каждый немецкий солдат, что пытался спастись бегством из горящей машины, падал, ужаленный смертоносной пулей из «мосинки». Сейчас командир маленького отряда Алексей Соколов понимал, что пора штурмовать высоту. Там затаилась артиллерия, пока ее не ликвидируют, орудия могут в любой момент случайным снарядом навсегда остановить советский танк или изрешетить осколками снайперов. Он не может допустить потери ни одной боевой единицы, их и так слишком мало.

Меткие выстрелы один за другим уничтожали бронетехнику, отрезок дороги превратился в озеро из огня с плотной завесой черного тумана. Последний пяток машин жался к холмам в ужасе от напирающих безумных русских танкистов. Вот только приблизиться не давали пушки – чуть тридцатьчетверки проходили вперед, как по башне и корпусу начинали бить снаряды германской зенитки наверху. Слишком большое расстояние, свыше полукилометра до цели, и зениткам не хватало мощи для пробития брони и оптики для прицела на движущиеся машины. Стоит пойти на сближение, и их заряды будут оставлять не вмятины и сколы на броне, а прошьют ее насквозь. Внутри башни снаряд разлетится на сотни металлических раскаленных кусков, выжигая оснастку машины и людей. Соколов бросился к люку, который был открыт, чтобы они хоть немного могли дышать в загазованном крошечном пространстве. Где же Омаев с Федорчуком? Почему так долго? Над кустами вдруг возникла девичья голова:

– Товарищ командир, почему отступаем? Там же наши стрелки! Нельзя их бросать!

– Да не могу я по скалам бить, их завалит вместе с немцами! – выкрикнул парень уже в отчаянии.

В голове шумело от бесконечных выстрелов, едкого воздуха внутри танка и крутилась одна и та же мысль: «Быстрее, быстрее, их надо спасти!» Не было у него ни злости, ни обиды на своенравную Тасю Доброву, что ушла в ночную вылазку, нарушив его приказ. Только мучительное желание как можно скорее броситься на врага, чтобы вызволить девушек из немецкого плена. Он так и не понял, почему так упорно отказывался рисковать и проводить отряд снайперов через заброшенную дорогу по топям. Чувствовал, как и Гошка Федорчук, что неправильно отправлять женщину на войну, бросать ее красоту под пули и снаряды. Поэтому так отчаянно ждал сигнала, изнывая от давящей тревоги и в то же время надежды – они должны их спасти!

Долгожданный красный сигнал ракетницы прочертил линию над боковым пиком, что торчал раскрошенным клыком между деревьев.

Соколов нырнул внутрь загазованной темноты танка, на ходу обозначая ориентиры:

– Вперед триста метров, открываем неприцельный огонь по скалистой части бронебойными снарядами. Бочкин, твой левый фланг, бери шаг в сто метров, тридцать градусов выше высокой сосны по краю. Бей болванками, чтобы скалы кусками летели им на головы.

Коля прицелился, задрал дуло. Выстрел! Твердая порода взлетела от удара тяжелого снаряда, осыпалась вниз кусками скал с острыми концами. С другой стороны гряды Соколов тоже расстреливал тяжелыми бронебойными зарядами каменную стену, обрушивая обвалившиеся глыбы на головы засевшим среди холмов немцам.

Огонь! Облака пыли поднимались все выше над вытянутым выступом, где расположилась позиция врага. Выстрелы зениток смолкли, замолчали пулеметы и автоматы. Огонь отряда вермахта стих.

– Вперед! – Соколов раздавал приказы, торопясь как можно скорее подняться наверх. Там на площадке держали оборону два его бойца с автоматами, возможно, нужна помощь раненым стрелкам. Быстрее, быстрее. – Бабенко, Громов, на прикрытии, поставить машины за триста метров от подошвы гряды. Любое движение – стреляйте! Остальные за мной, Бочкин, пулемет!

Лейтенант скинул шлемофон и бросился к шаровой установке. Оттуда стянул пулемет, с трудом поднял на плечо и прыгнул вниз. После прыжка с тяжелым весом пятки заломило от боли, но лейтенант бросился бежать к выступам, что вели наверх к площадке в скалах. Следом торопились снайперы с «трехлинейками», Николай с таким же ДТ на плече.

Они лезли, задыхаясь от натуги, обдирая пальцы о мерзлые скользкие камни. Вверх, вверх, как можно скорее. Сбоку стреляли оставшиеся в живых среди каменных завалов немцы. Соколов, не поворачиваясь назад, крикнул:

– Бочкин, организовать огневую точку, пять снайперов на поддержку! Отбить атаку! Ликвидировать немецких стрелков!

Ноги предательски разъезжались на обледенелых выемках, пулемет давил тяжелым грузом, оставляя на плече и шее ссадины, и все равно он не останавливался ни на секунду. Спасти, быстрее! Еще пять метров, десять! Позади в кустах застрекотал пулемет и принялся гасить засевших в расщелинах между глыбами немцев. Защелкали выстрелы винтовок в поддержку Омаева. Немцы снова затихли, в ужасе забившись подальше между камнями.

Одеревеневшие пальцы Соколова вдруг совсем перестали слушаться, пулемет соскользнул с плеча и потянул вниз в двухметровый обрыв под ногами. Тотчас его подхватили со всех сторон женские руки. Тонкие, с кровавыми ссадинами от камней на изящных пальцах, с изящными запястьями, они ласково удержали его, помогли поднять тяжелое орудие. От их заботы тело парня налилось силой. Соколов рывком уложил на площадку пулемет, подтянулся сам и рухнул на край выступа. К нему бросился Руслан, помог взобраться, подхватил идущих следом девчат, вытаскивая за руки с крутого склона. Омаев замахал на девчат руками, выкрикнул обреченно:

– Не смотрите, не смотрите! Нельзя вам смотреть на такое!

Алексей перевел взгляд за его спину и застыл. Возле стройной разлапистой сосны высилась гора из женских тел. В изорванной одежде, в крови, истерзанные, переломанные, изнасилованные девушки лежали, сваленные в кучу, будто ненужный использованный мусор. Кровь заливала лица и волосы, из-под бесстыдно задранных юбок белели бедра, через кровавые лохмотья просвечивали округлости грудей. Лейтенанта словно ударило снарядом: руки и ноги обмякли, голос пропал, и наступило отупение. Он никак не мог отвести глаз от жуткого зрелища изуродованных женских тел, глаза выхватывали то длинную черную змею косы, то кокетливый неуставной беретик над окровавленным лицом.

Возле кучи мертвецов ползал Федорчук, он не замечал, как по его лицу текут слезы, а из горла раздается скулеж. Парень все пытался уложить миниатюрную фигурку с краю так, чтобы переломанные ноги перестали выворачиваться под уродливым неестественным углом, гладил светлые волосы, слипшиеся от каши из мозгов и крови, что остались вместо разбитого прикладом черепа. И скулил, скулил горько, отчаянно, будто пес возле могилы хозяйки. Соколов подошел на ватных ногах к воющему парню и влепил ему со всей силы пощечину и еще одну. Следом схватил за плечи, просипел сорванным голосом в лицо:

– Нельзя, нельзя так! Живых спасай, живых!

Гошка помотал головой от его ударов, в глазах вдруг что-то вспыхнуло – черное, будто грозовая туча. Он поднялся, перехватил автомат на груди и зашагал к спуску.

– Назад, отставить! Федорчук!

Теперь парня уже было не остановить. Танкист почти кубарем скатился вниз, прошил очередью забившихся в щель между камнями двух стрелков и пошел дальше. Гошка не замечал, как в него летят пули, пробивая ватник, оставляя кровавые отметины на его груди, ногах, впиваясь в живот. Он шагал и нажимал на спусковой крючок автомата. Очередь, снова очередь. Короткая череда выстрелов укладывала всех, кто шевелился в укрытиях. Парень вскарабкался на завал, чей-то меткий выстрел разорвал ему щеку. Но, окровавленный, он сполз вниз и снова выстрелил. Еще очередь, снова! Огонь!

– Стой, нет! Танки откроют огонь! – кричали ему сверху.

Только Гоша, качаясь, шел из последних сил, стекленеющими глазами находил перепуганных фашистов и посылал в них пулю за пулей. От выстрела почти в упор его отбросило назад. Тогда парень встал на колени и пополз, без остановки нажимая на спусковой крючок. Выстрел! Фонтан из автоматной очереди превратил его лицо в кровавую маску. Стрелок рухнул лицом вниз, приподнял голову, последним усилием отправил очередь вперед, так что новая порция подстреленных немцев покатилась с обрыва вниз. Голова его упала на камни, кровь хлынула ручьем, превращаясь в багровую реку, а пальцы все еще нажимали на спусковой крючок. Короткий путь его по немецкой позиции был усеян трупами, со стоном корчились раненые, делая свои последние вздохи.

Укрепление немцев было разбито, бой окончен. Пора было возвращаться к своим. Танки не смогли бы пройти по заваленной дороге в проеме между скалами, им придется проходить прежней дорогой вдоль подтопленных пойм. Но скалы свободны для отряда снайперов, для тех, кто стоит на охране моста. Немецкая группировка ликвидирована – путь свободен.

Алексей спустился вниз, отдал приказ мехводам:

– Укройтесь на территории завода и ждите нашего возвращения. Мы проводим снайперов к нашей линии обороны, после доклада вернемся назад.

Бабенко в знак того, что понял, кивнул. Он не стал задавать лишних вопросов, лишь осторожно уточнил:

– Успели?

Тем не менее по горькой складке возле рта командира, по его молчанию все понял, опустил седую голову. Даже он, пожилой человек, столько видевший в этой жизни, не знал, что сказать, как найти слова утешения молодому лейтенанту, чтобы хоть на немного приглушить боль, бушующую в груди.

В молчании отряд поднимался на вершины и спускался вниз, пока не оказался в поле. Оттуда с другого края из окопов к ним бросились люди – стрелки, командиры, санитары. Их ощупывали, шумели, ликовали, трясли, обнимали. Соколов докладывал по связи об успешном завершении прорыва, отдавал команды ребятам, что запасались тяжелыми канистрами. А перед глазами стояла страшная картина – груда женских тел, мертвых, изломанных. Еще вчера живых, теплых, которых можно прижать во время танца и вдохнуть неуловимый женский аромат. Вот все, что фашисты оставили от них, за несколько часов превратив красоту в гору окровавленной, испохабленной плоти.

Обратно тяжелой дорогой по скалистым холмам было решено не возвращаться. Логунов был снят с обороны моста, так как немцы затихли и больше не пытались захватить переправу. Они погрузились все в один танк и направились по обходной дороге в сторону завода, где ждала вторая часть взвода. По дороге Соколов так и не смог ни с кем говорить. Логунов ничего не спрашивал у непривычно молчаливых танкистов, зорко следил за дорогой. Лишь иногда поднимался на броню, садился рядом с Колькой плечом к плечу, чтобы почувствовать его живое тепло сквозь толщу телогрейки. Через наступающее темное марево сумерек он с тоской на душе всматривался в лица парней. Смотрел и понимал, что не стоит лезть с вопросами, такой камень у них на душе остался после этого боя, что останется он с ними навсегда страшным грузом.

Глава 5

Вся ночь и следующий день прошли в ожидании. Члены экипажей разводили огонь, чтобы соорудить себе ужин из сухпайка, и ждали, когда восстановят связь. В эфире то звучал поток голосов, то раздавался невнятный треск помех. Утром Омаев наконец принял по связи новый приказ: «В связи с участившимися прорывами к мосту отряду танков под командованием лейтенанта Соколова занять позицию для обороны советской территории. Для получения координат прибыть в командный пункт дивизии».

От бытовых простеньких радостей, нескольких часов отдыха черное горе отлегло. Оно не стало легче, но будто в сторону отодвинулось. Нет времени справлять траур по мертвым, надо помогать живым.

На выезде после территории завода рядом с разбитой кирхой их встретил патруль. По обходной дороге сюда вывозили раненых с передней линии окопов, сооружали временный узел связи. Возле ручья уже сновал с ведром повар, растапливая полевую кухню. Спешившимся танкистам замахал рукой из двери церкви человек в накинутой на плечи шинели с широкими генеральскими погонами:

– Соколов и его ребята! Давайте поближе, – комдив Котов крепко пожал руку каждому, никого не обошел сильным рукопожатием. – Молодцы, ребята, вытащили девчонок, сломали немцев! Эх, с такими орлами мы Гитлера за месяц до Европы догоним. Давай-ка, лейтенант, отойдем для разговора.

Они прошагали с десяток метров до белой кромки замерзшей воды, которая чернела в полынье, что проделали техники. Возле полоски воды генерал вдруг снял папаху, зачерпнул пригоршню белых снежинок и протер ими с кряхтеньем лысую голову.

– Хорошо как здесь, будто и войны нет никакой. Вот что, лейтенант, уж прости, имени– отчества не помню твоего.

– Алексей.

– Алешка. Красивое имя, простое – наше, русское.

Котов вздохнул, тяжело давался этот разговор командиру дивизии. Он понимал, что бесконечно сдерживать атаки германских войск его соединения не смогут. Дивизии нужна передышка, а ему нужен дерзкий план, чтобы раз и навсегда отбить у немцев надежду вернуть занятые Красной армией территории. Генерал подцепил высохший камыш и нарисовал волнистую линию:

– Ты ведь видел мост, который ведет к магистрали? Его все немцы пытаются вернуть обратно.

Алексей в знак согласия кивнул, и комдив продолжил:

– Магистраль важная, только еще важнее то, что за мостом. После него расходятся три дороги – на Кингисепп, Волосов и Лугу. По ним немцы отступают, да только одно название, что отступают. Бегают туда-сюда, все пытаются обратно сдвинуть границы, – под углом в девяносто градусов появился пучок пунктирных линий из трех дорог. Камышинка уткнулась в точку соединения условных обозначений. – Сейчас это граница фронтов. Германского и советского. И ее надо сдвинуть, только эти набеги нас выматывают, на мосту не развернуться для атаки, – палочка очертила круг вокруг перекрестка дорог. – Есть у меня мысль, что если дождаться новой атаки и без боя запереть немцев в этом кармане, то за час наши бомбардировщики разнесут на куски всю эту армию драных гитлеровских кошек. Мы в это время с севера и юга зайдем вот по этим направлениям. Дивизионные танки погонят отступающих немцев к переполненным дорогам, и им придется эшелонировать линию обороны. Одна загвоздка! Как их малыми силами удержать в кармане на трех дорогах, чтобы до момента авианалета не ушли обратно в глубину?

Котов проницательно посмотрел в лицо молодого офицера:

– Я слышал, да и лично теперь убедился, что ты отличный стратег. Умеешь планировать действия в зоне боевых действий. Здесь не просто бой нужен, хитрость нужна. А какая хитрость, ты об этом подумай. Ты полевой командир, лучше знаешь, на что твои ребята и танки способны. У вас два часа на составление плана. Здесь остановитесь, после обеда жду твоего доклада, Алексей, – он заглянул в глаза парню и крепко сжал пальцы в кулак. – Разом их давить надо, гадов, чтобы даже мысли не было у Гитлера возвращаться в Советский Союз.

Соколову внимание генерала было приятно, но и задачу Котов поставил сложную. Как незаметно остановить прущую вереницу танков, не ввязываясь в бой, да еще и малыми силами. Только такие трудные задачки лейтенант любил и мог часами вглядываться в карты местности и рисовать на них химическим карандашом одному ему понятные стрелочки и линии. Недаром о лейтенанте Соколове шла слава эксперта танкового боя. Секрет его был не только в умении в тяжелых ситуациях отодвигать в сторону эмоции и страх, задействовать лишь холодный расчет, а также и в длительной мысленной подготовке. В отличие от других командиров Алексей не относился к танковой карточке формально, как к бюрократической бумажке. Для него это была схема будущего боя, которая укрупнялась, разрасталась от отделения с тремя-четырьмя членами экипажа до целой роты, для которой он выстраивал пошагово каждый метр траектории движения, зону огня, ориентиры для стрельбы. В голове он представлял все возможные варианты развития событий, развертывая целые баталии.

Как только Котов развернулся и вернулся в свой временный штаб, он отдал своим ребятам короткий приказ:

– Отбой на два часа, – и вернулся к схеме на снегу.

Подхватив камышинку, лейтенант теперь сам водил ею вокруг пучка дорог и моста, рисуя значки, рассчитывая в уме расстояние.

Танкисты разошлись кто куда: одни нетерпеливо ходили вокруг дымящей кухни, предлагая свою помощь, другие отдыхали, а Бабенко, как обычно, любовно осматривал тридцатьчетверки, выискивая все недочеты в работе деталей. Его верные помощники – Логунов и Бочкин – подавали инструменты, озабоченно охали, когда Семен Михайлович ворчал по поводу разбитой подвески и гнутых пальцев.

Один Руслан в это время слонялся от одного конца кирхи к другому и умолял о чуде. Он сразу приметил возле дверей покосившегося здания кучку перевязанных бойцов. На костылях, с перебинтованными головами, с повязками на руках они курили самокрутки, улыбались, радуясь короткой передышке в военной жизни. Здесь, в лесу, шум воды в ручьях и шелест камышей действительно заглушали звуки выстрелов, будто нет в нескольких километрах отсюда линии фронта и там не идут ожесточенные бои. Госпиталь – это передвижной госпиталь дивизии, о котором писала ему в письме Гуля. А значит, его невеста может быть здесь. Поэтому теперь парень нетерпеливо обходил круг за кругом здание, пытаясь высмотреть в темных провалах окон среди белых одеяний врачей и медсестер свою любимую. Вдруг в одном из черных квадратов он поймал взгляд родных глаз и кинулся со всех ног, прижался к высокому оконцу:

– Гуля, Гуля, Гулечка! Я нашел тебя, это я, Руслан! Я почувствовал, я знал, что ты здесь.

Стоящая к нему спиной седая женщина – военный хирург, затянутая в белую застиранную форму и тугую шапочку, резко повернулась и гаркнула:

– Это еще что такое! У нас ведется прием пациентов! Фамилия, номер части! Доложу командиру о нарушении дисциплины!

– Марья Гавриловна, не надо! – взмолилась ее ассистентка. Худенькая черноглазая девушка, так же укутанная в медицинскую накидку. – Это мой жених. Он не будет больше.

– Гульнара, не отвлекайтесь, у нас времени нет на романтику. Вы хотите научиться хирургии, смотрите и помогайте! – резко оборвала женщина девушку и повернулась назад к импровизированной лежанке, где полусидел солдат с вытянутой ногой.

На бедре у него было распухшее красное пятно, рядовой морщился от каждого движения и хватался руками за края своего сиденья.

Гуля протянула ему обрезок резинового шланга к лицу, хирург строго приказала:

– Зажимаешь и терпишь. Не орать, не плакать, не дергаться. Или хромым останешься навсегда, рука дрогнет у меня от твоего крика, и комиссия в инвалиды отправит. Поэтому терпи! Анестезии нет, терпи, потом спирт выдадим.

Бледный мужчина кивнул и вцепился зубами в резину. Врач командовала коротко, словно командир в бою:

– Септик! – На рану полился дезинфицирующий состав.

– Скальпель! – Гуля вложила в ее пальцы блестящее стальное лезвие.

Женщина ловко провела по середине красной опухоли, так что во все стороны хлынули ручейки крови, бросила:

– Зажим! – сноровисто поддела кончиком ножа металлический осколок и вытянула его наружу. Тут же хирургическими крючками она пережала кровотечение, в руку понятливая Гуля уже вкладывала нитки и кривую иглу из стали. Врач аккуратно, будто старательная швея, сделала несколько стежков, после рявкнула:

– Готово, освобождай кушетку, зови следующего. Спирт и перевязка у медсестры в коридоре. Не внутрь, снаружи обрабатывать.

Она кивнула на металлический кусок:

– Забирай, нам ни к чему, навалом такого добра. А тебе память. Внукам будешь показывать.

– Спасибо, – сквозь слезы выдавил бледный мужчина и, держась на стенки, поковылял к выходу.

В эту секунду Гуля подняла глаза, успела улыбнуться прижавшемуся к раме Руслану и бросилась к двери, чтобы помочь следующему пациенту доковылять до кушетки.

Они шли и шли потоком: с пулями в конечностях, с распоротыми осколками телами, заскорузлыми повязками, ожогами по всему телу. Кровь, воспаленные раны, измученные худые грязные тела, то и дело звучал резкий голос врача, раздавался металлический лязг инструментов. Руслан вжался в уголок щербатой рамы и не сводил глаз с Гули, не мог оторваться от ее плавных движений, черных сияющих глаз, сноровистых миниатюрных пальцев. Над ухом вдруг пробасил Логунов:

– Ну ты чего тут, привидение монаха, что ли, увидел? – и тут же осекся, заметив, с какой счастливой улыбкой застыл боевой товарищ. Улыбнулся в усы и похлопал аккуратно по спине влюбленного сержанта. – В штаб к генералу зовут, идти надо, Руслан.

Тот кивнул и глазами попросил – еще хоть десять секунд, обменялся последний раз с Гулей сияющим взглядом и поплелся следом за старшиной.

Генерала он слушал невнимательно, потом, не замечая ничего, хлебал наваристую похлебку из овощей, с щедрыми кусками мяса. Но мысли его были там, в келье старой кирхи, где одна за другой шли операции. Сейчас что угодно бы он отдал, лишь бы хоть на секунду обнять невесту.

Очнулся парень только от голоса командира:

– Ты понял позицию, Руслан?

Омаев виновато опустил голову и покрутил, не слушал. Соколов с недоумением смотрел на парня, перевел взгляд на Василия Ивановича. Но тот махнул широкой ладонью – бывает, задумался Руслан, и попросил:

– Давайте, Алексей Иванович, еще раз про каждую позицию. Очень мудреная схема получилась.

– Ну ничего, генерал тоже два раза переспрашивал, – кивнул лейтенант и снова взялся за карту. – Мост и три важные дороги. Это наша позиция. Логунов держит оборону на лужском направлении, вторая тридцатьчетверка под командованием Бочкина перекрывает путь на Волосово, мой экипаж будет на дороге к Мариенбургу. Организуем засаду, в танке по три человека в экипаже, чтобы было побольше свободного пространства, так как загружать будем по два боекомплекта в каждую единицу техники. Фугасы не берем, только бронебойные. Во время наступления немцы отправят опять на мост свои силы, только теперь подкрепленные дополнительными подразделениями. Не только танки, будет и еще техника, какая точно, не знаю. Поэтому нужно быть готовыми к тому, что появятся «тигры», САУ, средние танки.

Танкисты, соглашаясь, кивнули, понимая, что против «тигров» с толстой броней работает только один вид снаряда – БПС. Бронебойный подкалиберный снаряд, они в дефиците, поэтому сойдут и обычные болванки. Снаряд пробивает броню, осколки которой поражают членов экипажа, а еще поджигает все вокруг. Поэтому гибель экипажа от удушливой гари или пожара – самая частая причина смерти во время сражения. На войне нет времени на смену и чистку одежды, уборку внутри танка. Так что через месяц работы переборки, стены, пол оказываются в пятнах смазки, масла, дизеля или бензина. Про одежду и говорить нечего, пока зальешь все баки, оботрешь ветошью матчасть, комбинезон пропитывается горючим так, что достаточно единственной искры, чтобы танкист вспыхнул как факел. У немецких панцерзолдатен с этим дело обстоит лучше: танки просторнее, с большей дальностью и силой выстрелов, оптика мощная, форма с иголочки. Только так было в начале войны. Сейчас армия вермахта с каждым километром теряла свою силу. Захватчики превратились в ободранных беженцев в обмотках, в бой шли непригодные танки, требующие ремонта, а бравые офицеры теперь чаще искали возможность сбежать с поля боя как можно быстрее.

В любом случае немецкое подразделение отличалось от состава трехвзводной советской роты – 15 тяжелых панцеров и 5 легких Pz.Kpfw.III в отряде запаса (2-е отделение боевого обеспечения) против 10 Т-34 и 40 единиц личного состава. А у них и роты даже нет, взвод из трех машин с неполным комплектом экипажей для того, чтобы на борт можно было взять запасной боекомплект. Совсем неравный перевес по силам, непонятно, как можно противостоять трем танкам против нескольких десятков мощных панцеров с поддержкой.

Алексей продолжал:

– Наша задача – не выпустить танковые силы на перекресток с дорог, чтобы немцы не смогли пройти мост и поддержать свою пехоту при атаке на Красноармейск. И обратно с перекрестка выпускать их нельзя.

– Сколько техники у немцев? Разведданные есть? – Логунов закусил ус, предполагая ответ.

Минимум роту отправляют на поддержку, это двадцать машин и больше ста человек в экипажах против одного танка на дороге. От такого соотношения внутри все замирало от ужаса, Т-34 и двадцать бронированных монстров, каждый вдвое тяжелее легкого советского танка.

Соколов понимал опасения танкистов:

– Открытого боя не будет, с помощью пехоты сделаем два капонира для каждого танка, основной и запасной у каждой развилки трех дорог. Глубина такая, чтобы только башня была снаружи. Ее хорошо замаскируем, на снегу видно не будет. Так периметр огня можно держать круговой, маневрировать из одного укрытия в другое. Позиции для вас я выбрал на изгибе дороги под девяносто градусов, вы встаете в центре угла, чтобы вести круговой обстрел дороги. Уйти немцам на этих участках дорог некуда. Путь на Сясклево, Гатчину, Красноармейск идет через заболоченные участки местности, отрезок длиною в километр, туда как раз войдет танковая колонна с расстоянием для марша в сорок метров. Из-за болот им некуда будет уйти, дороги для маневров тяжелых панцеров узкие. Сначала запираете колонну, необходимо подбить головную машину и замыкающую. На втором этапе операции открываете огонь на поражение до тех пор, пока не уничтожите всю немецкую технику. План понятен?

– Все ясно, – солидным тоном заявил Бочкин.

Но вот его земляк, опытный танкист, старшина Логунов согласен с ним не был:

– Два выстрела, и фрицы поймут, откуда пальба. Маневрировать не получится по капонирам, пятачок в сто метров. Башня торчит, лупи болванками, сколько влезет.

– Маскировка же будет, Василий, – примирительно сказал Бабенко.

Но Василия Ивановича было не так просто в чем-то переубедить. Он прищурился и кивнул:

– Маскировка, Сема. Только она до первых десяти выстрелов, потом такая чернота осядет на тряпке, торчать там будешь посреди сугробов, что черт чумазый.

– Может быть, соломы найдем? Под стог замаскируем! – выкрикнул Колька, который после того, как во время операции командовал танком, теперь считал себя опытным бойцом и очень старался на равных предлагать варианты атаки.

– Да солома тоже твоя на пять минут, – буркнул Логунов. – Немцы-то не дураки, оптика у них хорошая, быстро приметят, откуда снаряды летят.

– Точно, солома!

От восклицания Соколова все удивленно примолкли, не понимая, почему гнилая сушеная трава так его обрадовала. Алексей обвел всех радостным взглядом:

– Хорошо Коля придумал, только маскировать мы будем не танки, а места, где они якобы стоят. Немцы не знают, сколько у нас единиц техники, к тому же дороги друг от друга на расстоянии и выстрелы других экипажей будут нестись со всех сторон. Мы выставим несколько стогов сена, дезориентируем противника, и он будет бить по ложным целям!

Танкисты зашумели, обсуждая удачную задумку. Один мрачный Василий Иванович досадливо дернул ус:

– А если не сработает? Если сразу разведка или какой глазастый офицер приметит танк в капонире? Ну что тогда? Ведь разнесут на части башню и нас с вами. Почитай недвижимая цель, бей не хочу! Бронебойными! Куда маневрировать-то? А некуда! Там два десятка немцев, они без выстрелов одними гусеницами задавят!

Обсуждение стихло, танкисты понимали, что Василий прав. Если позицию заметят до того, как будет уничтожено не менее половины сил противника, то укрепление для танка превратится в ловушку.

Бабенко, который редко лез в стратегическое планирование операции, слишком уж был стеснителен и далек от военного дела, взялся хозяйничать. Собрал посуду, нашел чистую ветошь в закромах машины и направился к берегу. Возле ручья он сунулся к лунке, но она уже затянулась тонким льдом. Семен Михайлович нашел подходящий камень и одним ударом разбил хрусткую пленку. И вдруг замер над ней в задумчивости. Повар с ведром, что тоже пришел за водой, с недовольством поинтересовался:

– Ну чего, давай полощи посудину-то. Или вода грязная? Так вы чего туда тряпки-то масляные окунаете, людям потом пить оттуда. У меня госпиталь, штаб, пехоты батальон. Я как кормить-то их должен, кашу с машинным маслом выдавать на довольствие?

– Нет, нет, все в порядке. Мне мысль в голову пришла! – сержант бросился со всех ног обратно к ребятам, которым генерал выделил временное пристанище в сторожке рядом с кирхой.

Когда запыхавшийся Бабенко показался на пороге, Логунов с тревогой уточнил:

– Посуду потопил в лунке? Ну говорил же тебе, сейчас кипяток нагрею и мой сколь хочешь.

– Нет, нет, – закрутил головой товарищ.

– А где она? Где котелки, Сема?

– Там, на ручье, потом! – отмахнулся от него мехвод и высказал наконец свою мысль, из-за которой так торопился к своему командиру:

– Алексей Иванович, экранировать можно башню! Мы разрабатывали на заводе усиленную защиту, правда, в серию не запустили. Вес сразу дал повышенную нагрузку на мотор, трансмиссию и ходовую часть. Клиренс снизился на пятьсот миллиметров, скорость упала на десять километров. Но в нашем случае скорость не так важна, ходовая часть не пострадает. Танк будет немного клевать носом, но это не критично для передвижения по периметру в триста метров.

– Идея хороша, Семен Михайлович, – Соколов развел руками. – Где же мы экраны найдем в полевых условиях?

– А я уже нашел, нашел! Не экраны, конечно, но бронирование башни укрепит. Гусеничные траки можно от разбитых немецких или наших танков снять и закрепить, – увлеченный инженер бросился к офицерскому планшету. – У вас есть бумага, Алексей Иванович? Набросаю вам схему крепления, мне часа три времени нужно, болтов или гужонов, пилу по металлу, мигом соорудим дополнительную маску.

Соколов с Бабенко увлеченно принялись обсуждать схему создания бронированного экрана из подручных средств, Бочкин мгновенно присоединился к беседе – с важным видом принялся кивать в знак согласия. Логунов, как обычно, критиковал и цеплялся к каждой мелочи, понимая, что цена ошибки – жизни танкистов. Только Руслан никак не участвовал в привычной беседе с товарищами. Он не знал, куда себя деть от мучительного ожидания, когда уже Гуля появится из здания, куда до сих пор вилась очередь из раненых. Поэтому даже обрадовался тому, что Бабенко бросил посуду на ручье, можно сделать еще один круг по двору, занять себя хоть ненадолго. Котелки через полчаса блестели от чистоты, Руслан сгреб их в одну руку и пошел быстрой бесшумной походкой в сторону кирхи. По пути нагнал старика-повара, который с трудом тащил два огромных ведра с водой.

– Давайте помогу вам, – он подхватил металлические дужки с тяжелым грузом.

– Ох, спасибо, сынок. А то навозился с водой холодной и рук не чую, – седой мужчина вытянул вперед багровые от ледяной воды ладони.

В проеме разломанной ограды мелькнул белый халат, и парень вытянул шею, неужели Гуля наконец освободилась. Но нет, это прошла с окровавленными простынями санитарка. Старик покачал головой при виде очереди из раненых, что выстроились на перевязку:

– Эх, раньше тут сотни парней стояли, совсем фрицы озверели, ничего людского. Уже и раненых с собой тащат.

– Куда тащат? – удивился Руслан.

– Не слыхал еще? Так то рассказывают, кто из плена сбежал. Их больно-то не слушают, под трибунал и в штрафную роту. А у меня тут много кто на довольствии кормится, всякого наслушаешься. Немцы сейчас бегут со всех ног, так чтобы наши по ним не палили, они удумали живое оцепление из пленных делать. Строят вокруг техники или пешей роты пленных в круг и так маршируют. Как стрелять-то, своих же, советских, и зацепишь. Вот и прикрываются, всех живых, кто на ногах стоять может, с поля собирают теперь.

– Вот гады! – мгновенно вспыхнул чеченец.

– Ироды, – сплюнул в сердцах старик и тут же осторожно предупредил: – Ты только политруку не брякни такое. Не говорят у нас на политинформации про пленных, в изменники сразу записывают.

Руслан энергично затряс головой и поставил ведра рядом с прицепом походной кухни.

– Спасибо, сынок. На ужин тебе самая вкусная порция, – повар засуетился возле своего хозяйства.

Его помощник побрел на свой пост у кельи – ждать невесту. Только задержаться ему там не дали. Из сторожки высыпал экипаж «семерки» – Бабенко со схемой дополнительной брони, за ним Колька и Василий Иванович.

– Руслан, айда в танк! – завопил взбудораженный Колька, позабыв на секунды о своей командирской солидности. – Мы до заводу сходим металл для экрана поискать, пока комроты генералу докладывает!

Омаев неохотно зашагал к стоящим под прикрытием сосновых веток машинам, по пути оглядываясь при каждом шаге, ну где же Гуля, ведь целый день она оперирует, даже на минуту не прерывалась. К сожалению, нет на войне времени для личной жизни. Поэтому младший сержант провел с товарищами на заводе остаток дня, перебирая запчасти от тракторов, механизированных линий и погрузчиков. Бабенко тщательно осматривал каждую находку, мысленно измерял, выстраивая с остальными элементами в единую схему, чтобы потом, как составную картинку, сложить защитные экраны для трех танков.

Их командир в это время объяснял свой план генералу Котову, тот кивал, задавал вопросы и изумлялся про себя, до чего изобретательный и продуманный этот парнишка, который на первый взгляд кажется не опытным командиром танкового соединения, а, скорее, робким новобранцем. Пока не начнет говорить, убедительно и логично, обосновывая каждое свое решение.

В конце разговора Котов хлопнул по верстаку, что служил ему столом во временном пристанище:

– Ну что ж, лейтенант, порадовал ты меня. До миллиметра все продумал. Сейчас давай к мосту, а я радиотелеграфирую там комбату о твоем прибытии и чтобы в помощь отрядил бойцов, сколько сможет. Отроете капониры, доложишь мне, назначим время наступления. И приступай к выполнению боевого задания.

Сразу после возвращения в уже сгущающейся вечерней темноте танкисты загружали железки, приматывая их как можно сильнее к скобам веревками. А Руслан все посматривал на дверь здания, неужели так и не увидит он любимую, перед тем как отправиться дальше. Когда уже фыркали сизым дымком заведенные Т-34, готовясь тронуться вперед, он не выдержал, соскочил с брони и бросился к окну кельи, там в тусклом свете лампочки все еще возилась Марья Гавриловна, звенели инструменты. Только теперь после многочисленных операций и перевязок каменный пол комнатушки и даже стены были забрызганы кровью. Ничего, кроме обнаженной руки красноармейца, в темном помещении было не рассмотреть. Он с тоской вздохнул и поплелся обратно к машинам.

– Руслан!

За спиной из приоткрытой двери вылетела Гуля и повисла у него на шее.

– Руслан, как хорошо, что ты приехал. Я сегодня только услышала, как гудит что-то на улице, и подумала, хоть бы это был Руслан. И тут ты! Представляешь!

Он ничего сказать не мог, горло вдруг сжало от ужаса, вспомнились изломанные, растерзанные тела девчонок-снайперов, из глаз хлынули слезы. Гуля вытерла парню мокрые щеки:

– Ну ты что, все же хорошо. Меня скоро операционной медсестрой в госпиталь переведут. Марья Гавриловна сказала, у меня талант к хирургии, сейчас учусь ассистировать. Через неделю переведут в штат госпиталя из полевых сестер!

– Да, ты очень-очень талантливая! Все хорошо! – он сгреб Гулю в охапку и зашептал на ухо горячо: – Я всегда тебе помогу во всем. Слышишь, ты меня только позови, даже не вслух. Я услышу, – он коснулся груди в черном, пропахшем соляркой ватнике. – Сердцем тебя услышу и приду! Поняла?

– Да, – с серьезным видом кивнула Гуля, она видела, что для парня эта просьба была очень важной.

Но озорной характер давал о себе знать. Как только парень исчез в люке танка, девушка звонко выкрикнула:

– Руслан!

Танк уже качнулся в движении, взбил снежную пыль гусеницами. И тут вдруг фары мигнули два раза – я тебя слышу! От их сигнала Гуля радостно расхохоталась, усталости от двенадцати часов работы на ногах среди стонущих и кричащих раненых будто и не было, она вприпрыжку понеслась обратно в здание. После пациентов надо прибраться, собрать в стирку перевязочный материал, помочь разоблачиться хирургу. И только утром можно будет вернуться в расположение своей военной части, к медико-санитарному батальону которой она пока относилась.

Ее крик услышал не только Омаев. Генерал Котов тоже наблюдал в окно за их прощанием и, не выдержав, улыбнулся. Вот молодежь, и на войне у них любовь.

Только к утру они закончили подготовку к операции. Соколов лично ездил, вымерял шагами расстояние на каждой позиции, чтобы пехотинцы саперными лопатками и топорами могли начать сооружать площадки для стрельбы. В это время Омаев с Бочкиным рыскали по сараям соседнего поселка Учхоз, собирая у местных солому. Потом несколько часов они рубили ветки, сооружали высокие кучи и, маскируя их под соломенные скирды, сверху обкладывали пучками подгнившей сухой травы.

В это время Логунов с Бабенко, взяв на подмогу остальных парней и прихватив у ремонтной бригады сварочный аппарат, сражались с кусками металла. Самодельные экраны получались кривыми и странными, но танкистам было не до красоты. Двойная броня и двойной запас снарядов – вот что важно для предстоящей операции.

Лейтенант наравне с рядовыми копал углубление, чувствуя, как под брезентовыми рукавицами вздуваются волдыри. Ветер бросал пригоршни снега в лицо, холод лип к мокрой от пота спине, но для перерыва не было времени. Чем быстрее они завершат подготовку, тем быстрее начнут основную часть операции, ведь армия вермахта замедлила отступление. Силы РККА растянулись по отвоеванным территориям, после серии успешных атак и сдвига границ советским бойцам требовалась передышка. Только абвер никогда не дает расслабиться, сразу же докладывает о каждом опустевшем участке дороги или границе территории, откуда отвели основные войска, оставив только отряд прикрытия. Прав Котов в своем желании нанести по врагу такой удар, чтобы тот растерял всякое желание к новым попыткам вернуть себе Ленобласть.

Хоть решимость их росла с каждой минутой, особенно когда возле каждой дороги разрослись черные ямы капониров с гладкими, отбитыми лопатами стенками, а у танков вокруг башни появились металлические короны из толстых листов железа, но ближе к утру сил больше не осталось. Так же, как таяла темнота, с каждой минутой таяли и их силы. В одном из окопов, которые обустроила пехота вдоль автомагистрали, танкисты расстелили кусок брезента и в грязной одежде упали от усталости, чтобы немного отдохнуть.

Уже с рассветом через два часа дежурный связист растолкал Соколова:

– Товарищ ротный, слышите, генерал запрос вам прислал. Что отвечать?

– А-а-а… генералу доклад, – он со сна ошарашенно вертел головой, пытаясь собрать в кучу мысли.

Техника – готова, капониры – отрыты, танкисты… Он оглянулся на крепко спящих вповалку мужчин. Нет, перед операцией они должны отдохнуть, меткость в этот раз будет очень важна. Никакого тумана в глазах или спутанных мыслей. Все по-военному четко и ясно.

– Ну, – торопил его дежурный. – Что ответить?

– Я сам. – Алексей тяжело поднялся, вздрогнул от неприятного ощущения влажной гимнастерки и сырого ватника.

В узле связи стало полегче, от самодельной печки тянуло теплом. Связист сунул в руки наушники и закрутил ручки настроек. Соколов надел их, в ушах зашуршал эфир.

– Лейтенант Соколов на связи, прием!

– У аппарата комдив Котов. Соколов, доложить, все ли готово к операции «Погреб».

– Все готово, товарищ генерал!

– Поступило донесение от разведки, шифровку сейчас тебе связист прочитает. Начало операции указано в тексте. Давай, Соколов, не подведи! Отбой связи!

Связист хмурился над блокнотом с записями, сверяясь с инструкцией по шифрованию.

– Что там? – Соколов нетерпеливо навис над его плечом, читая текст сообщения.

«Операция Погреб с 14:00, исполнение – отряд из трех танков под командованием лейтенанта Соколова, первый и третий батальоны 1-й Краснознаменной дивизии в подкрепление. Второй этап – авиаудар, начало в 18:00 по московскому времени». И облегченно выдохнул, еще есть время для драгоценного отдыха, два часа у них точно есть. По дороге в землянку лейтенант окинул взглядом танки, усиленные экранами по уровню башни. Аккуратные привычные силуэты Т-34 в первых лучах солнца выглядели так, будто на них надели железное ожерелье, так как основную часть бронезащиты сметливый Бабенко соорудил из гусеничных траков. Перед тем как закрыть глаза и снова погрузиться в сон, Алексей мысленно улыбнулся родным танкам, красавцы – ничем не испортишь!

Таких машин, как танк Т-34, еще не видели ни немецкая, ни Красная армия. Дизельный двигатель, мощная пушка, броневые листы под наклоном, делавшие танк неуязвимым для снарядов, при этом у машины средний вес и легкий ремонт. Ремонтные бригады реанимировали машины прямо на поле, если не была задета система подачи топлива или сложный механизм трансмиссии. Ходовку, траки и катки, латку пробитых листов делали на месте. Внутри пространства для экипажа, конечно, маловато, да и вентиляция не справляется с газом от огромного количества выстрелов во время сражений. И при этом у Т-34 было все, чтобы быть лучшим в сражениях, – скорость, маневренность, проходимость и надежность. Поэтому их выпускают вот уже два года все больше, наладив линии на трех заводах. Их «семерку» тоже собрали на Омском танкостроительном заводе, где работала мать Бочкина, Люба. Именно она уговорила работниц завода на свои деньги скупить металл на переплавку и изготовить еще добавочный танк в новой партии с увеличенной башней. Теперь хотя бы они помещались впятером в машину, а раньше кому-то из членов экипажа приходилось всегда ездить на марше, сидя на броне или спустив ноги в люк. За год сражений «семерка» стала не просто боевой машиной, а их товарищем и родным домом.

Второй раз за утро Алексей проснулся уже сам. От радости, что перестала давить на плечи усталость, он вскочил, бодрый и готовый действовать. Еще пара часов прошла неспешно, танкисты наслаждались каждой минутой отдыха, что так редко выдается им в фронтовых буднях. Завтрак с крепким чаем затянулся аж на час, о предстоящем бое они не говорили. Все слушали Бабенко, который пустился в воспоминания о создании на Харьковском заводе, где он до войны работал, первых Т-34 и испытаниях их на полигоне.

«Репрессии ведь шли, и наше КБ почти наполовину было сокращено. Всех непартийных, неблагонадежных, с родственниками за границей, с еврейскими корнями – всех за полгода убрали. Повезло тем, кто сам уволился. Нашлись у нас инженеры, что ходили на работу, хотя начальство вызывало с просьбой самим уволиться, увещевало, пугало. Ну и случилось… Сначала одного, потом еще трое, а дальше за четыре месяца еще десять человек не пришли на работу. Был человек, и нет человека. И молчок, никто ничего не рассказывает, все боятся. Вот в таком напряжении приходилось работать, поэтому я из КБ в цех перевелся на испытания, там атмосфера попроще и люди как-то добрее, что ли. В мае тридцать девятого мы провели первые испытания, ведь наша тридцатьчетверка называлась А-32 в первом варианте, а уже потом комобороны после принятия проекта постановил переименовать литеру на Т, что значит «танк». В сороковом году главный конструктор, Кошкин Михаил Ильич, убедил руководство, что пора принимать танк на вооружение. Он был прирожденным организатором, полным энергии, и был одержим новым танком. Эту одержимость Михаил Ильич передал всем нам. Я с напарником совершал перегон Харьков – Москва – Харьков, семьсот пятьдесят километров, и проводил перед товарищем Сталиным испытание на полигоне экспериментальной модели. Иосиф Виссарионович назвал машину «ласточкой советских бронетанковых сил!».

– Ого! – дружно выдохнули молодые танкисты.

Теперь они смотрели на Бабенко совсем другими глазами. Скромный пожилой мужчина с совсем не военной выправкой отличался от них рассудительной речью и мягкими манерами. Вдруг оказалось, что он не случайный человек в их отряде, а наоборот, один из самых важных людей – инженер, который лично создавал любимую и такую надежную тридцатьчетверку. Им хотелось узнать больше, расспросить Семена Михайловича о его поездке в Москву, но Соколов уже смотрел на часы. Час до начала операции, время начать проверку подготовки машин. Во второй раз пересчитать боеукладку, проверить работу двигателя и боевой части, снова проговорить план действий с каждым командиром отделения. Составы экипажей он оставил практически те же. Машина 012 – Громов и на замену погибшему Федорчуку новобранец из пехоты Сеня Дубов с молодым командиром Бочкиным. В 037-й Логунов присмотрит за молодыми танкистами Бубкой и Хваловым, а у Соколова проверенные Бабенко и Омаев, которые в случае чего смогут подхватить наводку пушки, если вдруг ребята растеряются и понадобится помощь командира отряда. Только Соколов уже несколько раз предупредил, что связь между экипажами минимальная, чтобы немцы не перехватили радиосигналы и не рассекретили план расположения машин. Каждый действует самостоятельно на своем периметре обороны.

По дороге к танкам Матвей Хвалов не удержался. Парень подбежал к мехводу «семерки», пожилому сержанту, и встряхнул ему ладонь в знак уважения:

– Семен Михайлович, вы не человек, вы легенда!

– Рано ты меня в памятники записал, Матвей, – ласково усмехнулся Бабенко.

– Когда война закончится, я вас жду в гости! К себе в Ленинград! Город вам покажу, будете жить сколько захотите!

– Спасибо за приглашение, с женой поедем, видимо, в путешествие по всему Советскому Союзу. И в Ленинград в том числе, как же без него, – улыбнулся Семен Михайлович наивному приглашению и похлопал по тонкой мальчишеской спине по-отечески. – Приеду, Мотя. Ты, главное, береги себя, договорились?

– Так точно, товарищ сержант! – дурашливо откозырял Хвалов, приложив к черному шлему ладонь, и бросился к своей машине, забавно вскидывая тонкие ноги.

Опытный танкист с улыбкой смотрел ему вслед – как хорошо быть молодым и верить, что вот уже скоро война закончится и можно будет путешествовать и принимать гостей. Как же хочется вернуться в мирную жизнь, за три года войны она куда-то отодвинулась, потускнела в воспоминаниях, будто старые фотографии. Мозг привык жить здесь и сейчас, потому что никто не знает на войне, когда встретишь смерть. Только вот такая надежда, наивная, чистая, не дает впасть в уныние.

«Приеду, ко всем приеду», – прошептал Бабенко одними губами, стряхнул мечтательное настроение, как тонкую дремоту, и полез по высоким тракам наверх к люку в танк.

Лейтенант Соколов старался не замечать, как ноют шея и плечи от напряжения, уже почти два часа он стоит, прильнув к налобнику телескопического прицела. Лейтенант поджидал на дороге немецкие танки, собравшиеся в атаку. К сожалению, в открытый люк не доносилось ни звука, даже отдаленной канонады, на дороге, что изгибалась буквой «Г», только ветер играл соломой – имитацией маскировки. Вдруг сердце заколотилось быстрее – послышалось стрекотание мотоциклов и вой движков. Едут!

– Омаев, закрыть люк! Боевая готовность, немцы в полукилометре.

Все члены экипажа напряглись, всматриваясь в свои визиры. Руслан ловко подтянулся и захлопнул люк, чтобы снаряды случайно не попали внутрь. Теперь «семерку» почти не видно с дороги, все массивное бронированное тело скрыто в окопе, наверху лишь вращается по кругу пушечный ствол, а над ним возвышается самодельный экран.

Из-за поворота выскочили с треском мотоциклы с двумя седоками на каждом. Автоматы, штальхельмы, бока мотоциклов переливались под тусклым январьским солнцем. При виде уверенных фигур немцев, торчащих стволов автоматов Соколову захотелось нажать на спуск прямо сейчас, чтобы снаряд разнес на куски наглых захватчиков. Только нельзя поддаваться сиюминутным эмоциям, ведь мотоциклисты – это лишь разведгруппа, которая проверяет, чиста ли дорога для более крупной птицы. Если открыть огонь по разведчикам, то, кроме мотоциклистов, никого остановить не удастся, и операция будет провалена. Мотоциклетчики проехали медленно, рассматривая местность, следом через пять минут показались бронированные машины. В голове вторым номером шел панцерваген, из люка которого по пояс торчал офицер. «Командир роты», – догадался по широким нашивкам и погонам Алексей и снова подавил желание начать стрелять по вражеским целям. Лейтенант провожал глазами танки, идущие вереницей, считая, сколько вместит отрезок дороги, который он разметил на квадраты в своей огневой карточке. Уже перевалило за двадцать, а колонна все не кончалась. Головная машина неспешно подходила к границе, поставленной мысленно им себе в голове, крайней точке обстрела, куда можно послать болванку максимально точно. Бронебойный уже лежал в стволе пушки, запертый затвором, а заряжающий держал в руках новый снаряд.

Выстрел!

Головной «тигр» дернулся от удара бронебойного снаряда, его башня съехала в сторону и зачадила густой струей. Танковая немецкая рота начала замедлять ход. Соколов в башне тридцатьчетверки заработал маховиком, поворачивая как можно быстрее ствол танка в противоположную сторону. Теперь в прицеле была замыкающая бронированная машина. Она все еще двигалась, экипаж в ней еще не успел понять, что остальные машины суетливо крутятся на дороге.

Огонь!

Второй панцерваген был подбит, в его боку зазияла черная пробоина. Из открытого люка вынырнула голова, потом весь танкист и затем следующий. Они кинулись прочь из окутанного черными клубами танка.

– Эх, я бы вас сейчас из пулемета! – пробормотал заряжающий сквозь зубы.

Но времени на живую силу не было, надо расстреливать застывшие в растерянности германские Panzerwagen VI, пока они в суматохе не обнаружили огневую точку. «Тигры» заперты теперь на этом отрезке дороги, их нельзя выпускать обратно. В сетке прицела чернел очередной бок со свастикой.

Огонь!

«Тигр» загорелся, струйка огня поползла по броне, добралась до кормы, где за стенкой хранился боекомплект и топливный бак. Соседние машины от вида такой картины рванули с дороги в сторону, но окунулись в жидкую грязь топи. Ряска, смешанная с грязью и снегом, начала подниматься все выше и выше под тяжелым весом машин, пока не скрыла катки. С воем танки безуспешно пытались вырваться из болотного плена и от усилия вязли все сильнее. Танкисты в панике метались по броне, не рискуя спуститься вниз, в хлюпающую зелень.

Выстрел, новый выстрел, залп!

Соколов не останавливался ни на минуту. Слышал лязг металла в казеннике и, не дожидаясь крика Омаева в ТПУ «Есть заряд!», нажимал на спуск. Новые снаряды один за другим вылетали из дула Т-34, поджигая немецкие машины, пробивая броню. Немцы закрутили башнями, открыли ответный огонь. Но били они по соломенным чучелам, что соорудили ночью танкисты. От выстрелов в воздухе разлетелись палки и солома, обнажая пустоту под ними. Фашисты, растерявшись, замолкли, не понимая, куда направить огонь своих пушек.

Огонь!

Башня Pz.Kpfw. III дернулась в сторону, смялась, как старая кожа, и замерла уродливым скрученным комком. Один из «тигров» развернулся, заметив источник выстрелов, из огромного дула вылетело пламя, и через секунду от грохота у всех советских танкистов поплыло все перед глазами. Чернота и дым захлестнули внутренности танка. Соколов втянул его, закашлялся, нет, это лишь пороховой газ, а не горящий дизель, бой продолжается, ведь «семерка» в строю. В башню снова ударил снаряд, от которого звон в голове стал сильнее, к горлу подкатила тошнота. Лейтенант, превозмогая боль в голове, гудение во всем теле, прижался к нарамнику лицом. Панорама была покрыта черными плывущими пятнами. «Это у меня в глазах от удара снаряда», – догадался Алексей, прицелился и ударил ногой по педали спуска. Танковое орудие вздрогнуло от амортизации, болванка с грохотом вылетела и впилась в бок «тигра» в трехстах метрах от их укрытия. Тотчас же Руслан, который шатался от нескольких попаданий германских фугасов в защитный экран, рывком загнал новый снаряд в ствол. «Готово!» Бабенко со своего места ничего не видел, кроме черной земляной стены капонира, но всем телом вздрагивал от каждого удара немецких снарядов. Он стонал тихо, сцепив зубы, и неслышно уговаривал Т-34: «Терпи, миленький мой, терпи. Я тебе защиту сделал, не пробьют они ее, не хватит силенок». Машина гудела и стонала под ударами вражеских болванок, стенки вибрировали так, что внутри все ходило ходуном, отдаваясь болью в ногах, в желудке, в груди. Их трясло, как в железной банке, но от боли и страха злость лишь росла все сильнее, помогая не сдаваться, а бить, бить и снова бить, вгоняя одну за другой железные болванки в черные бока вражеских машин.

Наконец вспыхнул от попадания последний танк на коротком отрезке левого фланга. Соколов выдохнул в ларингофон:

– Бабенко, переход.

И на те две минуты, что заняло у сержанта перемещение в запасной окоп, он прикрыл глаза. Руки и ноги тряслись от напряжения, в голове мельтешила карусель. Омаев на ватных ногах добрался до люка, откинул крышку и жадно глотнул воздуха. Он был полон вони от горящих «тигров» и «троек», осыпался черной взвесью на лица, но им хотя бы можно было дышать. От порохового тумана, который заполнял внутри Т-34, легкие и горло разрывало от боли, будто наждачкой водили изнутри. Заряжающий откашлялся и вдруг прохрипел:

– Гудят, еще немецкие танки идут! Еще!

– По местам, – голос у командира тоже был осипший от отравленного воздуха внутри башни.

«Семерка» переползла на вторую позицию, нацелила ствол пушки на дорогу. Теперь они находились на триста метров дальше от отрезка дороги, где до сих пор дымились танки. По искореженному асфальту в сторону подбитой колонны неслись БТР, грузовики со стрелками, несколько самоходок тянули тяжелые артиллерийские пушки. Огромная вереница растянулась по всей дороге так, что не хватало взгляда, чтобы увидеть ее хвост.

Огонь!

Выстрелы тридцатьчетверки сбили с колес грузовик со стрелками, он развернулся вокруг своей оси и, рассыпав немецких солдат через край борта, встал поперек дороги. Колонна смешалась в панике, стрелки бросились прочь с дороги, но тут же вернулись обратно, почуяв под ногами зыбкую трясину. С бронетранспортеров начали палить пулеметы в сторону советского танка. Внутри у башнера все сжалось от ужаса, стена огня летела в тридцатьчетверку. Пули, снаряды, мины, гранаты – все, что лежало в боезапасе у немцев, теперь фашисты пытались кинуть в башню, возвышающуюся над дорогой. Нельзя поддаваться страху, он только мешает, от него лихорадит и так непослушное тело.

Соколов вывернул башню практически вбок, до боли вжался лицом в маску нарамника, совместил марку с силуэтом цели – самой крайней машины, которая попадала в обзор, и нажал спуск. Выстрел! По броне башни грохотали выстрелы, от ударов Т-34 опять раскачивался, вздрагивая всем корпусом. Весь экран уже был покрыт вмятинами от разорвавшихся снарядов.

Алексей прицеливался и стрелял, снова находил цель, жал на педаль. Нельзя терять ни минуты, ни одного снаряда. Хвост колонны рассыпался на части, и машины начали отступать. Он переключился на командную частоту:

– Тридцать седьмой! К вам ушла часть колонны! Встречайте! «Фердинанды» с зенитками на прицепах и отряд прикрытия из десятка «троек».

– Информацию принял! – Логунов уже сосредоточенно крутил маховик, выбирая самую большую крайнюю цель, чтобы остановить отступающее войско.

Его танк расположился чуть дальше, в паре километров от позиции лейтенанта Соколова, перекрывая отступление германских отрядов. Матвей Хвалов, взволнованный, метался от одного визира к другому до тех пор, пока башнер не рявкнул на него:

– Не суетись, лучше гильзы подхватывай. Сейчас жару зададим фрицам!

Тридцатьчетверка грохнула первым залпом по черной массе транспорта, вторым выстрелом снесла крайний танк. Он вывернулся под углом и гусеницами наехал на идущую следом самоходку. Как домино, машины начали цеплять друг друга, останавливая и образуя смертельную кашу из техники и людей.

– Получайте, уроды! – выкрикнул Василий Иванович, он навел вертикальную линию перекрестия прицела на середину копошащейся кучи противника и со всей силы ударил по спусковому рычагу. Боевой заряд из танковой пушки с грохотом влетел в черную шевелящуюся кучу и раскидал ее по обочинам дороги.

– Попадание, прямой наводкой! Так их! – ликовал Матвей, который не утерпел и припал к рамке смотрового командирского прибора. Парень подхватил ветошью горячую гильзу и выбросил ее в откинутый люк.

Старшина ничего не ответил, он уже выбирал новый ориентир для выстрела. Лишь цыкнул сквозь сцепленные зубы:

– Задраивай крышку, сейчас ответку бить начнут!

Хвалов послушно захлопнул тяжелую навесную крышку, чтоб случайный снаряд не попал внутрь танка. Бой набирал обороты. Парнишка сверился с часами – еще полтора часа им сдерживать бегство врага и не просто обстреливать, а прицельно, чтобы создать из подбитой техники затор для машин и пехотинцев.

Николай Бочкин со своим экипажем тоже ждали появления врага, они прислушивались к грохоту, в трех километрах западнее, и изнывали от нетерпения, когда уже на их дороге появится германская бронетехника. Громов бурчал внизу на сиденье водителя:

– Да поставили нас про запас, чего непонятного. Самые молодые, неопытные, вот и воткнули, куда немцы точно не пойдут, – он прислушался к нескончаемому грохоту пальбы. – Может, им помощь наша сейчас нужна? А мы тут сидим.

Но Бочкин с суровым видом покачал круглой головой – дисциплина прежде всего в армии, если нет условного приказа в эфире, то они должны и дальше находиться на позиции. Хотя ему самому стоило больших усилий не кинуться на помощь экипажам Логунова и командира роты. Не из боевого азарта или бравады, как Громову, а потому что сердце щемило от тревоги за родных ему людей.

Он не выдержал, стянул шлем с головы, проверил шнур – вдруг ТПУ повредилось и связь с остальными танковыми отделениями утеряна. Но нет, все на месте. Бочкин уже натягивал шлем, поднимая глаза к панораме, когда ахнул от увиденного. За секунды обстановка на дороге изменилась: по рытвинам ползли тяжелые, как неповоротливые медведи, штурмтигры. Их было немного, буквально пять единиц. Под прикрытием самоходок вытянулась огромная колонна грузовиков, откуда из-под тентов блестели каски, торчали автоматы сотен немецких солдат. Бочкин бросился к маховику, лихорадочно закрутил ручки наводки руками крест-накрест, как научил его Логунов.

– Заряжающий, бронебойный.

Дубов уже укладывал снаряд в ложбинку ствола. Прямая наводка – перекрестие панорамы совместить с точкой наводки.

Огонь! Ствол дернулся назад резко, сдерживаемый дульным тормозом, и плавно накатился обратно. Бочкин прижался к налобнику, и от возмущения выругался. Штурмтигры словно не заметили его выстрела, они ползли дальше без остановки, массивные и неповоротливые, будто доисторические звери в броне. Новое чудище армии вермахта – 380-мм реактивный корабельный бомбомет на базе танка весом в 66 тонн и броней толщиной в 150 миллиметров. «Тигр» и легкий Т-34 выглядели детскими игрушками по сравнению с его звериной мощью. Болванка даже на таком расстоянии оставила вмятину, лишь на секунду приостановив бронированного монстра.

– Это что, это кто? – оторопело пробормотал Сеня Дубов возле бортового командирского визира.

Он никогда еще не сталкивался с такой моделью самоходок. У него был небольшой боевой опыт, и он не мог знать о новой модели, которую немецкие инженеры задумали как оружие для штурма толстых бетонных стен в городах и укреплениях. Сырые, неотработанные модели штурмтигров только поставили с октября на вооружение вермахта.

– Штурмтанк, давай не стой, заряжай еще! – Колька старался не обращать внимания, что ноги у него стали совсем ватными при виде чудовищных великанов.

Он снова прицелился и ударил, и еще раз, да только панцерам было все нипочем. Они немного замедлили движение и начали своими пузатыми дулами выискивать место, откуда несутся снаряды. У Бочкина от ужаса встали дыбом волосы на затылке, у этих громадин снаряд весит больше 300 килограммов, если они попадут в башню, то от Т-34 не останется мокрого места.

Грохнул выстрел, все вокруг затянуло белесо-черным дымом. От удара многокилограммового снаряда в башке зазвенело так, что парни закричали от ужаса, Бочкин вцепился в ручки маховика, но не смог удержаться на ногах. Танк подкинуло и башню отвернуло в сторону. Танкисты замерли в ожидании взрыва и чудовищной смерти, но огромная болванка упала в окоп рядом с гусеницами и затихла, так и не разорвавшись. Юные бойцы не знали, что производство Sturmpanzer VI только началось, поэтому «детской болезнью» новой модели САУ была низкая чувствительность взрывателей, рассчитанных на толстые стены укрытий из железа и бетона. При попадании в тонкую для силы штурмовика самодельную маску снаряд оторвал часть снаряжения, но не взорвался.

Бочкин с недоверием прислушивался к тишине вокруг танка, сообразил, что пошло у немцев что-то не так, и кинулся к пушке.

– Заряжай!

У штурмтигров зарядка очень долгая из-за веса самого снаряда, его поднимают на специальной лебедке, поэтому у них сейчас есть несколько минут до второго выстрела, чтобы как-то вырваться из ловушки. Он поймал в разметку сетки тяжелые гусеничные траки и катки немецких тяжеловесов. Огонь! Наконец попадание! Лента вокруг катков лопнула и опала на дорогу. Еще выстрел! От удара бронебойного заряда у второй машины треснули катки.

– Уходим, быстрее, уходим в запасной капонир!

Т-34 резко дал задний ход, выбросил синий дымок и ушел в крутой разворот, перескочив из одного углубления в другое. Все-таки не зря Коля столько лет сражался в танке с опытным Логуновым, сработала интуиция – пора быстро менять позицию до того, как штурмпанцер ответит огнем из огромного раструба пушки. И вовремя – тяжеленный снаряд пролетел мимо, задев край защитного экрана. Даже от такого удара вскользь Т-34 вздрогнул, экран скосило набок, обнажив край стыка башни и корпуса. Бочкин с размаху ударился о ручку наводки и отлетел на пол, а Дубов вслед за снарядом «клюнул» носом в металлический цилиндр казенной части ствола. У обоих парней хлынула кровь из ссадин на лице. От злости и боли Николай бросился к орудию, развернул башню почти на 360 градусов и выставил дуло на толстую гусеницу следующего монстра. Своими широкими рылами пушек и массивным телом они напоминали ему бронированных свиней. Кровь заливала глаза, но он нажал на спуск. Залп! Снаряд Т-34 впился в трак панцера и остановил его движение вдоль края дороги, создав защиту для суетящейся пехоты. А Бочкин вдруг понял – надо бить по технике, где сидели сотни немецких стрелков, а он лишь тратит боезапас на мощного противника. Пока он теряет время, обстреливая в неравной борьбе тяжеловесов, живая лента из пехоты уже развернулась, чтобы сбежать подальше от опасного участка. Задача в том, чтобы не выпустить немцев с короткого отрезка дороги, собрать здесь как можно больше живой силы и техники, а не бросаться в драку с тяжеловесами. Колька крутанул башню – в обзоре грузовики поспешно разворачивались на дороге, выстраиваясь в колонну для движения обратно. Он навел марку на новую цель, поймал лязганье снаряда в затворе и, не дожидаясь выкрика заряжающего, выстрелил по бегущим немцам. Огненный заряд снес с дороги грузовик, тот опрокинул в падении своих пассажиров прямо на борт задней машины. Среди солдат началась паника, рядовые стали выпрыгивать из машин, искать укрытие от советских снарядов. Бочкин же скомандовал:

– Водитель, на первую позицию.

Прицелившись прямо на ходу в кучу из людей и техники, он снова отправил снаряд, который разметал по дороге куски металла и ошметки тел.

– Не стой, двигай на запасную обратно! Двигайся, чтобы штурмпанцеры по нам даже попасть не смогли! – отдал он приказ мехводу.

Стрелять на ходу с такого расстояния прицельно получалось, тем более что цель его растянулась на сотни метров в виде живой цепочки из машин и толпы суетящихся в панике германских солдат.

Огонь! Три метра живой колонны разорвало на черные куски. Огонь! Машины со стрелками снесло в болото. Смена позиции! Теперь Бочкин командовал уверенно, поймав нужную тактику, он с удовольствием следил в панораму за тем, как крутятся поспешно за юркой тридцатьчетверкой толстые рыла пушек штурмтигров. Они успели сделать еще несколько ходок от окопа к окопу, когда Соколов вышел на связь:

– Двенадцатый, Бочкин, доложить о выполнении приказа.

– Прием, двенадцатый докладывает! Приказ выполнен, выезд с дороги перекрыт подбитой техникой. Здесь штурмтигры! Двум ноги подбили!

Эфир снова зашипел:

– Отступление, начало второй части операции. Всем экипажам, начало второй части. Уходите на запасные позиции.

Стрелки часов показывали, что до штурма авиации осталось четверть часа – короткий интервал, чтобы покинуть капониры и уйти как можно быстрее через мост на советскую территорию. Воздух уже вибрировал от звука двигателей Су-2, советских бомбардировщиков, что несли у себя под брюхом смертельный груз для запертого на коротком перешейке полчища немцев. Бочкин выкрикнул в ТПУ:

– Гони к мосту, со всех сил гони!

Легкие тридцатьчетверки вынырнули из своих укрытий и бросились, огибая разбитую колонну, в сторону переправы. Вслед им летели пули, снаряды, проклятия немцев, только они уже не могли остановить стремительно движущиеся машины. Лишь один выстрел достиг цели. Снаряд из тяжелой пушки морского реактивного бомбомета все-таки попал в выезжающий из капонира танк Бочкина. Экран смягчил удар, впечатавшись в башню, но окончательно потерял свою форму и, оторвавшись от крепежей, повис на остатках винтов. Бочкин и Дубов сорвались со своих мест, упав на ящики с боеукладкой, мехвод, с размаху приложившись головой о панель с рычагами, на несколько секунд потерял сознание. Логунов успел увидеть в обзор панорамы, что машина пасынка вздрогнула на подъеме и вдруг пошла зигзагами в сторону дороги, где засел противник. Он понял, что двенадцатый потерял управление.

– Стой, стой, двенадцатый подбит!

Т-34 замедлились, 37-й экипаж бросился на помощь, а Соколов остался на прикрытии отходного пути. Он выкрикивал в эфир:

– Двенадцатый, ответь, прием! Коля! Бочкин! Что произошло у вас? Прием!

Но в ответ лишь пугающее молчание. Секунды тянулись медленно, лейтенант уже не смотрел на часы, сам понимал, осталась пара минут до начала воздушной атаки, а они еще не вышли из зоны поражения. Вдруг осиплый голос Кольки заставил его встрепенуться:

– Двенадцатый на связи, двенадцатый на связи. Прием!

Танк выровнялся и пошел по ровной траектории от дороги в сторону поворота на мост.

– Коля, что случилось? Ранение?

– Целы, – буркнул Бочкин, который пришел в себя и кинулся к рычагам управления.

Сейчас он пыхтел от усилий, чтобы стабилизировать движение Т-34, тело потерявшего сознание водителя висело прямо на панели. Наконец получилось спихнуть Громова на сиденье радиста, самому при этом направить тяжелую машину к остальным советским тридцатьчетверкам. Ему удалось недалеко уйти от позиции противника, когда вдруг из серого зимнего неба начала с тихим гулом увеличиваться черная точка. Бомба с грохотом вошла в гущу немецкого войска, вздыбила землю, раскрошила асфальт и залила огненным дождем из осколков все вокруг. Взрывная волна ударила по танку, в глазах у Бочкина снова потемнело, в ноги будто ударили поленом. Он сам не понял, как сумел удержаться на ногах. Машина гудела и дергалась от высоких оборотов, но упрямо шла вперед.

Схлынула черная стена из земли и огня, обнажая огромную воронку на дороге, будто черная смертельная волна откатилась и оставила после себя куски человеческих тел, пылающие танки, обугленную технику.

– Коля, быстрее уходи! Сейчас вторая будет!

Крик Логунова в ТПУ заглушил грохот нового взрыва, еще бомба! Второй фонтан взметнулся чуть дальше, накрывая смертельной волной все живое. И еще удар!

Через мост они перейти не успели, от взрывов разрывался воздух, земля ходила как живая под ногами. Танки замерли перед раскачивающимся мостом, который вибрировал от ударов, выгибаясь металлической стрелой. Василий Иванович, падая и спотыкаясь, выбрался из своего Т-34 и бросился к соседней машине. Его снесла новая взрывная волна, ударив по ногам, вызывая тошноту. Но упрямый старшина снова поднялся и вскарабкался наверх. Он с трудом сдвинул перекошенный экран, откинул люк.

– Коля, Коля! – позвал он.

На зов отозвался Бочкин:

– Тут я! Ударил нас сильно, парни в отключке.

– Сейчас, – Василий Иванович уже торопился вниз. Проверил пульс у одного и второго, помог удобнее уложить безвольные тела. Сунул Кольке фляжку в руки, стараясь не волноваться при виде залитого кровью лица. – На-ка, ополосни морду, – а сам уже натягивал шлем. – Говорит Логунов. Я в танке 012. Два члена экипажа без сознания, нужна помощь. Контузия от удара. Водитель… – он глянул на фыркающего Кольку, что, постанывая, смывал кровь с разбитого лица. – В порядке он, немного красоту попортили, но в себе. Я принимаю управление машиной, проведу через мост. Прием!

– Выполняйте, – отозвался голос Соколова.

Звуки бомбежки стихли, оставив после себя черный выжженный кусок земли, где вместо армии теперь лежала единая обугленная, спекшаяся масса из останков людей и техники. Теперь жуткий смрад да черная полоса пепельной взвеси в воздухе напоминали о грозной колонне с бронетехникой. Т-34 переходили через мост медленно, без спешки – задание выполнено, можно передохнуть несколько минут: откинуть люк, вдохнуть свежий воздух, сделать глоток воды, вытереть пот со лба.

Глава 6

Черных от сажи, измазанных в крови танкистов встречали криками «Ура!» бойцы, которые стояли на охране моста. Но радоваться победе было некогда, полуразбитая тридцатьчетверка Бочкина требовала осмотра и ремонта. А ребята, которые с трудом пришли в сознание, нуждались в медицинской помощи.

– В госпиталь их надо, это после взрыва так бывает, контузия. – Соколов сидел на корточках рядом с Громовым, который бессмысленным взглядом водил вокруг себя, не реагируя на звуки. – Слух точно потерял на несколько дней. Сам не дойдет, везти надо на чем-нибудь. Да Кольку бы неплохо в госпиталь, – он глянул на Бочкина, бледного и обмякшего.

Парень сидел возле гусеницы танка, не в силах удержаться на ногах. В ушах до сих пор стоял гул от удара немецкого снаряда в башню, а изнутри поднимался мучительный позыв к рвоте. Перед глазами плыли черные круги, двоились силуэты, слабые руки и ноги совсем не слушались. Дежурный с автоматом наперевес махнул рукой в сторону Красногвардейска, куда уходила дорога:

– Это вам километров десять отсюда, штаб со всеми техническими службами на запад сейчас переходит, откуда немца выперли.

Соколов отрицательно покачал головой:

– Мы ждем приказа от комдива Котова, пока не знаем, в какую сторону двигаться дальше. Делать крюк нет времени.

Ефрейтор, что возглавлял дежурный пункт, развел руками:

– Ну у нас оставлять твоих танкистов нет смысла. Сейчас сюда передний край фронта перенесут, хлынет техника. Дорогу будут от остатков немцев освобождать. Трактора да связисты, медиков в технических службах не водится. Им бы в тыл надо, а не на передний край в окоп. А ближайший госпиталь – это полевой.

– Алексей Иванович, давайте я за управление сяду, доставлю в госпиталь и обратно, – предложил Руслан, который обеспокоенно метался возле зеленого Кольки. – Уж по дороге-то справлюсь с рычагами, район весь наш, на немцев не нарвусь.

Командир перевел взгляд на остальных. И отправить почти некого: весь экипаж двенадцатого после удара снаряда штурмтанка в тяжелом состоянии; Логунов с Бабенко кряхтят и возятся с перекореженным экраном, из-за которого башня перестала поворачиваться до конца и потеряла свои способности к обороне. Неопытного Хвалова одного страшно с ранеными отпускать, мехвод он хороший, но если что пойдет не по плану, то растеряется парнишка. Остается заряжающий его командирского Т-34, Руслан Омаев. Десять километров туда и обратно – это займет не больше 40 минут, справится опытный сержант. Приказа от комдива о завершении операции пока нет, сейчас вышлют пехоту, может быть, с поддержкой танков для проверки ситуации и очистки дороги. Час без одной тэшки они справятся.

– Бери «семерку» – и вперед. Как сдашь парней, мне доложи по связи, – коротко приказал он пулеметчику.

Руслан кивнул – он уже помогал подняться Бочкину, которого от каждого движения качало, словно лодку во время шторма. Только упрямый Колька отчаянно упирался:

– Я в госпитале не останусь, нет! Слышите, товарищ командир?! Дайте время отлежаться, я быстро приду в себя!

Старшина Логунов одной рукой по очереди закинул обмякших парней на броню, а потом внутрь танка. А Бочкину буркнул:

– Как честь отдавать сможешь, так обратно на фронт, понял? А сейчас давай к врачам дуй.

Николай дернул руку, чтобы приложить к голове, но промахнулся и сам себе ударил по носу. Внизу лейтенант Соколов с досадой покачал головой – дезориентация от контузии, вслух лишь мягко произнес:

– Ефрейтор Бочкин, боевая задача – доставить раненых в госпиталь и самому пройти курс лечения. Выполняйте.

– Есть, – бледный Коля скрылся за железным кольцом люка в башне. В темноте он с трудом на непослушных ногах добрался до ящиков со снарядами, подстелил шинель и наконец вытянулся. От слабости и шума в голове в груди все скручивалось в муторный комок. Колька прикрыл глаза и снова провалился в темноту без звуков и света.

Руслан за панелью управления прислушивался к рокоту двигателя, аккуратно подтягивая рычаги танка то вверх, то вниз. Он открыл люк перед местом водителя, не обращая внимания на поток холодного воздуха, и внимательно высматривал каждую яму, которые усеивали разбитую дорогу. После контузии главное – покой, но в танке, где все рычит, лязгает, раскачивается на рессорных пружинах, тишины и неподвижности не добиться. Хорошо, что до полевого госпиталя езды минут десять, можно потерпеть болтанку. Самое главное, в чем Руслан мог признаться только себе, – в госпитале он надеялся снова увидеть свою невесту. Хоть на минуту, хотя бы одним глазком, ведь эта встреча снова сделает его невероятно счастливым.

По обледенелому асфальту машина шла споро. За кормой кружилась и оседала поземка. Дорога была пустой, все соединения Красной армии перешли на несколько километров западнее, занимая освобожденную от оккупантов территорию. Вот уже стали попадаться по пути полуторки с техникой: бобины кабелей в кузове одного грузовика, мешки с провиантом в другом. Лошади тащат по январской слякотной дороге телеги с формой, провизией, снаряжением. Все, чтобы обеспечить быт бойцов на переднем крае фронта. Невидимая армия, тыловая, всегда идущая позади, но такая важная для фронтовиков. Ведь каждое сражение заканчивается, наступают минуты перерыва, и так важно в эти моменты получить горячую пищу или стянуть окаменевшую от крови и грязи форму. Омаев бережно объезжал грузовики и подводы, чтобы невзначай не столкнуть их бронированным боком с дороги. Наконец замелькали накаты из бревен, отряды солдат с лопатами – вот она, линия фронта, только начинает сооружаться из окопов, укреплений, дзотов. В голом поле, где до этого были одни земляные валы и сугробы, вдруг зазмеились черные полосы углублений, среди деревьев защекотала ароматами нос полевая кухня, а под маскировочной сеткой раскинулась зеленая палатка с красным крестом. К танку, который остановился неподалеку от полевого госпиталя, сразу бросился санитар – парнишка с перевязанной головой и повязкой санинструктора на рукаве:

– Раненых привезли? Сами ходят или носилки нужны?

– Тащи носилки! – откликнулся Омаев, осторожно тормоша задремавшего Бочкина.

Он помог другу выбраться из люка и спуститься вниз. Пока Бочкина осматривал врач, вместе с санитаром сержант перетаскал на импровизированных носилках – старой плащ-палатке – двух остальных танкистов, которые хоть и приходили в сознание, но никак не могли справиться с туманом в голове. Врач с серым от усталости лицом, красными глазами только кивнул:

– Кладите рядом, сейчас осмотрю. Сразу говорю, в госпиталь поедут ближайшим транспортом. После контузии не меньше месяца на реабилитацию.

– А мне, доктор, можно раньше? Я ведь слышу и ходить могу, – попросил Бочкин, которому как раз в этот момент врач светил фонариком в глаза.

– Сотрясение есть, покой нужен, товарищ танкист. Не читать, никаких нагрузок. Еще одна такая волна, и останетесь без зрения и слуха.

– Так на войне мы, доктор, не всегда от бомбы убежишь, – нахмурился Бочкин.

А врач неожиданно смешливо фыркнул:

– Спорит, упирается. Вот упрямец! Это хорошо, значит, силы еще есть. Так, теперь за пальцем следим.

Омаев, чтобы не мешать осмотру, шагнул за полог выхода и позвал парнишку с повязкой:

– Эй, ты не видел, здесь медсестричка работает, Гульнара? Такая с косами, чуть ниже меня ростом. Где она?

У парня округлились глаза, он вдруг схватил Омаева за рукав и прошептал:

– Медичек в плен взяли сегодня! Утром мы в бой пошли, отбили атаку. Потом, как всегда, девчонки айда на поле, пока затишье, красноармейцев собирать. Кто с ранением сам ползет, кто без сознания лежит. Когда через час никто из них не вернулся, мы поняли, что дело нечисто, и сами туда от окопов ползком. Меня командир послал в наказание: винтовку я в лужу уронил и затвор заело.

– Да быстрее, что ты мне про эту винтовку, – от досады Омаев не выдержал и прикрикнул на парня.

Рядовой обиженно засопел:

– А чего рассказывать, через метров пятьдесят, как проволока колючая началась, которую немцы намотали, я нашего Мишку Шустрого нашел. У него ноги пулями от автомата разворотило. Он видел, как только к нему подскочила медсестричка, сбоку немец ее бухнул прикладом по голове и утащил куда-то. Вот и понятно, что всех медичек немцы в плен взяли. В поле не видать их, мы сами раненых вытаскивали уже под вечер, как стемнело. Из трех человек ни одна сегодня не вернулась. Чего ты думаешь, я тут с повязкой за санитара? Командир назначил врачу помогать, пока у меня ранение. Я пока Мишку тащил, мне немцы шрапнелью в голову лупанули.

Но Омаев уже не слушал, он откинул полог брезентовой палатки. Танкист ворвался теперь без всякой скромности, набросился на врача с криком:

– Вы что, вы что молчите, что в плен всех медсестер взяли? Это же немцы! Они сгоняют пленных, чтобы живой щит для отступления сделать! Никого из бойцов с ранениями не взяли, а забрали живых и здоровых девчонок, чтобы они идти могли, прикрывать собой колонну! Вы что ничего не сделали, их же надо спасать, освобождать немедленно!

Врач обернулся и смерил взглядом взволнованного парня:

– Во-первых, рассказы о пленных для живого щита – это слухи. Во-вторых, да, я в курсе исчезновения девушек и сообщил начальству. Думаете, мне не все равно? У меня исчез целый взвод полевых медсестер! Раненых некому выносить с поля боя! И в-третьих, у нас дефицит кадров во всех подразделениях. В медицине, пехоте, в артиллерии. Сотни тысяч погибших и раненых, где мы должны искать пропавших? Сотни километров фронта! Тут человека искать все равно что иголку в стоге сена.

От страшной горькой правды Руслана будто окатило огнем. Ведь прав доктор, даже пускай немцы специально собирают в плен тех, кто воюет на советской стороне, выбирая живых и здоровых, но идет война – миллионы убитых, миллионы пострадавших, никто не будет искать пропавшую девушку. Нет для этого сил, свободных рук и техники. Как во сне он шагнул назад, оказался на улице и, не видя ничего вокруг, механически зашагал, не заметив, как уткнулся в черный борт танка.

– Руслан, Руслан, стой! – бледный Колька с трудом плелся следом, сжимая в руке пузырек с таблетками, что вручил ему врач. Он вгляделся в суровое лицо чеченца. Яркие глаза потухли, выступили острые скулы, а под ними ходили от злости желваки. – Гуля в плен попала?

Приятель словно не слышал вопроса, он уже взбирался в танк, не обращая внимания на Бочкина, у которого никак не получалось зацепиться за ствол. Непослушные пальцы соскальзывали с гладкого дула пушки.

– Руслан, помоги! – позвал он.

Омаев повернулся назад, глаза у него были, как два черных камня, тяжелые и холодные.

– Уходи!

– Что? Как уходи, нам же обратно надо вернуться, – растерялся Колька.

Сержант отрешенно покачал головой:

– Нет, извини меня, Коля. Я не смогу тебя обратно вернуть к нашему взводу. Лучше уходи сейчас.

– Ты что задумал, ты чего? – упрямый Бочкин вцепился в траки и кое-как заполз на броню.

Только Омаев ему даже подняться на ноги не дал, сверкнул кинжал из-под полы куртки.

– Уходи, Коля, добром прошу. Как друга тебя прошу, уходи! Или мне придется, мне придется тебя ударить! – Руслан перешел на крик.

Когда Колька поднял голову, то увидел, что у парня от волнения и внутренней боли трясутся руки.

– Ты чего, танк решил угнать и к немцам за Гулей двинуть?

Омаев молчал, сжимая кинжал. Руки у него мелко тряслись, а губы были сжаты. Танкист был как натянутая струна от страшной новости и откровения врача – никто не будет спасать его невесту. Только он может прийти ей на помощь, как и обещал. Даже если погибнет, а скорее всего, один в танке он ничего не сможет сделать, то лучше уж смерть, чем душевная боль. Он уже потерял в самом начале войны другую любимую девушку и тогда твердо решил: больше такому не бывать. Свою любимую он, как настоящий джигит, будет защищать до последнего вздоха. Только вмешивать в это Бочкина нельзя, пускай он и верный боевой товарищ. При этом Руслан понимал, что если суждено вернуться обратно, то за такой поступок его ждет военно-полевой суд. Нарушение Устава, нарушение приказа командира, угон военной машины, самовольная вылазка на территорию врага – целый список преступлений. Военному трибуналу будет все равно, для чего он это сделал, лишат звания, отправят в штрафную роту. Но ради спасения Гульнары он готов на все, поэтому Коле сейчас лучше уйти, дать ему возможность выполнить свой долг перед любимой, а не перед армией.

Бочкин поднялся на ноги тяжело, положил руку на кинжал, который Омаев обнажил, доставая из ножен:

– Я с тобой.

– Ты не понимаешь, Коля. Я должен, у нас в горах мужчина защищает свою семью от всех врагов. А Гуля – моя семья. Только за это меня ждет смерть у врага или трибунал у своих. Не лезь в это дело.

– Я твой друг, – под нажимом крепкой Колькиной ладони кинжал скользнул обратно в ножны. – И я помогу тебе в любой ситуации. Ты спасал жизнь мне, дяде Васе, всем нам. Не могу я тебя бросить в беде. Я с тобой.

Тон у Бочкина был такой твердый, что Омаев с облегчением вздохнул, все-таки легче выбираться из тяжелой ситуации, когда кто-то тебя поддерживает. Колька хлопнул товарища по плечу:

– Давай в танк, раскроем карту и посмотрим, куда могли пленных угнать. Это должен быть ближайший населенный пункт, который еще под немцами.

– «Семерка», ответь, прием! «Семерка»! – Соколов с недоумением крутил ручки настройки на приемнике.

Почему никто не отвечает, неужели случилось что-то страшное? Попали под авианалет? Или зенитный немецкий снаряд? Вот уже два часа, как экипаж «семерки» не выходил на связь, прошли все сроки возвращения из госпиталя. Обеспокоенные Логунов и Бабенко елозили на сиденьях в танке, всматриваясь в озабоченное лицо командира – не мелькнет ли выражение облегчения от голоса Омаева, вышедшего в эфир. Но Алексей продолжал сосредоточенно крутить ручки настроек, может быть, связь нарушена на линии или он позабыл, как пользоваться радиостанцией. В эфир прорывались чужие голоса, гудели низкие частоты, тонко пищали помехи, но «семерка» молчала.

Они уже успели демонтировать изуродованный немецкой бомбой экран, даже заправили танки у техслужбы. Командир доложил об окончании операции генералу Котову, потом они разделили обед с дежурным нарядом пехотинцев. Время за делами шло быстро, только пропажа их все не находилась. Омаев и Бочкин не возвращались и не выходили на связь.

– Может, в госпитале застряли? – предположил Логунов.

– И Руслан тоже? Он бы что там делал, он контузию не получил, – возразил Семен Михайлович.

Хоть и понимал сержант волнение своего друга, только мучить его напрасной надеждой не хотел. Они на фронте, и здесь случиться может всякое, смерть поджидает за каждым поворотом.

По борту Т-34 застучала ладонь дежурного:

– Эй, танкисты.

Наверху показалась голова мехвода. Стучал рядовой из дежурного отряда, который оборонял мост от новых набегов фашистов:

– С КП телеграфировали, там тридцатьчетверка перешла линию фронта и ушла на немецкую территорию. Не ваши ребята? Номер на бортах рассмотрели, 007.

– «Семерка», это «семерка»! Это наши! – воскликнул обрадованный Семен Михайлович.

– Ну тогда ротного своего зови, пускай начальству отчитывается. Там уже молния прилетела с запросом, откуда перебежчик.

– Какой перебежчик, вы что такое говорите?! – от возмущения Бабенко охрип.

Но рядовой усмехнулся в ответ:

– Ну а кто же еще к немцам на танке рванул через линию фронта. Оно и известно для чего – Гитлеру пошел служить.

– Я тебе покажу «Гитлеру служить», я тебе устрою сейчас. Язык вырву за такие слова про наших танкистов! – загремел внутри танка голос Василия Ивановича, старшина уже лез наверх, чтобы задать трепку сплетнику.

Но их ссору остановил спокойный голос лейтенанта Соколова:

– Товарищи, успокойтесь. Я сейчас разберусь, что за недоразумение.

Командир выбрался из танка и зашагал к окопам, где сегодня уже связисты успели оборудовать телефонный узел. Из обычного охраняемого моста место за несколько часов превратилось в контрольный пункт: пункт связи в одном из окопов, будка для часового, заграждение из бревен, чтобы машина не могла проехать без проверки документов.

Телеграфист что-то долго настраивал с помощью рычажков, вслушиваясь в хрипы радиоэфира, выкрикивал позывные, наконец сунул тяжелую трубку Соколову:

– Говорите.

Тот представился:

– Лейтенант Соколов на связи!

– У аппарата комдив Котов! – рявкнул на другом конце линии громкий голос генерала. – Соколов, у тебя там изменник Родины завелся! Ты знаешь, что на твоем танке границу пересекли? Кто к немцу ушел, докладывай!

– Товарищ генерал, – заторопился Соколов. – Это недоразумение, я уверен, ошибка какая-то. Может быть, заблудились парни.

– Ты что, лейтенант, из меня дурочку делаешь?! Это измена Родине, дезертирство. Еще и с техникой ушли. Фамилии говори, кто сбежал к нацистам?

Но командир не мог заставить себя произнести такие родные имена, не верил он, что Бочкин с Омаевым сбежали через посты на немецкую территорию. Сквозь эфир снова прорвался голос Котова:

– Молчишь, Соколов? Я вас в списки к награждению представил, а вы вот как, нож спину. Военных преступников к ордену. Меня теперь вместе с вами отправят грязь со штрафниками месить.

– Товарищ комдив, произошла ошибка. Дайте мне время, я разберусь! Не могли мои ребята к немцам уйти, они со мной все три года в одном танке. Я им, как себе, верю. Это ошибка, я докажу вам!

Теперь молчал командир дивизии. Секунды шли, в эфире шуршали помехи, а в груди взволнованного Алексея гулко стучало сердце. Он был ошарашен новостью и обвинением, но твердо убежден в том, что произошла ошибка. Наконец комдив ответил:

– Только из уважения к тебе, лейтенант. До утра даю время, в шесть часов мне докладываешь. Если дезертировали, то ты в штрафную роту в звании рядового пойдешь, а твои танкисты за решетку.

И он резко отключил связь, в трубке загудели короткие тревожные сигналы. Минуты начали отсчитывать отпущенное время, надо бежать, искать, выручать! Соколов вернул трубку на место, не прощаясь выбрался из телефонного узла. Снаружи возле спуска в окоп его засыпали вопросами Логунов с Бабенко:

– Ну что там, товарищ командир?

– Разобрались, что за навет на наших парней?

Алексей замотал головой и честно признался:

– Не известно ничего, перешли на «семерке» через линию фронта. Все.

– Да быть такого не может, чтобы Колька к немцам подался! Их, может, кто в плен взял? Или… – Василий Иванович никак не мог найти объяснение поступку молодых членов своего танкового отделения.

Алексей поднял руку с браслетом трофейных часов к глазам. Сейчас шесть вечера, у них двенадцать часов, чтобы найти и вернуть парней. Он перевел взгляд на озадаченных мужчин:

– Василий Иванович, Семен Михайлович, не знаю, что случилось, у нас до утра есть время выяснить.

– За машиной второй пускай экипаж присмотрит, там после удара двигатель троит, – предложил мехвод.

Алексей кивнул на его предложение.

– Ну тогда что стоим, заводи, Семен, – внутреннее раздражение Логунова прорвалось в голосе.

Сейчас никто не обиделся на резкий тон, понимая, как обеспокоен старшина судьбой исчезнувшего пасынка и его друга. Да и времени не было на ссоры, они уже со всех ног спешили к танку с номером 037. Рядом потягивался сонный мехвод Бубка, который успел сладко подремать в машине в ожидании нового приказа:

– Товарищ командир, что за спешка, срочно нас куда-то отправляют?

– Нет, вы до утра остаетесь с Хваловым на охране танка номер двенадцать, – Соколов стремительно взбирался по броне. – Утром по связи сообщу, куда направляться.

Ошарашенный неожиданным поворотом событий танкист так и застыл с открытым ртом, пока бронированная тридцатьчетверка, набирая обороты, исчезала на дороге в вечерних сумерках.

В машине Василий Иванович принялся рассуждать вслух:

– В госпитале надо спросить, может, Николай там остался. Руслану-то зачем линию фронта переходить? Может, просто заплутал в темноте, не в ту сторону танк повел, он ведь за рычагами не мастак. Темно, немудрено заблудиться.

– Пост охраны стоит, его остановить пытались. И два часа назад еще было светло, даже номер смогли рассмотреть на танке, – покачал головой Соколов.

По Уставу он должен был наблюдать за ситуацией на дороге, но от страшной новости голова плавала в тумане, лейтенант чувствовал себя беспомощным и растерянным обычным человеком, а не смелым командиром танкистов.

– Может быть, это не наши, угнал кто-то «семерку», – упрямился Василий Иванович, который тоже никак не мог поверить, что парни ушли к немцам по своей воле.

– Через пять минут уже будем на месте, – как обычно, миролюбивый Семен Михайлович старался поддержать товарищей. – Выясним, что произошло, в госпитале же они были, раненых передавали. Расспросим людей, и станет яснее.

Расспрашивать только оказалось некого, возле госпитальной палатки царила тишина. На их робкую попытку пройти наружу выскочил заспанный парень с перевязанной головой:

– Кто раненый, что случилось?

– Ничего, ничего, – успокоил его лейтенант. – С доктором можно переговорить, который сегодня танкистов осматривал?

– Спит он, на ногах трое суток. Не буду будить человека, – нахмурился дежурный. – Если никто не помирает, то нечего его беспокоить.

– Это очень важно!

– Да какая важность, вы живые, здоровые, а он еле на ногах стоит. По двадцать часов каждый день бойцов латает, дайте отдохнуть человеку! – парень набычился и встал, прикрывая вход в палатку с красным крестом. – Не пущу!

Логунов вынырнул из-за спины командира:

– Мил человек. Мальчишки у нас пропали. Танкисты, твоего возраста. Надо нам узнать, днем приезжали или нет с ранеными, расспросить, что тут произошло, куда они подевались.

От ласкового просительного тона медбрат сразу утихомирился, оглянулся, не разбудили ли врача шумом:

– Доктор вам ничего и не расскажет, он осмотрел да отпустил. Двоих отправили с машиной в ночь до больнички, плохие они после контузии. А еще двое здесь ругались.

– Расскажи, хороший мой, слово в слово, что знаешь, как приехали, что говорили. Вот, угощайся, – Логунов протянул парнишке самокрутку и чиркнул зажигалкой.

Тот с удовольствием затянулся едким табачным дымом и принялся обстоятельно пересказывать подробности приезда «семерки» и ее экипажа к госпиталю. Василий Иванович иногда коротко уточнял:

– Гуля, говоришь, Гуля не вернулась?

– Так вот и чуть не подрались парни?

Тот, соглашаясь, кивал в ответ, отчего Бабенко и Соколов за широкой спиной Логунова обмирали, понимая – добровольно ушла «семерка» в сторону немецких позиций. Никто не угонял танк, никто не сбился с пути. Уехали ребята на верную смерть в надежде спасти невесту Руслана. В тридцатьчетверку возвращались в молчании, каждый переваривал услышанное от санитара. В тусклом свете фонаря Соколов взглянул на стрелки часов – они потеряли уже 60 драгоценных минут.

Вдруг Логунов нарушил молчание:

– Товарищ командир, я вам честно скажу. Я за парнями двину. Вы уж простите, что подвожу вас, но я не смогу ждать, когда они вернутся. Потому что знаю, что нет им дороги назад, если не помочь. Пускай погибну, но попробовать я должен. Без помощи им не то что девушку освободить, им по немецкой территории десяти километров не пройти. Я должен помочь им, иначе с таким грузом вины, что не помог, не жить дальше.

Рядом с ним приподнялся Бабенко:

– Я с Василием, товарищ командир. Простите, в стороне не смогу остаться от такой беды. Мальчишки, они и есть мальчишки, выручать надо. Докладывайте командованию про дезертирство, пускай. Готов понести наказание, штрафная рота или арест, пусть. Я прежде всего человек, а потом уже военный.

Они оба застыли, ожидая решения командира. Только Алексей Соколов вдруг вздохнул с каким-то облегчением, пускай открылась хоть и страшная, но правда. Теперь они знают, почему танкисты нарушили его приказ и ушли к немцам. Это преступление, да ведь и оправдание для него есть – спасение невесты, а не жуткое подозрение в диверсии или предательстве Родины. Он вытащил из планшета карту, расстелил на чемодане боезапаса:

– До шести часов утра если найдем их, то упрошу генерала с отправкой в штрафную роту повременить. Давайте думать, куда они могли направиться. У нас осталось одиннадцать часов на поиски.

От слов Алексея башнер и мехвод с облегчением выдохнули – не бросит их ротный, тоже готов пуститься на поиски беглецов. Они сгрудились над картой, по которой ходил луч фонарика. Соколов указал на линию дороги:

– Ближайший населенный пункт рядом – это Краснознаменск, все силы противника сейчас направлены к нему и его окрестностям. Чтоб освободить девушку, они должны были направиться вслед за основными силами немцев. Поэтому предлагаю двигаться параллельно основной дороге. Можно будет идти по краю колеи, чтобы быть хотя бы не совсем на виду. Или до первого патруля наша экспедиция.

– Замаскироваться можно! – Василий Иванович выудил из-за чемодана со снарядами стопку нацистских листовок с пропагандой и потряс в воздухе. – Водой облить и налепить сверху, на морозе быстро прихватит. Считай, на снегу нас уже будет почти не видно.

– Хорошая идея, займетесь? А я еще пути гляну, по которым можно не только в пекло к немцам попасть, а еще и назад вернуться.

Пока танкисты плескали водой на корпус и башню танка, пришлепывали листовки, Соколов склонился над картой. Уйти по дороге обратно им не дадут. Если в первый прогон еще можно рассчитывать на неожиданность и прорваться, то на обратном пути немцы уже выставят заслоны из бронетехники и не выпустят их со своей территории. Он глянул на небольшой кружок там, где были нарисованы острые треугольники, обозначавшие хвойный лес. Придется уходить сюда и держать оборону, пока новое наступление Красной армии не сдвинет линию фронта еще дальше. Десять километров, маленький отрезок, но вермахт так яростно сопротивляется, удерживая позиции, что сутки или двое понадобится КРКА, чтобы отстоять еще один кусок советской территории. «Ничего, найдем дорогу и проскочим под носом у немцев, не привыкать», – пробормотал Соколов. Шуршание бумаги снаружи затихло, и загремели шаги по броне. Возвращались обратно мехвод и башнер, пора выдвигаться в путь.

Омаев в это время беспомощно выжимал рычаги, пытаясь вызволить рычащую «семерку» из глубокого сугроба. В темноте он и сам не понял, как колея направила правый трак прямо в снежный занос. Пулеметчик-радист, неопытный в управлении Т-34, слишком поздно затянул тормоз бокового фрикциона, и тяжелая машина въехала боком в наст. Новые попытки выбраться из снежного плена только сильнее затянули машину в глубину сугроба, где гусеницы беспомощно елозили по пустоте под снегом. Бочкин, очнувшись от болезненной дремоты, прислушался к вою двигателя и авторитетно заключил:

– Сейчас фрикционы сожжешь, и ходовке кранты.

– А что делать мне, что? Ну скажи, ты же умеешь водить, тебя Бабенко учил! На что жать, куда поворачивать?! – от отчаяния парень перешел на крик. Как же глупо вышло, он застрял в снегу, проехав по территории немцев совсем немного.

Хорошо, что Бочкин на его состояние не обращал внимания. Он с трудом выбрался из танка и пополз под днище, оттуда уже выдал свой вердикт:

– Копать надо, под правую гусеницу делать прочное укрепление. Окапывать снег и деревяшки туда, чтобы машина могла оттолкнуться.

– Ладно, – Руслан в ярости сорвал с кормы саперную лопату и принялся кидать снег из-под гусениц. Колька слабо попытался ему помочь, но руки почти не слушались, он лишь нелепо взмахивал ими, как машет крыльями подбитая птица.

Младший сержант отмахнулся:

– Поднимайся внутрь, я сам!

Бочкин покачал головой, но подчинился. Хоть голова его была словно в тумане, он понимал, что застряли они крепко. Из такого провала «семерку» можно вытащить лишь другим танком или трактором на буксире. Окапывать снег, а потом сооружать настил – занятие на долгие часы, одному человеку понадобится для этого не меньше суток. А уже утром эту территорию начнут простреливать с двух сторон, и им придется сидеть в танке, пока не стихнет огонь. Или фашистский патруль их обнаружит во время проверки территории. Сил спорить с Омаевым или уходить пешком в лес, бросив машину, у него не было. Лишь иногда Николай вставал, прижимался к панораме, осматривая пустую дорогу – нет ли немцев. Хорошо еще, что они вышли к практически пустой дороге, где не идут эшелонами отступающие силы вермахта.

В это время Руслан не думал о том, что будет через час или через сутки, он копал и копал как заведенный. Руки застыли так, что он перестал их чувствовать, по спине под ватником бежал ручьем пот и тут же леденел в районе поясницы. Паренек стал уже задыхаться и делать перерывы для отдыха, осматривая местность впереди. В тусклом свете луны сквозь тучи чернела крыша заброшенного цеха или станции. Похожий на вытянутый вагон, огороженный в три ряда противотанковыми ежами, высокой металлической сеткой, он казался заброшенным. Вдруг в верхнем окне мелькнул огонек, и парню показалось, что он услышал голос Гули:

– Руслан!

Его затрясло как в лихорадке, мысли совсем спутались. Ему кажется, кажется, не может звучать ее голос здесь, в пустом поле с заброшенным зданием. От него до черной крыши не меньше двух километров! Внезапно огонек под крышей мелькнул снова и снова. И парень бросился бежать по полю. Ветер мгновенно проник под влажную одежду, больно обжег кожу и принялся щипать со всей силы. Упорный Руслан не останавливался, он проваливался все сильнее и сильнее в сугробы, но все-таки полз, загребая руками. Затем сообразил, что можно передвигаться по-иному, раскинулся по насту и принялся ползти, помогая себе руками и ногами, будто ящерица, чтобы твердая снежная корка не ломалась под весом его тела. Сначала было невыносимо холодно, а к середине пути стало еще хуже. Руслан перестал чувствовать ноги и руки, постепенно они теряли чувствительность, деревенели. Он несколько раз переворачивался на спину и обстукивал все тело, чтобы хоть немного разогнать кровь. Ему казалось, что ползет он по застывшему полю уже несколько часов, тело совсем не слушалось, но в ушах до сих пор стоял крик: «Руслан!» Этот зов вел его, тащил непослушное тело вперед. Добраться Омаев не успел даже до противотанковых ежей, ему оставалось еще метров сто до здания, как он услышал немецкую речь. Солдаты говорили осторожно, стараясь не выдавать своего присутствия. Только в ответ им неожиданно раздались крики из-за стен темного здания. Сотни голосов одновременно закричали, завизжали, выкрикивая проклятия на русском языке:

– Сдохните! За нас отомстят наши советские бойцы!

– Будьте прокляты, будьте вы прокляты, ироды!

– Отпустите нас, мы обещаем вам сохранить жизнь. Вы сможете уехать в Германию, отпустите нас! Зачем вы выполняете приказы ваших генералов, им плевать на ваши жизни!

– Солдаты, мы тоже люди, сохраните нам жизни!

– Давай сюда своего Гитлера, покажем ему русских солдат!

Казалось, что черная вытянутая постройка говорит на сотни ладов и голосов, к крикам теперь присоединились удары по стенам. Сотни ног и рук принялись выколачивать угрожающий ритм, требуя свободы, требуя жизни.

Не выдержав, немецкий охранник взвизгнул и, видимо, в нарушение маскировки полоснул длинной очередью по стенам и окнам бетонной постройки.

– Still, still! – орал он в припадке ужаса от этого многоголосия, от стука пленных по стенам и проклятий в его адрес. Очередь из пуль утихомирила толпу, здание снова погрузилось в тишину, лишь женский плач прорывался через толстые стены:

– Руслан, Руслан, услышь меня, пожалуйста. Помоги мне, Руслан.

Омаев вцепился зубами в окаменевшую ладонь, чтобы не закричать в ответ. Нет, нельзя выдавать себя, или он тоже окажется за толстыми стенами в плену фашистов. Он понял, что голос Гули привел его к нужному месту. Здесь, в бетонном строении, немцы держали пленных до нужного момента, пока они не понадобятся, чтобы соорудить живой щит вокруг техники или пехоты. Хорошо, место он нашел, теперь надо разобраться, как сюда проникнуть и освободить людей. На танке точно соваться смысла нет, даже если ему удастся проскользнуть по полю незаметно каким-то чудом, то тридцатьчетверку остановит заграждение из противотанковых ежей в три ряда.

«Необходимо осмотреть периметр, прикинуть количество охранников», – в нем включился разведчик, который в любых обстоятельствах рассуждает логично и четко. Танкист бесшумно проскользнул змеей между стальными основаниями заграждения, протиснулся через зазор в заваленных бетонных плитах и нырнул в темный периметр возле здания. Хорошо, что здесь нет ни фонарей, ни освещения из окон, можно беззвучно передвигаться практически под носом у немцев. Только обогнув длинную постройку, он замер, чуть не попав в лучи фар. На площадке у здания военнопленных охраняли три немецких панцера. «Тигры» мирно стояли под натянутым над ними брезентом. Фары были погашены, лишь тихий гул моторов говорил о том, что машины заведены для обогрева тех, кто скрывается внутри. Пара солдат колдовала над огромным пнем, пытаясь соорудить из него костер. Их действия весело комментировал третий, что сидел на краю стального люка. Еще один, караульный, у которого сдали нервы, и он начал палить из автомата, с хмурым видом прохаживался вдоль здания, поглядывая на забитые досками окна. Он с нетерпением ждал, когда уже закончится его смена и можно будет спрятаться от ужасного русского холода во внутренностях работающего танка. Дежурный с ненавистью посматривал на своих сослуживцев, которые так задорно крутили пень, обливали его бензином, но тот гас и удушливо тлел из-за того, что был сырым. Руслан прижался к стене, мысли прыгали как в лихорадке:

«Ну почему он так поторопился и даже не захватил с собой автомат или гранаты? Один против трех экипажей, в каждом из которых минимум пять человек, он не выстоит. Необходимо оружие! Для начала закидать гранатами, а потом добить тех, кто остался в живых, из автомата».

С такой мыслью Омаев ринулся обратно в темноту поля через покосившуюся ограду и тройное заграждение. Теперь он знает, что может спасти Гулю, поэтому готов сколько угодно раз проползти этот маршрут. Неожиданно длинная очередь уложила его в снег рядом с проемом в серой стене забора, нервный охранник все-таки услышал какой-то посторонний звук и снова сделал серию выстрелов. Остальные немецкие танкисты затихли, вслушиваясь в гудение со стороны дороги. Хотя уже можно было и не гадать, по пустому пространству отчетливо разносился звук мотора.

Он не понимал, зачем Бочкин нарушил маскировку и завел тридцатьчетверку, может быть, пребывая в болезненном состоянии, решил согреть ледяные внутренности работающим двигателем. Или увидел патруль и решил уйти по дороге прочь от немцев, передумал участвовать в опасном мероприятии. В любом случае сейчас «тигры» откроют на него охоту, они теперь почуяли чужака на их территории.

Парень попытался приподняться, чтобы пробираться обратно, предупредить танкиста об опасности, только немец сразу же среагировал на его движение. Новая очередь заставила Омаева вжаться поглубже в сугроб. Дежурный в волнении мерил шагами площадку вдоль здания, ругаясь себе под нос. И лишь проверив, что никто не скрывается в темноте, завернул за угол к «тиграм». Там тоже поднималась суматоха, немцы обсуждали что-то уже не вполголоса, хлопали люками, грохотали сапогами по бортам. Видимо, решая, стоит ли им мчаться к дороге на разведку.

Омаев услышал, как заурчали двигатели за зданием и под выкрики панцерзолдатен выехали с территории. «Есть какой-то обходной путь, по полю машина может увязнуть в снегу, – сообразил он. – Сейчас танк будет на дороге, где стоит тридцатьчетверка! Сколько у меня есть минут, пять, десять?»

В это время его товарищи, Соколов, Бабенко и Логунов, тормошили и расспрашивали замученного Кольку. Они двигались по намеченной дороге, зорко всматриваясь в темноту. С удивлением отмечая, что отступающие немцы больше не заботятся так о своей безопасности, как это было в начале войны. До перелома в раскладе сил между советской и германской армиями на немецких позициях фашисты обосновывались по-хозяйски. Сооружали опорные пункты, заграждения, выставляли сотни рядовых вдоль границ. Но теперь они бежали и бежали, на ходу бросая технику, награбленное за долгие годы войны, не погребая своих мертвецов, оставляя раненых на обочине умирать в безумном русском холоде. Поначалу экипаж опасливо притормаживал возле каждого черного силуэта, но каждый раз оказывалось, что это не разыскиваемый ими танк. То грузовик с трупами вокруг, сбитый советским воздушным штурмовиком, то бронетранспортер, в котором, очевидно, закончилось топливо или произошла поломка.

Тридцатьчетверку танкисты опознали издалека и припустили к ней на высоких оборотах, позабыв об осторожности. Машина еще не остановилась, а Василий Иванович уже стремительно спрыгнул с брони на асфальт и потом так же быстро взобрался по борту танка. Внутри него он, к своему облегчению, обнаружил Николая, который от холода и тяжелого тумана в голове лежал, свернувшись калачиком, пребывая уже почти без сознания. Логунов принялся растирать ледяные руки и ноги, Колька с недоверием смотрел на старшину, который невесть откуда взялся и теперь казался ему галлюцинацией. Только танкисты оказались настоящими, и они принялись расспрашивать Бочкина, куда же делся второй беглец.

– Да как ты не знаешь, куда ушел Руслан? Он что, вот так запросто исчез?

– Я не знаю… я спал, мне плохо после удара бомбы. Я ему объяснил, что машина засела и надо копать, потом делать настил. Руслан с лопатой возился, я слышал шорох. Я не понимаю, когда он исчез. Глаза открыл оттого, что мотор рычит, а тут вы!

– Вот дела, только одного нашли и второго потеряли, – злой Логунов еле сдерживался, чтобы не устроить парню хорошую взбучку.

Бабенко, который осматривал полянку вокруг «семерки», обдумывая, как лучше вытянуть тридцатьчетверку, вытащил из-под траков саперную лопатку. Как странно – копал, а потом вдруг бросил инструмент и исчез.

Логунов еле сдерживался, до того ему хотелось обругать обоих парней. Хоть и понимал строгий старшина, что это не просто детская шалость, все равно твердо решил, что, как только Кольке станет лучше и они выберутся из этой передряги, он задаст ему ремня. Вот как делают отцы со своими не в меру самостоятельными детьми. Пускай и побежали они сломя голову освобождать Гулю, но почему не сообщили об этом ему или Соколову, никак не подготовились, даже мало-мальски внятного плана действий не составили! Они не этому их учили три года войны! Их действиями должна руководить дисциплина, продуманная стратегия, а не мальчишеское глупое желание немедленно ввязаться в драку.

– Тихо, Василий Иванович, глуши мотор, – вдруг насторожился Соколов и прислушался.

В темноте дороги по правому флангу гудели машины, тяжелые, судя по звуку. Командир ни на секунду не забывал, что они уже на территории, оккупированной немцами, и стоит ждать появления фашистов в любой момент. Вот они и появились. В черноте уже прорезались две пары фар, по высоте и плавному раскачиванию он определил размер клиренса: «“Тигры” или самоходки, высокий борт, медленное движение, мягкое. Все-таки, наверное, “тигры”». Сейчас бы уйти просто в лесок под носом у тяжелых машин, но застрявшая в сугробе «семерка» выдавала расположение русских танков. Прятаться времени нет, хоть и привлекут выстрелы ненужное внимание, но придется вступить в бой.

– Все в машину, – приказал он. – Логунов, помогите Бочкину! – перегнулся через люк башни. – Бабенко, в танк! Уводите машину в кювет так, чтобы хоть часть корпуса была скрыта! Быстрее, пока они далеко! Фары не включать!

Они вдвоем с Логуновым подхватили ватного Кольку под руки и перетащили его в свою тэшку. Там Василий Иванович бросился к укладке, а Алексей повернул привод башни, чтобы нацелиться на мчащиеся панцеры. Белые пятна становились все ближе и ближе, башнер нашел в перекрестии мелькающий кружок. Логунов выхватил из укладки снаряд и уложил его в казенную часть:

– Готово!

Выстрел – прямое попадание! Фары погасли, и огромный Panzerkampfwagen VI вспыхнул красно-оранжевым снопом искр, озаряя черную дорогу и уходящего вперед бронированного близнеца. Соколов снова навел орудие на цель, выводя маховиком пушку на пару метров выше фар, в перемычку между маской и корпусом, где у «тигра» было слабое место – незащищенный шов.

Огонь! Но мехвод немецкого танка вовремя сообразил, что сейчас произойдет, и за несколько секунд до попадания болванки в цель увел свою машину с траектории снаряда. Металлическая болванка лишь чиркнула по касательной бронированный лист башни, выбив искры. «Тигр» замедлил движение и ответил выстрелом, приняв силуэт «семерки» за притаившегося противника. От удара танк подпрыгнул, а Бабенко за рычагами тонко охнул.

Соколов снова навел прицел на цель, нажал на педаль и замер от ослепившего его яркого света, в лицо пахнуло жаром. Снаряд взорвался от удара в толстую часть брони Т-34, не повредив ее, лишь от вспышки водитель и башнер на несколько секунд ослепли. Логунов стремительно бросился к командиру, оттолкнул его от наводки и сам прильнул к визиру, но было уже поздно. Огромное дуло Panzerkampfwagen VI Tiger почти в упор смотрело на тридцатьчетверку, затаившуюся в кювете.

Как только звуки мотора немецкой бронетехники стали тише, Руслан по-пластунски бесшумно двинулся к зданию. Он старался без единого звука отталкиваться сапогами, подтягивая руками одеревеневшее от холода тело. Сейчас он ничего не замечал, понимал лишь одно – нужно исправить то, что он натворил, прямо сейчас. Он затащил сюда Кольку, подставил немецким танкам, которые несутся к увязшей тридцатьчетверке на дороге. Поэтому он должен немедленно исправить ситуацию.

«Угоню танк, отобью Кольку у немцев, а потом раскатаю здание на куски», – решил он. Ему нужна машина, без бронированного «тигра» и оружия он совсем беззащитен, несмотря на свой кинжал и отличные навыки разведчика.

Черной кошкой, без единого звука, танкист пружинисто вскочил на ноги. Один взмах кинжала, и охранник свалился мешком, не успев проронить ни слова. Из горла хлынул фонтан крови, Руслан брезгливо опустил обмякшее тело и перехватил автомат. Теперь можно действовать смелее. Дал одну очередь, вторую, третью в темноту поля. Раздались взволнованные голоса, он не понимал, что говорят, но уловил вопросительные интонации.

– Геллер, Геллер! – вопрошал голос, ответом которому была длинная очередь. Осторожный немец звал напарника, при этом опасался заходить за угол здания.

Фары «тигров» уже мелькали на дороге, буквально в километре от того места, где он оставил «семерку» с лежащим пластом Бочкиным. Ждать больше нельзя. Руслан выскочил из-за угла, бросился к корме последнего оставшегося для охраны здания «тигра». На ходу снял очередью с обода люка панцерзолдата, который звал караульного. Омаев ловко вскарабкался по гусеничным тракам наверх, откинул безжизненное тело с люка и пустил очередь прямо в тусклый луч внутреннего освещения в отделении «тигра». В ответ донеслись крики перепуганных танкистов. Несколько секунд – и тишина, внутри все были мертвы. Руслан бросился к воротам, даже если ему не удастся спастись, он хотя бы спасет свою невесту! Ударом приклада сержант снес навесной замок, сунул автомат первому, кто стоял в огромной толпе, запертой в здании, и бросился обратно к «тигру».

Внутри было темно, выстрел повредил освещение, и теперь действовать приходилось на ощупь. Омаев лихорадочно нажимал и трогал кнопки и рычаги, пытаясь завести танк, наконец движок машины зарычал. Но что делать дальше, устройство машины совсем не походило на устройство управления Т-34. Сзади раздался топот легких ног, и в люк вдруг обрушилась тонкая девичья фигура:

– Руслан! Ты меня услышал! – она сразу же заметила растерянность на лице парня.

Гуля без слов бросилась к колесу управления, ударила по кнопкам и вывернула танк направо. Махина подчинилась тонким девичьим рукам, медленно двинулась в обход здания.

– Куда дальше? Там заграждение из ежей, – нетерпеливо спросила девушка у парня.

Тот отчаянно махнул рукой – давай туда. Он слышал выстрелы на дороге и понимал, что времени у него не осталось совсем. «Тигры» обстреливают Т-34.

– Давай на заграждение прямо! – приказал он, сам же прильнул к немецкой оптике.

В панораме было темно, но он отчетливо видел яркие фары «тигра», которые ощупывали дорогу в поисках цели. Гуля направила машину прямо на крайнее железобетонное перекрестие, отчего двигатель Panzerkampfwagen VI взвыл на высоких оборотах и протаранил тяжелую конструкцию.

– Медленнее! – выкрикнул Руслан.

Он разобрался с системой заряжания и уже загнал в ствол снаряд. Теперь в оптику танкист нашел пятна света, которые уставились прямо в замерший на обочине Т-34, и за ним увидел вторую машину, что притаилась чуть ниже уровня дороги. Сосредоточенный взгляд в линии наводки и выстрел по ориентирам! Тяжелый снаряд по нужной траектории попал «тигру» под маску орудия, именно туда, куда учил их всегда целиться Соколов, рассказывая о слабых местах немецких машин. От выстрела в бронированном корпусе зазияла дыра. Машина дернулась, ствол пушки дрогнул, отчего выпущенный из него снаряд ушел мимо башни Т-34 с номером 037. Руслан опять бросился к ящику, скинул с него тяжелое тело фашиста, чтобы достать новый снаряд. Все детали немецкого механизма легко ходили под его руками. Щелчок, и заряд готов к выстрелу, даже прицел не надо наводить, ствол находится в том же положении, что и при первом выстреле. Да и «тигр» до сих пор стоит, замерев, его экипаж пребывает в недоумении, не понимая, кто принялся обстреливать машину.

Огонь! Второй снаряд ударил по башне, откуда вверх рванул черный столб дыма и пламени. С криком германские танкисты бросились прочь из подбитой машины, но выстрелы пулемета из Т-34 уложили их на дорогу.

Захваченная машина с грохотом и ревом таранила противотанковое заграждение. Трехбалочные распорки повалились от напора многотонной машины. Рассчитанные на легкие танки, они не выдержали мощи тяжелого панцера. Теперь Руслан остановил Гулю, которая с яростью жала на рычаги и выкручивала руль:

– Все, теперь в обход. Я подбил вторую машину. По полю танк не пройдет, слишком тяжелый. В снегу увязнем.

Она кивнула в ответ и начала крутить руль, выводя тяжелые борта влево, чтобы снова вернуться за здание и уже через ворота оказаться на обходной дороге. Их путь преградила толпа людей перед воротами. Впереди всех стоял мужчина в разорванном ватнике с пятнами крови на обшлагах, он вскинул руку, останавливая немецкую машину:

– Товарищ! Как нам к своим выбираться?

Омаев был растерян. Вторую часть плана он не продумал – что же делать после того, как найдет и освободит Гулю? Вернее, ее он мог прямо сейчас просто вывезти на немецком панцере прочь отсюда, да ведь внизу замерли в ожидании больше полутысячи людей. Кто-то был легко ранен, кто-то просто напуган. Но все хотели спастись, сбежать из плена, сберечь свою жизнь. Он не может бросить их на оккупированной территории просто так, без оружия и возможности вернуться к своим. Позади уже выкарабкивалась из люка тоненькая фигурка. Гуля, проворная и хваткая, уже сообразила, что делать:

– Товарищи, идите через поле кратчайшим путем к лесу, там можно будет укрыться от немцев. Они, конечно, обнаружат наше исчезновение очень скоро, но советские танкисты нас прикроют! Быстрее, пока не выслали дополнительные силы! Огонь не разводить, соблюдайте правила светомаскировки. Немецкий танк мы захватили и с его помощью тоже будем обороняться.

Толпа бывших пленных зашумела и бросилась обходить здание. Люди бежали со всех ног, помогая тем, кто ослаб. Они торопились добраться до леса, пока германские военные не обнаружили массовый побег.

Руслан спустился вслед за девушкой в немецкий панцер:

– Ты где так лихо научилась танк водить?

Та, сосредоточенно глядя на дорогу, только пожала плечами:

– Мужчин всех забрали, поэтому пришлось выучиться и трактором, и грузовиком, и комбайном управлять. Здесь система похожая, как-то все само выходит.

Омаев промолчал, а по лицу расплылась счастливая улыбка – какая она все же отважная и умелая, его невеста! Самая чудесная девушка в мире. Вот только радость его была короткой, стоило танкисту снова придвинуться к оптике, как он увидел, что Т-34 готовится к выстрелу, наставив на приближающийся «тигр» ствол.

Нет! Он бросился к люку, схватил на ходу светлую ветошь и со всей силы принялся ею размахивать.

– Это Руслан, не стреляйте! Это я, товарищи, ребята!

Логунов с недоумением вслушивался в крики:

– Чего кричит он, не могу разобрать, шумно!

А Семен Михайлович радостно воскликнул:

– Это же наш, это Омаев на «тигре»!

– Вот это да, увел, что ли, у немцев машину? А кто рулит-то?

Танкисты высыпали из танка, осторожно поглядывая на подбитую германскую бронетехнику. Но та продолжала дымиться черной гарью, внутри не оставалось никаких признаков жизни. Соколов с удивлением смотрел на толпу людей в обмотках, что спешила к танкистам по полю. В темноте мелькали черные силуэты, они без единого слова приближались к танкистам. Слышалось лишь тяжелое дыхание и скрип снега под сотнями ног. Вот уже первые ряды окружили советские Т-34, из толпы вышел мужчина и по-военному коротко представился:

– Капитан Ельчин, захвачен в плен немецкими солдатами на поле боя без сознания трое суток назад. Освобожден сегодня ночью русским танкистом. Возглавляю отряд бывших пленных в количестве более пятисот человек.

Соколов представился и уточнил:

– В «тигре» сейчас находится ваш освободитель? Сержант Омаев?

– Так точно, товарищ лейтенант, захватил германский трофей, уничтожил охрану.

– И немца подстрелил, он нас чуть на тот свет не отправил. Молодец, Руся, вовремя подоспел, – вставил свое слово Логунов, понимая, что сейчас командиру придется наказать младшего сержанта за самовольную вылазку на немецкую территорию.

Правда, Соколов с наказанием не спешил, он думал уже о другом. Как теперь выходить из расположения немецких частей с таким количеством людей, еще и после той стрельбы, что они устроили. Он уже кожей чувствовал, как воздух наполняется вибрацией от звука работающих моторов. Сначала немцы отправят разведчиков на мотоциклах или броневиках, чтобы проверить, что случилось, а потом, после доклада о сбежавших пленных и разбитых Panzerkampfwagen VI Tiger, устроят охоту на беззащитных людей.

– В лес бегите на глубину не меньше пяти километров, берите топор и из веток сооружайте маскировку. Бабенко, Логунов! «Семерку» на трос и буксируем, за управление Семен Михайлович садится.

Мысли пульсировали в голове, важна каждая минута. Освободить пленных – это еще не спасти их; пока они не выйдут из немецкого окружения, нельзя расслабляться. Танки, в том числе и массивный «тигр», необходимо провести через лесополосу, с ними можно будет обороняться до тех пор, пока не подоспеет помощь. Как только панцер остановился рядом с советскими тридцатьчетверками, Алексей отдал приказ Омаеву:

– Ищи укрытие в лесу, у нас меньше двадцати минут до прибытия патруля. Возьми людей из освобожденных пленных, заметайте следы. Ватниками, руками, надо убрать колею. По ней нас вычислят!

Логунов с Бабенко уже обходили тяжелый «тигр» с двух сторон, «семерка» засела прочно, и немецкая машина, более мощная и массивная, лучше подходила для буксировки танка из сугроба. Семен Михайлович спустился в люк, поморщился при виде мертвых тел немецких танкистов и удивленно охнул, заметив девушку за рулем:

– Красавица, так это ты так ловко управилась с танком? Давай-ка в сторонку, я тут с рычагами поколдую, надо советскую тэшку дернуть.

По броне ударила крепкая ладонь Василия Ивановича – готов крепеж, давай. Он натянул крепкий трос между двумя машинами. Панцер плавно тронулся, веревка вытянулась в линию, танк еще быстрее пошел вперед, и Т-34 с шумом вылетел из снежной кучи. Семен Михайлович с облегчением вытер пот со лба, ну теперь можно двигаться вперед. Он приоткрыл люк водителя, чтобы слышать команды лейтенанта Соколова:

– Логунов на «семерке» впереди, за ним 37-й, я за управлением, замыкающий Бабенко, к нему Омаев на орудие.

– Есть!

Приказы они выполняли быстро, без рассуждений и вопросов, понимая, что торопится Соколов, ждет появления немцев. Уже через несколько мгновений вереница танков нырнула между деревьев, машины тяжело шли по снегу, то и дело застревая в глубоких сугробах, осторожно нащупывая гусеницами твердые проплешины без пней и сучков. Следом шли сотни людей, руками загребая и закидывая снежными хлопьями глубокие вдавленные отпечатки.

– Алексей Иванович, нет дороги совсем, – Логунов почти уперся башней в толстый ряд из деревьев, крепких и массивных. Рубить просеку для проезда танков нет времени, и звуки могут привлечь ненужное внимание.

– Оставляем машины, берем ножи и нарезаем ветки. Замаскируем хотя бы танки.

Они рассредоточились по лесополосе на танках, выискивая под массивные бронированные машины укрытие из деревьев, любую нишу под ветвистыми кронами или среди еловых веток. Сотни рук теперь принялись обрывать, рубить и ломать ветки и закидывать ими танки.

Бабенко кивнул на пологий пролом:

– Сюда опускаем машины, сверху настил из веток соорудим и снег набросаем.

– Выбраться сможем потом, Семен Михайлович?

– Потом по настилу и вылезем, – мехвод уверенно кивнул и первым направил свой танк вниз.

– Давай, ребята, навались, – подбадривал освобожденных бойцов Логунов.

На глазах за минуту они настелили из веток ковер, сверху соорудили пышный сугроб, так что и подумать было нельзя, что под снегом скрываются три танка.

Теперь уже отчетливо было слышно, что по дороге идет техника, перекрикиваются, не скрываясь, немцы. Русские же работали в полной тишине, не издавая ни звука, лишь сжимая зубы от холода в руках и боли в прищемленных тяжелыми ветками пальцах. Когда оставался лишь небольшой проход в подземную нору, Соколов понял, что немцы очень близко и вскоре в этом лесу будет много фашистов. Он толкнул Ельчина и указал пальцем в проход в тайник:

– Все туда, места хватит.

– А вы? – Омаев уже помогал спускаться Гуле в подземное укрытие.

– Быстро, вперед! – от жуткого шепота командира пробирала дрожь по всему телу.

Рев моторов все нарастал и нарастал, становилось понятно, что разведчики привели к месту, где держали пленных, целую колонну с машинами. Два подбитых танка замерли на дороге. Немцы будут искать еще один «тигр» и пятьсот безоружных людей, но не советские Т-34 и экипаж танкистов.

Как только скрылась последняя голова под снежным покровом, Алексей закидал остатками хвороста дыру, сгреб обеими руками снег в кучу, еще одну пригоршню и еще одну. Он наваливал сугроб, оглядываясь назад. Вот уже совсем рядом звучит немецкая речь. Голоса были все ближе и ближе, цепочка из немецких солдат шла между деревьев, выискивая следы беглецов. Соколов набрал воздуха и с головой прыгнул в огромный сугроб возле раскидистого малинового куста, побарахтался изо всех сил, чтобы зарыться поглубже, так, чтобы над ним оказался слой снега в несколько сантиметров, и затих.

Немцы шли медленно, рассматривая каждый отпечаток ноги, пытаясь понять, как смогли сбежать и куда могли угнать немецкий танк советские пленные. Только колею от танков и отпечатки сотен ног советские бойцы предусмотрительно замели лапником. Было понятно, что пленные дошли до полянки, а вот здесь их следы рассыпались и терялись в снежных покровах. Немцы шли, будто ищейки, вынюхивая и присматриваясь ко всему, что встречалось на пути. Вот зеленая шинель мелькнула буквально перед носом, почти в метре от лица Соколова. Нервы натягивались от напряжения, он не выдержал и положил руку на пояс, где находилось личное оружие – пистолет ТТ. Немецкий солдат оглядел пространство, больно ткнул сапогом в спину лейтенанта под слоем снега, сплюнул и пошел дальше. Фашисты удалялись, в воздухе еще звенела перекличка на немецком, когда Алексей с облегчением выдохнул – ушли.

Глава 7

Им пришлось еще почти час лежать в ледяном снегу, не чувствуя окоченевшее тело, ждать, когда звуки на дороге – голоса и стрекот моторов – наконец затихнут. Соколов стал подниматься, но по-прежнему старался делать все беззвучно, чтобы немцы не услышали и не вернулись. Он скинул снег, отодвинул ветки и махнул рукой тем, кто скрывался внизу. Заиндевевшие от холода и неподвижности люди начали карабкаться наверх. Лейтенант с удивлением отметил, что почти все вооружены винтовками и автоматами. Ельчин, после того как выбрался на поверхность, объяснил, откуда взялось оружие:

– Тайник партизанский нашли. Под ногами в яме заходили доски, а там боеприпасы. Жаль, еды не нашлось. Я раздал оружие тем, кто еще не ослаб. Некоторые наши товарищи в плену уже больше недели, нас не кормили, давали лишь воду в ведрах один раз в день.

Сам он тоже успел подпоясаться лентой из патронов для винтовки Мосина. Сборный отряд замер, настороженный, ощетинившийся оружием, уже попрощались с жизнью в этих бетонных ледяных стенах без еды и тепла и теперь хотели отомстить своим обидчикам.

Капитан Ельчин отвел лейтенанта в сторону и горячо заговорил:

– Товарищ лейтенант, давайте сейчас атакуем немцев. У нас теперь есть оружие, больше трехсот бойцов, танки, в конце концов. Мы прячемся, как трусы, вместо того чтобы с боем выходить к своим! Так не должен вести себя красноармеец!

Алексей сокрушенно покачал головой:

– Мы на территории, занятой немцами, и их здесь сотни тысяч. Расположение пехотной дивизии в десяти километрах от нас, им никто даже не сообщал о побеге. Достаточно было нескольких танковых выстрелов, чтобы они услышали звуки и прислали целую роту стрелков. Если мы начнем сопротивляться открыто, обнаружим наше расположение, нас выкурят отсюда в два счета. Немцы и так подозревают, что беглецы скрылись в лесу, поэтому сейчас на дороге будет круглосуточно стоять патруль из взвода солдат. До советской территории больше пятидесяти километров, часть людей ранены, некоторые ослабли настолько, что не смогут идти. Я не знаю, сколько в немецкой машине топлива, дизель на исходе в одном из Т-34. Мы не можем атаковать, потом нам не дадут уйти. Я даже уверен, что атака наша принесет больше вреда, чем пользы. Мы убьем сотню фашистов, на их место прибудет тысяча с более мощным вооружением, с техникой и собаками.

– И что вы предлагаете делать?! – от возмущения капитан даже забыл про осторожность, его крик разорвал тишину леса. – Просто сидеть тут, пока кто-то нас не спасет? Да уже через сутки при такой температуре треть из нас замерзнет насмерть. Мы не можем развести костер, не можем растопить воду для питья. Да лучше умереть героем, чем вот так замерзнуть, словно покорное животное!

– Тише, капитан! Не все здесь хотят смерти, – Соколов с раздражением смотрел на Ельчина. Ох уж это командирство, сколько раз он встречал такое отношение к людям. Без цели и смысла, ради собственных амбиций, гордости готов положить сотни людей под дула автоматов. Он же взял себе за правило в годы войны, если можно выйти без потерь, то надо так и действовать. Никакие медали не стоят погибшего человека. Он видел тысячи смертей, на его глазах гибли молодые, полные сил мужчины, умирали и молили о жизни. Поэтому он и сейчас знал точно, надо подавить панику и сосредоточиться на продуманной партизанской атаке, так как они оказались в лесу на положении партизанского отряда – невидимого и бесшумного бойца, который уничтожает противника смертоносными вылазками. Соколов видел, как задел Ельчина его ответ, и понимал, что как бы ему ни нравилась задиристость капитана, он должен найти с ним общий язык. Они во вражеском смертельном кольце, сейчас нет времени для споров.

– У нас есть одно преимущество, я понимаю немецкий и понимаю, что они говорят. Нас не собираются убивать, пленные им нужны для сопровождения офицерского эшелона, ими, как живым щитом, хотят прикрыть отступление генералов вермахта.

Ельчин побагровел от злости, но сдержал себя:

– Хорошо, но какой тогда план? Что мы будем делать? Просто сидеть и ждать Красную армию?

Алексей задумался:

– Нужна серия атак с разных концов лесополосы, так, чтобы немцы не понимали, откуда нанесен удар. Мы их запутаем, оттянем всю технику на другую сторону леса, пока ваши ребята партиями будут уходить из окружения.

– Вы же говорите, у вас дефицит горючего.

– Для коротких забегов на несколько километров хватит, проблема в том, что танки могут действовать только на определенной территории, на узкой полосе вдоль леса, так как не могут пройти между деревьями.

– Это долгий план, он требует подготовки! – возмутился капитан, которому хотелось немедля броситься в бой с немецкими солдатами, караулившими их на дороге.

Алексей и сам понимал, как будет сейчас сложно, не зная сил врага, наметить точки для атак, но попробовать стоило. Это точно лучше, чем просто ждать помощи или безрассудно кидаться в атаку на противника, значительно превосходящего силами. Стараясь сохранить спокойствие, он предложил:

– Дайте мне час, чтобы я наметил план атаки. Мы сообщим в штаб о том, что находимся во вражеском кольце, передадим свои координаты. А потом начнем атаковать.

Капитан кивнул в ответ, хотя по нахмуренным бровям и поджатым губам было понятно, что он недоволен таким решением.

Лейтенант тем временем отдавал приказы:

– Руслан, срочно передай шифрованное сообщение в штаб. Доклад генералу Котову от лейтенанта Соколова. Освобождены пленные советские бойцы, количество более пятисот человек. Укрываемся в квадрате 45.0, на вооружении два танка Т-34. Просим содействия для выхода из окружения. Запомнил?

– Есть, – Омаев видел, как серьезен командир, да и сам понимал, что ситуация тяжелая, чувствовал свою вину в этом.

А Соколов тем временем обратился к пленным:

– Товарищи, я не могу вам предложить еду или воду, даже костер под запретом. Прошу вас, продержитесь еще сутки в таком режиме. Я сделаю все, чтобы вытащить нас из окружения. Вы можете мне помочь, разделитесь на группы так, чтобы в каждой было по пять человек с винтовками и два с автоматами. Тем, кто плохо себя чувствует или болен, я предлагаю спуститься в укрытие рядом с танками. Сделайте из брезента настил на земле, чтобы не стоять. Остальные после деления на отряды получат квадрат и задание, нам надо будет действовать четко по времени, я каждому отряду поставлю боевую задачу. А наша общая цель – измотать немцев бесконечными атаками, уменьшить их силы и проскользнуть там, где они потеряют бдительность.

Говорил он шепотом, чтобы эхо голоса не разносилось по лесу. Люди, измученные пленом, голодом, морозом, что сковывал тело, кивали ему в знак согласия, поднимали вверх свое оружие. Без единого слова в полнейшей тишине он понял – его отряд готов сражаться.

Через час он ставил боевые задачи бойцам, разделенным на группы:

– Сейчас мы проведем разведку, по два человека в каждом направлении. Я разбил площадь лесополосы на квадраты, примерно по два километра каждый. Ваша задача сейчас – осмотреть вашу позицию, собрать сведения о количестве врагов, вооружении и технике, потом незаметно уйти. Всем даю час на рекогносцировку, потом от каждой группы жду информацию.

Младший сержант Омаев ждал поодаль, когда освободится командир:

– Товарищ лейтенант, я с вами в разведку, как обычно?

Алексей в знак согласия кивнул, понимая, что подчиненный ждет от него серьезного разговора. У них не было времени обсудить, что же натворил Руслан, поэтому чувство вины давило на парня, мучая его. Как только они отошли в определенном им направлении, Омаев пристыженно сказал:

– Алексей Иванович, простите меня. Это все я устроил, головой не думал, и вот… Готов понести наказание, любое, какое скажете.

В ответ лейтенант лишь горько усмехнулся:

– Наказать вроде как надо, да только трудно сказать, чего в твоем поступке, Руслан, больше – плохого или хорошего. Вроде как ты все правила армейские нарушил, сбежал на танке, но с другой стороны, скольких людей спас. Если бы не ты, они все погибли бы.

И дальше пошли танкисты по заснеженному лесу в молчании, каждый думал о своем. Руслан в душе радовался тому, что командир у него понимающий, и в то же время сокрушался по поводу того, что по возвращении к своим трибунала ему не избежать. А Соколов прикидывал в уме, как часто можно будет атаковать немцев, чтобы измотать их, заставить отказаться от идеи выкурить из леса сбежавших пленных и использовать их в качестве живого щита. Будто фигуры на шахматной доске, двигались в его голове группы взад и вперед, нанося удары по силам фашистов.

Руслан вдруг вскинул руку – осторожно, близко немцы! Они дружно упали в снег, вжались в ледяную крупу и дальше продолжили движение по-пластунски. Снег забивался в рукава, подтаивая, прилипал к штанам и куртке, находил любую щель в одежде и впивался острой болью, будто крошечный зверек острыми зубками. Под снегом щепки, корни деревьев, острые ветки кустов впивались в тело, расцарапывая кожу даже через толщу формы. Правда, сейчас Соколов не замечал этих неудобств, все внимание его было направлено на переговаривающихся между собой немецких офицеров с подбитых «тигров». Уже рассветало, и он мог хорошо рассмотреть пробоины в бронированных панцерах. Трупы обгоревших и убитых из пулемета ДТ германских танкистов стаскивали к обочине рядовые стрелки. Два офицера, горячо споря, даже перешли на крик. Соколов вслушивался в их речь, стараясь не пропустить ни слова. Он бегло говорил на немецком языке благодаря еще школьным урокам, которые вела немка. Ее сын Макс своего школьного приятеля, Алешку Соколова, во время детских игр научил множеству разговорных слов и выровнял произношение до близкого к своему берлинскому говору.

Омаев еле сдерживал свое любопытство, ему хотелось бы говорить на немецком и понимать речь противника так же, как говорил на этом языке и понимал его командир, ему бы очень пригодилось знание языка во время таких вот вылазок. Да только Руслан окончил восьмилетку в обычной сельской школе, где были всего два учителя, и те вели предметы на смеси чеченского и русского языков.

Круглый, с черными усами офицер вышел из себя от спора и начал колотить по бортам танка, доказывая что-то. Второй крутил упрямо головой и небрежно отмахивался перчаткой от нападок. Усатый выкрикнул еще несколько ругательств, наорал на солдат так, что те вытянулись в струнку с выпученными от страха глазами, побросав инструменты. Германский офицер, красный от ярости, вдруг заторопился в сторону леса, к тому же прямиком направился к месту, где затаились Омаев с Соколовым. Что-то возмущенно бормоча под нос, он принялся осматривать обломанные ветки у деревьев, перебирать пальцами края следов, с каждым шагом все дальше и дальше углубляясь в лес четко по траектории, которой шли до этого Т-34 и захваченный «тигр». Алексей повернулся к сержанту и провел ребром ладони по шее, потом приложил палец к губам, прошелся пальцем по пуговицам ватника и кивнул на немца. Руслан понял его приказ без слов: «Ликвидировать без шума, мне нужна его форма». Он переполз от куста к кусту следом за уходящим в чащу немцем, долго примерялся к прыжку, оценивая расстояние. Наконец одним движением тела поднялся из толщи снега, шагнул, успел одной рукой перехватить офицера за голову, накрепко зажав ладонью рот. Вторая рука наготове с кинжалом хлестко ударила в шею. От мощного удара мужчина дернулся, рухнул вниз. Сержант уложил его так, чтобы поток крови не оставил следов на шинели. Тут же подлетел лейтенант, помог перевернуть еще дергающееся тело на спину, расстегнуть пуговицы и стянуть шинель, пока она не пропиталась от алого ручейка из короткой шеи. Соколов потянул раздетого офицера к сугробу между старыми елями, склонившимися друг к другу под тяжестью густых лап. Одними губами приказал:

– Забросай кровь снегом!

Через минуту снежный пятачок был опять девственно чист, мертвый немецкий офицер застыл, припорошенный снегом среди стволов, все пятна крови скрыл новый слой белой крупы. Танкисты снова замерли в терпеливом молчании, но сейчас лежать в сугробе было чуть удобнее. Под ними было расстелено плотное сукно шерстяной офицерской шинели. Прошло больше десяти минут долгого ожидания, прежде чем немцы спохватились и бросились на поиски пропавшего офицера. Горстка солдат рассыпалась между деревьев, выкрикивая:

– Обер-лейтенант!

– Эй, господин офицер!

– Обер-лейтенант Леманн!

Двое из солдат остановились почти рядом с сугробом, где прятались танкисты, и закурили одну самокрутку на двоих. Вполголоса они что-то обсудили со смешком и направились обратно к дороге. Через полчаса безуспешных поисков пехотинцы вернулись на дорогу разбираться дальше с обгорелыми и окровавленными трупами. Соколов прижал губы к холодному уху Омаева и зашептал, сообщая, что ему удалось понять из разговоров офицеров и рядовых:

– Они не догадались о том, что здесь были советские танки. Тот второй офицер, что отмахивался перчаткой, считает, что пленные каким-то образом сбежали, угнали «тигр» и уничтожили остальные машины. Они оцепляют лесополосу, так как сегодня по этой дороге пойдет эшелон с техникой.

– Из-за чего они так спорили, товарищ лейтенант? – посиневшие от холода губы Омаева двигались с трудом.

– Тот с усами поумнее, настаивал на том, чтобы снова послать в лес пехоту на поиски «тигра». Он переживал, что бывшие советские пленные нападут и обстреляют колонну.

– Правильно переживал! – несмотря на боль в каждой клеточке тела от мороза, сержант торжествующе улыбнулся.

– Поэтому надо было его ликвидировать, слишком близок он был к правде. Шинель нам еще пригодится – есть у меня один замысел. Его исчезновению все были только рады, так он достал рядовых. Они даже искать своего командира толком не стали, посмеялись, что офицера Леманна задрал русский медведь. – Командир указал на дорогу и прошептал: – Они сейчас будут хоронить своих танкистов. Давай к нашим, приведи двух снайперов с винтовками. Возьмите четыре «мосинки». Если уложишься в пятнадцать минут, то нанесем первый удар по немцам.

Руслан кивнул и бесшумно исчез между черными раскидистыми еловыми лапами. Алексей засек время, 09:15. Каждые три часа они будут наносить удар по противнику, так, чтобы ни солдаты, ни офицеры не могли понять, что происходит. И сейчас настало время сделать пробную попытку.

Через четверть часа на огромной высоте вековых сосен среди веток на вершине засели два советских снайпера с винтовками. Каждый наблюдал за тем, как внизу копошатся черные фигурки солдат. Рядовые вырубали топорами стылую землю, сооружая большую могилу; от ветра, гулявшего на вершинах деревьев, у снайперов продрогло все тело, но ни один из них не шевельнулся, чтобы не привлечь к себе внимания. Рядом на ветках лежала запасная винтовка «мосинка», а на коленях замерших стрелков высилась кучка обойм с патронами.

Немцы уложили тела в яму, выбрались на поверхность и выстроились вокруг могилы. Стянули фуражки и пилотки под заунывную речь старшего офицера. Омаев сделал глубокий вдох-выдох, поймал на мушку одну из обнаженных голов и нажал на спусковой крючок. Рука тут же сама повернула рукоять затвора влево, щелкнула пружиной, отводя его до отказа, и дослала второй патрон из обоймы в патронник. Щелк, и затвор встал вправо, выстрел! Второй солдат свалился рядом с краем могилы. Новая пуля – и новая цель! Пять выстрелов уложили первую пятерку, немцы крутили головами, не понимая, что происходит, за десять секунд солдаты вокруг могилы обвалились мешками. Вторая трехлинейка пошла в ход. Выстрел, выстрел – и так пять патронов. Перезарядка! Фашисты, пришедшие в себя после нескольких секунд пребывания в шоке, кинулись бежать. Пули принялись впиваться в их спины, в головы, в грудь, не давая немцам скрыться. Удивленные вскрики, щелканье затвора и свист пуль стихли. За пять минут два стрелка расстреляли больше тридцати патронов, убив всех, кто стоял вокруг могилы. Пока они осторожно спускались со всем снаряжением с почти трехметровой высоты, из-за кустов и деревьев все так же без единого лишнего звука показались пленные. В обмотках, синими от мороза пальцами они принялись споро стягивать с трупов одежду, а затем скидывать мертвых в могилу. Соколов, уже стоявший с лопатой в руках, указал движением подбородка в сторону убитых немцев:

– Быстрее, зарываем!

Люди хватали руками землю, бросали в могилу, закидывая мертвых врагов. Времени было мало. Первая атака вместе с подготовкой заняла почти два часа, они уничтожили около тридцати единиц личного состава. Пора готовить второй удар.

Когда могила была закопана, Алексей так же одним движением головы отправил своих людей в укрытие, а сам затаился в сугробе, ожидая новую партию немецких офицеров. Скоро они обнаружат, что могильщики со своим командиром пропали, и снова будут недоумевать, как могли затеряться в лесу тридцать солдат с офицером.

Лейтенант оказался прав, уже в третий раз по лесу побрела цепочка из солдат, теперь в поисках следов своих сослуживцев. Пожилой фельдфебель в недоумении застыл перед свежей могилой:

– Что за чертовщина, ефрейтор Кениг? Не нравится мне этот русский лес, он будто проглатывает наших. Они похоронили танкистов и после этого пропали! Я начинаю верить в дьявола!

– Глупости! – тощий ефрейтор хоть и бахвалился, но сам так и крутил головой по сторонам, ожидая удара. – Это все пленные. Они напали на них!

– Кучка людей без оружия? Без единого звука? – фельдфебель дернул плечом и нахмурился. – Вот что, ефрейтор, глупости это или нет, я запрещаю ходить в этот чертов лес. Будем ждать, когда пленные выползут оттуда, пару дней без еды на морозе, и прибегут сами. Скорее бы прошел эшелон, тогда пришлют подкрепление. Вечно нам достается самая трудная работа. Пускай те, кто идут в колонне, нас сменят, а мы вернемся в теплую казарму. Невозможно дежурить по двенадцать часов на таком морозе, я уже ног не чувствую! Где это чертово подкрепление? Хотя бы ночь-то нам дадут провести в тепле?!

Ефрейтор тоненько хихикнул:

– Командир сказал, что для оцепления леса прибудет целый батальон пехоты. Расскажем тем, кто прибудет, про пропавшую солдатню, веселая их ждет ночка!

Оба нервно рассмеялись, развернулись и отозвали солдат. Время близилось к обеду, уже никому не хотелось искать на холоде беглецов. От дороги тянуло костром и горячим варевом из котелка. Немцы лениво обшарили небольшой периметр и вернулись к месту своего расположения. Алексей выдохнул, растер белые, окаменевшие от мороза пальцы. Сделал новую засечку – 12:40, в два часа дня пойдет эшелон, и нужно приготовиться к прогону.

13:05. Светившее за серыми облаками солнце освещало спрятавшийся под снегом лес, серую унылую дорогу. Бабенко и его группа затаились за пышным раскидистым кустарником, который пушистые слои снега превратили в огромный сугроб. Они вот уже добрые полчаса сидели в засаде, скромная группа из трех человек.

Во время разведки Бабенко с невысоким хромым мужичком, который назвался Митрофаном, наткнулись на один из постов из автоматчиков-мотоциклистов, прошлись вдоль кромки лесной опушки, так и есть – посты стояли через каждые пару километров. Насчитали три точки, а потом и вовсе наткнулись на сооруженный немцами практически целый лагерь. Если скромные пары бегали суетливо, притаптывали снег вокруг своих мотоциклов или замирали серыми птицами на сиденьях, страдая от сырого лесного холода, то на дороге, где стоял привезший пехоту грузовик, кипела жизнь. Рядовые рубили дрова, разжигая костер и готовя обед, остальные жались к костру, ожидая нового приказа идти в глубину леса на поиски русских. Связист то и дело выкрикивал из грузовика фамилии офицеров, сообщая все новые и новые донесения и приказы, – ждали подкрепление. Массовую позицию Соколов взял на себя, а Бабенко выделил еще одну полевую санитарку в группу и отдал приказ ликвидировать все три отдельных поста по два немца, что караулили выходы к дороге.

Лейтенант понимал, что дает трудное задание, поэтому не приказал, а практически попросил извиняющимся тоном:

– Семен Михайлович, не могу дать больше никого, вот только женщину, она сама вызвалась. Остальные массовую атаку готовят, уже через полчаса пойдет эшелон с новым подкреплением и техникой.

– Ничего, ничего, – успокоил командира мехвод. – Справимся, Алексей Иванович, придумаем что-нибудь.

С первым постом они справились быстро, благо он был самым дальним от шумного бивачного расположения, даже многоголосица и дым костра не доносились на таком расстоянии. Двое солдат в серых шинелях бродили вокруг поблескивающего спицами мотоцикла в попытках удержать ускользающее с каждой минутой тепло. Бабенко и опомниться не успел, как Митрофан вскинул трехлинейку и уложил двумя выстрелами обоих. К нему метнулась бесформенная фигура в ватнике:

– Что же вы делаете? У нас приказ без шума ликвидировать посты, выстрелы могут привлечь остальных фашистов.

Высокая, в пузыре ватной куртки и огромных штанах женщина осуждающе качала головой. Из-за толстой шали, обмотанной вокруг головы и пропущенной длинными концами на грудь, лица ее почти не было видно, виднелся лишь кончик уже побелевшего от мороза носа. Но Митрофан от ее замечания лишь скривился:

– Ишь ты, командирша нашлась, указывать мне будет, када да в каво стрелять. Развелося начальства, – он смачно сплюнул так, что ржавый от табака плевок попал на бок черной куртки лежащей на снегу санитарки.

От его хамства и резкости Бабенко не выдержал:

– Товарищ, вам замечание правильно сделали, никаких выстрелов без моего приказа. Необходимо действовать продуманно, а не стрелять куда вздумается.

Митрофан теперь презрительно сощурился, глядя и в его сторону:

– Ишь нашелся защитничек, княжна да антиллигент вшивый. Пока вы тут выкрутасы свои крутите, немец нас перебьет разом. И меня с вами отправили, с убогими. Все с нормальными робятыми супротив фрицев, а меня к юродивым запихнули. Княжна да профессор, даром что танкист, одно слово – малахольный, – заворчал под нос рядовой.

Он уже поднялся и заспешил к мертвым немецким солдатам. Бабенко, заметив, с каким трудом встает продрогшая до костей санитарка, протянул ей руку и неожиданно извинился:

– Простите, что молчу. Я, когда все закончится, обязательно проведу беседу с этим невоспитанным человеком. Глупые прозвища – это совсем по-детски, сейчас просто не к месту это все. Главнее всего – не нарушать маскировку.

И та кивнула так спокойно и уверенно, что у Семена Михайловича отлегло от сердца. Одним жестом женщина смогла, будто грязь, отбросить оскорбления и ругательства озлобленного Митрофана.

Тот уже шурудил по карманам немцев, снова ругаясь под нос из-за отсутствия добычи. У простых рядовых стрелков не нашлось в карманах ничего, кроме портсигара с единственной самокруткой, прибереженной для коротких минут отдыха. Митрофан чиркнул спичками и с наслаждением затянулся пряным густым дымом.

– Вы что делаете?! – все-таки не выдержал кроткий Семен Михайлович. – Надо как можно быстрее убрать тела под снег, пока не пришла смена. А вы курите, стоите открыто на дороге вместо того, чтобы заняться делом.

– Чего нашли землеройку, пускай прынцесса твоя копаит немчуру. И спасибо скажет трудовому народу, что не к стенке поставили, а разрешили вину свою искупить. Напилася нашей кровушки крестьянской, булок наелась белых в постели пуховой, вот таперича пускай спину гнет, – он снова выразительно сплюнул, содрал с мертвецов автоматы и зашагал к елкам на краю опушки, чтобы скрыться за ними. – А я покараулю, чтобы работала хорошо княжна энта.

Семен Михайлович только набрал воздуха, чтобы снова возмутиться, но женщина мягко потянула его за рукав:

– Не надо, давайте не будем время терять. Его не изменить, оттаскивайте тела к обочине, я пока вырою им яму, – и она зашагала к снежному полю спокойно и быстро.

Там санитарка принялась голыми руками вырывать в снегу углубление, пока сержант, подхватив под спину обмякшие тела, стаскивал одного за другим с дорожной полосы вниз, как можно ближе к растущей снежной яме. Он с усилием перекатывал тяжелых немцев со спины на грудь, снимая с них шинели, при этом старался не смотреть в их остекленевшие глаза и бледные бескровные лица, сосредоточившись на красных, в уродливых ссадинах, со вспухшими на руках санитарки. Они багровели на глазах, наливаясь красными волдырями от копания в холодном снегу на пронизывающем до костей ветре.

– Нет, так нельзя! Это неслыханно, женщине оставлять самую тяжелую работу! Я сейчас ему прикажу вам помогать, я старше по званию, и он должен мне подчиняться, – Семена Михайловича охватила новая волна негодования.

Женщина подняла на него взгляд, из-под платка смотрело худое лицо с изящным профилем и яркими глазами. Она покачала головой, спокойно, даже смиренно сказала:

– Не надо, не создавайте себе проблем. Ни сейчас, ни потом. Я уже привыкла, каждый, узнав о моем происхождении, норовит плюнуть или обидеть. Пускай так, это лучше, чем Колыма или подвалы НКВД.

От ее откровения Бабенко осекся и бросился помогать засыпать мертвых фашистов. Потом, также в молчании, косясь на пустую дорогу, они оттащили мотоцикл с хромированными спицами за молодые ели, чтобы он не был виден с дороги. Санитарка набрала полный подол снега и присыпала кровавые следы на дороге. Теперь отрезок выглядел так, будто здесь не было полчаса назад мертвых немцев и их мотоцикла, лишь белая поземка, выбоины да черная промерзшая земля, вытоптанная тысячами ног, отмеченная следами гусениц и колес.

Успели они вовремя, только Митрофан хотел шагать дальше к следующей опорной точке фашистского кольца вокруг лесополосы, как раздался треск мчащегося мотоцикла. Встревоженная выстрелами, к посту приближалась новая пара из стрелков. Немцы остановились с автоматами в руках, настороженные, ожидающие атаки. И даже не стали спешиваться в страхе перед нападением, лишь лихорадочно крутили головами по сторонам, недоумевая, куда исчезли их напарники.

– Вот же черт их принес, – со злобой прошипел Митрофан, затаившийся под елкой.

Санитарка, не поворачивая головы, ровным голосом отчеканила:

– Их принес не черт, а ваши неразумные действия. Они приехали из-за звуков выстрелов, и сейчас они рассуждают о том, что сюда нужно позвать пехоту и прочесать лес в поисках пропавших мотоциклистов.

– Их нельзя, нельзя выпускать, – от волнения у Семена Михайловича зашлось сердце, неужели сейчас его группа провалит весь план, они ведь подведут сотни людей.

Но Митрофан трусливо зашептал:

– Я туда не сунусь, полоснут пулями, так что кишки все повылезут. Не успеешь в ответ ахнуть.

– Нет, только не стрельба, а то еще больше пехоты сюда пригонят и начнут прочесывать лес. Ликвидировать их нужно тихо, без шума, – мехвод ерзал в снегу, не зная, что предпринять.

Он понимал, что отпустить немцев сейчас нельзя, они доложат начальству, сюда перекинут роту стрелков, которые рассредоточатся вдоль линии леса на расстоянии нескольких километров, а значит, задуманная Соколовым операция провалится. Им придется снова отсиживаться в яме и сугробах, ожидая, когда закончится «охота». Но как остановить мотоциклистов? Даже если броситься на них с ножом или попытаться ликвидировать голыми руками, открытое пространство в пару десятков метров от елей до дороги не даст возможности напасть неожиданно.

Бесшумно отсоединился штык с «мосинки», санитарка вдруг приподнялась на коленях и скинула огромный ватник, обнажив под ним застиранную гимнастерку. Она стянула платок, и ошарашенные бойцы не смогли отвести глаз. Копна золотистых кудрей хлынула вниз, обрамляя, словно драгоценная река, тонкую шею, высокие скулы, молочную белизну кожи – изысканную красоту, словно сошедшую с картины известного художника. Мелькнули плечи и высокая грудь, санитарка уже стаскивала с себя нательную рубаху. Бабенко неловко отвернулся, а Митрофан не сводил жадного взгляда, ощупывая каждый сантиметр постепенно обнажающейся женщины. Но она будто не замечала его сального взгляда, выпрямилась во весь рост, перекинула золото волос на грудь, спрятала под ними штык и прижала его рукой к груди. Так же легко и плавно зашагала в сторону дороги, бросив напоследок:

– Не вмешивайтесь.

Семен Михайлович проводил взглядом обнаженную женщину, ее красивая фигура с округлыми бедрами и тонкой талией не будила сейчас никаких плотских мыслей, вызывала лишь страх за отважную санитарку и жалость к ее мерзнущему на ветру телу. Женщина что-то произнесла на немецком языке, обращаясь к оторопевшим от ее появления мотоциклистам, и призывно покачала бедрами. В ответ довольный водитель заулыбался во весь рот, заглушил мотоцикл и соскочил на дорогу. Женщина подходила все ближе и ближе к немецким солдатам, которые не могли отвести жадный пожирающий взгляд от нежных округлостей красивого тела. Как завороженные, они следили за холмиками груди, точеными плечами и золотыми прядями, что колыхались на ветру в такт шагам санитарки, преобразившейся вмиг в красавицу.

Удар штыка! Второй мотоциклист лишь успел округлить глаза от неожиданных действий женщины и рухнул следом за товарищем от удара штыка, зажатого в руке санитарки. Бабенко с охапкой одежды бросился к дороге, стараясь смотреть себе под ноги, а не на золото волос, окропленное каплями крови. Митрофан без понуканий принялся оттаскивать стрелков к елям, чтобы убрать трупы с дороги, а сам со смесью ужаса и похоти косился на женщину. Та словно и не замечала их суеты, оттирала снегом россыпь кровавых капель с груди и лица, потом выхватила одежду у сержанта и принялась торопливо натягивать ее непослушными от мороза пальцами. Хоть и старалась она сдержаться, но зубы выколачивали дробь от мороза, который проникал, казалось, до самых костей.

После того как мотоцикл и очередные трупы были спрятаны и основательно припорошены снегом, группа из трех человек двинулась дальше, петляя между елями и осторожно всматриваясь в серую ленту дороги, готовая в любой момент нырнуть в пух снежинок, как только покажется новый мотострелковый патруль. Припадая на одну ногу, Митрофан вдруг подобрался поближе к сержанту и отчаянно зашептал:

– Нет, ты видал, вот ведьма, к такой сунешься, и без хозяйства оставит! После немцев нас в расход пустит! Вот как пить дать, штыком ткнет, и поминай как звали.

– Не говорите глупости. Это вы виноваты, что сюда второй патруль примчался, если бы не наша спутница, то они бы нас обстреляли из автоматов. Или устроили бы снова чес по лесу! – оборвал Митрофана Бабенко.

Настырный мужичок не унимался:

– Чего, тоже глаз-то засверкал на ее телеса, баба справная, тут не поспоришь. Ни тюрьма, ни лагерь, ни война ей нипочем, ишь, на солнце аж светится, как масла кусок. Да только, танкист, зря ты рот не разевай, она не нашего с тобой поля ягода. Из бывших, из царских кровей аристохратка. Княгиня Лопухина она. Гнила в лагерях, пока немцы не пошли на родину-матушку. Вот такую дрянь тоже в санитарки взяли, от фрицев отбиваться. Да только помяни мое слово, сбежит Лопухина твоя Гитлеру служить, только отвернемся, а лопухом тебя прокличут. Вон и на ихнем языке как лопочет, приманила их, как карасей на жмых. Улучит момент и дернет, ей там тепло житься-то будет в офицерской казарме. Под бок генералу ляжет, полопочет на фрицевском и пайку щедрую получит.

От его грязных размышлений вслух Бабенко будто током ударило, он вдруг выпрямился, вытянулся и в несвойственной для него военной манере рявкнул:

– Молчать! Ты на боевом задании, солдат! Без приказа командира ни слова!

Хромой удивленно отшатнулся, а санитарка вдруг бросилась к ним и толкнула со всей силы, так что они рухнули в глубокий снежный бурун. Рядовой вдохнул, чтобы что-то возмущенно выкрикнуть, но ему залепил рот рукой Бабенко – на дороге снова затрещал мотоцикл, и не один, а они даже не услышали звук моторов, увлеченные ссорой между собой. А санитарка еле успела стянуть платок, выпростав наружу золотистую охапку волос, чтобы она прикрывала штык в левой руке. Женщина стремительно сделала несколько шагов вперед и вдруг, оглянувшись назад, горячо прошептала:

– С крестом похороните, прошу. Помилуй меня, господи, – и широко зашагала навстречу черным фигурам, что уже остановились на дороге.

Она не обращала внимания на выставленные прямо в сторону ее груди автоматы, присела в заученном в Смольном институте книксене и произнесла на чистейшем немецком языке:

– Добрый день, господа!

– А ну стоять! – выкрикнул один из них.

Но остальные завороженно смотрели на красавицу, которая с испугом смотрела на них ярко-голубыми глазами. От страха под расстегнутым ватником ходила высокая грудь, розовые губы раскрылись, будто звали к поцелую. Фельдфебель первый не удержался и соскочил с мотоцикла.

– Эй, не подходи к ней! – предостерег его осторожный товарищ. – Ты, русская, руки вверх.

Но фельдфебель его уже не слышал, он жадно мял в ладонях нежную кожу, сдирал грубые штаны и рейтузы под ними. Лопухина покорно стояла, не протестуя и не останавливая насильника. Остальные солдаты с хохотом спрыгнули с мотоциклов, срывая свои ремни, освобождая форменные брюки от помочей.

– Тащи ее к мотоциклам, там удобнее разложить, – выкрикнул кто-то из немцев.

Семен Михайлович застыл в сугробе, не понимая, как ему действовать. Солдаты не собирались останавливаться, судя по их решительным действиям. Они оттащили несчастную полураздетую женщину к мотоциклу, на ходу облапывая ее своими ручищами. Вот уже фельдфебель возится со спущенными штанами над обнаженным, распластанным по черной коже сиденья телом. Вдруг удар штыка, второй, третий! С криком повалились сгрудившиеся над Лопухиной солдаты, завывая от боли после неожиданного удара. Штык входил глубоко и метко – в глаз, в горло, так, чтобы наверняка противник погиб через несколько минут от потери крови. Ее удары остановил треск автомата, тот самый осторожный стрелок, что отговаривал фельдфебеля подходить к русской, выстрелил в упор, прямо в нагой белый живот женщины, пули разорвали нежную кожу так, что хлынула пузырями кровь, заливая наготу алым потоком. Оставшийся один из всех на ногах стрелок повалил женщину пинком в грудь на землю и принялся бить сапогами по красивому лицу, отчего во все стороны полетели брызги крови.

– Сдохни, чертова ведьма, сдохни, – он вдруг выхватил с пояса нож. – Ты не умрешь просто так, я тебе устрою мучения перед смертью. Я высеку на тебе имя каждого моего сослуживца. Ты пожалеешь, что не сдохла! Ты…

Договорить он не успел, на затылок обрушился удар тяжелого приклада трехлинейки. Бабенко, не выдержав больше в своем укрытии издевательств над несчастной женщиной, бросился ей на помощь. Немец со стоном рухнул вперед, поднял руку к автомату снова, но второй удар его добил, и он упал на дорогу рядом с санитаркой. Остальные стрелки еще стонали, заливая все вокруг кровью из своих ран, но уже дергались в последних предсмертных судорогах. Санитарка тоже вздрагивала в попытке сделать последний вздох, нежное личико превратилось в замес из кровавых ошметков, потоки крови лились из пулевых отверстий, превращая землю под женщиной в кровавую лужу. Семен Михайлович наклонился к ней поближе, он точно знал, с такими ранениями нет шанса на спасение. Женщина пожертвовала собой, спасая их и остальных. Уничтожила шесть человек голыми руками, одним лишь штыком. Теперь он понимал, почему она попросила похоронить ее с крестом, ибо предчувствовала свою близкую гибель. Ярко-голубые глаза нашли его и озарились вдруг внутренним светом.

– Вы хороший, – расслышал он ее предсмертный шепот. – Крест, пожалуйста… – воздух со свистом выходил из распоротых вражескими пулями легких. – Напишите «Китти Лопухина»… Княгиня Китти…

Яркую синеву подернула прозрачная пленка, взгляд остановился, и глаза остекленели. Тело женщины вздрогнуло в последнем своем мучительном вздохе. Бабенко механически прикрыл ей глаза, побрел, сам не понимая, что делает. В разбросанной по дороге одежде женщины он попытался найти ее документы и очнулся лишь от хрипловатого голоса Митрофана:

– Померла баба, с брюхом простреленным и часу не живут, видал я такое в окопах. Идем, танкист, если найдут их, так на бабу подумают.

– Нет, нет, она просила похоронить ее с крестом, просила похоронить, – заупрямился мехвод, хотя сам понимал, что времени на копание ямы и сооружение даже самого простенького креста у них нет.

Воздух уже дрожал и гудел от десятков машин, что двигались в их сторону. Новое полчище фрицев, мощное, вооруженное, двигалось по дороге, которая содрогалась под тяжелой техникой. Враг был все ближе, и сейчас важен каждый боец, каждая винтовка. Нет времени заботиться о мертвых, их забота и защита нужны живым. Единственное, что успел Семен Михайлович сделать для бедной женщины, – это оборвать две еловые ветки, обмотать их золотистой прядью, соединив в крест. Хоть как-то он выполнил ее последнее желание, оставив рядом с головой самодельный символ веры в лучший мир, где не будет столько боли и страданий для погибшей женщины. Он неумело перекрестил ее сложенными в пригоршню пальцами, не обращая внимания на косые взгляды хмурого спутника, и прошептал:

– Покойся с миром, княгиня Китти.

В то же время Василий Логунов со своим крошечным отрядом в пять человек крутились на пятачке между редких сосен. Уже третий человек приползал обратно с неутешительными новостями – дорогу перекрыли два странных танка.

– Башня – не башня, плоский танк, дырка под танкистов прямоугольная. А пушка короткая, широкая! Ну вообще, как расплющенный танк! – захлебываясь, шептал парнишка, Гафур, водитель Т-34, который немцы подбили на поле боя, а потом пленили угоревшего танкиста, лежавшего рядом с траками обгоревшей тэшки.

– «Штуг» третий это, самоходка, – заключил старшина и почесал в затылке.

Что же делать, после того как они выяснили, что на дороге их караулят StuG III, немецкие артиллерийские установки на танковом ходу? Их всегда немцы ставят для поддержки пехотного наступления, чтобы артиллеристы огнем расчищали путь стрелкам. Поэтому старшина понимал: две САУ на дороге означают, что к месту их осады движется массив немецких стрелков. Им нужно уничтожить бронетехнику, чтобы сразу ослабить немецкие позиции, да только как это сделать? Бросать в схватку Т-34, которые укрыты в огромной яме, опасно тем, что они привлекут лишнее внимание. И без того немцы стягивают к укрытию пленных все больше и больше сил, будто не истощенные безоружные люди прячутся в лесу, а целая армия, вооруженная до зубов, поджидает атаки фашистов в лесной чаще. Он и сам не замечал, что даже кряхтит от тяжелых размышлений, пока остальные ждут его командирского решения, готовые хоть голыми руками биться за свою свободу. Да только битва не получится, танкисты даже машины свои не покидали, опасаясь нападения, они лишь распахнули люки, чтобы не задохнуться в крошечной бронированной рубке САУ.

– Что ж, ребята, нам ничего не остается, кроме неожиданной атаки, – Логунов сам почувствовал, как неуверенно звучит его голос, понимая, насколько рискован и почти невыполним его план. – Надо незаметно пробраться на борт и через люки уничтожить из винтовок фашистов.

– Да как же, товарищ старшина, незаметно, тут бежать почти полкилометра от деревьев до дороги. Снег еще, я на брюхе полз почти полчаса, – возмущенно зашептал Гафур.

Логунов нахмурился:

– Боец, приказ есть приказ, мы должны ликвидировать бронетехнику… – и он замолчал, не решаясь произнести вслух страшную мысль. Приказ должен быть выполнен, даже ценою человеческой жизни.

От его тона парнишка растерянно замолчал, а в их перешептывания вдруг вклинился мужчина в разбитых очках, прижимающий одной рукой к груди винтовку:

– Извините, товарищи. Давайте соорудим катапульту и запустим в открытые люки гранаты, это будет эффективнее, чем наша атака.

Он вытянул вперед руку, и стало понятно, что имеет в виду мужчина. Рука побагровела и раздулась от ранения, пока он был в плену. Осколок либо пуля застряла глубоко в мякоти, ее глубокий ход теперь был полон гноя, а конечность распухла. О том, что раненый чувствует себя плохо, было видно без слов: его мелко без остановки трясло, несмотря на холод, все лицо покрывали бисеринки пота, а лицо отливало жуткой бледностью.

Логунов даже отпрянул в удивлении, бредит рядовой, не меньше, какая катапульта среди снегов и сугробов. Но тот упрямо тряс длинным чубом, наползающим на глаза. Одна рука была занята оружием, а вторую он бережно держал у груди, стараясь не тревожить движениями.

– Товарищ старшина, я сооружу из палок и веток, у хвойных деревьев хорошая пружинистость, нужно всего лишь рассчитать пропорцию из массы связки лимонок и расстояния до танка.

Логунов хмыкнул в усы, но спорить не стал. Какие тут споры под боком у немца, выжить бы любым способом. Его молчание тот трактовал по-своему:

– Товарищ старшина, дайте мне полчаса и кого-нибудь с двумя руками в помощь. Я рассчитаю все, что требуется, даю слово инженера.

– Эх, ну раз инженера, – к профессии этой Василий Иванович всегда относился с уважением, а теперь, прослужив в одном танке с инженером-испытателем Бабенко почти три года бок о бок, безоговорочно верил каждому слову технических специалистов. И он кивнул одному из солдат: – Давай-ка подмогни инженеру. А остальные за мной.

Пока раненый боец с помощником возились, сооружая из веток и палок какой-то сложный механизм, остальные короткими перебежками попытались подобраться поближе. Но ситуация стала еще хуже. Им удалось пройти буквально с десяток метров, и как только их черные ватники замелькали между деревьев, немецкие САУ открыли огонь на поражение. Рядом вскрикнул один, за ним второй боец, получив легкое ранение от осколков рвущихся над головами фугасов.

– Назад, – просипел Логунов и тоже по-пластунски на животе принялся отступать.

От досады он даже не обращал внимания на кровавую влагу на своем лице, не замечая, что и его задел шальной осколок и вспорол кожу на виске. Задыхаясь от волнения и суетливого отступления, бойцы замерли в укрытии за огромным снежным валом. Логунов оглядел ребят – напуганы таким отпором, растеряны из-за того, что не получилось осуществить задуманный план. Командиру только остается искать внутренние силы, чтобы поднимать бойцов на новую атаку, зная, что кто-то из этих ребят обязательно погибнет. Погибнет, но дойдет до конца, уничтожит общего врага.

Старшина прислушался к звукам на дороге: самоходки гудят, но скрипа снега под сапогами не слышно, немцы боятся высунуться из своего бронированного укрытия, понимая, что в лесу их сразу встретит отряд отчаянных беглецов.

От мрачных мыслей его отвлекло скромное покашливание позади.

– Товарищ старшина, готово все. Разрешите опробовать метательный механизм?

Опять этот инженер, как же не вовремя. Василий Иванович отмахнулся от него, пускай делает, что хочет. Они уже в такой опасной ситуации, что хуже и не станет, если инженер метнет связку из РПГ-40, которые даже за кольцо дергать не надо. Эти противотанковые снаряды для борьбы с бронетехникой взрываются при ударе о твердую цель.

Инженер радостно закивал и бросился к своему помощнику:

– Ну давай, Аркуша, как мы с тобой репетировали.

Рядовой с разбегу прыгнул на палку, привязанную портянкой к поперечной балке. От его прыжка самодельный ковш из сплетенных еловых лап, закрепленный на толстой длинной ветке, взлетел и выкинул свой смертельный груз – три фугаса РПГ. Тяжелые болванки со свистом ушли в небо. Все вокруг замерли в ожидании, куда же попадут фугасы. Они вытягивали шею, но высовываться из-за высокого снежного намета было опасно, самоходки караулили каждое движение внутри леса.

Взрыв и грохот металла! Осколки башни, охваченной огнем, взлетели так высоко, что их было видно даже из укрытия. Инженер кинулся обратно к своему устройству, принялся здоровой рукой укладывать новые снаряды бережно, словно ребенка в люльку. Потом бросился к снежному выступу, высунулся, чтобы оценить расстояние, и вскрикнул от боли. Вторая САУ грохнула новой серией выстрелов. Ошарашенные невидимым нападением русских пленных, от которого вместо первой самоходки дымила теперь искореженная груда металла, немцы палили куда попало.

Инженер, зажимая рукой половину лица, торопился назад к своему метательному орудию. Кровь заливала ему лицо, один глаз повредил осколок от немецкого снаряда, но мужчина не обращал внимания на серьезное ранение. Он переставил основание катапульты на десять градусов по правому флангу, подтянул настройку из портянок и ремней. Наконец махнул рукой своему помощнику – давай! Тот снова обрушился всем телом в прыжке на деревянное перекрестие. Связанные вместе нательной рубахой гранаты взлетели вверх, описали дугу и опустились в прямоугольный вырез рубки немецкой самоходки. Взрыв разорвал бронированные внутренности, башня перекосилась набок и выпустила наружу черные ленты дыма. Логунов, вне себя от радости, бросился к изобретателю и заключил его в объятия:

– Ну инженер, молодчага! Показал немцам русскую смекалку.

Мужчина слабо улыбнулся в ответ и вдруг отяжелел на руках у старшины. Рука безвольно соскользнула с лица, обнажая окровавленные кости и пустую глазницу. До последней секунды, даже после того как осколок сорвал ему половину лица, он боролся с врагом. С раненой рукой, наполовину слепой инженер не терял голову, считал, думал, не обращая внимания на боль и неработающее тело.

Старшина с закипающими внутри слезами бережно опустил погибшего на белый снег, провел крепкой ладонью по единственному глазу, запоминая навсегда ставший умиротворенным взгляд: «Спи спокойно, неизвестный герой, ведь мы даже твоего имени не знаем». И тут же он повернулся к своему скромному отряду:

– Ребята, вперед! Он погиб, чтобы мы жили и гнали фрицев с нашей земли! Отомстим за каждого, кто отдал свою жизнь в этой войне. Вперед!

Возле костра с кипящей жидкостью толпились немцы. Очередь выстроилась кольцом с извилистым хвостом, каждый норовил хоть немного погреться у огромного костровища, ведь впереди еще долгие часы дежурства.

– Эй, – от деревьев к толпе шагал незнакомый офицер, худощавый, с мрачным лицом, руки убраны за спину. – Что за бардак, с каких пор в немецкой армии все кормятся из общего котла? Ефрейтор Кениг, отвечайте, что за нарушение правил?!

Ефрейтор так и замер, только щеточка усов дрожала от страха перед выволочкой офицера на глазах у солдат:

– Господин офицер, я…

– Молчать! – рявкнул Соколов, одетый в шинель убитого офицера. – Отвратительный обед, я угощу вас кое-чем другим.

С этими словами он вдруг выкинул вперед руку, в которой лежала связка гранат, и швырнул их в огромный костер. Сделал он это так быстро, что солдаты замерли с разинутыми ртами, не понимая, что произошло. А офицер вдруг бросился прямо в грязь под днище заглушенного бронетранспортера. Костер взвился вверх черным фонтаном из осколков, которые со свистом полетели в кольцо из солдат. С криком на землю рухнули сразу несколько десятков человек, ефрейтор Кениг выронил котелок из рук и бросился следом за офицером в укрытие, прячась от рвущихся в костре гранат и разлетающихся от них смертельных осколков. Да только стоило ему опуститься в грязь к клиренсу бронемашины, как незнакомый офицер покачал головой:

– Господин ефрейтор, вам места здесь нет, – и выпустил пулю из табельного ТТ ему прямо в лоб.

Тех, кто еще мог двигаться и пытался отползти от жуткой воронки, что образовалась на месте обеденного котла, снайперы добивали из укрытий выстрелами. Останками немецких тел была усыпана вся дорога. С отвращением спотыкаясь о трупы, капитан Ельчин подошел поближе, Логунов рядом боролся с позывами рвоты от жуткого вида кровавой массы вперемешку с жидкостью из котла и обгорелыми дровами. Когда командир выбрался из своего укрытия, то, к их облегчению, не приказал снова маскировать трупы снегом. Но чтобы скрыть следы нападения, они решили выстроить стеной вдоль обочины два «ханомага», на которых прибыли бойцы для патрулирования территории.

Соколов взглянул на часы – 14:10, они не укладываются в график.

– Давай! – отдал он полушепотом приказ.

И в ста метрах от места взрыва начались работы. Голыми руками, не имея опыта работы саперов, пленные принялись укладывать взрывчатку на отрезке в 300 метров. Алексей рассчитывал, что даже когда сдетонирует заряд, то техника не сможет сразу остановиться и по инерции будет сдвигаться вперед, превращая колонну в нагромождение горящего железа. Капитан Ельчин показал ему простенькое приспособление – на длинную полоску ткани были нанизаны гранаты, а для утяжеления остаток ткани обвязан в тугую петлю вокруг сучковатой ветки:

– Вот такой оснасткой закидаем остальные грузовики, ветки будут цепляться за выступы на машинах и не слетят на дорогу.

– Хорошо, – Алексей указал пальцем на восток. – Слышите гул? Они уже идут. После атаки все сразу отступаем в лес, в наше укрытие.

– Есть, товарищ командир, – капитан помедлил и задал вопрос, который так его мучил. – Когда же все-таки мы сможем прорваться и уйти к своим? Мы ведь совершили две вылазки, сейчас будет третья. Боеприпасы тают, раненые чувствуют себя все хуже. Ночь для нас может стать смертельной, в такой мороз без тепла мы не доживем до утра, даже несмотря на то что удалось раздобыть немецкую форму.

– Да, товарищ капитан, поджимают нас немцы. Вы сами слышали доклад тех, кто ходил на разведку, по всей линии лесополосы несут охрану патрули, незаметно из леса нам не выйти. Все больше и больше кидают сюда сил, уже партизанский тайник нам не поможет. Единственный шанс вырваться отсюда – взорвать колонну с подкреплением. Согласен с вами, сутки станут для нас смертельными. Поэтому придется рисковать, чтобы прорываться дальше к Красной армии. – Алексей нахмурился и решительно сказал: – Вот что, один из грузовиков не закидывайте гранатами, поставьте стрелков, чтобы уничтожили солдат, но сама машина нам нужна на ходу.

– Хорошо, товарищ Соколов, – кивнул Ельчин и захромал к кучке людей с винтовками.

Но по его ссутулившимся плечам, поджатым в рукава ладоням Алексей видел, что главный их враг теперь еще и крепкий мороз, что становился все сильнее с каждым часом. Температура воздуха снижалась, и люди начинали двигаться медленнее, экономя тепло тела. Те, кто лежал сейчас в укрытии под снегом и ветками рядом с бронированными бортами танков, уже и двигаться не могли. Они, свернувшись в калачик, впадали в спасительную дрему перед тем, как окончательно замерзнуть. Соколов понимал, что, пока кольцо вокруг лесополосы разорвано хотя бы в одном месте, надо уходить как можно быстрее. Непонятно, как сделать невидимыми для немецких патрулей полтысячи русских пленных, но он должен найти решение.

Глава 8

На горизонте солнце согревало последним теплом воздух перед тем, как уйти за горизонт. Стрелки показывали 14:40 на наручных командирских часах. Красный от полуденного солнца воздух дрожал и окрашивался черными разводами от выхлопов из труб нескольких десятков грузовиков. Они шли по шоссе под охраной StuG III, самоходок с низкой посадкой и мощной артиллерией, оснащенной качественной оптикой. При виде знакомых очертаний германской САУ Соколов вздохнул с облегчением, у мощной оснастки самоходки есть один недостаток: инженеры не спроектировали у нее площадки для пулемета. Поэтому из тяжелого орудия можно вести прицельную стрельбу на дальние расстояния, но для ближнего боя САУ бесполезна. Следом за махиной на гусеничных траках катились грузовики. Весом 4,5 тонны мощные Büssing-NAG с мягким тентованным верхом везли живую силу и матчасть – под брезентовым укрытием подпрыгивала на скамейках германская пехота, в огромных кузовах тряслись снаряды, провизия для вермахта, даже специальный санитарный автомобиль марки MAN шел в середине колонны.

Неожиданно под днищем САУ взметнулся огонь, от удара взорвавшегося тротила самоходка подпрыгнула и вылетела на обочину. Пламя перекинулось на следующий грузовик, тот с размаху пролетел мимо тяжелой техники и тоже кувыркнулся колесами вверх от сработавшей взрывчатки. Грузовики один за другим вытягивались огненной цепочкой, загораясь от новых взрывов. Дорога превратилась в полосу пламени. Из-под тентов показались головы немцев, но они не решались выпрыгивать из машин, несмотря на крики офицеров. Со стороны леса сверху, где раскачивались вершины деревьев, на тенты полетели подожженные полоски из портянок с гроздьями гранат. Грохнул первый взрыв, пламя мгновенно расползлось по брезенту, следом застрекотал АК в руках Руслана. Подстреленные солдаты повисли на борту, не давая остальным выбраться наружу. Дым густыми клубами поднимался все выше и выше, пламя разрасталось, пожирая все вокруг. Новые самодельные бомбарды продолжали валиться на крыши тентов, подпаливая одну машину за другой. Только в стекло крайней машины, просвистев, попала меткая пуля и пробила голову водителя. Он дернулся, попытался выскочить прочь из кабины, но уже мертвый свалился мешком на землю под колеса своего грузовичка.

– Давай! – уже не сдерживаясь, выкрикнул Соколов.

По его приказу единственную негорящую машину окружили бывшие пленные, Ельчин прострочил из автомата длинную очередь по брезентовому тенту, но за тканевой стенкой никто не закричал.

Соколов уже бежал к своему отряду, в его голове мгновенно созрел план.

– Капитан, отгоняй машину обратно, туда, где вас в плену держали. Затаись до условного сигнала, груз частично скинь. Оставь для маскировки четверть.

Ельчин заглянул под тент – кузов забит мешками и коробками. Он забрался внутрь кабины. Машина запрыгала по ответвляющейся дороге в сторону черного здания, где их держали в плену.

Лейтенант Соколов повернулся к дороге. На ней еще гудело пламя, дожирая грузовики, немецкие солдаты даже не пытались сопротивляться. Опаленные и измазанные гарью, они сами собирались в кучку рядом с хвостом колонны. При виде офицерской шинели один из них робко начал спрашивать, что произошло, кто на них напал. Но командир танкистов сурово приказал своим ребятам с рожковыми автоматами в руках:

– Никого не оставлять в живых!

Хотел отвести глаза, но не стал – смотрел, как падают тела под пулями, с криком умирают люди. Он не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Вы ехали сюда, чтобы убить нас, поэтому жалости к вам нет! Им не нужны свидетели, которые доложат абверу о нападении сбежавших пленных, пусть германские офицеры гадают, кто ликвидировал сегодня тысячи единиц живой силы и десятки боевой техники. Когда все было закончено, огонь стал опадать. Соколов вздохнул с облегчением, массовый удар они нанесли, теперь немцы еще не скоро оправятся и притащат сюда новые силы. Пока кольцо прорвано, надо уходить, да только без хитрости по вражеской территории им не прорваться. Он приказал своему отряду:

– Снимайте с убитых шинели, быстрее, те, что без пятен крови! Логунов, Бабенко, Омаев, берите с собой десять бойцов и грузите в танки тех, кто не может идти. Возвращаемся на старый склад, туда, где держали пленных.

В глазах у бойцов застыл немой вопрос, они не понимали, что замыслил командир. Тем не менее все беспрекословно подчинились его приказу. За сегодняшний день каждый из маленького отряда убедился, что молодой лейтенант умеет сражаться с врагом, и не только в танке. Все усилия, которые они приложили, не пропали даром, и дорога теперь свободна. Только почему он опять тянет с выходом к своим, к советским позициям?

Когда уже два Т-34 и «тигр» оказались на площадке, откуда вчера вечером бежали пленные, Соколов наконец мог говорить свободно, а не одними жестами или короткими фразами шепотом:

– Товарищи, нас очень много, пятьсот с лишним человек. Но нас мало для того, чтобы расчистить путь до самой линии фронта. Пока только получилось выйти из вражеского окружения. Пока немцы не знают, что мы вышли из леса, и будут продолжать поиски там, они стянут новые силы к этой территории. Для этого им понадобится время, и в этот короткий отрезок времени мы отсюда ускользнем. Выдвигаемся в ночь, нам предстоит пройти до линии фронта около пятидесяти километров через вражеские позиции…

Соколов замолчал, слова вдруг кончились от тяжелого ощущения страха. Ведь он предлагает им пробираться по территории, где нет привычного разделения на свою и чужую территории. Здесь невозможно спрятаться, во время ранения никто не поможет добраться до госпиталя. Только опасность их поджидает на этом пути. Если остаться, то замерзнут те, кто слабее, кто потерял много крови и силы. Если прорываться к своим, наоборот, рискуют погибнуть те, кто еще активен, первым хватается за оружие и вступает в бой.

Вдруг от толпы людей, хмурых и окоченевших от холода, отделилась тоненькая фигурка:

– Товарищи, я лейтенанта Соколова знаю по рассказам своего жениха, Руслана, – на бледном личике глаза у Гули сияли, как два уголька. – Он тоже танкист! И я верю, что он нас выведет. Мы спасемся! – она стремительно шагнула к Соколову и положила узкую ладошку ему на рукав шинели. – Мы пойдем за вами, ведите! Я уверена, что вы найдете выход и мы вернемся к своим! И остальные в вас верят!

Только что насупленные и будто замороженные люди вдруг закивали, зашумели:

– Да чего уж там, вон фрицам какой сюрприз устроили!

– И дальше прорвемся, лейтенант!

– Голова у тебя за троих, думай, а мы сделаем!

Капитан Ельчин поддержал общие слова:

– Товарищ Соколов, я тоже поначалу не верил, что получится. Да только вы доказали нам, что хитростью можно многого добиться. Вырваться из окружения удалось, и с оккупированной территории выйдем! Командуйте!

Алексей тяжело вздохнул, как же будет трудно. Они уже проворачивали такой трюк с немцами, но вчетвером, а сейчас пятьсот человек. Он кивнул:

– Хорошо, прошу вас, слушайте внимательно. Ошибка одного человека может привести к гибели всего отряда!

Пленные столпились поближе, ловя каждое слово танкиста.

Дежурный настороженно уставился на приближающуюся колонну из танков и тентованного грузовика. «Тигр» у него опасений не вызывал, а вот идущие позади советские танки… Откуда они взялись на территории, оккупированной немецкой армией?

Он привычно взмахнул рукой, и танки замедлили движение. Пока дежурный шел вразвалочку, косясь на солдат в немецких шинелях и пилотках, что сидели на люках советских машин, Соколов не переставал кривить губы в раздраженной гримасе. Он должен быть убедительным – высокомерным и раздражительным, как ведут себя все офицеры по отношению к рядовым в армии Гитлера. Офицерский состав – это белая кость, даже полевые командиры, а рядовой состав – лишь пушечное мясо или предмет для насмешек по поводу их необразованности и деревенских привычек. Сам же за маской презрения скрывал досаду – они ошиблись в расчетах, рассчитывая, что на их пути не попадется пропускной пункт. И все-таки нарвались на недавно выставленное заграждение и патруль из десятка пехотинцев. Вчера в это же время и на этой же дороге тридцатьчетверкам удалось беспрепятственно пройти по пустой асфальтовой полосе, а теперь рачительные немцы уже успели соорудить преграду из свежеоструганных бревен и выставить патруль на дороге. Он мысленно принялся считать количество стрелков: шесть человек стоят у костра, двое на проверке документов. Вот в тех кустах что-то черное виднеется, нет ли там еще парочки припрятанных грузовиков или БТР, на которых за ними могут броситься в погоню. Дежурный уже стоял рядом с броней танка, в чьих внутренностях в этот момент замирал от напряжения Руслан. После краткого инструктажа по вождению «тигра» ему пришлось сесть за руль, Бабенко и Логунов заняли места за рычагами советских машин. На люки тридцатьчетверок посадили нескольких крепких ребят с автоматами, предварительно нарядив их в трофейную немецкую форму. Такой же ряженый водитель – капитан Ельчин сидел за рулем германского «бюссинга», с тревогой вслушиваясь в немецкую речь. В кузове дрожали за стеной из мешков остальные, тонкое заграждение тряслось на кочках, норовя развалиться. Мужчины придерживали его изнутри, стараясь, чтобы стена выглядела естественно, создавая ощущение, что грузовик полон провизии или боезапаса, а не людей. Тяжеловоз, рассчитанный на груз в 10 тонн, трещал и стонал от такого количества пассажиров внутри, люди стояли, прижимаясь друг к другу до боли. На каждой кочке или повороте впору было выть от боли, сжимающей ребра. Только они молчали, сжимали зубы, терпели и молчали, не обращая внимания на невыносимую духоту, боль и холод. Надо потерпеть до границы между фронтами, а значит, и до обретения свободы. Еще десять километров, еще пять. И вдруг такая опасность! От ужаса, что их сейчас обнаружат, беглецы, казалось, перестали даже дышать.

Караульный перехватил недовольный взгляд офицера, но упрямо бросил:

– Документы!

Командир танкистов небрежно дернул плечом:

– Ты что, не слышал о том, что сегодня русские напали на нас на 41-м километре? Я везу русские танки в обмен на нашего генерала, которого взяла в плен советская пехота. Полковник эсэс Штольц дал мне личный приказ произвести обмен, какие тут могут быть документы.

Соколов лихорадочно перебирал в голове, что бы еще такое сказать, чтобы его история вышла более достоверной. Хотя, кажется, дежурный поверил в его рассказ или просто испугался недовольства вышестоящего чина. Он еще раз кинул недовольный взгляд на танкистов на бортах советских танков – вроде бы все в порядке, танкисты, правда, какие-то молчаливые, ни словом не обмолвились между собой, пока он беседует с офицером. Но танковые войска всегда стояли особняком от остальных подразделений армии, у них свои порядки. Напоследок решил все-таки высказать внутреннюю тревогу:

– Что-то никто не говорил, что нашу колонну разгромили советские танки.

– Сообщу генералу, что какой-то караульный требует от него доклад о результатах боя с русскими. Лично приедет и отчитается перед тобой. Как твоя фамилия и номер военной части, идиот?

Дежурный нахмурился, махнул в ответ рукой – проезжай, ухватился за бревно, чтобы оттащить его конец в сторону и дать возможность танкам проследовать дальше. Соколов, переодетые советские воины на тридцатьчетверках вздохнули с облегчением – получилось, они прорвались через границу, их план сработал!

Неожиданно рыкнул мотор, и из черноты ночи выскочил целый взвод «троек», легких немецких панцеров. Башнер головной машины выкрикнул:

– Эй, господин офицер, стойте! Нам нужна ваша помощь, баки почти пусты. У вас есть запас топлива?

Алексей отрицательно покачал головой, «тигр» двинулся по своей траектории, но командир танковой группы никак не унимался, он направил свою машину наперерез «тигру» и окликнул:

– Господин офицер, невежливо отказывать фронтовым танкистам, не поверю, что вы не хотите спасти своих товарищей по оружию, – и вдруг осекся, ткнул пальцем в белый номер рядом со свастикой. – Эй, это же танк, что украли русские пленные, в сводках был этот номер.

Патрульный так и застыл с открытым ртом и бревном в руках. Очнулся он уже через пару секунд, вскинул автомат и, нацелив на переодетых танкистов, выкрикнул:

– Стоять, документы!

Но Соколов среагировал быстрее, они предусмотрели и такой вариант развития событий. Если вдруг в их план вмешается что-то непредвиденное, то все вереницей уходят вперед, а панцер, в котором находится командир, прикрывает побег. Поэтому он сейчас выкрикнул, еще не опустившись в люк, на русском языке:

– Разворот, левый фланг!

Руслан резко выкрутил руль, и тяжелый «тигр» снес «тройку» в сторону своим бортом, освобождая путь для остальных. Т-34 протаранил заграждение из бревен и тоже откатился в сторону, пропуская идущих следом. Самое важное – вывезти грузовик с людьми из зоны огня. Теперь Т-34 выстроились на месте сломанного заграждения, чтобы закрыть дорогу от преследования. Немецкий грузовик взревел мотором и на самых высоких оборотах поскакал по ямам дороги, увозя пленных к нейтральной территории. Никто и не заметил, как тонкая фигурка под крики остальных на ходу выпрыгнула из грузовика и покатилась по обледенелой земле в кювет.

Советские танкисты сейчас не видели ничего, кроме немецких «троек» в панораме прицела. Соколов уложил снаряд и теперь крутил настройки огромной пушки, про себя уговаривая остальных: «Уходите, уходите!» Он понимал, что в советских машинах остались лишь мехводы, там некому наводить орудие, заряжать и стрелять из танковой пушки. Т-34 стоят, как стена, прикрывая отход грузовика, при этом сами не могут нанести удар.

– Руслан, – из-за поврежденной системы внутренней связи ему приходилось перекрикивать гул работающих механизмов. – Сдавай назад, встань так, чтобы закрыть тридцатьчетверки.

Омаев кивнул и принялся выкручивать руль, маневрируя тяжелой бронетехникой. Алексей плотнее прижался к налобнику визира, оптика у немцев отличная, да и расстояние для выстрела всего триста метров – невозможно промахнуться. Огонь! Выстрел пришелся прямо в башню «тройки», сдернув конструкцию с креплений и сварного шва. Металлическая «шапка» сдвинулась так, что обнажились внутренности танка. Ошарашенные атакой «тигра», внутри метались танкисты, израненные осколками, они в шоке пытались выбраться из машины, хватаясь руками за оплавленные края танка.

Второй выстрел ударил с такой силой, что машина дернулась и качнулась назад, левый борт рядом с переборкой и топливным баком вспыхнул синей палью, которая побежала оранжевой лентой по корпусу и вдруг с грохотом превратилась в высокий столб пламени. Потеряв командира, танкисты остальных «троек» в ужасе отводили свои машины в стороны. Алексей крутанул башню и нашел в визире нового противника. По левому флангу на него нацелилась пушка «ягдтигра», тяжелая самоходка, созданная на базе такого же «тигра», но с еще более мощной артиллерией. Вместо башни – бронированная рубка и 128-мм нарезное противотанковое орудие. Его поспешно слепили немецкие инженеры по приказу генералов вермахта в безуспешных поисках оружия, которое сможет противостоять советским танкам. Получился уродец с огромным носом, тяжелый, неповоротливый, который мог работать лишь как пушка, а при езде почти сразу ломался.

Да только сейчас Соколову было не до технических тонкостей. Внизу Омаев ругался последними словами, выворачивая руль и дергая все рычаги подряд. От снаряда «ягдтигра» их машину заклинило, теперь и без того неопытный водитель совсем растерялся, не понимая, как сдвинуть махину с места. «Тигр» дрожал и трясся, выскабливая гусеницами колею во льду, и никак не мог тронуться с места. «Ягдтигр» снова вытянул длинный железный хобот в его сторону, и в этот момент «семерка», которой управлял Бабенко, вдруг сорвалась с места, обошла беспомощно замерший «тигр» и на полном ходу врезалась, так что удар башни пришелся прямо по стволу пушки. Тридцатьчетверка была слишком легкой, чтобы снести 70-тонного монстра, поэтому Бабенко протаранил самое слабое место машины – его длинное орудие, чтобы оно заклинило или повело в сторону и нарушило выверенную геометрию выстрелов. Башнер в рубке «ягдтигра» в бешенстве принялся крутить дулом, наводя его на цель. Новый удар! Тэшка отважно бросалась на махину, всем корпусом нанося удары по пушечному стволу и толстым гусеницам.

Соколов перелез вниз к рычагам:

– Давай помогу, что не срабатывает?

Омаев беспомощно развел руками, с отчаянием взглянул в прибор видения, увидев, как Бабенко таранит бронированного великана. Соколов тоже принялся крутить руль, щелкать тумблерами на панели, прислушиваясь к вою двигателя. Он потянул ручку передачи вниз, пытаясь дать задний ход:

– Понял, заело переключение скоростей.

Вот только Руслан его уже не слышал, парень стремительно поднимался вверх, зажав в руке связку гранат. Он скатился по броне «тигра» вниз, с усилием швырнул связку под днище противника и стал обратно карабкаться по броне к танковому люку. Внутри машины Соколов сурово его окрикнул:

– За рычаги, сейчас же!

Грохнула связка запалов по левому флангу, от взрывной волны качнуло тридцатьчетверку, она с гудением начала снова отходить назад прочь от дымящегося «охотника за танками». Удушливый дым все сильнее валил из-под днища, артиллеристы САУ один за другим бросились выскакивать через люк своей бронированной рубки и бежать в поисках укрытия к костру. Там их ждала пустота, все охранники с поста в ужасе попрятались как можно дальше от стычки танков. Лишь «тройки», осмелев, снова пошли в атаку.

Лейтенант выкрикнул новый приказ:

– Руслан, задний ход!

Омаев растерянно протянул:

– Там же наши, товарищ командир.

– Да, их надо потеснить. У них нет снарядов, им надо спасаться, отходить!

Командир не проговорил вслух то, что Руслан понял и без слов: они вдвоем останутся на прикрытии отступления, самая важная задача выполнена – люди спасены, сейчас только они могут не дать немцам перехватить грузовик и тридцатьчетверки, помочь им преодолеть такие тяжелые километры до первой линии обороны Красной армии. Поэтому он плавно потянул рычаг передач, так что панцер широкой кормой принялся теснить советские танки. Те тоже начали пятиться. Через несколько десятков метров Бабенко с Логуновым поняли замысел Соколова и, подав знак фарами, покатились по дороге в сторону советской территории. Логунов поглядывал на Бочкина, лежащего без сил на сиденье радиста, понимая, что внутри все вскипает от протеста – не может он бросить свой экипаж, командира и пулеметчика! Да только в армии и тем более на войне нет места для эмоций, вместо них строгая дисциплина и подчинение приказам командира. Советские танкисты в «тигре» остановили свое отступление и выставили против приближающихся «троек» мощное дуло. Соколов уже заправлял в казенную часть снаряд, бросился к визиру и начал крутить ручки наводки башенного орудия. Сейчас все решает скорость, легкие панцеры подтягивались все ближе и ближе, сокращая расстояние. Их мощности не хватит для дальнего боя, а вот вблизи бронебойный снаряд способен пробить сто миллиметров брони «тигра». А вот для них такое положение невыгодно, огромное дуло и мощь пушки Panzerkampfwagen VI больше рассчитаны на дальний прицельный огонь, сила и вес зенитной оснастки утяжеляют машину и не дают маневрировать во время сражений на расстоянии меньше одного километра. Сейчас же между танками отрезок дороги сокращался все быстрее, а внутри «тигра» у единственного башнера зарядка и наводка занимали долгие драгоценные секунды. Наконец в перекрестие попала черная башня одного из панцеров III. Выстрел! Снаряд пробил броню и выстелил перед башней черную гарь. Наверху откинулся люк, танкисты, суетясь, спасались из подбитой машины, но не успели спрыгнуть на землю, как сдетонировал боезапас во внутренностях танка. Рвущиеся снаряды разодрали бронированную оболочку изнутри, взрывная волна раскидала тела танкистов во все стороны, а сверху на них хлынули осколки раскаленной брони.

Соколов на гибель врага не смотрел, он вытаскивал из укладки и устраивал на площадке казенника новый снаряд. Он мысленно отсчитывал секунды – пять на отправление заряда в механизм пушки, еще пять на наводку. Залп! Следующая «тройка» дрогнула от удара, мощью выстрела ее дернуло на соседнюю догорающую машину. На дороге напротив «тигра», выплевывающего огонь из своего дула, теперь кружились всего два панцера, да только они подобрались слишком близко.

Залп, и башня наполнилась грохотом, от которого, казалось, сейчас разорвется голова. Попадание! И даже оно не остановило лейтенанта, он, качаясь из стороны в сторону, ухватился за переборку и подтянулся к ящику со снарядами, подхватил тяжелый снаряд. Один, два, три, четыре, пять – отсчитывали время внутренние часы. Непослушные руки промахивались, криво укладывая болванку. Быстрее, быстрее, пока он может двигаться и прицеливаться, то будет защищать танки и людей за его спиной.

Тридцатьчетверки в это время преодолевали по пустой дороге последние километры. Они шли медленно, будто сомневаясь в своем решении оставить командира и радиста один на один с отрядом немецких танков. Вот начала замедлять движение и ушла в крутой поворот «семерка». Машина приостановилась. Не глуша двигатель, из люка показался Бабенко. Со взволнованным лицом, без шлема, он махал руками, чтобы привлечь внимание второго мехвода – Логунова. Тот тоже остановил размеренный бег тэшки и бросился к люку:

– Что случилось, Сема? Ранило?

– Нет, нет, – Семен Михайлович сокрушенно крутил головой. – Василий, я вернусь, не могу я так, взять и бросить командира.

– Это же был приказ, Семен, приказ уходить к советским позициям! – Логунов, опытный военный, не мог даже представить, каково это – не подчиниться командиру.

Но Бабенко, который к армейской дисциплине не привык даже за три года войны, вздохнул и проговорил:

– Вася, я возвращаюсь. Не могу я наших парней вот так бросить. Ты поезжай, доложи о происшедшем в штаб, чтобы предателями нас не считали. И нашим родным… – он замялся, не хотел говорить о такой близкой смерти. – Да ты знаешь, как все сделать.

И нырнул в глубину танка, чтобы не слушать возражения старшины. «Семерка» взбила траками поземку на дороге и с крутого поворота ушла обратно туда, откуда до сих пор раздавались выстрелы и грохот боя. Логунов, растерянный таким поступком, несколько секунд стоял в люке, не понимая, как действовать дальше. Он спустился вниз, коснулся несколько раз рычагов фрикционов, чтобы тоже развернуть тэшку, и, взглянув на бледного Кольку, покачал головой. Без снарядов его танк бесполезен, лучше он сейчас на высоких оборотах рванет по дороге, чтобы привести к месту боя поддержку.

«Продержитесь парни, час продержитесь», – прошептал он и выжал педаль газа.

Семен Михайлович приоткрыл передний щиток, чтобы лучше видеть дорогу, свет фар в серых сумерках качался вверх-вниз от клевания «семеркой» носом над глубокими ямами. Он еле успел выжать рычаг фрикциона и вывести тэшку в занос, когда неожиданно перед носом мелькнула тонкая фигурка. Мехвод еще ничего не успел понять, как броня загромыхала под легкими шагами. В люк спрыгнула девушка с длинными косами. Замерзшая, с красным от мороза личиком Гуля воскликнула:

– Как хорошо, что вы вернулись! Нельзя, их нельзя там бросать одних. Им надо помочь! Где у вас снаряды, я умею заряжать. Мне Руслан рассказывал, как это делать.

Она заметалась по темному пространству танка в поисках болванок. Огорошенный Бабенко горько воскликнул:

– Нет снарядов, пустой танк! Мы просто пойдем им на помощь, я не знаю, как мы их спасем.

От ужасного открытия Гуля охнула и зажала себе рот ладошкой. Она спрыгнула с машины и прибежала к танку Бабенко, чтобы помочь спасти жениха. Она так была рада тому, что Т-34 развернулся обратно, а не бросил ребят. Но вдруг оказалось, что она все так же бессильна, что не может помочь спасти танкистов.

Бабенко, не поворачивая головы, со всей силы жал на педали. Бессмысленный поступок, наверное, они совершают сейчас, направляясь к «тигру». Но так велят им совесть и сердце.

Соколов, задыхаясь от дыма, что повалил с правого подбитого борта машины, добрался до наводки и снова прильнул к панораме. Глаза слезились, горло драло от едкого дыма, и все же он не отпускал наводку пушки. Огонь! Еще одну «тройку» охватил огонь – из черной дыры все выше и выше поднимались оранжевые языки пламени. Из последних сил Алексей ухватился за болванку снаряда, грохнул ее в казенник, всем телом навалился, укладывая заряд. От дыма голова у него шла кругом, перед глазами уже плыли черные круги.

– Руслан, огнетушитель, найди его. Пожар в танке!

Понятливый чеченец перевалился через сиденья и ползком двинулся по днищу, нащупывая предметы. Из-за черной гари во внутренностях танка уже ничего не было видно. Соколов скинул шинель и прижал воротник к лицу, горло горело огнем, легкие разрывало от боли, ему хотелось вдохнуть всей грудью, но он знал точно – делать этого нельзя, едкий дым очень опасен. Каждый вдох – это шаг к смерти от удушья внутри танка, отравление угарным газом происходит быстро. В панораме все линии расплывались, картинка с каждой секундой все больше темнела. Он потянул ручки, сосредоточился на секунду, чтобы сетка прицела легла на башню «тройки», и руками, грудью, всем весом навалился на спуск заряда.

Грохот выстрела, черный шлейф в воздухе, и панцер остановился на ходу, словно наткнувшись на невидимую стену. Германский танкист успел за мгновение до пробития отправить залп в маску орудия на башне «тигра». Снаряд вонзился в бронированный лист корпуса и разорвался, так и не пробив закаленный лист стали.

Внутри вспышка перед глазами ослепила башнера, он вскрикнул и рухнул без сознания на пол, где Руслан слабеющей рукой нащупал огнетушитель и теперь пытался вывернуть запор, чтобы потушить тлеющий огонь. От густого черного дыма он хрипел, чувствуя, как по телу идут конвульсии, больно скручивая конечности. Он захрипел от боли в горле, пальцы соскользнули с круглого бока баллона, и Омаев отключился.

«Семерка» неслась все быстрее и быстрее, Бабенко, внимательный и чуткий к звукам двигателя, сейчас не обращал внимания на то, что мотор ревет на предельных оборотах, выжимая максимальную скорость. Мехвод в ужасе смотрел на «тигра», застывшего посреди дороги, его почти окружили «тройки», но не стреляли. Несколько человек выбирались из машин, осторожно поглядывая на тлеющий «тигр». Но тот молчал, его экипаж больше не открывал огонь. Гуля, которая увидела то же самое в обзор командирской башни, в ярости кинулась к пулемету:

– Получите, получите, твари! – длинные очереди одна за другой уложили на землю тех, кто выжил после выстрела Panzerkampfwagen VI.

Не дожидаясь, пока «семерка» остановится, отважная девушка кинулась к люку.

– Стой, стой, ты куда? Это опасно! Нельзя, может рвануть! – Бабенко пытался ее остановить, крутя головой, глядя то на дорогу, то на Гулины ноги в кирзовых сапогах, что стремительно исчезали в люке тэшки.

Он остановил танк, с трудом выбрался наверх, от долгих усилий над тугими рычагами ноги не слушались, подламывались на каждом шагу. Он спустился на землю, досадуя на свою медлительность:

– Стой, нельзя! Остановись!

Да только проворную девушку было не остановить. Ее фигурка уже возвышалась над башней «тигра». Гуля скинула громоздкие сапоги и наматывала теперь портянку на лицо, перед тем как нырнуть в металлическое кольцо, откуда удушливым столбом курился черный дым пожара. Бабенко снизу выкрикнул:

– Это опасно, стой! Ты не сможешь их вытащить наверх! Там боковой люк внизу, найди его, я помогу.

И сам бросился в обход длинного корпуса к небольшому аварийному люку, который устроили немцы для эвакуации и погрузки снарядов на небольшой высоте, почти над линией гусеничных траков.

Гуля набрала воздуха в легкие, задержала дыхание и нырнула в черную гарь, будто в воду. Не открывая глаз и не дыша, она стала ощупывать периметр помещения, чтобы найти танкистов. Рука наткнулась на чью-то голову, она отработанным жестом подхватила отяжелевшее тело, подтянула к себе. Оттолкнулась всем телом, поволокла свой груз. Одной рукой она поддерживала парня под спину, а второй водила по стенке танка. Пальцы больно ударялись о выступы, края приборов, но наконец нащупали тугие заглушки. Ей пришлось оставить раненого и навалиться всем весом хрупкого тела, чтобы сдвинуть тугие винты. Гуля жала так, что кожа на руках лопнула и по ним хлынула кровь, и все-таки тугие задвижки поддались ее яростному напору. Дверца люка качнулась и сдвинулась лишь на несколько миллиметров. Силы ее покидали, грудь разрывало от мучительного желания сделать вдох. Она ударила кулачком в безуспешной попытке открыть тугую дверь. Вдруг та распахнулась под крепкими пальцами Бабенко, и Гуля со стоном втянула свежий воздух, снова набрала полные легкие, изогнулась изо всех сил. Две тонкие руки вцепились что было силы в гимнастерку, потянули и подтащили к отверстию лейтенанта Соколова. Бабенко подхватил тяжелое тело командира и вытянул его из внутренностей «тигра». А девушка снова стала ползать по железному брюху, вытянув вперед руки, обследуя пространство внутри танка, и про себя звала: «Руслан! Руслан!» Вдруг справа раздался стон, она метнулась туда и в зазоре между сиденьями водителя и радиста наткнулась на спину парня, который лежал навзничь, застряв в проходе. Она дернула его туда-обратно, но не смогла сдвинуть из-за того, что нижняя часть туловища застряла в узком проеме. Тогда девушка наклонилась к самому уху и прошептала, теряя последние остатки вдоха: «Руслан, помоги мне, ты должен выбраться сам, я не смогу тебя поднять». И тот услышал родной голос через горький дурман дыма, через черноту, что почти его поглотила. Парень забил ногами со всей силы, вывернулся и рухнул на дно танка, освободившись из ловушки. Гуля перехватила его и двумя руками сдвинула тело к проему, где были видны руки Бабенко. Тот тянулся, чтобы помочь ребятам. Еще рывок! Голова сержанта свесилась, показавшись в отверстии. Бабенко рывком вытащил Омаева из черного смога, следом на землю рухнула Гуля, задыхаясь от усилий и дыма. Все лицо у нее было перемазано в саже, но глаза победно сияли – получилось!

Лейтенант Соколов открыл глаза, но ничего вокруг не увидел. Перед глазами плавала чернота, все вокруг раскачивалось от тряски, привычно лязгал металл тэшки. Очертания чьих-то рук мелькнули перед лицом, и к губам прижалось горлышко фляжки:

– Пейте, – он узнал голос Гули. – Пейте, надо много пить, у вас отравление угарным газом. Но сейчас все хорошо, все в порядке.

Он сделал глоток, горло ужасно саднило, изнутри поднялась волна тошноты, его вырвало.

– Это ничего, так и должно быть. Пару дней, и придете в себя.

Лейтенант почувствовал, как девушка заботливо вытерла ему лицо влажной ветошью, а сильные ладони приподняли голову. Он снова открыл глаза, очертания стали четче, Алексей смог разглядеть Руслана, бледного, но с широкой улыбкой. И Гулю, которая замерла над ним, раскачиваясь всем телом в такт движениям Т-34.

– Пожар, в танке был пожар, – горло и губы не слушались, выдавая хриплое сипение вместо слов.

Но Бабенко на сиденье водителя его сразу понял:

– Да уж, товарищ командир, чуть не угорели вы. Вот девчонка молодец, спасла вас, вытащила.

Соколову хотелось сказать спасибо, но язык не повиновался, прилипнув к гортани. Зато получилось улыбнуться, так они и ехали до границы фронтов в звучно рыкающей «семерке». Улыбались друг другу, будто говоря беззвучно: «Все закончилось, мы живы!» А за бортом танка сверкали первые лучи солнца.

На нейтральной полосе Бабенко воскликнул:

– Ждут! Смотрите! – и указал на вереницу из танков и БТР, которые мчались по дороге.

Едущий навстречу в танке Логунов облегченно выдохнул – вот она «семерка», живая, вернулась!

Уже через десять минут десятки рук помогали им вылезти из тэшки. Спасенные пленные, танкисты да просто незнакомые люди радостно хлопали бледного лейтенанта по плечу, пожимали руки и благодарили. Вдруг толпа расступилась, и генерал Котов в шинели нараспашку сделал несколько шагов к молодому командиру. Соколов, бледный после нескольких минут удушья в горящем танке, еле держался на ногах, он попытался выпрямиться, в голове уже звучали слова оправдания, ведь свои обещания он не выполнил. Прошло уже больше двенадцати часов с тех пор, когда они выдвинулись на поиски беглецов. Поэтому теперь Котов может выполнить свое обещание, отправить их всех под трибунал. Пускай, раз виноваты, то надо быть готовым понести наказание. Штрафная рота, лишение звания, военно-полевой суд – пускай все это будет, главное, что пятьсот человек живы, главное, что Руслан вернул свою невесту. Вон они стоят рука об руку, оба белые после переживаний, с полосами сажи по всему лицу, но живые.

Комдив вдруг протянул руку и крепко пожал танкисту руку:

– Товарищ Соколов!

Все члены экипажа «семерки» в ужасе замерли, сейчас их отправят под замок, потом суд и окопы штрафников. Но Котов только сильнее сжал руку:

– От имени командования Красной армии объявляю вам благодарность за освобождение из лап Гитлера пленных советских граждан, – и, наклонившись чуть ближе к уху, вполголоса произнес уже строгим тоном: – Я о твоем геройстве в штаб докладывать не буду, пойду навстречу. Орденов теперь не жди, лейтенант, считай, что обменял их на то, что в штрафбат не попал.

Соколов смог лишь кивнуть в ответ, язык и горло неимоверно болели, не давая сказать и слова. Да и генерал не услышал бы его ответ из-за криков толпы вокруг. Освобожденные пленные и танкисты кричали во все горло, наконец не боясь, что их услышит враг: «Ура! Победа! Ура!»

Content

Сергей Иванович Зверев
В котле сатаны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8