Георгий Шумаров

КРУГЛЫЙ СТОЛ НА ПЯТЕРЫХ

Глава I

Отпустите мне ночь

тихую и бездумную.

Возьмите себе утро

исели в густой, темноте редкие освещенные окна. Через несколько шагов он оглянулся еще раз и увидел, что дом скрылся. Теперь уже бесполезно было ждать, и Николай зашагал быстро.

Она бродила с ним до двух часов ночи, но разве это что-нибудь значит? Может, человеку, чтобы не умереть от любопытства, просто необходимо бродить по ночам?

В подъезде она стала серьезной. А он подумал бог знает что и несколько минут стоял под ее окнами. А потом, шагая по улице, вслушивался в ночную тишину — не застучат ли вслед за ним ее безрассудные, отчаянные каблучки? И только сейчас в отрезвевшем его мозгу возник простой вопрос: а откуда он взял, что она безрассудная и отчаянная?

Остывали дома после дневной жары, засыпали дома — ни света, ни беготни по лестницам. Деревья топорщили обрезанные сучья. Кружило тополиный пух под фонарями.

Он шел по ночной пустынной улице и чувствовал, какое у него легкое и послушное тело. Тело экзаменовало его по анатомии, тело изощрялось в каверзных вопросах, а он отвечал, как отличник. Ему бы сейчас ничего не стоило взбежать по лестнице стоэтажного дома, отплясать на самом верху сарабанду и хулигански скатиться вниз по перилам.

Ночь полна вопросов, но вопросы звучат мягко, приглушенно, они как будто отступают перед его радостью. Он заставил себя подумать о жене, шел и думал спокойно и беззлобно. И так же спокойно он подумал, что никого не обманывает.

Теперь он вспомнил ту мелодию.

У него в ушах постоянно звучала музыка. Иногда она будила по ночам, и он долго ворочался, пока музыка не затухала где-то за его сознанием. На улице она несмело подлаживалась под шаг, а потом становилась властной и навязывала ему свои ритмические причуды.

А сейчас зазвучала мелодия, которую Тоня напевала в подъезде. Она запела, чтобы не молчать. А ему показалось бог знает что. Он постоял под ее окнами, и вальс не выходил из головы. Но Тоня не открыла окно и не помахала рукой. Она не бросилась за ним вслед, не прижалась к нему и не сказала ничего. И Великанов, отойдя от дома, не мог вспомнить трудной мелодии, только шаги стали плавными и легкими. Сейчас вспомнил, — в низком регистре, как осенняя капля, стучит и стучит нота.

На углу газанула машина и, повернув налево, поймала фарами одноэтажный ряд домов, деревья, выкрашенные под березки, а еще дальше — желтую стену больничного корпуса.

В темноте Николай разглядел водоразборную колонку. На ее бетонированной площадке вздрагивало копытце с водой — падали редкие капли. Когда он умылся, из-за угла снова качнулись фары притормозившей на повороте машины. И снова с темными окнами зажелтела стена больничного здания.

Николая догонял человек. Великанов не оглянулся, но пошел медленней.

— Дай прикурить, — попросил мужчина. Ростом ниже Николая, полы пиджака распахнуты, грудь исполосована тельняшкой.

Николай похлопал себя по карманам. Достал спички. Пела в ушах Тонина музыка. Где он ее слышал до этого?

— Эт-ты, брат ты мой! — протянул дядя. — Ликеро-водочный завод горит. — Он почмокал губами, наклонившись над спичкой, и пошагал дальше, хромая на одну ногу.

Великанов посмотрел в сторону вокзала. Над ломаной линией крыш и в пустом провале между домами вздрагивало желтое облако. Темнота пробовала удержать его, но отступила, и тогда проявились щербатые печные трубы — пожар разгорался.

Коля бросился к больнице. Из окошечка проходной глянуло лицо дяди Миши, сторожа, — злое от ночного беспокойства лицо. С пандуса у приемного покоя съехала санитарная машина, потом другая. Их вынесло в открытые ворота, на улице они засигналили громко и настойчиво.

В вестибюле он столкнулся с Золотаревым, который сегодня дежурил.

— Зови ребят! — коротко бросил тот и исчез в дверях.

Николай побежал вдоль корпуса. У трехэтажного здания, где они жили, навалены бревна и кирпичи — богом забытый корпус, второй год ремонтируют. Ах, как нужен фонарь человеку!

В коридоре он чиркнул спичкой и, рванув дверь, закричал:

— Ребята, подъем!

Включил свет. Вразнобой сопели трое.

— Черти, всем в больницу!

Три примятые подушки — казенное застиранное бельишко. Зарубин проснулся первым, заморгал, ничего не понимая. Карпухин сел с закрытыми глазами, почесывая волосатую грудь.

— Горит ликеро-водочный завод, — коротко объяснил Великанов. Он быстро снял рубашку и надел халат прямо на майку. Ребята привыкли к ночным побудкам, не очень расспрашивали Николая.

— Ночью утомленные народы выезжают на ликер, на воды, — продекламировал Карпухин. Он с трудом нашел свои очки — это было самым главным, когда Виталий одевался.

— Ах, Коля, мы вчера смотрели киноштучку. «Дни любви» называется. — Карпухин потянулся. — Можешь себе представить, когда заснет мужчина после такого фильма!

Дима Зарубин застегнул ремешок часов, заявил убежденно:

— Чепуха. Разве так надо воспитывать молодежь?

— А я лежал и слушал, — продолжал Виталий, — как ворочается Дима Зарубин: музыка! Приятно, когда и женатика разбирает.

Крикнул басом Глушко:

— Одевайтесь, хлопцы!

На его широкой спине разошелся не по росту сшитый халат.

Из-за хирургического корпуса выпирало зарево пожара. Там, у вокзала, небо было светлее. К больнице подходили машины и быстро уходили.

В приемном покое над двумя носилками склонились врачи.

— Лариса Васильевна, будьте готовы развернуть обе операционные на втором этаже, — сказал главный хирург Кустов.

Николай подошел к Золотареву. У того засучены рукава халата, пальцы теребят резиновую трубочку фонендоскопа.

— Ну как?

Андрей пожал плечами.

— Есть смертельные случаи?

— Вроде нет.

Митрофан Яковлевич Кустов распределял обязанности:

— В приемном покое кроме сестер остаются два хирурга и два стажера, — он показал тонким пальцем на Карпухина и Глушко. — Дежурная бригада идет делать свои дела в экстренную операционную. Что там у вас? — повернулся к дежурному. — Аппендициты? Очень хорошо. Еще трое занимаются обработкой пострадавших. Вы поедете с сестрой, — палец главного хирурга пришелся на Золотарева, — туда поедете, на пожар. Вот так. Остальные пока в резерве, будут ждать моих указаний.

Он подергал шеей, как будто ему мешал ворот рубашки, и вышел.

Минут через десять Великанов и Карпухин поднялись наверх. Пока Николай украдкой курил у окна, Карпухин, примеряя фартук, говорил взахлеб:

— Бодрый еще старичок Митрофан Яковлевич. Нравится мне его свента плишка. Как у ксендза — святая плешь, — он засмеялся.

Николай бросил сигарету в ведро.

— А ты где шлялся? — спросил Виталий.

— По душевные грибы, по сердечные ягоды ходил, — отшутился Великанов.

— Остановись, женатик! Как тебе не стыдно, женатик?

«Не надо товарищеского суда, — думал Великанов, направляясь к операционной. — Отпустите мне ночь тихую и бездумную. Возьмите себе утро. Судьба свела нас в областной больнице на целых четыре месяца. Отпустите мне эту ночь!»

Стаж три года. Три года в участковой больнице. Очень много работы и очень малая хирургия. Надо наверстать эти три года за четыре месяца стажировки. Ты новичок. Шуршат в голове добрые толстые учебники. От тазиков резко пахнет нашатырем. Мутнеет горячая вода, и скрипят чистые руки.

Саше Глушко повезло. Он сразу попал в районную больницу и за год научился делать большие операции.

У операционной сестры усталые глаза. Когда-то с мастерством к человеку приходит усталость. Берегись, хирург! За хорошей книгой, за вкусным чаем, за навязчивой мыслью о предстоящем отпуске тебя подстерегает усталость. Неужели он когда-нибудь устанет?

Стерильный халат почти шоколадного цвета. Это от температуры. Санитарка привстает на цыпочки, надо наклонить назад голову, чтобы ей легче было завязать маску.

Карпухин и Глушко внесли больного.

— Открытый перелом бедра, — сказал Глушко. — Петр Степанович просил приготовить металлический стержень.

У пострадавшего бледное лицо. Он едва слышно стонет, когда его перекладывают на стол. На бинтах расплывается кровавое пятно — красное в центре и желтое по краям.

— Коля, — шепчет Виталька Карпухин, — Золотарев смылся домой. Я поеду на пожар.

— Сейчас придет Цыганков, — сказал Глушко, и они ушли с Карпухиным.

У больного очень бледное лицо. Взгляд безучастный, испарина на лбу.

— Какое давление? — спросил Николай.

Сестра хлюпала надувной грушей, тыкала кружочком фонендоскопа в локтевой сгиб. Пожала плечами:

— Не определяется…

Вбежал Петр Степанович. На ходу натягивая маску, крикнул:

— Переливать!

Увидел, как молоденькая сестра забегала около больного — то йоду ей, то салфетку, — и кивнул Николаю:

— Давай секцию!

Секцию? Ножик дрожит, кровь заливает рану. Где она, эта вена? Через кожу казалась в палец толщиной. Где же эта проклятая вена?

Лицо у больного совсем белое. И нос острый, как у покойника. «Черты лица заострены», — шуршит в голове толстый учебник.

Петр Степанович выхватил скальпель у Великанова.

— Несмышленыш, — процедил он, — крупорушка!

«Отпустите мне ночь тихую и бездумную!..»

Где они, бездумные ночи хирурга?

Плохо устроена у тебя

нервная система, поэт

В машине сон моментально прошел. Врут про поэтов, что они не спят ночами. Прекрасно спят. Вот когда они едут на пожар, тогда другое дело. Тогда их поднимают по тревоге. Какой уж тут сон?

Стрелка на спидометре прыгала. Пролетали заборы и дома, мелькали деревья. Интересная поэтическая находка: в городском парке растет дерево, на коре которого не вырезано ни одного инициала. А? Невероятно! Невероятность — услада для поэта.

Карпухин пошарил в кармане, но вспомнил, что так и не купил блокнота. Спиной через стекло он чувствовал дыхание симпатичной сестрички. Маленькая такая, как мышка-норушка, глазастая и серьезная.

«Я мышка-норушка, мою девственность нарушь-ка!»

Завалились в кабине набок — круто повернул шофер. Полыхает-то, полыхает как! «В сто сорок солнц завод пылал…» Хорошо, что Золотарев отказался ехать. Желчному человеку не оценить такого зрелища.

Теперь машина пробиралась медленно, посигналивала, притормаживала. Народ только из уважения к красному кресту расступался на дороге.

Машину остановил милиционер и показал куда-то шоферу.

— Есть пострадавшие?! — крикнул Виталий.

Милиционер махнул рукой, У него растерянное лицо, Ей-богу, растерянное — светло, все видно!

У Виталия запотели очки.

— Слушай, — попросил он шофера, — давай побыстрей. А?

Они подъехали к какому-то дворику. Невдалеке за высокой кирпичной стеной шумело отчаянное, отвратительное пламя.

Виталий выпрыгнул из машины и бросился к воротам завода.

— Стой! — кто-то крикнул сзади.

Стой! — пусть вопят трусы и наблюдатели, всякие телохранители и делопроизводители.

Спокойная рука сжала Виталькино запястье.

— Доктор, успокойтесь!

Карпухин оглянулся.

— Где пострадавшие? — спросил он, тяжело дыша.

Гражданин указал на ворота дома. Виталий кивнул. Ужасно дрожали руки. Плохо устроена у тебя нервная система, поэт. С такой нервной системой только на собраниях выступать. «Дорогие товарищи! Настало время покончить с тяжелым наследием прошлого. Отрешимся от верхоглядства, тунеядства, пижонства и многоженства!»

По двору бегал человек, громко стонал и размахивал руками. У человека обожжены кисти и предплечья.

К Виталию подлетела сестричка, мышка-норушка.

— Морфий? — спросила она.

— Обязательно.

— И стерильная повязка?

— Может, какую-нибудь мазевую? — предложил Виталий.

— Не надо, — отрезала сестра.

Пожар утихал. По лестницам как будто спокойнее ползали пожарники. Спокойнее подходили и уходили машины.

— Молодцы! — удовлетворенно сказал пожилой гражданин, который остановил Виталия. — Всех рабочих подняли. И склад сохранили.

— Смертельных случаев не было? — спросил Карпухин.

— Нет, — охотно ответил гражданин, — человек шесть пострадало. Один сломал ногу, крепче всех ему досталось. У остальных ожоги.

— Говорят, ликеры текли прямо по канаве, — рассказывал молодой парень, — ложись и не вставай.

— Нет, пьяных не было, — возразил пожилой. — Молодцы, ребята!

«Все в порядке, пьяных нет, как сказал один поэт», — про себя декламировал Виталий. К нему вернулось приподнятое спокойствие трибуна. Сестричка ловко перевязывала обожженного. Симпатичная, маленькая, глазастая. Боже, а талия-то, талия — изваяние! Ах, талия Наталии!

— Вас Наташей зовут? — спросил он.

— Нет, Валей, — глаза девушки едва заметно улыбнулись.

Ну да. Ах, талия Наталии, такая ж и у Вали…

В стороне толковали рабочие.

— Ликер — что? Ядрености в нем нет, одна вредность. Вот спирт — он для нутра хорош.

— А у нас сейчас в деревне самогонку гонят — ни одни розыск не унюхает. Возьми и съешь кила три сахару и палочку дрожжей, а после выпей меру воды и ложись на печку вниз животом. Эге, только впитывай!

— А то еще было, — припомнил третий. — Бабка в городе задумала промышлять самогон. Запустила на кухне аппаратуру, а сама за сахаром пошла в магазин — не рассчитала, стало быть. В магазине, я так думаю, ей задурили голову. Приходит она домой и слышит — вроде как пыхтит кто-то. Испугалась бабка, налетчики ей почудились. Я так думаю — денежки у нее водились. Боком, боком — и на улицу, к милиционеру: так, мол, и так, собственность гражданки в опасности. Ну, милиционер пошел вызволять. Заходят — и впрямь пыхтит кто-то! Подкрадывается к кухне милиционер. «Стой! — кричит. — Пристрелю!» Смотрит, а там аппаратик попыхивает, зелье варит. Пришлось оштрафовать бабку по всей строгости закона.

Рабочие смеялись. Даже обожженный улыбался. Легче стало парню.

— Вы бы ехали, — посоветовал пожилой Карпухину. — Если что — тут дежурят машины из городской больницы и из железнодорожной. Да вряд ли что будет — одолели пожар.

На углу, где стояла их машина, Карпухин увидел девушку в серой юбочке. Темные волосы мудрено уложены на голове. Красивая и одинокая, скрестила руки, зябко поглаживает плечи. Будет математиком она. В пользу этой мысли сноска: у нее, как формула, сложна трехэтажная прическа.

— Простите, вы не из пединститута? — подбежал к ней Виталий. — С физмата?

— Нет, — улыбнулась она.

Дальше застопорило. Вот так всегда — начнет Виталий Карпухин смело, а потом вдруг заробеет, потупится, глупости начнет мямлить.

— Все равно могу вас подвезти, — заверил он. Надо ломать характер, надо вставать на горло собственной нервной системе.

— Скажите, как же это могло случиться? — спросила девушка.

— Правила противопожарной безопасности, — уклончиво объяснил он и добавил:

Глупый громоотвод:

всю жизнь отводил гром от вод.

Не ожидал он заботки —

еще отводить гром от водки!

И опять она улыбнулась, а он, вскинув очки, мысленно стал добираться до ее сути, но не успел ничего решить.

— Валя, — сказал Виталий подошедшей сестре, приютите гражданочку. У нее ангина и осложнение на суставы.

Хлопнули дверцами, поехали. Город пошел на машину домами, телефонными будками, первой утренней пылью и скрежетом проснувшихся трамваев.

Карпухин чувствовал спиной через стекло два горячих личика: мышки-норушки и той, которая не из пединститута.

Так принято говорить — слабость.

Какая же это слабость?

Андрей посмотрел в окно. Было уже совсем светло. С пожаром, как видно, справились — над крышами просто голубело небо. Он вышел в коридор и быстро помыл руки. Надо переходить на квартиру. Пять врачей живут в отвратительной, неотремонтированной комнате. В коридоре кучи песка и глины. Главный врач занят переводом котельни на газ, и ему не до стажеров.

Андрей как-то зашел к нему. Рассказал, как они плохо устроены. Каждый из них приехал на специализацию не по собственному желанию. Их требования законны: даже стола нет сносного!

Главный покачал лысой головой, поглядел на большие часы в углу кабинета.

— А вы староста? — спросил.

— Нет, я просто понахальнее…

У Семена Анатольевича Липкина милая улыбочка и лысина такая яркая, что над ней можно греть руки. Он подробно расспросил Золотарева о его районной больнице, поругал нерасторопных строителей, а в заключение сказал:

— Так вот, коллега, я могу сейчас позвонить в облздравотдел и попроситься в отпуск, а вас буду горячо рекомендовать на свое место. Сядете вы в это самое кресло и будете обихаживать стажеров. Знаете, что я вам обещаю? — Главный загнул один палец на руке: — У вас взлетит на воздух котельня от недосмотра. И во-вторых, — сник другой пухлый палец на руке главного, вы сможете достать только стол.

После этого и появился круглый стол в их комнате.

Около кроватей белые зигзаги от известки, которую таскают на ногах. Чертова жизнь! У себя в районе он добился, чтобы ему выстроили домик из двух комнат.

У него образцовая больница. Дважды он принимал иностранные делегации. Чехи зашли к нему домой и хорошо отозвались о больнице: «Добрже, добрже!»

К сожалению, не все идет гладко. Порой надо сцепить зубы и говорить какому-нибудь остолопу с врачебным дипломом, невыносимыми обиняками объяснять, что он глуп, — вот уж находка для медицины!

Административную работу трудно совмещать с хирургией. Он знает немало примеров, когда хорошие главные врачи так и не смогли стать приличными клиницистами. От медицины все время отвлекают хозяйственные дела: то света нет, то топлива, то продукты надо заготовить или выехать в облздравотдел на совещание. А больные не ждут, они поступают в больницу и днем и ночью, и их надо оперировать, хоть с ног вались.

Андрей устал. Когда ему предложили специализацию по хирургии, он так и решил — надо отдохнуть. Черта ли в этой специализации? Бывший хирург района за два года так натаскал его, что сейчас Андрей только посмеивается над желанием ребят ассистировать на пустяковых операциях. Впрочем, у Зарубина это не назовешь каким-то горением. Он просто дисциплинированный школяр — ужасно при его подлости.

Не любит он таких людей. Ему даже смеяться над ними трудно. Хочется выругать — это короче и доходчивее. Но у Мити есть все задатки начальника: ему чихать на то, что о нем говорят. Сегодня он поймает где-нибудь Андрея за пуговицу и будет долго пилить тупым ножом наставника:

— Видишь ли, я вынужден тебе сказать как староста, что ты не поехал на пожар и, значит, покинул свой боевой пост. Мне кажется, что администрация больницы не преминет сделать отсюда определенные выводы.

Ну что ему ответить? Андрей не обладает неторопливой рассудительностью Великанова и голодным, всепожирающим остроумием Карпухина. Не наделила его природа и кулаками Саши Глушко — они у того иногда сходят за аргументы.

Что ему ответить? Несчастье Зарубина в том, что место бухгалтера в облтопе ужи занято.

Андрею все здесь надоело. Утренние конференции — на них больше говорят о пищеблоке и котельне, чем о лечебном процессе. Обходы больных — педагогически они построены неправильно и преследуют цели только практической хирургии. Операции — все четыре месяца стажеров будут ставить ассистентами, а на заключительном совещании будут ждать от них благодарности за науку.

Виноват — писанины в изобилии. Заполняй истории болезни вновь поступивших, веди дневники, пиши протоколы операций. Это есть, этого сколько угодно!

Его разозлил сегодня главный хирург. А послать туда, на пожар, Золотарева! Дать ему фельдшерскую сумку с таблеточками и бинтиками — и пусть орудует! По Сеньке, мол, и шапка. Распорядительская деловитость главного хирурга — просто пыль в глаза. Когда старики становятся в позу полководцев, не жди от них героических решений.

Золотарев сердито шагал ко комнате. Уснуть не удалось. Он взял халат и вышел на улицу. Вспомнил по дороге, что, кажется, не закрыл дверь. Черт с ней!

Асфальтовая дорожка провела его мимо кухни, а потом между двумя большими корпусами. Машин уже не было. По двору бегали санитарки с ведрами, с кислородными подушками — обычное начало трудового дня в больнице. Окна в операционных еще светились зеленоватым светом.

Стоят жаркие дни, асфальт к полудню становится мягким. А после воскресных посещений дорожки истыканы женскими каблучками, вопреки утверждению старинных поэтов насчет эфирности и бесплотности женщин. Старинные поэты, не занятые поисками средств выразительности, слишком умилялись самим предметом описания. В грустные минуты и Андрей иногда чувствует в себе пращура, который, пощипывая лютню, горячо и высокопарно умоляет богиню показать ему крохотную туфлю, после чего обещает умереть тихою смертию склеротика. Честно говоря, хочется встретить богиню, и, может быть, он сидел с ней рядом в районном Доме культуры, но в тот момент, когда ему приходили в голову слона прославленных бардов, в кинозал, пригнувшись, прокрадывалась санитарка и испуганно шептала, что в больницу привезли тяжелого больного. И он уходил, а богиня с натруженными руками оставалась в кино.

Почему он вспомнил этот эпизод? У хирурга память устроена неуслужливо, на смех настоящему мужчине. Он забыл лица и имена тех девушек, с которыми сидел, но хорошо помнит — это было перед отъездом на специализацию, что в один такой вечер его вызвали к девочке, у которой он диагностировал аппендицит и которую так неудачно оперировал. Мать погибшего ребенка собиралась подать на него в суд. Девочка не выходила у него из головы. Снова и снова он вспоминал, как через маленький аппендикулярный разрез увидел темную кишку. Аппендицита не было, был заворот кишки. Чтобы не терять времени, он через этот же разрез попытался развернуть заворот. Конечно, так не делают. Надо было зашить первый разрез и пойти срединным. Но девочка была тяжелой. Он спешил. К тому же кишка порозовела, и Андрей спокойно зашил брюшную полость. Потом он уехал в город — вызвал облздравотдел. А когда приехал, девочка лежала в тяжелом состоянии. Пришлось оперировать повторно. Кишка оказалась мертвой. Сделал резекцию кишки, но ребенок погиб.

Золотарев остановился у цветника, разбитого недалеко от поликлиники. Была у Андрея слабость — цветы. Так принято говорить — слабость. Какая же это слабость?

Мягко притормозив, у ворот остановилась «Скорая». Из машины выскочил Виталий Карпухин в белом халате.

— Ругаешь белый свет на чем свет стоит? — спросил он и бросился открывать вторую дверцу.

Вышла стройная девушка с хорошо придуманной прической. Немного насмешливые глаза. Худенькие ключицы в вырезе платья.

— Почему вы не остановили машину на Комсомольской? — спросила она Виталия. В ее голосе Андрей уловил не столько жеманную строгость, сколько обычное любопытство.

— Я думал, сначала больного… — пробормотал Карпухин. — Повернувшись к Андрею, он приободрился. — Позволь тебе представить случайно оброненную на землю богиню, которую не более как лет девятнадцать назад люди назвали…

— Ася Иванова, — протянула девушка руку.

— Это Андрей, — представил Виталий, — краса районных главврачей.

Машина отправилась в открытые ворота. Сторож глядел на молодых с интересом, свойственным его возрасту и занимаемой должности.

Виталий продолжал, водворяя очки на переносье:

— Позвольте и себя отрекомендовать: Виталий Карпухин — невропатолог, которого тщетно стараются приобщить к хирургии, и закоперщик, которому не удалась еще ни одна затея. — Он поклонился, и очки снова пришлось водворять.

— Я очень рада, — просто сказала Ася.

— Поверим! — суховато вставил Золотарев.

— Андрюша, сейчас уже проснулись соловьи-разбойники и змеи-горынычи, давай проводим богиню! Кстати узнаем, где обиталище богинь, — Карпухин добавил это несмелой скороговоркой и потупился.

— У него бывает озарение, — поддержал Андрей, подлаживаясь под шутливый тон Виталия. — А почему, простите, вас отпустили одну?

— Она, как и я, любит драки и пожары, — информировал Виталий.

Ася озорно сверкнула глазами:

— Нет, я проснулась, увидела зарево в окне и хотела разбудить девочек. А они поздно легли, выпускали стенную газету. И я побежала одна.

— Послушайте, — воскликнул Карпухин, — у нас скоро вечер. Нельзя ли провести его совместно с работниками стенной печати?

«Прическа с начесом, капроны свистят», — мелькнуло у него в голове. Надо бы записать. Он опять пожалел, что не купил записной книжки.

Богини, усмехнулся Золотарев, шагая рядом с девушкой, а ведь он тоже думал о богинях, пока не вспомнил про этот случай.

Смешные люди — звездочеты

Тот же запах глины и извести, который чувствовался у них в коридоре, стоял и на третьем этаже. Около стен, там, где еще не вскрывали пол, рядами сложены шлакоблоки. Саша, прыгая с балки на балку, дошел до комнаты с большими окнами — будущая операционная. С потолка свисали провода. Отпотевшие двутавровые балки поблескивали крупными каплями. Через весь коридор проныривала стремительная ласточка. У стены, как разрядница-пловчиха, она ловко поворачивалась и, дрогнув крыльями, неслась к противоположному оконному проему.

Глушко вынул письмо и снова пробежал его глазами. Письма стали короткими, сумбурными, как всегда во время экзаменов. Он отчетливо представлял, как она торопливо садится за стол, улыбается, поправляет светлые волосы и открывает учебник. Какой там у нее следующий экзамен? Ничего не пишет.

У Аллы несколько веснушек на носу. Смешные были люди — звездочеты. Уж лучше считать веснушки на носу у любимой, чем пялиться на небо и считать звезды, не имея даже логарифмической линейки.

Когда он целовал ее, она снимала очки. Едва слышно за рекой тарахтел больничный движок. «А сколько звезд!» — шепотом восхищалась она.

Смешные люди — звездочеты с оптическими трубами. За каникулы они с Аллой могли бы сосчитать все звезды, но разве для этого даны каникулы?

Ему жаль, что Дарья Петровна с дочерью переехали в город. Не такое над городом небо, и звезды не такие. Но через год Алла закончит институт и приедет к нему, в его больницу, и он, главный врач, подпишет приказ о назначении Аллы Глушко ординатором терапевтического отделения.

Саша посмотрел в окно и увидел, как по дорожке мимо хирургического корпуса идут Виталий Карпухин и маленькая сестричка Валя из отделения детской хирургии.

Люди взбудоражены. Не спится людям после пожара.

Глушко выбрался из операционной. Проходя мимо большой комнаты, он заметил забрызганную мелом, запыленную кварцевую лампу. Бегло, на ходу осмотрел ее. Забыли нужную вещь при переезде. Надо сказать завхозу.

Тяжело сбежал по выщербленной лестнице, зашел домой и взял плавки. Карпухина и Валю догнал уже у ворот.

— Пошли купаться! — предложил он.

Виталий посмотрел на Валю, усмехнулся.

— Женщину можно застать врасплох, — предупредил он, — купальнички всякие там…

У нее глаза стали обиженными. Повернув от ворот направо, она остановилась и, когда увидела, что друзья тоже остановились, вернулась к ним.

— Пойдемте, Александр Александрович!

Карпухина легко обескуражить. Он шагал, не глядя на девушку. Помалкивал. На своем веку он не получил еще ни одной пощечины.

У административного корпуса дядя Миша, больничный сторож, громко ширкал костлявой метлой и что-то напевал.

— С утра пораньше, да? — спросил он.

Ночью дядя Миша дремал в проходной, днем отсыпался дома, поэтому по утрам был говорливым и не пропускал прохожих, не снабдив их каким-нибудь наставлением.

— Холодок-то за ворот так и бежит! — крикнул он им вслед.

— Говорят, он на дежурствах поет «Ночь» Рубинштейна, — сказал Карпухин.

— Чудак, — рассмеялся Глушко.

Из-за поворота выскочила машина. Сзади нее едва приподнялась тяжелая утренняя пыль. Они перебежали на другую сторону улицы и скорым шагом, еще не чувствуя бессонной ночи, вышли на площадь Ленина.

Тонкое постукивание каблучков — больше ничего из утренних звуков не слыхал сейчас Карпухин.

«Ах, туфелька — дитя асфальта», — подумал Виталий, косясь на Валю Филимонову.

— После купанья я пойду на базар, — предупредила Валя.

— Я бы запретил девушкам посещать базары, — откликнулся Карпухин. — Базары портят несформировавшийся характер. Я бы пропускал на базар только по брачным свидетельствам.

— Я живу у сестры, — серьезно ответила Валя. — Надо помогать.

Глушко торопливо провел рукой по жестким коротким волосам. У него самого только несколько лет назад появилась возможность заботиться о близком человеке. А до знакомства с Аллой у него был детский дом да институт. Он почти не помнит свою маму. Почему-то запомнился берет, растянутый на тарелке. И еще удержалось в памяти, как мама, сидя на кухне, шпилькой вспарывала полосатое брюшко крыжовника — на варенье.

У обрыва они остановились. Виталий, решив прослыть серьезным, пошел к реке в обход, по дороге. Глушко спрыгнул на земляной уступ и подал руку Вале. Внизу плотно устроились маленькие деревянные домики, заборами и огородной зеленью взбираясь далеко наверх. За широко расползшейся, как речная дельта, дорогой голубели днища лодок — начиналась водная станция.

Доктор Глушко и Валя Филимонова постояли с минуту, полюбовались утренней красотой и стали спускаться, выбирая ногами устойчивые, поросшие травой кочки. Когда до дороги осталось несколько метров, Валя, взвизгнув, понеслась вниз. Тяжелый Глушко догнал ее у забора. Презиравший эти туристские замашки Карпухин чинно шагал по дороге.

Приглядели местечко на берегу, где трава не была выбита. Валя, по-женски скрестив руки над головой, сбросила платье. Виталий задержал дыхание, разглядев на ее загорелой спине белую полоску. Ася Иванова, которую они с Золотаревым только что проводили, была, пожалуй, постройней, но, боже мой, боже мой, эта девочка совсем в другом роде. С мужским обжигающим удовольствием он отметил, что трусики у нее маленькие, тугие, и поспешно стал подворачивать свои чересчур длинные трусы. Если бы женщины знали, как здорово, когда их нельзя застать врасплох!

Саша пружинисто подпрыгнул и нырнул с берега. Крупные и мелкие воронки завертелись позади него — Глушко поплыл брассом. Валя, нащупывая дно, вошла по пояс в воду и спокойно окунулась — берегла прическу. На берегу помахал руками нескладный Карпухин и, как только перехватил любопытный взгляд сестрички, снял очки и прыгнул с разбегу. Вода в реке желтая, темнеющая и холодеющая книзу. В липкое дно вре́зались острые края ракушек. Он увидел смутно белеющие под водой, спокойные бедра Вали. Но было уже поздно, и Виталий неуклюже задел плечом ее мгновенно встрепенувшееся тело.

— Едва не утонул, — сказал он, — выныривая рядом с ней. — За что-то зацепился…

Валя торопливо вышла на берег. Карпухин не видел ее лица, но почувствовал, что опять получилось нехорошо.

Глушко выжал на том берегу стойку и бросился назад. Валя надела платье, которое сразу же намокло и потемнело ниже пояса. Не глядя на Карпухина, она сполоснула ноги и надела туфли. Виталий не успел выйти на берег, а она уже бежала в сторону моста быстро и по-мальчишески смело.

— Куда это она? — спросил подплывший Глушко.

— На базар, — раскаянно пожал плечами Карпухин.

Сбежать от тещи я считаю

самым хорошим оздоровительным

мероприятием в летний период.

Лучше санатория

С папкой под мышкой Золотарев пошел к административному корпусу, где каждое утро отчитывались дежурные хирурги. Они с Карпухиным успели проводить Асю, но было еще довольно рано. Ребята куда-то разбежались. Один Великанов метался в общежитии и ругал себя за то, что ничего не смыслит в хирургии. Андрей недолюбливал Великанова, но признавал за ним одно достоинство: Николай лучше и больней других умел высечь самого себя.

У ворот он увидел бортхирурга Басова, который, зевая, рассуждал о чем-то с дядей Мишей.

— Спать не хочется? — спросил Золотарев.

Он знал, что в прошлую ночь Басова вызывали в какой-то район, а этой ночью его, как и всех, подняли в связи с пожаром.

Владимир Евгеньевич махнул рукой:

— Домой не тянет. У меня говорливая теща.

— День начинается — самое время поспать, — высказался дядя Миша. — Днем жара, суета. Так что спи себе, не мешай людям надобности совершать.

Золотарев и Басов отошли от проходной и остановились у входа в административный корпус.

— Я ни разу у тебя не был, — сказал Басов, — Как дела?

— Справляемся, — усмехнулся Золотарев и откинул со лба короткий чубчик.

Мимо чаще стали проходить знакомые люди — сестры, санитарки. Проходили, здоровались, почти неузнаваемые без халатов.

Время шло к половине девятого.

— Когда идешь в отпуск? — опять поинтересовался Басов.

— Что-то не думал.

— Ага! — понял Владимир Евгеньевич. — Я тебя хотел заменить на время отпуска. Жене дают зимой. Без нее далеко ехать неохота, а сбежать от тещи я считаю самым хорошим оздоровительным мероприятием в летний период. Лучше санатория.

— Зарубин собирается в отпуск, попытай его.

— Мне денег не надо. Хочу собачек попотрошить, и чтобы теща не разглагольствовала…

Они с Басовым учились в одном институте, только Володя года на четыре старше. Андрей помнит, как Басов демонстрировал на студенческом научном обществе собак: он нм делал какие-то хитрые с точки зрения студентов операции.

— Зачем тебя вызывали в район? — спросил Золотарев.

— Чепуха. Один ветеринар сломал бедро. Сейчас ветеринары на вес золота, поэтому руководители совхоза не доверили драгоценное здоровье районному хирургу Петрову. Вызвали меня, а Петров, конечно, уже сам все сделал.

— Хотел тебя однажды вызвать. Лучше бы вызвал, а то решил, что пустяки…

— Пустяки, Андрюша, тоже работа, если учесть, что хирургами у нас становятся сразу после института.

У подъезда останавливались другие врачи. Обсуждали вчерашний футбольный матч с тамбовской командой. Говорили о новом итальянском фильме. Кое-кто, оказывается, даже не знал, что ночью был пожар: их почему-то не вызвали. Они расспрашивали подробности, им наперебой объясняли.

Подошел и поздоровался за руку со всеми Митрофан Яковлевич Кустов, бодрый, свежевыбритый старичок с громадным кожаным портфелем. Метеором пролетел Карпухин, за ним прошли Великанов и Глушко.

Без четверти девять. На втором этаже, в комнате санитарной авиации, тарахтели телефонные звонки.

Глава II

…воскликнуть: «Не для

любви ли ты создана?» И этим

снять с любвеобильных

мужчин ответственность

за свое скотство

тренняя конференция была, как всегда, длинной. Ее издавна называют пятиминуткой, но уже издавна это название перестало пугать ораторов своим жестким регламентом. Врачи говорят, что утренняя конференция — то же собрание, только с утра.

Карпухин ничего не мог с собой поделать: глаза у него слипались, он крутил головой, чтобы не заснуть. Дежурство было спокойным, но он все равно устал.

— Очень хорошо, — донесся до него голос Митрофана Яковлевича. — Пожалуйста, доложите об операциях.

Заведующие отделениями стали докладывать: у того — то-то, а у этого — это.

Стоп, — значит, у них сегодня локтевой сустав. Дугообразный разрез, проходящий ниже локтевого отростка…

У заведующей отделением Ираиды Петровны Москалевой фигура молотобойца. Она носит на работу сумку, из которой выглядывает крупная голубая чашечка термоса.

На операции сонливость пройдет. Карпухин успел это проверить, хотя до сих пор предпочитает ходить сонным, но не оперировать.

— …У нас нет закиси азота, а с эфиром работать опасно, потому что мы пользуемся диатермией, — докладывал нейрохирург.

Взрыв в операционной. Это бывает. Диатермия искрит и, если пользоваться легковоспламеняемым эфиром…

Ему уже тошно в городе. Он привык к своему поселку. Его там все знают. И девчат много. У Светланы-учительницы синие глазки… Правда, он ее обходит за три версты, робеет.

Карпухина толкнул Зарубин. Заботится, чтобы ему как старосте не сделали замечания. Охраняет паству от недоброй пасти и другой напасти. Дисциплинирован, как робот. А справа Глушко широко расставил ноги, локти на коленях, подбородок ручищами держит. Саша рожден быть травматологом, а его в детскую хирургию сунули.

— …Просим увеличить количество перевязочного материала.

А в их больнице хирург целый год просит себе наркозный аппарат. «Очень хорошо, — говорит Кустов, — облздравотдел пойдет вам навстречу». Целый год идут навстречу их больнице.

—.. Учитывая данные бронхограммы… пневмонэктомия… активная аспирация…

Карпухин перебирал в памяти хорошеньких девочек: Света — учительница, Ася — студентка, Валя — сестричка, Галя Степанова — секретарша главного врача. Тоже мне секретарша! С такой мордочкой нельзя быть уверенной, что тебя держат в больнице ради деловых качеств.

Ого! Сон-то как рукой сняло. К сожалению, по ночам это средство тоже действует безотказно, стоит только вообразить себя красивым и милостивым. По утрам простыня скручена жгутом. Спать хочется. Ребята смеются.

— …Предполагаем произвести одномоментно.

Ну и давайте! Сейчас бы выспаться, а вечерком позвонить в чей-нибудь гостеприимный звоночек на двери. «Здесь проживает Ася Иванова?» — «Как же, как же, вон там комната налево».

Карпухин бойко поправил очки. Саша Глушко засмеялся, глядя на него. Сашка — прекрасная аудитория для артиста. Ценитель пантомимы, понимает стихи, а самое главное — не скупится на рукоплескания.

Дальше. Он стоит у двери Вали Филимоновой. Валя маленькая, хрупкая, смотрит на него обиженно. О нет! Легче иметь дело с принципиальными поборниками нравственности. Можно тягаться с противоборствующими, но не со святыми. Он слишком часто обходил женщин, чтобы тягаться со святыми.

И опять же условности. Ах, эти надуманные условности цивилизации! Когда однажды в автобусе от резкого толчка ему на колени села хорошенькая женщина, он, раб цивилизации, высказал ей свое неудовольствие.

Пятиминутка закончилась. Врачи гуськом выходили из конференц-зала.

Карпухин немного подождал у стенгазеты. Карпухин не любит свидетелей. В конце коридора есть кабинет с внушительной табличкой — «Главный врач». Так это там. Там лицо, улыбки, фигурка, которые позволили поэту по аналогичному случаю воскликнуть: «Не для любви ли ты создана?» — и этим снять с любвеобильных мужчин ответственность за свое скотство.

К сожалению, прямо напротив Гали сидит эта мегера Щапова, инспектор по кадрам. В качестве контраста она, пожалуй, на месте, но у этого контраста есть глаза и уши.

Он увидел впереди себя широкую спину Глушко. Пришла в голову капитулянтская мысль попросить Сашку, чтобы тот сам все уладил. Но быстро сообразил, что одна богиня пополам с Глушко — не так уж жирно для холостого мужчины. И вообще его поэтическая натура противится соавторству.

Подойдя к кабинету главного врача, Карпухин остановился. Он хотел было уже повернуть назад — подвела нервная система, — но дверь открылась, и Галина Ивановна — чудесные зубки, прекрасная фигурка — пролетела мимо него.

— Доктор Золотарев! — крикнула она с лестницы.

— Что еще? — отозвался Андрей снизу.

— Вас район вызывает к телефону.

Виталий поправил очки и шагнул к девушке, глубоко обиженный на природу за то, что в придачу к мужской темпераментной натуре она не наделила его смелостью.

— Галина Ивановна, я к вам насчет вечера…

— А что насчет вечера? Кажется, в месткоме Зинаида Степановна отвечает за вечер.

— Ага, значит, к ней?..

— К ней, к ней. А что вы хотели?

— Я хотел… Вы твист танцуете?

Она прислонилась к стене и, откинув голову, громко рассмеялась. Обидно и красиво смеялась Галина Ивановна, а он стоял перед ней и проклинал свою участь мальчика, подателя смешной реплики.

— Милый вы мой поклонник, — вздохнула она, став серьезной. — У меня есть жених…

Он нерешительно потоптался на месте.

— Жених — это понятно. Это нечто, могущее стать мужем…

Мимо, даже не посмотрев на них, прошел Андрей Золотарев.

Если мне захочется

умереть от скуки,

я позову вас

Петр Степанович Цыганков, выходя из ординаторской, желчно сказал: «Если у вас чешутся руки, сделайте милость — получше пишите истории болезни».

Не стоило им заводить этого разговора, но все трое, присутствующие здесь, работали в районах хирургами или желали ими стать. Они приехали в областную больницу, чтобы освоить новые операции, а им говорят, что они молоды, что им полезно присмотреться, что операции от них никуда не уйдут и что вообще самое главное для хирурга — терпение.

Зарубин во время разговора помалкивал, Великанов слишком входил в положение Цыганкова — в сущности рядового хирурга, от которого не зависит, доверять стажерам операции или, сославшись на мировую практику и собственную биографию, оставить все как есть.

Зато Андрей Золотарев вспылил. Правда его была обидной и потому уязвимой. Если бы Цыганков, в свою очередь, не потерял самообладание, ему бы нетрудно было доказать, что пора ученичества в хирургии всегда равна веку хирурга и что оперативная техника — самое простое в этой науке и этому простому способно обучиться большинство людей.

Теперь, когда Петр Степанович вышел, все молча уткнулись в истории болезни. «Общее состояние удовлетворительное… Пульс… Язык… Живот… Физиологические отправления в норме…»

Рядом с Золотаревым скрипел пером Зарубин. Буковки аккуратные, с граверскими завитушками. Может быть, лично для Зарубина и не имеет смысла этот спор, поскольку он из всех приехавших на специализацию самый опытный. Но Золотарев видит его насквозь. Молчание Зарубина — это молчание втируши, пай-мальчика. Весь он сложен из понятливости, терпимости, умения посторониться. Если бы людей характеризовала простая сумма качеств, поддающихся перечислению, какой идеальный человек получился бы из Дмитрия Ивановича Зарубина!

Великанов отодвинул папку с историями и пересел па диван.

— Надо поговорить с Кустовым, — сказал он, закуривая.

Андрей промолчал. Возможно, он несправедлив к Великанову, Но он не мог себе представить, что этот человек, рассудительность которого так часто брала верх в их спорах, сейчас не смеется в душе над его очередным поражением.

Дело не в Цыганкове. Андрей и спорить-то с ним стал, потому что был взвинчен телефонным разговором со следователем. Черт его дернул рассказать о нем Великанову. А Великанов, конечно, не мог не вспомнить после этого ту клиническую конференцию, на которой выступил Андрей и потребовал чуть ли не под суд отдать паспортизатора, перепутавшего этикетки на ампулах крови. Ошибку тогда обнаружил Великанов, и он свел весь разговор на конференции к ответственности лечащего врача.

Конечно же Великанов помнит об этом. Человеку очень важно убедиться время от времени, что он видит дальше собственного носа. Это дает ему возможность спокойно пережить свои последующие ошибки. Или это так, или Золотарев ничего не понимает в человеческой психологии.

А вот теперь следствие по делу погибшей девочки, и неизвестно, чем оно кончится.

В ординаторскую вошел Карпухин. Он снял очки и стал дышать на них. Без очков глаза у него немножечко бараньи — добрые, выпуклые, он прячет их, стесняется.

— Братцы, — переводя дыхание, начал он и наладил свою оптику, — как насчет вечера, пойдем?

Молчание. Скрипнула дверь, распахнутая сквозняком. Великанов поднялся и затушил в пепельнице сигарету.

— Хорошо бы, — продолжал Виталий, — провести опрос на тему: «Как вам нравится официальная часть наших вечеров?» Я бы предложил такие вопросы: «Не следует ли докладчикам быть обстоятельнее?», «Какие цифры в наших докладах показались вам наиболее интересными?», «Не расширить ли, в целях улучшения усвояемости, набор стандартных фраз?»

Зарубин поспешно прикрыл дверь.

— Ты не очень-то, — предупредил он. — В голове ничего не останется, если всё будешь выкладывать.

— Ну как? — не обратил на него внимания Виталий. — Девочки будут — розарий, клумбочка, штучка, к штучке.

— Я не любитель таких вещей, — напомнил Дима Зарубин. — К тому же я дежурю.

— Великанов, а как ты насчет розария?

Коля, едва улыбнувшись, ответил:

— Пользуй сам, Виталик, тебе в новинку.

Золотарев хрустнул пальцами, ничего не ответил.

— Черти! — разозлился Карпухин. — Если мне захочется умереть от скуки, я позову вас. Убийцы! Такую идею загубить. — Передохнув, он смирился: — Пойду к Сашке Глушко, он поддержит.

Позвонил телефон. Зарубин взял трубку:

— Хирургия. Вам кого? Михаил Иванович в командировке. Его замещает доктор Цыганков. На консультацию? Сейчас кого-нибудь попросим.

Он вышел в коридор и крикнул:

— Петр Степанович, нейрохирургия просит консультанта.

— Пойдем посмотрим? — предложил Великанов Карпухину.

— Пойдем, — пожал плечами Виталий.

На лестнице Николай неожиданно сказал:

— Ко мне приезжает жена. Письмо получил.

Карпухин живо повернулся к нему. Надвинул колпак до самых бровей.

— Ты понимаешь, — продолжал Великанов, — она мне предлагает мировую.

— Забавно, — оценил Карпухин. — После антракта — продолжение вечной любви?

— А я не могу, хоть режь.

— Резать не буду, — пообещал Виталий.

Они вошли в смотровую нейрохирургического отделения. Круглолицый врач кивнул им на стулья.

— Загадка, ребята, — признался он, — Больная лежала несколько дней в терапии с гастритом. У нее частая рвота. Но гастрит не подтвердился. Мы у нее заподозрили опухоль головного мозга и перевели к себе. Но что-то непохоже на опухоль.

— Не подождать ли Цыганкова? — спросил Карпухин, но Великанов махнул рукой и попросил, чтобы привели больную.

Круглолицый поднялся и, пока друзья листали историю болезни, привел молоденькую девушку в застиранном больничном халате. Она села на кушетку, испуганно запахнувшись до самого подбородка.

За окном покачивались тополя. Виталий неотрывно смотрел на них. Блестящие клейкие листья. Но весна уже, кажется, всё раздарила. Будем ждать духоты и пыли. Будем равнодушны к прилетевшим птицам. И вдруг однажды в газетах напишут о начале жатвы…

Великанов расспрашивал больную. Нейрохирург что-то писал. Кто-то настойчиво звал няню — доносилось из коридора.

— Раздевайтесь, — предложил Николай.

Больная не шевельнулась, растерянно смотрела на него.

— Быстро! — приказал он. — С головы до пят.

Карпухин не отрывался от окна.

А потом наступит осень. Мы разъедемся по своим больницам. У меня начнется биография хирурга, запоздалая, случайная моя биография. И, не отдав никому своего сердца, Карпухин отдаст его медицине. И Галя Степанова, стоя у ночного окна, почувствует на лице своем прохладные слезы…

— Пойдем, — сказал Великанов.

— Ребята, ну как? — спросил круглолицый.

— Ей нужен гинеколог, а не хирург. Так ведь? — обратился Николай к женщине.

Та едва заметно кивнула.

Они вышли в коридор.

— Черт, одного только не пойму: зачем ей понадобилось скрывать беременность?

— У нее ничего нет? — удивился Виталий. — И никому не пришло в голову просто-напросто раздеть ее? Я подумываю, не махнуться ли мне с тобой мозгами.

Пробежала сестра со шприцем в руке. За столом больные без интереса листали старые брошюры о дизентерии и личной гигиене.

— Ты знаешь, Золотареву звонил следователь, — сказал Великанов.

Карпухин присвистнул от удивления.

— Я предложу прокурору крупную взятку, — вяло сострил он.

Когда они поравнялись с крайней палатой, Великанов остановился. Карпухин вернулся, тоже встал у двери. Три бледных лица повернулись к ним. Петли под мышками, головные концы кроватей приподняты.

— А где Юрасов? — спросил Великанов у сестры, увидев, что четвертая кровать пуста.

— Взяли.

— Та женщина?

— Да.

Николай достал пачку с сигаретами. Снова сунул ее в карман и пошел по коридору. Карпухин едва догнал его на лестнице.

— Коля, расскажи!

Пока они поднимались на третий этаж, Николай молчал. На площадке он остановился и закурил. Проводив взглядом бегущего вниз Цыганкова, он сказал:

— Я почему-то так и думал. Понимаешь, женщина ухаживала за своим сыном с переломом позвоночника. Там еще один парень лежал, вот этот Юрасов. Она и за ним приглядывала, потому что у парня не было родственников.

— Тоже с переломом?

— Да. И вот сын недавно умер. А Юрасов оказался покрепче. Мать при нем осталась — вернулась в больницу, когда похоронила сына. А когда ей сказали, что Юрасову больше уже ничем не поможет медицина, она забрала его к себе в дом, хотя ее предупредили, что долго он не протянет.

Великанов бросил сигарету и толкнул стеклянную дверь.

Благословенная страна

Сюжетия!

— Значит, опять в седьмой палате карантин? — воскликнул Глушко. — Ну что ты скажешь!

Старшая сестра звонила в санэпидстанцию. Сегодня придут придирчивые эпидемиологи, и начнется процедура, похожая на следствие: где у вас хлорная известь, и все ли горшки пронумерованы, и как вы обрабатываете посуду, и проверяется ли у вас персонал?

Щелкнул аппарат. Саша обернулся и увидел, что Половцев, заведующий отделением, фотографирует алоэ. Этот цветок, стоявший у них на подоконнике, неожиданно расцвел — на длинном тонком стебельке голубоватые колокольчики. Довольно редкое зрелище.

Глушко старательно вывел мелкими буквами в графе «сопутствующие заболевания» — «дизентерия».

Вот что плохо в этом отделении — карантины. Подготовят малыша к операции, а утром дежурные сестры докладывают: высокая температура. Приходится откладывать.

Он прислушался. Никак Карпухин пожаловал: забавляет в коридоре детишек.

— А Мадагаскар? — слышится его голос. — Ага, не знаешь? А «царский скипетр» знаешь? Вот и нет — это цветок такой!

Карпухин вошел стремительно. В минуты вдохновения ему от греха лучше придерживать очки. И он об этом знает, придерживает.

— Здравствуйте, Семен Семенович! — выпалил он.

— Здравствуй, налетчик!

Половцев в обращении без затей. Стажеры ценят это. Областных и районных врачей часто разделяет одна чопорность — качество, не зависящее от врачебных достоинств.

— Как идут дела с коллекционированием пуговиц? — спросил Семен Семенович.

— Материала нет. Решил расширить обмен с зарубежными друзьями.

— У меня в деревне сохранилась военных времен стеганка. Кажется, с пуговицами. Интересует?

— Я думаю тематически сузиться — только женские пуговицы.

— А не боишься, что городские модницы ограбят твою квартиру? — слушая болтовню и улыбаясь, спросил Глушко.

— Не рискнут, — беспечно ответил Карпухин. — На ноги будет поднята вся милиция страны. Собаки, агенты. Срочно изобретут специальные пуговицеискатели. Еще бы — уникальная коллекция Виталия Карпухина!

Виталька уселся, сверкнул очками. В его голове всегда роятся, множатся, почкуются и плодятся идеи.

В коридоре послышался детский крик. Сначала Глушко и бровью не повел, сидел и улыбался. А потом кивнул Виталию:

— Пойдем, что там?

Так и жди от этих сорванцов чего-нибудь. На полу растянулся Санька Ивакин, семилетний мальчик.

— Я тебя, хулиган, на памирские ледники сошлю в голом, виде! — загремел Глушко. Потом озабоченно спросил: — Можешь на ногу наступить?

Санька хныкал:

— Не могу!

По Санькиному лицу катились драгоценные мужские слезы. Когда его перенесли в палату, он успокоился. Доктор Глушко щупал его ногу, и он, весь напрягшись, отвечал:

— Не больно. Ой, больно!

— Вот, молодой озорник, у тебя растяжение. Мало тебе было перелома ключицы?

Мальчик на соседней кровати мстительно повторил:

— Мало, да?

Глушко крикнул сестре:

— Надо сделать снимок!

Санька вдруг разревелся:

— Ой, мамка будет ругаться!

— Брось! — успокоил его Глушко. — Сделаем так, что она не узнает.

— Узнает! — рыдал Санька. — Говорю — узнает! Она всегда во сне видит…

— Чуешь? — засмеялся Глушко, когда они вышли из палаты. — Отделение набито сюжетами.

— Благословенная страна Сюжетия! — воскликнул Виталий, поправив очки. — Слушай, — остановил он Сашу, — а что, если мне попробовать свои стихи на этой ангельской публике, не испорченной модерном?

— Валяй! — разрешил Глушко. — Только без халтуры.

Он завел его в палату девочек и ушел. Из-под одеял торчали любопытные носики. На спинках кроватей накручены капроновые ленты. В аквариуме на подоконнике метались красные блестки крохотных рыбок.

— Тебя как зовут? — спросил Виталий бойкую девочку — веснушки на лице, озорные глазки.

— Рита, а тебя?

— Я Виталий Карпухин, врач-невропатолог, — представился дядя в очках. — Ты любишь стихи?

— Люблю, — с женским кокетством призналась Рита.

— А ты знаешь стихи Барто «Наша Таня громко плачет»?

— Знаю.

— Хочешь, я прочту тебе две вариации на эту тему? — напирал Карпухин.

— Вариации? — немного испугалась девочка и кивнула головой.

Виталий откашлялся и снял колпак.

— Стихи написаны гекзаметром. Вариация первая…

В палате стало тихо. Над окнами скороговоркой изъяснялись воробьи — привычный аккомпанемент летней тишины.

Таня заплакала, в реченьку мяч уронивши однажды.

«Тише ты, Таня, не плачь: мяч не утонет в реке».

Он сделал паузу и, пряча смех, продолжал:

Дева заплакала, с воздухом бычий пузырь уронивши в стремнину,

«Тише ты, чадо, не плачь: плавает в речке пузырь».

— Ну как? — спросил он.

— И нескладно, — не задумываясь раскритиковала Рита. — Смешной ты, дяденька. И кудри дыбором у тебя, как у козы!

Он вышел из палаты. Это просто здорово — носик в веснушках, воробьи над окнами, в коридоре бутуз на стуле качает ногой.

Глушко поливал цветы в кабинете. Семен Семенович, жмурясь одним глазом от папиросного дыма, что-то писал.

— Золотареву звонил следователь из района, — шепнул другу Карпухин.

— Вот черт!

— Что будем делать? — соображал Виталий.

— Подожди, пойдем-ка, расскажешь все, порассуждаем.

Когда Друзья проходили мимо сестринского стола, Карпухин заметил Валю. Она стояла к ним спиной, но он все равно опустил глаза.

Я плохо помню прежние времена,

но я не хотел бы,

чтобы о них мне напоминали

Золотарев тоже собирался на вечер. На круглом столе лежали брюки. Андрей заходил на них с утюгом то с одного конца, то с другого — побритый, в белой рубашке и трусах.

— Андрюша, я за тобой! — крикнул еще в дверях Карпухин.

— Я следом, — пробасил Глушко.

По радио передавали строгую музыку. Никто не слушал. Приколотый к шкафу, красовался лист бумаги с карпухинскими стихами: «…обтянутая одеждой, любая жуткость хороша!»

— Утюг в руках женщины — символ домашнего уюта, — изрек Карпухин. Бросил халат на спинку кровати и продолжал, расхаживая по комнате: — Муж на кушетке почитывает детективчик, а румяная жена в домашнем сарафанчике наглаживает ему исподнее. Картинка? А вы посмотрите, во что превращается утюг в руках мужчины? — Виталий с сожалением кивнул на Золотарева. Сам себе ответил: — В жалкий предмет унизительного самообслуживания.

— В средство устрашения жены, недостойное сильного пола, — добавил Глушко.

— В тему философствования и зубоскальства, когда нечего делать, — откликнулся Великанов, который лежал на кровати и курил.

— А? — обратился Виталий к Золотареву.

Тот, орудуя утюгом, даже не посмотрел на Карпухина.

Виталий шмыгнул носом, уселся бриться. На краешек стола он положил несколько книг и пристроил осколок зеркала. Андрей гладил с нажимом, и стол качался.

— Свет мой, зеркальце, скажи: долго ль в девушках мне жить? — спросил Карпухин, намыливая щеки.

Зеркальце упало. Глушко басовито засмеялся, от безделья легонько тузя подушку.

— Ах ты, мерзкое стекло! — разозлился Виталька.

Николай Великанов смотрел, как по потолку расползались затейливые трещины. Временами они оживали, и тогда на потолке проявлялись диковинные профили, зверье, монограммы с завитушками, деревья, лунные кратеры, известковые карьеры, летучие голландцы и другая чепуха.

К нему подошел Карпухин. Одна щека выбрита, другая в мыле.

— Коля, пойдем на вечер!

Великанов не ответил.

— Бес с тобой! — прошипел Карпухин, не получив реплики. — Глотай свои письма, наркоман.

Золотарев наконец пошел умываться. Виталий, побрившись, занял его место. На столе запылала цветастая карпухинская рубаха, по которой неслись желтые кометы.

Пришел Зарубин. Смял халат и стал пристраиваться к столу.

— За собой следует убирать, — сказал староста, отодвинув Виталькин бритвенный прибор.

— Мне жаль будет эту комнату, — признался Карпухин, не обратив на него внимания. — Ее стены, должно быть, сложены из философского камня.

— Прочитал бы какие-нибудь стихи, — попросил Глушко.

Карпухин не задумываясь выпалил:

В лаптях зашел я на Парнас —

Парнас, как видно, не про нас.

— Я бы посоветовал тебе, Виталий, — сказал Зарубин, — выходить в поэзии на широкую дорогу. — Он кончил есть и аккуратно заворачивал колбасу. — Понимаешь, от этих усмешечек, в сущности, недалеко до отрицания вещей серьезных.

Зарубин говорит неторопливо. Он спокойно идет навстречу внезапным каверзам причастных и деепричастных оборотов и всегда выходит победителем.

— Я поддерживаю Зарубина, — заявил Великанов, — и в качестве социального трамплина предлагаю Виталию написать песню «Приходи ко мне в слесарню».

— Не уверен, что он не достукается, — веско заметил Дима.

Жидкими мягкими волосами он, замаскировал свою пробивающуюся лысину — грустный намек быстротечного времени.

— С ним надо ухо востро держать, — согласился Глушко, засучивая рукава.

Виталий поправил очки, глядя на его бицепсы. Зарубин встал и надел халат.

— Пойду на дежурство, — сказал он. Повернувшись к вошедшему Андрею, спросил: — Говорят, у тебя неприятности в районе?

Золотарев окропил себя «шипром». Подошел к аквариуму, чтобы не видели его лица. Рыбы метнулись к кормушке — белому кружку, плавающему на поверхности.

— Плевать я хотел на крючкотворцев, — с деланным спокойствием сказал он. — Я покажу следователю таких чертей…

— Не ошибись, — предупредил Зарубин. — Боюсь, что мы ничем не сможем тебе помочь. Я знал одного хирурга. Возомнил о себе и взялся оперировать женщину с пупочной грыжей, которую дважды до него оперировали профессора. Правда, сделал он все хорошо, но, опасаясь рецидива, удалил женщине пуп. Та была очень довольна, а через полгода подала на него в суд — зачем, видите ли, пуп ей удалили, муж очень сердится.

За ним ширкнула дверь. В комнате было слышно, как он осторожно крался по коридору среди кирпичей и всякого строительного хлама.

— Приедешь в район, — посоветуйся с коммунистами, — сказал Великанов, приподнимаясь на кровати.

Андрей — руки в карманы — расхаживал по комнате. Он остановился у кровати Зарубина и посмотрел на фотографию его жены. Сзади Глушко шипел утюгом, а Карпухин листал книжку.

— Надоело! — неожиданно крикнул Андрей. — Сыт я по горло вашей партийной сердобольностью. — Он резко повернулся, подошел к Николаю. Вырвав руки из карманов, заговорил раздраженно: — Придешь в райком — говорят: «Давай выкладывай, что там у тебя!» Ну и выложишь! Слушают, карандашиком постукивают и, между прочим, молвят: «За такие слова тебя в прежние-то времена…»

На лбу у Андрея напряглась вена. Великанов, глядя на него, почти безотчетно отметил, как неприятно преобразилось лицо Золотарева от этой, какой-то старчески нелепой вены на чистом, без морщин, лбу.

Андрей водворил руки в карманы.

— Я плохо помню прежние времена, — уже спокойнее продолжал он, — но я не хотел бы, чтобы о них мне напоминали. А тут не напоминают — судом грозят! Суд за то, что я ошибся, за то, что меня отрывают от больных и вызывают в облздравотдел по поводу шифера. А я во всем честно признался, не соврал, не покривил душой.

— Постой, постой, — вмешался Глушко, — для тебя уже камеру подмели, что ли?

— Дудки! — ответил Золотарев.

— А что ж ты кипятильник включил? — миролюбиво осведомился Карпухин.

— Про райкомы понес, про карандашики, — махнул рукой Саша.

Великанов тихо сказал с кровати:

— Сам ты оттуда пришел, из тех времен. И нетерпимость твоя оттуда, и желчность…

Золотарев сел на стул, дернув с колен стрелочки брюк. Бледный, напряженный — весь характер наружу.

— Уж не тебя ли мне любить, коммунист Великанов, дорогой мой Николай Великанов, женатый человек, охмуряющий замужнюю женщину?

Николай растерянно поднялся с кровати. Андрей рывком вскочил со стула. Между ними очутился Глушко — большой, отутюженный, по-доброму улыбающийся.

— Матч аннулируется, — пробасил он. — Билеты действительны на встречу обоих бойцов с Александром Глушко. Ну? — он поднял свой кулак.

— Ты произошел от крупной обезьяны, — сказал Великанов и опустился на кровать.

— Ему, ребята, бог сам велел заняться боксом, — поделился экспромтом Карпухин и уважительно похлопал Сашку по спине.

Великанов зло курил и ругал себя за несдержанность. Раздавил окурок в пепельнице, плюхнулся головой на подушку. По потолку разбежались трещины — летучие голландцы, Сирано де Бержерак при шпаге…

— Если бы кто знал, — мечтательно произнес Карпухин, — как я хочу заработать по морде от какой-нибудь симпатичной девушки!

— Ты идешь? — смеясь обратился к Золотареву Глушко.

Тот кивнул.

Великанов, не вставая, потянулся за сигаретами. Они лежали на тумбочке рядом с письмом от жены.

Когда слышишь, как от ветра

шевелится газета, — сна не жди

Квартира? Мне нужно… Это ты? Извини, что поздно. Я не разбудил Сережку? Можешь мне ничего не говорить, если не спит твоя соседка. Я буду слышать твое дыхание, и этого достаточно. Весь вечер я лежал на кровати и думал. Ребята ушли, и я пробовал уснуть. Ты не слышишь, какой сейчас ветер? Не отвечай, молчи! Я лежал и слышал, как на нашем окне шевелится газета. Это уже бессонница. Когда слышишь, как от ветра шевелится газета, — сна не жди.

Я вспоминал, как у тебя на ветру метались волосы. Можно мне об этом? Молчи, не отвечай! И ты почему-то стала серьезной. Я немного постоял под твоими окнами, и у меня в ушах звучал тот вальс, который ты напевала. А теперь расскажи мне что-нибудь. Нет, лучше молчи. Соседи всегда бывают любопытными. За всю свою жизнь я встретил только одного нелюбопытного соседа, но он оказался шизофреником. Давай я расскажу тебе, как спит твой Сережка. У него на правой щеке, как у тебя, родинка. Ему уже мала кроватка. Придется покупать другую. Ему жарко под одеялом. Пяточка торчит через сетку. Верно? Молчи — я слышу твое дыхание. Сейчас ветер. Обещают похолодание. Знатоки говорят — циклон. Ты не знаешь, антициклон бывает с похолоданием? Пожалуй, лучше тебе изредка отвечать на мои вопросы, потому что молчание возбуждает любопытство соседей. Я не слишком громко говорю? Может, тебе неприятно, что я позвонил? Молчи — на это отвечать не обязательно. Подожди, я не слышу твоего дыхания. Тоня, я не слышу твоего дыхания! Молчишь?

Великанов вскочил с кровати. Может, когда-нибудь сюда и проведут телефон, только стажеры к этому времени разъедутся. Из их комнаты сделают палату или кабинет врача. Круглый стол накроют скатертью и украсят графином с водой.

Николай махнул по брюкам щеткой и выключил свет. В коридоре было темно, и он стал на ощупь пробираться вдоль стены. Хлопала входная дверь от ветра.

Я не могу без тебя, Тоня. Возможно, жена не даст развода. Что ты на это скажешь? Почему ты смотришь на меня удивленно? Разве я не говорил, что люблю тебя?

Я знаю, что ты ушла от мужа к другому человеку. Но и с этим, вторым, у тебя ничего не вышло. Общественное мнение? Скажи мне, кто назвал тебя… Я догадываюсь, какие это были слова. И ты думаешь, что это общественное мнение? А знаешь, если бы даже весь город говорил о тебе плохо, общественным мнением был бы я, а не он, этот город. Общественное мнение — это истина, а не большинство голосов. Слышишь, о тебе безупречное общественное мнение!

На улице светила луна, похожая на ломоть дыни. Николай в несколько прыжков одолел захламленную у корпуса площадку.

У больничных ворот он вошел в телефонную будку. Набрал номер. К телефону долго не подходили. Наконец ответил женский голос — тетка или соседка.

— Мне нужно Тоню…

Она уже легла.

— Мне очень нужно…

Просили подождать. Довольно неуверенно обещали.

В трубке издалека доносились гудки. Из-за тридевяти земель кто-то просил подбросить цемента, смеялись, переругивались.

— Тоня, это я. Извини, что поздно. Мне нужно тебя видеть.

О женщина — спрашивает, что случилась.

— Я давно тебя не видел.

Он подойдет к дому через десять минут. Хоть бы она догадалась одеться потеплее — ветер. Он еще некоторое время держал в руке трубку и вслушивался в гудки-многоточие, которое полно значения. Подошла к воротам машина. В свете ее фар растерялась на скамейке парочка. Раскрылась еще одна тайна.

К черту тайны! Нет ничего нелепее тайной любви.

Для него Шекспир одинаков

и в Фальстафе,

и в трагедии Отелло

Рядом с Асей сидели Золотарев и Галя Степанова со своим женихом. Карпухина оттеснили. Он примостился с краю, около Глушко, и старался не слушать, о чем говорят счастливые. Ему было грустно и обидно. Рубаха с желтыми кометами облегала жидкие, опустившиеся плечи.

Галя Степанова сразу же потеряла для него интерес, как только он оценил красоту ее жениха. Но настойчивость, с которой Золотарев добивался внимания Аси, вернула его к мысли, что именно Аси не будет доставать ему всю жизнь.

Девочка со сцены объявила, что концерт окончен. Зал похлопал для приличия — он уже давно гудел про танцы. Вспыхнул свет. От люстры к люстре тянулись флажки — висят со времен первомайского праздника. Мужчины набросились на скамейки, растаскивали их, ставили вдоль стен. От выхода потянуло табачным дымом. Курящие поглядывали в зал, готовые по взмаху дирижера очутиться перед той, которая ничего себе…

Виталий проводил взглядом Андрея и Асю. Впрочем, вполне достаточно быть слепым, чтобы все разглядеть и понять этих двоих. Они отошли к стене и, боже ты мой, о чем-то говорили.

— Саша, — подавленно сказал Виталий, — научи, как вздуть человека, превосходящего меня в силе.

Глушко повернул к нему улыбающееся лицо. Глушко можно рассмешить двумя способами: остротой и серьезным душевным движением. Для него Шекспир одинаков и в Фальстафе, и в трагедии Отелло.

— Ты серьезно? — спросил он, не переставая улыбаться.

— Если не считать дня моего рождения, когда я серьезно плакал, и экзаменов на аттестат зрелости, когда я серьезно плавал, то сегодня я впервые по-настоящему серьезен. Как это красиво — быть серьезным!

Глушко теребил ворот рубахи.

— Наш тренер, — сказал он, — выстраивал нас в зале и, если кто-нибудь ковырялся в носу, спрашивал: «Что ты мне в носе долбаешься?» У него-то я и понял, что бокс, в отличие от драки, — высокая культура.

Он проследил за взглядом Карпухина. Золотарев плечом подпирал стену. Ася улыбалась. Глядя на них, приходила в голову мысль о стихийной неотвратимости счастья для этих людей. Черт знает что приходит в голову на вечерах, когда любуешься парочками: два сердца, пронзенные стрелой амура, жарятся на огне вечной любви. Ха-ха, шашлык из любящих сердец.

— Что-то шашлычку захотелось, — вздохнул Саша.

Начался вальс. Карпухин не успел поправить очки, как Андрей и Ася закружились.

— Саша, — простонал Виталий, — мир несправедлив: ведь она моя по всем статьям. Я открыл эту звезду и опубликовал свое открытие. — Он опустился на скамейку, но сразу же вскочил и потянул Глушко за руку: — Пойдем, я нанесу им мощный психологический удар.

— Какой еще удар? — отмахнулся Саша. — Ты не рожден для ударов, даже для психологических.

— Я буду танцевать с тобой. Мы пронесемся мимо них с лицами отрешенными и холодными. Ага? Она почувствует.

— Брось, — добродушно посоветовал Саша, — в тебе проступают типичные черты банкрота. Приобрети пистолет и спрячь его в письменный стол.

Через несколько минут дирижер гребанул рукой, и оркестр замолчал. Словно кто-то невидимый выключил рубильник, и теперь, вне магнетизма музыки, зал рассыпался на хаотические парочки, утратил свой воображаемый центр, свое организующее начало. Без музыки приходила трезвость: у стен говорили о медицине, об отпуске и о той же музыке, о которой проще говорить, когда она отзвучала и потеряла власть над сердцем. Кто-то открыл окно, зашевелились стенные газеты и флажки.

— Подойди ты к ней, — посоветовал Саша.

— Сопроводи! — взмолился Виталий. — У меня в коленях недержание.

Золотарев встретил их улыбочкой. Ася закивала обрадованно, как будто весь вечер ждала Карпухина. А может, так оно и есть?

Саша немного отошел в сторону и поманил Андрея. Когда начался танец, Золотарев повернулся, но Глушко удержал его за руку.

— Мне скучно, бес, — признался он.

Виталий и Ася исчезли в толпе танцующих. Глушко и Золотарев сели. У Андрея злые желваки играли на скулах.

— Чёрта ли в танцах? — рассуждал Сашка. — Когда мои товарищи ходили в школу бальных танцев, я ездил на вокзал драться. В секции бокса мне не хватало практики. А на вокзале — там обязательно кто-нибудь прицепится. Вот дурак был!

— Не возражаю! — буркнул Андрей.

Он уловил приближающийся конец танца и встал. Какое-то мгновение Андрей походил на бегуна, притихшего на стартовой дорожке. Карпухин вел девушку к противоположной стене. Увлекшись разговором, он не заметил Андрея. О приближении Золотарева Виталий догадался по ее вспыхнувшим глазам.

Через несколько минут он подошел к Глушко с расстроенным лицом.

— Увел, умыкнул, урвал, в общем — объегорил, — махнул Виталий рукой и зло подпихнул сникшие очки.

— Потанцевал бы с какой-нибудь сестричкой, — посоветовал Саша.

— Я бы дал Андрею в солнечное сплетение, — Карпухин показал кулак. Добавил скороговоркой: — Если бы оно у него было. У такого человека вообще нет ничего солнечного.

— Пойдем домой? — предложил Глушко.

— Она все время расспрашивала об Андрее, — вздохнул Виталий.

Они пробрались сквозь толпу танцующих, по лестнице спустились вниз и прошли по коридору мимо многочисленных кабинетов.

С улицы барабанили в дверь. Двое студента с красными повязками на рукавах растерянно выжидали:

— Пьяные какие-то, не наши, как бы дверь не разнесли.

— Жара, хоть блином обмахивайся, — небрежно, пожаловался Виталий, чувствуя себя непобедим рядом с богатырем Глушко.

Открыли дверь. Через головы Виталий увидал кусочек звездного неба. Пришлые рванулись, но их напор выдержали Сашкины руки.

— Сюда нельзя, — спокойно заявил Глушко.

— Это почему же? — задышали перегаром.

— Потому что вы не были на торжественной части, — крикнул сзади один из дежурных.

Оскорбленно задергался парень, он напирал на Сашу бедром.

— Вжарь, вжарь! — науськивал кто-то сзади.

— Берегите организм! — пригрозил Виталий и сейчас же отлетел к стене — ему стукнули из-под Сашкиной руки.

Глушко кого-то толкнул и очутился на улице. Тот, которого он задел, не удержался, отшатнулся, цепляясь за стену. Саша сделал короткий выпад. Пьяное тело плюхнулось. И еще кого-то повело в сторону затрещала жимолость под окнами. У двери осталось трое. Один из них подпер дверь, за которой Карпухин извергал проклятия. Четвертый поднялся на ноги матерно грозил, прятал от Глушко живот.

Кто-то крикнул:

— Щегол, сзади заходи! Бляхой его!

Глушко отскочил в сторону. Около уха свистнуло. Парень с багровым лицом подался вперед и наткнулся на Сашкин кулак. И опять пошли матюки. Выбирая момент, Саша отступил к дороге.

Четверо от подъезда пошли на Глушко. На какие-то полшага один из них оказался впереди. Это было просчетом, какой трудно не допустить в суматохе, когда дерутся несколько человек. Глушко рванулся к переднему и сбил его с ног, прежде чем другие опомнились и смогли стать для него реальными противниками.

— А теперь без предрассудков, — пообещал он, но в это время выбежал Виталий с ребятами.

В руках он держал огнетушитель.

Из открытых окон неслась спокойная музыка.

Легкомыслие — это ниточка,

на которую нанизано

тридцать три несчастья

— И вследствие того, что это рыночный фонд… — фраза сделала спокойный вираж, — телевизор можно купить только за наличные деньги. — Зарубин дошел до стены и повернулся.

Сестра и санитарка внимательно слушали. В соседней комнате клокотал стерилизатор.

— А в больнице, вы сами понимаете, осуществить это трудно. Нужно нажимать на облторготдел. А нажимать на него — штука такая… — Дмитрий Иванович безнадежно махнул рукой.

— Вот оно как, — протянула сестра и посмотрела на санитарку. — А ты говоришь: телевизор для больницы!

— Глянь-кось, надо ведь! — вздохнула санитарка.

Снаружи хлопнула дверь, в приемный покой вошли дежурный кочегар и дежурный терапевт — молоденькая женщина. Длинный халат делал ее изящество несколько старомодным.

— А где Ираида Петровна? — спросила она.

— На обходе, — ответил Зарубин. — Не смог бы я вам быть полезен?

— Да вот, — кочегар развел руками, — сгорела фаза циркуляционного мотора…

— И что же? — спросил Дмитрий.

— Надо бы выключить мотор-то, — сказал кочегар. На чумазом лице хитро поблескивали глаза.

Зарубин зашагал по комнате. Терапевт уселась на краешек стула, смотрела на обоих испуганными глазами.

— Дело в том, что… — начала она, — я пришла посоветоваться.

— Они у нас новые, — сочувственно разъяснила санитарка.

— И что же? — продолжал допытываться Зарубин, — Я в этом смысле даже с вами не выдерживаю сравнения. Я стажер, а вы наделены власть, ого!

— Видите ли, — опять заговорила она, — этот самый… распределительный щит, что ли? — женщина взглянула на кочегара, тот услужливо кивнул. — находится в прачечной…

— Ключи от прачечной у нас, — сестра сняла с доски связку ключей.

— Понимаете… — возразила терапевт, но ее перебил кочегар:

— Вот этак же в прошлый раз дали ключи от прачечной кому-то. Тоже вроде свои люди попросили для ремонта, да и очистили прачечную. А белья-то — ну-ка на такую больницу!

— Вот я и пришла посоветоваться, — обрадованно подхватила терапевт.

Кочегар помял в руках фуражку и ушел, сказав, что ему надо глядеть за котлами. Зарубин прошел за дверь, выключил стерилизатор.

— Мне думается, — веско начал он, — здесь надо действовать быстро. Совершенно незачем ждать мнения Ираиды Петровны. Поскольку ситуация каверзная и действительно трудно решиться на то, чтобы сорвать пломбу с дверей прачечной, по-моему, надо срочно послать за Куликовым. Пусть он самолично открывает прачечную и выключает мотор. В противном случае заместитель главного врача первый же обвинит вас в ограблении, которое — кто знает? — может, уже кем-то совершено.

Женщина заметно повеселела. Зарубин посмотрел на нее с интересом и подумал, что все-таки не дело — таким вот неопытным врачам работать в большой больнице. Видно, и не хлебнула трудной жизни в районе. Не иначе как жена влиятельного мужа.

— Вот и вся недолга, — довольный, произнес он. — Простите, как вас зовут?

— Римма Васильевна. Спасибо вам.

Дмитрий пожал плечами. Ему хотелось спросить, откуда она и кто ее муж, но женщина уже стучала по коридору острыми, как очиненные карандашики, каблучками.

Дежурство было спокойным. Все дела сделаны. Он хотел написать письмо жене, но отвлекала докучливая суета санитарки и телефонные звонки. Через низкие подоконники перепархивала легкая прохлада ночи. Вспоминалось безбедное житье в Москве, интеллигентные, словоохотливые клиенты, которым он ставил коронки, клубника на даче в Новом Иерусалиме.

А ведь трудно они с Юлей начинали. Когда их фотографировали в загсе, фотограф спросил у них адрес. А они с Юлей только переглянулись: квартиры не было, одна любовь была. А потом — ничего, к любви много приложилось.

Эх, досада! К приемному покою подошла машина, и развеялся мираж, и растаяло в прошлом московское житье-бытье, и, оказывается, сидит он, помощник дежурного врача, а проще говоря — стажер, сидит за столом, а перед ним ненаписанное письмо к Юле.

Зарубин встал. Два милиционера сопровождали человека с большой ссадиной на лице. Сзади мялись в дверях почти неузнаваемый без очков Карпухин и Глушко в помятой рубахе.

— Доктор, окажите помощь, — попросил сержант.

Зарубин почувствовал, что краснеет. Он подошел к Глушко и ехидно спросил:

— Ваша работа?

Сержант вынул листок бумаги и неопределенно заметил:

— Поработали…

Дмитрий был уверен, что с этими легкомысленными людьми когда-нибудь что-то случится. Легкомыслие — это ниточка, на которую нанизано тридцать три несчастья. Теперь надо выручать. К сожалению, даже такое море, как человеческая сердобольность, не может выплеснуться из крутых берегов закона (эту мысль надо запомнить!).

— Товарищ сержант, я их хорошо знаю, — обратился он к милиционеру. Заступничество было робким, он это сам почувствовал.

— Мы хорошие! — насмешливо прохныкал Карпухин.

Шумно вошла Ираида Петровна, грузная, но очень подвижная женщина. Белая косынка повязана тюрбаном.

— Пьянь привезли? — поинтересовалась она. — Люди добрые, что ж это, а? Что ж это такое, а? До каких это пор сорняки-то будем корчевать, дурную-то траву? — Она помогла сестре стянуть с парня рубаху. Грубоватый ее голос не умолкал. Руки то восклицали в воздухе, то становились осторожными и сосредоточенными на теле парня. — Так небось больно? Ага, вот-вот, я и говорю. А так небось совсем уж невмоготу? Я все знаю, понимаете ли, обо всем догадываюсь, не вчера родилась. Дыши в сторону, — приказала она. — У меня от спиртных испарений приливы к голове. Вчера в автобусе, понимаете ли, пьяный ехал. Водкой так и разит. Я говорю ему: «Отвернулись бы!» А он отвечает: «Что ты на меня пивом дышишь?» А? Каков мальчик? Я-то пивом дышу!

Сержант карандашиком постукивал по столу — ждал своей очереди. Карпухин из-за плеча Ираиды Петровны смотрел на парня. Глушко поглядывал в окно.

— Твой диагноз! — спросила Москалева Карпухина.

Виталий боязливо пощупал грудную клетку своего недавнего противника и, поймав взгляд Сашки, неуверенно сказал:

— Что-то хрустит…

— Что-то хрустит! — саркастически подхватила Ираида Петровна. — Нет, вы встречали когда-нибудь такой диагноз: «Что-то хрустит», — обратилась она к Зарубину. — Один фельдшер направил ко мне мальчика с диагнозом «Ушиб зобом курицы». А мальчика, понимаете ли, клюнул петух. Так то фельдшер был, а ты врач! Парень, скажи, кем ты был до стажировки? Ну-ка скажи, кем ты был до стажировки-то?

— Невропатологом, — виновато признался Карпухин.

— Перелом ребер, — не глядя определил Глушко: он догадывался, на что способны его кулаки.

— Совершенно верно, — чуть торжественно подхватила Москалева, — Весьма даже типичный, понимаете ли, перелом!

В комнату вошел кочегар. Лицо его было еще более измазанным, а в глазах не утомлялась живая хитрость веселого человека.

— Ну? — обратился он к Зарубину.

Тот подошел к Москалевой и объяснил ей, что сгорела фаза циркуляционного мотора и что он послал от греха за Куликовым, учитывая недавнее ограбление прачечной.

— Материальная ответственность… — многозначительно напомнил он.

Кочегар бросил окурок в плевательницу и неторопливо сообщил:

— А ведь и второй мотор сгорел, ожидаючи Куликова.

Ираиду Петровну понесло прямо на Зарубина.

— Распорядился, да? Распорядился?! — выкрикивала она. — Принял решение, понимаете ли, да? Знаешь, как таких-то людей называют? Оперативными бюрократами — во как их называют! — На секунду она присела, и у нее вырвалось: — Ох, труден наш хлебушек, труден!

Приказав Глушко заняться пострадавшим, Москалева взяла ключи от прачечной и выбежала на улицу. Следом неторопливо вышел кочегар.

Сержант приступил к составлению протокола.

Глава III

Если в комнате много пыли,

в этом виноваты

светлые окна и солнце

на бесшумно прикрыла дверь и сразу же догадалась, что тетя не спит. Темный коридор пересекла полоска света. Тетя специально оставляет дверь приоткрытой, чтобы знать, когда приходит племянница.

Сбросить туфли и, держась ближе к стене, стать бесплотной — если бы она могла так сделать! Это проще, чем долгие разговоры, но у нее ничего в жизни не получается просто.

Тоня сняла кофточку. Встала на цыпочки перед вешалкой — стукнули каблуки. Включила свет, потрогала волосы рукой. Тетя не выходит. Боже, как все надоело: ежедневные разговоры, слезы, валерьянка из трясущегося пузыречка.

Она вошла в прямоугольник света и заглянула в комнату Веры Игнатьевны. Тяжелое кресло караулило вход. Ну чем не трон — шарики, завитушки, мореная фантазия. И голова тети коронована бигуди.

— Я пришла, тетя Вера.

Начинать надо с этого, чтобы тетя знала: все остается по-старому.

— Я очень рада, — Вера Игнатьевна подняла голову от книги. Она еще достаточно красива. Мало что уступлено старости. Глухая оборона против ополчившихся жестоких лет.

Теперь закрыть дверь и уйти в свою комнату, где спит Сережка.

— Людмила Петровна просила тебя не мыться в ванне так поздно, — проводил ее тетин голос.

Может быть, разговор не состоится? Вряд ли: тетя просто не уснет, не попытавшись наставить племянницу.

Сережка во сне залез на подушку. Зашевелились налитые пальчики, когда она зажгла свет. До сих пор не верится, что у нее ребенок. Она осторожно сняла перекладину с сеткой. Иначе до него не достанешь губами. Сумасшедшая мать, разбудишь! Белое колечко волос свернулось на лбу. Отвела его, потрогала шелковиночку. Она ловила себя на том, что ее умиляет белизна волос сына — то, что раздражало в муже.

Можно раздеться и лечь сразу, но это было бы отступлением. Все остается по-старому. Надо принять ванну и пожелать тете спокойной ночи.

Она выключила свет и вышла.

— Тоня! — озабоченно позвала Вера Игнатьевна.

— Да, — племянница вошла и плотно прикрыла за собой дверь.

Тетя раздраженным жестом турнула по столу пухлую книжку. Она обожала потрепанные романы и относилась недоверчиво к новым изданиям.

— Приходила Дарья Петровна, — сообщила она, — и опять заняла денег.

Тоня знала, что Вера Игнатьевна уважает эту добрую, тихую женщину, которая не так давно переехала в пристроенную часть дома. Тетя всегда охотно помогала ей, поэтому ясно, что разговор о Дарье Петровне — это так, для разгона.

— А вчера был Константин, — продолжала она. — Я не сказала тебе об этом, потому что мы стали видеться мельком…

— Да, тетя.

Только не надо раздражаться. Тетя не замедлит объяснить раздражение племянницы началом раскаяния. Пухлые романы навели Веру Игнатьевну на мысль, что в психологии упрямого человека о вернувшемся здравом смысле будет свидетельствовать обычная глупая бабья истерика. Как хитрый стратег, сама она частенько делала обманные движения и, разражаясь слезами, оставалась непобедимой.

— Он был удивлен, что тебя нет дома.

— Воображаю. Вы ему всё рассказали?

— О чем ты говоришь? — возмутилась Вера Игнатьевна. — Ваш брак не расторгнут. И в любом случае Константин остается отцом твоего ребенка. Он вправе беспокоиться, чтобы Сергею прививали, здоровую мораль.

Ага, здоровая мораль! Вы не знаете картин Константина Васильева? На одной из них отпускники спят на «диком» пляже. Глава семьи приподнялся на локте, любуется женой. Море, редкие кусты маслин на берегу, у машины дверца приоткрыта. Хорошая картина. На другом полотне к счастливым супругам приходит их приятель, старый холостяк. Грусть и оптимизм хорошо дозированы. И какое дело человечеству, что автор этих хорошо исполненных картин уходил по вечерам от своей беременной жены, почти не таясь? Здоровая мораль написана на его лице — какой вежливый и спокойный человек. Здоровая мораль навечно засвидетельствована печатями в его личном деле — идейно выдержан, морально устойчив. Еще бы — состоит в первом браке, не то что его бывшая жена, которая в отчаянье метнулась к другому. А вы пойдите к нему, авторы служебных характеристик, пойдите к нему домой. Он уже два года живет на другой квартире. Вам откроет застенчивая женщина в простеньком платье. Вы спросите, авторы служебных характеристик, вы спросите у Васильева, кто эта женщина. Он ответит (какой вежливый и спокойный человек!), он ответит, что это домработница. Красивый блондин — разве такой солжет? И никому не придет в голову, как глубоко несчастна эта женщина, зная, что ее называют домработницей. Откуда ей догадаться, что все это диктуется потребностью в здоровой морали!

— Ему нет никакого дела до Сережки и до меня, — говорила Тоня привычные спокойные слова.

— Полагаю, что ты ошибаешься, — высокомерно ответила Вера Игнатьевна. — Он был огорчен, когда я сказала, что этот врач стал тебе часто звонить. Думаю, и сегодня тебе звонил… И эта поздняя встреча… — Увидев на лице племянницы выражение усталого протеста и расценив его по-своему, тетя гневно воскликнула: — Да, да! От тебя пахнет эфиром! — И уже тише добавила: — Боже, как я не люблю этот запах! Твоя бедная мама…

Тоня подошла к столу. Стопки пухлых растрепанных книжек. Из времен мушкетеров. На стене портрет мамы в морской форме. Мама поняла бы все, потому что не противопоставляла свою правоту ошибкам дочери. Тоня до сих пор удивляется, как часто ее мысли совпадали с мыслями мамы. Иногда ей даже казалось: это ее, Тонины, мысли, только мама умеет их точнее высказать. И это поддерживало в дочери уверенность, что она не так уж глупа.

Тетушка продолжала:

— В старые времена выдавали замуж без любви. Любовь приходила потом, с годами. А сейчас неделю любят, будто твои Ромео и Джульетта, женятся и тут же расходятся.

Тоня едва не сказала вслух, что это логика проницательных скептиков. Они считают, если в комнате много пыли, в этом виноваты светлые окна и солнце.

Она попросила:

— Оставим Васильева в покое!

Вера Игнатьевна, как тугой на ухо актер, наконец-то расслышавший реплику партнера, обрадованно воскликнула:

— Так вернись к Раевскому! Он добр и обеспечен…

Тоня взмолилась. Это ужасно: каждый день об одном и том же и одними словами. И всё во имя того, чтобы соблюсти внешнюю порядочность и снова повторять ошибки, которые так научили ее жить, что уже не могут повториться.

— Тетя, милая, я больше не могу… Прошу вас, не надо!

— Ага! — торжествовала Вера Игнатьевна. — А я все могла! Я могла видеть, как у тебя рушится семья. Могла нянчиться с твоим ребенком. Но, помилуй, сколько я еще могу выдержать? Ты, сотрудник комсомольской газеты, выгоняешь своего мужа, потом уходишь к другому мужчине и даже не оформляешь брак по закону. И вдруг через месяц оказывается, что и он плох. Ты возвращаешься сюда и начинаешь бог знает где проводить время. Не так порядочная женщина должна бороться с одиночеством! — У тети дергался подбородок. — Знаешь, как называют люди такой образ жизни?

— Людмила Петровна? — неосторожно спросила Тоня.

— Да, да, и она, если хочешь! — почти крикнула Вера Игнатьевна. Она встала и тронулась к полочке с лекарствами. — Мне бы не хотелось повторять эти слова.

— Спокойной ночи, тетя Вера.

Вера Игнатьевна с пузырьком повернулась к ней. Бигуди делали ее смешной, жалкой и доброй.

— Ты всегда уходишь от ответа, — с горечью произнесла она. Ну скажи мне, я ведь заменила тебе мать, скажи, почему ты не вернешься к Константину? Он любит Сергея, чуть не каждый день приходит с подарками, и Сережа его любит, спрашивает про папу.

Тоня вышла. Сегодня обошлось без слез.

Радуюсь дню самому глупому, самому бесполезному, только бы без этой казни. Езжу в командировки, хожу на свидания — только бы прийти, когда заснет Вера Игнатьевна. И уехать нельзя, нельзя бросить одинокую женщину, которая не знает жизни.

В ванне царил подчеркнутый порядок — бомба с сюрпризом, которую соседи по очереди подкладывают друг другу. Людмила Петровна непорядочная женщина. У них что-то было с Васильевым. В свое время Тоню душила бессильная злоба, оттого что на стороне жены оставался закон и ничего-ничего больше. Людмила Петровна питала к ней такую же неприязнь, понимая, что на стороне любовницы был не более чем случай. Когда ушел Васильев, обе в какой-то мере отомстили друг другу, и это наложило на их отношения отпечаток невысказанной взаимной антипатии и холодной вежливости.

Приняв ванну, Тоня посмотрела на себя в зеркало. Кожа смуглая, гладкая, груди маленькие, словно она и не была матерью. Что ж, надо признаться: жизнь прошла в двадцать три года. Когда Борис влюбился в нее, она еще на что-то надеялась. Раевский боготворил ее. Она переселилась к нему, оставив Сережку у тети, и в редкие вечера, когда у него не было занятий в техникуме, они уходили вдвоем в ресторан и просиживали допоздна. И каждый раз, приходя домой, она мучительно думала, как бы незаметно уйти и повидать сына.

Тоня оделась и быстро прошла к себе в комнату. Стучали мамины часы — отсчитывали следующую жизнь. Сережка разметался на кровати. Она опять не удержалась и поцеловала его.

Этого Борис так и не смог попять. Она прибегала к Сережке и часами засиживалась у его кроватки. А когда возвращалась, Борис молчал. Однажды он стоял у окна. Тоня заметила, каким холодным стало его лицо, когда она в отчаянье сказала, что умрет, если не поцелует сегодня у Сережки пяточку.

…Она выключила свет и легла. Через открытое окно ночь приподнимала штору. Ветер тормошил деревья, и они снова засыпали вразброд. Подушка была жаркой. Тоня перевернула ее и почему-то вспомнила, как ночевала в редакции районной газеты. Было страшно, и сквозь сон она чувствовала, как пахнет въевшимся потом спинка дивана.

Кажется, звонит телефон. Нет, это ветер. Сумасшедшая, Николай больше не позвонит. Он ждал ее сегодня у подъезда и сказал, что к нему приезжает жена. «Это хорошо», — весело ответила она. «Как ты можешь?» — упрекнул он. «Жизнь сложна, и упростить ее нам можно только прямотой и откровенностью. В наших отношениях этого не хватает».

Он хороший, Коля Великанов. Но зачем нам прямота и откровенность? Начать все сначала? И опять убедиться, как в хорошем человеке эгоистическое обожание жены берет верх над любовью к неродному сыну. Мужчины не могут смириться со вторыми ролями, которые им отводятся после рождения детей. Поцеловать у сына пяточку — разве это ему понять?

Великанов говорил, что у нее нет ни капельки беззаветности и что она не может быть безрассудной, решиться очертя голову.

Могу, Коля. А ночи у подъезда? А разговоры по телефону? Но мужчины видят беззаветность там, где женщины видят безумие. Я и так была достаточно безрассудна.

«Не могу, Коля», — сказала она ему час назад. И он ушел, подняв воротник плаща. Она слыхала, как за углом он чиркал спичками.

Заворочался и захныкал Сережка. Она вскочила, взяла его сонненького на руки и посадила на горшок. Белокурая головка сына покачивалась. Раевский признался однажды, что не переносит таких вещей. «Нет, я не о Сережке» — поправился он.

На маминых часах пробило два. Утром надо сдавать репортаж. Она положила сына и еще несколько минут стояла у его кровати.

Строгость нравов — пугало огородное

Хозяину от него спокойнее,

а птицы — те ничего, клюют…

Шел дождь, принаряженная публика столпилась в вестибюле. Возмущались метеослужбой, ругали скверное лето. Мужьям приходил в голову запоздалый вопрос: на кой черт их оторвали от преферанса, от газеты, от футбольного матча, который передавали по телевизору? Деликатные жены, не навязывая до поры своего мнения, решали, что все было бы проще, если бы у подъезда их ждала собственная машина.

На некоторое время эти мысли позабавили Карпухина, но скоро ему снова стало скучно. Не так-то легко решалась для Виталия проблема одиночества. Весь земной шар мог бы собраться на чествование Виталия Карпухина (Нобелевская премия!), а виновник торжества умер бы со скуки, если рядом с ним не оказалось близкого человека.

Карпухин злился на Глушко. Несколько дней назад они, прочитав афишу, договорились послушать гитару в Доме культуры железнодорожников. А сегодня Сашка предательски решил дежурить. Виталий увещевал, ругался, обидно высмеивал хирургический фанатизм — ничего не помогло. Золотарева и Великанова дома не оказалось, а с Зарубиным он не пошел бы на концерт, если бы даже выяснилось, что Зарубин — добрый волшебник и покровитель неудачливых холостяков.

Если мы действительно рождены, чтоб сказку сделать былью, с добрых волшебников типа Зарубина надо брать расписку, запрещающую им ханжествовать.

Виталия окликнули. Сначала он подумал, не начинают ли сбываться сны: сзади стояла Галина Ивановна, королева секретарш. Но, поправив очки, он убедился, что сны не сбываются: рядом с ней он узнал ее жениха. А разглядев еще и Валю Филимонову, Карпухин решил, что абсолютная логичность мира не породила бы телепатов и на земле стало бы скучней.

То есть, предвидя всё, мы были бы лишены возможности получать приятные сюрпризы.

С женихом тоже надо здороваться за руку. Жених полон внимания к самому себе: на туфельки посмотрит, пушинку на рукаве разглядит. А невесте — слова, а невесте — улыбка. До обидного мало доставалось невесте. Впрочем, невеста могла быть иного мнения о самом главном в человеке.

— Мужчины, закажите такси, — распорядилась Галя, королева секретарш.

А у Вали Филимоновой грустные глаза, и отходить от нее не хотелось. Наверное, портной, обмерив ее, бегает по ателье и потрясает сантиметровой лептой: «Смотрите, какая талия!»

Склеротики, спокойно! Вам вредно будоражиться. И что вы вообще понимаете в женщине со своей портновской меркой? Посмотрите, какие у нее глаза!

Виталий поплелся за женихом. У телефона-автомата очередь была, как за квасом в жаркий день.

— Ну что, хирург, режем-кромсаем? — деловито спросил жених.

— А вы из похоронного бюро? — буркнул Карпухин.

— Остряк. Я таких люблю, — жених хлопнул Виталия по плечу. — Ты вот что скажи: спирт небось пьете?

— Как же! Из чернолаковых гидрий!

— Это что?

— Сосуд такой. Не видали в краеведческом музее?

— Значит, до сшибачки? А резать страшно бывает?

— Чепуха! Самое главное — отмерить. Как в ателье мод: семь раз отмерь, один — прирежь.

У парня лоб разгладился и жирно заблестел. Парень коротко гыкнул и подтолкнул Виталия вперед, вслед за качнувшейся очередью. Кажется, он был намерен досконально расспросить Карпухина на этот счет.

Карпухин зевнул и вдруг решительно повернулся к лестнице, по которой еще шли из зрительного зала люди.

— Я сейчас! — крикнул он.

У комнаты администратора Виталий солидно поправил галстук. Стукнул в дверь. Ответили: «Войдите!»

Маленький толстый администратор разглядывал бутылку с фиолетовыми чернилами.

— Да? — поинтересовался он.

— Наша гастрольная труппа просила узнать, как сыграл «Спартак»?

Коротыш поспешно вытер бумагой перепачканные чернилами пальцы и подбежал к Виталию:

— Очень рад, очень рад! Вы тоже гитарист?

— Я, так сказать, дубль-конферансье. На случай, если наш лауреат конкурса э-э-э… запьет.

— Ага, понятненько. Очень рад! Вы знаете, у меня тут в антракте народу перебывало! По третьему звонку телевизор выключал, чтобы, понимаете, ряды не пустовали.

Он повернулся к телевизору и прикрыл экран шторкой. Отодвинул стулья к стене.

— Продул ваш «Спартак»! — радостно сообщил администратор.

Карпухин рухнул на диван. Замычал, как от зубной боли. Досадливо стукнул кулаком по коленке.

— Можно позвонить? — спросил отрешенно.

— Хе-хе, в «Скорую помощь»? Не приедут! — уверил коротыш.

— Такси! — вымолвил Карпухин. — Поедем — нарежемся…

— Понятненько! На своей-то неудобно. Это надо оплакать, это вы правильно. Сейчас мы Васе-диспетчеру позвоним, Вася войдет в положение. — Он набрал номер, крикнул в трубку: — Вася? Борисевич беспокоит. Одну машинку для артистов. — Посмотрел на Карпухина, тот кивнул. — Одну, да. Прямо к фасаду. Тридцать три — сорок четыре? А «Спартак»-то, слыхал? Ну, очень рад. — Положил трубку, обернувшись, похлопал Карпухина по плечу: — Мужайтесь! Номер машины: тридцать три — сорок четыре.

Прикрыв за собой дверь, Виталий облегченно вздохнул и помчался по лестнице вниз. Жениху он махнул рукой по дороге, а сам сразу подошел к девушкам.

Ливень шумел не переставая. Вспыхивал от молний темный прямоугольник улицы. Валя стояла у стены притихшая и испуганная. Степанова нетерпеливо и раздраженно прохаживалась около нее. Когда Виталий рассказал, какого артистического напряжения стоила ему машина тридцать три — сорок четыре, она высокомерно похвалила:

— Фантазия!

Подошел жених. Виталий, поглядывая на него, смиренно ответил:

— Фантазия нужна всем, даже гробовщикам. Может, больше всего гробовщикам…

Подхватив Валю под руку, он протиснулся с ней к выходу. Под козырьком народу было меньше: для людей в возрасте гроза — не столько красивое явление природы, сколько коммунальное неудобство. Карпухин с сожалением подумал: когда человек полностью подчинит природу, он лишит себя многих красот, потому что становится все более и более рациональным.

Прошлой зимой был замечательный иней, кое-где не выдержали провода высоковольтной передачи. Разве человечество будет способно оценить вторую сторону стихии — поэтическое великолепие, грандиозную масштабность?

— Я не поеду на такси, — сказал он, восхищаясь своей решительностью.

— Вам не нравится этот?.. — спросила притихшая Валя.

Виталий живо посмотрел на нее. Впервые в жизни девушка серьезно интересуется его внутренним состоянием. Это моментально и, кажется, навсегда расположило его к Вале. Он тут же пожалел, что не поедет рядом с ней в машине. Досадуя на себя, Карпухин напыщенно ответил:

— Я понимаю, когда мужнина чуть получше черта, но когда он едва умнее кретина…

Она улыбнулась, вскинув голову, — такой долговязый этот доктор. У него слышно застучало сердце — сто ударов в минуту.

Перебои, перебои — перед боем, перед боем…

— Валя, пойдемте пешком… Добежим до вокзала. Меня Саша Глушко научил любить вокзалы.

Взял ее за руку, маленькую и встрепенувшуюся. Человеку рассудочному легко обвинить Карпухина в мальчишестве: шлепать по лужам под проливным дождем — как это назвать, молодой человек? Но Виталий ни во что не ставил человеческую рассудительность. Ему было бы трудно удержаться от мысли, что Валя, к сожалению, такая же, как все, — если бы она оказалась, как все, рассудительной и, черт побери, умненькой.

Опасаясь этого, он пояснил:

— Смею уверить, я не кретин.

В это время по огням на асфальте, по рябым отражениям пронеслась машина и заскрипела тормозами у тротуара.

Тридцать три — сорок четыре! Виталий бросился к передней дверце. Ничего бы ему не поделать с десятком самоотверженных мужчин, хлынувших из-под козырька, если бы шофер не крикнул:

— Занят, артистов везу!

Валя уже позвала «артистов». Невеста замерла перед лужей. Карпухин, стоя по щиколотку в воде, подал ей руку. Неотразимый жених прошел к машине, не теряя достоинства.

— Трогай! — махнул рукой Карпухин.

— Эй, а вы? — спросила Степанова.

Шофер секунду подождал, но, увидев, что долговязый вернулся под козырек, лихо рванул машину с места.

— Она мне казалась за своим столом такой строгой, — признался Виталий, провожая взглядом такси. Тут бы ему и замолчать, но он не замолчал, а добавил: — Впрочем, строгость нравов — пугало огородное. Хозяину от него спокойнее, а птицы — те ничего, клюют…

— Не надо так! — обиженно остановила его Валя.

Карпухин шмыгнул носом. Он решил, что теперь все пропало — Валя рассудительная и умненькая, об этом надо было догадаться еще тогда, когда они купались на реке. Прислонившись к колонне, он услыхал:

— Я тоже люблю вокзалы.

Посмотрел на нее недоверчиво. Вспомнил, как ехал с ней на пожар и каким прозвищем окрестил: мышка-норушка. Захотелось покаяться, разоблачить себя, попросить прощения.

Он схватил ее за руку, и они бросились через площадь, как в детстве радуясь лужам, мокрым ногам и громкому недоумению тех, которые хитры, рассудительны и трусливы там, под козырьком.

— Хочу музыки и богемы! — громко заявил Карпухин, когда они влетели по лестнице в вестибюль вокзала.

— Хочу стакан чая и бутерброд с сыром, — ответила, переводя дыхание, Валя.

— Вот молодежь пошла! — вздохнул старичок в плаще и с зонтиком.

— Современный Ной, — буркнул Виталий, — ему, видите ли, ковчег нужен!

Они остановились у буфета. На витринах ничего нельзя было разглядеть из-за плотной неуступчивой очереди. Все-таки Карпухин разглядел — ходовой, расфасованный товар, молниеносное обслуживание. За столиками, подгоняемые расписанием, ненадолго располагались с графинчиками отъезжающие. В дверь со стороны перрона забегали мокрые пассажиры — разлинованные пижамы («В пижамах нельзя!»), пустые бутылки в руках («Тару не принимаем!»).

Когда очередь дошла до Виталия и он попросил сухого вина, буфетчица, пытливо посмотрев на него, отрезала:

— Уже сподобился. Иди спать от греха. Ишь — вихляется весь! Размок изнутри, аж наружу вышло.

— Да вы что? — только и вымолвил заикающийся Карпухин.

— Вот и то! — огрызнулась буфетчица. — Пять разов по сто…

— Пойдемте, Виталий Петрович! — Валя потянула его за руку.

— Эй, шевели халатом! — крикнула очередь.

— Книгу жалоб! — потребовал в отчаянье Виталий, разглядев тетрадку, которая висела на гвоздике.

— На, уймись! — буфетчица швырнула тетрадь на мокрую стойку.

«Книга спроса и предложений» — прочитал он замызганную надпись.

— У нас жалоб нет, — пояснила она торжествуя. — У нас спрос!

Это доконало Карпухина. Он обреченно закрутил колпачок авторучки и отошел от стойки, даже бутерброды не спросил.

Они вышли из зала. Пройдя через тоннель, очутились на привокзальной площади. Гроза пронеслась. Дул сильный ветер. У автобусной остановки мерзли одинокие фигуры.

— Валя, я чувствую себя идиотом! — взмолился Карпухин.

— У меня тоже такое бывает, — ответила она. — Я знаю — это когда такая наглость, что и сказать ничего не можешь, а надо бы сказать…

— Валя, вы умница! Я никак не мог определить свое состояние.

Он радостно взъерошил мокрые волосы и помахал рукой шоферу такси. Они сели в машину.

— До улицы Горького.

Ему хотелось взять ее за руку, но вместе с обретенным душевным равновесием пришла робость, знакомая каждому неглупому мужчине. Дураку проще. Дурака не заботит, как сказать и как поступить. Дурак успокаивает себя тем, что безумству храбрых поем мы песню. Ему не объяснишь, какая разница между безумством храбрых и храбростью безумцев.

— Между прочим, — прервала его размышления Валя, — сегодня в отдел кадров приходил доктор Зарубин. Спрашивал, нельзя ли ему остаться работать в областной больнице.

— Митька? — переспросил Виталий и вдруг крикнул шоферу: — Остановитесь!

По площади с чемоданчиком шел Андрей Золотарев.

— Ондря, куда ты? — спросил Карпухин, подбегая к нему.

Андрей остановился, переложил чемодан в другую руку.

— На скамью подсудимых. Перешли мне на больницу письма, если будут…

Ори, бандит, взывай к справедливости!

Сегодня один я буду рад твоей жизни,

один я лишен возможности сказать,

что ты сволочь

Ветер утих. Ночь после дождя теплая и душная. Ватные тучи подоткнуты под горизонт. На влажном асфальте, как яичные желтки, расползаются отсветы фонарей. Изредка с улицы доносится шум машин, но тишина уже устоялась, ее не могут нарушить случайные звуки. В эти часы город кажется более тихим, чем глухой районный поселок Саши Глушко. Там стучит больничная электростанция, осенью барабанят по крышам падающие яблоки и колобродит за плотиной отчаянная вода.

Глушко беспомощен, когда его обступают воспоминания. В одиночестве от них не отмахнешься. Казалось бы, какая от них беда, от положительных эмоций? Ну беда не беда, а проку от них мало. Тоску хоть красивой назови — она все равно зеленая. Грусть — это радость, ставшая воспоминанием, так сказать, прошедшее время радости. Ничего себе — положительная эмоция!

На людях легче. На людях — значит среди друзей. Облздравотдел обнаружил стихийную гениальность, когда именно их обязал пройти специализацию по хирургии, — в общежитии собрались разные и интересные люди. Они стали друзьями.

Саша встал со скамейки и посмотрел в окно операционной. Темно. Дежурного хирурга Ростовцева вызвали на консультацию в туберкулезный диспансер. Когда он приедет, можно идти спать. Операций на дежурстве не было. Все ребята куда-то разошлись. Тоска.

Саша спрыгнул с пандуса и по асфальтовым отмосткам обошел корпус. Проходя мимо общежития, оглянулся. Окна их комнаты едва отсвечивали. В кармане нащупал письмо от Аллы. И вдруг он понял, что никуда не деться сегодня от тоски, от которой на дежурствах есть только одно средство — встать за операционный стол.

Странные мысли приходят в голову Саше перед свадьбой. Пролетят годы, когда-то настанет трезвость и даже будничность в их отношениях. Понятен ли ему мир мелочей женщины — в сущности, тонкий и удивительный мир?

В прошлом году, когда она приехала на каникулы, он взял отпуск и повез ее в Льгов, к своим дальним родственникам. Купил ружье, наладил удочки. Но так они никуда и не сходили, потому что он почти все время провел в больнице: помогал оперировать. Пропадали билеты в кино, мялись в чемоданчике новые платья…

А однажды, уже в своем районе, он возвращался ночью из больницы. От самого парка за ним бежала бездомная собака. Он решил провести над ней один хирургический эксперимент и запер ее в сарае. Через несколько дней, узнав о его планах, Алла попросила не оперировать собаку: собачка такая ласковая и умная. Но Глушко только посмеялся: чудачка, а еще учится в медицинском.

…Весь вопрос, отбивался он, заключается в том, чтобы удачно поделить себя на две части — для семьи и для медицины. У других это получается как-то естественно, без жертв.

Весь вопрос, возражал он себе через минуту, заключается в том, чтобы не делить себя. Где проходит межа, там не бывает справедливости.

Возникло ее лицо, веселое, милое и такое незаметное, когда оно рядом. Он шел и всматривался в него, а оно уходило, расплывалось, но он видел в ее глазах упрек. Хохотушка, беспечная девчонка, она часто говорила, что с ним ей будет легко.

Когда у больничных ворот вспыхнули фары машины, Глушко очнулся. Он прошел в приемный покой, двери которого были открыты. Сестра на краешке стола гладила косынку. На стене у кушетки скрипел наушник, склеенный белой полоской пластыря. Санитарка в конце анфилады мыла ванну.

Машина подъехала к корпусу, и почти сразу в вестибюле послышались торопливые мужские голос? Сестра поставила утюг в угол и поспешно повязала косынку. Четверо мужчин внесли носилки. Двое из них были в военной форме.

— Из тюрьмы, — сообщил один. — Доктор, можно побыстрей?

Глушко шагнул к носилкам. Татуированная рука холодная, с синими ногтями. Поверх одежды грудь перевязана кровавыми бинтами.

— Заключенный пырнул своего же, — сказал милиционер. — Мы это быстренько его сюда, только, однако, не знаю…

Сестра разрезала бинты. Небольшая ранка под левым соском слабо кровоточила. Глушко послушал сердце — тоны едва уловимы.

— В операционную, — распорядился он.

Четверо подхватили носилки и пошли за сестрой. Перед ними расступались набежавшие сюда дежурные сестры и санитарки из отделений, видно уже успевшие узнать все подробности, — кумушки в белых халатах.

Раненого доставили быстро. Работников тюрьмы подгоняли слабые стоны.

Когда его положили на стол, Глушко одним движением скальпеля обнажил на предплечье артерию. Прибежала дежурный терапевт Лыскова. Саша поручил ей внутриартериальное нагнетание крови, а сам смазал руки йодом и надел стерильный халат. Самое важное сейчас — время, но в медицине в подобных случаях почти ничего не значит быстрота одного человека.

— Говорят, ему отомстили, — сказала операционная сестра.

— Йод! — попросил Глушко.

— Милиционер рассказывал, — поделилась Лыскова, — что лет семь назад где-то на севере вот этот бандит, Изотов, пырнул ножом какого-то заключенного…

— Накрыться! — попросил Глушко.

— …не убил, в общем, тот легко отделался. И вот встретились через семь лет в нашей тюрьме. Его на прогулке напильником…

— Давление есть?

— Едва-едва, — ответила Лыскова. — А где Ростовцев? Он ответственный…

Глушко не слышал вопроса. Операционная сестра пожала плечами.

Раненый слабо застонал. Потом внятно выругался.

Ори, бандит, взывай к справедливости! Сегодня один я буду рад твоей жизни, один я лишен возможности сказать тебе, что ты сволочь. Не могу назвать тебя сволочью из лечебных соображений, потому что сегодня тебя нельзя расстраивать. Видишь ли, это подорвет твои силы, твое драгоценное здоровье. Завтра, если вытянешь, ты уже будешь валять дурака, требовать жратвы погуще и измываться над охраной, которую к тебе приставят.

Ори, гражданин, никто тебе не заткнет глотку: у нас действуют уговорами и ласковым обхождением. Ты выживешь, ручаюсь. Мы не будем спать всю ночь около тебя, из-под земли достанем нужное лекарство — выживешь! Я зашиваю шелком твою рану на сердце. Она больше не кровоточит. Пустяковая рана, от который ты мог погибнуть, замешкайся мы на пять минут. Помни, что у тебя в сердце будет замурована ниточка, которую сработали для порядочных, для настоящих людей. А в твоих сосудах сейчас течет кровь безвозмездных доноров. Они сдавали ее бесплатно и думали о летчике-испытателе или о верхолазе, а может, думали о дружиннике, упавшем от твоего ножа…

— А давление выравнивается, другой бы уже… — сообщила Лыскова.

— После этой ампулы можно перейти на внутривенное, — распорядился Глушко, зашивая мышцы.

Напряжение прошло. И у сестры не валились теперь из рук инструменты.

— И вы никого не вызвали? — снова обратилась к нему Лыскова.

Это был и упрек, и восхищение. Упрекала дежурный врач, которую завтра на утренней конференции, спросят, почему не посоветовались со старшим товарищем. Восхищалась женщина, отдавая должное смелости молодого хирурга.

Не так уж трудно прослыть хорошим врачом. Качества исцелителя в глазах больных часто определяются обычными человеческими достоинствами. Надя помнить об этом, когда о тебе пойдет слава по району. Иначе можно ошибиться на свой счет, получив от больного первую благодарность, и решить, что всего достиг.

Сегодня его никто не будет благодарить. Совсем наоборот.

Изотова положили на каталку и отвезли в маленькую палату, возле которой уже сидел человек из охраны. Он оглядывал себя с интересом — странно и непривычно человеку в халате.

Глушко постоял у двери, удовлетворенно сказал:

— Черт с ним, пусть живет!

По коридору торопливо шагал Ростовцев. Вот еще канитель! Лыскова, как видно, все ему рассказала. Их беспокоит, что им говорить на конференции, когда спросят, почему такую операцию делал стажер и почему не вызвали главного хирурга?

Красота женщины — хитрость природы.

Глупый мужчина за ней ничего не увидит,

а у глупой женщины за ней

ничего не спрятано

В тихом сумрачном вагоне пахло семечками и табачным дымом. Под стук колес звякала железная петля, в соседнем купе тоже что-то ритмично и звучно вздрагивало. Жидко светил фонарь над проходом. Было грустно от этого комфорта военных времен, который еще сохранили некоторые пригородные линии. Вспоминалась мама. Она тревожно смотрела в окно в ожидании станции: не выменяет ли что-нибудь на привокзальном базаре. Вспоминался кипяток в жестяных чайниках, эшелоны с военными, которые шли в противоположную сторону, репродуктор на перроне и притихшие люди перед ним.

Андрей устроился у окна. Напротив дремала женщина. От толчков она просыпалась и заглядывала под полку: там ли ее мешочки? Борясь с собой, женщина снова незаметно и чутко засыпала. Рядом с ней две девочки хихикали, бдительно сторожили руками свои короткие юбочки и беспорядочные прически.

— А Светка вышла замуж, знаешь? — спохватилась одна.

— Да что ты? А кто муж?

— Прорабом работает. У него дом и обстановка.

— Страшненький? — с надеждой спросила вторая.

— Нет, не очень, знаешь!

— Счастливая!

Ему уже не казалось странным, что об Асе Ивановой он знает почти все. И не то чтобы она много говорила о себе. Но за короткий период их знакомства он понял ее до конца и может наперед объяснить каждый ее шаг. Он, например, уверен, что от вокзала, проводив его, она пошла пешком, пока ее не нагнал пустой автобус. И он боится, что она не промолчит, не сдержится, когда в коридоре общежития ее подозрительно, поверх очков оглядит вахтерша: ай-яй-яй, недавняя десятиклассница, так поздно возвращается, мать-то выпорола бы дома.

Несколько дней назад выяснилось, что Андрей знаком с ее мамой. Она бывала у него на приеме. Дом Ивановых стоит неподалеку от его больницы. Иногда ему кажется, что и Асю он помнит, школьницу в фартучке: она еще училась, когда он принимал больницу. Ася-то его видела. Говорит, отутюженный такой ходил, не смотрел ни на кого.

Смешно, но это продляет их знакомство. И тем приятнее ему вернуться к мысли, что уже не может быть такой неожиданности в ее характере, которую бы он не предвидел и которая заранее не вызвала бы у него улыбку.

Всю дорогу до вокзале они с Асей шли пешком и спорили о хороших и плохих людях. Ему было интересно слушать ее запальчивый голос. И каждый раз после ее возражений у него появлялось желание согласится с ней — столько убежденности он чувствовал в ее нелогичных, часто парадоксальных доводах. Странное откровение: не в тихой беседе, не в долгом приглядывании, а в скоропалительном громком споре, похожем на публичную дискуссию, он узнал ее.

— Вы скоро вернетесь? — спросила она у вокзал.

И Андрей не нашел в себе сил сказать правду и ответил:

— Скоро.

Якобы пустячные дела — ответил. А без него не могут.

И стал упрашивать Асю взять такси, а она посмотрела на него, будто он ее обидел, и сказала, что пойдет пешком, пока ее не нагонит автобус.

Красота женщины — хитрость природы. Глупый мужчина за ней ничего не увидит, а у глупой женщины за ней ничего не спрятано. Так он считал раньше. А у вокзала он посмотрел в ее лицо, и лживой показалась ему эта привычная мысль о хитрости. И он подумал о щедрости, о гармонии, он говорил себе, что теперь, как бы ни была капризна судьба, его никогда не покинет мужество.

— Если я задержусь, приезжай… Вернее, заходи, если поедешь домой, — сказал он, застигнутый врасплох неожиданным чувством простоты и близости между ними. Пожал ей руку и пошел к билетным кассам.

В это время его и окликнул Карпухин.

…Вагон надоедливо качало. Потом скрипели тормоза, и поезд надолго замирал у дощатых вокзальчиков по соседству с пустыми, перерезанными лунной дорожкой рельсами. Зевала кондукторша у подножки, дважды бил станционный колокол, состав натужно трогался и снова качало-укачивало, и ритмично звякала железная петля, которой крепят верхнюю полку.

Временами он предчувствовал, что его ожидают трудности, нервотрепка и отчаянье, но сейчас не хотел ломать голову над тем, как все обернется и решится. И Андрей, к удивлению, не находил в себе тех злых слов, которые кипели в нем, когда он спорил с Великановым. Ася, громившая по дороге к вокзалу легкомысленное отношение к жизни, сумела привить ему безопасное, приятное легкомыслие, нужное человеку, чтобы поверить в пословицу «Утро вечера мудренее».

…Качало вагон, звякала железная петля. Опять подъезжали к разъезду.

Глава IV

И учит на с тобой

любовь, и не дает

учиться

егодня он пойдет в магазин. Да будет всем известно, что Глушко щедр по воскресеньям: туда час, сюда час — глядишь, и хорошо. Бывает же у человека так, что, расточая время, он чувствует себя еще богаче.

Саша аккуратно закатал рукава белой рубашки. В комнате сонное царство. У Зарубина лицо и во сне остается принципиальным, как бы предупреждающим, что еще предстоят разговоры, беседы, проработки, дружеские критические замечания, от которых человек становится чище и духовно полноценнее. Виталька накрылся одеялом с головой. Очень кстати он спит. Его привязчивость нет-нет да и перехлестнет в навязчивость. В сумбурной Виталькиной натуре это иногда бывает. В общем, ему полезно сегодня поспать.

А Великанов проснулся. Уже курил и равнодушно перелистывал какой-то романчик.

— Что читаешь? — спросил Саша шепотом.

— Так, халтуру.

— Какого… Я хотел сказать: какого черта ты тогда читаешь?

— Видишь ли, — Великанов приподнялся на локте, невеселая улыбка была у Коли, — у каждого халтурщика есть фамилия, которая пишется с большой буквы.

Глушко бросил хлебных крошек в аквариум и, нашарив в тумбочке осколок зеркальца, с удовольствием отметил, что у него нет никакого желания отращивать бороду? Откуда у современных писателей эта тяга к молодым бородачам?

— Уважай халтурщика? — удивился он.

— Нет, рекомендовали почитать для кругозора.

— Забавно?

— Мутит сверху воду и думает — нате вам подводные течения, — он полистал книгу и добавил: — А фразочку предлагает читателю эффектным бочком.

— Ты мастодонт по части критики, — рассмеялся Глушко и боязливо взглянул на спящего Карпухина. Через минуту осторожно спросил: — Когда приезжает жена?

Коля коротко посмотрел на него, сел на кровать, примял на газете окурок.

— Знаешь, Саша, помоги мне, — попросил он.

— Валяй без церемоний.

— Мне до смерти не хочется ее встречать. Давай я за тебя подежурю… — Великанов достал под кроватью тапочки и открыл захлопнувшуюся форточку. — Во мне еще не умерла супружеская галантность. Жену-то все-таки надо встретить.

— Мне?

— Прихвати Карпухина, возьмите гитару, припомните парочку приличных анекдотов, чтобы не молчать. Как?

Саша сел. Предложение необычное. Спросил серьезно:

— Думаешь, пройдет номер?

Николай поспешно закурил, махнул рукой — экая малая забота!

— Возможно, она захочет увидеть меня в больнице, — ответил он, сделав затяжку. — Постарайся отвести этот вариант. Надо сразу… Во-вторых…

Парень осунулся, подумал Глушко, курит, как черт.

— …в гостинице может не оказаться мест. Но это я возьму на себя…

Он не хитрит, подумал Саша. Я его ни в чем не обвиняю.

— Ну как?

— Ладно, потом поговорим подробно. Предупреди Виталия, а то мне некогда.

— Спасибо, Саша, — Великанов улыбнулся и стал что-то насвистывать. В сущности, он был веселым парнем.

— Какую ты чертовщину все высвистываешь? — поинтересовался Глушко, стоя у двери.

— Это не чертовщина.

— А что?

— Осенний вальс.

— Ладно, я пошел.

Саша, обойдя корпус, пролез через дыру в заборе. Почему бы главному врачу не открыть и задние ворота? Не обязательно сторожа ставить, открыть, да и всё. И никому не придет в голову ломать забор. Ася Иванова сказала на вечере, что строители при планировке всяких дорог должны принимать во внимание тропинки. Если асфальт проляжет иначе, чем ходят люди, они все равно будут ходить по тропинке.

На трамвае Глушко подъехал к хозяйственному магазину. Переждав очередь, он попросил продавца отмерить шесть метров линолеума. Шесть на четыре двадцать. Двадцать пять рублей двадцать копеек. Краснощекий продавец прямо на полу скрутил ему тугой рулон.

— Дотянешь, — нужна всего-навсего одна лошадиная сила.

Одна-то одна, а тащить неудобно. Саша вышел на улицу и прислонил рулон к стене. Мимо проходила воскресная публика. Качались авоськи, махали ракетки, сверкали перстенечки, «тик-тик-так» — тикали часики, как в песне Флярковского. От зелени пахло базаром, капало с хвостов свежезамороженной рыбы, урчал мост от трамвайной тяжести, мотоциклист пронесся, надутый ветром. В жизни ясно и сложно, в плохой литературе упрощенно и усложненно — совершенно прав мастодонт по части критики Великанов.

Подошел какой-то пьяный и тронул его за руку:

— Кореш, смеситель — во! Сходим в рыгаловку, и эта… отдам.

— Топай дальше! — отмахнулся Глушко.

— Шары! Замоторим, чтоб она не лягалась, — пьяный покачивался и крутил в руках новенький смеситель.

— Стянул? — повернулся к нему Саша.

— Эт-ты, брат ты мой! — заулыбался тот. — Я матрос, понял? Через Бискай ходил, понял? Бискай есть Бискай!

Не любил Глушко пьяных, не умел с ними говорить. Коротко пригрозил:

— Отведу в милицию!

Пьяный сощурил глаз и поводил пальцем перед Сашкиным лицом:

— Не тот матрос, кто нырнул, а тот, кто нырнул и вынырнул!

— Иди к черту! — выругался Глушко. Разбирала злость. Он посматривал в оба конца улицы, но такси не было.

— Ты кто, кореш? — не отставал пьяный.

— Доктор я, врач! — Сашке надоело. Иногда слово «врач» действует магически: люди в общем-то уважают его профессию.

— Доктор? — Пьяный протянул руку: — Дай пять!

Пришлось вполсилы пожать грязную ладонь. Пьяный замычал, стал разглядывать свою руку.

— Эт-ты, брат ты мой, — проговорил он, отошел в сторону прихрамывая. — Ты не доктор! Доктор — тьфу! Первыми на коробке травят…

Неподалеку возле магазина продавали мебель. Прямо на тротуаре выстроились полированные столы, которые, только чуть притемнив, отражали голубое небо. Горожане приглядывались, приценивались выискивали порчу. Слабонервные охали, окружив диван-кровать неимоверного цвета. Убывала куча стульев. По улицам расползалась изящная мебель.

Дважды Глушко перехватывал такси, и оба раза шоферы отказывались везти линолеум. А грузовых не было. Глушко ругал себя, что надел белую рубашку. Сейчас взвалил бы рулон на плечо и давно отнес к матери Аллы.

— Сынок, давай пособлю! — перед ним стоял возчик. Морщинистое лицо, кнут под мышкой. Тощая лошаденка обнюхивала борт подъехавшей машины.

Саша махнул рукой. Одна лошадиная сила будет.

— Поехали!

Он шел по тротуару и улыбался. Очень важно себя убедить, что всё в порядке. И всегда для этого к твоим услугам собственная память. На дежурстве ему рассказали, как вскоре после войны в областную больницу ночью понадобилось вызвать специалиста. Машины на месте не оказалось. Лошади тоже. Единственным видом транспорта был ослик, запряженный в тележку. Послали ослика. Когда ехали назад, осел заупрямился на одной из узких улиц. Образовалась пробка. Подошедший милиционер стал интересоваться, кто едет и по каким таким надобностям. Говорят, очень развеселился милиционер, когда узнал, в чем дело. Попросил одного шофера подвезти доктора до больницы. А недавно ослика отдали в парк культуры и отдыха. Он возит детишек, а на него ходит смотреть приунывший кучер.

— К мосту поворачивай! — крикнул Глушко на перекрестке.

Что там говорить, местное начальство до сих пор не научилось уважать медицину. Один хороший медик говорил по этому случаю, что медицина — как ночной горшок: очень нужна, когда приспичит, а потом — с глаз долой. Работа у врача трудная и беспокойная. Медика только в уборной не терзают, да и то если дверь на крючке. А вот квартирой обеспечить — с этим у иного начальства туго. Приезжает после института молодой специалист в дыру, а в дыре и квартиры-то ему нет. А потом облздравотдел охает — текучка кадров.

Глушко показал кучеру:

— Давай сюда.

Старик запросил немного. Саша накинул ему сам, за то, что не хапуга. Взвалил рулон на плечо — черт с ней, с рубашкой, — и поднялся на второй этаж.

У Дарьи Петровны седые волосы аккуратно убраны под косынку. Лицо в редких оспинках.

— Здравствуйте, Дарья Петровна!

— Здравствуй, Саша! Заходи. Что это у тебя? — спросила она, когда он вошел и примостил рулон в углу.

— Это вам. Пронюхал вчера, что поступит линолеум, и вот сегодня купил. Хорошо для кухни. Я, значит, брал из расчета…

— Вот что, Саша, ты эти штучки брось! — перебила она. — Прошлый раз картинки притащил. «Эстампики»— говорит. Сказали мне, сколько стоят твои эстампики.

Саша смотрел на нее преданными глазами. Он достаточно хорошо знал эту женщину и был уверен, что даже после линолеума ему не откажут в гостеприимстве. Дарья Петровна добрая.

— Дарья Петровна, не велите казнить!

Она сняла фартук, покачала головой.

— Посудите сами, — объяснил он, — во-первых, полы плохие, а во-вторых… Вы получили телеграмму?

Женщина понятливо вздохнула («Неужели нет?»), ушла в другую комнату («Есть! Могла бы прямо с порога сказать») и уже оттуда ответила:

— Одними телеграммами и живу. Не любит она писем. Вот вчера прислала: «Выезжаю двадцать третьего» Так ведь до двадцать третьего целая вечность. Могла бы и письмишко черкнуть, про экзамены подробно написать.

Двадцать четвертого будет здесь! Он впился глазами в машинописную строчку — «Целую Аллах». Украсть, вырезать! Выменять у Дарьи Петровны на обещанье не ввязываться больше в драки! Невеста по конспиративным соображениям никогда его не целовала в письмах. Не жизнь, а сплошное воздержание!

— А ты получил что-нибудь?

— Э-э… да, — нерешительно подтвердил Саша. — Такую же бумажку. «Целую Алла».

— Целует, говоришь?

— Ага, — он набрался храбрости и выложил все: — Мы с ней решили пожениться…

Алка задала ему задачу. Скажи, говорит, сам. У меня, говорит, духу не хватает написать. А у него духу хватает? Это же не боксерский ринг. Его же никто не обучал глухой защите от женщины… От Дарьи Петровны… От будущей тещи…

Он опустил глаза. Безобразно краснеет человек: и шея, и уши, и стриженый затылок — он догадывался, что у него и затылок краснеет.

— Стало быть, решили?

О боже, как долго! Что чувствовали осужденные на смерть, если вдруг не срабатывала гильотина?

— Да, решили, — утвердил он беспечным басом.

— И ты подарочки нам носишь? — спокойно спрашивала Дарья Петровна, добрая женщина.

Он увидел в ее глазах слезы, порывисто обнял ее, стыдясь своей недавней хитрости. Разве с этим приходят к матери? И разве так все это представлялось матери?

— Ей еще целый год учиться, — тихо и бессильно сказала она.

— Как у поэта: «И учит нас с тобой любовь, и не дает учиться»? — глупея от счастья, выпалил он.

— Трудно будет вам обоим. Вместе вдвое легче и во сто раз труднее. Вот и посчитай.

Она помолчала и тихо ушла в другую комнату.

Грустно. Как-то невесело все получается. Он снова взял телеграмму и попробовал представить лицо Аллы. На носу несколько веснушек. Он любил считать их вслух. Глаза серые. Волосы… Какую она выдумает прическу к свадьбе?

Встал, прошел на кухню. Сначала надо расстелить линолеум, чтобы он отлежался. Потом заделать под плинтусы. В квартире еще много работы.

— Дарья Петровна, когда подключат горячую воду?

— Обещают скоро, а когда — поди узнай…

— Кого там поторопить в конторе? Небось пьяница какой-нибудь сидит, смесители ворует…

— Уже торопили, — ответила Дарья Петровна из комнаты.

«Эт-ты, брат ты мой»… — вспомнил Глушко.

— Ладно.

— Саша, — Дарья Петровна вышла в плаще и с сумкой. — Ну как же это так… вдруг? Ведь надо приготовиться, пошить кое-что, закупить…

В голове у Глушко по этому вопросу была полная ясность. Необходимость что-то закупить или сшить не должна стать причиной затягивания сроков. Что касается денег — может быть, и это тревожит Дарью Петровну, — то еще до специализации он стал откладывать понемногу. Можно и занять.

— Я думаю, месяца на всё хватит, — рассудительно ответил он.

А когда Алла приедет, месячную программу можно ужать, сократить. Не играйте на нервах жениха!

Дарья Петровна в ответ только вздохнула.

— Ты подождешь меня? Я в магазин схожу.

— Нет, пойду.

Внизу он заглянул в почтовый ящик. Писем не было. Целую, Алла! Убедите жениха, что эти слова стали эпистолярным штампом!

День получился солнечным. А с утра еще досаждал вчерашний ветер, Глушко помахал рукой Дарье Петровне и зашагал вверх по Ленинской.

Труд облагораживает стажера.

После работы, если нечего делать,

я чувствую, что морально разлагаюсь

Зарубин снял с вешалки потрепанный пиджачок. Зная по опыту, как трудно доходят до Карпухина простые вещи, счел нужным вернуться к старой истории:

— Я не уверен, что о нашей драке не известили главного врача. А тот соответственно доложит облздравотделу, и но этой причине…

Великанов оторвался от своего конспекта и шумно вздохнул:

— Помолчал бы ты, тянучка. В сотый раз об одном и том же.

Карпухин, широко расхаживая по комнате, деловито возразил:

— А ты, Дима, оба моторчика сжег? Испортил, брат, себе характеристику. Не возьмут тебя теперь в крупное лечебное учреждение.

Зарубин насторожился, уставился на Виталия. Тот спокойно взял ножницы и занялся ногтями.

— Я никуда не собираюсь, чтобы тебе было известно, — ответил Дмитрий.

— …и вследствие этого, — подхватил Виталий, — у нас, дорогие коллеги, нет ни малейшей причины впадать в так называемую ажитацию! Я правильно развил твою мысль, Дима? — спросил он у растерявшегося Зарубина.

— Какое еще крупное лечебное учреждение? — встрял в разговор Глушко. — Он у себя в районе живет как у Христа за пазухой. Бывал я у него…

— У Христа — это что! — живо откликнулся Виталий. Вот кабы у богоматери…

Коля Великанов снова оторвался от тетрадки:

— Из тебя часто стал выпирать примитив, Виталий.

— Нет, дорогой Кока-Коля, — возразил Карпухин, поправив очки. — Иногда я чувствую себя человеком сложным, с хемингуэевскими айсбергами за пазухой… Тьфу ты, опять за пазухой, — перебил он себя.

— Мысль пишем, две в уме? — ехидно поинтересовался Николай.

Саша Глушко перевел разговор:

— Что-то Андрей не звонит.

Великанов захлопнул конспект, поднялся, прислонился к подоконнику и стал смотреть в зеленую воду аквариума. Кто-то включил радио, но Николай не обратил внимания.

— Ничего не будет, — твердо сказал он. — Облздрав уже влепил ему выговор.

— Хорошо, что он не темнил и все описал в протоколе вскрытия, — Саша задумчиво потер щеку.

Все повернулись к нему, словно он обязан был предложить какой-то выход, но Глушко пошел тяжело ступать по комнате, безнадежно молчаливый и серьезный.

— Ему надо бы зашить аппендикулярный разрез и пойти срединным, — несмело поделился своими соображениями Карпухин: чувствуя себя слабее товарищей, он избегал разговоров о хирургии.

— Совершенно верно, — поддержал Зарубин, усаживаясь за стол. Не так уж часто за этим столом говорили серьезные вещи. — Дело в том, что он диагностировал заворот через аппендикулярный разрез. Следовательно, дальнейшие его действия могут быть квалифицированы как преступная самонадеянность.

— Черт, и никого не вызвал на помощь!

— А кого звать?

— Терапевтов в операционную не затянешь.

— Что они понимают, терапевты?

— Мог бы вызвать бортхирурга, — продолжал Зарубин. — Басов всегда вылетает охотно. А практика изобилует подобными случаями, когда хирург обращается за помощью в областной город и зашивает рану до приезда старшего товарища.

— У него одно оправдание, — опять высказался Глушко, — его неопытность.

— По-моему, он не очень ухватился за этот шанс, — Великанов сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в форточку.

— Старики, а что, если всем съездить к прокурору? — предложил Карпухин. Мысль была жидковата, он сам чувствовал, но что тут придумаешь?

— Или в облздрав, — поддержал кто-то.

Одни стали возражать, другие одобряли мысль Карпухина. Поднялся шум, пришлось выключить радио. Самозванные председатели, узурпаторы и выскочки стучали по графину, призывали к порядку. Наконец бас Глушко одолел неразбериху:

— Давайте посоветуемся с Митрофаном Яковлевичем.

И все сразу согласились. Шум утих. Великанов открыл свой конспект — завтра он ассистирует на резекции желудка. Глушко побарабанил по столу и вдруг спросил:

— Ребята, кто мне даст денег? Только сумма нужна круглая.

Карпухин счел нужным вывернуть карманы.

— Пуст мой гомонок. Я влачил жалкое полутораставочное существование. С хозяйкой еще не расплатился, хоть и дул все время на полторы катушки.

Дима полез в чемодан и небрежным жестом бросил на стол пятьдесят рублей. Великанов поднялся, подошел к вешалке, где висели его брюки.

— Коля, — предупредил Сашка, — от тебя не возьму: скоро ты обанкротишься на разводе.

— Трешку дам безболезненно.

— Иди к черту! Она мне нужна… как слепому «Рубин-102».

— Как динозавру лапти, — хихикнул Зарубин.

— Как папе римскому ГТО второй ступени, — усугубил Виталий. — Саша, — осенило его, — могу предложить тебе для продажи полурваные полы моего полупальто.

— Глушко, — осторожно обратился Зарубин, — мне бы хотелось, чтобы ты, ввиду особых у меня обстоятельств, вернул деньги через месяц.

Посмотрев на разбросанные по столу бумажки, Саша дернул короткочубой головой. Мысль не брать деньги у Зарубина показалась ему ребячливой.

Великанов пнул ногой кусок штукатурки и чертыхнулся.

— Когда уж мы будем жить по-человечески?

В Зарубине заговорил староста. Поднявшись за столом, даже в этом поношенном своем костюмчике он выглядел вполне респектабельно, чему способствовало шаблонное представление ребят о респектабельности: нечто лысеющее и круглеющее.

— Нам следует учредить дежурства, — заявил он.

За его спиной Виталий изобразил важного — живот вперед — столоначальника.

— Это даст нам возможность…

— Старики, — закричал Карпухин, — я придумал! — Он выбежал из комнаты и через некоторое время, тяжело дыша, принес кварцевую горелку, о которой ему рассказал Глушко, — Железяку на пузяку, и не надобно дежурств.

— На кой черт? — поинтересовался Саша.

Коля Великанов расхохотался. Виталий посмотрел на пыльную металлическую стойку, потом на свои руки и брезгливо поморщился. Таращился на Карпухина Дима Зарубин, подозревая, что его директивная идея не найдет поддержки.

— Это кварц, — объяснил Виталий, — ультрафиолетовое облучение. Лампу забыли онкологи при переезде. Мысль ясна?

У него вдруг ссутулилась спина. Он вытащил карандаш, подслеповато приблизил свое лицо к металлической коробке и модулирующим от старости профессорским голосом начал лекцию:

— Уважаемые коллеги! Кварцевая лампа, в данном случае ртутно-кварцевая лампа или горелка, — это прибор, разумеется электрический прибор, для получения ультрафиолетовых лучей и, следовательно, для облучения таковыми. — Виталий энергично прокашлялся. — В медицине — я не буду касаться других отраслей науки и хозяйства, — следовательно, в медицине упомянутая лампа используется крайне широко в целях, как вы сами догадываетесь, лечения рахита, профилактики гриппа и прочая. — «Профессор» собрался с мыслями и продолжал: —Чрезвычайный интерес для нас, медиков, представляет то обстоятельство, что в известных дозах ультрафиолетовые лучи могут убивать бактерии, клетки и, вообразите, другие живые организмы. Отсюда неизбежно явствует, что к этой… э-э-э… штуке возможно прибегать не только в операционных, но и, по понятным причинам, в различного рода общежитиях, не отличающихся чистотой…

— Вот стряхну пыль с твоих ушей, — пригрозил Глушко. — Димка дело говорит, надо наводить порядок в комнате.

Карпухин обиженно шмыгнул носом, но очередная идея тут же озарила его очки.

— Старики, я придумал!

— Пылегрязенепроницаемые одеяла? — догадался Великанов.

— Я предлагаю переселиться на частные квартиры. Во-первых, так называемые коммунальные удобства: туалетная бумага рулончиком, варенье в шкафу, опять же холодильничек, хозяйская дочка, которая интересуется медициной. Во-вторых, — перечислял он, — эффектная пощечина облздравотделу и главному врачу.

— В-третьих, — подсказал Зарубин, — эффектный удар по карману.

— Чепуха, — возразил Карпухин, — я всю жизнь снимаю комнаты. Хозяйка — друг холостяка. Скажите, какой уважающий себя квартирант не занимал денег у хозяйки?

Глушко подошел к Виталию и озабоченно потрогал его голову:

— Не перегрелся?

Ребята насторожились. Сашку любили за правильно отмеренную природой веселость и рассудительность. Иногда им казалось, что они не так уж хорошо его знают, хотя каждый из них начал бы характеристику этого парня со слова «простой».

— Я предлагаю сделать ремонт самим.

Первым, как всегда, откликнулся Карпухин:

— А не хочешь заодно открыть на общественных началах мастерскую по починке бандажей или цех по производству тары для нюхательного табака? — Поправив очки, добавил: — А если не хватит станков, мы обратимся к кузнецу Вакуле, к тому самому, гоголевскому.

— Я серьезно, остряк, — обиделся Глушко.

Великанов зашвырнул конспект на кровать.

— Труд облагораживает стажера, — сказал он. — После работы, если нечего делать, я чувствую, что морально разлагаюсь.

— Уж мы заметили, — хихикнул Зарубин. — Знаешь, что делали за такие штучки в старые времена?

— За какие такие штучки? — нахмурился Николай и подошел вплотную к Зарубину.

— За эти самые… несоблюдение супружеской верности, адюльтер, так сказать.

— Представляю такую картину, — воодушевился Карпухин. — Современные женщины учинили самосуд над многоженцем и избили его до полусмерти модными остроносыми туфельками. Оригинальная казнь!

Глушко вскочил и стукнул кулаком по столу:

— Я вас спрашиваю — «за» или «против»?

— Это уже не острота, это сногсшибаловка, — боязливо отозвался Виталий и отошел от стола.

Дмитрий Зарубин, поглядывая на товарищей, не очень смело высказался:

— Я думаю, что твоя затея будет названа там, — он кивнул через плечо, — не иначе как самодеятельностью. По этой причине мы встретим непреодолимые трудности…

— Тьфу ты, — опять не выдержал Глушко. — Дима, бойся того профессора, которого изобразил Виталька.

Великанов зло играл желваками на скулах. Сказал, впившись глазами в Дмитрия:

— Мне Зарубин всегда напоминал бандероль со штампом «Недозволенного вложения нет».

Карпухин быстро выкрикнул:

— Я — «за»! — Потом добавил: — У Карпухина много времени. Никто не ждет Карпухина. Человек он холостой, У него, в качестве гарантии полной свободы, метка банно-прачечного комбината на белье.

— Конечно, «за», — присоединился Николай.

— Значит, ты один «против»? — обратился Саша к Зарубину.

— Боюсь, я занят буду, — выкручивался Димка.

— Обойдемся, ребята?

— Факт!

— Старосте — вотум недоверия!

— Тунеядец!

— Он не тунеядец, он всеядный.

Зарубин обиженно поднялся из-за стола и молча вышел. Осторожно прикрыл за собой дверь. Глушко достал из-под кровати сумку, в которой таскал инструменты, когда ходил в морг.

— Сегодня воскресенье, — предупредил Карпухин.

Саша поднял голову, улыбнулся:

— Я договорился с заведующим.

— Буду ходить за тобой, — сказал Великанов и хрустнул пальцами.

— Пойдем сейчас.

— Нет, сегодня я пойду и напьюсь.

— Коля, возьми меня! — взмолился Виталий, увидев, что Глушко, с которым он охотнее всего проводил время, всерьез надумал идти в морг. — Правда, денег у меня нет. Загуляю без хлеба на воде.

Он снял со стены гитару и стал тихонько мурлыкать какую-то песню.

Над столом покачивалась большая, загаженная мухами лампа.

На энергии большие дела держатся,

даже если брать в мировом масштабе

Возможно, некоторое время будет плохо с сообщением. До автобуса пока ходить далековато. Но дядя говорил, что по генеральному плану здесь должна проходить троллейбусная линия. Это очень обрадует Юлю. Она у него, что греха таить, настоящая хозяйка: любит магазины и базары и, как любая женщина, будет недовольна, если придется ходить, а не ездить. Собственно, идея устроиться в городе, надо отдать справедливость, принадлежит ей. Она уговорила Федора Валентиновича строить дом на две семьи. А дядя — редкий человек. Он знает все ходы и выходы и сравнительно легко добился разрешения на строительство именно в этом районе. А такие вопросы, как материал, рабочая сила, вообще, по-видимому, не представляют для него затруднения. Когда Дмитрий убедился, что у дяди всё по закону (они с женой не любят юридически сомнительных дел), он с удовольствием вложил в строительство свою долю.

На Глушко Зарубин не обижается. Черт побери, было бы странно, если бы главный врач районной больницы жил не как у Христа за пазухой. Пусть говорят что угодно и пусть ссылаются на того же Глушко — дескать, вот тоже главный врач, а живет в комнате при амбулатории. Никто не сказал и нигде не записано, что прав Глушко, а не он, Дмитрий Иванович Зарубин. Надо уметь жить. Начать с того, что в его годы следовало бы обзавестись семьей. Вот так. Вот с чего надо начинать! Ну а с другой стороны, взять Золотарева. Тоже главный врач и — вот пройдоха-то — холостяк! Такой себе домик, говорят, сделал — только будь здоров!

Зарубин пропустил машину и перешел на другую сторону улицы. Он чувствовал себя несколько возбужденным и постарался отвлечься. Жена говорит: у него золотой характер. Он не спорит — жене лучше знать. Но даже она, наверное, не знает, с каким трудом ему удается сохранить свои золотые запасы. Вот — посмеиваются над ним ребята. Он это видит, не дурак, дурным постов не доверяют. Только как реагировать на это — вот вопрос. Глушко — тот пригрозил бы кулаком на его месте, Золотарев желчью изошел бы. А он — нет. Он совсем иначе себя воспитал. Спокойно выскажи свою точку зрения — и вся мудрость. Главное, чтобы не позволять себе вещей предосудительных. Не смолчи, но и не позволяй!

Дмитрий свернул направо. Его дом еще не покрыт кровлей, но виден издали. Улица достаточно зеленая, — правда, асфальта пока нет. Вдоль заборов куры ходят. Трава густая, хорошая, кроликов можно разводить. А у калиток, где посбиты дорожки до самой глины, детишки в классики играют. Самые бессмертные классики, сказал как-то Карпухин. Надо бы записать мыслишку, ввернуть при случае.

Федор Валентинович что-то осматривает, задрав голову. Клетчатая фуражка козырьком кверху торчит.

— А, Димка! — говорит он и протягивает руку.

— Добрый вечер!

— Спирт принес?

Дмитрий осмотрелся, никого не было.

— Не могу я, — ответил виноватым голосом. — Мы же с вами говорили на эту тему.

— «Не могу, говорили»! — передразнил Федор и напялил картуз до самых бровей. Сердито моргали рыжие ресницы. — Ты что же думаешь — я буду строить, а ты чистые руки в карманах держать? Губа толста — кишка пуста.

— Я плачу деньги, — с достоинством напомнил Дмитрий.

— А домик, по-твоему, на деньгах держится?

Зарубин не ответил. Он мог бы сказать, на чем держится домик, но ведь дядя сам поучал его, что обходить закон надо законными тропами. Так что беспокоиться не о чем.

Федор Валентинович, увидев растерянное лицо Зарубина, рассмеялся и хлопнул его по плечу:

— На энергии держится это сооружение, так-то, племяш!

Племяш облегченно вздохнул. На энергии — это хорошо. На энергии все большие дела держатся, даже если брать в мировом масштабе.

Дядя зашел в дом и через несколько минут позвал Дмитрия. Приятно пахло сыростью. Не все смогут понять, что такое сырость недостроенного дома. В обжитых домах сырость — это уже нечто другое, это, можно сказать, беда. А вот когда дом еще не выстроен, когда все впереди: и фотографии на стенах, и раскаленная дверца плиты, и пыльные банки с вареньем в кладовке, — тогда простой запах глины и струганых досок становится ароматом. Так пахнет мечта, семейное благополучие, будущие деяния. Ах, сырость — амбра для застройщика!

Вверх уходила лестница. Там, на втором этаже, будет его кабинет. Стены обрастут стеллажами. Супруги Зарубины приобретут старинные книги, которые приятно потрогать рукой, — чудные тисненые переплеты. Как-то Карпухин изрек, что старый бух лучше новых двух.

— Для укладки междуэтажных пустотных перекрытий потребовался автокран, — напомнил дядя, дергая головой и как бы настороженно прислушиваясь. — Тоже понадобились не только деньги, но и… энергия, — Федор Валентинович удовлетворенно потер руки. — А вот теперь надо доставать листовое железо на крышу.

— Да-а, — протянул Дмитрий восторженно.

— Я не прошу тебя воровать или подделать требование в аптеку, — дядя мягко дотронулся до его руки. — Попроси у любой операционной сестры. Пол-литра — чепуха для такой большой больницы. На первый раз хватит, а потом привезешь из района. Там ты сам себе хозяин. Верно говорю?

Зарубин неопределенно покашлял.

— Ладно, — решился он, в который раз мысленно переставляя по комнатам мебель. — Что-нибудь придумаем в полном соответствии с законом.

Не совсем верно, что законы везде одинаковы. В районной больнице, где он сам себе хозяин, законы как будто теряют свою категоричность, свои жесткие границы. А в городе закон опять становится самим собой.

— Ну вот и браво. Юля будет довольна! Женщинам нравятся энергичные мужчины… Замечал? — рыжие ресницы дяди хитро помаргивали, дядя остался доволен намеком.

— Не знаю, — отрезал Дмитрий. Таких штучек он не любил. Чистая совесть начинается с чистоты супружеских отношений. Только дяде об этом говорить бесполезно.

Хлопнула калитка. Федор Валентинович проворно вышел. Его низкий голос прозвучал с улицы обрадованно:

— А, Игнат, заходи!

Игнат — слесарь-водопроводчик, старый знакомый. Дядя восторгался его способностью доставать все из-под земли. Слесарь был пьян — это, к сожалению, у нужных людей случается. Не любил его Дмитрий, если уж говорить положа руку на сердце. Но в общем-то какое ему дело до морали весьма постороннего человека? Не будет же, к примеру, покупатель интересоваться, как продавец хозмага понимает обыкновенную человеческую порядочность?

Игнат легонько покачивался. Пиджак его был распахнут, замызганная тельняшка красовалась на груди.

— Эт-ты, брат ты мой, — хрипел Игнат, — куда это я газету зачихачил?

Он достал «Юманите» и сел на сваленные бревна. Строчки прыгали у него на коленках. Непонятные буквы срывались под ветром с газетных полос. Он придерживал это хозяйство рукой, вертел газету и так и сяк, пялил глаза, наконец сообразил:

— Опять разногласия, — чтоб меня на хрест закинуло!

А Федор уже все понял. Уже бутылка была изъята из запаса — буквы на этикетке черные, страшные, как на плакатах Дома санитарного просвещения. Уже и сало на дощечке на струганой нарезано, и культурные ломтики хлеба — на один жевок рабочему человеку.

— Воздух, он способствует, — обрадовался Щапов, — куда тебе — пятый океан… А в хате — вот уж не пьется, ну и не пьется! Баба таращится, и у малого, должно, живот… эт-ты… схватило.

— У какого малого? — радушно спросил Федор, чтобы хоть как-то войти в положение нужного человека.

— У моего, у Петьки, — Щапов открыл бутылку, щедрая струя пошла по стаканам. — Баба говорит — все равно помрет. Шары!

Огонь спички осветил по-пьяному благодушное, давно не бритое лицо. Зарубина передернуло. Не будет он пить. Чистая совесть начинается с умения выбрать компанию.

— Что у ребенка? — спросил он. — Врача вызывали?

Пьяные глаза уставились на него непонимающе. Игнат неопределенно прищелкнул пальцами.

— Прощай, тресковая столи-и-ца-а… — запел он хрипло.

Федор заметил брезгливую гримасу Дмитрия.

— Дима, — сообразил он, — ты бы сходил посмотрел пацана. А? Тут недалеко. — Он повернулся к Игнату: — Это, брат, голова! Доктор всех наук. И по печенке и по нервной почве.

Зарубину дядя напоминал петуха: голова его дергалась в разные стороны, он поворачивался к собеседнику и настороженно моргал рыжими ресницами.

— А ты, волосан, всё строишь? — прохрипел Игнат.

— Строю, — угодливо подтвердил дядя.

— Эт-ты, брат ты мой, обезьяна всю жизнь хитрила, а ж… все равно голая…

Зарубин прикрыл за собой калитку. Не хотелось ему идти в дом этого пьянчужки, но еще более не хотелось оставаться здесь. Судя по всему, родителям наплевать на здоровье своего ребенка. Есть же такие сволочи! Хоть бы скорее закончить этот дом.

На небе зажигались звезды. Доктор поежился и вяло пошел по пыльной улице.

Любовь рубает на скаку —

понятно даже дураку

В центре города было светло. На тротуаре качались тени деревьев, и от этого немножко кружилась голова. Люди проходили празднично одетые и веселые. Мельтешили машины. Неоновые буквы расползались по карнизам домов. Щеголеватый милиционер изредка покрикивал в мегафон на зазевавшихся пешеходов — не очень сердито покрикивал, профилактически.

— Хорошее блюдо мы съели, — припомнил Карпухин. — Похоже на гриб-размазню, сдобренный червячками.

— Брось! — отмахнулся Великанов.

— И еще волосы! — не унимался Виталий. — Волосы в тарелке у меня вызывают рвоту. Где бы найти ресторан с лысыми поварами?

Николай рассеянно смотрел по сторонам, усмехался. Виталька шагал, заложив руки за спину. К тощей груди прилипла рубаха с желтыми кометами.

— Я ей предлагал, — высказывал Великанов засевшую в голове витиеватую от хмеля фразу, — предлагал покончить со всем очертя голову. А она мне ответила, что не может. Разве это не значит, что Тоня ко мне равнодушна?

— И все-таки ты будешь разводиться?

— Буду. Это не зависит от отношений с Тоней.

Карпухин хотел что-то возразить, но вдруг остановился и поправил очки. Великанов прошел несколько шагов, а когда оглянулся, увидел Виталия, пересекающего улицу. Карпухин помахал ему рукой.

— Гражданин в очках, — раздался голос милиционера, — вы неправильно переходите улицу!

Великанов видел, как гражданин Карпухин, к которому были обращены эти слова, снял очки и продолжал нарушать правила уличного движения. Потом он скрылся в толпе, а через несколько минут, когда Николай перешел на другую сторону, Виталий говорил с какой-то девушкой и сверкал очками.

— Это мой друг Николай Великанов, — представил он и, вздохнув, добавил: — С некоторых пор я боюсь говорить о своих друзьях слишком горячо.

Девушка смутилась, Николай едва расслышал ее имя:

— Ася…

— А мы разгоняем тоску, — объяснил Карпухин. — Заезжие да приезжие к забавам весьма привержены, — он внимательно посмотрел на нее.

— Я была в кино, — сказала Ася.

— Вы учитесь в техникуме? — спросил Николай, припоминая, как много и весело подтрунивал Глушко над Карпухиным, которому Андрей утер нос.

— Да.

— Ты, Коля, напрасно не пошел тогда к нам на вечер, — воодушевился Виталий. — Девушки были, как кондитерские изделия: сахарная белизна и шоколадный загар. Хочешь гусиную лапку, хочешь раковую шейку, — он посмотрел на Асю и, заподозрив, что сказал глупость, снова растерялся.

Заледенел, закостенел, что-то внутри застопорило, заклинило, остановилось, повернуло назад, в бегах засверкало пятками, любовь подобна столбняку — вверни в каку-нибудь строку.

— Как у вас тогда кончилось?.. — спросила она и, справедливая, как богиня, не нашла подходящего слова.

— Драка-то? — подсказал Виталий, как спасательного круга ожидавший реплики. — Прекрасно! В течение часа нас потом благодарила милиция. Очень вежливые люди.

— Вам куда? — До Великанова дошло, что они стоят уже достаточно долго.

Девушка кивнула в сторону Дома Советов. Они медленно пошли вверх по улице.

— Завтра у нас начинается практика, — нарушила Ася минутное молчание.

— Майна-вира, кладка, затяжка, стропильная нога? — перечислил Карпухин.

Ася улыбнулась. Стучали-тикали каблучки, похожие на секунды, которыми живет влюбленный мужчина. Стучали, отсчитывали время до той черты у какого-то дома, за которой ничто не будет радовать Виталия. Серая юбочка, проносилось в его голове, туфельки водоизмещением в наперсток — ты создана для шкатулочки!

— Вы на каком объекте? — поинтересовался Великанов.

— Жилой дом в 135-м квартале. Страшно, но самое главное, нам не повезло с руководителем.

— А кто?

— Преподаватель наш, Раевский такой…

— Борис? — удивился Николай.

— Вы его знаете?

— Так, по отрывочным рассказам…

— Инженер он знающий, по человек какой-то…

Великанов закурил на ходу. Студенты судят о своих преподавателях очень односторонне, но, наверное, та сторона, о которой они говорят, всегда соответствует истине.

— Мы посетим вас на лесах — пообещал Виталий и, чтобы не показаться навязчивым, добавил: — Когда приедет Андрей.

— Когда приедет? — удивилась Ася — Он еще не приехал?

Николай посмотрел на растерявшегося Карпухина, потом на Асю, у которой пальцы теребили сумочку. Если он что-нибудь понимает в человеческих отношениях, то, выходит, Андрей не все сказал Асе. Это как-то не вязалось с характером Золотарева. И еще ему подумалось, что у Андрея лицо, которое должно нравиться женщинам.

— Он обещал скоро вернуться, — сказал Великанов спокойно. Виталий поспешно поддакнул.

Они остановились у арки большого дома. Проходили торопливые люди, хлынувшие из кинотеатра. Карпухина толкали, он вежливо извинялся.

— Ну ладно, — вздохнула девушка. — Я к подруге. До свиданья!

Она кивнула им и скрылась в подъезде. Друзья пошли в сторону больницы.

Николай подхватил Виталия под руку и задумчиво сказал:

— Вот тебе тема для дискуссии: «Верите ли вы в любовь с первого взгляда?» Я понимаю Андрея. А ты о ней не думай.

Любовь рубает на скаку — понятно даже дураку, мелькнуло в голове Карпухина, но по другому поводу. Он вспомнил концерт гитаристов, грозу и буфет на вокзале.

— Ну и дурак я! — покачал он взъерошенной головой.

Среди нагревшихся за день зданий и пропыленных деревьев скверика, к которому они подходили, запахло теплой свежестью. У Дома Советов по асфальту разливались огни. Где-то впереди них шла поливочная машина.

Собственный стиль — это неумение

сказать так, как говорил автор,

которому ты подражаешь

Как я выгляжу? — спросил Глушко, надев новенькую шелковую майку.

— Я бы сказал, хорошо, — оглядел его Зарубин. Он пришел минуту назад и сидел за столом в своем потрепанном пиджаке. — Только вытащи из задних карманов бумажники.

— Разуй глаза, ясновидящий, — расхохотался Карпухин, — какие же это бумажники?

— А что?

Саша потрогал места, где люди побогаче, возможно, и носят деньги, и вздохнул:

— Эх, потолстел я! Надо бы начинать тренировки.

Дима взял со стола чайник.

— Между прочим, — сказал он в дверях, — я сейчас направил к нам в больницу ребенка с ущемленной грыжей. Тебя, Глушко, это не интересует?

— Интересует, — торопливо ответил тот. — Пойдем, Коля?

— А с какой стати ты смотрел ребенка? — спросил Великанов.

— Да так, пришлось… — уклонился от ответа Зарубин и вышел в коридор.

Саша быстро снял обновку. Карпухин сладко зевнул и продекламировал:

Чтобы с грязью покончить с маху,

тело чистым блюсти условясь, —

эх, хотя бы чистую майку

мне напялить на чистую совесть!

— Не получится из меня хирурга, — вздохнул он. — И поэта не получится. Мой собственный стиль ускользает от меня.

— Твоя поэзия, милый мой, — скрип начищенных башмаков в шумном городе, — откликнулся Великанов, — А собственный стиль — это неумение сказать так, как говорил автор, которому ты подражаешь.

— Ладно, — согласился покладистый Виталий, — я не многоженец, со мной моя подруга невропатология.

Друзья молча оделись. В наступившей тишине было слышно, как умывался Зарубин и как наливал в чайник воду. Сейчас будет добрый чаек с ломтиком свежего хлеба, а сверху колбаса, а сверху еще хлеб.

Карпухин заглянул в свою пустую тумбочку.

Глава V

У человека есть одна постоянная

и не очень веселая забота -

отстаивать самого себя

огда заместитель пользуется инерцией налаженного процесса — это еще куда ни шло. Безынициативные, по крайней мере, не вредят. Они понимают, что бредовая активность хуже спокойного невмешательства. А Архипов не только тормозит налаженную работу, но и пытается организовать всё по-своему.

У детского корпуса на заборе и на кустах сирени сушатся пеленки. Слюнявчики висят на крыше грибка. Архипов разрешил родителям посещать больных детей. Теперь в детском отделении грязь и беспорядок. Мамаши сидят прямо на кроватях. Была вспышка дизентерии, — правда, ее быстро ликвидировали.

Вот уже несколько дней Золотарев пытается навести порядок в больнице, но не так это просто. Архипов почувствовал власть. Его перестал устраивать маленький кабинет, и он переселился в столовую. Ладно, пусть Андрея снимут с должности главного врача — именно это прибавило смелости его заместителю, — но зачем начинать с глупого, неумелого перекраивания распоряжений Золотарева? Продал больничную корову за бесценок, когда в этом не было никакой нужды, принял на работу рентгентехника, которого Золотарев в свое время выгнал. И в довершение всего приспособил для себя столовую, выпроводив больных в коридор.

Андрей почувствовал острую жалость к себе. Притупилась обида, улеглась злость, перехватившая минуту назад горло. Ничего не осталось внутри, кроме жалости к самому себе — сладкого хрупкого чувства, от которого опускались руки и наворачивались слезы. Пряча глаза, он повернулся и вышел из отделения. У подъезда заметил на себе халат, подумал, что надо его снять, но только на секунду остановился и снова пошел, глядя себе под ноги.

— Андрей, Григорьевич! — перед ним стояла операционная сестра Шура. — Меня вызывали… — и не сказала — куда, растерялась. Худенькая, маленькая, ей всегда во время операций приходилось пользоваться подставкой — стол был высоковат.

— Ну и что? — спросил Андрей, прикрывая рукой дернувшуюся щеку.

— Я рассказала, как есть… как было, — быстро поправилась она. Лицо виноватое, оттого, что сказала правду, не промолчала, не выручила. Словно извинялась, что такая глупая, не может хитрить.

— Понятно, — выдавил из себя Андрей и пошел, благодарный сестре за чуткость.

Дома его встретила занавешенная пустота комнат. Он включил магнитофон и бросился на тахту.

Ты забудешь вскоре

глаз лукавых просинь.

Будет горю

вторить

осень:

«Бросил,

бросил!» —

доносилось до него. Какая-то тихая старая песенка. Мелодию подхватывают скрипки и как будто держат ее на весу, и она вздрагивает и всхлипывает.

Он накрыл голову подушкой, но песня пробивалась и дотрагивалась до сердца участливо и щемяще. Андрей вскочил, нажал на клавиш магнитофона. Музыка оборвалась, но он допел вполголоса:

Девочка вчерашняя,

о любви не знавшая.

Стоя перед окном, вспомнил лицо Аси. Видел ее волосы, пышно уложенные на голове. Видел тонкую смуглую шею. Он мог сказать, какие у нее глаза: темные и серьезные, и во что она одета: такая кофточка и вот такая юбочка. Чувствовал, какая она легкая и ладная. Ася приближалась к нему, у нее были решительные, отчаянные губы — как тогда, перед вокзалом.

Теперь скажи спасибо собственной трусливости. Назови ее для успокоения сдержанностью, но ты струсил, ничего не рассказав Асе.

Черт, хоть бы зубы заболели. Ходить бы по комнате с грелкой, стонать и ни о чем не думать. Люди не ценят своего права на бездумье и вспоминают о нем, когда сверлит, сверлит в голове и ничего нельзя сделать.

Зазвонил телефон. Андрей прошел в другую комнату. В трубке трещало. Наконец, перекрывая шумы, всплыл отчетливый голос Митрофана Яковлевича Кустова.

Кустов? Главный хирург?

— Здравствуйте…

Золотарев смотрел па висевшую перед ним репродукцию.

— Да ничего, — ответил Андрей сдержанно.

Картину подарил Франтишек Рабел — хирург из Братиславы. Он сидел за этим столом и упоенно читал стихи Станислава Неймана.

— Запросили историю болезни… Вызывали…

Удивительная страна Чехословакия, где Андрей побывал год назад. Он сказал об этом Франтишеку, а тот улыбаясь кивал головой.

— А если и кончится все благополучно… Разрешите мне не возвращаться в областную больницу…

Ему нравилась репродукция. Франтишек поставил ее на стол, а Андрей сказал, что был в братиславском музее. «Пршиедьте к нам», — улыбался Франтишек Рабел, довольный, что репродукция понравилась, а потом крикнул что-то из машины, путая русский и чешский, но Золотарев, кажется, понял — приезжайте с женой!

— В общем, будет видно, — сказал он в трубку. — Спасибо, и вы передавайте привет ребятам.

Он положил трубку. На душе стало совсем тяжело от вежливого сострадания посторонних. Опять нахлынула обида на человеческую несправедливость. Телефонный разговор порвал ту струнку, которая резонировала на всё острой и сладкой жалостью к самому себе.

Нет, брат Франтишек, женам нужны удачливые мужья. Большинство из женщин, наверное, не согласились бы на брак, если бы у них была возможность заглянуть в будущее и увидеть там истерзанного, взъерошенного мужа, который вернулся с собрания. Не верит он, что жена из любви будет класть компрессы на голову низвергнутому, побежденному супругу. А если не это является причиной разводов, то потому, что в отношениях между людьми существует еще и долг — этакий заменитель ушедшего чувства. Человек достоин любви, когда побеждает.

Глядя на себя со стороны, Золотарев временами понимал, что желчно и недобро относится к людям. Иногда он был невыносим для окружающих — сам это чувствовал. Но в том-то и дело: этот самый другой, сторонний Золотарев, этот провидец и умник — он больше всего и злил Андрея, потому что на него походили очень многие люди своими всевидящими черствыми зрачками. Этот человек, например, похож на Великанова. Да и в добродушном Глушко, и в веселом Карпухине временами проглядывали холодные воспитатели.

Вот и получается, что у человека есть одна постоянная и не очень веселая забота — отстаивать самого себя.

Он походил по комнате, выдвинул ящик письменного стола и достал припрятанные сигареты. Со стеллажа взял «Цветоводство». Полистал книгу и поставил ее на место — что-то мешало ему читать.

В дверь стучали. Он прошел в коридор. На пороге стояла женщина с модной большой сумкой.

— Простите, вы Андрей Григорьевич Золотарев? — спросила она.

— Да.

— Я из редакции молодежной газеты… Васильева.

Он пригласил ее в комнату. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять смысл этого визита. Когда она села, Андрей с удовольствием и с каким-то злорадством заметил, как ее взгляд все время возвращается к репродукции, висящей на стене.

— Когда падает дерево, приходят дровосеки, — сказал он устало и недружелюбно.

Она вскинула на него большие с косым разрезом глаза и только сцепила пальцы на столе, промолчала. Прошло несколько секунд, а она не знала, с чего начать. Он протянул ей пачку сигарет, но Васильева покачала головой — «Не курю» — и снова посмотрела на репродукцию.

— Это мне подарили чехи, — проговорил он, закуривая.

— Я уже побывала в больнице… и не только в больнице, — начала она. — Кое-кто мне даже не советовал встречаться с вами.

— Груб, заносчив, самоуверен?

— Да, и еще меня уверяли, что в вашей истории все совершенно ясно.

— Значит, я вам должен помочь? Вы, так сказать, в затруднении…

Золотарев прошелся по комнате, заложив руки за спину. У него вертелись на языке злые слова, но он сдержался — ему предстояло научиться сдержанности. У девушки красивое, умное лицо. Вряд ли она хотела его обидеть, она делает свое дело, которое ей поручили.

— Не обижайтесь, пожалуйста, — попросила она, угадав его настроение. — Я понимаю, как все здесь сложно. Но и вы меня поймите. Я могу себе позволить не стараться быть мягкой и добренькой, потому что…

— Потому что на совести злодея смерть ребенка? — подсказал он из угла.

— Не будем говорить о злодействе, но смерть ребенка…

К удивлению, даже в пылу защиты он почувствовал, что она старается быть твердой, а не жестокой. Он видел, как Васильева волновалась, как искала в сумке, а потом теребила в руках маленький платочек. На ней была кофточка с редкими синими цветами и плиссированная юбка. Волосы падают на плечи, а разрез глаз действительно необычный. Он сначала думал, что это эффект косметики.

— Спасибо за откровенность, — искренне поблагодарил Андрей.

— Я вам могу пообещать, что редакция будет бороться за человека… за вас. Это станет смыслом статьи, какой бы обидной вы ее ни нашли и каких бы слов ни наговорили нам.

Он едва не рассмеялся — настолько по-журналистски темпераментно это было сказано и настолько туго переплеталось в ее словах обещанье вечного спасенья и долгого позора.

Васильева с интересом смотрела на Золотарева, который отчего-то повеселел. У него, как у всех нервных людей, переменчивое настроение.

Ей не хотелось ехать в эту командировку. Предварительно познакомившись с делом, она убедилась, что у нее нет никакого права предъявлять по указанию редактора обвинения человеку, который совершил ошибку по неопытности, осознал ее и понес за нее наказание. Редактор удивился ее категоричности и сказал, что его насторожил звонок одного врача. Некий Великанов просил содействия газеты. «Дело щепетильное, — сказал редактор, — разберитесь на месте и не забывайте — речь идет о смерти ребенка». Коля Великанов только усложнил эту историю. Лучше бы он не звонил.

— Так что вы хотели выяснить? — спросил Андрей.

— Я хотела… Вы помните ту ночь, после смерти девочки? — решилась она, холодея от мысли, что сбилась и предлагает этой беседе чужой, слишком откровенный и сентиментальный тон.

Улыбка на его лице стала растерянной. Он разозлился на себя: раскис и не сопротивляется событиям. Та справедливость, которая ему где-то уготована, она делается человеческими руками — в суде, в редакции, в семье погибшего ребенка. Значит, ошибки возможны не только у него, но и у них, у тех, кто готовит доски для эшафота.

— А вы поверите тому, что я не спал и… завешивал окно, чтобы луна не светила в глаза, и что в больнице нашел только два порошка люминала. Они на меня не подействовали…

— Поверю! — ответила она, твердо глядя ему в глаза.

— А тому, что я всегда хорошо сплю и в ту ночь мне тоже снились райские кущи и бесплатная путевка в Карловы Вары?

— Не поверю! — Длинные ее ресницы опустились, она тряхнула волосами.

— Спасибо вам. — Он сел за стол и нервно потер лоб. — Но ведь это беллетристика, и оттого, насколько проникновенно я скажу или удачно солгу, или насколько правдоподобно вы это опишите — от этого зависит справедливость, точнее — моя судьба!

Она снова тряхнула волосами.

— Наверное, в статье это не понадобится…

— Ага, значит, так… Вроде эмоциональной зарядки для автора?

Женщина не ответила. Он сейчас же устыдился своей насмешливости.

— Скажите, вы не говорили с родителями… с Бобровыми? — спросила она после некоторого молчания.

— Нет.

— А почему?

— Я все время думаю над тем, какие шаги должен сделать. Наверное, надо куда-то ходить, ездить, стоять в приемных, упрашивать. Это не в моем характере. Но идти к Бобровым, валяться в ногах!..

— Получается, вы на них обижаетесь или все-таки считаете себя правым?

— Нет, конечно! Но просить людей обозленных, безутешных… Их разве что расстрел удовлетворит…

— Просить? Это действительно было бы недостойно. Придите к родителям, к матери, которая потеряла ребенка. Ну… расскажите обо всем. Может, все и началось с того, что вы не поговорили с ней по-человечески. Вспылили, обиделись, когда мать не поняла… А она и не могла понять, как все сложно и сколько сил вы потратили. Ну представьте себе…

— Я был в ужасном состоянии, — признался Андрей, чувствуя какое-то облегчение на душе. — Вышел из операционной, а тут по работе дергают… А мамаша ходит по пятам и в сотый раз спрашивает, не видел ли я там, внутри, иголку. Девочка накололась пять лет назад…

Он снова закурил. Сухая, не туго набитая сигарета в несколько затяжек превратилась в окурок. Жгло пальцы.

Тоня не представляла себе свою статью. Обещая Золотареву, что редакция будет бороться за человека, она надеялась убедить редактора, не знавшего всех подробностей. Вполне возможно, статья вообще не появится, но это не освобождает ее от взятой на себя обязанности довести дело до конца. Так или иначе, жизнь ей подсказывает новые слова, правдивые и невыдуманные. Перед ней сидел человек, о котором она слышала всякое. Хорошее сводили к деловым качествам — больница образцовая, персонал обучен, показатели лучшие в области. А вот человек… Некоторые пожимали плечами, отмалчивались, что-то мямлили. Резко говорил о Золотареве его заместитель Архипов. Сам нашел ее в райисполкоме.

— Вы увлекаетесь цветоводством? — кивнула она на стеллаж.

— Два года проучился на биофаке.

— И бросили?

— Отчасти — да…

— Как это — отчасти?

Он потянулся к пачке сигарет.

— Как вы часто курите! — заметила она.

Андрей закурил и ответил:

— Дурная привычка, как говорят лекторы. А мой сосед по койке… Или как это грамотно — по кровати? Впрочем, неважно, что говорит мой сосед Великанов…

Ему показалось, что она вздрогнула. Собственно, Андрею достаточно было на секунду отрешиться от своих мыслей, чтобы догадаться, кто перед ним сидит. Неприятны ему друзья Великанова, но, по-видимому, Золотарев мало знал Васильеву и не мог думать о ней плохо. Точнее, он ее вовсе не знал, если не считать ханжеских разглагольствований Зарубина о супружеской верности, в которых намекалось на дурную роль некоей женщины.

А она смотрела на него удивленно, допуская, что ему все известно, но не зная, как расценить упоминание о Николае.

— Так вот, — продолжал он, опустив глаза, — в пединституте я был членом комитета комсомола, отвечал за стенную печать. У нас была отличная газета «Комсомолец». Однажды на выпуске номера редактор прочитал письмо от бывшего выпускника. Письмо такое… личное, не для печати, конечно. Просто бывший член редколлегии вспомнил нас… В самую точку он там говорил, как в городе остались разные сынки и дочки, не поехали на периферию. И упоминалась в его письме фамилия сына директора. Ну вот, а через несколько дней меня и редактора Оську Рубинштейна выгнали из комсомола, а потом из института. Правды мы не доказали. В то время правда понималась по-другому… Я устроился санитаром в морге, а потом поступил в медицинский, ближе к биологии.

— Это случилось?..

— В начале 1953 года. А цветы я все-таки люблю, — закончил Андрей.

— Простите, я не знала… — растерянно проговорила она.

Он все продумал. Возможно, журналистка воспользуется этим рассказом и политически обоснует его теперешние неудачи: вот, мол, дорогие читатели, к чему приводит недостаточное идейное воспитание. Но Андрея охватило упрямое и злое желание досадить самому себе. Пусть будет доволен Великанов, которому он обязан этим визитом.

Она встала и протянула ему руку. Пожалуй, чуть пониже Аси, подумал Андрей. Внезапно лицо Аси всплыло отчетливо, до подробностей.

— До свиданья!

Он закрыл за ней дверь, походил по комнате и снова включил магнитофон.

Девочка вчерашняя,

о любви не знавшая, —

пел низкий женский голос.

Медицина — наука оставаться добрым

В комнате стояло только два стула. Сел Зарубин. Наклонив лысеющую голову, разглядывал свои пальцы. Другие ребята молча переминались у окна. Клара Архиповна, инспектор по кадрам, печатала на машинке приказы в темпе чарльстона. В паузах она бросала на стажеров взгляды, какими художники на этюдах отпугивают зевак.

Наконец из соседней комнаты вышел Кустов. Он рассеянно потоптался у двери, покашлял, увидел ребят.

— Очень хорошо, — обрадовался он. — Я говорил с ним по телефону.

— Ну и как? — спросил нетерпеливый Карпухин.

— Привет от нас передали, Митрофан Яковлевич? — поинтересовался Зарубин.

— Он был в восторге от твоего привета, — буркнул Великанов.

Главный хирург подергал шеей, как бы вытягивая ее из узкого воротника, посмотрел на всех подвижными глазами — хитрые огоньки пробивались из глубины.

— Получается вот что, — ответил, — получается, что парень хандрит. А привет от вас я передал, — ткнул он пальцем в Зарубина.

Клара Архиповна перестала печатать. Она молчаливо и обидно выговаривала злыми глазами — шумят тут всякие… Нерожденный приказ торчал из машинки.

— А как же… суд? — допытывался Глушко.

Старик прошелся к шкафам, где хранились больничные документы, не поворачивая головы бросил:

— Своим чередом. — И уже повернувшись: — Насколько я в курсе, все идет своим чередом.

— Это грустно, — проговорил Великанов. — Один мой товарищ, сын большого человека, чуть было не угодил после института на Камчатку, потому что все шло своим чередом. Но тут в свой черед кто-то вмешался, и теперь мой товарищ пишет мне письма из Ленинграда.

Старик рассмеялся:

— Очень хорошо! А вы подумали над своими словами?

Николай отвернулся. За окном стихала к полудню разморенная улица. У забора пыльные деревья вызывали жалость. Шипела поливочная машина. Прошли пионеры из интерната — белое на голове, красное на шее.

— Ну все-таки, Митрофан Яковлевич, — наступал Глушко, — нам трудно сидеть сложа руки. Неужели если сказали — правосудие, то уж и отступись?

Старик подбежал к Саше и молча пожал его предплечье. У всех стало тоскливо на душе. Сегодня ребята постарались не загружаться работой, решив потолковать с главным хирургом. Но сейчас стало ясно, что Кустов не хочет активно вмешиваться в это дело. Вопрос, конечно, сложный, однако они просят не о поблажке. Случай надо осветить по-настоящему.

— Люблю хороших друзей, — признался Митрофан Яковлевич. — И вот думаю: как же это Золотарев отказался продолжать специализацию, ну… в случае, — Кустов покашлял, — если все обойдется.

Ребята молчали. Фортель в духе Андрея, но опять же возникает вопрос — какой такой благоприятный случай? Что-нибудь известно? И если так, то, выходит, Золотарев продолжает разыгрывать обиженного и надо бы ему кое-что высказать.

— Ну и черт с ним! — нарушил тишину Великанов.

— Что ты, Золотарева не знаешь? — досадливо спросил Глушко.

— Очень хорошо, — улыбнулся Митрофан Яковлевич. — Так вы решили съездить к нему? — он обвел присутствующих хитрым взглядом.

Карпухин задохнулся от восторга:

— Коллеги, я всю ночь думал об этом. Эта мысль — моя бессонница!

— Обсудим! — солидно заметил Дима Зарубин.

Кустов нетерпеливо подергал шеей и направился к выходу. У двери торжественно поднял палец и пообещал:

— Облздравотдел даст свое авторитетное заключение о степени виновности Золотарева.

Ребята вышли, свернули направо, к выходу, Глушко остановился.

— Хлопцы, я зайду к Куликову насчет ремонта.

— Дуй! — разрешил Карпухин. — Отдувайся! — наказал он через две ступеньки. — Надуй начальство! — слышалось снизу.

Похоже, что и о продувной бестии было сказано, но Саша уже вошел в кабинет Куликова.

Борис Юрьевич, бочком устроившись на стуле, жался ухом к телефонной трубке.

— Садитесь, — кивнул он на диван.

Глушко сел. Громкие часы хладнокровно маршировали в углу. От ковровой дорожки на полу к единственному окну тянулась пыль по солнечной ниточке. На вешалке просыхала фетровая шляпа с потными разводами.

— Одну минуточку, — не поворачиваясь, извинился Куликов, — хочу с Главснабом поговорить. — Прижал трубку плечом, подпихнул к себе пачку сигарет. — Там одна женщина работает. Она, спасибо тебе, в поезде заболела в прошлом году. Ее сняли с поезда и здесь оперировали по какой-то части. — Замолчал, послушал трубочку. — И она помнит про нас до сих пор и помогает нам, спасибо тебе. — Да! — закричал он в трубку. — Лидия Ивановна? Здравствуйте! Это Куликов говорит. Да, да, опять Куликов. Как — что понадобилось?! Так уж прямо и понадобилось! — он был доволен, что его хитрость быстро разоблачили. — Насчет здоровьица хотел узнать, вот и вся надобность. Насчет драгоценного… да… — Куликов изворачивался, напоминая бойца на ринге во время показательной встречи, когда предопределена боевая ничья и когда нужно соблюсти красивую форму боя. — Ну вот и хорошо, вот и почтенно! Остужаться вам ни в какую нельзя, это я вам как штатный медработник… — он прыснул, отгородясь от трубки ладонью. — У вас жара? А у нас прохладно, — провел рукой по потному лбу. — А больным-то каково?! Больным-то, а?! Ведь, можно сказать, босые ходят. Как — почему? Тапочек нет. Я тут, спасибо тебе, бился, бился — не вытанцовывает с тапочками. Ага… Вот-вот… Дай, думаю, у Лидии Ивановны насчет здоровья спрошу. Насчет драгоценного-то, да… — Куликов подмигнул Саше поголубевшим глазом, откинул со лба мелкую седую челку. — И всего-то нужно пар шестьсот. Во-во! Размер? Давайте самые большие, на самую почтенную ножку. У нас народ, спасибо тебе, крупный, в следу большой… Вот уж обязан, вот уж обязан, век не забуду! До свиданьица, до скорого! А остужаться я вам, как штатный медработник, не советую…

Борис Юрьевич покивал головой и трубочку положил заботливо, с хитрым подобострастьем.

— Вам что? — спросил у Глушко и вдруг рассмеялся — А зачем они мне, маленькие тапочки? Их сразу бабы, санитарки да сестры, по домам растащат. А так — пусть шлепают в сорок пятом номере. Далеко не уйдут! Вам что? — прервал он себя, став серьезным.

— Вот что, — начал Глушко, не разделявший радости Куликова. — Вы нас поселили черт знает в какой комнате, — поймал ускользающий взгляд Бориса Юрьевича и посочувствовал: — Ладно, у вас работы хватает. Мы этот колумбарий отремонтируем сами. От вас нам нужны инструменты и материал.

Борис Юрьевич быстро перекидал пачку бумаг с одного конца стола на другой. Внезапными налетами маленьких серых глаз пытался обнаружить на лице Глушко спрятанную усмешку или какую ядовитость. Но усмешки не было. Заместитель по хозяйственной части встал — оборвалась пыльная ниточка от окна — и начал мягко скользить по ковровой дорожке.

— Значит, известковый раствор, — прикидывал он, — пигменты, олифа, маховые кисти и всякая мелочишка. А? Ведь это же идея! Это же метод! Вас публиковать нужно, потому что это про-грес-си-вно!

— Когда начнем? — спросил Глушко деловито, хотя и был доволен, что так легко удалось договориться.

— Господи, все готово! — воскликнул Куликов. — Все в вашем же корпусе, который мы никак, спасибо тебе, не отремонтируем! — Он остановился перед Сашей, задумался на секунду. — А хорошо бы вас на весь корпус приспособить! Врачебно-молодежная стройка, а? Освоили бы, как под флейц или торцовку окрашивать. Смежные профессии, а?

Глушко оставил Куликова в раздумье. Тяжелые медные секунды неслись ему вдогонку.

Около ворот в тени проходной покрикивал на посетителей сторож дядя Миша. Голуби озабоченно семенили по асфальтовой дорожке.

И вдруг — смех Карпухина. Виталий топтался около скамейки. Едва доставала ему до плеча сестричка из детской хирургии. Валя тоже топталась.

У нее большие глаза. Глаза у девчат как стихи: если они запоминаются с первого раза — значит, это и есть красота. Глушко сразу обратил внимание на эту девушку. Надо поговорить с Виталькой. Человек ежесекундно рискует пройти мимо настоящей красоты. Жизнь усложняется, красивого много, и людям все больше не хватает зрения.

У окон детского корпуса стоят родители. Дети вылезли на подоконники, смеются, жуют гостинцы.

— А ты спрячь, спрячь жамочки-то! — слышится от окон.

— Витя, без упроски не ходи, не становись на ногу!

— Вот и пойдешь в школу осенью, подлечат когда, а нам документы туда надо отдать.

В отделении раздавали обед. Из столовой доносились шумные голоса малышей, крики, стук посуды. Дети любят эти часы. Больница в обеденное время перестает их пугать. Она как будто теряет свое казенное обличье, чего не всегда можно добиться игрушками и другими хитростями.

Микешина стояла у двери палаты. Пустые, словно отключенные от мозга глаза.

— Спит? — спросил Глушко.

Людмила Сергеевна не ответила. Он прошел в палату. Закутанный в одеяло Петька спокойно посапывал. Глушко осторожно развернул его и пощупал животик. Радоваться рано, но пока все идет хорошо. Мать молча стояла за его спиной, и от ее неподатливой молчаливости Саша чувствовал себя в чем-то виноватым.

— Рвота была?

— Нет.

Вчера во время операции Глушко испугался, увидев синюю кишку. Помогавший ему дежурный хирург кивнул: участок нежизнеспособный, надо удалять. Коля Великанов, Христом-богом выпросивший у сестры стерильный халат, тщетно пытался отогреть кишку горячими салфетками — иногда помогает. Глушко испытал настоящее вдохновение. Операция ладилась. Он сам чувствовал, какими быстрыми стали его большие руки. После операции Саша собирался подробно рассказать обо всем матери. Но его встретили в приемном покое равнодушные, потусторонние глаза. Она сидела на кушетке и односложно отвечала на вопросы хирургов. Медицина — наука оставаться добрым. Саша, подбирая слова помягче, сказал ребятам, что мать, наверное, еще потрясена, не может отойти.

— Странная, — согласился Великанов.

Это было вчера.

А сейчас Саша смотрел на ее руки. Округлые, еще не состарившиеся, они были грязны и неприятны.

— Молодец, Петька!

— Сан Саныч, а я проснулась, — доложила хорошенькая Ирочка, соседка Петьки.

— Прекрасно, а почему глаза закрыты? — засмеялся Александр Александрович.

— Я их забыла открыть.

— Не забывай, а то без обеда останешься. Вон на тумбочке стынет.

— Она и утром ничего не ела, — тихо заметила Микешина.

— И нет, и нет! — возразила Ирочка. — Я сладостями увлекалась. Папка принес.

— Это вредное увлечение, — назидательно произнес доктор.

Ирочка стала серьезной.

— Я Петьке отдам конфеты.

— Вот и разлюбезное дело, — согласился доктор. — Петька будет доволен.

— Да-а, — протянула девочка, — а то к нему папка не пришел.

В ординаторской Семен Семенович и Маргарита Петровна писали истории болезни. Было дымно — Половцев много курил и каждую папиросу докуривал до мундштука. Стараниями Маргариты Петровны на подоконнике красовались цикламены и альпийские фиалки.

— Нам пора на совещание, — напомнил Семен Семенович.

— Опять методическая работа? — спросила Маргарита Петровна.

— Безусловно. Без этого нельзя.

Половцев закурил и поднялся из-за стола. Маргарита Петровна, вздохнув, закрутила авторучку. У нее было загорелое после отпуска и уже уставшее лицо.

Глушко любил, когда ее присылали к нему на трудные случаи. Она разбирала с ним особенности диагностики у детей и, если ребенка надо было оперировать, никогда не оперировала сама, а только помогала Саше. Другие хирурги всегда спешили, за операционным столом их нервировала медлительность неопытного районного врача. Как правило, они предпочитали оперировать сами, наспех записывали назначение и улетали. На плечи районного хирурга ложилась самая ответственная часть — выхаживание больного. А Маргарита Петровна уезжала, когда жизнь ребенка была вне опасности.

Он посмотрел на часы. Можно идти домой. Сложил истории и, расстегивая халат, полюбовался цветущим на подоконнике алоэ.

До приезда Аллы остается… Саша считал ночи — самую трудную часть суток.

— До свиданья, дядя Саса, — слышалось из палат.

В стране высокая рождаемость. Для наглядности это можно было бы проиллюстрировать так. Автобус. У задней его двери ни одного человека. А у передней — толпа матерей с детишками. У автобуса от неравномерной нагрузки спустили передние скаты.

— До свидания, дядя Саса, — доносилось из окон.

Там у меня будет сознание,

что я начинаю сначала

В купе сидело трое. Когда Тоня вошла, сразу прекратился смех и разговоры. Молодая женщина, сидевшая справа, бросила на нее быстрый взгляд и отвернулась. Спокойная струйка дыма поднималась от ее сигареты.

— Садитесь, пожалуйста! — пригласил один из парней.

Всего секунда нужна пассажиру, чтобы из незнакомца превратиться в человека без тайн. Под стук колес люди проще.

Одного парня звали Глебом, второго Владимиром. Оба оказались инженерами, только что окончившими институт. Женщину они называли Тамарой. Кажется, она была пианисткой и ехала из Краснодара.

— Ну вот, — виновато сказал Владимир, показывая пустую бутылку из-под портвейна.

Глеб почесал ложбинку на подбородке и произнес:

— Торичелли был неправ: природа, к сожалению, терпит пустоту.

— Спасибо, — предупредительно поблагодарила Тоня, — мне скоро выходить.

— И мне, — устало заметила Тамара. Она рассеянно поглядывала в окно, забытая сигарета дымилась на краю столика.

— Нам не везет с попутчиками: никто не едет до Москвы, — вздохнул Володя. — До вас ехали двое мужчин, вышли в Белгороде.

Тоне пришлось объяснить, что на станции не оказалось билетов в обычный вагон, и она взяла в купированный, хотя ехать ей недалеко.

Перекинулись несколькими незначащими фразами. Владимир, теребя вихры, попробовал рассмешить анекдотом: анекдот — как маневровый паровоз, если беседа заходит в тупик. Тамара снова закурила. На теневой стороне ее лица холодновато мерцал большой и тонкий ободок серьги.

— Куда вы получили назначение? — спросила у ребят Тоня.

— В Инту, — ответил Володя.

Тамара красиво курила. Тоня подумала, что Коля Великанов прав. Он говорил однажды, что половина людей, которые бросают курить, начинают снова из-за того, что их друзья слишком красиво курят. Какие-то второстепенные мысли приходят ей сейчас в голову.

— Коми? — поинтересовалась Тамара. У нее четкий профиль, его по достоинству должны оценить слушатели концертных залов.

— Да, — мечтательно протянул Глеб, — снега, мхи, лишайники, и среди всего этого первозданного, нате вам, — цивилизация!

— Печки?

— Я с вами согласен, — кивнул Глеб иронически улыбнувшейся Тамаре, — печь не изобретение, а уловка человечества, этакий компромисс между пещерным и нашим веком. Но я, грешным делом, люблю печи. Можно греть руки и думать. По-моему, мысль, рожденная у батареи, чаще лишена настоящего тепла, чем та, которая у времянки…

— Это поэзия, — небрежно отмахнулась женщина.

— Вы считаете вымысел душой поэзии? — запальчиво спросил Владимир.

— Нет, — с оттенком назидательности отвергла Тамара, — эмоциональность.

— Вовсе не обязательно, что нам не повезет с квартирой, — отступил Володя и вопросительно посмотрел на Глеба.

У Глеба темная шевелюра. На его лице успело утвердиться спокойствие человека, нашедшего правду. Это спокойствие, скорее всего, появилось совсем недавно.

— Надо, чтобы не повезло, Вовчок. За всю свою жизнь я только и делал, что хорошо начинал. И ничего хорошего из этого не выходило. Почти вундеркиндом меня записали в художественную студию при Доме пионеров, но потом маме объяснили, что она переоценила мои способности. В девятом классе я занял первое место на математической олимпиаде, но в институте вполне самостоятельно понял: таких математиков, как я, — великое множество. Теперь надо начинать жить нормальным человеком, авось обойдемся без центрального отопления.

Немножко возбужден от вина, что-то в нем осталось от вундеркинда и от математика, но, кажется, в Инту приедут хорошие люди. Тоня вышла в коридор и встала у окна. Прошел проводник с чаем. Белая куртка, сахар в кармане. В купе оживились пассажиры, потянулись к туалету с полотенцами через плечо.

И все-таки дело не в том, чтобы человека на первых порах не баловала удача. Вряд ли она избалует мужественного и упрямого. А с другой стороны, сколько карьеристов начинают ни с чего, танцуют от печки, если пользоваться образом Глеба. Нет, человека всегда должно сопровождать счастье. Только не надо сгибаться — и счастье, и горе могут согнуть слабого.

Глядя на бесконечный хоровод столбов — провода на плечи друг другу, — она прикинула, сколько чемоданов понадобится для ее книг. Надо уговорить тетушку поехать вместе с ней. Будет трудно, но надо уговорить.

У Коли Великанова грустные глаза. Он много курит. В последний раз спичка освещает его лицо. Он уходит, подняв воротник плаща.

Решать вопросы очертя голову? Могу, могу! Только для меня это означает не закрыть глаза, а быть решительной и непреклонной. Поэтому я и сказала тебе, что не могу. Ты обиделся и ушел. Я слышала, как ты за углом чиркал спичками, — был ветер. А когда уехал Золотарев, ты позвонил не мне, а редактору.

Инта — какой-то маленький городок. Цивилизация в центре мхов, лишайников и полярных сияний. А может, там леса? Откуда он взял лишайники? Там у меня будет сознание, что я начинаю сначала. А здесь я постоянно буду чувствовать, что все продолжается.

Проводник шел с пустыми стаканами. Звякали подстаканники с буквами «МПС».

— Вам сейчас выходить, — предупредил он.

— Послушайте, вы не ездили по северным дорогам? — неожиданно спросила Тоня.

— Где? — он удивился.

Она смутилась, узнав в нем южанина: орлиный нос, красноватые белки глаз, усики в ниточку.

Из купе вышла Тамара. Сзади Глеб и Володя несли по чемодану. Тоня, спохватившись, взяла свою сумочку с полки. За окном надвигался город. В кадры вагонных окон вписывались церкви и башенные краны.

В тамбуре Тамара подкрашивала губы.

— И вы? — удивилась она, увидев Тоню.

— Вас кто-нибудь встретит? — спросил ее Володя.

— До сих пор встречали, — ответила она и как-то неуверенно пожала плечами.

— Вы здешняя? — обратилась она к Тоне.

— Да, то есть… живу здесь.

— Я была здесь проездом. Хороший город?

— Инта лучше. Впрочем, это я так…

— Боже! — вздохнула женщина. И опять ее лицо лишилось живой черты — простой бабьей неуверенности. Красивый профиль — для афиш и сольных концертов.

— Вы были в Инте? — оживился Глеб.

— Нет, но она мне снится по ночам…

— Приезжайте! — горячо вмешался Владимир. — Мы похлопочем…

Надвигался перрон, мокрый, с красным разлитым отражением вокзальных стен. Суетились встречающие, бежали за вагонами, всматривались в окна, что-то кричали. Проплыл книжный киоск с цветными от журналов окнами. Бойкая лоточница выкрикивала зазывные стишки — базарный конферанс, сочиненный, как видно, во времена нэпа.

Вагон остановился напротив большого цветника, охваченного тяжелой решеткой. Тоня вышла на перрон и осмотрелась. На скамейке у ограды парень в сером костюме пел под гитару:

Пассажиры в вагонах качаются,

не кончается

жидкий чай.

Ах, за чаем

не дай мне отчаяться —

поскорее встречай!

Плечистый, коротко подстриженный молодой человек подошел к ней и неуверенно спросил:

— Простите, вы не Тамара?

Она засмеялась. Кажется, он узнал ее и смутился. Она частенько видела его во дворе своего дома и даже знала, что он жених дочери Дарьи Петровны.

Тоня медленно пошла по перрону. Носильщик, проходя мимо гитариста, хмуро спросил его:

— Что, живот, что ли, прокипятил?

— До свиданья! — повернулась она и помахала рукой Глебу и Владимиру.

Они, зная цену каждому своему шагу,

не называют каждый свой шаг подвигом

Йод. Наклейка.

Когда сняли стерильные простыни, Николай опять подивился могучему сложению больного. Павел Маркович давно ушел, а Великанов то поправлял наклейку, то просто ходил около стола, поглядывая на спокойное лицо больного. Он понимал, что в борьбе за жизнь помог случай: грузчик молод, здоровенный парень. Но хирургу трудно отказать себе в чародействе — маленькой привилегии победителя.

С таким настроением легко вообразить, что он сделал не ушивание разорванной печени, а, скажем, уникальную пересадку сердца. Очень даже просто: тысячи людей собрались смотреть на это чудо. Идет показательная операция. Операционная в виде амфитеатра, что-то вроде стадиона в Лужниках, только больше. Зрители замерли на своих местах в белых масках и бахилах. Он накладывает последний шов и поднимает руки в перчатках. Амфитеатр кидает к его ногам стерильные букеты. Где-то на первом ряду сидит Тоня — у нее одной такие глаза с косым разрезом.

Не надо репортажей, товарищ Васильева! Я не могу вам сейчас уделить время для интервью. Заходите как-нибудь в клинику, я постараюсь ответить на ваши вопросы.

…Больной спросил: «Который час?» Великанов пришел в себя и почувствовал, что очень устал. Сестра отсоединила систему переливания. Николай помог переложить Белова на каталку и только тогда снял перчатки и халат.

В приемном покое Павел Маркович осматривал больного. Паренек лет двенадцати.

Что болит? Так-так…

У Тони веселые глаза. Нос и рот закрыты маской. Маска опускается на грудь, в вырезе белого халата видно несколько редких цветков ее кофточки.

Сними маску! Я не верю твоим веселым глазам, ты кусаешь губы!

…Палкой по глазу? И была царапина, а теперь?

Прости, я зарвался. Павел Маркович Кондратьев доверил мне ушивание печени. У грузчика была травма. Понимаешь, молодого здорового парня ударило какой-то балкой. И я оперировал его совершенно самостоятельно, Кондратьев только помогал. Понимаешь, печень рвалась, когда я стягивал ее нитками. Сильно кровило. Я почти потерял самообладание, а Кондратьев спокойно сказал мне: «Тампонируй сальником. Осторожно стягивай. Подведи тампон».

…Значит, у мальчика с трудом открывался рот, и его направили в стоматологическую поликлинику? Так-так…

Я уверен, Кондратьев настоящий коммунист. Понимаешь, до какой простой зависимости я додумался там, за операционным столом? Коммунист во мне делает из меня врача, и врач, с его мудростью, хладнокровием и смелостью, будет воспитывать во мне коммуниста. Кажется, просто, а я подумал об этом, когда расползалась печень, и я готов был попросить Павла Марковича, чтобы оперировал он. Ты заметила, я говорю громкие слова? Я их говорю вопреки мнению, что они выходят из моды.

— Так-так, ваш диагноз, коллега! — обратился к Великанову Кондратьев.

Он снисходительно улыбнулся, когда Николай расспрашивал отца и осматривал мальчика: дорожка прямо вела к диагнозу, а молодой врач медлил, отвлекался, цеплялся за второстепенные симптомы.

— А я говорю матери, — рассказывал отец, — сделай, слышь, парню осиновый отвар и припарь болячку-то. Только, слышь, вот видишь, не половчало.

Мальчик, почувствовав пристальное врачебное внимание, вдруг заплакал. Слезы катились по его лицу. Странное лицо — стиснутые зубы, нечто напоминающее улыбку.

Шелестят в голове страницы добрых, пухлых учебников. Черта ли в этой доброте и в этой ученой пухлости? Можно помнить все симптомы заболевания и все-таки не распознать его у больного. В этом отличие молодого от опытного. Три года потеряно в участковой больнице. Кому нужна эта медицина на десять коек? И врачи, и больные теряют там свое здоровье и время. Больному нет никакого дела до того, что больница недостаточно оснащена, что врачу не с кем посоветоваться. Есть больницы — значит, должно быть здоровье.

Тамара не захотела жить в деревне. Она музыкант, ей нечего делать в глухомани. К сожалению, это подсказано ей мещанским ее рассудком, а не жизнью, которой она так и не хлебнула. Пожалуй, он сам пришел к такому же выводу, но не для того, чтобы прятаться за стенами спокойных учреждений, а чтобы снова начинать с трудностей. Пусть опять будет глухомань, но он обязан теперь работать в полную силу. И если Тамару должны окружать красивые мелочи, то ему совершенно достаточно приличной операционной.

— Не плачь, Ваня, сейчас пойду куплю тебе съестного, — уговаривал отец.

Странное лицо. Смех сквозь слезы.

Николай посмотрел на Кондратьева. Он боялся ошибиться и показаться смешным, но, кажется, участковая больница сыграла свою хорошую службу, потому что там ему приходилось заниматься многими вопросами медицины.

— Столбняк?

Кондратьев утвердительно прикрыл глаза. Они прошли в другую комнату.

— Посмотрите выписку, — предложил Павел Маркович. — Глазной врач в районе ставит диагноз воспаления слезного мешка после травмы глаза палкой. Сыворотку не вводят. На девятые сутки, когда картина столбняка была, по-видимому, совершенно ясна, педиатр принимает его за менингит. В связи с тем, что у мальчика плохо открывался рот, вызвали на консультацию хирурга. Хирург посоветовал направить больного в город, в стоматологическую поликлинику. Родители опаздывают на прием, и мальчик случайно попадает к нам. Драма родительского доверия и, к сожалению, врачебного невежества.

Великанов задумался, глядя на добродушное, полное лицо Кондратьева. Он уже достаточно хорошо себе представлял, что будет дальше. Оргметодотдел поручит кому-нибудь прочитать в этой больнице лекцию о столбняке. Врачу выдадут такую бумажку: тема лекции, количество слушателей, подпись главного врача. Потом организуют конференцию на месте или вызовут виновных в область.

У Великанова испортилось настроение. Его разбирала злость на врачей, не потрудившихся задуматься над грозным заболеванием, от ранней диагностики которого зависит жизнь больного. Он увидел в прищуренных глазах Кондратьева не только беспокойство за судьбу ребенка, но и удивление: чему же вас учили, дорогие товарищи.

А хирургией в этой больнице занимается сам главный врач, Дмитрий Иванович Зарубин.

Ну, Зарубин, отвечай! Не кажется ли тебе, что этот случай пострашнее истории с Золотаревым?

Кондратьев сидел за столом и писал назначения мальчику. Сестра и санитарка суетились в ванной комнате. Великанов протер усталые глаза. Пусть простят его медики, которые не спят ночами, готовые по первому зову чернотропом добираться в отдаленную деревню. Пусть простят его за этот суд врачи, похожие на солдат: они, зная цену каждому своему шагу, не называют каждый свой шаг подвигом.

— Положите мальчика в отдельную палату, — распорядился Кондратьев.

За спиной Великанова грохнула дверь и послышались голоса. Николай вздрогнул: таким невероятным в этом помещении, почти хулиганским был звук гитары и смех Карпухина. Кажется, ребята вернулись с вокзала.

Кумушки коммунальной квартиры

вскоре услышат, как в достославные

времена девушки не ходили

в одиночку в ресторан,

и не заказывали вино, и не заголялись

выше колен, и не курили

на виду у всех

Под окнами гостиницы машины делали разворот, пятились к стоянке и затихали у тротуара. Нарастающий вечерний шум города вызывал желание закрыть окно, но она продолжала стоять, вглядываясь в неторопливых прохожих и все еще надеясь увидеть Великанова. Она стряхнула пепел в цветочный горшок, стоявший на подоконнике, и заметила поверх земли серый высохший чай — цветок давно не поливали. Кто-то остановился около ее двери. В коридоре хрипло закашляли. Великанова поняла, что ошиблась, — это в соседний номер. У нее громко стучало сердце, она присела на стул. Хлопали дверцы такси под окнами, доносились голоса из коридора, но она уже больше не надеялась. Внимательно оглядев себя в зеркало, вышла из номера и спрятала ключ в сумочку. Дежурная сказала ей: ресторан внизу. Великанова спустилась на первый этаж.

В переднем зале проход между колоннами заставлен стульями. На белоснежных пустых столах торжественно замерли разноцветные флажки.

— Зал не обслуживается, — зачем-то предупредила официантка.

Великанова прошла дальше, выбрала у окна столик, куда не так надоедливо доносилась отвратительная музыка оркестра.

Чувствовалось, что в ресторане во время его недавнего ремонта полюбовно, без особых жертв поладили новые и старые вкусы: новое испросило себе низкие столики, цветные стены, изящные светильники; старое оставило за собой массивные колонны и вычурную лепнину на потолке, разбитом квадратами кессонов.

Просмотрев меню, Великанова заказала салат и сухое вино. Есть не хотелось. Она смотрела на посетителей, входивших в зал. Незнакомые лица наводили на нее тоску. Она не ждала Николая, но против воли поглядывала в ту часть зала, откуда неторопливо заходили люди.

Город ей и на этот раз не понравился: пыльный, старинный, с традициями, которые, как везде, смешны и наивны.

В тот год, когда они с Великановым впервые сюда приехали, она только и слышала о замечательных классиках русской литературы, выросших на этой земле.

И все-таки Великанова согласна здесь жить. В редких письмах от мужа она в последнее время почувствовала какое-то смятение. Он как будто стал тяготиться деревней, высказывал неудовольствие своей работой, не дававшей ему возможности углубленно изучать любимый раздел медицины. Великанов слишком горд, чтобы признаться, насколько была права Тамара, уговаривая его бросить все и уехать в Краснодар. Он боится выглядеть смешным, поэтому она не стала дожидаться его раскаяния и, убедившись, что с ним творится что-то серьезное, приехала сюда.

Правда, совершенно очевидным стало и другое: он разлюбил ее. Но Великанова знала своего мужа: если его рассудительность подавила в нем всякое чувство к ней, то эта же рассудительность должна навести его на размышление, как только она намекнет, что намерена обратиться к его начальству…

Официантка принесла салат и вино в графине, напоминающем посуду химиков. Великанова попробовала из рюмки. Вино холодное, да и вкус, если говорить честно, неожиданно хорош для такого ресторана и для такого города. Какая-то старуха за соседним столиком — потомственная классная дама — бросала на нее гневные взгляды. Великанова смотрела поверх рюмки на кружевной ее воротник, и у старухи, не донесенная до рта, дрожала ложка. Тамара Ильинична вполоборота повернулась к ней и положила ногу на ногу. Узкая юбка не удержалась на коленях. Великановой доставляло удовольствие думать, что старуха лишилась аппетита. С тех пор как в жизни заметнее стали перемены, на глаза все назойливее попадаются классные дамы и наставники, готовые по любому поводу припомнить добрые старые времена. Она убедилась, что и собственные ее родители, наградившие свою дочь обостренным чувством нового, с годами становятся консерваторами и моралистами. В Краснодаре они не уставали выговаривать ей: ты ведешь легкомысленный образ жизни. И когда до них дошли слухи о ее связи с Файбусевичем, родители принялись настаивать, чтобы дочь вернулась к Великанову, хотя три года назад их злили громкие слова мужа о долге человека и о его месте в жизни. Допустим, с практической стороны старики оказались правы, так как скандал в музыкальном училище грозил оказаться громким, но все-таки ей досадно было видеть, что отец, некогда обвиненный в космополитизме и любивший называть себя страстотерпцем, этот оригинальный музыкант, в сущности, ничем не отличается от обывателя. Но свой консерватизм он называл убежденностью.

Оркестр играл польку Штрауса. Никто не танцевал. В этом городе не принято танцевать в ресторанах. Да и было бы уморительно, если бы сидящие здесь стали танцевать этот старинный танец.

Старуха подозвала официантку и заказала еще что-то. Она сердито жевала впалыми губами и комкала в руках бумажную салфетку. Великанова улыбнулась ей по-соседски, надеясь, что у старухи, как писали в старых романах, разольется желчь. Не выдержав поединка, соседка отвернулась — прямая, надменная, удавленная кружевным воротником.

Великанова откинулась на спинку стула и закурила. Ни на минуту не забывая, что красивая женщина всегда должна позировать, она прекрасно щурилась от дыма и картинно стряхивала пепел указательным пальцем. Если она не ошибается в этой старухе, то сегодня кумушки коммунальной квартиры услышат от нее, как в достославные времена девушки не ходили в одиночку в рестораны и не заказывали вино, и не заголялись выше колен, и не курили на виду у всех.

Она вздрогнула, почувствовав, что за ее спиной кто-то стоит.

— Позвольте? — спросил мужчина, отодвигая стул и, кажется, даже не заметив ее кивка.

Он бегло просмотрел меню и стал бесцеремонно разглядывать Великанову. Подлетевшая официантка понятливо закивала головой, когда он ей что-то показал пальцем в листочке.

— Вы не возражаете, если я сниму пиджак? — учтиво обратился он к Великановой.

Она не возражала, но, боже мой, что будет со старухой — не слишком ли это повредит ее печени?

Тамара великодушна. В сущности, женщина может перенести любые невзгоды, кроме скуки. Она перестала думать о Файбусевиче, который оказался слишком трусливым для надежного любовника. Она простила Великанову его подозрительное дежурство, ибо нельзя много требовать от человека, к великодушию которого придется, может быть, не раз взывать.

— Любое заведение в сто раз проигрывает, если тебя там не знают, — сказал мужчина. Он заботливо провел рукой по светлым волнистым волосам и сдержанно улыбнулся.

Она отлично поняла, что он не только предлагает ей тему для разговора, но и просит подтвердить, верно ли, что она не здешняя: завсегдатаям ресторана нетрудно заметить новое лицо.

— Вы думаете, все зависит от того, как тебя встретят? — спросила она, жалея, что ее муж не может принять этот вопрос на свой счет.

— Во всяком случае, многое зависит именно от этого, — подтвердил мужчина.

— И мир хорошеет, если на него глядишь ежедневно? — опять спросила Великанова с умеренным скептицизмом, который так нравится мыслящим мужчинам.

— Если он не становится лучше на самом деле, то хорошеет в наших глазах.

— Спорно. У привычки есть оборотная сторона — пресность…

Ему подали коньяку, нарезанный ломтиками лимон, заливную осетрину. Он налил ей и себе. Перехватив ее взгляд, блондин посмотрел на соседний столик и усмехнулся. У него были красивые зубы. Он поклонился и, когда они чокнулись, представился:

— Константин Васильев.

Она тоже назвалась. Старуха тут же вылетела у нее из головы, и перестали существовать лепные потолки ресторана и бойкие, заранее придуманные извинения тех двоих, которые встретили ее на вокзале. Вглядываясь и вслушиваясь в это преображение, она отдала должное справедливости своего собеседника и вскоре убедилась, что мир, действительно, если не становится лучше, то хорошеет в наших глазах. Для такой женщины, как она, жизнь состоит из механической суммы эпизодов. Надо стремиться, чтобы по возможности каждый эпизод был ярким и незабываемым. К сожалению, ее муж другого мнения о жизни. При всей пассивности, которая в нем есть, он пытается продумать свою судьбу от начала до конца. Его рассудочность ужасна, а логика скучна. В минуты отчаяния, которые составляли часы и месяцы там, в деревне, она думала, что их совместная жизнь тоже когда-то предусмотрена им и что его совсем не удивит, если она от него уедет.

Васильев подозвал официантку и заказал для Тамары нечто такое — она не расслышала, но он даже пальцами прищелкнул. Официантка быстро вернулась с блюдом. Тамара попробовала. Вкусно.

Старуху словно сдуло. От нее на столе осталась куриная косточка и смятые бумажные салфетки.

Васильев говорил о своей последней работе. У современного художника, если он себя уважает, должно быть два мольберта — для себя и для Маммоны. В этом отношении музыканты находятся в более выгодных условиях.

Она слушала его невнимательно. Мир теряет прелесть, если вдаваться в его подробности. Она уже закрыла глаза на такие подробности, как колонны в зале или старушка. Остается оркестр. Но музыка — это уже не подробность, а целый мир. Откровенная халтура пианиста вызывала в ней желание затопать ногами, швырнуть ему деньги, лишь бы он убрался прочь.

Уязвленный ее невниманием, Васильев замолчал. Но, увидев, как стучат по столу в такт музыке ее пальцы и как она морщится и как вздрагивают в ушах ее серьги, он все понял и заговорил о другом:

— С этим у нас плохо. Недавно здесь вообще не было оркестра, с месяц только появился вот этот жиденький.

Они чокнулись. У Васильева глаза потеряли насмешливое выражение случайного знакомого, в них появился хмельной безрассудный блеск — она достаточно хорошо научилась распознавать его. Ей пришлось немного рассказать о себе, — ровно столько, чтобы он не подумал бог знает что, но чтобы он и не переставал думать…

— Я вам помогу устроиться в музыкальное училище, — пообещал Васильев, уловив в ее словах тонко спрятанную просьбу, — директор училища — мой приятель.

В зале неожиданно стало тихо. Сидящие за столиками повернулись к проходу, по которому двигалась в следующий зал иностранная делегация.

— Чехи, — определил Васильев.

— Надо, чтобы они прекратили эту скулежку — кивнула она на оркестр.

Он допил из рюмки и предложил:

— Может, сыграете? Я знаю бэйную трубу, поговорю сейчас.

Она секунду подумала и согласилась. Надев пиджак, он пошел к помосту, где растерянно переговаривались оркестранты. Пианист обиженно взъерошил волосы, когда бэйная труба сообщила ему предложение Васильева.

Художник вернулся, прищелкивая пальцами.

— Яшка Натансон, их руководитель, закончил сельхозинститут. Он ценит музыкантов с консерваторским образованием.

Тамара достала из сумочки зеркало и оглядела себя. Васильев молчаливо ободрил ее. Все на том же языке завсегдатая, почти без слов он попросил официантку перенести все на крайний столик у оркестра.

За пианино Тамара села, немного волнуясь. Когда в зале раздалась музыка Ежека, чехи разом повернулись к помосту. Пьеса была старомодная, спокойная и очень мелодичная. Великанова, чувствуя, как музыка пришлась по сердцу гостям, снабжала ее сочными импровизированными аккордами, среди которых мелодия терялась и снова возникала, и чехи улыбались и кивали, узнавая ее.

К помосту, когда Великанова кончила, подошел седой человек. Под аплодисменты гостей он поблагодарил ее на чистейшем русском языке и попросил сыграть что-нибудь из репертуара советской эстрады.

Оглянувшись, она увидела, как Васильев подмигнул Натансону, взволнованно потиравшему руки. Ей пришло в голову сыграть «Осенний вальс». Припомнился пропахший плесенью пустой сельский клуб, серьезный Великанов, сидящий в первом ряду, и уборщица с ключами — они ее уговорили впустить их в зал. А за маленькими грязными окнами беспросветная деревенская осень. Муж, подперев кулаками скулы, слушает ее тоску, несчастный Великанов, которого она все-таки любила неустроенной, злой, переменчивой любовью.

За столик она вернулась уставшая и опустошенная. Чехи подходили к ней, она улыбалась им, что-то отвечала, принимала значки, говорила, чтобы писали просто на почтамт, до востребования. А когда они ушли, Тамара встала — ей пора. Васильев бросил на скатерть деньги и решительно пошел за ней. У двери своей комнаты она подождала его, протянула ему руку. Он попытался войти, но Великанова посмотрела на него отчужденно. Лицо его снова стало насмешливым. Она закрыла дверь на ключ и, вслушиваясь в злые удаляющиеся шаги, бросилась на кровать и заплакала.

За окном шумел дождь.

Глава VI

Затирку штукатурки теркой

вы оплатить должны

пятеркой

арубин проснулся от какого-то шума. Темнота испугала его, и он, вскочив с кровати, почувствовал, что обеими ногами стоит в холодной жиже. Сделал шаг и натолкнулся на кучу битого кирпича. Некоторое время стоял, прислушивался, ничего не понимая. Наконец до него донеслось характерное журчание в туалете — Ниагара благоустроенного общежития. Наверное, сломался шаровой кран, и вода беспрерывно льется в унитаз. Теперь стало понятно: его кровать, когда он спал, вынесли в коридор. Рассеянный свет едва проникал от прикрытых наружных дверей. А в комнате смеялись. Дима нашарил скобу и рванул ее. Глушко стоял на столе, набрасывал раствор на потолок. В одной руке у него был сокол, в другой металлическая лопатка. Карпухин в углу работал теркой. Куртка, берет и даже оправа очков были замазаны глиной.

— Злая шутка, — сказал Зарубин. Он смотрел на свои босые, перепачканные глиной ноги. И брюки выше подворотов в глине. Брюки денег стоят. Почему он не разделся? Опять же угораздило его попасть ногами прямо в раствор, который эти черти подставили к кровати. Хотел рассердиться на чертей, но только растерянно шевелил пальцами ног.

Карпухин размешивал раствор, пританцовывал вокруг ведра.

— Обрати внимание на гуманность нашей идеи. Мы пришли, а ты спишь. Зачем, думаем, будить человека? Взяли и вытащили в коридор кровать вместе с бренный твоим телом.

— Ты был красив во сне, — похвалил Великанов.

— И чертовски тяжел, — признался Глушко.

Круглый стол скрипел под грузным Сашкой. Глушко срезал излишки раствора и намазывал его там, где намет был недостаточно толстым. Великанов возился у плинтуса.

— Невыносимая рабочая атмосфера, правда, Дима? — ехидно спросил Карпухин.

— А что, ребята, будем обрабатывать зарубинский угол? — бас Глушко громыхал в пустой комнате.

— Альков Димы Зарубина? — подхватил Виталий. — К черту!

— Надо! — решил Великанов.

— Злая шутка, — повторил Зарубин. — А между тем я не против ремонта, поймите меня правильно. Но это самоуправство может очернить самую идею, потому что вне плана капитального ремонта корпуса, предполагаемого, судя по всему…

Карпухин даже присел от смеха: новый Тезей с ариадниной нитью в руках бродил по лабиринтам причастных и деепричастных оборотов.

— Ну, помогай же, чего стоишь?

Дима нехотя снял рубаху. Глянув на свои брюки, вздохнул и взял терку.

— Затирку штукатурки теркой вы оплатить должны пятеркой, — предупредил ребят Карпухин.

— Ну уж нет! — не согласился Глушко. — Наиболее квалифицированная работа у меня.

Виталий подумал, через секунду выпалил скороговоркой:

— А за работу с соколом оплата невысокая!

— А ведь неостроумно!

— Как у тебя с женой? — деловито спросил Зарубин Великанова.

Николай промолчал. Вытер руки тряпкой, достал из кармана сигарету. К хорошей усталости ничего не надо добавлять: ни одной мысли, ни одного воспоминания. Мышцам доступны гениально простые дела. Работай, подчиняй этой простоте и четкости свою душевную неразбериху.

— Я как-то читал в газете объявление о расторжении брака, — вспомнил Карпухин. — Гражданка такая-то, проживающая на улице Светлой, возбуждает дело о разводе с гражданином таким-то, проживающим на улице Темной. Неплохо для фельетона.

Великанов чиркнул спичкой, с интересом посмотрел на Зарубина. Дима вспотел. Он прибил к терке кусок фетра от своей старой шляпы (недавно новую купил) и орудовал уверенными движениями — кажется, у Димы был навык.

— А что слышно от Андрея? — допытывался Зарубин.

— Ничего не слышно, — отозвался Глушко. — А Митрофан Яковлевич только посмеивается.

Великанов поставил ведро на стол, присел на краешек грязной табуретки.

— Надо попросить Басова, может, подкинет нас к Андрею. У него хорошая машина.

— Отличная мысль, — воодушевился Виталий. — И вовремя опубликована.

Николай — сигарета в углу рта — в позе художника разглядывал стену. Он все еще находился во власти наступившей в мире ясности. Все очень просто, никакой фантасмагории.

— Хорошая идея — как скоропортящийся товар, — заявил он весело, — она не подлежит длительному хранению.

Карпухин, не отрываясь от терки, пропел тенорком:

Поделись хорошей мыслью

с другом на горячем мысе,

и откатится жара,

ту-ру-ру да та-ра-ра!

Глушко присел на — корточки. Трогая тылом ладони козырек поношенной кепки, сказал:

— Валя Филимонова уверяла меня: дескать, Виталий Петрович Карпухин — хороший поэт. Что бы это значило?

Зарубин живо повернулся к Карпухину.

— Эх, я бы на твоем месте! — он прищелкнул пальцами и вдруг испугался собственной несолидности.

У Виталия запотели очки. Он снял их и протер краешком выпущенной рубахи. Без очков он казался беспомощным и еще более худым. А когда толстые Виталькины окуляры заняли свое место, все увидели человека серьезного и сосредоточенного, которому некогда болтать языком. Его терка металась по стене.

Глушко выпрямился и неожиданно спросил Зарубина:

— Слушай-ка, Дима, откуда ты знаешь Микешину?

Зарубину не понравился вопрос. Не оглядываясь, он чувствовал, что Сашка ждет ответа. Остальные вроде не проявили интереса к Микешиной. Дима ответил небрежно:

— Моему дядьке помогает строить дом этот, как уж его назвать — муж он ей или что-то около того. Я был у дядьки, а меня попросили посмотреть ребенка.

Карпухин тем временем взглянул на часы. Великанов рассмеялся из угла.

— Готов присягнуть, что у Витальки неотложные дела…

Виталий, скрывая смущение, быстро ответил:

— Тяжела твоя правда, Кока-Коля. Я, понимаешь ли, спешу…

— Ладно, — подмигнул ему Глушко, — на сегодня хватит.

Карпухин удовлетворенно шмыгнул носом и снял берет.

Своды души моей подпирают

красивые, острые стрелы амура

Смотрите — шагаю вполне солидный. Солидный костюмчик, солидные мысли. А за плечами солидные крылья, а под крылами солидные плечи. Девчата смотрят из-под ладони, девчата видят мои ботинки, у них не стерты еще подошвы и марка фабрики «Скороход». И может статься, что антиподки, услышав шаги мои через землю, к земле припадают прелестным ухом, поскольку шагает Виталий Карпухин.

Но я не могу, дорогие девчата, поймите меня, дорогие девчата, я прав не имею доверить вам больше, чем эта солидность, чем эти ботинки. Хочу вам напомнить, что сердце мужчины, хочу вам как медик сказать… та-та-та-та, что сердце с его четырьмя полостями, увы, предназначено лишь для одной. В предсердии левом — красивая Валя, в предсердии правом — моя Валентина, в желудочке слева — знакомьтесь — Валюха, а в правом желудочке тоже она. Ах, если сказать языком старинной поэзии… та-та… я сбился с размера, — то своды души моей подпирают красивые острые стрелы амура.

А мысли бегут, как по ре-, как по рельсам, а песни летят, как по но-, как по нотам, а солнце скатилось с небес, как по маслу — во имя свиданья свернуло работу, во имя свиданья, чтоб было темно, чтоб мы на вечерний попали в кино.

О нет, я не против — да здравствует солнце, да здравствует солнце, которое завтра, которое снова отдаст себя в жертву, во имя влюбленных… та-та… темноте.

Я чинно шагаю по улице людной, меня провожают большие витрины, меня зазывают киоски с мороже… опять не влезает в размер это слово — ну, в общем, киоски, где есть эскимо. Но я не транжира, не мот, я расчетлив. В моем гомонке притаилась пятерка, пятерку я занял у Димы Зару…

Уже до сеанса осталось немного, в билетные кассы уткнулась дорога. Танцуй под часами, Виталий Карпухин! О черт! Разнесутся по городу слухи: меня увидал Николай Великанов…

И теперь уже не было ни тонкого

жужжания пчел,

ни газовавшей в гараже машины,

ни санитарок с алюминиевой посудой,

и разом кончилось одиночество

Архипов, положив ногу на ногу, держался за голенище сапога. Носы сапог сияли, натертые байковым нутром калош. Голова Архипова острижена наголо. Короткопалая пятерня все время у лица: трогает подбородок, проходит под носом, колупает прыщ на левом виске.

— Я его уволил, потому что по образованию он дезинфектор, а не рентгентехник, — спокойно объяснил Андрей.

Левая пятерня Игоря Александровича растопырилась и постучала по голенищу. Подыскивая слова, он заботился, чтобы его отношение к этому выскочке не нашло второго толкования.

— Ступина прислал к нам облздравотдел. Начальству лучше знать, какое у Ступина образование. Это раз. Дальше: вы не согласовали увольнение с месткомом, поэтому я данного товарища снова принял.

Золотарев кивнул. Ему доставляло странное удовольствие сознавать, что против глупости и недоброжелательства Архипова у него, Андрея, припрятано нечто неожиданное — хладнокровие, которого ему всегда не хватало.

— Вы правы, — согласился Андрей Григорьевич, — обойдя местком, я уволил его незаконно. Но я сделал это на основании рапорта рентгенолога Уваровой — председателя месткома. В рапорте доводилось до сведения, что Ступин с работой не справляется, пьянствует в рабочее время, разбазаривает химикаты и пленку.

— Это неважно, — перебил Архипов, — закон уважать нужно. И блюсти. Ступин не работал около месяца, и райком Союза обязал оплатить прогул за счет главного врача…

— Скажите, Игорь Александрович, — спросил Золотарев, с трудом сдерживаясь, — почему вы за него вступились? Ведь он проходимец, вы же знаете…

Заместитель потрогал прыщик на виске. Диван скрипел под его оплывающей фигурой.

— Я против незаконности, — уведомил он. — А насчет проходимца — это вы напрасно. Не цените людей, Андрей Григорьевич.

Андрей встал и прошелся по невыносимо просторному кабинету. Архипов скрипел диванными пружинами. Лицо его было строгим и независимым. Вздох — единственное великодушие, которое он себе позволил, как бы подтверждая этим известную истину, что незаменимых людей нет. У главного врача и его заместителя никогда не было нормальных отношений, но Архипов не принимал открытого боя, пока с Золотаревым не случилось этого несчастья. К сожалению, в свое время Золотарев не настоял перед облздравотделом, чтобы ему дали другого заместителя, хотя оснований для этого было больше чем достаточно.

Незаменимых людей нет, думал Андрей. Эта мысль греет холодные души карьеристов.

— Ну что ж, мы с вами отлично поговорили, — сказал Золотарев.

— Очень даже хорошо, — подхватил Архипов с радушной улыбкой. Он встал с дивана и быстренько прошагал к двери. — Как все-таки корежит нас жизнь, Андрей Григорьевич, — на пороге сочувственно покачал головой на короткой шее, — обрезает крылышки, обрубает уголки. Жестокая штука жизнь, — и вышел скрипя сапогами.

— Игорь Александрович! — крикнул Андрей. Голова Архипова показалась из-за двери. Хитрые глаза припрятаны в набрякших мешочках. — А столовую извольте сегодня же освободить. Кабинет переведите на старое место…

Когда ушел Архипов, Андрей снял халат. Болела голова, от напряжения тряслись руки. В последнюю секунду он все-таки потерял самообладание — свое грозное оружие, которое пока не устрашало даже Архипова. Золотареву говорили, что заявление в суд Бобровы подали не без участия Игоря Александровича, но это не играло никакой роли. Андрей выругал доносчиков.

Где-то жужжала муха. Она мешала сосредоточиться, и он обследовал сначала одно окно, потом другое. Муха оказалась за занавеской — крупная, унавоженная, с блестящей отвратительной синевой. Он схватил газету и стукнул по стеклу. Стало тихо. Синяя муха, похожая на свое увеличенное изображение в учебниках, лежала на подоконнике и вздрагивала лапами.

Ладно, он выплатит Ступину деньги. Разве дело в деньгах?

На улице трава после ночного дождя была мокрой, носы его туфель скоро стали серыми — вода смывала крем. Чудно, он никогда на это не обращал внимания. А вчера ночью, проходя под фонарем, Андрей заметил, как новые калоши рассеивают вокруг себя бледное сияние. Безжалостно сформулировалась догадка: просто он не смотрит в глаза прохожим, опускает голову, встречая их, оттого и делает эти удивительные поэтические открытия.

Надо было выгнать Архипова, а он уцепился за свое новое оружие — спокойствие. Лучше себя не обманывать: он никогда не научится пользоваться этим оружием. Скажи лучше — испугался остаться таким, каким тебя знают и каким тебя многие не любят. Побоялся навредить себе, поспешил перевоспитаться, прикинулся вежливым и добреньким, хотя больше всего ценил в людях прямоту и бескомпромиссность.

Усмешка скользнула по его лицу. На земле нет сейчас человека, кому он был бы дорог, и если потерять еще самого себя, не быть самим собой…

— Здравствуй, Андрей Григорьевич!

Он поднял глаза. Захар Иванович, сторож маслозавода, стоял перед ним. Андрей когда-то оперировал ему грыжу. Старик лядащ и молодцеват. Лицо обомшелое от редкого бритья.

— Здравствуйте, Захар Иванович!

Золотарев хотел пройти мимо, но увидел, как старик качнулся к нему. Протянутая Захарова рука была в густой щетине. Предплечье коробили узловатые склеротические вены.

— Как жизнь? — спросил Андрей.

— Да вот, — Захар Иванович развел руками, — ни худо, ни чудо, надо б краше, да время не наше.

— Это почему же?

— Года-то какие! И опять же, какое здоровье будет: пережитков много и недостач.

— А грыжа как? — опять поинтересовался Золотарев. Он знал, что Захар давно здоров и работает: несколько раз настырный дед порывался отблагодарить доктора десятком яиц.

— Была кила, да вся поджила! — балагурил Захар Иванович. — Большая тебе благодарность, доктор. Мы про докторов, калеки да хворые, не один раз на день вспоминаем.

Золотарев потупился. Ему было стыдно сознаться, что бесхитростные слова старика трогают его до глубины души и что они подоспели в самое нужное время. А ведь признательность людей он мог чувствовать и чувствовал ежедневно, только не придавал значения словам и улыбкам и несмелым рукопожатиям.

Он хотел идти, но дед потянул его за рукав.

— А намедни прихожу это я в полуклинику: живот в аккурат пороло. Востроносенькая такая докторша прописала мне порошков. А я возьми и спроси, до коих пор пить-то, и сколь раз на день, и натощак ли? А она, глумная, смеется: «Все, говорит, едино!» Как так, говорю, едино? Ты мне скажи: сколь раз употреблять, и натощак ли, и до какого дня? А она говорит: «Ну ладно, пей, говорит, три раза в день, до еды, до самого вплоть до пятого числа, а потом снова приходи». О! — Захар поднял палец. — Выходит, я сам себе лечение схлопотал. Не нажми я на эту востроносую, так и не получил бы ничего по науке. Слыханное ли дело: пей сколько хошь, хоть до скончания века! Бабки и те порядок знают: плюнь три раза и все через левое плечо, не моги через правое! Одно слово — голова доктору нужна и твердость!

Старик засмеялся и, с почтением пожав руку хирурга, пошел дальше.

Востроносая — это Белкина. Считая себя бессильной против старческих немощей, но не слишком храбрая, чтобы признаться в этом, она, видно, прописала старику какой-нибудь безвредный витамин. Но Захар Иванович безусловно прав — голова нужна доктору и твердость.

Пройдя мимо книжного магазина, Андрей остановился у крыльца небольшого домика, у которого копошились, прятались от жары куры. Окоренное бревно лежало под окнами, наполовину утонуло в земле: много лет, видно, по вечерам сидели на нем старики.

Стукнул несколько раз в дверь и услыхал в ушах шумные приливы крови. Звякнула щеколда. Старуха Боброва, пропустив его, вдруг стала всхлипывать. Молодая стирала посреди комнаты. Скрученное жгутами белье лежало на краю скамейки. Сквозь всхлипывание бабки Андрей отчетливо услышал, как лопаются мыльные пузыри в воде: молодая перестала стирать и молча смотрела на него. Из другой комнаты выглядывала детская кроватка. И такой чистой и нетронутой была на ней подушка, что Золотареву стало страшно. Он сел у стола. Пальцы отыскали хлебный шарик и стали разминать его.

— Сейчас придет Федор, — испуганно сказала молодая Боброва, вытирая о передник дрожащие руки.

Андрей выдавил из себя:

— Я знаю, мои слова ничего не изменят и не облегчат ваше горе, но я не мог…

Он замолчал, опасаясь, что и дальше будут слова тяжелые и косные, они действительно не принесут облегчения. А для других слов он, видно, иначе устроен.

— Сейчас придет Федор, — растерянно повторила Боброва и вдруг добавила: — Лучше вам уйти. — Она приблизилась к нему на шаг и застыла с прижатыми к груди руками.

Громко запричитала бабка в чулане:

— А и на кого ж ты на-ас по-о-кинула, или жизнь тебе надоку-у-чила? Видно, сослепу смерть лютова-а-ла и расплохом взяла нашу деточку-у…

— Я не уйду! — твердо сказал Золотарев. — Не гоните меня! — попросил он тихо.

— Федор не в себе будет… Уходите! — прошептала она.

— …и была ты как ангело-очек, и была ты как аленький цве-е-тик. Не ссудил господь тебе веку-у-у, под дерновым лежишь одеяльце-ем…

— Замолчите! — крикнул Андрей, не в силах больше слышать причитания старухи. — Прошу вас!..

— …унесла с собой ты ра-а-дость мою, только лекарю пир от сме-ерти твоей… Жизнь дает оди-ин только бог, отнимает всякая га-а-дина…

— Я пришел не пощады просить, — проговорил Золотарев, кусая губы, — чтобы не сойти с ума, пришел… Я ничего не мог сделать тогда. И все-таки я виноват…

Он встал и тут же опять сел, догадавшись, что это от него она боязливо прячет за передником руки и пятится к двери. Женщина прислонилась к косяку, беззвучно заплакала.

— …тяжел крест, да на-а-до несть… Не на радость живем, да сме-ерть не берет… А пойду я к тому лека-а-рю, поклонюсь я ему в ноженьки… Уж ты дай мне, лекарь, зелья того, чтобы свет из очей моих выка-а-тился-а-а…

— Захар Иванович приходил, — глухо сказала молодая, — хлопотал…

— Захар? — Андрей поднялся. Перед глазами встало добренькое, хитрое лицо старика. — Вы все-таки думаете, что я пришел просить?

Он медленно пошел к двери. Вся сжавшись, женщина пропустила его. Глаза испуганные, в слезах — непонимающие глаза.

— Я ни о чем не прошу вас, — сказал Андрей.

На крыльце его остановил крик, прерываемый рыданиями:

— Доктор, а иголку-то вы не видали?..

Из голубых луж на мостовой выползали темные, влажные следы колес. Выползали, подсыхали через несколько шагов, теряясь в сухих колдобинах. А там, уже до следующей лужи, становилось сухо, поднималась пыль от проходящих подвод и машин. Забрызганный заборчик отгораживал дорогу от пустыря, переплетенного в разных направлениях тропинками.

Он свернул к заборчику, а потом на пустырь, чтобы никого не встретить. У Дома культуры в киоске купил газету: просунул руку с деньгами, не нагибаясь и пряча лицо за книгами.

— Пожалуйста, Андрей Григорьевич!

Он спрятал газету и быстро пошел в больницу. Две девушки, громко говорившие о чем-то, замолчали, когда он прошел мимо них. Спина чувствовала любопытные, насмешливые взгляды.

На территорию больницы он попал со стороны гаража. Никого не было. Тишину нарушали птицы на деревьях да назойливый мотор в гараже: ремонтировали машину.

Дом Золотарева стоял за поликлиникой у ограды. Со всех сторон его окружали тополя. Андрей вслушался в тонкий пчелиный звон, стоя у палисадника. И так стоял он минут десять и не мог решиться войти в дом, где, спасенный от недобрых людей, мог погибать от одиночества.

Кто-то кашлянул. Сквозь переплетение ветвей метнулась женская фигура в белом. Андрей хотел уйти, но, уже повернувшись, узнал ее.

— Андрей!

Он стоял, обессилев, еще не веря своему спасению. А в ушах звенело его собственное имя — странно оно звучит, когда его произносит Ася.

Девушка взяла его за руку. Он прислонился к дереву, спросил настороженно:

— Зачем ты приехала?

У Аси глаза бездонные. И вся она какая-то неожиданная.

— Ты сам меня звал… Как много у тебя цветов!

— Ты сумасшедшая. Я так и думал!

— А как называются вот эти?

— Дельфиниум, иначе — шпорник. Понятно?

— Понятно. Теперь понятно.

Он оттолкнулся от дерева, высвободил руку и схватил ее за плечи:

— А мне непонятно. Ясно?

— Ясно, — ответила она, улыбаясь одними губами. И прижалась к нему, внезапно став серьезной. Он задохнулся в ее волосах и нерешительно скосил глаза на ее губы.

— В халатах идут, — зашептала она, — ножи несут булатные.

— Санитарки, сплетни у них булатные, — он хотел напугать ее, но сам чувствовал, что каменеет от страха, и все равно приближался к ее губам. И теперь уже не было ни тонкого жужжания пчел, ни газовавшей в гараже машины, ни санитарок с алюминиевой посудой, и разом кончилось одиночество. Он засмеялся, когда она оттолкнула его.

— Мне мама написала…

— Пойдем обедать, — спохватился он. — Ты еще не была у мамы? Позовем тетю Дусю, она нам что-нибудь приготовит.

— Ладно. Пойдем обедать, А тетю Дусю не зови…

Невесте простительно быть

чуточку жестокой, а жениху

вольно воображать, что

мир только на нем

и сошелся клином

Живые закрывают глаза мертвым. Мертвые открывают глаза живым. Может быть, этот афоризм принадлежал человеку, которого сейчас нет, но его мудрость — как свет потухшей звезды, будет сиять людям долго-долго. Вечно живая человеческая мудрость открывает глаза смертным.

Было уже темно. Лампочка светила тускло. Он зашил брюшную полость и вымыл под краном перчатки. В морге тихо-мертвая тишина. Санитарка давно ушла, оставив ему ключи.

Труп лежал на подставке с откинутой головой. Выпирал большой кадык. При жизни этот человек говорил басом. «Труп правильного телосложения» — напишет в протоколе патологоанатом. Может, в памяти близких о нем останется нечто большее, чем голос и внешность, которая после смерти именуется правильным телосложением.

Глушко снял перчатки и фартук. Эту операцию он отработал — мертвые открывают глаза живым.

Через окно видны едва проступающие на небе ранние звезды. Лучше не думать о звездах. От многих из них свет еще не дошел до земли, хотя они рождены в незапамятные времена. Это слишком грустно, если вообразить себя такой звездой.

Он посмотрел на часы. Просил Зарубина позвать его, если привезут интересного больного. Но никто не приходил, не звал. Дома сейчас пусто. Окно занавешено пожелтевшей газетой. Под потолком загудят мухи, когда включишь свет.

Он немного постоял у закрытой двери, вслушиваясь в нарастающую тишину вечернего города. А Москва сейчас беспощадно шумит, Алла хочет закрыть окно и останавливается, заглядевшись на звонкую улицу. При встрече она признается, что почти не думала о Сашке — не было времени. А ему хотелось бы услышать, что она не спала ни одной ночи — все из-за него… Ладно, невесте простительно быть чуточку жестокой, а жениху вольно воображать, что мир только на нем и сошелся клином.

Глушко неторопливо пошел вдоль зарешеченного ряда окон, за которыми громыхала больничная котельня. Радовали в темноте молодые, щедро посаженные деревья.

К приемному покою подъехала машина. Глушко узнал Басова. Тот захлопнул дверцу и весело потянулся.

— Привет! В двух районах побывал…

— Горишь на работе?

— Ты как моя жена. Погладь мою шальную голову и спроси, когда мы пойдем в кино.

Глушко рассмеялся, представив себе эту картину. «Трудная, но почетная профессия», — пишут о хирургии знатоки. Не добавят ли они к этому какое-нибудь живое слово, не промолчат ли вообще, когда поговорят с женами хирургов: как вы используете свой досуг, где вы встречали Международный день 8 марта, в какой мере ваш муж помогает вам в домашнем хозяйстве?

— Давай пройдемся, — предложил Басов. — Я в последнее время мало хожу, больше летаю.

— Приезжай ко мне в отпуск. Будешь жить в шалаше, рыбу ловить. У больницы я охрану выставлю, чтобы тебя не подпускали к операционной.

— У меня, понимаешь, одна задумка… Я вообще-то не преувеличиваю значение безделья.

— Или вот что, — перебил Глушко. — Ты можешь взять выходной?

— У меня их накопилось — дай бог памяти… Я недавно прочитал в газете, как один профессор подарил государству свою библиотеку и подумал, не подарить ли мне свою коллекцию выходных дней, которые не отгулял за эти годы?

— Ладно, от твоей коллекции не убавится. Отвези нас на своей машине к Андрею Золотареву, — сказал Глушко.

Они остановились у ворот. Услышав голоса, выглянул из проходной дядя Миша, заторопился на разговор.

— Гуляете? Пройтиться, если с водкой сравнить, — дело полезное…

Умная осторожность стоит

где-то рядом с трусостью,

даже совсем не отличима

от трусости

На кнопке звонка застыл кругляшок отраженного света. Карпухин представил, как, услышав звонок, Галя вскочит с диванчика, как упадет на пол книжка и как строго-настрого запахнется на груди непроницаемый халатик.

Но мужское воображение — как аптекарский шкаф: на его вертящихся полках и сладкое, и горькое. А вдруг на звонок приплывет из кухни гостеприимная мама? А у мамы на кухне подгорают пироги, пересыхает белье, убегает молоко, щенится собака? И мама по дороге вспоминает тех самых чертей, которые носят…

Он прорепетировал физиономию, предназначенную маме. Галантность, предупредительность, едва сдерживаемое восклицание: «О, вы очень молодо выглядите!»

Шкафчик повернулся еще одним бочком — папа! На нем несколько помятая пижама. Он раздражен: его оторвали от телевизора. Увидев незнакомое лицо, он задаст вопрос, похожий на удар в челюсть: «Вам кого?» И начнется внушение за грудки, наука взашей…

Для папаши надо изобразить на лице нечто спокойное и независимое: «Простите, я из больницы. Здесь проживает?.» Или: «Если я не ошибаюсь…» Или: «Мне нужно секретаря областной больницы… э-э-э…»

Карпухин оглянулся и увидел мальчика. Мальчик, раскрыв рот, смотрел на него.

— Что же делать? — растерянно и, кажется, вслух спросил Виталий.

— У них, наверно, звонок не работает, — объяснил парень и нехотя пошел вниз.

Постучать! Это уже лучше. В стук можно вложить свой характер и свои привычки. Звонок как-то нивелирует людей. Карпухин всегда чувствует себя увереннее, если он остается самим собой.

Впрочем, для полного спокойствия ему по-прежнему не хватает ответа на простой вопрос: зачем его понесло к Гале Степановой?

Кнопка звонка теперь не пугала. Он, торжествуя, нажал ее и отдернул руку.

Динькнуло! Впервые в жизни Карпухин не успел сообразить, что ему делать. Дверь приоткрылась. Выглянула старушка. Добрая на вид, улыбающаяся, но все-таки старушка — носитель консерватизма в семье.

Старшее поколение было неожиданностью для Виталия. Он молчал, ругая себя за то, что не довертел свой аптекарский шкафчик. И вдруг за спиной старушки показалось удивленное лицо Гали.

— Заходите! — пригласила она.

Мимо бабушки, мимо кухни, по чистенькому паркету, сквозь громыхания приемника — р-раз и в маленькую комнатку. Девичья. Низкая кровать полированного дерева. Стол аккуратный — чувствуется влияние профессии.

— Мы ремонтировали общежитие, — объяснил Карпухин, — и я подумал…

— Садитесь, — предложила Галя.

Карпухин сел. Краешком глаза заметил, что у Степановой мизинец вымазан губной помадой. От нечего делать он взял книгу со стола. Полистал — стихи. От стихов его постоянно отвлекают женщины — те самые существа, ради которых и рождена поэзия. Галя достала с подоконника вазу с вишнями. Он подержал одну за хвостик и рассеянно положил обратно.

— Как Валя? — спросила Степанова.

Карпухину показалось, что она смеется. Ходит по комнате, подхватывает мелкие вещички, которым не место на виду, и смеется.

И тут Виталий произнес речь. Он поведал, какая Валя удивительная девушка. Он призвал смотреть на мир широко открытыми глазами и попутно заверил «аудиторию», что в качестве лекарства против ханжества хорошо помогают большие дозы юмора. Намекая на цель своего визита, Карпухин обрушился на тех, кто утверждает, что женщин не поймешь («Чепуха!» — сказал Виталий), и на тех, для которых не составляет труда понять их («Глупость!» — сказал Виталий).

Галя расхохоталась ужасно и пообещала ничего не говорить Вале Филимоновой.

Из окна доносились крики ребятишек: во дворе играли в футбол. Опершись на подоконник, пристыженный Карпухин увидел внизу артистически согнутую фигуру вратаря в кожаных рукавицах. Болельщики, сидя прямо на земле, кричали, что был штрафной.

Ах, эти милые болельщики! Они куют в себе качества, которыми Карпухин пока не может похвастать: верность и постоянство. И хотя их постоянство сейчас ограничивается футбольным полем и любимой командой, все-таки это уже начало, это уже много, — милые мои болельщики.

— Каждый устраивается, как может, — вздохнула Галя Степанова, секретарь областной больницы.

Он повернулся. Сначала ему померещилось самое невероятное — она сейчас бросится ему на шею. Сложив руки на груди, Виталий обдумывал слова, которые должны быть твердыми и красивыми. Но вдруг по ее глазам он понял: нет, не бросится.

— Что значит «каждый устраивается»? — спросил он, и этот вопрос, в котором не было комсомольского отпора и боевитости, обличил в Карпухине мягкотелого интеллигента.

Она села на стул. Виталий не сводил с нее глаз. Она ответила не очень громко и все время поглядывала на дверь. У людей появляется все больше и больше тайн, поэтому, к сведению строителей, повышаются требования к звукоизоляции в домах.

Итак, она ответила, что ее жених глуповат, но это не такая уж трагедия; что у нее мертвая бумажная работа, но она пока не думает бросать больницу; что Виталий Карпухин увлекся Валей Филимоновой, но… Впрочем, об этом говорить не обязательно. Лучше она скажет про другое, тем более — другой пример также подтверждает ее мысль… А вообще все надоело, и смотришь вокруг себя равнодушными глазами, и лень сказать подростку на улице, чтобы не сквернословил, и лень ударить по рукам, которые в карман государству лезут. А эта самая лень и означает, что каждый устраивается, как может. А если она не очень понятно говорит, то и наплевать. Что касается другого примера, то она уже начала рассказывать, как в карман государству лезут…

Виталий не все понял, но про Валю Филимонову и про себя уточнять не стал, потому что совсем растерялся. Он так и стоял у окна, напоминая себе человека, которого поднять-то подняли, а разбудить забыли.

Значит, вот он для чего пришел к Гале Степановой, секретарше областной больницы! А ему казалось, что после знакомства с ее женихом он обязан в ней разобраться, как-то ее оправдать. Стало быть, и красота для нее — чтобы устраиваться, и мизинец в губной помаде вымазан, и бабушка в комнату не заходит, чтобы внучка устроилась.

Он совсем растерялся. Протерев очки, попросил рассказать ему про этих самых казнокрадов, а все прочее как будто не заметил, ибо Валя для него сейчас стала святее всех святых. Конечно, и раньше, уверял он себя. Разумеется, с первого взгляда. Ах, как облагораживали его эти уверения, какой цельной натурой он становился в своих глазах (если пользоваться определением из учебников литературы за 8—10 классы)!

Галя безнадежно махнула рукой. Начала неохотно, потом разошлась:

— …почему уж, не помню, заглянула в ведомость кочегаров. Ага, в бухгалтерии была. Смотрю — такая музыкальная фамилия у одного кочегара — Кальман. А я знаю одного Кальмана. Преподаватель пединститута, кажется кандидат наук. Ну и забыла сразу про него. А недавно Анатолий Семенович приказал чье-то личное дело посмотреть. Копаюсь и опять вижу — Кальман, да не какой-нибудь, а тот, из пединститута. По фотографии узнала. Вот недаром говорят: в медицине всякое бывает…

Вошла бабушка, шаркнув у порога. Оглядела комнату — за порядком приставлена следить, не даром хлеб ест. Что-то сказать хотела, да внучка на нее зыркнула. Известно — нынешние внучки такие. Поколением себя величают. По коленкам мастерицы. А потом — как ягода градобойная…

Невесело было Карпухину, уйти хотелось Карпухину, но жизнь у него и так была сплошной бессюжетицей. И потом — умная осторожность для него стоит где-то рядом с трусостью, даже совсем не отличима от трусости.

Он кивнул Гале, когда старушка вышла. Дескать, интересно.

— А мне захотелось научиться жить. Говорят, на севере так ругаются: он жить не умеет. Дай, думаю, на выучку… Посмотрела лицевые счета. У одной санитарки вижу… У нас ведь санитаркам часто платят за переработку: людей не хватает. И они, значит, ежемесячно разную сумму получают. Почти всегда какая-то разница. А у этой, из терапевтического отделения, одинаковая зарплата. Ну, одна цифра в лицевом счете каждый месяц. И в отпуск она не ходит, и болезни ее не берут — это все видно по бумаге… Как белая ворона.

Она замолчала, откинула волосы. Ленивая ее красота смогла бы послужить фотографу и никогда — художнику. Покопавшись в своем быстром мозгу, Карпухин отыскал для Степановой сравнение: актиния. Выбрала себе спокойное местечко, растопырила свои прекрасные щупальца и красиво переваривает планктон. Плывет планктон по воле воли, а ей как раз и нужен он…

Нет, он слишком категоричен. Продолжением категоричности является консерватизм, а Виталий не любит консерваторов. Галя красива. Оценил ли кто-нибудь социальное значение красоты? В искусстве об этом говорят, но вот если надо взвесить достоинства живого человека, то красота, положенная на весы, ничего не изменит.

Он нетерпеливо потер руки. Посмотрел в окно. У футболистов спустил мяч. Семилетний велосипедист подъехал к ним и великодушно похлопал по раме: берите насос, я не жлоб. Великодушие оценили. Парня попросили не беспокоиться. Пусть не слезает с велосипеда. Пусть себе сидит. Они подержат его за раму, пока там накачивают.

— Встречаю старшую сестру терапевтического отделения, — продолжала Степанова. Виталий сразу же забыл про футболистов. — Спрашиваю, между прочим, как там у них работает санитарка Кулемина.

— Черти! — не выдержал Карпухин.

— Так вот, старшая мне говорит: Кулемина работает где-то на строительстве корпуса, а санитаркой у них только числится. Даже денег не получает: за нее расписывается Клара Архиповна Щапова. А говорю, что дело такое… Говорю, и в других отделениях тоже…

— Ага! — воскликнул Карпухин. — Значит, все нити ведут…

Он взволнованно прошелся от окна к двери. Возвращаясь, поглядел на Галю. Она зевнула и покосилась на часы.

— Тут, конечно, Щапова… Я ее знаю.

— А может, это интуиция? — усомнился Виталий и подумал, что с такой меркой сам он часто и горько ошибался в людях.

— Бог с ними! — вздохнула она. — Может, ей приказал главный.

— Нет, — возразил он, — работает хищник неглупый, но мелкий. Честно говоря, мне эта Щапова тоже не нравится.

— А откуда вы взяли, что она мне не нравится?

— Действительно, — он взъерошил волосы, брать-то было неоткуда…

— Ничего плохого она мне не сделала. А Семен Анатольевич говорит, сто на работе она семерых стоит, незаменимый инспектор по кадрам.

Некоторое время она о чем-то думала. На лбу наметились морщинки, которые с годами потребуют косметики. Думать ей явно не шло.

— А скажите мне, — проговорила Степанова, глядя мимо него, — почему существуют законы, которые сами толкают на нарушения? Ведь можно было бы разрешить больнице… дать ей ставки рабочих. А потом говорят: «Вы просмотрели, допустили халатность». Или как там?..

— Вообще-то хорошо бы разок закинуть сеть, — ответил Карпухин. — Но пока надо удочками.

— Между прочим, — сказала она, — у вашего Зарубина дружба со Щаповой. Ее брат помогает ему дом строить.

Карпухин об этом уже что-то слышал. Жена этого брата лежит с ребенком в детской хирургии. Ее мальчика оперировал Саша Глушко.

Он взял с вазы крупную вишню. По-ученому — плод косточковой культуры. Тьфу, никакой поэзии!

Вишенка ты моя, думал Карпухин о Вале Филимоновой. Таинство мое! При всей твоей ясности мне еще надо много в тебе угадывать. Трудное занятие для Карпухина — долго угадывать. А Степанова вон сидит, отгаданная. Она, конечно, расскажет тебе, что я к ней заходил. И если ты не поймешь, почему я это сделал, то сразу перестанешь быть загадкой… Сам-то я еще не понимаю. Тот, кто постоянно ясен, пусть с мамашей ходит в ясли…

Вечерело. Смолкали голоса за окном. Длинные тени тянулись к противоположному дому, ломались у фундамента и поднимались, прямые по белому фасаду. Мальчишки разошлись во дворе. В незащищенных воротах расхаживали голуби.

Спокойное равновесие дня и ночи. Сумбурного дня и очистительной ночи.

— Я пойду, — сказал он.

Она не успела подняться, а он уже вышел и мимо приемника, мимо бабушки, мимо шипящей кухни, по лестнице, по гулким площадкам — на улицу.

Знатоки кривят губы: «Супружество!..» От медового месяца до серебряной свадьбы годы неуклонного, непостижимого для обоих охлаждения. У нее заброшенная мечта об институте. У него — выцветающая от времени пустая папочка для диссертации. Они будут складывать в нее поздравительные телеграммы и оплаченные жировки. И родятся стихи: «А на веревках на ветру кнутами хлопают простынки…»

Эй, знатоки, эрудиты, энциклопедисты и начетчики! А вы замечали, как у молоденькой кондукторши среди тусклой меди в ладошке сияет золото на безымянном пальце? Нет? А у вас всё в порядке с глазами? Вам везло с женщинами и не везло с любовью. Ваши философы были скопцами, а сами вы слишком долго работали на конезаводах. Но все равно я приглашу вас на золотую свадьбу! Тут все дело в поэзии. Человек не может не быть поэтом.

Карпухин остановился у больничных ворот. Из проходной доносился голос дяди Миши. Сторож пел какой-то романс.

Продолжать спор! Швырять

балласт за борт, чтобы стало

легче, чтобы как-то

удержаться на поверхности

Надо было с этим покончить еще в тот вечер, когда Великанов приходил к ней в гостиницу. Сказать спокойно и определенно. Но для него не было более мучительной казни, чем выяснение отношений. Да и Тамара предпочитала говорить о пустяках, как будто у них все могло разрешиться само собой и встать на свои места.

Они прошли мимо тяжелого здания библиотеки. За ней начинался скверик — тот самый, она о нем, наверное, забыла. Тогда не было ни библиотеки, ни нового квартала жилых домов. И деревья сильно выросли за три года.

Она шла немножко впереди него. Он посматривал на четкий профиль жены и даже поежился от мысли, что когда-то боготворил ее красоту. В руках она держала концы косынки, накинутой на плечи. Может быть, и тогда была косынка, он не помнит. Помнит только, как Тамара попросила у него сигарету, когда он рассказал ей, что облздравотдел предложил ему участковую больницу и что он согласился. Она ждала его в этом скверике, наверное, не менее часа. Он дал ей сигарету, хотя она не курила до этого несколько месяцев.

Так было три года назад. Почему-то он запомнил сигарету.

— Зачем нам понадобилось идти на кладбище? — наконец спросил Николай.

Она слегка повернула к нему голову:

— Ты против?

Он пожал плечами.

— Понимаю, — сказала она, — тебе все равно. Ты уже забыл, что меня всегда тянуло на живописные развалины.

Забыл. Мы оба многое забыли. И нам не интересно вспоминать забытое. Может быть, она приехала сюда, потому что наша любовь — живописная развалина?

Молча прошли мимо сквера. У нового квартала дорогу перерыли. Со дна траншеи вырывались отблески электросварки. Подойдя к узкому жиденькому настилу, он протянул ей руку и повел ее за собой, не оглядываясь.

— Гражданин! — крикнул ему рабочий. Он стоял, упершись подбородком в черенок лопаты. — Гражданин, не оброни свою хрупкость!

— Черепушечки придется собирать, — посочувствовал другой, прищуриваясь одним глазом — сильно задымил себе глаз цигаркой.

— Ничего, он у меня врач, — пошутила Тамара. Она никогда не умела говорить с простыми людьми.

— Врач? — из канализационного колодца вынырнула голова в картузе. — Эт-ты, брат ты мой, снова доктор. Никуда от них не денешься: хоть заболей — доктор, хоть спирту налей — опять доктор.

Николай шел не оборачиваясь.

— Эк она фигуру-то несет! — с откровенным восхищением проводил Великанову рабочий. — Баба при фигуре!

— Они, слыхал, ляжки тесемкой связывают для походки, а под прическу консервную банку укладывают, вроде как арматуру, — рассмеялся второй.

— Мерзость! — брезгливо сказала Тамара.

На тротуаре Николай предложил ей сигарету, но она отказалась: на ходу не курит. В одном месте пришлось обходить влажную глину, наваленную из траншеи. На асфальте жена осмотрела свои белые туфли. И потом то и дело поглядывала на них, то наклоняясь вперед, то поворачивая голову.

Вот это он помнит. В деревне, среди непролазной грязи, она без конца оглядывала свои боты.

Как мало и зло мы помним, Тамара. Мне сейчас вспоминается, как ты отправляла маме грязное белье в посылке. Мама стирала, и ты получала посылки с чистым бельем. А когда я уезжал на вызовы, ты ходила за водой с маленьким бидончиком. Женщины смеялись над тобой, но тебя это не трогало.

Из-за угла показались желтые корпуса областной больницы. Трехэтажное здание, завешенное лесами, торцом выходило на улицу, по которой они шли сейчас. Но окна их комнаты не видно за забором.

— Сорви мне вон ту веточку, — попросила она, остановившись под кленом.

«Рвать цветы, ходить по газонам…» — мелькнуло у него в голове. И еще вспоминать прошлую любовь, и еще пытаться забыть, что ее погубило… Запрещается!

— Какие пыльные листья! — воскликнула она. — Пыльный город.

— Да, пыльный, — ответил он рассеянно.

Кладбищенские ворота с вывеской, напоминавшей времена частных лудильщиков и брадобреев. С колокольни церквушки расплывался звон. Верующие крестились, пялясь на сверкающий купол. Узкая аллея, куда они свернули, выглядела торжественной в эту минуту безветрия. Деревья застыли. Когда перестали звонить колокола, Николай, чтобы сбить ритм перезвона, оставшийся в ушах, пошел медленнее. Тамара чувствовала себя туристкой. Она пробиралась через кусты сирени и, прочитав полустертую надпись на памятнике, возвращалась к нему.

— Мне хочется послушать церковное пение, — сказала она. В ее голосе слышались капризные нотки, которые умиляли его в первые месяцы супружества. — Как к этому относятся коммунисты?

Он не взглянул на нее, занятый своими мыслями. Устав от своей бесцельной суеты, она схватила его за руку, шла и что-то напевала, и ему показалось, что Тамара даже не подозревает, как тяжело и невесело с ней.

— В детстве я спросил бабушку, что такое церковь, — сказал он, закуривая. — Она мне ответила: «Такой театр». Может, и остроумно ответила, но потом, тоже еще мальчишкой, я должен был самостоятельно убедиться, что церковь не такое уж красивое зрелище.

Угадывая в нем прежнего рассудительного мужа, она засмеялась. Тоненькие ободки ее золотых серег качались, когда она вскидывала голову.

— Ты все такой же! — Ее слова звучали нежно, в них почти не чувствовалось упрека.

— Ты меня не поняла, — решительно возразил Николай. — Мне церковное пение не доставляет удовольствия, как любое другое фальшивое пение.

— А самодеятельность?

— И самодеятельность, если она плохая.

— Ну скажи, — она прислонилась к старинной ограде какого-то склепа, — когда ты слушаешь хороший голос, разве ты можешь знать, что час назад этот артист оказался, к примеру, подлецом? Но ты его слушаешь, и тебе не кажется его пение фальшивым.

Он ответил не сразу. Его забавляла непроницаемая философия их разговора, за которой прятались простые вещи: желание не затевать ссоры и выговориться обиняками.

— Когда я слушал псалмы, то думал не о фальшивых людях. Людей надо знать, чтобы в них не ошибиться. Я думал о фальшивой цели, во имя которой все происходит.

— Фу, как серьезно! Ты все такой же, — повторила она и вздохнула. — Проводи меня до церкви. Все-таки я музыкант.

Они свернули налево, попали на вторую аллею и по ней прошли назад. Остановившись у скамейки, он показал ей в сторону церкви. Достал сигарету и сел.

Самого главного он ей не сказал. А самое главное — ему до смерти все надоело. Если бы она предложила сходить на ипподром, он тоже отказался бы. Церковь, ипподром, ресторан, концерт солистов Большого театра, пресс-конференция живого снежного человека, прогулка до Луны в двухместной ракете — на это у него не хватит терпения и вежливости. Пора признаться себе, что он недостаточно решителен. Черт побери эту его боязнь показаться смешным в глазах людей.

Случайно обернувшись, он увидел, как по дорожке торопливо идет девушка. С колен упала коробка спичек, он машинально поднял ее. Девушка подошла ближе, и теперь Николай понял, что не ошибся. Тоня была в темном платье, он никогда не видел на ней этого платья.

— Тоня! — тихо позвал он. — Тоня! — крикнул он и побежал к ней навстречу.

Она испуганно остановилась. Даже отступила на шаг, прежде чем узнала и протянула руку.

— Ты испугал меня. Здесь так тихо.

Великанов не услыхал, а почувствовал, как она всхлипнула. У нее дрогнули плечи и, как у ребенка, перехватило дыхание. Но, прежде чем он решился спросить ее, она сама сказала, что была на могиле мамы. Ему хотелось прижать ее к себе, посмотреть в заплаканные глаза и сказать те слова, которые рождались у него ночами и душили ночами, а по утрам, как у поэта, становились сумбуром.

Они сели на скамейку. К их ногам подбиралась тень от колокольни. Проходили старушки, глядели на них и не глядели. И они, эти двое, замечали прохожих и не замечали.

— Я не знал твою маму, и все же как будто знал…

— Ее в детстве звали Белкой. Мама Белка…

Он взял ее руку. Сейчас Николай не боялся показаться смешным. Почему Великанова не возвращается из церкви? Он не выпустит руку Тони до тех пор, пока жена не увидит, пока не догадается и не выкрикнет свои обидные слова, которых все равно не избежать.

— Я пришел сюда с женой, — произнес он спокойно, — она осматривает церковь.

Тоня сидела неподвижно. Ее немного лихорадило. Она высвободила руку из его рук и подумала, что Николай великодушен. Он добр и несчастлив. С него нельзя требовать даже его обычной рассудительности. В таких случаях рассудительность — удел женщин, которых научила жизнь.

— Я уеду, Коля…

Осталась одна сигарета. Час назад он припрятал ее до трудного разговора с женой. Ломая спички, закурил с жадностью. Усмехнулся — трудный разговор…

— Я ездила к Золотареву. А на обратном пути услыхала красивое название города — Инта. Тебе никогда не хотелось поехать в город с красивым названием?

— Тоня, послушай…

— Шахтерский городок, где-то у самого Полярного круга.

— Я люблю тебя, слышишь?

— Сейчас придет твоя жена.

Он докурил сигарету, бросил окурок под ноги.

— Я скажу и при ней.

Она закрыла лицо руками. И опять вздрогнули ее плечи. Он подвинулся к ней, осторожно дотронулся до ее локтя. Она опустила руки.

— Я пойду.

Николай взъерошил волосы. Глупые, опустошенные слова подкатывали к горлу. И он понимал — не надо этих слов. Глаза у Тони грустные и заплаканные. Просто нельзя, чтобы она снова плакала.

— Может, я чего-то не понимаю? — спросил Великанов.

Она встала и сделав несколько шагов, повернулась к нему.

— Я была у Золотарева. Кажется, ему очень плохо. А с женой ты помирись.

И ушла по узкой, обросшей кустарником дорожке.

Окурок еще дымил у его ног. Он наступил на него и медленно пошел к церкви. Из-за деревьев всплывали круглые, обкатанные ветрами облака. С дороги доносилось громыханье цепей на колесах машин: где-то идут дожди — может, в его деревне.

Ступеньки церквушки выщерблены. В темном дверном проеме подслеповатое мерцание маленьких ламп. Людей мало. Единственный мужчина с штампованной лысиной вяло отвешивал поклоны. Тамара, увидев Николая, направилась к выходу.

— Дай сигарету, — попросила она.

Он показал ей коробку спичек.

— Тогда пойдем в город. Ужасно хочу курить.

Назад они пошли той же дорогой. Сгущались сумерки. К деревьям от дороги поднималась медленная пыль. Становилось как будто прохладнее, но не свежее.

— Меня поражает, — сказала Тамара, очевидно продолжая спор, — поражает, что религия не прибегает в живописи к услугам абстракционизма. Казалось бы, они родственны в чем-то.

Продолжать спор! Швырять балласт за борт, чтобы стало легче, чтобы как-то удержаться на поверхности.

— Религии никогда не хватало реализма, — поспешно ответил он. — Видно, в этом все дело.

Она помолчала. Шла мелкими шагами. Продуманная, заученная походка была ударным номером ее женской программы. Мужчины, кричите «бис»! Безбилетники, вам не повезло, вы много потеряли!

— Кроме того, — продолжал он, думая о своем, — абстракционизм отпугивает. Искусство, теряющее смысл, теряет расположение человека.

Он потешался над своей велеречивостью. Ну о чем еще с ней говорить? Изредка поглядывая на нее, Николай догадывался, что и она не о том думает и не о том говорит, и прогулка на кладбище — такая же случайная, сумасбродная мысль, каких много у нее в запасе.

— Твои убеждения не меняются, — сказала она полувопросительно.

— Меняются, — возразил Великанов, — только их меняют большие события, а не моды.

— Но люди чаще всего не могут отличить одно от другого. Например, что значит ехать в деревню после окончания института? Если сейчас ты разочаровался в своей деревне — выходит, тогда это была мода?

Это даже намеком не назовешь. Совершенно ясно, к чему она клонит. Неужели она настолько глупа и приехала сюда, истолковав его недовольство сельской медициной, как признание ее правоты?

Низко в сторону аэродрома пролетел вертолет. Оба остановились и проводили его взглядом — вертолеты так здорово придуманы, до сих пор удивляют человека. И опять, миновав кучи земли и глины, они прошли по дрогнувшему дощатому настилу. Рабочих уже не было. Заплывшая свежим асфальтом дорога лоснилась, непривычно отдыхала, дымилась дрожащим теплом.

Николай шагал, заложив руки за спину. Его и удивляло и успокаивало, что Тамара как будто и не собиралась ни о чем говорить, кроме этих пустяков. А фраза о деревне прозвучала скорее кокетливо, чем зло.

— Чтобы нам не возвращаться к этому, — сказал он, — хочу сразу тебя разочаровать: если я изменил своей деревне, то ради настоящей работы. Иначе не могу.

— Как тебе все ясно! — воскликнула она, сделав над собой усилие. И сейчас же замедлила шаг, поравнялась с ним и беспечно вскинула голову.

— Мне не все ясно. Я, наверное, признаюсь в этом и за минуту до смерти. Но кое-что я стараюсь себе уяснить.

Это напоминало их старые споры после окончания института. Жена стояла у зеркала со шпильками во рту и ругала деревенскую публику, не понимающую Дебюсси. О простоте в искусстве она говорила с оттенком насмешливости, и он, глядя на нее, всегда думал, что те немногочисленные полотна абстракционистов, которые довелось ему видеть, чаще всего расхваливали насмешливые люди.

На повороте пыльным полукругом начинался старый асфальт, до щебенки пробитый колесами. Наверху галдели грачи в зеленой гуще. Позади проезжавших машин взбивался вместе с пылью светлый тополиный пух.

— Ты не пригласишь меня в общежитие? — неожиданно спросила она.

Они как раз прошли больницу, и Николай с сожалением оглянулся.

— Мне рассказывали ребята о вашей комнате. Стол у вас круглый, и у тебя пепельница всегда полна окурков. Почему все-таки ты не встретил меня, когда я приехала?

«Вот оно, начинается», — подумал Великанов. Он взял ее под руку, они свернули в переулок, от которого больницу отделял высокий забор.

— Зачем? — ответил на оба ее вопроса.

Он смотрел на красивый профиль жены и крепко сжимал горячую руку. Тамара была спокойна, она даже улыбалась.

— Ты начинаешь грубить. Это тебе не идет.

Николай отпустил руку. Все будет гораздо трудней, чем можно было ожидать, слушая ее болтовню. Острой болью его пронзила мысль, что Тоня Васильева даже не попыталась вникнуть в смысл своего великодушия: «Помирись с ней». Мириться с человеком, с которым никогда не будет ничего общего. Жить с женщиной, у которой мир обмерен магазинным метром и душа умещается в театральной сумочке!

— Что тебе нужно? — устало спросил Николай. — Неужели нам надо что-то объяснять друг другу?

— Боже сохрани! Давай помолчим, если хочешь. Я так и думала, когда ехала сюда, что мы будем больше молчать. Тебе-то уж, наверное, есть о чем помолчать?

Они остановились на углу. Николай похлопал себя по карманам. Вспомнил, что выкурил все сигареты.

— Я не собираюсь ничего скрывать. Я люблю другую, — ответил он, чувствуя, что нужны какие-то иные слова для такой женщины, что пора перестать защищаться, как будто он в чем-то виноват.

— Я думаю, ты просто устал, — улыбнулась она. — Пойди купи сигарет, отдохни. У тебя есть деньги? В вашем положении часто не хватает денег…

Улыбаясь, она отошла от него и помахала рукой.

— Пожалуй, сегодня я не пойду к тебе в общежитие. Отдыхай!

Глава VII

…Поджидали леденящие

звезды.

Человек одаряет их своим

настроением.

В радости они веселят,

в горе под ними становится

одиноко

везды обступают человека со всех сторон, молчаливые, леденящие. Человек жалок и смертен наедине со звездами, которые знавали и не таких людей, не такие головы остывали под звездами и не такие страсти.

Андрей шел по парку и ежился под колючим холодом звездного неба. Из глубины парка, из непробитой тропинками темноты доходил до него запах прели, разбухшей в низинах листвы и кореньев и долетали редкие в такой час живые звуки: от дальнего поселка, от ручья, от обессилевших, погибающих сучьев.

Тревоги многих часов и неожиданный приезд Аси совершенно опустошили его. То есть, когда она ушла, все снова стало на свои места и опять давило одиночество, от которого при воспоминании губ и глаз Аси уже никуда не деться.

Ася торопилась на поезд. С трогательно подчеркнутой самоотверженностью она заявила Андрею, что к маме зайти уже не успеет. Он проводил ее неприметной дорожкой до станции и на обратном пути зашел в больницу. С порога увидел Архипова и понял, что не сдержится, вспылит, если заговорит с ним.

Но в тот день Архипов сам пришел к нему домой и, как член партийного бюро, сказал, что их больнице предложено бороться за звание коллектива коммунистического труда. Это был точный, умелый удар. Игорь Александрович снисходительно попросил Андрея Григорьевича не волноваться. Скоро Боярская проведет партийное собрание, на нем все и обсудят.

Сегодня, не одолев тоски, Золотарев пошел в Дом культуры, но у билетной кассы, оказавшись в центре внимания многих людей, повернулся, сбежал с крыльца и пошел в парк.

А здесь его поджидали леденящие звезды. Человек одаряет их своим настроением. В радости они веселят, в горе под ними становится одиноко.

Путаной тропинкой Андрей подошел к переезду. Впереди на пригорке вспыхнуло созвездие фар. Оно качнулось вразнобой и утонуло в низине, обрисовав кочковатый контур дороги, придорожные столбы и деревья по сторонам. Чтобы его не узнали, Андрей торопливо зашагал вдоль откоса. Галька хрустела под ногами, пахло просмоленными шпалами, подталкивал сзади мокрый ветер, болела голова, пронесся, всполошив лесопосадки, поезд.

У низкого домика притихли двое, их выдавала только белая блузка девушки да у парня огонек папиросы. Золотарев глотнул слюну, вспомнил про сигареты. Достал пачку из кармана, на ходу прикурил. Недалеко от больницы его остановил запах ночной фиалки. Он разглядел калитку и вошел в просторный, слабо освещенный фонарем двор. Обойдя клумбу с фиалками, очутился у металлической стойки, на которой обвисали, покачивались на ветру детские качели — десяток деревянных клеточек с откидными перекладинками. Андрей сдвинул по веревкам переднюю палочку, втиснулся, уселся. Ноги приходилось поджимать — качели были низкими. Он тихо раскачивался и вслушивался в скрип металлических петель над головой. Кажется, он попал во двор детского сада. Во всем доме светилась одна веранда. От чайной доносились переливы гармошки — приступы стандартного веселья, которым нет-нет да и позавидуешь, когда совсем скверно на душе.

Ася — удивительная девушка. Но она слишком порывиста, чтобы ее любовь могла противостоять одиночеству и тоске Андрея. Их чувство возникло случайно и не может служить опорой в трудную минуту ни для него, ни для нее. И напрашивался вывод: надо находить силы в самом себе.

И все-таки спасибо ей за ее безрассудство, за глупую, молодую, незрячую смелость. Когда она одумается, он ни в чем ее не обвинит, не упрекнет в легкомыслии и неверности. Пусть все остается так. Кажется, жизнь всерьез взялась обучать его хладнокровию.

Он вздрогнул, услышав за спиной шаги. Обернулся и увидел, как женщина подошла к калитке. В свете фар проходящей машины мелькнула ее тонкая фигура в халате. Ладони прикрывали глаза.

— Андрей Григорьевич!

Он тоже узнал ее. Выпутываясь из веревок и перекладин качелей, выругал себя: не сообразил, что мать Аси заведует этим садом и живет в соседнем доме. Вернее, сообразил, но не придал значения.

Они поздоровались.

— А я увидела из окна… — сказала Иванова.

— Извините, — пробормотал Золотарев, угадывая, что она обо всем знает: кто-то видел и сообщил.

— Андрей Григорьевич, я уже несколько дней хотела к вам зайти…

— Опять печень? — с надеждой спросил он.

Она дотронулась до его руки и пошла к скамейке. Когда они сели, женщина спросила:

— Вы не очень торопитесь?

Он посмотрел на часы.

— Моя дочь меня удивила. Вам этого, должно быть, не понять.

Андрей молчал, готовясь выслушать любые упреки матери.

— Дело даже не в том, что она не зашла к себе домой, — продолжала Иванова. — Наверное, она спешила к поезду… Я знаю, Ася нам обо всем напишет.

— Вас удивило, что она приехала… ко мне? — спросил Золотарев, чувствуя, как трудно ему сдержать данное себе обещание молча выслушать эту женщину.

— Я боюсь вас обидеть, но это так. Ася очень импульсивна, в ней много романтики… Понимаете?

— Нет, — притворился он.

В нем заговорило упрямство. Вопреки его собственному мнению об Асе, ему показалось, что мать хитрит и наговаривает на дочь, надеясь ложной откровенностью остановить их сближение. И странно, что именно сейчас под влиянием слов матери он увидел в Асе качества, о которых раньше не догадывался или просто не думал. Просто не думал, потому что перестал верить в любовь.

— Простите, я не помню, как…

— Елена Алексеевна.

— Елена Алексеевна, вас беспокоит выбор дочери?

— Меня беспокоит каждый шаг дочери. Конечно, в частности и этот шаг… В прошлом году она поступала в институт, прошла по конкурсу, она девочка способная. Мы с мужем получили телеграмму, радовались, понятно, и вдруг она вернулась из Ленинграда, веселая такая, В чем дело? Оказывается, она забрала документы из института, потому что завалили ее подругу, первого математика в школе. Вместе же они поступили в техникум.

Сквозь забор он увидел, как чиркнула спичка на крыльце дома Ивановых. Папа прошел под окнами, обеспокоенно покашлял.

— Лена!

— Я сейчас! — поспешно отозвалась Елена Алексеевна.

В нем хватило рассудительности, подавляя отчаяние, сцепить зубы и молчать. Она еще не сказала ему самого главного, и он ждал. Отчетливо скрипнула дверь. Кашель теперь доносился приглушенно, из сеней. Елена Алексеевна облегченно вздохнула и повернулась к Золотареву.

— Мне почти ничего не удалось добиться в жизни, — продолжала она. — Только дочь родила, одна отрада. Муж у меня добрый и бесхитростный, но он считает, что женщине не обязательно заканчивать институт. И я бросила учиться, хотя, кажется, подавала надежды. Сейчас я смотрю на свою дочь и думаю, что в ее самопожертвовании некого винить, кроме мамы. Я была такой же…

Он не мог удержаться от улыбки. Самопожертвование? Почему-то эта черта ничего не объясняла в характере Аси, хотя девушка безусловно способна на самопожертвование. Уж очень веет от этого слова скорбью, непротивлением и картинной позой. Не слишком ли легкомысленно наделяют люди красивую любовь чертами самопожертвования?

— Но я по праву старшей обязана предупредить…

О да, по праву старшей! По праву старших, прикрывая свою неприязнь к человеку, который плохо начал, люди дают добрые советы, учат осмотрительности, лезут в душу и ничего в ней не видят.

— Вы меня не слушаете? Матери в этих случаях уже трудно отвратить…

— А надо отвратить? — не выдержал Андрей.

Он уперся локтями в колени и сжал виски. Даже в минуты мрачного прозрения он не мог предвидеть в истории с гибелью ребенка таких последствий. «Может быть, повешусь на осине, на прощанье высунув язык», — вспомнил он чьи-то стихи. И опять в нем разлилась сладкая, щемящая жалость к самому себе.

— В молодости я ошиблась, — тихо говорила Елена Алексеевна, — но мне хотелось, чтобы дочь не повторяла моих ошибок. — Она остановилась.

Он едва не подсказал ей: «Вашего самопожертвования», а она продолжала:

— Я старалась воспитать в ней понимание своего долга и назначения. И вдруг… Это больно матери…

— Благодарю вас, теперь я все понимаю, — ответил он дрогнувшим голосом и снова сдержался, не перевел ей ее же слова на бесхитростный язык, каким пользуются менее образованные мещанки, говоря о выгодных и невыгодных партиях. — Но мы с Асей любим друг друга, и, вы правы, здесь уже матери не отвратить…

— Но какая это любовь! — возмутилась она. — С ее стороны это порыв, сердобольность, я ее знаю… А с вашей стороны… Вам, конечно, одиноко…

— Значит, я конченый человек?

— Вовсе нет. Но у влюбленных кроме гарантированных трудностей должен быть какой-то, хотя бы небольшой, залог благополучия. Ася даже не начала жизнь, а вы ее начали…

— Плохо?

— Неудачно. Потребуется много времени, чтобы все выправить.

— Хорошо, — сказал Андрей и встал. — Пусть решает Ася.

— А вы? — спросила она и тоже поднялась — стройная, как девушка, дочь похожа на нее фигурой. — Могу я надеяться?..

— Вы помогли мне понять вашу дочь. Я люблю ее еще больше…

Он решительно направился к калитке, но, услыхав, что она бросилась за ним, остановился и добавил:

— Может случиться, мы будем жить вместе, если Ася захочет. Обещаю никогда не напоминать вам про этот разговор.

— Андрей Григорьевич! — умоляюще крикнула она, но в это время с крыльца опять позвал мужской голос:

— Лена, идем пить чай!

Андрей через плечо увидел зажженную папиросу. Он шагал через пустырь, и его охватывало новое странное чувство спокойствия и уверенности. Оно едва не коснулось его в вагоне, когда он ехал сюда, и быстро прошло. Теперь не пройдет.

Любовь с первого взгляда? Удивительная любовь, в которую он никогда не верил.

Это точно. Это решено.

Это в маму

Первым вскочил Зарубин. Будильник еще не перестал звонить, а он уже сидел на кровати и шарил ногами по полу — искал тапочки. Ребята ворочались, громко зевали. Карпухин натянул одеяло на голову, но, услышав бас своего соседа Глушко, с трудом приподнялся. Он просыпался позже всех и почти всегда опаздывал. Отыскав на тумбочке очки, Виталий лениво расправил скрученное во сне одеяло. Ударила с простенка маршевая музыка зарядки. С ночью было покончено. Зевая, Карпухин разглядывал на одеяле нашитую для памяти из белой материи букву «Н».

— Не помню, что я обозначал этой буквой — ноги или нос?

Саша Глушко заиграл двухпудовой гирей. По плечам и по всей его фигуре постепенно расплывалось солнце: Саша делал зарядку до хорошего пота.

— Тяжелая атлетика отрицательно сказывается на интеллекте человека, — с сожалением заметил Дима Зарубин. Он уже умылся и, сдвинув на столе стаканы и бутылки из-под кефира, устроился со своей бужениной.

— Дима, тогда, похоже, и ты занимался штангой? — спросил Великанов.

Он заваривал на плитке крепчайший кофе. Зарубин морщил нос от этого запаха.

Поставив гирю под кровать, Глушко подошел к аквариуму, подкинул рыбам сушеных дафний и не спеша ответил Зарубину:

— Если бы я, Дима, после твоих слов, к примеру, стукнул тебя, тогда, конечно, твоя правда. Я даже жалею иногда, что не поглупел, занимаясь боксом. Я бы стукнул тебя с легкой душой дурачка.

В аквариуме метались плоские скалярии и глазастые телескопы. Подплывая к стеклу, они добродушно разглядывали Сашу, словно припоминая, как этот чудак покупал их у торгашей по пять рублей за пару.

— Братцы, а чистота-то у нас какая! — разрядил атмосферу Карпухин. — А все-таки жаль, что ремонт сгубил мою идею с кварцем! — добавил он, протирая очки и пряча за ними выпуклые добрые глаза.

— Флиртовал? — спросил его Глушко, отходя от рыб.

Виталий признался, что действительно флиртовал.

За окном послышались голоса, и через несколько минут с нетерпеливым хозяйским стуком в комнату вошел Борис Юрьевич Куликов. Он весело поздоровался. Оглядывая комнату, помахал у лица шляпой, уже успевшей потемнеть от пота.

— Ну вот и почтенно, — одобрил он, — вкус чувствуется в работе и заинтересованность съемщика. Это же коммунизм, спасибо тебе. Никак не меньше! Вас надо публиковать, обогащать народный опыт, внедрять прогрессивное!

Немного наклонившись и выкинув вперед руку с фетровой шляпой, он был похож на человека, который ловит на лугу бабочку, — этакий седенький, подвижной дедушка ловит махаона для своей внучки.

— Еще бы коридорчик, — осторожно намекнул он, — прогрессивным-то методом…

Никто не отозвался. Великанов расхаживал по комнате и прихлебывал кофе.

— Скоро мы вас обеспечим тапочками, — воодушевился Куликов. — Так и быть, за хорошую-то службу.

И это не подействовало. Ребята молча одевались. Кто-то погромче включил радио. Куликов потрогал стену, прищурившись, обвел глазами филенку и заторопился к выходу.

— А столик вам еще не нужен? — спросил на всяким случай.

— Многовато на пятерых.

— Ну и милое дело, — успокоился Куликов и вышел.

— Нашел покладистых! — рассердился Глушко.

— А я бы поработал, — признался Карпухин, — это вам не университеты, здесь думать надо!

— Нет в тебе одержимости для настоящего дела, — упрекнул Дима Зарубин.

— Не тянет меня к хирургии, — с горечью признался Виталий. — В душе я остаюсь штукатуром и невропатологом.

— Боюсь, это не делает тебя серьезным, — заметил Дима, пряча свой завтрак.

— Эх ты, цедильник! — огрызнулся Виталий. — Человека делает любовь, а не собрания.

— Влюбился? — спросил Саша.

— Влюбленность — непреходящее состояние истинного мужчины, — артистически воскликнул Виталий. — Исчезли юные забавы, я волочиться стал за бабой, — пропел он.

Глушко покачал головой:

— Весельчак! Гнать тебя надо на этот самый Парнас из медицины.

— Может, тебя устроит такой вариант, — откликнулся Карпухин: — Исчезли юные забавы, я стар, друзья, и слаб зубами.

Саша рассмеялся. Он любил Карпухина и не мог долго выговаривать ему.

Виталий, все еще в трусах и с полотенцем через плечо, спросил, ни к кому не обращаясь:

— Ребята, а вы представляете себе Глушко с женщиной? Я не представляю, — он прошелся по комнате, расправив плечи и поддерживая воображаемый локоток. Потом махнул рукой — не получилось! — В общем, папа мощный, как таран, мама тощая, как тарань.

Дима залился тонким смехом:

— Хотел бы я посмотреть…

Он взял свою пухлую папку и, продолжая смеяться, вышел. На минуту стало тихо.

Николай Великанов, закуривая, холодно сказал:

— В Зарубине, приоткрыв один глаз, дремлет сводник.

Ребята быстро поели и стали собираться в больницу.

— Подождите, — взмолился Карпухин. Одной рукой он вытирал шею полотенцем, другой наливал в стакан кефир.

— Выворачивайся сам! — отмахнулся Глушко, но Великанов придержал его за руку:

— Когда поедем к Андрею?

— Я с Басовым говорил. Обещал подвезти.

— Старики, — воскликнул Карпухин, — нам в наших серьезных делах не хватает изобретательности. В этом отношении нас могут поучить проходимцы.

Глушко неодобрительно хмыкнул. Вернулся Зарубин, взял в тумбочке какую-то книгу. Карпухин приготовился выслушать от старосты длинное назидание насчет того, что опаздывать некрасиво, что это дурной пережиток прошлого, а именно тех систем, которые лишали человека радости свободного труда. Но Дима полистал свою книгу, хотел подождать ребят, но, взглянув на часы, как-то нехотя вышел.

Зарубин изменил весь ход мыслей Виталия. Отчасти потому, что Карпухин вспомнил свой визит к Степановой, а отчасти рассчитывая на сенсацию, он рассказал ребятам, как Щапова вписывает в денежную ведомость фамилии людей, которые якобы работают на строительстве больницы.

Великанов пожал плечами. Ничего не понял Коля Великанов. Карпухину пришлось объяснить, что эти люди — мертвые души («О, Гоголь, ты бессмертен!»): они вообще не работают в больнице, хотя на них заведены личные дела. А зарплату за них получала Щапова. А у инспектора по кадрам есть братец — тоже Щапов. А этот братец строит дом для дядьки Зарубина. А Дмитрий Иванович — наш обожаемый староста — пожелали работать в областной больнице. Каково?

Тут уж, конечно, ребят заинтересовало. Саша Глушко воспринял это как опыт, полезный для главного врача района. Смеясь он сказал, что тоже причастен к упомянутой компании, поскольку оперировал, кажется, не кого-нибудь, а племянника Щаповой.

— Не бери взяток! — предупредил Карпухин и в ответ получил легкий подзатыльник.

Когда они вышли, в коридоре хлопнула дверь туалетной комнаты. Глушко повернул туда. Зарубин стоял спиной в той части помещения, где уже не было умывальников. Он не обернулся, Глушко посмотрел на его настороженный затылок и вышел.

— Подслушивал, — сказал он Великанову.

На улице Саша спросил у Виталия, что думает предпринимать Степанова. Карпухин ответил: это его совершенно не интересует.

Он сказал правду. Голова держится не на плечах, говорил он о себе, а на способности вовремя разочароваться. А если это не так, то люди давно бы в ответ на вопрос: «Где Карпухин?» — услыхали, что Карпухина придавило подвалившим счастьем. В промежутках между увлечениями Виталий приходил к грустному выводу: в жизни люди не столько катаются, сколько возят саночки.

Глушко толкнул его в бок. Карпухин увидел, как мимо хирургического корпуса, по-детски размахивая сумочкой, идет Валя Филимонова.

— Ну ладно, — сказал он, — я, пожалуй, пойду…

И пошел. Если бы спросили, о чем Карпухин думал минуту назад, он бы не вспомнил.

Великанов решил проводить Глушко до отделения. Они миновали кухню и, подойдя к двухэтажному зданию, остановились у беседки, зазелененной диким виноградом. По краям желтой дорожки поднималась рослая спаржа, кудрявые ирисы и тяжелые, не совсем еще распустившиеся пионы. А на углу выходила в рост мальва — шальной, незапланированный цветок, занесенный сюда ветром и оставленный сердобольным садовником.

— Как у тебя дела с женой? — спросил Саша.

Николай махнул рукой:

— Чертовски сложно. Говорили мы с ней. Не пойму, что ей от меня нужно.

— Послушай, — Глушко положил на плечо Великанова тяжелую руку. — Ты прости меня, но, по-моему, тебе не хватает решительности. Твоя жена показалась нам женщиной неглупой и… как бы это сказать — не очень стесняющейся. Смотри не согнись. Кстати, ты напрасно не пошел ее встречать сам. Можно было бы решить все сразу, пока… ниточка не влезла в игольное ушко.

— Меня пугает шумиха, — ответил Николай, — и жена это знает. Она пойдет на скандал.

Великанов закурил. Пальцы у него стали желтыми от табака. Мягкие волосы выгорели, посветлели, отчего загоревшие залысины казались еще больше.

— Для тебя все ясно, — продолжал он. — Ты берешь два крайних решения. А истина где-то глубже. Постороннему достаточно посмотреть на вопрос спереди и сзади, чтобы все понять, а я вот ничего не понимаю…

— Ладно, ты, главное, не согнись!

Похлопав Великанова по плечу, Саша пошел в отделение.

В коридоре пахло молочной кашей, но завтрак еще не начался. Ходячие сидели в столовой и нетерпеливо стучали ложками. Через стеклянную дверь изолятора Глушко увидел худую фигуру Половцева. В палате суетились сестры. На ходу застегивая халат, Саша вошел в изолятор. Окно было занавешено одеялом, и он не сразу привык к темноте. У изголовья мальчика стоял наркозный аппарат. Анестезиолог Цейтлин подавал кислород, периодически сжимая резиновый мешок аппарата.

— Еще введите! — тихо скомандовал Анатолий Ефимович.

Глушко увидел, как напряглось и изогнулось тело Бориса. Сразу же после введения лекарства мышцы его расслабились. Цейтлин ритмично сокращал мешок. Когда он повернул голову, в свете, падающем из коридора, Глушко заметил капельки пота в складках полукружий под глазами анестезиолога. Съехавшие очки, лицо растерянное.

— Что случилось? — тихо спросил Саша у Маргариты Петровны. Она наклонилась к его уху:

— Утром начались дыхательные расстройства…

Состояние Бориса Стрельникова все время не внушало опасений. Собственно, с того дня, когда его принял на своем дежурстве Великанов, ухудшения почти не отмечали. Маленькую палату, выделенную специально для него, затемнили, и мальчик только на очень сильный шум реагировал сокращением мимических и шейных мышц.

— Как вы думаете насчет подключения автомата? — спросил Половцев у Цейтлина. Тот поправил очки и устало ответил:.

— Пожалуй, придется.

Глушко вышел вместе с Маргаритой Петровной. Она озабоченно поджала губы. Он не стал ее ни о чем спрашивать.

В коридоре его остановила Валя Филимонова.

— Ночные сестры передали, — сказала она, — что вчера Микешина куда-то уходила. Бросила ребенка и ушла. Ее искали часа два, а потом она сама явилась, — Валя смотрела на Александра Александровича. Глаза обиженные. Наверное, она потому и была отличной сестрой, что все так близко принимала к сердцу.

— К мужу? — предположил Глушко, вспомнив, что отец Петьки так ни разу и не приходил в больницу.

— От нее не добьешься…

Глушко едва не чертыхнулся. В палату он вошел, не глядя на Микешину. Рыженькая Ирочка надевала на куклу бумажную треуголку и звонко смеялась над своей выдумкой.

— Ты блондинка или брюнетка? — спросил Александр Александрович, дотрагиваясь до ее веснушчатого носа.

— Я русская! — ответила девочка, став серьезной, словно ее обидели.

— Молодец!

Глушко повернулся к Микешиной:

— Скоро выпишем Петьку. Небось отец заждался?

Она сидела у окна, зябко спрятав руки в рукава халата. Лицо недружелюбное. Сестры, как видно, отчитали ее.

— А почему, — поинтересовался доктор, — у Петьки ваша фамилия, а не отца?

Она наклонилась к сыну, поправила подушку, промолчала. Он не стал переспрашивать. Посмотрел в окно. У кустов черной смородины и крыжовника, воровато оглядываясь, пацаны срывали зеленые ягоды. Улыбаясь, Глушко покачал головой. Ирочка приподнялась на локте, но ничего не увидела. Она перевела взгляд на большого дядю врача, который стоял и улыбался — смешной такой, — и сама тихонько рассмеялась.

Глушко шагнул к двери. Обернувшись, встретил тоскливый взгляд Микешиной.

— Доктор, выпишите нас поскорее, — порывисто попросила она. — Сегодня а?

— Ну нет! — отрезал он. — Петька еще слаб.

— Я попрошу Семена Семеновича…

— До свидания! — крикнула Ирочка вслед уходящему доктору.

Выдумщица Ирочка. Носик в веснушках. Теплая волна подступила к сердцу Саши, когда он подумал, что личико своей дочки он теперь уже может представить. Весь вопрос в том, какие у нее будут глазки. И носик. И еще волосы — какие у нее будут волосы? Скорее всего, светлые. Это точно. Это решено. Это в маму.

По коридору пробегали сестрички с тарелками в руках. Начинался завтрак. Звонкие детские голоса доносились из палат.

У Щаповой было слишком людно для серьезного разговора, и Зарубин побежал в отделение детской хирургии, чтобы повидаться с Микешиной.

В мужчине, который сидел на лавке у входа, он узнал отца мальчика, больного столбняком. Это было неприятно. Врачам еще можно объяснить, как трудна диагностика у детей, да еще такого редко встречающегося заболевания, как столбняк. А вот попробуй втолковать это мужику, отцу ребенка!

Стрельников тоже узнал его, торопливо поднялся со скамейки, подхватил узелок:

— Доктор, погоди-кось на час!

Доктор остановился. Ему стало не по себе.

— А, это вы! — воскликнул он, словно только узнал Стрельникова. Протягивая руку, он неприязненно отметил, что у мужичка кисть грязная, заскорузлая, но пожал ее со всем мужеством медика.

— Доктор, ну как с сыном-то, с Борисом?

У Зарубина отлегло от сердца. Он увидел беспомощные, просительные глаза. Фигура сухая, сгорбленная. Пиджачок, обвислые порточки. Рубаха заношенная, пуговица у ворота застегнута.

Собственно, Дмитрий Иванович знал о состоянии Бориса по рассказам Глушко да по ехидным намекам Великанова, сам, к сожалению, впервые вырвался в детскую хирургию: Некогда было, да и, честно говоря, страшновато. Ему даже сон недавно приснился, как они с Андреем Золотаревым гуляют по тюремному двору, и вроде Андрей ругает начальство, а он отговаривает его, просит, чтобы не очень…

— Делаем все возможное, — ответил Дима, — случай довольно трудный. Вот дежурства установили около вашего мальчика, сыворотку вводим — лекарство такое. Аппарат для дыхания приспособили, машину такую. В общем, все достижения науки, имеющиеся в распоряжении медицины…

Отец слушал жадно, глотал пересохшим ртом, узелок перекладывал из руки в руку. По-видимому, все это он уже знал, расспрашивая врачей отделения, но ему хотелось поговорить еще с этим доктором, что сыночка в районе смотрел. Врачи рассказывали о болезни Бори каждый раз иными словами, и отец всё запоминал: а ну-ка какую новость в здоровье пропустит, не поймет за учеными словами.

— А ирген не делали? — спросил он Зарубина.

— Зачем? — пожал плечами доктор.

— Просвет, чтобы все разглядеть, — пояснил Стрельников.

— Все ясно без рентгена.

Простые люди очень верят в рентген. Часто им просто невозможно втолковать, как бесполезно или даже вредно обследование.

Зарубин сдержал улыбку, вспомнив анекдотический случай, происшедший с ним в районе. Стремясь к доходчивости своих врачебных объяснений, он сказал одному больному, что ему необходимо снять череп, то есть сделать рентгенограмму. Больной перепугался и ответил, что череп ему еще пригодится. Но невежество людей можно использовать на их же пользу. Заменяя отсутствующего рентгенолога, Зарубин приглашал к экрану несколько человек больных. Он показывал им грудную клетку товарища и, ткнув куда-нибудь пальцем, говорил: это все от курения. Заставил-таки нескольких мужичков бросить курить.

— Вот так, папаша, — сказал Зарубин и посмотрел на часы.

— Ну да, ну да! — забормотал папаша и вдруг, пошарив в узелке, достал оттуда яблоко: — На, доктор, отведай, свои яблочки, не покупные!

Иногда врачей обвиняют во взяточничестве. Чаще всего это чепуха и наговоры. Хирургу редко что достается. Вот зубные техники — те промышляют…

Чтобы не обидеть папашу, он взял яблоко и пошел в отделение. В дверях он столкнулся с Глушко и уступил ему дорогу.

Клетка была мощной и надежной,

и все-таки в ней рычала львица

Он едва дождался конца операции. Был рассеян, рвал нитки, от него ускользала логика операции, и Морозов обидно выговаривал ему.

После операции Морозов принял душ, это заняло еще полчаса. Потом Михаил Иванович неторопливо продиктовал ход резекции желудка, расписался и ушел пить чай. Зарубин подбежал к телефону и позвонил. Трубку взяла Степанова. Разумеется, он не стал с ней говорить. Тоже мне штучка! Юбочка короткая — не юбочка, а начало обнажения. Так сказать, выраженная тенденция… С такими коленками только и быть секретаршей, караулить бумаги да личные дела. Таких личных дел наделает — ни в одну папку не влезут…

Через несколько минут он позвонил еще раз и услышал грубый голос Щаповой, но в это время в коридоре появился Великанов, и ему снова пришлось положить трубку.

Он быстренько переписал операцию в журнал и пошел вниз. Выйдя во двор, Зарубин увидел Карпухина с граблями — объявили воскресник по озеленению. Снова спустился вниз и вышел другим ходом, через приемный покой. Скрываясь за деревьями, он почти бегом добежал до административного корпуса. Передохнул в вестибюле, сосредоточился. Неудачно все получается. Заваривается каша, от которой попахивает… Накроют Щапову, а потом ниточка потянется к ее брату. Про дом узнают. Разве втолкуешь, что принципиальность человека — понятие сложное, вовсе не аналогичное мелочности? Конечно, честно говоря, он смотрел на предприимчивость Федора Валентиновича сквозь пальцы. Но он предупреждал дядю насчет этих самых штучек… которые оправдывают существование ОБХСС.

Дверь в канцелярию была открыта. Там, как и утром, было людно, но он поймал взгляд Клары Архиповны и поманил ее. Щапова вышла как королева. Иногда Зарубину казалось, что за мощной седовласой Щаповой скрывается некая фигура, поддерживающая шлейф.

Он заметил в ее руках газету. Клара Архиповна милостиво улыбалась. Зарубин поздоровался и свернул в закуток около зала, где по утрам, пока не началась конференция, врачи курят и обсуждают футбольные матчи.

— Читал? — спросила она, потрясая газетой.

— Что? Нет. — Дима нетерпеливо кашлянул, но Клара Архиповна развернула газету.

— Ни одного пятна на белом халате! Каково? Каков заголовочек! Так ему и надо, вашему Золотареву. Всё правда, истинная правда!

— Про Золотарева? — удивился Зарубин и близоруко дотянулся к заголовку.

— А то как же? Про него, мальчика. Ходил не здоровался — куда там! Ведь это надо — зарезал ребенка! Деликатно еще написано, сразу скажешь — женщина писала. — Она протянула ему газету. — Я бы ему такое написала, даром что женщина!

Дима поспешно свернул газету. Он торопился, но перебить Щапову не было никакой возможности. Наконец Клара Архиповна остановилась и улыбнулась. Ее улыбку Карпухин, черт, назвал тахинно-ванилиновой. Надо отдать справедливость, этот парень, несмотря на все…

— Я жму на главного насчет тебя, — перебила она его мысли. — И вакансии есть, но он пока корчит из себя несгибаемого. Но я покажу ему несгибаемого! — пообещала она.

Королеву нельзя перебивать. Смельчаков Клара Архиповна быстро и грубо ставила на место. Она даже мысли собеседника прерывала, когда они текли по иному руслу.

— Ты что? — спросила она, заметив, что Зарубин жмется и почти не слушает ее.

Фраза скользкая и обтекаемая — он придумал ее утром — выскочила из головы, исчезла с перепугу, Зарубин растерялся и начал заикаясь:

— Я бы не придал значения, если бы это был просто слух… Но сегодня… Впрочем, это тоже, некоторым образом, слух. Но так сказать, от передатчика к приемнику…

Она остановила этот сбивчивый поток, скрестив руки на груди и глядя на него в упор.

— Так, одно я поняла. Значит, сегодня? Дальше!

Он проглотил липкую слюну и внезапно нашел нужное слово, без которого фраза выглядела бы цинично.

— Да, случайно… Понимаете, сегодня я случайно услыхал, Карпухин рассказывал, что вы… вписываете в ведомости фамилии…

— Брехня! — гаркнула Клара Архиповна, и по тому, как поспешно она перебила его, не выслушав до конца, он понял, что Карпухин располагает верными сведениями. — Галочкина работа, чувствую! Придется ей показать… Я ей напишу когда-нибудь характеристику… Дальше!

— Да вот, собственно…

— Кто слыхал? Кому рассказывал твой Карпухин?

Голос ее становился все менее грубым. Она пугалась. За спиной королевы больше не угадывалось величественного шлейфа.

— Там были… Собственно, все, кроме Золотарева, — Зарубин кивнул на газету.

— Вот что, — решительно произнесла Щапова, — ты веришь этому?

Он помялся. Лицо инспектора по кадрам еще не утратило жесткого выражения властности — так велика инерция сана. Он чувствовал себя перед клеткой львицы. Клетка была мощной и надежной, и все-таки в ней рычала львица…

— Понятно! — выдохнула она. — Значит, веришь! Неожиданно Клара Архиповна приблизилась к нему вплотную — ближе мешала ее избыточная грудь — и проговорила шепотом:

— И правильно делаешь! Признаюсь — грешна. Но ты спроси меня: почему это случилось? Липкин приказывает, Багланов приказывает — куда денешься? Корпус ремонтируют, виварий какой-то строят, оранжерею… Люди нужны, вот и записываю их санитарками да кочегарами. А если бы ты знал, спирту сколько пошло на строительство!

Ему хотелось воспользоваться случаем и попросить немного спирту, но он все еще робел перед ней. Щапова тяжело дышала. Седая прядь волос сползла на лоб, выбилась из-под косынки. Она небрежно заправила ее, и в этом жесте опять не было никакой грации, одна поспешность — чтобы не мешала нужному разговору. Зарубин отшатнулся и сделал маленький шажок назад. Клара Архиповна поймала его за пуговицу халата.

— Кто такой этот… Карпухин?

Он сначала не понял, но, глядя в ее прищуренные выцветшие глаза, сообразил, зачем ей это нужно. Глухая оборона! И Зарубин обязан ей помочь. Иначе дело плохо.

— Личность, по-моему, не очень сильная, — неуверенно охарактеризовал он. — Если все будут молчать, он не полезет в герои.

— Дальше кто?

— Великанов, — Зарубин на секунду задумался. — К нему недавно приехала жена. Он с ней не живет, и на этом, как я понимаю, можно сыграть, если принять во внимание…

— Что? Что надо принять во внимание? — нетерпеливо спросила она.

— По-моему… он не любит, когда эту историю понимают, ну, как… непорядочность. Он влюбился в другую, и, поскольку считает себя серьезным, ему очень важно выглядеть…

— Ладно, — снова перебила его Щапова. — Подробно потом поговорим. Дальше!

— Глушко… — Зарубин подумал и не нашелся, что сказать.

— Александр Александрович?

— Да, крупный такой.

— Глушко у нас вот здесь, — она показала сжатый кулак. — Вот здесь он, понял? Через него и надо всё утрясать. — Клара Архиповна облегченно вздохнула. Утерянная царственность вернулась к ней. Она отошла от Зарубина неторопливой и строгой походкой.

Диме было немного не по себе. Он засунул руки в карманы и вспомнил о газете. Но прежде чем развернуть ее, он подумал, что хорошо бы в эту субботу съездить домой. Можно поговорить с сестричками из санитарной авиации. Пусть бы его отправили попутным самолетом. С ветерочком и бесплатно. Но он тут же отказался от соблазнительной мысли. У них в районе нет постоянной посадочной площадки. Можно приземлиться, как было однажды с бортхирургом Басовым, километрах в тридцати от дома. Басов тогда шел пешком, потому что его не нашла машина.

Нет уж, лучше автобусом!

Зарубин неспешно пошел вдоль больничного забора. Солнечно, птицы чирикают. Он остановился у тонкой липки, залюбовался, как воробей, дрожа крылом, чесал клювом себе подмышку.

Трудная жизнь не состарила ее,

не убавила доброты.

Потому что жизнь дает противоядие

от старости — ребенка…

Уходя, Саша по обыкновению заглянул в изолятор. Особых перемен в состоянии Бориса за эти дни не было. В палате дежурил Цейтлин. Он поглядывал на часы, лежавшие перед ним на столике, наклонялся к гофрированным трубкам — слушал дыхательные шумы.

— Боюсь отека легких, — признался он, протирая очки.

Аппарат отщелкивал вдохи и выдохи. Борис лежал на спине. Судорог теперь не было, они подавлялись лекарствами, которые вводил в вену Цейтлин.

Глушко сосчитал пульс, хотя в карте у Анатолия Ефимовича все было зафиксировано. Тот нацелил на него очки, но ничего не сказал. Понятно, что стажер не просто любопытствует — каждому хочется чем-то помочь.

— Да, — протянул Саша озабоченно и вышел.

На улице пахло цветами и пылью — обычное смешение противоборствующих запахов большого города. Он прошел через калитку около котельни и направился к автобусной остановке. Дорога была громкой, пропахшей дизельным смрадом. На другой стороне улицы, как Святогор, возвышалась водонапорная башня с потемневшей от долгих лет датой, выложенной силикатным кирпичом — «1947». Дома и тополиную зелень оберегала низкая чугунная загородка. Вдоль нее тянулась траншея, по краям пухлая земля насыпана вперемешку с глиной и камнями. Между катков и куч, вокруг наработанного и недоделанного, пружиня на хлябких через траншею мостках, хозяйски ходил человек в костюме, что-то говорил двум другим которые были чумазы, молчаливы и нелюбопытны — изредка кивали головами, сплевывали, выбивали ногтями музыку на асфальтовом котле.

Глушко посмотрел в траншею, где, просмоленная и спеленатая какой-то белой лентой, вытянулась на дне труба. Крякнув от восхищения, сбежал с насыпи и у остановки дождался автобуса.

Уже ехали с работы, было тесно. Саша под окрики охрипшей кондукторши, извиняясь и снова наступая на ноги, протиснулся вперед. За ним продвигался папаша с ребенком.

— Галоши не потеряли?! — крикнула кондукторша. — А то у нас в диспетчерской целая гора галош. Большие и маленькие, всякие есть. И никто не приходит — вот ведь жизнь пошла!

— Избаловались, — рассудительно подхватил хмурый человек, сидевший у окна. — У нас в конторе тоже все избаловались. Раньше ведь как листали бумаги — плюнул на палец, да и всё. — Повернувшись к соседу, он закончил: — А теперь нет. Теперь ты подай ему на стол губочку такую смоченную, чтобы туда пальцем тыкать, — он ткнул рукой в воображаемую губочку и отвернулся.

— Граждане, кто не обилечен?! — крикнула кондукторша.

Перед Сашей продвигалась девушка. Держась за поручень, он выставлял руку вперед, чтобы девушку не придавили, а когда у часового завода освободилось переднее сиденье, легонько подтолкнул ее туда.

На остановке у обеих дверей штурмом брали подножки. Какой-то парень, юркий, с мелкими глазами, расталкивая неповоротливых, сел рядом с девушкой. Когда автобус тронулся и в толчее отыскалась голова его приятеля — сухое лицо на длинной шее, — юркий крикнул:

— Товарищ директор, ваше персональное место заняли!

Сухой пробился к сиденью, недовольно и без всякого юмора спросил:

— Кто? — Взгляд его остановился на девушке и засветился недоумением. — Вы?

Она не оценила грубого внимания, смотрела в окно. Глушко вспомнил теперь, где ее видел, и любовался бледным лицом с небольшой родинкой на правой щеке. У «директора» недоумение сменилось радостным испугом. Его глаза вспыхивали: то и дело он замечал удивительные подробности ее фигуры. Он продвинулся еще ближе и, наклонившись к девушке, стал что-то говорить под одобрительный смешок юркого. Она встала и протиснулась к выходу. Юркий пытался поднырнуть под руку Глушко, но тот поймал его за плечо и молча оттянул назад.

Они вышли у кинотеатра. Парни тоже выскочили из автобуса и пристроились рядом с девушкой, справа и слева. Она повернула на углу, но длинный преградил ей дорогу. У обоих парней на лицах застыли ухмылочки. Дуреющие самцы. Эта улыбка у них — как удостоверение личности.

— Тоня, позвольте я вас провожу, — предложил Саша и спокойно взял ее под руку.

— Эй! — крикнул сухой.

Юркий схватил Глушко за руку.

— Тихо! — предупредил тот. — А то сегодня бабушке не понравится твой вид.

Они пошли через дорогу, стараясь не слушать, что кричат сзади. Тоня доверчиво опиралась на его руку.

— Вы меня узнали? — спросила она, останавливаясь у дома с большой аркой.

— Несколько раз я вас видел здесь во дворе, кое-что слышал от Николая, один раз встретил на вокзале, помните?

Она кивнула. Волосы метнулись по ее плечам. Они вошли во двор. Сквозь редкие деревья просачивалась силикатная белизна сараев и гаражей. Слева, облепленная ребятишками, уткнулась в низкий забор новенькая «Волга». Хряпало домино. За спинами игроков томились «застучавшие». Из окон подолгу и досадливо кричали — звали неслухов детей и папаш («Щи стынут!»), а то и мамаш, которым авоськи перестали оттягивать руки, как только женщины узнавали у подъездов последние новости. От детской площадки, смешно перебирая ножками, побежал белокурый мальчик. Он тянулся ручками к маме и выговаривал на ходу забавные картавые слова.

Тоня бросилась ему навстречу, но не успела. Малыш сделал два шага в сторону и упал. Лежа он осматривал пыльную ладошку. Из пухлого его кулачка сыпался песок. В мальчике боролось удивление и желание всласть нареветься.

Саша присел около Сережки и потрепал его курчавую голову. На дядю смотрели серьезные недоверчивые глаза, до смешного похожие на глаза его мамы.

Потом он рассказал Тоне, как приняли у них ее статью. Разговор о статье он повел, уверенный, что ей важно знать мнение медиков, и, может, больше всего — их мнение. Поэтому говорил неторопливо и обстоятельно, а сам на нее смотрел и на людей, выходящих из-под арки.

Она как будто не слушала его. Ей было неловко. Сережка дергал ее за руку, опасливо поглядывая на большого дядю.

— Спасибо, — сказала Тоня, так ничего и не ответив ему, и пошла с Сережкой, солидным и спотыкающимся своим сыном.

Они обошли цветочную клумбу, кучу песка, у которой играли дети. Сережка потянул ее туда, но она не разрешила. Глушко подождал немного и медленно прошел мимо арки, в подъезд. Заглянул в ящик для писем — пусто. Дарья Петровна открыла дверь, улыбнулась, увидев его, но он заметил, какое выражение на лице успела сменить ее улыбка. Дарья Петровна шла впереди, усталая, ссутулившаяся, прятала от него лицо и беспокойные руки. В комнате он сел, чтобы видеть на большом портрете смеющиеся глаза Аллы. Фотография была сделана в тот год, когда Алла закончила школу. Тогда она не носила очков и выглядела здесь еще более смешливой и ребячливой.

Во всегдашней чистоте, которой отличалась квартира Дарьи Петровны, сегодня угадывался особый блеск. Наверное, тоска по дочери — особая тоска, от которой не опускаются руки. А может, домохозяйка и не дожидается этой тоски? Возможно, так только кажется мужчине, придающему большое значение вдохновению, а на самом деле все проще и прозаичнее — ежедневная, невидная, ставшая неизбывной привычкой, работа.

Дарья Петровна принесла чай и бутерброды.

— Писем не получал? — спросила она.

Он мотнул головой и подумал, как, в сущности, мало требуется слов друзьям, чтобы понять друг друга и как много нужно усилий, чтобы спрятать за веселыми словами свои огорчения. А она суетливо ходила по квартире, чему-то некстати улыбалась и, замечая за собой эту суетливость, поспешно пряталась на кухне.

Отодвинув стакан с чаем, он решительно встал. Дарья Петровна орудовала у плитки, громко хлопала крышками, ворошила шипящую картошку на сковородке. Купленный им линолеум был аккуратно заделан под плинтусы.

— Дарья Петровна, что-нибудь случилось?

Сначала она выключила газ. Получилось у нее рывком, словно она испугалась, но руки опустила медленно и медленно повернула голову. В ее глазах застыла боль и отчаянье. И была в ее глазах мольба о пощаде, угадав которую Глушко подумал, что пришел вовремя.

Ее твердости хватило на одно-единственное слово — «нет». Потом она села на стул и подперла голову рукой, облокотившись о край стола. В другой ее руке дрожала ложка. На линолеум капало масло.

Он протиснулся около кухонного шкафа, стал рядом, но Дарья Петровна не поднимала глаз. Саша дотронулся до ее плеча. Она взяла его за руку. Они прошли в комнату и сели за стол. Как перед дракой, когда еще и врага не разглядеть, внутри у Саши шевельнулось холодное, пустое.

— Я боялась… Боялась, что Алла узнает. Господи, теперь уж ничего не скроешь…

Ее голова оперлась на ладонь. На истонченной коже рук он увидел темные пятна, вроде веснушек. Насмешка старости. А раньше не замечал, не приглядывался, хотя заходил к ним каждый день, когда они жили в районе, а она работала у него в больнице.

— Говорите, — попросил он, глотая тугой ком подступившей жалости.

Она сидела в прежней позе и ответила не сразу. Молчала, успокаивалась. Только разве можно когда-нибудь успокоиться, иными словами — забыть?

Хотела твердо, а получилось совсем по-бабьи, расстроенно, беспомощно. Неудержимые слезы докатывались до морщин у рта, и тут их смахивали стыдливые поспешные руки.

— Алла не дочь мне… то есть не родная. Я ее маленькой взяла…

На его лице обмякла улыбка. Разозлился на самого себя за улыбку — хотел подбодрить женщину… Он растерянно стал мять край скатерти. Почувствовал, что должен взорваться, броситься куда-то, налететь с неумолимыми кулаками, прижав подбородок к груди. Но уже разбух в горле ком подступившей жалости.

— …она оставила ребенка у родителей мужа. Больные люди, им было трудно, и я взяла у них Аллу.

Саша перевел взгляд на портрет Аллы, и ему было трудно убедить себя, что мать и дочь не похожи друг на друга.

Он вздрогнул, услыхав фамилию Микешиной. Теперь все стало на свои места. Ему почти не потребовалось переспрашивать Дарью Петровну, чтобы представить себе дальнейшие события, и не очень он удивился, когда она рассказала о Щапове: как он пришел несколько месяцев назад и потребовал денег. И потом часто являлся, припугивая, что расскажет дочери, какая она, настоящая ее мать…

— И сегодня приходил?

— Да, чтобы я передала… Угрожал, если в больнице узнают про сестру… А я вчера письмо получила, и она меня мамой называет… Вот и накопилось в душе, и излилось…

Она всхлипнула и поправила воротничок своего платья.

Почему-то его обрадовало это инстинктивное женское внимание к себе. Ему пришлось встать и ходить по комнате. Она следила за ним глазами и бессознательно крутила стакан в подстаканнике. Трудная жизнь не состарила ее, не убавила доброты. Потому что жизнь дает противоядие от старости — ребенка…

Он рассказал ей, как ему пришлось оперировать Петьку Микешина. На многие ее вопросы, которые она задавала, ему не хотелось отвечать, но еще более не хотелось Саше хитрить теперь перед Дарьей Петровной. Он старался освободить ее от страха, и уже с обычной своей улыбкой Саша пересказал историю, в какую попала сестра Щапова.

Дарья Петровна потянулась к маленькому столику, завела остановившийся будильник. Сейчас ее волнует самое главное: как поступит Алла, узнав, что в городе живет женщина, которую она не помнила, но которая была ей матерью и остается ею, что ни говори, как ни взывай к справедливости.

Для него вопрос был решен сразу и окончательно. Он представил лицо Микешиной, с сильной проседью волосы, манеру прятать руки в рукава.

Не допустить, чтобы кто-то рассказал об этом Алле хотя бы в первые дни, — вывод напрашивался сам собой. Щапов сейчас трусит: афера сестры не могла проходить без участия прижимистого братца. Ему не до жиру.

Он сказал об этом вслух.

Но если Щапов что-то предпримет, Глушко не простит ему бессонных ночей Дарьи Петровны.

Об этом он промолчал.

Дарья Петровна уронила голову на руки.

Глава VIII

Да здравствует природа,

неспособная наградить всех

здоровой печенью!

некоторых пор на окне висела занавеска с вышитой идиллической корзиночкой — подарок заботливой жены Димы Зарубина. Из уважения к женщине занавеску терпели. А Великанов, глядя на нее, думал о каких-то, так и не пришедших к нему тихих временах с женой в простеньком халате, с сентиментальной домашней музыкой и с неподвижным зимним вечером за окном.

Из угла комнаты было видно, как над узорным краем занавески возвышается облупленный угол слесарной мастерской. На подоконнике около аквариума стояли бутылки из-под кефира с разбухшим газетным крошевом внутри, — чтобы легче отмывались.

Великанов подошел к столу и сел. Карпухин, шурша газетой, приподнялся на кровати, выключил радио.

— Читал?

— Читал.

— По-твоему, правильно?

— Да.

— Возможно, колесо истории изобрели журналисты, — изрек Виталий, и его неуемные руки изобразили для натуральности большой круг в воздухе. — Но я не уверен, что они могут поворачивать его вспять.

Великанов не ответил. В комнате стало тихо. Только из коридора доносилось уже ставшее привычным журчание в унитазе. Николай встал, прикрыл дверь.

— Латринофон Спайка Джонса, — сказал он.

— Что? — не понял Карпухин.

— У американского композитора Спайка Джонса есть такой музыкальный инструмент — унитаз со струнами. Называется латринофоном. У нас в туалете тоже музыка…

— Брось ты! — рассердился Виталий, ценивший собственную серьезность. — Я про Андрея, а он…

Карпухин откинулся на подушку и заложил руки за голову. Помолчав, он продолжал:

— Между журналистами и их заступничеством всегда стоит стена тщеславия и гонорара.

— Ого, что это на тебя нашло? — удивился Великанов. — Статья, по-моему, честная. А между журналистами и этим твоим заступничеством стоят инстанции, никакое не тщеславие.

Карпухин хотел возразить, зло повернулся на кровати. Неожиданно закричал:

— Завидую я этой статье, ясно?! Меня бесит запах типографской краски, ясно? Знаешь, что я сочинил, когда твоя Тоня занималась настоящим делом? Скороговорку! «Распахнул Пахом свой пах, у Пахома пах запах». Дня три сочинял. И после этого мне захотелось поставить в моем паспорте, где особые отметки, такой штампик — «гений», чтобы человечество не ломало голову, какая это личность слоняется по свету.

Он подбежал к столу. Брошенная им газета легла перед Николаем. Великанов поставил на нее стеклянную пепельницу — недавнее приобретение Глушко, гордость некурящих. Фамилия Тони проступала сквозь стекло крупно и изломанно. Карпухин схватил брюки и стал одеваться.

Великанов подошел к нему.

— Мы еще почитаем твои книжки, — сказал просто.

Виталий сразу обмяк. Сел на кровать, наклонился к туфлям. Пожаловался Николаю:

— Очень даже грустно. Вспоминается «Школьный вальс». Хочется раздавить ногами кусок граненого мела. Хочется наговорить на судьбу доброй уборщице… Я ведь хотел поступать на литфак, но мама заболела, не мог уехать.

Подошел к столу, наклонился к газете.

— Красивая? — спросил.

— Красивая.

— У меня тоже красивая, — мстительно буркнул Карпухин и выбежал из комнаты.

Великанов подошел к своей тумбочке, достал учебник анатомии. В последнее время они с Сашей Глушко много поработали в морге. Хирургия постепенно становилась постижимой наукой. Митрофан Яковлевич Кустов предложил ему небольшую работку, могла бы получиться журнальная статья. Так делают многие: не став хирургами, уже становятся учеными. Великанов отказался.

От стола к двери покачиваясь тянулось дымное облако, растягивалось, медленно развеивалось. В приоткрытом шкафу на плечиках в профиль красовались разноцветные рубахи. Пятно солнечного света расплывалось на свежевыкрашенной створке.

Он примял сигарету, за пеплом скрылась фамилия Тони.

Скрипнула дверь. Осторожно вошел Дима Зарубин. В хорошем светлом костюме, он как-то сразу покруглел, и загоревшая лысина стала ярче проступать сквозь редкие светлые волосы. В руках он держал непомерно пухлую папку.

— Не думал, что застану тебя, — заговорил Дима, суетясь около стола. Со стороны затылка было видно, как за уши, округляясь в улыбке, выпирают щеки. — Мне, можно сказать, никогда не везет. Передо мной, представь себе, захлопываются на перерыв билетные кассы и двери магазинов. Если я захочу купить жене кофточку, то оказываюсь у прилавка первым, кому она не достается. А в нашей районной парикмахерской — это как правило — ломается электромашинка, когда я сажусь в кресло. Даже знаешь что? — Дима, оглядевшись, перешел на доверительный шепот: — Раньше женщины, которые ко мне благоволили и которых я наконец-то приглашал в кино, — так вот, они улыбались и отвечали, что уже вышли замуж.

Зарубин был чем-то возбужден. Он рассеянно походил по комнате, выглянул за дверь, затем осторожно положил папку на стол.

— Мы сейчас… — он щелкнул себя по челюсти. — Кстати, Великанов, ты не знаешь, отчего появился этот жест? — Он повторил движение, и Николай заметил, как нарочито залихватски это у него получается.

Зарубин сам себе ответил:

— Наш Карпухин объясняет это тем, что в незапамятные времена некий пьяный студент-медик нижнечелюстной нерв перевел с латыни как «смазочный». С точки зрения науки…

— В честь чего ты затеял? — перебил его Великанов.

Дима хлопотал по хозяйству. Он присел около своей тумбочки. Там было все аккуратно разложено — в своем достатке любил человек порядок. Он не ответил. Суетливо выложил свои запасы на стол, продолжал заполошно:

— Эта версия ставит перед нами другой вопрос: откуда произошло такое обозначение выпивки — «смазать»?

Дима напоминал человека, впервые употребившего бранное слово, — уличная вульгарность не шла ему. Разложив еду на столе, он окинул взглядом комнату. Передохнул. Поделился с Великановым своими соображениями:

— У нас прилично, правда? Лично меня не пугает общежитие. Как в электричке: входят, выходят, и как будто куда-то несешься.

— У тебя что, день рождения? — опять спросил Николай.

Дима махнул рукой:

— Нет, просто, честно сказать, давно не пил. А как тут пить? Печень, брат… — Он достал две бутылки вина и откупорил обе. — Меня интересует, чего стоит этот знаменитый естественный отбор, если человечество пьет тысячелетия, а природа в смысле укрепления печени ничего не предпринимает? Досадная проблема. И главное — алкоголем в научных институтах по-настоящему не занимаются. Святые объявили тему исчерпанной…

Сидя на кровати, Великанов соображал, какого черта Зарубину понадобилась его компания. У ребят установились с Димой отношения, исключающие всякую близость. Посмеивались, терпели, не принимали всерьез — не очень вредный, но нудный и чужой человек. Пить с ним не хотелось, но обижать лишний раз — тоже. И так обижают.

Дима, разливая вино, без умолку говорил:

— Раньше я любил приезжать в город. В городе, как мне кажется, больше перемен. А сейчас такое время, что именно перемены и умиляют людей. Если ты помнишь, в книгах не такого уж далекого прошлого нам предлагались герои, которых умиляло противоположное — отсутствие перемен…

Великанов сел за стол. Они выпили. Вино отдавало дрожжами. Зарубин поспешно закусил и, не прибегая к хитрым ораторским переходам, перешел на другую тему:

— Меня, потому что я сын своего времени, меня не удивляют земные тайны, скажем — тайны нефти и этой самой… магмы. Мне подавайте космические тайны — тайны Марса и Венеры!

Великанов молчал, но Зарубину было вполне достаточно и молчания собеседника. Диме не следует пить, учитывая, что алкоголь развязывает язык. — Да здравствует природа, неспособная наградить всех здоровой печенью!

Зарубин — находка для сельской медицины. С больными он может разговаривать как угодно долго. И о достатке расспросит, и о сыночке, который в солдатах, и выругает в дозволенных выражениях за то, что у больного помойка не в порядке, мухи на всю улицу…

Так, по крайней мере, говорили о Дмитрии Ивановиче.

Здесь, в областной больнице, работает терапевт, кандидат наук. Старый, земского закала врач. Но больные не любят, этого врача. Его лечение чересчур напоминает их обычный режим: зарядка, свежий воздух, разнообразное питание. Они считают такую терапию почти шарлатанством. А сами никогда в жизни не делали зарядки, да и свежим воздухом дышат по дороге на работу и обратно. Больному нужен чародейский укол или уж, во всяком случае, таинственная латынь рецепта.

Говорят, Дима может прописать чертову дюжину лекарств и при этом не забывает предупредить, что принимать их надо так-то и так-то, а пища должна быть нежирной, а запивать порошочек следует морсом из клюквы, а не какой-нибудь водой или, боже упаси, некипяченым молоком.

Великанов смотрел на Зарубина, и в откровенное мнение о нем мало-помалу вливалась струйка доброжелательства. Ему казалось, что сейчас он бесконечно глубоко понимает этого человека, и если в нем не все мудро и красиво, то простить ему можно многое. Фигура, которая видна насквозь, внушает жалость, а не отвращение.

Дима, поглядывая вприщурку на симпатичную после ремонта комнату, как бы между прочим сказал:

— А я новость узнал — ай-яй-яй! — он сокрушенно покачал головой, увидел внимательные глаза Великанова, хотел подлить вина, но тот отодвинул стакан.

— Выкладывай!

Что-то Николаю не понравилось в суетливом движении рук Зарубина, вцепившихся в бутылку. Прячет трезвые глаза. Подыскивает фразу.

Прошло хмельное умиротворение.

— Напасть какая-то на нас, — говорил Зарубин. — Я проглядел столбняк и сам себя готов высечь, никому бы такого не простил, коль скоро зашла бы речь… У Золотарева… Золотареву не позавидуешь. Его не статья спасет газетная, а рука. Только рука не всегда голова. У меня, правда, есть… Это действительно голова… У тебя — с женой… Ну и судьба! Как будто хирургу, работающему не за страх, а за совесть, нервы не нужны. Один Карпухин — как мотылек. Птичка божия не знает… Как там? Но и его может скрутить, ибо легкомыслие в наше время — это, так сказать, расходная статья. И не таких скручивает. Вот Глушко, например… Никак не думал…

— Дима, а ты не можешь мне популярно разъяснить, почему редька растет хвостом вниз? — спросил Великанов.

— Зарубин поджал губы. Хотел разлить вино, но, взглянув на Николая, не решился.

— Могу и молчать, но самое интересное — про Глушко.

— Все равно ведь расскажешь.

— Почему?

— Потому что ради этого и затеял выпивку.

Под столом — стучали зарубинские туфли. После слов Николая шлепанье прекратилось. Дима озадаченно размышлял. Нагнулся, поправил съехавшие носки. Вышел из-за стола, заговорил, потирая пухлые руки:

— Ты чертовски прав. У тебя удивительная способность ясно видеть. Я и взываю к этой твоей способности… — Он передохнул и, подождав, пока Великанов закурит, продолжал: — У невесты Глушко нашлась ее настоящая мать. Это бы ничего, нашлась — ну и на радость. Но дело в том, что мамочка и слова доброго не стоит. По логике вещей, счастливой невесте лучше бы пребывать в неведении, лучше бы не знать, что ее когда-то бросили, а мама сменила нескольких мужей, сидела в тюрьме, торговала платками…

Зарубин погладил вспотевшую лысину. Потянулся к стакану, долил себе из бутылки.

— Все запутано, ужасно запутано, — жаловался Дима. — Дело может утрясти один человек. К сожалению, это не та голова, о которой я упомянул. Проходимец, захребетник. Я говорю о братце нашей Щаповой. Будет тебе известно, что он числится мужем этой самой Микешиной. Помнишь, Глушко оперировал ребенка с ущемленной грыжей?

Великанов смял сигарету в пепельнице, хрустнул пальцами.

— А Микешина и есть… хе-хе… будущая теща Глушко, — добавил Зарубин.

«Ему бы хлеб на обушке молотить, — думал Николай, — ни одного зерна не просыплет. Методичен, расчетлив, осмотрителен. Прикрывается сердобольностью, а ему, похоже, никакого дела нет до Глушко».

Великанов помнит Микешину. Положение на самом деле скверное. Надо взять себя в руки и постараться не избить Зарубина.

— Ты хочешь, чтобы я посоветовал Сашке?..

— Ну да! — обрадовался Зарубин. — Ты посуди сам: как только всплывет история Клары Архиповны, Щапов осуществит свою угрозу, расскажет… Представляешь, накануне свадьбы? Это же настоящее потрясение для Сашкиной невесты. А Клара что? Мелкий воришка. Она сама уйдет из больницы, и все будет нормально.

Выпив глоток вина, он осторожно обмолвился:

— Между прочим, Щапова и тебе может насолить…

— Никакая рука не спасет? — резко спросил Великанов и встал.

— Спасти-то — как тебе сказать… трудно будет.

— Вот что, Зарубин, деньги я тебе верну.

— Какие деньги?

— За обе бутылки. Считай, сегодня я пил в одиночку. Просто у меня было скверное настроение, и я пил один. Думал о выжигах и пил. Понятно?

Он наступал на Зарубина, чувствуя, как наливаются кулаки в карманах. Зарубин метнулся к двери и испуганно остановился.

В комнату вошел Карпухин.

— А, милые, — сказал Виталий, — нахимичились? Дайте отведать! Хочу сегодня быть стелькообразным и дрезиноподобным!

Женщину усложняют сами мужчины

Трамвай гремуч и медлителен. Скоро цивилизация отправит его на свалку. Надо привыкать к этой мысли, но Валя почему-то предпочла трамвай. Она перепугалась, когда Карпухин предложил ей поехать на такси. Его восхищала простота Вали. Оказывается, женщину усложняют сами мужчины А может быть, это талант — быть простым? Но против такой мысли возражала его собственная простота, которая — это он знал точно — и не пахла талантом.

Медленно отползали к городу большие дома, трубастые заводы, строящиеся кварталы. Чувствовалась городская периферия. Трамвай на остановках подбирал по человеку. Кондукторша от безделья считала выручку.

Карпухина коснулся острый локоток Вали. Она смотрела в окно, и он почти слышал слова, которые она не произносила: ее полуоткрытый рот, ее глаза выдавали восторг первооткрывателя. Девушку, казалось, не задевала проза шумного и медленного передвижения, усталые и будничные лица пассажиров и кондукторши, считавшей деньги. Она дотронулась до его руки и сказала: «Смотрите!» Он посмотрел в окно, его тоже удивило одиночество высокого дома с большим забором из грубых досок. Но потом он понял, что она смотрит на машину — в кузове пели песню, у гармониста кричали красные меха гармошки. И он опять удивился, и ему тоже это понравилось, как будто Валя снабдила его другим зрением, способным видеть все впервые.

Сзади женщина что-то говорила о театре. Другая перебила ее:

— Вчера мыла голову яйцом, а сегодня кефиром, целую бутылку истратила…

Загоревший гражданин оторвался от газеты, посмотрел на молодых кумушек. У загоревшего гражданина на фоне окна просвечивалась изрешеченная солнцем соломенная шляпа.

Валя легко спрыгнула с подножки, когда трамвай обогнул павильон конечной остановки. Слева, не одолев овраг, застыли мелкие домики, которыми обрастают старые города. Справа, прижатый городской чертой, устроился кирпичный завод.

Они пошли по проселочной дороге. Ее беззаботные туфельки оставляли в пыли детские следы. Он едва не закричал от радости, почувствовав в себе следопыта. А она засмеялась, сорвала крупную ромашку и снова наградила его своим зрением: он никогда не видел такой белой и красивой ромашки с тугой желтой пуговкой в центре.

— Познакомитесь с моей мамой, — сказала она.

Эта фраза прозвучала иначе, чем тогда, когда ей впервые пришло в голову съездить к маме вместе с ним. Он весело поправил очки. В ее голосе такое богатство оттенков! Кажется, она поведала много-много, а на самом деле не сказала и десятка фраз. В ней было столько музыки, в этой маленькой и немногословной девушке! И черт знает почему совсем недавно, уже зная о существовании Вали, он был увлечен красавицей Степановой и еще этой Асей!

Валя шла быстрым легким шагом. Он смущенно шагал за ней, притормаживал, чтобы не заглядеться на нее сбоку: она заметит, и оба смутятся.

Впереди скрипела телега с сеном. Он любовался живописной кипой, вслушивался в скрип колес, и это отгоняло страх, заползавший в душу при малейшей попытке представить, какая она, ее мама, и что он ей скажет при встрече.

Некоторое время они шли за телегой. Паренек, сидевший наверху, поглядывал на них вприщурку — то ли от солнца, то ли насмешливый был парень. Телега везла полевые запахи, поле звенело от птичьих пересвистов, девушка шла легкая и радостная — от всего этого Карпухин едва не стал читать стихи, но посмотрел на паренька и не решился. А в мозгу, подлаживаясь под шаг, крутились нахальные рифмы, звучали в темпе марша: «Первым делом, первым делом — Пиранделло…» Позвольте, при чем здесь Пиранделло?

Через несколько минут они наконец-то свернули вправо, прочь от скрипучей телеги и насмешливого парня. С пригорка стало видно, как в скопище зеленых ракит белым торцом домика, жирным мазком красной крыши проглядывала деревня.

— У Бориса Стрельникова начался отек легких, — вздохнув, сообщила Валя.

Он широко шагнул и поравнялся с ней. Спросил, нервно пряча руки:

— И что же теперь?

— Анатолий Ефимович сказал, что нужно делать горлосечение.

— Трахеостомию, — кивнул он. — Знаете, Валя, я чувствую себя в ужасном положении. Жизнь подтолкнула меня в передний угол медицины — в хирургию. Я готов упасть на колени перед ее светилами — это в моем характере. Но одного обожания для хирурга мало. Скажите, только честно, стоит мне заниматься хирургией?

Ее глаза засмеялись. Он даже закашлялся от этого сияния, от такой голубизны ее глаз. Где-то он читал старчески холодную научную фразу, что красота глаз — в сущности, хороший обмен веществ. Боже, какой скопец это выдумал?

— Вы странный, Виталий Петрович.

— Виталий Петрович! — изумился Карпухин. — Меня никто так не называл, даже в моей районной больнице. Так в чем странности этого самого Виталия Петровича? — Он тоже засмеялся, решив, что больше не робеет перед ней и что скромный свой талантик молчальника он растерял на этом поле, и — черт с ним! — наверное, навсегда.

— Как это жизнь может подтолкнуть? — она покачала головой.

Он нетерпеливо взъерошил волосы. Ожесточенно вышагивая по пыли, сказал скороговоркой:

— Прекрасно! Значит, не может?

— Научить — да, а заставить делать то, в чем ты не видишь смысла…

Как всегда, у него запотели очки от волнения, и он торопливо их протер, пряча от нее беспомощные глаза.

— Валя, вы прелесть, у вас большое сердце, если вы каждую оплеуху называете опытом и учебой. А вот меня в свое время вызвал главный врач и сказал: «У нас нет ставки невропатолога. Поезжайте, поучитесь хирургии». Вот я и поехал. Из меня получится штатная единица, способная заполнить прочерк в денежной ведомости. А настоящего хирурга не получится.

Кажется, он ее не убедил, но больше убеждать не стал, боясь показаться болтливым, а это было бы истинной правдой.

Слева между холмов вспыхнула речка и погасла — утонула в зеленых берегах. На горизонте набухали розовые облака. Пошел ветерок, и доноситься стали запахи разогретой деревни.

— Это хорошо, что вы так говорите, — помолчав, ответила она. — Хорошо, когда человек немножко недооценивает себя. А из вас обязательно получится хороший врач. И вовсе хирургия не передний угол медицины. Даже обидно за терапию, за акушерство…

Валю приятно было слушать. Он отдыхал от словесных битв, которые разражались за круглым столом, и вместе с тем безо всякого напряжения до его сознания доходило, что в ее простоте много здравого смысла и доброжелательности.

— Природа, — признался он, потому что ему ужасно захотелось разоблачить себя, — природа, когда варила мой характер, переборщила со специями и накидала в мой сосуд позерства, краснобайства — в общем всякой чепухи. И получилось такое варево — рот обожжет, а сытым себя человечество не почувствует.

Из-за оврага, из-за пыльного вишенья показались трубы крайних домов, крыши, наличники, аккуратные заборы, журавли над колодцами, лавки под окнами, настороженные петухи на улице. Над крыльцом, прибитая в наклон, выцветала вывеска — магазин.

— Вот мой медпункт, — воскликнула Валя.

Новый, еще не успевший потемнеть домик. Белые занавески на окнах. Пахнет медициной, и от этого запаха чувствуешь, что находишься где-то на грани совершенства. Отпадает необходимость обвинять себя в никчемности и верхоглядстве. Этот запах сообщает уверенность, что ты нужен людям.

— Зайдем? — предложил Карпухин.

Она испуганно потянула его за руку.

— Мне всегда стыдно заходить сюда. У сестры заболел ребенок, и я переехала к ней в город. А на медпункте целый месяц никого не было.

Девушка раскланивалась со встречными. Ей кивали с улыбкой, называли по имени-отчеству. Чувствовалось, что ее любили и не было у людей на нее зла.

Она остановилась у калитки, откинула со столбика ременную петельку. У него вперебой пошло сердце, когда он увидел внимательное лицо женщины, повернувшейся к ним. Вдоль забора росли георгины, тянулась повилика, опутывая забор. А в огороде нацелились на солнце подсолнухи.

Валя бросилась к матери. До Виталия донеслись слова девушки, от которых ему стало жарко: «Он такой хороший…» Клавдия Павловна смущенно протянула руку. Он пробормотал свое имя и заметил, что у нее голубые, как у дочери, глаза и что она еще молодая, и в голосе у нее много доброты.

— Что ж это я? Проходите! — хлопотливо спохватилась Клавдия Павловна.

Испугавшись чистоты крылечка, он нагнулся и стал вытирать свои пропыленные туфли краешком брошенной тряпки, а сзади почти крикнула Клавдия Павловна:

— Да что вы! К нашему полу ничего не пристанет.

На цыпочках Виталий поплыл по лоции чистенького половичка, приведшего его в большую комнату. А там уже кружилась посредине, закинув руки за голову, счастливая Валентина, как будто год не была дома. Он смотрел на нее с восторгом, даже не сразу отвел глаза, когда вошла Клавдия Павловна. А надо бы отвести, неудобно…

— Сейчас придет Женя, — сказала мама.

— Это мой брат, — пояснила Валя. — Он тракторист, помните, я говорила?

Он помнил. Он все помнил. Отец умер в больнице, и этим была решена судьба дочери, тогда еще едва задумывавшейся над своей будущей профессией, — она станет медиком. А папа был коммунистом, приехал сюда после войны из города поднимать колхоз.

Его портрет висел в простенке. Улыбающееся лицо, распахнутый ворот полосатой рубахи.

Валя села рядом с Карпухиным. Он не выдержал, дотронулся до ее плеча, но так ничего и не сказал, только посмотрел в ее посиневшие глаза.

На столе возникла скатерть-самобранка. Запотевшая бутылка, свежие огурцы, запахло жареным, печеным, запахло погребом и огородом.

Почему самобранка? Бранит себя за промедление и скромность?

Снаружи сквозь кухонные шумы донесся женский голос. Ему ответил голос Клавдии Павловны. Валя вышла и вернулась через несколько минут немножко смущенная и растерянная. Она остановилась у стола и сбивчиво объяснила:

— Тетя Шура, соседка наша, откуда она узнала — даже удивительно… Мама ей говорит, что неудобно, а я все-таки решила попросить вас… В общем головные боли у нее, и она к городскому доктору пришла…

Он вскочил с дивана. Ему хотелось сказать в назидательном духе насчет того, что это долг порядочного медика, но его уже вынесло в другую комнату.

Старая женщина встала, увидев долговязого доктора в очках, и робко поздоровалась. Карпухин вытащил из кармана молоточек, с которым не расставался после драки на вечере. В молоточке есть что-то факирское. В глазах пациентов он компенсирует недостающую доктору солидность.

Он выслушал пространный рассказ женщины о своей болезни. Про то, как лечилась во многих больницах, изверилась в докторах и все-таки не упускала возможности попытать нового врача. Несколько раз в комнату заходили Валя и Клавдия Павловна, но старушка не замечала их нетерпения.

Карпухину очень скоро стало все ясно. Но в подобных случаях непременно нужен ритуал, некое таинство, чтобы не вызвать у пациента полного разочарования в медицине. И он простукивал грудную клетку старушки, проверял рефлексы.

Гипертоническая болезнь, выраженный склероз. Что прикажете делать? Виталий просмотрел ее многочисленные, аккуратно сложенные рецепты, подробно объяснил режим, рациональное питание и другие вопросы терапии. Он не перебивал ее, но умело использовал передышки в рассказе женщины, зная из опыта, что, как ни странно, люди чаще приходят рассказывать врачу, а не выслушивать его. В заключение он посоветовал ей попить топяную сушеницу, о которой вычитал в «Лекарственных растениях». Работа в районе научила его ценить народный опыт, хотя Карпухин знал: что многие из его коллег в угоду научному скепсису называют это чуть ли не знахарством.

— Хоть бы половчало, — вздохнула женщина и протянула Виталию три рубля, — а то вот в левой руке боль очувствляет…

Ему пришлось сделать строгое лицо, чтобы избежать упрашиваний. Она завязала деньги в платок и с порога поблагодарила:

— Дай тебе бог хорошую жену!

Увидев Валю, он махнул рукой и сказал:

— Для таких, как я, нужно, чтобы жена была по совместительству министром общественного порядка.

Клавдия Павловна проводила старуху и объяснила, сглаживая неловкое для горожанина впечатление от визита:

— Жизнь у нее тяжелая была. Муж ее только что печкой не бил…

Скоро пришел Евгений. Он долго фыркал под умывальником, потом с полотенцем через плечо подошел к Карпухину и протянул руку.

За столом разговор сначала не клеился. Брат смотрел на Карпухина не то что недружелюбно, а как-то выжидательно. Наверное, все братья симпатичных сестер становятся похожи друг на друга перед лицом вот такой долговязой опасности.

Клавдия Павловна взглянула на портрет мужа, и у нее неожиданно вырвались слова, от которых она сама притихла и покраснела:

— Вот бы посмотрел отец…

Сын закашлялся, зло отодвинул тарелку. Валя подхватила из рук матери блюдо с курицей и стала поспешно обходить стол.

— Папа не любил кур в хозяйстве, — засмеялась она, — просто ненавидел. Если курица заходила на веранду, он ей сворачивал голову.

Брат кивнул, оценив находчивость сестры.

— И еще он не любил, когда какой-нибудь начальник пообещает: «Мы этот вопрос решим…» Вот не любил! Он говорил, что это есть хитрость у бюрократов — «решим вопрос». А бюрократам он тоже готов был головы того…

Карпухин не смутился, все шло нормально. Если бы это происходило за круглым столом общежития, Виталий уже что-нибудь выдал бы в гривуазном духе. Только одно тревожило Карпухина: что скажут ребята, когда узнают, где он был. Уж наверняка Зарубин сплетет сеть из причастных и деепричастных оборотов, в которой станет биться жиденькая мысль.

— Между прочим, — говорила Валя, поглядывая на Карпухина, — с ним здесь работала Клара Архиповна Щапова, она знает, как он не любил бюрократов.

— Вот как? — встрепенулся Виталий.

— Она была бухгалтером, — объяснила Клавдия Павловна.

— И проворовалась, — буркнул Женя, наливая в рюмки.

Виталий, чтобы не оборвалась тоненькая ниточка интересного разговора, заметил:

— Веселая женщина. Быть ей конферансье в тюремной самодеятельности.

Мать улыбнулась, словно что-то вспомнила, да не стала говорить. Сын выпил рюмку, похрустел огурцом.

— Не посадили ее, выкрутилась, — сказал.

— Зато потом на мне отыгрывалась, — вздохнула Валя, — не принимала на работу, крутила…

— Ладно вам, — запротестовала мать. — Очень интересно это доктору слушать.

— Вы все время будете в травматологическом отделении? — спросила Валя.

— Нет, скоро перехожу в хирургическое. Травматология уже надоела. Вечно в гипсе вымазан. Идешь но улице, а старухи судачат: «Смотри-ка, маляром работает, а одет-то прилично и шляпу избоченил!»

Когда встали из-за стола, к Виталию вернулось ощущение времени. Они с Валей вышли на веранду. На сарае позади дома бегали солнечные зайчики от раскрытых окон, которыми играл ветер. Добродушного вида пугало в подсолнухах растопырило рваные рукава.

— В расчете на птичий умишко? — кивнул Виталий в сторону огорода.

— Что? — не поняла Валя.

— Да нет, просто так. Значит, я пойду…

Ему стало грустно. На минуту показалось, что это конец. Завтра при встрече она пройдет мимо, опустив глаза. А он не найдет в себе смелости остановить ее. Так не раз уже случалось с другими знакомыми девушками. Поэтому Карпухин не любил девушек с повадками цариц. Чопорные, надменные, с короткой памятью, они напоминали ему кошек, которые на улице дичают и не узнают хозяина, не подходят, как их ни зови. А ведь сидели на коленях…

Он посмотрел в ее глаза и сразу же забыл о царицах и кошках. Валя стояла совсем рядом, запрокинув голову, маленькая, тоненькая, с пышной, как и положено в этом году, прической. И вот такая невиданная сумела затмить собой красоту Аси и Гали Степановой.

— Я приеду завтра, успею к работе. Сестра сегодня свободна, и я побуду с мамой.

Мама мелькала то с посудным полотенцем, то с кипой высохшего белья. Женя в комнате подпевал репродуктору. Странно, что Виталия больше не пугала простота отношений с Валей Филимоновой — та самая простота, которая в глазах иных людей сама по себе не существует, а только скрывает за собой нечто такое… Ух, эти сплетники!

— Ты ухаживаешь за ребенком сестры? — Сказал «ты» и не заметил. Уже потом догадался по необычному звучанию вопроса.

— Я делаю Ларисе массаж. Она болела полиомиелитом.

Он порывисто пожал ее руку и сбежал с крыльца. Не оглядываясь пошел мимо бревен у забора, мимо молодых тополей, озадаченных кумушек и расцвеченных закатом окон.

А вы не слыхали, а вы не слыхали, что будут закаты имени Вали?

В конце улицы повернулся, чтобы посмотреть на ее дом, и налетел на бабку с коромыслом.

— У-у, селедок обожрался! — довольно добродушно отметила бабка, останавливаясь и успокаивая ведра.

А вы и не знали, а вы и не знали, что будут рассветы имени Вали?

Уже в поле, там, где дорога разделилась на две, он немножко пришел в себя. Какого черта человек торопится? Вспомнилось добродушное огородное пугало, Клавдия Павловна, мелькавшая с полотенцем. Вот если бы она не ходила туда-назад… И врезалась в память железная крыша их дома. — Он посмотрел на нее в конце улицы и налетел на тетку. Вода из ведер плеснула на его ботинки, и сейчас они покрылись пыльными пятнами. И запомнился чистенький их двор с солнечными зайчиками от раскрытых окон.

Над городом вовсю горел закат. Дома на его фоне темнели скучно и однообразно. Природа — великий пиротехник. Облака подсвечены снизу и подсинены сверху. А солнце похоже на большую красную женскую пуговицу — это уже не пиротехника, сравнение заимствовано у парижских домов модели «От кутюр».

Виталий пошел по правой дороге через железнодорожный переезд. До города так ближе, а что отсюда не ходят автобусы — это сейчас не играет для Виталия никакой роли. На переезде он пропустил поезд. Под откосом девочки махали мелькающим вагонам — ромашки в руках, платьица треплет поднявшийся ветер. Вот об этом бы писать стихи!

Карпухин задумался над своим затянувшимся благополучием. Ему стало досадно. Вот теперь и любовь пришла. Она окрыляет и, как говорят, одновременно подрезает крылышки. Стоп! Чужие слова, пошлятина, трезвость, которой любят похваляться юнцы, не почувствовавшие настоящей романтики.

Он петлял по старым улицам. На них напористо наступал город силикатного кирпича, башенных кранов и горячих, дымящихся асфальтовых котлов. Было жарко, пахло рабочими спецовками.

А разве это трезвость — устать раньше времени? Не таскал тачки, не сушил в первых бараках портянки над плитой, не пел про ЛЭП-500 — устал на загородной даче…

Ладно, отбросим тачки и первые бараки. Я люблю остряков. Ей-богу, я мог бы принять абстракционистов, если бы знал, что они шутят. Мне так и кажется, что какой-нибудь Карл Кнейтс завтра заявит через газету: «Хватит, посмеялись, и баста! Пора приниматься за настоящую работу». Но уж если это серьезно, то позвольте усомниться в этом притягательном словечке — новаторство. Какое уж тут к черту новаторство, если формалисты все на одно лицо. Господи, да вас же пересажать надо за плагиат!

Рассеянно оглядевшись, Виталий попытался вспомнить, почему начал с усталости, а кончил формализмом. Он даже вздрогнул, когда его окликнули. Сзади деловито шагал Дима Зарубин — человек, похожий на бандероль со штампом «Недозволенного вложения нет».

— Привет, Дима, откуда шлепаешь?

Дима одет в потрепанный костюм, который можно выворачивать наизнанку, не проигрывая в презентабельности. В копошащихся бровях Зарубина прячется озабоченность. Он неопределенно машет рукой и так же неопределенно отвечает:

— Знаешь ли, случается еще испытывать трудности… Сам понимаешь — мужчина, обремененный семьей…

Карпухин расхохотался.

— Так-так, Дима, значит, жизнь не столько хороша, сколько удивительна?

— У тебя, Карпухин, прямо-таки шулерская способность передергивать, — ответил Зарубин, довольный, что отвел чудака от щепетильного предмета. «Откуда шлепаешь?» Тоже мне, любопытный. — Вот заведешь семью и узнаешь, что не все так просто, как в юношеских снах. У меня сейчас семья в районе, а я в городе — типичный пример неустроенности…

— Заботы стреноженного пола? — поинтересовался Виталька.

Не обидевшись, Дима мягко и поучительно продолжал:

— Я не люблю хамства, Карпухин, и если в тебе развито чувство справедливости, то ты должен вспомнить, что ни разу не слыхал от меня грязную брань. Я хотел сказать: разные мелочи в конце концов действуют на психику и понуждают к решительным мерам. Жена пишет, как ей там трудно одной с ребенком. Ездить к ним каждую неделю ощутительно для кармана.

— Мужчина рожден для транзита, — беспечно бросил Карпухин.

— Вот-вот, поэтому мы и решили…

Он оборвал фразу и внимательно посмотрел на Виталия. Тот шел, поглядывая на недавний пустырь, сейчас сплошь застроенный и заваленный мусором. В проемах окон вспыхивали голубые огни сварки. Краны расфасовывали груз по верхним этажам.

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Зарубин.

— В следующую среду, в три часа ночи исполнится двадцать четыре.

— Хе! — воскликнул Зарубин. — А мне уже… Во всяком случае, в мои годы пора о себе позаботиться.

Карпухин кое-что понимал, но тема разговора его решительно не интересовала. Переезд семьи Зарубина в город мало что добавлял к характеристике главы семейства. Большой транзит для настоящего мужчины — это что-нибудь неисхоженное, необжитое. Чтобы в бараке стоял запах тобою же сложенной и растопленной печки, чтобы тебе, а не кому-то первым скрипом скрипели струганые полы и чтобы твое дыхание оставило первый задумчивый кружок на промерзшем стекле.

— …и, следовательно, она выполняла приказ заместителя главного врача, — вслушивался он в голос Зарубина, — и вписывала этих людей, необходимых для строительства, в ведомости отделений. Получается парадокс: финансовая дисциплина заставляет нарушать дисциплину финансов, — Дима засмеялся каламбуру.

Виталий не заметил словесного пируэта, с помощью которого Зарубин переметнулся на новую тему, однако новая тема насторожила Карпухина.

— Ну конечно, Щапова злоупотребляла доверием. Это нехорошо. Но это же мелкое воровство, то самое, которое служит громоотводом для крупных хищений и которые остаются нераскрытыми.

— Ты к чему? — удивился Виталий. Обычно критический демон Зарубина становился похож на ягненка, когда речь заходила о больничном начальстве или, боже упаси, о городских властях.

— А к тому, что Щапова не вынесла искушения. Перед ней положили стопочку хрустящих рублей, администрация положила. И ее попутал дьявол. А скажи, признайся откровенно, кто из нас пятерых, — ну ты понимаешь меня, я по-дружески, — кто из нас остался бы с чистой совестью перед таким искусом?

— К сожалению, я знаю одного, который бы клюнул…

На дороге трещал бульдозер, тыкался в кучу строительного мусора. Зарубин опасливо обогнул его сзади. Карпухин, прыгая по кирпичам, проскочил спереди. Дима что-то кричал, но ничего нельзя было понять из-за грохота.

— Почему я ратую за снисхождение к Щаповой? — Зарубин догнал Карпухина и отдышался. — Мне жалко Глушко. Послушай, и ты сам убедишься, насколько все деликатно. Знаешь ли ты, что у Глушко есть невеста? Она скоро приедет, надеюсь, мы оценим ее с точки зрения посторонних и незаинтересованных мужчин… Она студентка, и у нее здесь живет мама, Дарья Петровна Соколова. И вот — обрати внимание на эту роковую зависимость — как только история со Щаповой станет известна главному врачу, Сашкина невеста узнает, что Дарья Петровна вовсе и не мать ей. А ее родная мама — женщина, как бы это сказать тебе, без этакого романтического флера, ну не святая, что ли… Глушко знает мамашу. Да и ты, возможно, видел — лежала в детской хирургии. Кажется, сегодня выписалась. У ее сына — получается, и брата Сашкиной невесты — была ущемленная грыжа, и Глушко его оперировал, еще не зная о родственных отношениях…

У Карпухина потемнело в глазах. Он взял Зарубина за серый лацкан и стал говорить, сдерживаясь, чтобы не выпалить скороговоркой:

— Ты серая гниль и луковичный клещ. Ты сделал себя брюхоногим, избавился от трудной обязанности быть человеком. Зачем ты шантажируешь? Думаешь, это напугает Сашку? А ты пойди, оскомина, к этой Щаповой и посоветуй ей молча сесть в тюрьму, если у нее осталась хоть капля совести. Молчишь, ханжа?

Виталий отпустил лацкан. Шагая прочь от Зарубина, он чувствовал, как болят у него от напряжения пальцы правой руки.

Мужчина на ошибках учится, а женщина….

женщина ищет после своих ошибок

седые полосы

В отдел заглянула Вера. У молодой сотрудницы лицо застенчивое и просительное. Ей не терпится узнать мнение Тони о рассказе. Всегда она ходит по редакции робко и бесшумно и краснеет, когда читают ее информашки. Вера полна романтических воспоминаний о своем заводе и постоянно призывает их на помощь, чтобы не казаться безоружной в разговоре с опытными журналистами. «А у нас в многотиражке…» — возражает она. Так и прозвали ее остряки Многотиражкой.

Она выглядывает из-за двери. Застенчивость сделала ее догадливой. Вера уже знает, что Антонина Валерьяновна не успела прочесть рассказ. Может быть, поэтому она пытается придать своему лицу деловое выражение и входит более решительно, чем всегда.

Тоня виновато улыбается:

— Не успела, Верочка. Я возьму домой.

— Ну что вы! — испугалась девушка. — Зачем же? Еще и дома работать…

Милая девушка. Тоня засмеялась, глядя на ее личико с порозовевшими щеками.

— Верочка, ко мне совсем не часто обращаются с такими просьбами. Я просто рада буду помочь…

У Веры синие глаза. Наверное, ее студент хороший парень, если эта девушка не ошиблась. К сожалению, и такие ошибаются. Возможно, они ошибаются даже чаще, чем другие, а может, нам заметнее их горе, и мы страдаем вместе с ними.

Тоня вздохнула. Верочка бросила на нее испуганный взгляд, а через секунду посмотрела на часы. Рабочий день кончился. Из коридора доносились голоса и смех. В секретариате включили приемник, захлебывающийся голос спортивного комментатора потерялся в реве стадиона.

— Он из педагогического? — спросила Тоня.

Верочка обрадованно закивала.

— Мне показалось, что в его рассказе есть какая-то интересная неожиданность. А сам он ужасно рассудительный… И много ездит по районам. Недавно на практику уехал, хотя мог остаться в городе.

В комнату стремительно вошел замредактора Устинов, непривычно взъерошенный и радостный.

— Всё, — заявил он, — эпопея закончилась. — Став заместителем редактора, он усвоил солидную привычку подчеркивать свои слова энергичным постукиванием по столу. — Я получил квартиру. Три комнаты. Это вам не какой-нибудь приют убогого чухонца. — Павел Борисович повернулся к Верочке и спросил — Как у вас в многотиражке отмечали такие события?

Девушка смутилась. На ней ладно сидело неяркое платье. Злые модницы, глядя на нее, промолчат, потому что с легкой душой могут говорить только о плохих покроях и плохих фигурах.

Устинов не стал дожидаться ответа.

— Коньяк пьете? Все равно быть коньяку.

Тоня собрала бумаги. Надо сдать материалы на машинку.

— Антонина Валерьяновна, у меня к вам просьба, — остановил ее замредактора. — Вернее, к вашему мужу. — Устинов расхаживал по комнате, трогал усики. — Мне хотелось бы обсудить с художником интерьерчик. Как вы думаете, поможет мне… э-э… Васильев?

В сущности, она сама во всем виновата. Правда, Устинов никогда не отличался тактичностью, и все-таки откуда ему знать, что Тоня сейчас от Васильева дальше, чем кто бы то ни был?

Она ответила что-то неопределенное. Верочка, как сама совесть, следила за ней широко открытыми глазами. Возможно, она обратила внимание на то, что Тоня никогда не говорила о своем муже и никто ее с ним не видел. Ее молодость, конечно, не умела прощать ошибок, и дай бог, чтобы она всегда была такой молодой.

Устинов ничего не понял. Он постучал по столу и сказал, что, во всяком случае, рассчитывает на дипломатичность Антонины Валерьяновны.

— Интерьер — это целая эмоциональная проблема, — назидательно заметил он, выходя из отдела.

— Пойдем? — Тоня облегченно вздохнула. — Я только отнесу это машинисткам.

Она взяла папку и открыла дверь. Вера увидела, как Антонина Валерьяновна испуганно остановилась и поправила прическу.

— Верочка, пожалуй, не ждите меня… А рассказ я обязательно прочту.

Девушка выскользнула в дверь. Молодой человек с худым скуластым лицом уступил ей дорогу.

Великанов и Тоня молча стояли друг против друга.

— Я сейчас, — поспешно проговорила Тоня и скрылась в соседней комнате.

Он подождал ее на лестничной площадке. Когда она подошла, он закурил сигарету. Мимо проходили люди, оживленно обсуждавшие матч. Николай молчал. Логика их отношений в последнее время неизбежно вела к разрыву. Возможно, ей неприятно его посещение.

Они остановились у двери лифта. Оттуда доносился стук и крики.

— Кто-то застрял, — нарушила она молчание. — Это с нашим лифтом часто бывает.

Надо о чем-то говорить. Он постоял у двери, потом стал спускаться по лестнице за Тоней.

— Ты по делу? — спросила она, когда они вышли на площадь.

— Нет.

Их обгоняли торопливые люди. У него отлегло от сердца, когда он заметил, как беспечно она помахивает сумочкой и разглядывает магазинные витрины.

— Впрочем, это тоже серьезное дело…

Тоня взглянула на него. И тогда к нему вернулось мужество.

— Хотел увидеть тебя…

Порывисто дунул ветер. На втором этаже дома, мимо которого они проходили, хлопнуло окно. Она придержала рукой разметавшиеся волосы и улыбнулась одними глазами. И вдруг он понял: она ждала его эти дни и их прогулка — не великодушие, которого он боялся.

— Посидим?

Они бегом перебежали улицу и свернули с тротуара за низкую железную ограду. Было шумно от раскачивающихся деревьев, и как-то сразу далеко они оказались от города, от раскаленных домов, от жарко распахнутых окон и от распластанных на горячем асфальте трамвайных рельсов.

Николай крутил в руках спички. Она задержала его руку, когда он полез в карман за сигаретами.

— Я встретил Васильева. Мне показалось, он идет в редакцию, и у меня все перевернулось…

— Он может зайти, — ответила она. — Надо поддерживать видимость благополучия в семье. Обманываем людей и самих себя…

Он понял, что ей неприятен разговор о муже, и заговорил о статье. Медики ее воспринимали по-разному. По-разному — это, наверное, то, что нужно журналисту?

Сказал банальную истину и ждал, что Тоня согласится с ней, но она сидела молча и смотрела куда-то мимо деревьев. Только через несколько минут ответила:

— Редактор сказал, что статья получилась объективистская. Но это уже не играет роли.

— Чепуха, — возразил он, — можно спорить о каких-то существенных деталях, но позиция автора, по-моему, ясна при всей сложности вопроса.

Тоня выпрямилась на скамейке. Нужно встать и уйти, сказала она себе. Уйти, не оглядываясь, не раздумывая, иначе чего стоит ее бессонная решимость уехать, посвятить себя сыну и работе, которая помогает забывать мелочи. И еще не видеть мелочи. И еще различать мелочи. Господи, эти мелочи!..

А через минуту оказалось, что уйти невозможно. Пришли другие мысли, и они тоже были сильны своей правдой и настойчиво диктовали свое. Коля сидит и не знает, как начать трудный разговор. Снова лезет за сигаретами, и она больше не останавливает его. Тоня тихо смеется, довольная своей властью. Женщине ничего не стоит принять мужскую минутную покорность за обещание вечного мира и благополучия.

Если бы за ее плечами не было такого горького опыта! Мужчина на ошибках учится, а женщина… женщина ищет после своих ошибок седые волосы.

— Расскажи что-нибудь, — просит он.

— Что? — спрашивает она и торопливо рассказывает о сыне: какой Сережка смешной и как ей трудно не сказать фразу, какую говорят все матери: мой сын лучше всех.

— Я приду к тебе, — твердо говорит Николай.

А она думает, глядя перед собой: не надо, не надо… И ей вспоминается их встреча на кладбище, когда она одно мгновение готова была остаться с ним и подождать его жену.

— Я найду тебя, если ты уедешь, — сказал он упрямо, и в ней все откликнулось на его слова, потому что она ждала их.

Он подвинулся к ней, взял ее ладонь в свои большие ладони с желтыми от табака пальцами.

— Зачем ты усложняешь? У нас и так все сложно.

— Ты хочешь упростить тем, что придешь ко мне?

— А ты тем, что уедешь отсюда?

— Значит — головой о стену?

Николай не выпускал ее руку. Вблизи он видел, как на ее тонкой шее взволнованно пульсировала сонная артерия.

Сонная… Ее можно видеть во сне.

Можно не спать, чувствуя ее биение.

— Мы уедем вдвоем, — сказал Николай. — Я тоже еще не вышел из поры романтиков. Ты мне все равно поверишь. Учти, я упрям. И люблю, — добавил он, крепко сжимая ее ладонь.

Она осторожно высвободила свою руку и тут же схватила его предплечье, когда он потянулся за сигаретой. Оба засмеялись.

Проходили редкие прохожие, которые, наверное, и минуту назад проходили, но они их не видели. Ветер утих. Было жарко. Откуда-то доносились ритмы «Болеро» Равеля — где-то открыли окна. Эти звуки вызывали у него представление о знойной пустыне и о верблюжьем караване: верблюды тяжело ступают по песку, мотаются тюки, позвякивают кривые сабли у людей с шоколадными лицами.

— А я вспомнил, где слышал тот вальс, — задумчиво проговорил Великанов. — Как ни странно, его любила играть моя жена.

— Мне пора, — вздохнула Тоня и встала. Она пошла сначала тихо, потом быстрее. У ворот обернулась, и он крикнул ей:

— Приду!

Юмор озонирует воздух.

Серьезная атмосфера

бедна кислородом, в ней

можно уснуть. Вспомни-ка

скучные собрания!

В ординаторской никого, кроме них, не было. Покачивалась кремовая занавеска у открытой фрамуги. По коридору изредка пробегали сестры.

Великанов нервно курил. Выходка жены его взбесила. У него не вызывало сомнений, что тупую, незрячую целеустремленность Великановой расчетливо использовали для шантажа. Жена могла убедиться: напоминание о былом счастье не делает человека счастливым, скорее наоборот. В этих условиях Щаповой не составило труда уговорить ее обратиться к главному врачу. При всей своей практичности Великанова, по-видимому, оставалась женщиной, у которой вопрос о семье заслонял все остальное. Оскорбленное женское самолюбие лишило ее возможности посмотреть глубже, делало ее старания упрямыми и безрассудными.

Но Николая сейчас беспокоило не это. Пусть его куда-то вызовут и, механически взяв под защиту несуществующую семью, будут говорить о моральном облике молодого человека и об ответственности его перед народом. Такова сила заявления: оно обязывает к истине, а формально на него достаточно отреагировать в угоду какому-то идеальному принципу, не берущему в расчет конкретные обстоятельства.

Час назад Великанов узнал, что его жена приходила к Липкину. Николай разыскал Глушко, опасаясь, как бы этот факт не повлиял на решение Саши. Разумеется, Николай хотел, чтобы Глушко не был от него зависим в вопросе, как поступать со Щаповой, и сейчас старался выяснить, известно ли Саше о разговоре Великановой с главным врачом.

Глушко готовился к хирургической конференции. Перед ним лежал ворох историй болезни, он листал их и, кажется, не очень слушал Николая. Глухой халат и надвинутая до бровей шапочка делали его непривычно сосредоточенным, и Великанов невольно спрашивал себя, не означает ли это, что Глушко в курсе последних событий. Но время от времени Саша брал в руки исписанные листы бумаги и читал вслух. И если фраза звучит коряво или напыщенно, он виновато улыбался. И Великанов, диктуя выправленный абзац, забывал о сигарете.

Наконец Глушко посмотрел на часы, спрятал истории болезни в стол и поднялся. Они вышли из кабинета. В конце коридора Глушко придержал Великанова за руку и свернул в изолятор. После светлого коридора в палате было совсем темно. У занавешенного одеялом окна стоял наркозный аппарат. В темноте всплыла фигура сестрички. Девушка встала со стула и поздоровалась с ними.

Мальчик на кровати дышал с пугающим свистом. Сестричка, нашарив ногой педаль, включила отсос. Глушко что-то сказал ей, и Великанов увидел, как короткими движениями она стала удалять слизь из трубки, вставленной в горло Бориса.

Каждый раз, заходя сюда, Николай чувствовал себя новичком, и им овладевало паническое убеждение, что из него никогда не получится хорошего хирурга. И имея в виду только себя, он думал, как медицина в многочисленных случаях теряет свое могущество от ошибки неуча, от самоуверенности ученого, от поспешности и медлительности, от легкомыслия и педантизма. И самое досадное в этом, что многовековой опыт миллионов людей пасует перед оплошностью одного человека.

Он вышел из палаты и зажмурился от света. Какая-то мамаша, положив на кушетку закутанного ребенка, оглядывала себя в зеркало. Она сняла больничный халат и провела рукой по седеющим волосам.

Его догнал Глушко.

Поравнявшись с Микешиной, Саша почувствовал, как трудно ему поставить эту женщину в ряд с другими, которых он провожал до двери и от которых выслушивал слова благодарности. Он наклонился над Петькой, потрепал его за подбородок.

— Что будете делать с сыном? — в упор спросил Микешину.

Она вскинула голову. В серых глазах стояла угрюмая тоска.

— В дом ребенка определю…

Николай Великанов только сейчас, глядя, как на скулах Глушко вспухли желваки, узнал Микешину. Он позавидовал спокойствию Саши, который в эту минуту не мог не думать о своей рано умершей матери.

Все мамы, когда их дети в беде, ведут себя так, словно им служит золотая рыбка: для них нет невозможного. Каково же сыновьям, которые в трудный час лишены этой святой, пусть воображаемой, но всегда всесильной поддержки?

На улице было душно. Низкое солнце зависло в тугих облаках над горизонтом. Грохотала прицепами автотрасса. Над строящейся школой-интернатом развернулся и замер башенный кран, возникший здесь на пустыре, как птица Феникс.

Они посторонились, пропустив подводу, груженную строительным мусором. Оба почти одновременно увидели высокую сутулую фигуру Карпухина. Тот шагал, увлеченно размахивая руками.

— Виталий Петрович! — позвал Глушко.

Карпухин круто свернул и подбежал к ним. За очками весело блестели глаза. От него попахивало спиртным.

— Дал газу до отказу, — определил Саша.

Виталий засунул руки в карманы и выпалил в лицо озадаченному Глушко:

— Любопытствуешь? Ну-ну! Неправы те, кто сладко едят, и те, кто горько пьют? Ох, трудно найти правду! — Самодовольно потряхивая чубом, он закончил: — Я сегодня рыцарь Зеленого Змия Горилковича!

— Пошли на конференцию, — пригласил Великанов.

— Чудненько! — согласился Карпухин. — Только я не люблю эти ваши хирургические штучки.

Мимо прошли студентки. Виталий залюбовался красивой загорелой шеей одной из них — будьте уверены, эстетика женской шейки ему уже более знакома, чем анатомия… Но он тут же уличил себя в хамстве. Какой-то бес, вселившийся в него недавно, делал его рассудочным и бесконечно солидным. Словно Карпухину накинули десяток лет. Может, даже два. И это означало: пора позаботиться о бессмертии.

— Я научу тебя играть на гитаре, — пообещал он сосредоточенно шагавшему Глушко. — Когда я умру, ты возглавишь за моим гробом жмур-состав оркестра, который наймешь на средства профсоюза.

— Хватит! — досадливо оборвал Глушко.

Виталий на ходу протер очки. До этого момента он полагал, что навсегда освободился из-под гипнотического влияния Сашки, поскольку обнаружил в себе человека солидного и рационального. Однако сейчас ему в сотый раз показалось, что Сашка — удивительный человек. Сашка нет-нет да и озадачит какой-нибудь сатанинской вспышкой в характере.

— Что ты понимаешь? — сбавив пыл, но все еще горячо воскликнул Карпухин. — Юмор озонирует воздух. Серьезная атмосфера бедна кислородом, в ней можно уснуть. Вспомни-ка скучные собрания!

У административного корпуса стояли приглашенные на конференцию врачи. Подъехал на своем красном «Москвиче» Басов, помахал друзьям рукой.

Перед лестницей Виталий замедлил шаг и спросил, на кой черт он здесь нужен.

— Пойдем, пойдем! — Глушко подтолкнул его. — Ты будешь озонировать. Я в общем-то привык к твоей вентиляции.

Вот это был настоящий Сашка Глушко! Карпухин, придерживая рукой очки, влетел на второй этаж.

До начала конференции оставалось минут пятнадцать. Врачи расхаживали по коридорам, останавливались у диаграмм, привлеченные аккуратными разноцветными линиями и внушительными цифрами. Картинки висели еще с прошлой министерской проверки.

Несколько хирургов из близлежащих районов окружили Семена Анатольевича Липкина, главного врача. Великанов и Глушко остановились прислушиваясь к разговору.

Голос свой Семен Анатольевич прокричал на стройке — хрипит, хватается за горло. Смехом поговаривали, что организму Липкина до сих пор, как ребенку, необходим мел. Иначе непонятно, почему этот человек раньше срока уходит из отпуска и первым делом бежит на строительство нового корпуса. Ему скучно, когда в больнице не рушатся потолки, не затеваются капитальные ремонты, не забиваются канализационные трубы.

Откуда-то вынырнул Карпухин. Линкин направился в свой кабинет. Увидев Глушко, остановился. На солидном животе притихли руки. Повернулся к столу Щаповой и воскликнул:

— Известно ли вам, доктор Глушко, что за все мои шестьдесят лет у меня под носом таких вещей…

И замолчал, обнаружив кроме Глушко еще двоих в этой комнате. Задержал взгляд на Великанове и заторопился в кабинет.

Виталий быстро подошел к Саше.

— Любопытство лишено познавательной силы. В этом его отличие от любознательности, — сказал он, намекая, что вовсе не любопытен и что ему в общем чихать, если и без него обошлись.

— Теперь только держись, — ухмыльнулся Глушко.

— Сказал? — удивленно спросил Великанов.

— А как же!

На столе Щаповой стояла зачехленная машинка. Перьями вверх торчали ручки в пластмассовом стаканчике. Карпухин сел на стул, поерзал на мягкой удобной подушечке, наслаждаясь необычным ощущением устроенности и комфорта.

— Я бы мог на время приютить осиротевшую машинку, — поделился он очередной мыслью, — У меня голова пухнет, скоро я разрожусь большим плодом…

Саша выглянул в коридор. С началом конференции почему-то тянули. В зале почти никого не было.

— В поэме есть неповторимые строчки, — продолжал с хитрой серьезностью Карпухин. — «Вдруг из маминой из спальни выбегает крокодил, он зачем-то к нашей маме, к нашей маме приходил…»

— Трепло ты! — перебил Глушко. — Барахтаешься на поверхности…

Приподняв чехол, Карпухин попробовал пальцами клавиши машинки. Он пытался уяснить, как Глушко, оставаясь спокойным и даже впадая в назидательный тон, умеет говорить вещи, больно задевающие самолюбие. Может, это и есть квинтэссенция педагогики? Об этом он промолчал, а обследовав машинку, попытался защищаться:

— У меня действительно пухнет поэма…

Получилось неубедительно. Впрочем, конечно, Глушко прав. Он всегда прав. Бывают же такие люди: при всей своей ежедневной, ежеминутной правоте они никогда не похожи на праведников. Более того, они как будто созданы в пику этим праведникам.

Великанов, скрестив руки на груди, стоял у окна. Спокойствие Глушко передалось и ему. Кажется, пришел конец их мучительным размышлениям. Он завидовал непоколебимой решительности Саши. Для Николая собственные вопросы оставались запутанными, а жизнь требует от человека не только правильных, но и быстрых решений. Привести к нормальному виду — этим математическим приемом иногда необходимо пользоваться и в обыденной жизни, надо разобраться в сущности явлений. Подумаешь — не дает развода!

Карпухин вскочил со стула. Не сказал ли он чего вслух? Ему частенько приходилось тратить энергию, чтобы поменьше говорить вслух.

Это уже прогресс, дорогой мой друг Саша, это уже можно назвать зародышем целеустремленности.

— Я сегодня едва не избил Зарубина, — сообщил он.

— Ну-ка! — заинтересовался Глушко.

Но Виталий только плечами пожал, подчеркивая будничность случая. Втайне ему хотелось нарушить в Сашкином мозгу установившуюся гармонию и порядок. Со временем до Сашки дойдет, что человек сложнее, чем всякое представление о нем, даже его, Сашкино, очень объективное и справедливое. Он такой, Карпухин, он может озадачить!

— Тебе надо взять отпуск, — выпалил Виталий. — Как только приедет… Вы махнете подальше. К моим старикам хочешь?

Саша положил ему на плечо тяжелую руку.

— Это тебя Зарубин перепугал?

Виталий сразу остыл.

— Не знаю, зачем вы привели меня сюда, — сказал он. — Хотите, я прочту стихи? Я их записал в память о моем увлечении парашютом.

Они вышли в коридор и направились к залу. Виталий вполголоса, чтобы не слышали другие, стал декламировать, помогая себе жестами:

Если страх глаза порошит

и с овчинку небо лазурное,

мне, поэту, раскрыв парашют,

остается шептать нецензурное.

И шепчу я в своей вышине,

размышляю народным слогом.

Христиане, а бога-то нет,

если я загибаю в бога!

— Ну как? — спросил Карпухин, когда они остановились у конференц-зала.

Друзья обидно молчали, как будто это вовсе не поэзия.

Глава IX

Святой нимб, наверное,

чертовски плохой

головной убор

ока Володя Басов возился с машиной, компания уселась под окнами на скамейку — ее несколько дней назад утащили из беседки.

Карпухин изнывал: все уже сделано и приготовлено, и надо просто ждать. Он приплясывал на круглом булыжнике, дрыгал длинной ногой, стараясь сохранить равновесие.

Зарубин говорил. Минуту назад разговор потерял тему, и Дима подкинул в этот дружеский огонек сухую жердочку воспоминаний. Не то чтобы они были очень интересны, а из опасения, что у этих остряков опять появится желание потрусить Щапову.

— А я специализацию по травматологии проходил в Мурманской областной больнице. Видите ли, Мурманск — это…

Глушко охнул и схватился рукой за щеку. У Саши с утра болели зубы, но Зарубин не сразу сообразил, что здесь нет подвоха — эти черти не могут без подвоха.

— По понятным причинам, не вам это объяснять, — продолжал он, — я не ожидал, что мне сразу же доверят делать ампутацию бедра. Представляете — на первом году работы! Со мной помылся заведующий отделением. Я всегда любил шутку, но этот человек так подшутил надо мной… Шутка, граничащая с жестокостью…

— Интересно поучиться, — обмолвился Карпухин. Он толкнул очки на переносье и продекламировал: — Повторил Зарубин, как эхо: «Кроме смеха — мне не до смеха!»

У Карпухина нет никакого самолюбия. Все эти дни Зарубин давал ему понять, что надолго запомнит его выходку в новом жилом квартале. Но этому блаженному все божья роса.

— Я сделал кожный разрез, — спокойно рассказывал Дима, позволив Карпухину освободиться от распиравшей его остроты, — а этот, прямо скажем, удивительный доктор говорит мне: «Постой, постой, а ты ту ли ногу-то режешь?» Не правда ли — жестокий способ обучать врача внимательности? Нога, конечно, была та самая, но я пережил мгновение острейшего страха.

Великанов бурчал какую-то песенку. Потом спросил:

— Всё?

— Всё.

Зарубину никак нельзя осложнять отношения с Великановым. Он хотел миролюбиво подтвердить, что, конечно, это рядовой случай, но в это время капот машины торжественно захлопнулся. Владимир Евгеньевич Басов вытер тылом ладони полные улыбающиеся губы.

— Глушко усадили рядом с шофером, потому что Саша, страдая от зубной боли, не обещал быть интересным собеседником. Трое уселись сзади. Карпухина и Зарубина разделял Великанов.

Басов с блеском крутил на узких больничных дорожках. Он чувствовал на себе экзаменаторские взгляды товарищей и очень старался. Дзинькнула гитара на повороте — на нее навалился Карпухин, — и машина, посигналив дяде Мише, вынеслась за ворота. Глушко охнул на колдобине. Виталий, чтобы как-то отвлечь друга, наклонился к переднему сиденью и сказал:

— Человек, у которого не было зубной боли, эмоционально неполноценен. Ты согласен?

— Спасибо, — поблагодарил Саша. — Я готов променять всю свою человечью эмоциональность на… ох, на золотую жизнь всяких низших, вроде беззубки. Хорошо, ох, черт, беззубкам…

— Этому можно, помочь, — вмешался Зарубин. — Я когда-то дергал зубы и занимался протезированием, — он засмеялся, довольный, что тонко подхватил каламбур.

— Не будет нужды, — возразил Великанов. — Надо выпить водки. Мне думается, алкоголь был изобретен как утолитель зубной боли.

— Потом он стал утолителем жажды. И правильно сделал, — не поворачивая головы сообщил Басов.

В городе уже почти не было следов прошедшего дождя. Лишь изредка вспыхивали брызги из-под колес, и сзади машины оставались прокипевшие лужи. А на окраине потянуло свежестью мокрых трав и пробитой дождями земли.

В лицо Виталию через открытое окно летели капли с деревьев. Попало на очки, и мир стал переливчатым и радужным, как в детстве.

Всех радовала предстоящая встреча с Андреем. Зарубин искренне пожалел, что не сможет принять участие в судьбе товарища: Басов высадит его на развилке, он подождет автобуса и часа через полтора будет дома. Пожалуй, если бы он сел в автобус на автостанции, получилось бы быстрее. Но ему хотелось проехаться с товарищами. Да и дешевле, чего уж там! Он постукивал по своему чемоданчику, где лежали подарки жене и дочке, и наслаждался быстрым движением. Глядя на Карпухина, ловившего ртом капли, он был рад, что не сел на его место, куда задувал прохватывающий ветер.

— А я вам все-таки расскажу, поскольку к слову пришлось, — нарушил он молчание и устроился поудобнее, — расскажу одну историю из той поры, когда я занимался зубоврачебным делом. — Никто не протестовал, Дима откашлялся. — Был я тогда студентом, а зубами занимался на дому. Конечно, никакого разрешения у меня не было. Совершенно очевидно, зарабатывал я неплохо, и моя Юля тогда не работала…

Карпухин молниеносно сообразил, что Зарубин не такой уж молодой, хотя выглядит превосходно. Опасность выглядеть старше своих лет существует для умных. Глядя на Зарубина, можно предположить, что оглупление является мощным средством борьбы со старостью. Вот вам и тема для диссертации!

— …однажды ехала в метро — мы с ней поженились в Москве. И в это время в вагон вошла какая-то, не буду врать, кажется, бельгийская делегация. Жена рассказывает об этом очень интересно, она у меня педагог. Ну, насколько я помню, иностранцы попросили разрешения поговорить с рядовыми москвичами. Надо полагать, именно это их интересовало. И подошли к моей жене. Спрашивают: «Будьте добры…» — и так далее. Где, дескать, она работает. А жена, как и положено, ничего не утаивая — Юля женщина правдивая, — отвечает: «Я не работаю». Живу, дескать, на средства мужа. А муж, спрашивают, кто? «А муж, — отвечает она, — студент». Можете быть уверены — это было сказано с достоинством. Представляете, какое впечатление произвели ее слова на делегацию?

Она похожа на Тамару Ильиничну, думал Великанов. Та тоже поражала людей своей правдивостью. Даже когда она уехала из деревни, люди подумали, что жена восстанавливает справедливость: ей такой нельзя оставаться в глухомани.

— …пожали руку. Не хочу говорить громких слов, но разве она не постояла за отечество?

В космонавтике, думал Великанов, поглядывая через плечо Карпухина в окно, там существует термин — возмущающие силы. Это, кажется, от несферичности земли. Их надо учитывать до запуска корабля. Можно применить этот термин к другому предмету. Человечество, отправляясь в новый социальный полет, тоже должно учитывать и будет учитывать некие возмущающие силы, потому что вот такие Зарубины нарушают сферичность земли.

— А я думал, ты святой, — простодушно воскликнул Виталий.

— Святой нимб, наверное, чертовски плохой головной убор. А, Дима? — спросил Великанов.

— Да уж! — согласился Зарубин, не поняв издевки.

Глушко сжал зубы и ощутил вкус аспирина — заложил перед отъездам кусочек таблетки в дупло. Боли почти не было. Он обнаружил, что можно скрипеть зубами. Чувствуешь себя совершенно полноценным, когда можешь скрипеть зубами.

Он отнял руку от щеки. Повернувшись, весело подмигнул Зарубину — спасибо, мол, ты и впрямь можешь лечить зубную боль.

— Знаете, о чем я сейчас думаю? — спросил он. — У меня в больнице нет невропатолога и рентгенолога. А Агапов встречает меня недавно и предлагает стоматолога. Черт с ним, возьму, что дают.

— И тебя это может сейчас волновать? — удивился Карпухин.

— Конечно!

— У тебя за это время все зубы выпадут, а ты про кадры… И вообще… Смотри, как ветерок продувает, а впереди ждет коньяк. А совсем скоро предстоит… Старик, ты хоть бы рассказал, какая она из себя…

Саша повернулся в его сторону и оказался носом к носу с бессовестной физиономией Витальки. Хотел схватить его за чуб, но Виталий откинулся на спинку.

— Скромность, конечно, хорошее, но уж очень шаблонное качество, — добавил Карпухин, чувствуя себя в безопасности: громоздкому Сашке не развернуться на сиденье.

Басов перестал форсить за рулем. Возникший разговор лишил его привилегии чародея. Мотор работал отлично, машина слушалась. Да еще солнце и ветерок. Все это вместе и составляет для шофера ощущение полноты жизни.

Проносились села, мосты, гасли блестки дальних речек. Карпухин любовался, как разлетались в стороны деревья при их приближении — словно девчата отступали, оглядывая ноги. На красную машину глазели мальчишки. Грибники сторонились, уходили с асфальта со своими ведрами и корзинами. Дорога, тоненькая у горизонта, нанизывала на себя игрушечные домики. Потом иллюзия исчезала, дорога начинала петлять и походила скорее на змею, пришпиленную телевизионной вышкой. И вдруг, Карпухин мог поклясться, что шоссе — это галстук у мира на груди. Послушайте, а сколько у вас этих галстуков, товарищ мир?

Он поделился своей метафорой с товарищами, говорил, жестикулируя руками у Сашкиной спины. Ребята посмеивались, прощая ему болтовню, потому что на каждом из них лежала ответственность убивать дорожную скуку.

— У Мюнхгаузена была гончая, — вспомнил Великанов, протягивая Басову сигарету. — Она бегала так быстро, что истерла свои лапы по самое брюхо и в конце концов вынуждена была служить в качестве таксы-ищейки. А на что сгодишься ты, Виталий, если изотрешь свой гончий язык по самую глотку?

Карпухин воспринял шутливое разглагольствование Николая неожиданно серьезно. С оттенком обреченности он пожаловался, что до сих пор не завел записной книжки…

— …где бы я мог фиксировать мысли, факты, наблюдения и сплетни.

— У тебя слишком горячая голова, — заявил Глушко, — кипит и испаряет непроизводительно.

А Карпухин, высказавшись насчет записной книжки, уже не впервые подумал о том, что отныне его совестью станет чистое, не умеющее упрекнуть сердце Вали. Она как будто ехала с ним в машине, ее глаза то сияли издали, то приближались к самому лицу Виталия, отчего он испуганно отодвигался назад и ерошил волосы.

Машина остановилась. Тормоза скрипнули, этот звук вселил в Зарубина уверенность, что все будет хорошо. Он не очень-то одобрял шоферскую лихость бортхирурга. Басов едва не пришиб курицу, когда они проезжали деревню, и даже, кажется, не заметил. Но тормоза работают хорошо. Дима вышел из машины и с удовольствием потянулся.

— Братцы, дорога перекрыта, — сообщил Басов. В ста метрах они увидели поперек дороги заборчик в три доски с прибитым знаком. — Надо ехать в объезд, — Володя присвистнул.

Объездная дорога, уходящая влево, сверкала нефтяными лужами, из которых торчали крокодильи морды чернозема.

— Дай бог пробиться, — с сомнением сказал Глушко. Он жевал губами, все еще не веря, что избавился от зубной боли.

— Машина-то хорошая, ничего, — напомнил Зарубин. Ему оставалось несколько километров до развилки.

— Если мы застрянем, ты нам поможешь, Саша, — беспечно заверил Виталий, — тебе ведь, кажется, предлагали в совхозе должность гусеничного трактора?

Володя и Николай пошли обследовать дорогу.

— Можем застрять, — заключил Басов, осматривая спокойную и как будто не таящую никаких опасностей лужу.

— Это понятно, — согласился Великанов. — Ты скажи, сможем ли мы отсюда выбраться?

— Попытаюсь краешком проскочить.

Зарубин предложил не рисковать. Пусть Владимир Евгеньевич едет сам, а они обойдут пешком. Но Карпухин даже очки снял, желая посмотреть на него повыразительнее.

Машина начала сползать с насыпи. На последних метрах суши Басов газанул так, что их прижало к спинкам сидений. Левее вконец разбитой колеи шла узкая полоска прерывистой суши. Не очень надежная опора для колеса, но машина пошла хорошо, и Виталий успел даже крикнуть «ура!», прежде чем заглох мотор. А когда наступила тишина, Басов открыл дверцу, посмотрел назад и длинно выругался. Дверцу захлопнул с остервенением и опустил локти на баранку.

— Что называется, влипли, — сообразил Карпухин.

— Заводи! — спокойно приказал Глушко.

— Бесполезно, — вяло возразил Басов, но все же потянулся к ключу.

Мотор завелся. Вода забурлила у задних колес.

— Черт, каких-нибудь пять метров осталось!

— Что будем делать: загорать в машине или сначала выкупаемся? — спросил Великанов.

Володя сплюнул за окно, выключил мотор. Зад машины занесло вправо, поперек колеи, которая проползала под водой. Пассажир даже представить себе не может, как все это досадно водителю с неустоявшейся шоферской репутацией.

— Четверо в лодке, не считая этой собаки Зарубина, — сострил Виталий.

— Брось! — оборвал Басов. — С такой резиной не надо было ехать. Откуда я знал, что к услугам шоферов на этой дороге есть плавательный бассейн?

Глушко досадливо крякнул и, обращаясь в основном к владельцу машины, неуверенно предложил:

— Может, толкнем?

Карпухин не раздумывая сбросил свои туфли и прошелся по пуговицам на брюках.

— Тихо! — насторожился Басов.

Сзади шла машина. Она показалась у объезда и начала съезжать вниз. Шофер высунулся из кабины, что-то крикнул, безнадежно махнул рукой. Самосвал спокойно влез в воду и начал обходить их слева. «Москвича» обдало потоком грязной воды. Когда кабины поравнялись, самосвал остановился.

— Что, похужело? — крикнул чумазый молодой шофер, улыбаясь из окна правой дверцы. Рядом с ним пристроилась белокурая головка девушки в косынке, заштампованной непонятными рисунками.

— Слушай, приятель, помоги, — взмолился Басов. — Дерни, будь другом!

— Ха! — рассмеялся чумазый. — Глянь-ка — дерни! Охота возиться в грязище.

Он включил скорость, и самосвал легко подался вперед. Без натуги и плавно двинулся — шофер похвалился силой машины.

— Мы тебе заплатим, эй!..

Самосвал помедлил, как бы прикидывая, остановился и вот уже сдал назад. К Басову протянулась татуированная рука — «Не забуду мать родную», «Нет в жизни счастья». Володя повернулся к Сашке Глушко. Тот полез в карман, но его опередил Зарубин. Новенькая трешка перекочевала в самосвал.

— Ладно, сейчас подгадаю к вам задом.

Рука спряталась, девушка улыбнулась ребятам, машина тронулась, изрыгая черный дым.

На суше шофер притормозил, открыл дверцу и вдруг рванул с места. Самосвал понесся по выбоинам, теряя кирпичи с кузова, свернул в сторону и выскочил на асфальт. Через минуту его уже не было видно, только доносился удаляющийся шум мотора.

— Сволочь! — запоздало крикнул Басов. — Таких рукояткой надо!

— Ребята, — пробормотал Зарубин, — а ведь у меня на билет теперь не хватит, ситуация, так сказать…

Карпухин снял штаны. Вслед за ним стал раздеваться Глушко. Великанов решительно предупредил:

— Братва, договоримся сразу — без рукояток. А проучить надо.

Виталию и Саше лужа оказалась по колено. Не приняв в расчет свой небольшой рост, Дима Зарубин, решивший только подвернуть штаны, свесил ногу из машины и неожиданно ухнул с подножки. Грязными брызгами обдало внутреннюю обивку дверцы и сиденье. Великанов, еще не успевший раздеться, шарахнулся в сторону, а Дима в темной воде искал съехавшие штанины. Через минуту он торопливо выскочил на берег.

— Ладно вам, черти! — зло крикнул Басов.

Глушко и Великанов сзади, а Карпухин у переднего крыла разом ахнули, налегли. Володя пошел ерзать за рулем. Машина рванула из-под себя в два потока жидкую грязь и задохнулась, откачнувшись назад.

И еще одна попытка закончилась неудачно.

И тут Виталий направился к берегу, вырвал из рук Зарубина брюки и спокойно положил их на траву. Потом он взял Дмитрия за руку и повел к машине. Вспоминая впоследствии этот эпизод, кое-кто из ребят уверял, что у Карпухина дрожали губы, но сам Виталий говорил — дескать, никакие губы у него не дрожали. Именно от сознания абсолютного своего спокойствия он и сказал Зарубину:

— Дима, у нас ангельское терпение!

Как утверждал Великанов, Глушко с третьей попытки толкнул рекордный вес: машина, юля, выползла наверх, где сухо. Но сам Саша придавал решающее значение четвертой паре рук — стараниям пристыженного и спешащего Зарубина.

— Молодец, староста! — похвалил он.

Наскоро помывшись в луже, ребята напялили брюки и ботинки, и через минуту машина выскочила на шоссе.

— Володя, давай!

Движение захватывало. Телеграфные столбы передавали друг другу эстафету, из-за поворота налетали рослые ивовые кусты и поляны, усеянные ромашками. Блестящее белое облако на горизонте виднелось то из правых окон, то из левых.

Как в детстве, Глушко, закрыв глаза, чувствовал, как его несет то вбок, то назад, и удивляла эта игра реальности и воображения. Глядя перед собой, он приближался к той черте у горизонта, за которой, кажется, начнется что-то необычное и радостное. А закрыв глаза, он уносился назад, мелькали месяцы, и он оказывался под вечер у светлого домика, и Дарья Петровна, оторвавшись от книги, говорила Саше: «Дома, дома…»

— Сволочь, неужели он свернул? — ругался Басов.

«Здравствуй, — говорила Алла, — хорошо, что ты зашел». Она причесывала светлые волосы и каждый раз, когда поднимала руки, он отводил глаза. Очки ей даже шли, но, если они уходили за реку, она снимала их, потому что он, неловкий, тыкался в них носом.

— Зарубин, смотри налево, а ты, Виталий, направо. Далеко не уйдет.

«Саша, вон твоя больница видна и водонапорная башня, а нашего дома не видно, только мама все равно знает, что мы целуемся».

Это верно: мама знала. Дочка пропадала все вечера, возвращалась поздно. Так и прошли каникулы.

А в это время одной женщине все чаще снился ребенок, которого она бросила в грудном возрасте. Девочка приходила по ночам — крохотная, веселая, с белесыми ресничками. Кто знает, где жила Микешина и как кружила ее неразборчивая любовь к блестящим мужчинам, которые только в одном уступали ее первому мужу — они не любили детей. И последний из них — Щапов. Почему-то именно этому человеку она сказала про дочь. Наверное, надвигалась старость, а может быть, что-то шевельнулось в ней, когда спустя много лет она опять приехала в эту область.

— Вижу самосвал! — крикнул Карпухин, и Глушко вздрогнул.

Басов лихорадочно свернул на проселочную дорогу. Она покато спускалась вниз, проходила зигзагами по низине и за деревней снова поднималась на холмы. Самосвал плавал в зелени, отдуваясь, выныривал на буграх.

Самое разумное — догнать и записать номер машины, думал Глушко. Он еще весь был во власти своих воспоминаний. От самосвала хотелось отмахнуться. В конце концов, это всего лишь дорожное приключение.

Но по мере того, как они приближались к деревне, и глядя, как самосвал вдруг стал метаться — кирпичи плясали в кузове, — Глушко терял терпение. Подлец примечателен тем, что он труслив, думал Саша. Храбрость подлеца — отчаяние. Пусть эта храбрость никого не пугает.

Владимир Евгеньевич стонал при виде луж и грязи, исполосованной колесами. Он вел безрассудно, захваченный погоней, но машина, как ни странно, выходила на твердый грунт почти без усилий.

По крыше зацарапали ветки: Басов шел у самых деревьев, где было суше. Карпухин высунул руку и в его кулаке остался пучок узких, матовых снизу листьев ветлы. Виталий не мог так долго оставаться во власти одного чувства. Великанов, не отрываясь от дороги, пихнул его локтем в бок.

Обойдя низину, Басов свернул налево и пересек дорогу. Ребята привстали с сидений, потому что неслись теперь по кочкам: самосвал не уступал дороги. Они поравнялись с кузовом и увидели испуганное лицо шофера. Нет в жизни счастья! Не везет человеку. Басов просигналил протяжно — иду на вы. «Москвич» выскочил на дорогу, на большой скорости рванул к мосту и развернулся боком к самосвалу. Большая груженая машина пыхнула тормозами, остановилась, потом подала назад. Ребята шли за ней неторопливо, только Виталий неизвестно зачем забежал со стороны кузова. Внезапно наступила тишина, и эпизод потерял свою заманчивость охоты. Зарубин, ширкая мокрыми штанами, направился к пеньку, уселся, поддернув воображаемые стрелки. Великанов полез за сигаретами. Овладевшая всеми рассудительность лишала случай блеска и легкости экспромта.

— Ребята, я пошутил, — захихикал чумазый, осторожно открывая дверцу. — Вы меня достанете, я же знал…

— По остроумию — двойка, — оценил Виталий. — Не успеваешь по основному предмету.

Шофер проворно пошарил в кармане и протянул Басову две трешницы.

__ Это ваша и… в общем, к сему…

— Товарищи, пустите нас, — пропищала девица из кабины — тоже еще заступница. — Мы к месту опаздываем!

— Отдай деньги! — запоздало крикнул Дима. — Хорошо бы тебя на собрании шоферов проработать, ибо ты изжил в себе…

— Помолчи ты! — перебил Владимир Евгеньевич. — Руки пачкать неохота. Приличному шоферу можно бы морду набить.

Замызганные три рубля он швырнул в кабину самосвала.

— Ну, что будем делать? — спросил Глушко. Скривился, словно опять зубы свело. — Запишем номер, сообщим инспекции.

— Дать ему все-таки, — неуверенно настаивал Басов. — Свежий фонарь его только украсит. Или кирпич вывалим?

Шофер смотрел на него испуганно — жалкая сморщенная физиономия. Даже раскаяния не было на его лице — примитивного душевного движения, один испуг.

— Пойдем, братва, — предложил Великанов.

— Ступайте, ступайте! — выкрикнула девица из кабины. — Нечего вам тут!

Виталию послышались в ее возгласе воинственные нотки. Во всяком случае, так не капитулируют. А у парня морда, как будто он хотел крикнуть: «Ура, наша взяла!»

Карпухин постучал пальцами по крылу самосвала, стараясь подавить в себе раздражение, и вдруг шагнул к шоферу:

— Снимай штаны!

Поправил очки и повторил спокойнее:

— Вынимай все из карманов и снимай штаны. Карманы твои — мы не грабители, а штаны наши.

Басов, смекнув, в чем дело, успокоил чумазого:

— Дамочку из этических соображений мы можем подвезти сами, а штаны получишь в городе. Спросишь областную больницу, хирурга Басова. Понял?

— Понял! — испуганно ответил шофер и, отвернувшись от своей попутчицы, стал лихорадочно расстегивать брюки. Оставшись в кальсонах, он протянул штаны Басову. Кальсоны походили на спецовку — промасленные, равномерно серые. Только у завязок как будто надставлены белым.

Ребята молчали, пряча улыбки.

— «Из этических соображений» — это ты здорово, — проговорил Великанов. История теперь казалась ему нелепой. — Ну как, девушка, насчет подкинуть?

— Идите вы! — обиженно выкрикнула девица.

— Адресуйтесь точнее, — попросил Карпухин. — Впрочем, точность — привилегия мужчин.

Девица отвернулась. У нее были отчаянные коленки — абсолютно никакой настороженности не было у коленок. Это успел заметить, ощутив сухость во рту, Дима Зарубин. Женщины перешли в активное наступление, констатировал Дима. Обнаженные коленки — это нечто вроде атомной бомбы: оружие рассекречено, а все равно страшно. Учитывая плохие способности мужчин к обороне, скажите, что будет с человечеством, если эта мода продлится долго?

Шофер проворно залез в кабину и прикрылся — было видно через окно — грязной телогрейкой, непременной принадлежностью шоферской кабины.

Штаны бросили в багажник, туда, где канистра, запасное колесо и кусок камеры для воды.

Скоро самосвала уже не было видно. «Москвич», теперь осторожно объезжая грязь, вышел на шоссе.

— Как бы не опоздать, — забеспокоился Дима Зарубин. — У меня на душе какой-то нехороший осадок после всего случившегося.

— Не плачь! — успокоил Виталий. — Вернул свои три рубля, сиди и калькулируй!

Ребята сидели опустошенные. Шутки не получилось. Человек устроен странно и противоречиво. Даже счастье он оценивает по-разному, в зависимости от того, пережил его или собирается стать счастливым.

Молчали. Докуривали сигареты до половины и выбрасывали, чувствуя отвращение к табаку, но оно проходило через пять минут.

Женщину в конце концов губит

красота. Это редко кому приходит

в голову, хотя женщины только

и делают, что ищут виновника

своих несчастий

Из окна видно, как пустынно во дворе. Мальчишек нет. Припрятанные в дворовых тайниках, ждут послеобеденного часа звонкие консервные банки и стремительные обручи.

Она закрыла книгу. Ее собственные мысли легко просачивались сквозь тугие строки Достоевского. Костюмчики и носочки Сережки лежали на столе, сложенные разноцветными стопками. Утюг горячо лоснился от света. В углу потрескивал приемник.

Спрятать белье в шкаф и заглянуть на кухне в кастрюли — это даст ей две заполненные минуты. А потом надо опять ждать, когда придет тетя с Сережкой. Дни у Тони поделены на две неравные части: на короткую — с Сережкой и длинную — без него. Сегодня она сама хотела гулять с сыном, но Вера Игнатьевна заупрямилась. Тетя очень привязана к Сережке, и на этом держится мир в доме.

Осторожная музыка плавала в комнате. Ее легко можно не слушать, но, вслушавшись, хочется разгадать. Она напоминала утренний прибой.

Мама, мамочка, храбрый мой капитан, тебя недостает мне даже в мелочах: мне нужен шорох твоего платья — невыносимы платья мертвых, висящие на плечиках в шкафу. Мне нужно твое живое молчание — ты смотришь, как я причесываюсь и одеваюсь, и ухожу, Я должна знать, что ты садилась за свой стол. И хоть на нем все останется по-прежнему, как сделала я, убирая вечером, я всегда узнаю, сидела ли ты за ним или нет. Каждый день убираю твой стол и каждый раз хочу обмануть себя: час назад ты брала эту книгу, твои руки касались цветов.

Зазвонил телефон. Тоня вздрогнула. Тишина живых хрупкая, не похожа на мамину тишину. И сразу исчезла иллюзия прибоя.

Недовольный голос Васильева.

Нет, не могу, я скоро уйду. Сына нет, они гуляют.

А зачем я тебе понадобилась? Впрочем, какое мне дело?..

Об этом мы не один раз говорили. Сын не заметит твоего отсутствия.

Мое одиночество? Когда теряешь близких — это одиночество, а когда чужих…

И еще что-то говорила, заученное и почти беззлобное. Положила трубку и прошла в комнату тети. Там все было прибрано, и кресло, как всегда, стояло посредине. С самого раннего детства Тоня помнит это массивное, похожее на трон, кресло. Вера Игнатьевна любила в нем читать письма от сестры.

«Антонина! — кричала она. — Разыщи мне очки, будем читать письмо от Белки».

Мама Белка, мама Белка, приговаривала Тоня и хлопала в ладоши. Так звали маму в детстве. Она была беленькой и кудрявой и ни в чем не уступала мальчишкам. И потом, во время войны, когда она высаживала десант в Феодосии, ее даже в газетах называли Белкой.

От Белки письма приходили короткие. Она горевала, что семья разбросана: близнецы Женя и Жора у бабушки, Тоня с тетей совсем в другом конце страны. Отец летает. Ничего, скоро кончится война.

Папа погиб в сорок пятом году. Тетя читала телеграмму от сестры и плакала. В массивном кресле вздрагивали ее плечи, покрытые платком.

После войны они ненадолго собрались вместе. Мама приехала в морской форме. Бабушка привезла повзрослевших Женю и Жору. Только отца не было. Потом мама уехала на Восток и взяла с собой сыновей. Летним вечером тетя, сидя в кресле, развернула телеграмму и уронила на пол очки. Тоня подняла оправу, в ней остался треугольный кусочек стекла.

Она слишком хорошо плавала. Ее и прозвали Белкой, потому что девчонка однажды подплыла к пароходу и уцепилась руками за колесо. Мальчишки говорили, что она крутилась, как белка в колесе.

Она хорошо плавала. Держала Жору и Женю на руках, а корабль погружался. Даже в такой шторм у нее не было сомнений, что она спасет своих детей, никому не отдала их.

Капитан уходит с корабля последним. Трое уходили с корабля последними: мать и ее дети.

Она слишком хорошо плавала. Когда шлюпку перевернуло, она еще некоторое время держалась на воде с детьми.

Много месяцев спустя Вера Игнатьевна успокаивала ее: ты осталась жить для своего последнего ребенка, для Тони.

Мама была совсем, седой. До конца жизни она не простила себе свое спасение.

Фотографии. Спокойный, мамин голос. Скрип папиных ремней и запах кожаного пальто. Внимательные взгляды Жоры и Жени, для которых сестра не успела стать близким человеком. Больше ничего не осталось от большой и счастливой семьи.

Тоня толкнула кресло, и оно скользнуло по паркету к самой стене. Кресло ни в чем не виновато, но Тоня ненавидела его. Оно толстокожее, равнодушное, в нем умирала мама. Тоня уговаривала тетю переехать в Москву сразу же после смерти мамы, но тетя не захотела: кончай университет, потом посмотрим.

Наверное, с отчаяния молоденькая студентка не разглядела в Васильеве того человека, который открылся ей позже. В Москве у него никого не было. Он сумел добиться перевода сюда, хотя ей не хотелось возвращаться в этот город.

Мама Белка, мама Белка, ничего ты не знаешь, ничем не поможешь…

Из кухни потянуло пригорелым. Выключая газ, Тоня посмотрела на часы. Скоро придет Сережка.

Когда раздался звонок в коридоре, она мельком оглядела себя в зеркале и вытерла слезы.

На площадке стояла молодая женщина. Они сразу узнали друг друга.

— Вы удивлены? — спросила гостья.

Тоня пригласила ее в комнату. Женщина села грациозно, как перед роялем.

— Мы могли бы поговорить в вагоне, если бы знали, — сказала она.

Тоня подумала об этом же. Может, ее решение уехать созрело раньше, знай она, с кем едет. И не было бы этого разговора.

— Я прочитала вашу статью. Вы близко к сердцу принимаете судьбы медицины и… медиков, — проговорила Великанова улыбаясь.

Она достала сигарету. Тоня открыла окно, убрала белье сына и поставила утюг за шкаф.

— Я ошиблась? — спросила Тамара.

Тоня выпрямилась. Пока она не знала ее, отношения с Великановым осложняло чувство вины перед женой Николая — женщиной, безусловно, несчастной, что бы там между ними ни происходило. В глазах посторонних людей женщина может быть виноватой или невиновной, но в своих глазах она бывает счастливой или несчастной. И сейчас Тоня почувствовала какое-то облегчение, словно в их отношениях что-то упростилось и не шло больше в счет. Перед ней сидел человек, способный постоять за себя.

— Вы пришли задать этот вопрос?

Великанова наконец закурила.

— Простите, я была недостаточно тактичной. Но… ваш вопрос тоже не очень любезен. Теперь мы, кажется, квиты?

Платье на ней было со смелым вырезом. Великанова из тех женщин, которых нельзя заставить открыть себя меньше, чем требует мода.

— Хотите чаю? — предложила Тоня.

— Нет, спасибо, не беспокойтесь.

Великанова поискала глазами пепельницу. Тоня протянула руку к столику и подала раковину.

— Спасибо, — опять поблагодарила гостья. — У вас, кажется, есть ребенок?

— Есть.

— Вы очень молоды. Наверное, вам трудно, но по крайней мере, вы не чувствуете себя одинокой.

— Скоро придут. Сын гуляет с тетей.

Тоня села. Ей стоило больших усилий оставаться спокойной, но этой ценой она избавляла себя от необходимости говорить колкости.

— А меня всю жизнь преследует одиночество. К сожалению, от одиночества нас не спасают и мужья…

Порассуждать насчет несчастья и одиночества — это напоминало Тоне барышень Куприна: люблю, но не уважаю, уважаю, но не люблю. Тоня смотрела на женщину с красивым профилем, и ей казалось, что она ее знает очень давно: по книгам, по рассказам людей, по судьбам своих университетских подружек. Когда Николай говорил о ней, Тоня едва ли ее представляла. А сейчас поняла ее до самой сути. Хорошее в людях разнообразнее плохого. Часто именно поэтому хороших людей не узнаешь с первого взгляда. Хорошее может озадачить. А плохое проще, понятнее и редко бывает загадкой.

— Но можете мне поверить: я люблю своего мужа, — продолжала Великанова. — Жизнь делает свое дело, она нас обоих кое-чему научила. Думаю, сейчас мы с ним духовно ближе, чем сразу после свадьбы, когда попали в деревню.

— Он тоже так думает? — спокойно спросила Тоня.

— Я его обидела, а он упрям и при всем своем уме еще не успел промотать, — Великанова усмехнулась, — не промотал прописную мелочишку, которой нас одаряли воспитатели. Пусть вам не покажется это цинизмом. Рано или поздно к человеку приходит трезвость, и он начинает понимать, чего от него хотят и что он сам хочет. Как вы думаете?

— Я все-таки называю это цинизмом.

Великанова некоторое время молчала. Она смотрела на Васильеву с сожалением. Туфельки, которые время от времени демонстрировала гостья, были безупречной модели. Тоне почему-то казалось, что они ей жмут.

— А я не поклонница громких слов, — ответила Великанова. — Громкие слова не доходят до слуха. Это парадокс нашего времени.

— Извините, сказано довольно громко. А вообще-то мысль не новая, этим она и плоха.

— Мы начинаем препираться, — поморщилась гостья.

— Тогда я не понимаю, зачем вы пришли.

Тоня злилась на себя, но не могла промолчать. Ее бесила самоуверенность Великановой. Тоня подошла к столу, скрывая охватившую ее дрожь. Мама смеялась на фотографий, белокурая, в форме капитана. Мама многое прощала людям, а себе ничего не простила. Дочь не унаследовала от матери ее большого сердца. Дочь прощает себе то, чего не может простить другой женщине.

Когда зазвонил звонок в коридоре, она встретилась взглядом с Великановой. Хуже всего, если вернулась Вера Игнатьевна с Сережкой. Но так или иначе Великанова не собиралась уходить: сидела — нога на ногу, покачивала остроносой туфлей.

Гостья действительно, считала, что разговор только начался. Провожая соперницу взглядом, она думала, как вести себя дальше. Знакомый мужской голос напомнил ей, как несколько дней назад она разговаривала в канцелярии больницы с некоей Щаповой, когда пришла к главному врачу. Щапова оказалась поразительно осведомленной в делах Великанова. До этого разговора Тамара и не подозревала, что художник Васильев и есть тот самый человек, с которым она познакомилась в ресторане и потом несколько раз виделась наспех.

А для Тони приход Васильева был неожиданностью. Она думала, что после телефонного разговора у него хотя бы на время пропадет охота приходить сюда и домогаться неизвестно чего.

В руках у него были какие-то пакеты. Он едва не уронил их: торопился пройти за дверь.

— Ты куда-то собиралась?

— Собиралась…

— Я тут кое-что принес Сережке. Вера Игнатьевна дома?

— Зачем ты пришел?

— Тебе надо напоминать, что у меня есть сын?

Он пошел в комнату. Тоня услыхала, как он удивленно воскликнул:

— О, мы, кажется, встречались?

Войдя вслед за ним, она увидела, как пианистка, согласно кивнув, пожала его руку.

— Мне даже приходит на ум, что я знаю вашего мужа, — как будто с трудом вспоминая, проговорил Васильев.

— Это любопытно, — ответила она не задумываясь. Большие серьги дрогнули в мочках се ушей.

— Да, я видел его, хоть мы и не знакомы…

Он посмотрел на обеих женщин и решил, что сможет кое-что заработать на тактичности. Поэтому оставил щепетильный вопрос и стал рассказывать про недавнюю командировку и про свои творческие планы.

Великанова вежливо улыбалась. Она с интересом разглядывала Васильева, о котором успела наслышаться и хорошего и плохого. Он ей сорвал визит, но взамен она кое-что узнала.

За окном загалдела детвора. Тамара Ильинична не сразу сообразила, что начинается дождь. Она вынула еще одну сигарету, чувствуя, как это бесит Васильеву. Глядя на нее, она с удовольствием подумала, что женщину, в конце концов, губит красота К сожалению, это редко кому приходит в голову, хотя женщины только и делают, что ищут виновника своих несчастий. Но если помнить об этом, можно просто плюнуть на собственную разборчивость. И тогда получишь свою бабью долю.

Поэтому она не верит, чтобы у Васильевой и Великакова что-то получилось. Они слишком разборчивы. Она вздохнула с облегчением, как будто разобрала сложную фортепьянную партию. Все стало на свои места. Флирт пугает меньше, чем какое-нибудь сумасшествие на манер Ромео и Джульетты.

Спрятала сигарету и встала.

— Кажется, дождь, мне надо идти.

Тоня пропустила Великанову вперед. В коридоре Тамара Ильинична подала Васильеву руку, тот поспешно пожал ее. Дверь захлопнулась.

— Можно полюбопытствовать, о чем вы говорили?

— Можно полюбопытствовать, зачем ты пришел?

— Черт побери, но ведь ты сама водишь за нос людей, когда речь заходит об отце Сережки!

— Больше этого не будет.

— Ну что ж, я могу тебе помочь и рассказать кое-где о наших настоящих отношениях, хотя после визита этой красавицы нам разумнее всего не ссориться.

Он бил в самую точку. Васильеву хорошо было известно, что игра в мужа и жену теперь нужна не столько ему, сколько ей. Она слабее и боится людских пересудов. Мужество, с которым она в свое время отчаялась пойти к Раевскому, кумушки сейчас называли ошибкой, слабостью и грехом. Если это в порядке вещей у мужчин, то женщинам такого не прощают. Он не уверен, что и новый любовник поймет ее, когда схлынет страсть. Но Васильев великодушен. Он готов начать с женой заново. Это решит все вопросы и ни к чему его не обяжет.

Жена молчала. Васильев расхаживал по коридору и нетерпеливо расправлял ногой сбившуюся дорожку.

— Каждый из нас набит собственными предрассудками, — раздраженно продолжал он, — и в споре, который мы называем принципиальным, воюют не принципы, а эти самые предрассудки.

— Оставь, — бессильно сказала она.

Когда он ушел, Тоня присела на низкое кресло у вешалки.

Опять тишина, только вздрагивает холодильник да с лестницы доносятся веселые крики ребятишек.

Я уже не могу сказать,

что мало знаю тебя.

Мало знаю — противная,

кокетливая фраза

«Я вернулась с практики и посмотрела, нет ли писем. Но писем не было. У нас в общежитии трое Ивановых: два парня и я. И никто из нас ничего не получил с этой почтой.

На доске объявлений я прочитала записку, приколотую кнопкой: „Товарищи, кто взял письмо на имя Вертоградовой, очень прошу его вернуть. Письмо будет принято в любом виде“.

Я посмотрела письма на букву „В“. Нет, не вернули. Мне стало страшно. Такие истории переносишь на себя. Зачем мы договорились писать письма? Ведь ты же скоро должен вернуться, я верю в это, хоть не ходила к адвокатам.

А вдруг и у меня взяли письмо?

Я пошла к Люсе Вертоградовой. Она живет в сорок второй комнате. У Люси круги под глазами. Она любит одного парня. Он поехал в Архангельск строить бумажный комбинат.

Я ни о чем ее не расспрашивала. Просто посидела, рассказала о практике.

Нет, ты только подумай, как здорово: „Письмо будет принято в любом виде“! И ведь это написала девчонка. Наши мальчишки ходят и посмеиваются. Им непонятно, как девушка на виду у всех может крикнуть: „Да, я люблю его!“

Это еще не всё. Вечером объявление исчезло. Я спустилась вниз, в прачечную. А когда возвращалась, его уже не было. Я побежала к Люсе и увидела в коридоре Сашу и Римму, ее подруг. Они зашикали на меня, когда я хотела войти.

Очень просто: объявление снял дежурный преподаватель Раевский. Он пришел в сорок вторую и стыдил Люсю на все корки за аморальность. Оказывается, мальчишки приписали к записке какую-то гадость и имя Вовки. Он учился у нас, Раевскому нетрудно было узнать, в чем дело.

Если будет комсомольское собрание, я обязательно выступлю. Не знаю, как выглядит с точки зрения педагогики любовь, но уверена, что обвинять Люсю в аморальности — никому не дано такого права, в том числе и Раевскому.

Ладно, посмотрим.

Мне еще хотелось написать тебе, что в нашей комнате сейчас тихо. Я включила настольную лампу и пишу письмо. Немножко странно, но мне легче теперь думать о тебе с тех пор, как я побывала в твоем доме. Мне помогают твои вещи, которые тебя окружают и которые я хорошо помню: цветы, стеллаж, стол в кухне, где мы обедали, и даже белые корпуса больницы — они видны из окна. Все как будто что-то рассказывает о тебе, и я уже не могу сказать, что мало знаю тебя. Впрочем, я этого никогда не говорила. Мало знаю — противная, кокетливая фраза. А я не кокетка, правда?

Вот, в нашей комнате тихо. Девочки уже спят. Когда ты приедешь, я познакомлю тебя с ними. Очень интересные люди. Я продолжаю наш спор (и нашла же время — среди ночи!): интересных и порядочных людей много. У человека на все находится время — на поиски интересных книг, фильмов, памятников. Даже, говорят, марки есть интересные и монеты. А вот на поиски интересных людей время находят одни журналисты.

Прости, больше не буду.

Продолжаю уже без морали. Девочки спят. У окна — Альбина. Она легла рано, но завтра обязательно опоздает. Всегда опаздывает, на собственную свадьбу опоздает. И всегда у нее абсолютно уважительные причины. Очень добрая, поэтому у нее не остается времени для себя.

Гета спит напротив меня. Прекрасно рисует. Непременно хочет похудеть. Придет из техникума и сразу садится за альбом. Сходит на кухню, заглянет в свою тумбочку — „Нет, не буду обедать!“ Но когда приходим мы с практики — я и Катя — и едим с аппетитом заправских строителей, она подсаживается к нам и… В общем, она не похудела.

А Катя — это четвертая. Мы с ней вместе пытались сдавать в институт и вместе не попали. Мы и в школе вместе учились и сейчас в одной группе. Недавно поклялись плакать на распределении, чтобы нас вдвоем послали на один объект.

Андрюша, это было до знакомства с тобой, но мы действительно поклялись. А если ты поступишь в аспирантуру, надо ехать в большой город. А мы с Катей мечтали о каком-нибудь совхозе, который еще не выстроен. Как-то странно получается: в жизнь вторгаются большие города, и от этого становится грустно.

Прости, больше не буду.

Сегодня я шла со стройки и сочиняла тебе письмо. Шла и говорила вслух, а Катя слушала и критиковала. И говорила, что это похоже на стихи. А я сразу замолчала, потому что вспомнила недавнюю историю. Вернее, не историю — случай.

Как-то я попросила крановщицу взять меня к себе наверх. И вчера она взяла. Я забралась в кабину. И ничуть это не страшнее, чем ходить по перекрытиям на шестом этаже. Очень приятно, чувствуешь себя капитаном.

Спрашиваю крановщицу:

— У тебя есть парень?

— Есть, — говорит.

— И его не пугает табличка на кране — „Не стой под стрелой“?

Она плечами пожимает, а про себя, наверное, думает: „У тебя, девочка, в голове-то глина“.

— Он у меня на кондитерской фабрике работает, — оправдывает его.

Эх, да я бы такого парня за версту к себе не подпустила! Я бы потребовала от него стоять под стрелой и петь серенады. А сама сверху ругала бы его, за то, что он нарушает технику безопасности.

И знаешь, в это время я увидела Виталия Карпухина. Он шел мимо нашей стройки с каким-то мужчиной. Я стала ему кричать, но он не услыхал.

Не ревнуй, пожалуйста. Я бы никогда не смогла полюбить такого. У него добрая душа и все такое, но я не смогла бы.

Вот почему я не сочинила тебе письмо, похожее на стихи. Ты мне говорил, что Виталий хороший поэт, хоть сам об этом не подозревает.

Сколько сейчас времени? Даже не знаю.

Гета подняла голову и спрашивает, где ее шпаргалки. Во сне, наверное. Бредит шпаргалками. У них скоро экзамены. Она изобрела свой способ — пишет шпаргалки клеем. На экзаменах достает свою бумажку, на которой ничего не видно, и водит по ней карандашом. Грифель царапает по клею, и формулы проявляются. Остроумно, правда?

Р. S. К тебе не заходила моя мама? Я чувствую, она должна зайти. Надо ей обо всем написать. Она хорошая, только обо мне очень печется. Если она сейчас ничего не поймет в наших отношениях, то поймет потом».

Тишина проходит мимо человека.

Черт с ней, с тишиной!

Стол поставили посредине вестибюля и накрыли его красной скатертью. У Андрея вспотел лоб, но он не полез за платком, боясь привлечь к себе внимание. Поглядывая на плакаты, развешанные по стенам, он жалел, что сел слишком близко.

Собрание открыла председатель месткома Уварова:

— Для ведения собрания необходимо избрать председателя и секретаря.

Наступило молчание, которого так боялся Андрей. Какого черта — «Необходимо избрать»? На всех собраниях одно и то же. Люди настолько озабочены стремлением к порядку, что перестали бояться штампов и фраз-потаскушек. Это осталось с того времени, когда оговориться на собрании было опасно.

— Андрея Григорьевича Золотарева и Любу Чекину, — предложила Шура, операционная сестра.

В зале одобрительно зашумели, закашляли. Других фамилий не назвали.

Уже ни о чем не думая, он достал платок и вытер лоб. Не успев овладеть собой — только бы остановить это обсуждение, — он встал и проговорил изменившимся голосом:

— Я долго отсутствовал и в последнее время лечебно-профилактической работой занимался урывками. Предлагаю, чтобы собрание вел Игорь Александрович Архипов.

Кто-то поддержал его. Зал вздохнул с облегчением. Неужели и другие остро чувствовали состояние Золотарева? Он сел и опустил голову. Значит, еще доверяют, и не надо забывать об этом, если хочешь уважения товарищей.

Архипов деловито подошел к столу и сообщил повестку: о ходе профилактической работы в районе.

Считалось, что этот вопрос у них решается успешно. Областной педиатр, женщина придирчивая и требовательная, находила в документах, когда бывала здесь, только мелкие неувязки. На годовых отчетах в оргметодотделе областной больницы их район неизменно приводили в пример. Но Андрей понимал: благополучие в документах — это еще не все. Перед специализацией он выехал на медпункт, к которому у него в общем-то не было претензий. Настораживало, однако, что больные, поступавшие с этого участка, рассказывали о своем недавно прибывшем фельдшере какие-то странные истории: переломы лечит травами, оспаривает диагнозы врачей.

И Андрей убедился, что в Бондареве не разглядели невежественного и хитрого человека. Тогда же он решил провести совещание, тем более что и на других медпунктах и в участковых больницах были вскрыты тревожные факты.

Слова попросил Грейсер, главный врач Пешневской участковой больницы. Говоря о делах больницы, он все время упирал на трудности, связанные с перегрузкой лечебной работой, с бездорожьем и с неукомплектованностью штатов.

— В моей больнице на пятнадцать коек работают две медицинские сестры и фельдшер. Сестры дежурят через день. Спрашивается: когда им заниматься текущими прививками? Пользуясь погодой, мы кое-что сделали, но что мы будем делать, когда пойдут дожди? Вы знаете наши дороги и наш транспорт — дохлые лошадки. Приняв в прошлом году больницу, я был удивлен, что по документам у нас профилактическая работа в порядке. Но, наверное, у меня во лбу не столько пядей, как у моего предшественника Игоря Александровича. Я, как главный врач, смог организовать прививки только у семидесяти процентов детей…

Председатель постучал карандашиком по столу, призывая собрание к порядку: сзади зашумели, задвигали стульями. Бондарев, почесывая лысину, выкрикнул:

— Работать надо — вот!

Грейсер еще очень молод. В прошлом году, когда Архипова перевели в районный центр, его назначили главным врачом участковой больницы. Он был коренным горожанином и слабо представлял работу в деревне. Но человек он честный, это видно.

— Разрешите? — поднялась молоденькая фельдшерица, заведующая одним из отдаленных медпунктов. — Я хочу сказать, что нам скоро предстоит большая работа по внутрикожным прививкам против туберкулеза. Об этом нам уже говорили, все мы прошли подготовку. Но в прошлый раз Андрей Григорьевич и представитель диспансера нам обещали однограммовые шприцы. Где они до сих пор? Я, например, не буду делать прививки двухграммовым шприцем, нам говорили про осложнения…

— Можно делать и двухграммовым, — заметила врач санэпидотдела Боярская, — если там есть мелкие деления.

— Не буду, — упрямо ответила девушка, — нам говорили про осложнения. И по инструкции не положено.

— Верно, и не надо, — поддержал Бондарев.

— Тихо, товарищи! — предупредил Архипов. — Вы не на пресс-конференции. Кто еще просит снова?

Степенно подошел к столу фельдшер Долгополов.

— Меня беспокоит один пунктик, — сообщил он глубоким басом. — Даже два…

Говорил он медленно, словно прощупывал слова. Не спеша поправлялся, если допускал ошибку. Прислушивался к репликам присутствующих и упрямо отмахивался от них скупым движением рук.

У Долгополова, строго говоря, до сих пор нет помещения для медпункта. Старый домик окончательно развалился. Два года назад стараниями облздравотдела дом заново покрыли. Но он не простоял и года: у него вывалилась стена. Совхоз начал строить Долгополову новое помещение, но дело двигается медленно. А пока что фельдшер вынужден оказывать помощь на дому — куда позовут. И все-таки его участок оставался на хорошем счету, благодаря честности и упорству Долгополова.

— Многие отказываются от прививок — это у нас еще случается.

— Санпросветработа хромает! — крикнул Бондарев.

Долгополов повернулся к нему и спокойно продолжал:

— Пришел я недавно к Супруновым. Это в соседней деревне. С детишками бабка сидит. Хримзалкой у нас ее прозывают, не знаю уж в чью честь, то есть по какой причине. Сгребла бабка своих внучат в кучу и кричит: «Разбой!» Не позволю, дескать, и всё тут. Вот если, говорит, мать с отцом, тогда уж что ж… Стал я ее просвещать. Она слушает со вниманием, головой кивает, вопросы задает, то есть тянется к знаниям. А только как насчет дела я заикнусь — бабка ни в какую, словно я ей и не говорил про микробиологию. Тогда я уселся и стал ждать родителей, хоть у меня работки было… Часа три прождал, а потом еще их убеждал, месткомом пугал, то есть призывал к сознательности. Так вот, у меня пунктик: нельзя ли наказывать социально опасных бабок через милицию?

Вопрос оказался наболевшим. Не обращая внимания на неистовый карандаш председателя, спорили громко, через головы, через ряды, предлагали и похлеще милиционера, иные серьезно, иные шутки ради. Притихли, когда Архипов встал — сапоги властно скрипнули под столом, строгое лицо пошло пятнами.

— У вас всё? — обратился он к Долгополову.

— Нет, второй пунктик…

Архипов сел, потрогал щеки толстыми пальцами. Коротко остриженная голова замерла над красным сукном.

— У нас часть детей учится в интернатах, которые расположены на других участках или даже в соседних районах, — продолжал Долгополов. — К родителям они попадают хорошо коли раз в неделю. Надо как-то урегулировать вопрос: мне делать прививки или соседям? То есть, я, конечно, готов…

Он опустился на свое место и неторопливо пригладил рассыпавшийся чуб. Секретарь собрания Люба Чекина помахала рукой — устали пальцы.

И другие выступали горячо и толково. Рассказывали о трудностях, спорили, вспоминали областное начальство, затихали и шумели снова после крепкого словца очередного оратора.

По мере приближения совещания к концу Андрей все больше и больше понимал необходимость выступить, Он старался сосредоточиться, отобрать нужные мысли, но ничего значительного не приходило в голову. Отвлекали шум и духота. Обостренно он чувствовал интерес присутствующих к своей судьбе и знал, что этот интерес не может быть целиком доброжелательным.

Можно ли сейчас упрекать своих подчиненных в халатности и недобросовестности? И вообще, какую роль сыграет выступление главного врача, если его скоро снимут с должности?

Он представил, как Архипов на утренней конференции зачитает приказ по облздравотделу: «За номером… В последнее время… случаи недопустимой халатности… Так, в районной больнице… девочку Боброву… Приказываю…»

— Попросим вас, Андрей Григорьевич, — обратился к нему Архипов. — Тут возникли вопросы, требующие авторитетного освещения. Совершенно авторитетного, — подчеркнул он с неуловимой иронией и шаркнул под столом тяжелыми сапогами.

Но ты еще главный врач и не можешь уйти от больничных вопросов, как бы больно они ни касались тебя самого. Наконец, просто как медик ты должен сказать товарищам о недостатках а работе.

— Устали? — неожиданно улыбнулся Золотарев, направляясь к столу.

— Нет!

— Пообедать бы!

— Сегодня суббота…

— Не задержу вас долго, тем более — для совершенно авторитетного освещения некоторых вопросов я, по-видимому, не гожусь.

Андрей с трудом взял себя в руки. В зале стало тихо. Он продолжал:

— Обычно люди задумываются, когда что-нибудь неблагополучно. А вот нас заставило задуматься наше благополучие. Насколько я помню, нас всегда хвалили на отчетах в областной больнице. Не хотелось даже в своем кругу разбивать эту иллюзию. Хорошо, дескать, ну и бог с ним. Начальство довольно, а начальству всегда видней. В душе, конечно, мы желали лучшего, но как могло быть лучше, если…

Зал насторожился. К манере главного врача говорить резко, не считаясь с авторитетами, давно привыкли. Но был один авторитет, на который Андрей Григорьевич никогда не посягал, — авторитет своей больницы. Архипов уставился на Золотарева непонимающими глазами. Отечные веки и одутловатое его лицо свидетельствовали о прожитых годах и неумеренном употреблении деревенских суррогатов.

— Думаю, я не выдам секрета, если расскажу, как в прошлом году на отчете нас подвела одна цифра — роды на дому. «Отличный отчет, — сказал нам один добрый человек, — вот только эта циферка…» Ни я, ни мой заместитель Игорь Александрович, ни акушер-гинеколог и глазом не моргнули, когда эта цифра стала заметно меньше. Но после отчета я все время ходил под впечатлением этой цифры, как после хорошей критики. И ездил по району потом совсем с другим зрением… Скажите, пожалуйста, Герман Аркадьевич, — обратился Золотарев к Бондареву, — почему вы сегодня не выступили?

— Да, собственно, всё сказали, вот…

— А я думал, вы расскажете, почему колхозницы Юрлова, Чугунова, Васютина из села Языково в своих домах вас не видели, хотя…

— Вы мне не доверяете?! — крикнул Бондарев и стал ширить и карманах пиджака. — У меня документировано…

— Не трудитесь, — остановил его Золотарев, — документы вы нам представили. А после этого наш педиатр Людмила Ивановна случайно обнаружила, что все это очковтирательство. Никаких прививок вы не делали в этих семьях. Я не знаю ничего более отвратительного, чем очковтирательство в медицине…

— А я знаю, — перебил Бондарев, — и все мы знаем… То, что разбирается в судебном порядке, — вот…

Он сел. Тяжело дыша, осмотрелся вокруг затравленно и недоверчиво.

— Безобразие! Председатель, ведите собрание! — крикнула Боярская.

— Внимание, товарищи! — Архипов поднялся. — У вас есть что-нибудь еще? — спросил он Золотарева.

— Да, есть. К сожалению, Герман Аркадьевич, подавший нам фиктивный список, считает себя правым. Сомневаюсь, что скамья подсудимых — исключительная привилегия хирургов. В любом случае мы займемся этим делом и подготовим приказ по району. Что касается меня, то я хочу сказать перед своими товарищами… Мне пришлось многое передумать и пересмотреть после всего случившегося… — Он взглянул на Шуру, свою операционную сестру. Какая она худенькая — ключицы выпирают. В вестибюле душно. Кто-то курил у дверей — тянуло дымом. Андрей потрогал узел галстука и спрятал руку: дрожали пальцы. Больше он не сможет говорить о себе. — Разрешите мне ответить на вопросы, которые здесь были подняты.

В вестибюле закашляли, задвигали стульями. Напряжение прошло. Курильщики поглядывали на дверь, шумели спичечными коробками. Вместе с сознанием, что все трудное позади, к Андрею вернулась уверенность в себе. Он остановился на работе отдельных медицинских учреждений, радуясь возникшей простоте отношений между ним и аудиторией. С удивлением он заметил, что расхаживает около стола. Архипов, не поворачивая головы, провожает его глазами.

— Андрей Григорьевич!

Золотарев не закончил мысль, повернулся от окна. У двери стояла Людмила Ивановна. Краснея от всеобщего внимания, она подошла к Андрею и негромко сказала:

— Поступил ребенок…

У нее удлиненное лицо с темными грустными глазами. Такие лица любит рисовать Илья Глазунов. Андрей усмехнулся, вспомнив, что и в прошлый раз его позвала Людмила Ивановна. Он кивнул Архипову и вышел вслед за ней.

— Вы не были на собрании? — спросил он, когда они шли от амбулатории к корпусу.

— Как раз поступил ребенок… По-моему, у него что-то в животе. Похоже на…

— Людмила Ивановна, кажется, вы мечтали о хирургии?

— Да, на распределении в институте у нас был сам Агапов. Он обещал мне предоставить место хирурга в какой-нибудь районной больнице. Но когда я приехала, он сказал, что нечего и думать о хирургии, потому что я закончила педиатрический, а педиатров и так не хватает.

— Заманил, значит?

Мимо тихих палат хирургического отделения они прошли в приемную комнату. Андрей увидел ванну, прикрытую чистой простыней, и услышал крик ребенка за ширмой, где стоял топчан. Подошел к ванне и откинул простыню. Он готов был придраться к ерунде и выговорить санитарке. Ему просто надо было выругаться, но ванна стояла белоснежная, не придерешься.

Кислотой драют, хотел разозлиться Андрей, но не разозлился. Повернувшись к Людмиле Ивановне, спросил:

— Хотите поехать на специализацию по хирургии?

— А вы? Вам еще два месяца…

— Мой вопрос решен.

Она поджала губы.

— Агапов не разрешит, да и…

— Разрешит, черт побери. Иначе больница останется без хирурга. Не очень-то сейчас рвутся… А вообще, не женское это дело. Ваш будущий муж когда-нибудь скажет вам об этом.

Мать сидела на топчане спиной к ним. Повернулась, когда Андрей дотронулся до ее плеча. Он ее сразу узнал. Писарева осунулась и постарела.

— Все время дети болеют, — прошептала она и только потом поздоровалась.

— Как Иван Степанович?

Несколько месяцев назад он оперировал ее мужа.

— Все хорошо, спасибо вам. Он и то мне наказывал: «Ступай, говорит, к Андрею Григорьевичу, не слушай всякую жудость про него». А куда денешься, уж простите меня…

Людмила Ивановна сжала руками виски. Дремавший Юрка открыл глаза и закричал. Бледное личико исказило страдание, он сучил ножками и хватался за животик.

— Вот уж, считай, вторые сутки. И кровь из него льет…

Сомнений в диагнозе не было. Подождав, когда Юрка успокоится, Андрей посмотрел его живот. Взглянул на Людмилу Ивановну и вышел из-за ширмы. В дверях его окликнула Писарева, но он не оглянулся — знал, о чем она спросит, и боялся накричать на эту дуру, державшую ребенка двое суток дома.

В кабинете Золотарев сел на диван и стал смотреть в окно. Березы после утреннего ливня стояли свежие и тихие. Как много свежести и тишины проходит мимо человека! Вот уже опять стал убывать день. Скоро в лесах запахнет осенней сыростью, поздними грибами. В сухие дни будут пружинить под ногами и трещать звонкие ветки. А он и не заметил нынешнего лета.

Людмила Ивановна осторожно вошла и стала перебирать папки с историями.

— Не могу, — сказал он, — не могу!

Понимает ли она, что сейчас творится с ним? Жизнь решила ничего не оставить от его гордости и самоуверенности. А ведь всего десять минут назад там, на собрании, он подумал, что страшное позади. Он поверил, что нужен людям, а эта вера ему так трудно давалась.

«Оставьте всякую надежду входящие сюда». Это у Данте, что ли?

— Сегодня суббота, — тихо напомнила Людмила Ивановна, у нее всегда тихий голос. — На санавиации никого нет….

— Людмила Ивановна, попрошу вас, вызовите шофера.

— Отправим на машине? Но ведь…

Он смотрел в окно и не слышал ее.

Тишина проходит мимо человека. Дома надо принять люминал и задвинуть шторы на окнах. И не вставать к телефону, если кто-то позвонит. И уже звонить не будут. И это необходимо, чтобы узнать, какая она, тишина.

Услыхав, как вышла Людмила Ивановна, он снял телефонную трубку и попросил город.

— Номер? Не знаю номера. Мне нужно общежитие строительного техникума.

Спустя несколько минут — он еще не успел сесть — ему ответили, что телефон есть только в канцелярии и в кабинете директора.

— Давайте директора, — устало попросил он.

Опять взглянув в окно, Андрей увидел, как по двору, лавируя между деревьями, катит красный «Москвич». Машина остановилась у подъезда. Ничего не понимая, он узнал коротко остриженную голову Глушко и радостные очки Карпухина. Потом вылез Великанов и, нагнувшись, стал отряхивать брюки. Владимир Евгеньевич Басов вертел ключик на пальце, оглядывался по сторонам.

Андрей рванул окно, но оно было забито. Бросился к двери и остановился, вернулся к столу, опять поднял телефонную трубку:

— Почта? Снимите разговор с директором, зачем мне директор?

В коридоре послышались голоса ребят: скороговорка Карпухина, бас Глушко. Санитарка их не пускала: «Сегодня нет посещений, вам русским языком говорят!»

Тишина проходит мимо человека. Черт с ней, с тишиной!

Жалкий вид бывает у газетчика,

сраженного сенсацией

Настоящая оригинальность не по плечу такому городу. Да и нужно ли оно вообще, истинное своеобразие? Художнику требуется не так уж много усилий, чтобы перехитрить зрителя. Достаточно быть модным, чтобы прослыть новатором, и достаточно не рыпаться, чтобы тебе вручили знамя классической школы. Сейчас художников различают больше по привязанности к определенной теме, чем по манере исполнения. Это тоже хитрость.

Скоро он выставит свою картину. Возможно, она покажется скучной. Он отлично понимает, что самое легкое, чем можно привлечь народ, — это ошарашить его. Раньше он так и делал. Но такой путь оказался неперспективным. А писать по старинке, непритязательно — значит тоже погубить работу. От Васильева, хоть и молчаливо, ждут какой-то свежести. И лишь немногочисленные настоящие ценители понимают, что настоящая оригинальность при таком подходе — в сущности, хитрая беспринципность.

К счастью, только в часы беспощадной трезвости он признавался себе в этом. Но второй, постоянно лукавящий человек, который сидел в нем, сразу же успокаивал его — еще до того, как Васильев напивался. Ну, например, как возразить против того, что настоящая оригинальность не по плечу такому городу?

И этот второй человек водил его кистью, и на полотне получалось нечто среднее между приемлемым, поощряемым и тем — обжигающим и бесшабашным, которое ругают и которое остается в памяти. Он поставил картину к стене и наскоро привел в порядок мастерскую. На столе в другой комнатушке перечитал записку Тамары Великановой. Она благодарит его за участие и извещает, что ее приняли преподавателем в музыкальное училище.

«Не стоит благодарности, Тамара Ильинична, не стоит благодарности», — засмеялся он и задумчиво потер руки.

Ему нравилась его мастерская: две угловых комнаты, в них можно проникнуть, не проходя мимо длинного ряда притаившихся, любопытных и недоброжелательных дверей, за которыми работали его коллеги. В первой комнате светло. На стенах картины. Вторая комната поменьше. На окнах плотная штора. Книги на этажерке, в углу неприметная раскладушка.

В этой комнате над столом висит его копия с малоизвестной, из частного собрания картины. На нее все обращают внимание. Сангвиники визжат, глядя на нее. Правда, копия сделана от души.

Он постелил на стол газету и со стола дотянулся до тяжелой рамы. Спрыгнув на пол, Васильев поставил картину в угол, лицом к стене.

Возраст и положение заставляют человека время от времени пересматривать свои творческие позиции и даже стыдиться своей юношеской беспечности и умиротворенности. Что такое копия? От копий, сделанных для себя, тянет семейным уютом, незадачливостью. Копия — это телячий восторг плюс обилие свободного времени.

Он писал ее с Сережкой на руках и тогда еще не очень раскаивался в своей женитьбе, а главное — не замечал, что жена раскаивается в своем замужестве.

Теперь все в прошлом. Попытки примириться — это делалось ради сына — ни к чему не привели.

Антонина Валерьяновна старомодна и непримирима в вопросах морали. Только в одном она уступила ему — до сих пор соблюдается этакий семейный декорум, как будто они до сих пор голубок и горлица. Она испугалась так называемого общественного мнения — единственный штрих, который отличает ее от ангела.

Теперь все в прошлом. Картина поставлена лицом к стене. Картина — всего лишь копня, попытка встать рядом с Подлинным, Непреходящим, Великим. Белокурый Сережка таращился на полотно, в свое время это умиляло его, и он, похожий на всех папаш, думал о преемственности.

Васильев сладко потянулся. Хотел было повесить над столом один из новых своих этюдов, но в это время в дверь постучали. Он взял кисти и стал их вытирать.

— Войдите!

Его не обескураживали неожиданные визиты, но главным образом женские. А тут стоял мужчина. Вне стен редакции его не сразу и узнаешь. Ах, Павел Борисович Устинов. Ах, замредактора собственной персоной! Ах, как некстати!

— Здравствуйте, Константин!

— Здравствуйте, Павел!

— Высоко к вам подниматься. Трудно без лифта на шестой этаж.

— Да уж, но чего не сделаешь ради нескольких строчек в газете!..

— Вот именно! — обрадовался Устинов и забегал по мастерской, быстрыми глазами прицеливаясь в картины. — Интересно, очень интересно! Что вы выставляете?

— Вещицу, — ответил Васильев, все еще не догадываясь, чем он обязан необычному визиту, и потому не зная, как себя вести и что отвечать.

— Мы дадим репортаж из салона.

— Вряд ли выставка будет интересной.

— Почему? После Пленума…

Васильев сел на складной стульчик. Он побаивался газетчиков и удержался от спора. Поглядывая на опустевший простенок в другой комнате, соображал, стоит ли откупоривать коньяк, припрятанный в столе на случай посещения Великановой.

— Я, собственно, вот по какому вопросу, — просительно повернулся к нему Устинов. — Вам Антонина Валерьяновна ничего не говорила? Ну да не в этом дело, — поспешно затушевал он вопрос, заметив, что художнику неловко. — Я, понимаете, получил квартиру. Сейчас это, естественно, три голых комнаты. Мы с женой боимся покупать мебель, потому что… Ну надо все продумать, чтобы сквозила единая мысль и чтобы не только удобно и модно, но и с перспективой, что ли…

— На вырост? — подсказал Васильев.

— Вот именно! — подхватил Павел Борисович. — Ведь коммунизм, по-видимому, будем встречать в этой квартире, поскольку он не за горами. Нужен такой интерьерчик… Такая пророческая, нестареющая идея…

— Вы просили мою жену?

— Да, Антонину Валерьяновну, чтобы вы… И мне показалось…

Васильев положил на колени этюдник и осмотрел его. Эта штука, как сумка скорой помощи, всегда должна быть в порядке. Вдохновение находит ненароком, если только оно вообще существует.

Он оставил мысль о коньяке. Во всяком случае, это решится само собой и будет зависеть от поведения Устинова.

— Я не знаю, известно ли вам, что мы с женой… разошлись?

Жалкий вид бывает у газетчика, сраженного сенсацией. Газетчики полагают, что только они могут ошарашить публику. Устинов тоже присел на стул, не сводя глаз с Васильева.

Теперь Васильев достал коньяк и разлил по рюмкам. Рюмки поставил на этюдник, чтобы не звать гостя в другую комнату — это могло бы нарушить установившуюся между ними заинтересованность. Они выпили, выжидательно молчали. Наконец Устинов решился:

— Но насколько я знаю, Антонина Валерьяновна — прекрасный человек и…

Васильев налил еще по одной. Не надо терять темпа сближения. Мысль рассказать все Устинову пришла к нему неожиданно. Очень удачная мысль. Прежде всего, это честно. Отшумели бури над головой художника Васильева, и ничто ему теперь не повредит. Год назад он сам просил Тоню молчать, когда его положение, благодаря непрочности общественных вкусов, сильно пошатнулось.

Прежде всего, это честно. Затем, выгодно рассказать все самому, не дожидаясь, когда лопнет терпение у жены. Но это еще не самое главное. Он ожидает, что его будет благодарить Тамара Великанова, и уж, конечно, она не отделается записочкой…

— Я любил свою жену, — задумчиво говорил Васильев, — и до сих пор не понимаю, в чем я перед ней провинился. По-видимому, все-таки провинился, потому что в супружеских делах один не бывает виновным. — Он внимательно посмотрел на Устинова и убедился, что, не выгораживая себя, поступает правильно. — Так или иначе, но однажды жена, оставив ребенка у своей тетки, ушла к другому. Да, к другому. Это был преподаватель строительного техникума Раевский.

Воспользовавшись паузой, Устинов выпил свою рюмку, хоть и не любил коньяк, да и вообще пил редко. Вот на новоселье — там никто не осудит… Но сейчас рюмка была не только удобным средством сближения, но и жестом участия, вежливости, черт побери.

— Я слушаю, — уверил он, закусывая ломтиком лимона.

— Да… С Раевским я говорил и даже хотел избить его. Но Тоня при всех своих прочих качествах — умный человек. Очень скоро она раскусила этого… товарища и ушла от него. Я предложил ей вернуться ко мне. Не такой уж я всепрощенец, но ошибку жены готов был простить. Одно время мне казалось, что у нас все наладится. Но боюсь, что жизнь не научила мою жену. Она увлеклась одним врачом, к которому недавно приехала жена…

— А ребенок? — растерянно спросил Устинов.

Васильев холодно усмехнулся:

— Ребенок с ней. Суд будет на стороне матери. И вообще у меня нет уверенности, что сын когда-нибудь поймет меня.

— Вот так да! — Устинов задумчиво потер подбородок.

— Впрочем, какого черта я вам рассказываю? — рассердился Васильев. — Давайте о деле. Разумеется, я помогу вам. Я позвоню завтра в редакцию, и мы договоримся конкретно, когда начать работу.

— Отлично! — не очень весело согласился Устинов.

Васильев глазами показал на бутылку, но газетчик отрицательно мотнул головой и поспешно поднялся. Хозяин улыбаясь проводил его до двери. Вернувшись, он заткнул бутылку и спрятал ее на старое место.

Великанова будет довольна, подумал он, забираясь на стол, чтобы повесить свой резвый этюдик — специально для Тамары Ильиничны.

Жену он знает достаточно хорошо. Она не выдержит обстановки, которую создаст Устинов. Супруги Великановы могут сходиться, а могут и не сходиться, это вряд ли отразится на скромных притязаниях Константина Васильева. Надо только позаботиться, чтобы они не уехали. Кое-что уже сделано: Великанова прекрасно устроена с работой и, наверное, подумает, прежде чем куда-то перебираться. Можно и супруга устроить получше.

Он слез со стола и вытянулся в удобном кресле. Хорошо и спокойно думалось о выставке — теперь ее Устинов осветит как надо. И думалось о вечере, когда придет шикарная запутавшаяся Тамара Ильнппчна. Даже о жене он думал незлобиво, все простил. И о Маше, домработнице, которая смотрела на него умоляюще, когда он затруднялся перед гостями, как ее представить…

А теперь вот заболела Маша, надо бы сходить к ней в больницу.

Глава X

Повторенная

индивидуальность

близка к стандарту

то не столько удовольствие, сколько возможность не думать о больнице. Андрей нырял и ложился на дно, цепляясь левой рукой за водоросли и камни. Свободной рукой он хватал рыбу, которая его почти не пугалась, и всплывал. Басов и Карпухин бесились от радости, когда он кидал окуней на берег. Попалось несколько среднего размера плотвичек, и окуни были некрупные.

Лучше всего ловить рыбу руками в сентябре или октябре, когда чуть ли не иней на крышах. Тогда и судака можно поймать. Наверное, рыбы чувствуют тепло, под живот лезут.

Он подплыл к берегу. Хватаясь за кучковатую траву, поднялся наверх.

Басов уже чистил рыбу. Костровой Глушко раскочегаривал костер. Великанов и Карпухин опять сцепились в литературном споре. На дереве висел в кожаном футляре транзисторный приемник, оттуда доносилась музыка.

— Я бы хотел посмотреть в ларингоскоп на голосовые связки Иммы Сумак, — мечтал Басов. — Это же не высота, а космос!

Голос певицы метнулся сверху вниз. Володя попробовал в унисон и безнадежно махнул рукой.

— Это уже не глубина, а бездна, — подхватил Карпухин.

Громадное каменное здание мельницы, кажется, только дрогнуло во время войны. Дрогнуло, почернело и не разрушилось. Свисали на арматуре бетонные глыбы. Внутри здания уходили сквозь этажи опасные лестницы. Через пробоину различим был на стене лозунг, кончавшийся словами «…вперед, на запад!» Под мельницей шумела отведенная от реки бетонным рукавом вода. Она огибала островок и ниже соединялась с потоком, падающим с плотины. Когда-то мельницу построил купец Данов. Еще недавно в одной из пристроек располагалась электростанция, но потом до районного центра дошло Большое Электричество, и станцию демонтировали. Сейчас здесь царствуют рыбаки, художники и влюбленные.

Золотарев смотрел на друзей и курил. Он боялся, что снова начнет обнимать их, как вчера по пьянке. Трезвым приходишь к выводу, что эмоциональность пьяного покоится всего лишь на двух чувствах — умиления и ожесточения. Вся остальная гамма между этими двумя состояниями проходит мимо. Не слишком ли мало для человека?

Но сегодня, убедившись, что Юрка будет жить он с удовольствием опять расцеловал бы Володю Басова и Сашку Глушко, которые ему помогали, и Великанова — он давал наркоз, и Карпухина, просто заглядывавшего ему через плечо во время операции.

Утром, по случаю вчерашней удачи, решили съездить на Данову мельницу.

Он подошел к Николаю и Виталию. Великанов лежал на песке, подперев подбородок руками. Карпухин вертелся, его допекало солнце. Худые плечи порозовели, он прикрылся майкой.

— Мне на литературном базаре, — сказал Виталий, — отведут место, где я буду кричать: «Свеженькие каламбуры!» Меня это устраивает.

— По-моему, ты боишься взяться за настоящее дело, — возразил Великанов.

Виталий замолчал, его очки потускнели. Он набрал в горсть песку и стал засыпать кладбище Колькиных окурков. Великанов перевернулся на спину, прикрыл глаза руками.

— Пойдемте есть, — предложил Андрей, увидев, что их зовет Басов у костра.

Когда они подошли, Глушко рассказывал Басову:

— На лекции наш профессор вспомнил, как к нему обратился Леонид Утесов: на горло пожаловался. Профессор посмотрел его и нашел на голосовых связках певческие бородавки — так, кажется, они называются? Предложил удалить их. А Леонид Осипович ответил: «Мой голос народ за хрипоту любит». Уж лучше, дескать, будет хрипеть:

— Может, и мне попробовать хрипеть? — рассмеялся Басов, поглядывая на гитару. Та валялась под деревом, прикрытая одеждой — отзвеневшая, уставшая от песен.

— Повторенная индивидуальность близка к стандарту, — не очень весело заметил Карпухин. Он думал о себе.

Сели у пышущего котелка, оберегая неустойчивые бутылки, припрятанные в тени.

Надо бы выпускать бутылки с шипами — специально для загородных прогулок, подумал Карпухин, но вслух не высказался, чтобы очередной глупостью не разозлить себя еще больше. В последнее время ему часто мерещился черновик его ненаписанной книжки: удручающий, исчерканный черновик, в котором литературщина на каждой странице, как отвратительный моллюск, цепляется своими присосками. Вот такой черновик ему мерещился, и, господи, как он его любил, и как он презирал тогда свои гладкие, написанные без всякого усилия стишки!

Выпили по стакану «фраги».

— Хочу ушицы в обварочку, — вздохнул Великанов.

Карпухина замутило с вина, потому что вчера перехватил, но он выпил и второй стакан, от которого отказался Басов, А стакан Золотарева поделили Глушко и Великанов.

Андрей вслушивался в монотонный шум падающей воды, его забавляли напряженные позы рыбаков на том берегу. На душе спокойно, даже не верится, что человека может терзать тоска, бессонница, головная боль.

Все насторожились, услыхав сообщение ТАСС. Но, едва разобрав номер очередного спутника Земли, принялись за еду. Басов перестал жевать, когда передавали прогноз погоды. Обещали дождь. Володю это обеспокоило: предстоял долгий обратный путь по плохим дорогам.

Золотарев лег на спину, раскинув руки. Когда-нибудь они приедут сюда с Асей.

Карпухин поднялся и пошел к воде. Вода была холодной, и он сначала смочил подмышки. Оберегая очки — нос кверху, — поплыл к плотине.

— Эй, поэт, неостроумно! — закричал Великанов.

— Помрешь! — предупредил Басов, направляясь к машине.

— Сухопутные вы, понятно? — огрызнулся Виталий.

Не одолев быстрого течения, он подплыл к берегу и стал продвигаться к плотине, цепляясь за камни. У бетонированного выступа схватился за железную арматуру. Нащупал под ногами плиту, дотянулся до выступа и уцепился за него обеими руками. Теперь оставалось поднырнуть к самой плотине. Он набрал полную грудь воздуха и оказался как бы внутри стеклянного фонаря. Матово через тонкий полосатый слой воды просвечивалось небо, берег, беспокойные ребята, махавшие руками, потускневшие деревья. Ему казалось, что он видит и транзистор, висящий на ветке, но он не был в этом уверен, потому что очки в воде — разве они нужны близорукому? Что-то в нем бунтовало после разговора с Великановым, он громко называл себя бездарью и пустоцветом. Высунул руку и показал кулак, ощутив горячее давление струи. В ту же секунду ноги его соскользнули с бетонной плиты, вода резанула по спине и шее. Судорожно хлебнув воды, Виталий отпустил руку. Поток крутанул его, он схватился за очки и почувствовал, как кто-то тянет его за волосы:

— Эх ты, остросюжетник! — не зло крикнул Глушко, вытаскивая Карпухина на берег.

Виталий лежал на песке и плевался отвратительной пресной водой.

— Что вы понимаете в вибромассаже? — слабо защищался он. — Вы хирурги-скоросшиватели, вам не дано…

Золотарев поднес ему стакан вина. Даже медики уважают в вине целебные качества. Даже Карпухин уважает. Он полежал несколько минут, потянулся и вдруг увидел за кустами девушку в голубом купальнике. Она стояла на берегу и выжимала на спине узелок лифчика. Виталий зачем-то выхватил у Басова ключ от машины, подошел к ней и небрежно спросил:

— Невыносимая тишина одиночества?

— Невыносимое соседство, — быстро ответила она.

— Мы тут одного физкультурника откачивали, пошумели малость.

Сказав про физкультурника, Карпухин негромко запел:

У меня ль плечо шире дедова,

у меня ли рот шире варежки?

Он проводил взглядом девушку, вполне допуская, что она приняла его за сумасшедшего и ушла от греха подальше.

— Проверяю собственное сердце на влюбчивость, — объяснил он Басову, — Но у нее порепанные пятки…

— Надо не жену выбирать, а тещу, — лениво ответил Владимир.

Андрей Золотарев увидал, как Глушко делает стойку, и прикрыл ладонью улыбающиеся губы.

— В школе на физкультурном празднике один деятель в конце речи крикнул с трибуны: «Да здравствует товарищ Сталин — лучший физкультурник!» Я тогда подумал: может, так и надо…

Карпухин нервно потоптался у потухшего костра и вдруг схватил Басова за плечо:

— Отвези меня домой!

— Куда?

— Домой, это верст сорок… Понимаешь, у меня дела, понимаешь?

— Иди ты…

Виталий схватил свою одежду, комом валявшуюся на берегу.

— Сам доеду! Распотешу автоинспекцию.

И пошел к машине, играя ключом и распевая на ходу:

«Ай, важная штука и цепь золотая!» —

сказал проходимец, в карман залезая…

— Ты что, обалдел? — догнал его Басов.

— Нет, у меня такой тип нервной системы.

Такой, видно, был сегодня день,

что все плохое вызывало удивление

своей несуразностью

Полчетвертого пришла на дежурство Зоя. Она сменяла Валю. Тихий час еще не кончился. Они входили в палаты, и Валя шепотом объясняла назначения.

Боря Стрельников уже не числился в тяжелых. Зоя облегченно вздохнула: прошлое дежурство она всю ночь не отходила от него.

— Утром его смотрел Ростовцев. Новых назначений не было, — сказала Валя.

Зоя посчитала термометры: не дай бог, какой разбит, завтра старшая сестра со света сживет, платить заставит.

К столу подошел Гришутка в длинной, до пят, рубахе. Карапуза все любили и прощали ему хулиганства, на которые он был мастер. Гришутка забрался на стул и потянулся к бутылочке с клеем. На бутылке для удобства натянута соска.

— Дай пососу! — серьезно попросил Гришутка.

Валя отодвинула клей. Мальчуган не ожидал отказа. Ему вообще мало в чем отказывали. Он насупился, кряхтя, слез со стула и подошел к Зое.

— Давай мне портки, — заявил он. — Не хочу в бабьей рубашке ходить!

Валя присела около, него, чмокнула в нос.

— Ах ты, глупыш, ну где тебе взять брюки? Вот придет к нам главный врач, ты подойди к нему и попроси. А то он говорит, что у нас перерасход белья.

Гришка был разочарован сегодняшним обхождением. Путаясь в рубахе и шмыгая носом, он пошел в палату и забрался к спящему соседу на кровать, чтобы смотреть в окно.

Валя пожелала Зое спокойной ночи — в их деле эта привычная фраза приобретает особый смысл. Сегодня Валя отчетливо чувствовала, что ей повезло в жизни. Ее радовала собственная молодость, жаркое и дождливое лето, просохшие за ночь канавы и пропыленные за день деревья. Она вспомнила Гришутку Бабкина. Его скоро выпишут, такого забавного.

А Виталий Петрович чем-то похож на Гришутку, только малыш серьезнее.

Стучат ее каблуки по асфальту. Она чувствует себя легкой и нужной миру: она старатель, целитель, солдат, женсовет, заступник — кто еще? И просто мать с ноющими от молока грудями. Будущая мать, которую никто пока не целовал.

Бессонная ночь и не чувствуется. Платье прыгает на коленках. На другой стороне улицы мальчишки свистят на высоком заборе стадиона. Она тоже любит футбол. Это не мелочь, а частица человеческой радости.

Валя свернула к воротам стадиона, но билетов не оказалось. Вот досада! Кассир, от безделья закинув очки на лоб, двигал подбородком, как беззубый старик. Он даже не ответил ей, когда она вторично спросила про билеты — может, ослышалась? Валя сердито повернулась, сзади скалили зубы безбилетные парни. Что-то насчет ножек…

Шла по тротуару, и ее отражали окна длинного низкого дома: красное платье, красное платье, в девяти окнах красное платье.

И вдруг она увидала в окне красную машину. Обернулась и удивленно остановилась. Машина затормозила, из нее вылезли Александр Александрович Глушко и Николай Михайлович Великанов. С шоферского кресла помахал доктор Басов. Виталия Петровича что-то не видно.

— Привет, Валя, как дела? — спросил Глушко, подходя к девушке.

— Здравствуйте, вы уже вернулись?

— Поклон от Виталия! — сообщил Великанов.

— Спасибо, а где?.. — неосторожно спросила она.

— На Виталия напала хандра. Он от Золотарева уехал к себе домой. Владимир Евгеньевич его немного подвез, — сказал Глушко.

— Это хорошо, — вздохнула Валя.

— Ничего хорошего, — басовито возразил Александр Александрович. — Он сумасшедший, поимей это в виду, Валя.

— И поздравьте его в среду с днем рождения! — крикнул Великанов.

Они сели в машину и с парадной торжественностью, рассчитывая на женское внимание, проехали мимо. Валя помахала им рукой.

В центре города ее обступили тесно сошедшиеся дома, людская воскресная неразбериха, рекламы, светофоры, газетные киоски. Она свернула в книжный магазин и с порога увидела Галю Степанову. Та рассматривала книгу — по страницам мелькали крашеные ноготки.

— В книжных магазинах прохладно, — сказала Галя, поздоровавшись с Филимоновой. — Спасаюсь от жары в книжных магазинах. И в жару накупаю книжек.

— Дай бог мне лето пожарче! — пошутил продавец. — А вам, гражданочка, — обратился он к Вале, — для какого возраста?

Девушка смутилась и отошла от прилавка. Дарить книги поэту — значит, сделать ему плохой подарок. Книголюб должен покупать сам, ему трудно угодить.

— Пойдем? — предложила она Гале.

Не сговариваясь, они повернули к городскому парку, откуда доносилась музыка.

У входа бойко торговали мороженым. Они встали в очередь. Люди отходили с капающими брикетами, обсасывали подтаявший край.

— Мороженое кончилось! — крикнула продавщица и хлопнула крышкой своего ящичка.

— Безобразие! — проворчала стоявшая рядом с ними женщина, она умирала от жары.

— Безобразие! — чуть не всхлипнула Галя, облизывая сухие губы.

Они сели на скамейку под деревом.

— Все-таки хорошо, — вздохнула Валя.

— Что — хорошо?

— Всё. Деревья такие, детишки бегают…

Галя рассеянно листала купленную книжку, изредка поднимала голову и смотрела на прохожих.

— Ты что, устала? — спросила Валя.

— Знаешь, я хочу пива.

— Пива? Ты любишь?

— Иногда, то есть сейчас очень хочу. Ты посиди, я быстро.

Она ушла, а к Вале подсел тщедушный мужчина с загорелым морщинистым лицом. Судя по крошкам на подбородке и благодушным подвижным глазам, дядя уже успел побывать в буфете.

— Наелся, напился, про домашних вспомнил — крошка в рот не лезет, — сообщил он и взял Галину книжку. — Античное искусство? Вот так хрестоматия!

С интересом повертел книжку, полистал, останавливаясь на картинках. Потом, когда наскучило, зевнул и положил ее на скамейку.

— От библиотек один вред, — беспрекословно заявил тщедушный. — Почему? А все потому. Больше всех кто читает? Туберкулезники! Он тебе не работает, лежит да почитывает. А знаешь, какие они, эти туберкулезники? В прошлом году один нахаркал в коробочку и бросил ее в пруд. Вот они какие!

Валя хотела уйти, но он сам поднялся и пошел по аллее, слегка покачиваясь. Она с облегчением откинулась на спинку скамьи.

Ну откуда вот такие типы? Как они смогли остаться глухими и слепыми в шумный и яркий день?

Она рассказала подошедшей Гале об этом дядьке. Ей встречались люди и похуже, но такой, видно, был сегодня день, что все плохое вызывало удивление своей несуразностью.

— Пережиток! — охарактеризовала Степанова.

— Какой же это пережиток? — возразила Валя. — Выдумали удобное словечко и прячем за ним наше равнодушие. Махнем рукой — пережиток капитализма! — и всё.

— Ну и пойди за ним, прояви внимание… Ты лучше последи за своим Карпушей. Он ко мне приходил…

— Виталий Петрович? Он волен ходить куда захочет.

— Даже так? Значит, без пережитков? Ну ладно. А я ему, дура, про Щапову рассказала. Вот ее и уволили…

— И правильно сделали! — горячо перебила Валя. — Ты послушай, что она вытворяла после войны. Она работала с моим папой, поэтому я все знаю. Ты ведь помнишь, как люди тогда боялись даже дверь отворить. А Щапова подходила к какому-нибудь знакомому и говорила: «У меня там, в том доме, есть хороший начальник, он передал мне, что на вас заведено дело…» Тот, конечно, пугался и отдавал последние деньги, хотя она и не просила. Вот такая…

— Умела жить — только и всего.

— Странная ты какая-то. И про Виталия Петровича зачем-то….

Степанова не ответила. Встала, медленно направилась по дорожке к выходу. Валя вздохнула и пошла в другую сторону. Подумаешь — обиделась!

Я своим холостяцким мыслишкам

по ночам откручиваю головы

Лежу на кровати. Сейчас хорошо бы выпить черного кофе, какой пьет Великанов, или крепкого чая. Но у бабки Фимки чай спитой, брандахлыст. Хочу крикнуть: «Бабушка, завари чайку покрепче!» — и не могу. Карпухин не может кричать с перепоя, Карпухин с перепоя тих и безмолвен.

Напрасно выпил на дорогу, уступил знатоку вопроса Басову, который сам не пил и потому был щедр на советы.

Рукопись бросаю на пол. Хотел закончить стихи, но ничего не получается. То есть я их написал, но в стихи надо вдохнуть жизнь: сделать одновременно кровопускание и переливание крови. В медицине из этих двух манипуляций чаще нужна какая-нибудь одна, а в литературе — обе, иначе жизни не будет. Платон предлагал изгнать поэтов из будущего совершенного общества. Поэты бесполезны, полагал Платон. О Платон, ты не читал моих стихов!

Правда, я и сам не пойму, что у меня сейчас получается. Не то медовые стихи, не то бредовые. От носков мода перешла на поэзию — идут стихи безразмерные. Приходит покупатель в книжный магазин и просит: «Дайте мне что-нибудь безразмерное. Оно долго читается и нарядно выглядит». Ему дают сборник Виталия Карпухина «Лифты и липа». Автор стоит в стороне и наблюдает, как расхватывают его книжки. А потом проходит мимо прилавка, замкнутый и непостижимый, в ядовитом облаке цветочного одеколона.

Болит голова. Я открываю глаза и нахожу, что моя комната напоминает внутренность самолета АН-2. Ребристый потолок, на одном ребре кольцо для люльки. Маленькое окошечко, из которого видна собачья конура. Дверь тоже низкая: пригибаешься, как парашютист, и вываливаешься в бабкину половину.

Впятером они поместятся: трое сядут на кровать, один на стул, один на подоконник.

Глушко заходит в самолет последним, садится у двери. Он самый тяжелый и будет прыгать первым. За ним прыгнет Золотарев, потом по порядку Великанов, Зарубин, Карпухин.

Я сижу у кабины. Глушко не ощущает тяжести двух парашютов, а у меня лямки врезаются в лядащие бедра. Может, оттого и голова болит, от тяжести?

Гул в ушах. Самолет приближается к площадке приземления. Сидим вполоборота к двери. Лица зеленые и почему-то все улыбаются. Из кабины машут белым флажком. Правую руку обматываю резинкой, которая на вытяжном кольце, поднимаюсь вслед за Димой. Из кабины выходит человек. Зарубин говорит, что это Щапов. Пусть будет так, я знаю одно, что он должен открыть дверь. Саша Глушко сильно пригнулся. Он спокоен, и улыбка у него не такая зеленая, как у других. Впереди меня дрожит Зарубин. Ага, вот она, настоящая проверка человеческих качеств!

Гудит сирена — ее едва слышно из-за рева мотора. В хвостовой части самолета зажигается зеленый огонек. Щапов распахивает дверь и кричит: «А ну, кто смелый?»

Сашка отпихивает его плечом, прицеливается секунду, упираясь левой ногой в угол проема, и прыгает.

Крадусь к двери мелкими шажками. Придерживаю рукой запасной парашют. Если что, он меня спасет. В воздухе надо осмотреть купол и, если будет нужда, рвануть левой рукой кольцо запасного.

Зарубин спокойно садится на пол у двери. Я не успеваю ничего сообразить и прыгаю через его голову. Это запрещено, но попробуйте меня остановить! Пять секунд лечу на стабилизирующем парашюте, дергаю кольцо, проваливаюсь и ощущаю толчок — раскрылся купол основного. Вижу, как через некоторое время неподалеку от меня возник купол Димы Зарубина. Значит, и его вышиб Щапов. Дима мешком висит в лямках. «Ноги вместе! — кричу. — Ноги, балда!» Глушко уже приземлился, вижу, как его купол погас и улегся по ветру. Разворачиваюсь на лямках и готовлюсь к приземлению. Зарубин, как сосиска, болтается где-то выше.

Он приземляется через минуту после меня. Я еще не поднялся и продолжаю ему орать: «Ноги вместе, матерь вашу!» Бац! Покатились глаза по зеленой траве… Он шлепнулся в десяти шагах от меня, не подавая признаков жизни, пока я не подбегаю к нему. И тут я вижу, как он открывает ошалелые глаза и вдруг дергает кольцо запасного парашюта.

Когда и остальные подбегают к нам, он виновато объясняет: «Как ни странно, но мне показалось, что у меня не раскрылся купол основного парашюта…»

Сбежавшиеся из деревни мальчишки помогают нам уложить парашюты, и мы идем обмывать прыжки. Ребята посоветовали мне прочесть лекцию о менингите. На деньги, которые я заработаю, возьмем водки. Дима Зарубин заплакал и сказал, что ему не на что купить автобусный билет. Я успокоил старосту: будет для тебя трешка. За лекцию мне дадут кучу денег. Я щедрый. Шиковать так шиковать, сказал я ему. Впридачу к билету могу купить пуговицы «элегант» для его подштанников.

Я вышел на трибуну, а ребята сидели на сцене за круглым столом и поторапливали меня.

— Глубокоуважаемые селяне! — начал я и почувствовал, что очень устал. Язык мой не ворочался, и я забыл, кем открыт менингококк.

— Доктор, проснись! — крикнула бабка Фимка, сидевшая в первом ряду — она любит послушать.

Меня толкнули в бок, и Зарубин обрадованно взвизгнул: «Так его, сакрамента!» У него глаза в темноте светились, как гнилушки.

Я рассердился и стал читать стихи про его жену:

Пыо ли я, пою ли,

в мае ли, в июле —

сохну все по Юле,

вяну все по Юле…

Дальше забыл, и бабка Фимка опять крикнула: «Доктор, проснись!»

Я же не засыпал, черт побери, я трудно засыпаю. Чтобы заснуть, я своим холостяцким мыслишкам по ночам откручиваю головы.

Я мысленно ужалил Диму Зарубина, а он мысленно лягнул меня ногой…

На деревянной балке клубного потолка без пользы, вижу, висит кольцо для люльки. Окно маленькое. Из него видна собачья будка. Надо мной склонилась бабушка Фима. Трясет меня за плечо и кричит: «Доктор, проснись, на автобус опоздаешь!»

Так это не клуб? Ну и поспал, черт побери!

— Я тебе рубашки приготовила, — говорит бабушка и смеется. — Ишь, лицо у тебя какое, тусьменное!

Нахожу свои очки на подушке и поднимаю с пола рукопись.

— Спасибо, бабуся, — отвечаю ей и смотрю на часы.

В другой комнате заскулил Вельзевул.

— Пес захворал, — вздыхает бабка. — Нос обсох. Никак не откатается Есаул, от живота, должно.

— Вельзевул? — меня подхватило. Я пригнувшись выбежал в хозяйскую половину.

В висках стучало. Больше не буду пить «фрагу». Одолела Карпухина фражья сила. Пес лежал у стола, половина морды одеялом закрыта, косит глазом на меня и на бабку. Я назвал пса Вельзевулом, но бабка не выговаривает, так что его можно и Есаулом звать — реагирует.

— При коммунизме, должно, участковые ветеринары будут, — соображает хозяйка.

— Чернобыльником бы его полечить, — высказываюсь я в духе вежливого медика, уважающего народную медицину.

Она с упреком смотрит на меня, как на человека отставшего и пропащего, и подносит к самым моим очкам баночку с пенициллином.

Бабка сейчас похожа на колдунью. Я бегу в свою комнату, шарю по углам, однако шприца нигде нет. Я заглядываю в свою заветную коробку — единственную в мире коллекцию женских пуговиц. Правда, коллекция еще в проекте. Пуговиц там всего три штуки, да и то мужские. Но я нахожу в коробке то, что искал: крошки тетрациклина, и несу их бабке, чтобы не уронить честь научной медицины.

Она недоверчиво смотрит, как я мешаю лекарство с сахаром, но слово «тетрациклин», не похожее на шаманский чернобыльник, звучит авторитетно. Мы просовываем ложку со снадобьем в черный угол пасти Вельзевула (Есаула), отвернув нависающую губу.

— Жар собьет живо, — уверяю я, но, опять поймав недоверчивый взгляд хозяйки, прибегаю к неотразимой медицинской формулировке: — Температурная кривая критически пойдет на снижение…

Беру аккуратный пакет с рубашками и бегу по направлению к больнице.

Голова болит, но мне радостно, что я скоро увижу Валю.

Я в отпуске, я в отпуске,

я всю в деревне водку спил! —

выпалил я, останавливаясь у больничных дверей перед хорошенькой докторицей Розой Яковлевной.

— Не спил, а выпил, — поправляет она меня довольно строго.

Ах, милые терапевты, до чего же вы обделены фантазией!

— К нам, между прочим, больного с кровотечением привезли, — улыбнулась мне Роза Яковлевна. — Сейчас звонят в город. Не хотите в город на самолете?

Скверно, когда отношения двух людей

не пугаются взгляда соседки

После утомительной поездки Глушко заснул как солдат. На улице белым по черному вспыхивали молнии. Пасмурно, хотя не так уж поздно.

На стуле около кровати и в карманах сигарет на оказалось. Великанов на цыпочках подошел к тумбочке, достал последнюю пачку. Прокрался к ботинкам, надел их, вышел в коридор. Кто-то ввернул лампочку, теперь можно спокойно идти по доскам между кучами мусора и битого кирпича.

У подъезда под жестяным козырьком карниза Николай постоял несколько минут, размышляя, как идти. Спрыгнул и пошел к воротам у хозяйственного двора, где была калитка.

В стороне вокзала небо вспыхнуло, как тогда, в памятную ночь пожара. Чиркнуло по крышам, по дрожащим лужам.

Не успел он пройти калитку, как рубашка промокла на спине и волосы разъехались на пробор.

— Деточка, примись! — попросила пожилая женщина, когда он, расставив ноги и запрокинув голову, смотрел на сизаря, нахохлившегося в слуховом окне кирпичного дома.

Извинился и побежал к трамвайной остановке. Трамвайчики маленькие в этом городе, усть-катавские, но именно они сообщают городу ежедневный ритм, к которому привыкаешь. Почему-то Николаю казалось, что там, в другом городе, он будет вспоминать их первый скрип на поворотах в утреннем тумане, зевающих кондукторш и разбег освещенных солнцем окон — по уклону от площади до самого моста.

Таким он ему запомнится, этот город.

Великанов остановился у областной библиотеки. Дождь обрек людей на плащи, зонтики, галоши. Дождь обрек их на уныние и расквартированное одиночество. В городе пасмурно, а до огней еще далеко.

Подошел трамвай. Николай прыгнул с тротуара через лужу. Какая-то женщина на другой стороне улицы взвизгнула — ее окатила брызгами пронесшаяся машина.

На площадке пахло резиной и подсыхающей одеждой. Впереди оглушительно чихал мужчина, проклиная погоду.

Всего два пролета. У кинотеатра он вышел и добежал до арки. Там стояло несколько промокших людей, с тоской глядевших на улицу.

Смешные, хотят переждать ливень. Если тебе понадобятся люди опрятные, осторожные, выдержанные — ищи их, когда пойдет дождь, в подъездах домов, в вестибюлях кинотеатров и столовых. Ищи, ты их найдешь в любом количестве, только на кой черт тебе такие люди?

Он добежал до подъезда и, отгоняя от себя всякие опрятные, осторожные, выдержанные мыслишки, в несколько шагов одолел лестницу и остановился перед смутным, пугающим звонком.

Андрей вчера в знак примирения сказал Великанову — когда они после операции сели за стол: «Ты похож на Атоса, ждешь, чтобы благодать сама свалилась с неба».

Золотарев сам из таких, поэтому его слова запомнились.

Николай позвонил, и сразу стало тихо. Ему даже показалось, что дождь перестал, но он подумал об этом мельком, вслушиваясь в шаги за дверью.

Открыла Тоня. Увидела его, испуганно поправила волосы. Белокурый Сережка выглядывал у нее из-под руки. Великанов заметил в ее глазах вспыхнувшую радость, но не поверил ей.

— Вот, пришел, — сказал виновато и только сейчас подумал: промокший под дождем, он выглядит скорее жалким, чем решительным.

Под ногами лужа. Он молча стоял и глупо пристукивал разбухшей туфлей.

— Проходи, промок, — пригласила она.

— Здравствуй, — протянул он руку Сережке.

— Здвавствуй, — с достоинством ответил мальчуган, — Ты моквый?

— Мокрый, брат. Сейчас от дождя нигде не спрячешься.

— У нас спвячешься, — успокоил Сережка.

Мать со смехом подхватила его на руки и стала кружить. У Николая отлегло от сердца.

— Пусти, — попросил Сережка, заинтересованный гостем.

— Ладно, — сказала Тоня, опуская его на пол, — а то весь сон разгуляем.

— Не вазгуляем, — возразил он, — сна много-много.

— Идем в комнату, — пригласила она Николая.

— Идем! — присоединился Сережка, — Там не мокво.

— Ты меня обнадежил, — благодарно ответил Николай, сбрасывая туфли.

— Ты что? — нахмурилась Тоня. — Надень сейчас же!

— Надень! — посоветовал Сережка. — Ведь с мамой не сповят.

— Пройди, пожалуйста, сюда, а у нас с Сережей перед сном будет пять минут поэзии.

— Басни, — пояснил сын и запел, уходя в комнату: — По твевоге высунули ноги…

— Чудо! — серьезно восхитился Николай. Он был покорен маленьким человеком, в котором так щедро заложена рассудительность.

В тетушкиной комнате царила чопорность и неврастенический порядок. Николай представил себе согбенную старушку в белой панамке и в очках с металлической оправой — такими рисовались в его мозгу старые педагоги, ушедшие на пенсию.

Ему хотелось курить, но он боялся, что придет Вера Игнатьевна и, оставив у порога мокрый раскрытый зонтик, с удивлением обнаружит в своем кресле мужчину и сразу узнает его по голосу.

Показалось, что по коридору кто-то ходит. У них есть соседка. Стараясь не думать об этом, он достал спички. Сигарета помогает обрести непроницаемость. Если тетя войдет, надо сунуть сигарету в рот, извиниться и выйти в коридор. Но никто не входил. За стеной Сережка распевал песни.

На столе много книг и безделушек — хронология женских причуд, календарь увядания и одиночества. И среди всей этой неразберихи — портрет женщины в морской форме с тремя детишками в матросках. Он взял портрет в руки. Тоня хорошенькая, с крупным бантом на голове. Сережка похож на бабушку. При чем здесь Васильев? А если бы на отца?

Тоня неслышно вошла и с порога шепотом сказала:

— Уснул. Я сказала ему, что ты доктор, а он не поверил. Говорит, доктора приезжают на машине с крестом и вовсе под дождем не мокнут.

— Я думал сейчас… — он помолчал, не поднимая на нее глаз: — Я никогда не сделаю тебя несчастно.

Она заметила в его руках спички.

— Кури. Вера Игнатьевна в Москве, должна приехать утром.

— А я не знал, — спохватился Николай. — Вообще до меня только сейчас дошло… Нахально, правда? Я боялся, что откроет тетя, и собирался выдать себя за точильщика…

— Чудак, она была бы рада тебе. Она не любит слухов, не любит телефонов, а уж если познакомится. И потом ты врач.

— Плохой сон и аппетит? Раздражительность, не помогают лекарства?

— Не смейся, она несчастный человек.

— Прости, меня развеселил твой сын.

— Я сейчас приготовлю кофе.

— Что ты скажешь соседке?

— Что у меня Николай Великанов, он любит кофе.

Она вышла, осторожно прикрыв дверь, и тогда он закурил. Дым потянулся к форточке, и там его закружило и рассеяло потоком насыщенной дождевой свежести. Редко и бледно вспыхивало небо, и гром доносился издалека. Тучи оседали за дома. За окном еще слегка накрапывало.

Он встал и пошел на кухню. Для мужского его эгоизма было бы достаточно, если бы Тоня смутилась и вернула его назад, показав глазами на дверь соседки. Но она улыбнулась и стала громко рассказывать, как вычитала у Стейнбека интересный способ приготовления кофе с яичной скорлупой и белком.

Скверно, когда отношения двух людей не пугаются взгляда соседки, подумал Великанов, чувствуя, как холодная тоска опять начинает подавлять его. Прислонившись к косяку, он наблюдал за ней, за ее быстрыми спокойными движениями. Она отделила белок и бросила его вместе со скорлупой в кофейник. Подождав несколько минут, Тоня добавила две больших ложки кофе и выключила газ.

— Это придает блестящий оттенок кофейной струе, — пояснила она, процеживая кофе через маленькое ситечко.

Это придает оттенок святости нашим отношениям, думал Великанов. Обывательской, ненавистной святости, на которую настоящая любовь не оглядывается.

Тоня разложила сахар на два блюдечка, он взял чашки и понес их в комнату. Обошел нелепое кресло, стоящее посредине. Прихоти старых женщин остаются неразгаданными, но ясно, что Тоне живется нелегко.

Она вошла с кофейником, прикрыла дверь плечом. Он хотел ей помочь, но поздно сообразил.

— Я сегодня читала рассказ одного начинающего прозаика, студента пединститута.

Он не сводил с нее глаз, а она быстро и неуловимо наводила порядок в комнате, то ли скрывая смущение, то ли решив, что теперь он освоился и все замечает.

— И как? — дрогнувшим голосом спросил Николай.

— Интересный рассказ, смелый.

— Смелый? — Он помолчал, глядя, как она разливает кофе и улыбается его вопросу. — Странно, что о смелости приходится говорить. Литература должна быть всегда смелой. Но странно и другое: те писатели, кого мне называли смелыми, оказывались трусливыми перед лицом большой правды. Смелость в следовании готовым, хотя еще не привившимся образцам? Смелость в щекотании нервов? Неискушенные читатели ждут экстравагантного и на этом играют смелые… А мне они напоминают спекулянтов, которые продают из-под полы эффектную вещицу. Но эти времена проходят.

Она громко засмеялась, по-видимому совершенно искренне не собираясь таиться от соседки.

— Что ты доказываешь? Я не спорю.

Она посмотрела на него прямо, не отрываясь. Подносила к губам чашечку с кофе, и тогда у нее смеялись одни глаза.

— У Чистякова рассказ по-настоящему смелый.

— А как ты относишься к смелости редакторов? — спросил он.

Ей понятно, что это шутка, а не провокация. Он входил во вкус спорщика. Его уже не тревожило кожаное кресло Веры Игнатьевны и подчеркнутое нежелание Тони видеть в их отношениях тайну, которую надо скрывать от настороженных глаз и ушей.

— К сожалению, есть и трусость, как везде, где работают разные люди, а не машины, — серьезно ответила она. — Мы еще, наверное, не совсем верим в возможность быть смелыми. Некоторые до сих пор предпочитают действовать осторожно, боятся всего, что попало на стол без резолюции. Ладно, ну и разговор за кофе! Я просто хотела оказать, что очень довольна своей работой, она дает мне возможность открывать таланты.

Несколько минут они молча пили кофе. Дождь шел мелкий, монотонный, шумел на крышах ровно, почти неслышно. И только хлюпала водосточная труба да где-то за горизонтом погромыхивало и чиркало.

Хлопнула соседская дверь, на кухне звякали посудой, по коридору шлепали туфли — ближе, дальше. Глаза у Тони сузились, он увидел в них затаенное лукавство. Она смеялась над ним, над его желанием оградить ее от сплетен.

— Это Людмила Петровна, — сказала она.

С нее станется: возьмет и пригласит соседку на чашку кофе. Он прикрыл своей рукой Тонину ладонь. В тот же миг Николай почувствовал, как застилает ему глаза горячая волна нежности и отчаяния. И только лицо ее виделось ясно — чуть скошенные разрезы глаз, маленькая родинка на правой щеке и у лба беспокойные, взволнованные пальцы, поправлявшие волосы.

Она открыла окно. Приблизился шелест дождя и шум трамваев. Приблизилась улица, хлынул веселый топот каблуков, запахи дворовых клумб и покойная темнота деревьев.

Били часы. Он сосчитал только три последних удара. Встал и подошел к ней. У нее дрогнули ресницы, она не отрываясь смотрела во двор, где на асфальте успокаивались лужи и еще колобродили ручьи.

За дверью, на кухне суетились шлепанцы.

Поцеловав ее, он ничего уже не слышал. Она перевела дыхание и прижалась к его груди. Николай увидел, что ее волосы сверху выгорели — каштановые пряди. Он отвел их рукой и рассыпал на своей ладони темную волну…

Не велика мудрость — делить

темных людей по оттенкам

Великанов куда-то ушел, пока Глушко спал. По времени уже должен приехать Карпухин, если он не забыл, что завтра ему дежурить. Кажется, ливень затихал. Или его надоело слушать — не удивлял дождичек, не очень обращал на себя внимание.

А Зарубин вернется не скоро: он отпросился у Кустова на несколько дней. Похоже, Дима решил переждать, пока со Щаповой утрясется. Удивительно устроена жизнь: под тугими мускулами, под крутыми лбами, в высокомерной усмешке, в красивой преданности своему делу иногда прячется маленький морщинистый человечек, работающий на себя. Важно его разглядеть.

Вообще все чаще приходишь к выводу, что не велика мудрость делить темных людей по оттенкам. Когда мы избавимся от привычки разбивать их на мелкие категории, мы будем реже ошибаться. Надо учиться решительности. Добреньких на этом свете хватает.

Саша достал из-под кровати чемоданчик, с которым ходил в морг. Однако сейчас там вряд ли кого застанешь. Лучше сходить к Дарье Петровне, узнать, нет ли новостей.

Взял с тумбочки шарик из сырой резины, помял его — хорошая тренировка для хирурга. Потом подошел к Виталькиной кровати и снял со стены гитару. Карпухин обучил его одной песенке. От тоски можно и сыграть. Ненавидел Саша себя в подобные минуты, боялся собственной меланхолии, расслабляющей неразберихи в себе.

Уселся на кровать, попробовал струны. Долго и неуверенно приступал к запеву. Наклонившись к грифу, он словно выискивал тайный рисунок песни. Бас его пошел сначала потихоньку, чтобы не сбиться с аккомпанемента.

Пассажиры в вагонах качаются,

не кончается

жидкий чай…

К припеву осмелел и пальцы стали послушней.

Я жую ненавистные пряники,

я к окошку бегу сгоряча…

Ему нравилась эта песня. Как будто про его поездку в Москву, когда он отпросился зимой на три дня у начальства. Все было как в песне, только никаких пряников он не жевал. В московских гостиницах мест не оказалось. Алла попробовала уговорить коменданта общежития, чтобы Сашу пустили к ребятам.

— Кто такой? — спросил комендант.

— Брат, — схитрила Алла.

— Отказать! — на ходу бросил комендант. — От вашего брата отбоя нет, — и захихикал на лестнице.

Помогли однокурсники Аллы, спортсмены. Они дали Сашке пару лыж и напялили на него лыжную шапочку. В таком виде его без задержки пустили в общежитие.

Смешно получилось, а сейчас об этом вспомнить — сердце заходится от щемящей тоски.

Он прихлопнул струны и отложил гитару.

Если Алла не задержится, в субботу надо организовать прогулку на лодке. Всей компанией куда-нибудь к лесу. И с ночевкой.

В подъезде хлопнула дверь. Саша прислушался. Кто-то шел. В комнату постучали, вернее поскреблись.

Кого угодно мог ожидать Глушко, только не Валю Филимонову. Она вошла, маленькая, промокшая и какая-то перепуганная.

Саша бросился к девушке:

— Что с тобой, Валя?

— Александр Александрович, я сейчас проходила мимо санавиастанции, — всхлипнула Валя. — И мне из окна крикнули, что Виталий Петрович везет на самолете больного с кровотечением. А аэродром не принимает их, гроза…

Поспешно надевая плащ, Глушко бодро подмигнул ей:

— Ах, этот аэродром, вот мы сейчас ему покажем…

Чтобы оставаться самим собой,

Карпухину нужна хотя бы

небольшая аудитория

Рождалась красивая мелодия. Сквозь шум мотора, который туго забил уши, рождалась роскошная песенка. Виталий смотрел вниз на петлявшую речку и вслушивался в собственную музыку.

— Маша! — крикнул он, обернувшись. — Как дела?

— Хорошо-о!

Она уже освоилась с полетом и не походила на ту беззащитную девушку, перепуганную ревом мотора, когда они поднялись в воздух.

Самолет шел на стометровой высоте. Видимость оставалась плохой, но речка временами прослеживалась отчетливо.

Леня Чистяков был немного бледен, но когда Виталий поворачивался к нему, тот кивал головой — дескать, добро. Он потерял порядочно крови. Пока его довезли от места аварии до больницы, прошло около двух часов.

Виталий перегнулся к нему, хотел посчитать пульс. Ни Маша, ни Леня не поняли его. Маша стала доставать гигиенический пакет из кармана на спинке кресла. Он рассмеялся, мотнул головой: у Карпухина на счету пятнадцать прыжков, и уж от воздуха, во всяком случае, его не вырвет. Наконец Чистяков сообразил и протянул ему руку. Ого, что-то около ста десяти! Повязка немного промокла, но вид у студента вполне транспортабельный. Лететь осталось минут сорок, страшное позади.

Воздушный поток от винта расплющивал дождевые капли, разгонял их по стеклу вверх и вниз. Время от времени пилот включал стеклоочиститель — бесполезное дело.

Это тебе не земля и не «Москвич», едва выжимающий восемьдесят в час.

Посмотрев вниз, Виталий не обнаружил речки. Взял планшет, лежавший справа от пилота, и стал вглядываться в карту. Жирная прямая линия их маршрута упиралась стрелой в город. Они, должно быть, пролетели этот лес и пересекли шоссейную дорогу. Он пожал плечами. Пилот ткнул рукой в стрелу и сделал пальцем на карте какое-то завихрение. Кричать бесполезно, Виталий помотал головой — непонятно. Пилот наклонился к нему. Ага, они обходят грозу!

Только что сочиненная мелодия выскочила из головы. И сейчас же пошла компиляция: из концерта Шумана, из «Ландышей» и кусочек из «Марсельезы». Он снова посмотрел на Леонида. Тот полулежал, закрыв глаза, повязка на лице с расплывшимися пятнами крови.

Парню не повезло. Он ехал с пьяным шофером из какого-то Дома культуры, где проходил практику. Машину на большой скорости стянуло в кювет. Шофер, успевший открыть дверцу, вывалился и моментально уснул на траве около машины. А студент обо что-то ударился лицом и получил перелом верхней челюсти. Не сразу нашли хирурга, а когда нашли, он, осмотрев парня, рассудил, что здесь нужна помощь областного стоматолога. Когда Карпухин появился в больнице, главный врач уже звонила в санавиацию.

Эх, телефон, палочка-выручалочка районного врача, сезам, открывающий двери в большой и ученый мир, добрый джинн, способный в одну секунду перенести тебя в областную больницу под крылышко крупного специалиста! Впрочем, к чему здесь образы сказок? Сдайте в утиль ковры-самолеты, отвезите в палатки Вторчермета непригодные в наш век лампы Алладина, но пусть прогресс, обещающий нам хорошие дороги и укомплектованные штаты, пусть этот прогресс сохранит наши допотопные телефоны, о которых писал Мартынов: «Помню двадцатые годы, их телефонные ручки…» Мы будем крутить эти ручки и кричать: «Почта, почта!..» И будем умолять телефонистку, чтобы она соединила нас с городом.

Главный врач одной рукой подписывала бумаги (и в воскресенье бумаги!), а из другой руки не выпускала телефонную трубку. Сначала почта ответила, что связь с городом прервана («Почта, ну как же так? Вы узнайте получше!»). Потом телефонистка сказала, что город дают от девяти до десяти и, следовательно, время давно прошло («Почта, у нас очень тяжелый больной, я прошу вас…»). Потребовалось полчаса уговоров, прежде чем соединили с городом. Наконец долгожданная, любимая, хорошенькая, добренькая санавиация. Ответили, что погода нелетная и стоматолог вылететь не сможет, — чертова санавиация, бюрократы и трусы, деньги экономят. Тут в трубку стал ругаться Карпухин — не очень остроумно, надо сказать, ругался, весьма близко к уличному стандарту. Однако областную больницу задело за живое, попросили подождать. Виталий слышал, как они по другому телефону запросили аэродром. И вдруг повезло: попутному самолету, летевшему из соседнего района, дана команда завернуть за тяжелым больным.

…Виталий мурлыкал компилятивную песенку. Перед ним качался рычаг управления, такой же, как у летчика, а у ног самостоятельно шевелились педали — то левая утонет, а правая всплывет, то правая утонет, а левая всплывет. Самолет учебный. В другое время можно было бы попросить у пилота разрешения подержаться за рычаг.

На приборе, показывающем скорость, стрелка стоит на пятнадцати: сто пятьдесят километров в час. Машину болтает. Справа, где скопились тучи, сияют молнии. Тяжелая, неотжатая темень. Слева посветлее. ЯК-12 — пугливая перкалевая машинка — шарахается от туч, наклоняется, отваливает влево. Пилот что-то кричит в ларингофон — ничего не слышно.

«Перед взлетом! — читает Карпухин памятку для пилота, приклеенную к стеклу, — убедись, что в/винт на малом шаге, обороты мотора…» Убедились ли мы перед взлетом, что в/винт на малом шаге? Ибо Карпухин не может спасаться без парашюта. И вообще неизвестно, как прыгать с этого самолета.

В его мозгу всплыли обрывки бредового сна: Дима Зарубин раскрывает парашют на земле, потом они идут употреблять водку, а денег нет, и Карпухин читает лекцию. Сон своими внезапными поворотами напоминает эффектное стихотворение.

Карпухин мужает. Скажем прямо — Карпухин стареет. Раньше ему снились сны, типичные для молодого мужчины. Приходили по ночам сны, как хитрые советчики. И если бы слушаться их советов, то моральный облик комсомольца Карпухина был бы достоин обсуждения на собрании. А кого винить? Не выпороть же на воздусях свои настойчивые, красивые, искушающие сны?

Теперь снится про Диму Зарубина. А недавно приснилось, что он поступил на консервный завод, проработал там все лето сварщиком, а на зиму, когда завод остановили, перешел работать в больницу кочегаром. Резонно задать вопрос, какая чертовщина ему будет сниться в шестьдесят лет?

Он посмотрел на пилота. Не сказал ли Карпухин чего-нибудь вслух?

Кажется, пилоту не по себе. Он крутит на щитке какую-то ручку, делает виражи, заглядывает в карту, кричит в ларингофон.

До плеча испуганно дотронулась Маша. Виталий повернулся к ней и увидел, что она наклонилась к Чистякову. Тот бессильно свесил голову на спинку кресла, кровь пропитала повязку — в центре ярко-красное, в окружности желтеющие разводы.

Это нестрашно, просто подтекает, пробовал успокоить себя Карпухин, но очки у него запотели и дрожали пальцы, щупающие пульс.

Сейчас долетим. Обогнем краешек этой дырявой тучи и как-нибудь поднырнем под нее у аэродрома. О, было дело, было дело! — погода, видно, обалдела.

— Скоро?! — крикнул он, придвинувшись к самому наушнику пилота.

Пилот озабоченно покачал головой и на карте показал пальцем кольцо вокруг города.

Кружим! — осенило Виталия. Уже минут пятнадцать кружим!

Он стал смотреть вниз и ничего не увидел: ни знакомой припудренной трубы гипсового завода, ни элеватора, ни, на худой конец, кладбища. Внизу что-то серое, пасмурное, размытое. Клочья туч проносятся рядом. Их хорошо видно. Они удивительно материальны — в это не совсем веришь, глядя с земли.

— Леня! — крикнул Карпухин.

Ресницы Чистякова дрогнули, он с трудом открыл глаза. Маша растерянно смотрела то на него, то на доктора. Виталий вцепился в руку пилота. Тот снял наушники и наклонился к нему. Увидев испуганные за потными очками глаза врача, он резко повернулся к больному. Красные капли набухали на повязке Чистякова и капали на одежду и сиденье.

Виталий глотал липкую слюну и не выпускал руку летчика. А летчик, взъерошив волосы, напялил наушники и что-то крикнул — ларингофон дергался у него на шее. А потом заорал Карпухину:

— Доктор… что-нибудь надо… не принимают… гроза…

Навигационный запас бензина в самолете, кажется, на один час. Но часа Леонид не протянет. Сестра взяла с собой два шприца и какие-то сердечные средства. Но что может дать кофеин? Только в романах бывают чудодейственные ампулы, в медицине их не бывает. Все, что несет с собой жизнь, действует медленно и не наверняка.

— Назад! — крикнул Карпухин пилоту. С багровым от волнения лицом пилот достал карту. Ткнув в ближайшие районные центры, зачеркнул их пальцем. Значит, назад нельзя?

Пульс сто сорок, соображал Карпухин. От одного этого врач может погибнуть раньше больного. Потом напишут: скончался при исполнении служебных обязанностей. Очень даже грустно.

— На военный аэродром! — снова закричал он летчику. Его взбудоражила эта идея. Он расстегнул ворот рубахи и замахал руками. — Давай на военный аэродром!

Но пилот покачал головой. Виталий разобрал все то же ужасное слово «гроза».

Черт побери, есть что-нибудь страшнее грозы? Какая-то княгиня в какой-то книжке во время грозы наряжалась в шелковое белье и укладывалась на стеклянную кровать. Изобретательная княгиня, как бы она поступила сейчас на месте Карпухина?

А пилот трус. А? Пилот боится за свою шкуру и за перкалевую шкуру своего самолета.

Он опять схватил его за руку и стал горячо упрашивать, сильно напрягая голос и глотая слова:

— Слушай, надо пробиться, обязательно… Чуешь? Это тебе не тара, а человек. — Он видел, что пилот не все расслышал, но продолжал кричать, тыкаясь очками в наушник. — Он студент… Чуешь? На практике… Из-за какого-то пьяного шофера… Слушай, а что, если на аэродром ДОСААФ? ДОСААФ, говорю! Я там прыгал… Километров тридцать от города… Может, нет грозы… Спроси-ка!

Пилот кивнул, не переставая разговаривать с землей. Карпухин понял, что он об этом знает. Возможно, они уже кружили над этим аэродромом.

Чистяков съехал на плечо Маши. Она обхватила его руками, гладила волосы, лихорадочно щупала пульс. Ее голубая кофточка была залита кровью.

Самолет по-прежнему гонялся за чистым небом. Хоть бы клочок, хоть бы дырочку какую!

Карпухин решительно взъерошил волосы. Родилась одна мыслишка. Сначала она показалась ему безумной — а если что случится? Но все безумные мысли навязчивы и неотступны. Уже не глядя на летчика, Виталий стал обдумывать, как это сделать быстро, не теряя времени.

Нет, действительно безумие — переливать кровь в воздухе. Достаточно вспомнить инструкцию по переливанию, как затрясутся поджилки. Да и много ли удастся перелить, не свернется ли кровь?

Его группа крови первая. Когда-то первую группу переливали всем. Сейчас это запрещено, но выхода нет, надо рисковать.

Он снял ремень и закрутил его на левом плече в виде жгута. Руку положил на спинку сиденья, чтобы Маше было удобней. Маша, умная, находчивая, сообразительная сестра, ничего не поняла. Она смотрела на доктора, округлив глаза, и вытирала пот со лба тылом перепачканной в крови ладони.

Чтобы оставаться самим собой, Карпухину нужна хотя бы небольшая аудитория. Подчеркивая торжественность момента, Виталий театральным жестом снял очки.

— Достань стерилизатор! — скомандовал он. Вена уже набрякла под жгутом — красивая, мужественная, нетронутая склерозом, ах, какая вена!

Маша осторожно, чтобы не упал больной, наклонилась и достала небольшой стерилизатор. Она думала всего секунду. Потом положила Чистякова на сиденье и сняла с себя отутюженный поясок. Присев в узком пространстве между передним и задним сиденьями, подложила под локоть Чистякова свою сумку, чтобы рука немного прогибалась, и подвела под его плечо свой поясок.

— Не взяла спирту! — огорченно крикнула она.

— А центрифугу для определения резус-совместимости ты взяла? — надрывно спросил Карпухин. Крикнул, но сестра, конечно, не расслышала.

Маша прикусила губу, достала первую иголку.

Очень тонкая игла. Ни одному здравомыслящему медику не придет в голову делать такой иглой переливание — забьется, затромбируется. И тогда все пропало — самолет продолжает кружить. Дело может кончиться тем, что им прикажут лететь на дальнюю площадку, расположенную, может быть, за пределами области.

Очень тонкая игла, очень тонкая игла. Маша сунула ему во вторую руку кусочек бинта — теперь командует Маша. Она целится в его красивую, мужественную, не тронутую склерозом вену. Игла слегка дрожит в ее пальцах. Самолет мечется. Пилот, круто и беззвучно матерясь, чутко водит рукояткой, гасит толчки.

Маша прокалывает кожу, сбоку подвигается к вене. Игла почти просвечивается через натянутую кожу, уходя дальше, чуть-чуть отодвигает в сторону набрякшую вену. Ну, Маша, — то самое движение: неуловимое, интуитивное, которому никогда не обучиться кибернетической машине!

Из иглы часто закапала кровь. Виталий положил на предплечье бинтик, немного расслабился. Когда самолет припадал на левое крыло, он видел смутную землю и плакучие смывы туч на розовом горизонте. Маша быстрыми пальцами затянула пояс на плече Чистякова и отпустила его, когда из вены капнуло. Студент застонал, не разжимая губ. Или это звенело в ушах Карпухина?

Потом сестра, снова повернувшись к Виталию, осторожно присоединила шприц и потянула поршень.

Идет миленькая, идет горяченькая, свеженькая — только что выдана селезенкой! Ага, вот тебе двадцать кубиков! Ну как, легче? Сорт — экстра, шарики что белые, что красные — все один к одному. Если тебе, Чистяков, когда-нибудь захочется похамить, не пугайся и не беги в поликлинику. Хамство у меня в крови сидит, так и знай, И если тебя потянет в снега, в пустыни, в фактории, где режут по кости, в сакли, где давят вино, на вершину горы, которую видно с Марса, или на стройку, откуда бегут умные, — это в тебе проснется то, что дремало во мне. А когда, работая в школе, ты получишь выговор за то, что в стенной газете под рубрикой: «Вам, юные пиротехники» учил, как сделать безопасный семиствольный самопал, — ссылайся на своего донора, ругай своего донора, которому такие идеи не дают покоя.

У Виталия затекла рука. Но он не шевельнулся, сдержал себя. Надо сдерживать, хоть и не сиделось. В душе любуясь своей щедростью, он напевал компилятивную песенку, опять всплывшую в мозгу в улучшенном варианте. После второго шприца у Чистякова порозовело лицо. Фантазия. И все-таки ему хотелось верить, что опасность миновала. Он чувствовал осторожные, чуткие пальцы Маши, видел, как медленно наполняется шприц, и ему становилось грустно от сознания, что впервые в жизни он сделал по-настоящему хорошее дело. Но он знал: после очередного взлета в собственных глазах его будет караулить мысль, что Карпухин пришел к своей вершине слишком легким путем, не требующим ни творческого напряжения, ни особых душевных качеств. Что вообще из него получится?

Возможно, прежде чем окончательно стать невропатологом, он будет еще и штангистом. Надо купить гантели и узнать, какова сумма трех движений (мировой рекорд) для легкого веса. Только не охладеет ли он к штанге сразу после первого рекорда?

Он вздохнул с облегчением, когда увидел, что Маша стала переливать третий шприц и что поршень идет хоть медленно, но без напряжения.

И вдруг кровь из его иглы перестала капать.

Все, конец — в игле образовался сгусток. Сейчас надо извлечь иглу, попытаться вытолкнуть тромб с помощью ширина и снова попасть и вену. А тем временем наверняка затромбируется игла в вене Чистякова. Черт, вряд ли шестьдесят кубиков компенсируют потерю крови.

Сестра повернулись к нему растерянная, на лбу и на носу рябинки пота.

— Не идет! — крикнула она.

Шприц был пуст только наполовину. Под кожей в локтевом сгибе у Чистякова образовался синеватый желвак. Как ни осторожна была Маша, все-таки проколола вену.

Повернувшись в сиденье к своему окну, Виталий положил на спинку правую руку. Маша замотала головой. Похоже, начинать заново ей уже не под силу. Тогда он извлек иглу из своей вены, взял у нее шприц, насадил иглу и с силой надавил на поршень. Оставшаяся в шприце, кровь пошла сначала каплями, потом брызнула струйкой. Он отдал ей иглу, устроил поудобнее ноги у дверцы и опять положил на спинку правую руку, затянутую в плече ремнем.

Чистяков устало открыл глаза и что-то сказал. Его рука покорно лежала на белой Машиной сумочке, облитой кровью.

Карпухин не сразу уловил перемену в музыке мотора. Самолет как будто стало тормозить внезапно уплотнившимся воздухом. Малый шаг винта! — мелькнуло в голове Виталия. Это может означать только одно: машина пошла на посадку. Он посмотрел вниз и увидел, что земля приобретает свои живые, переменчивые цвета — зеленое и темно-серое. Он откинулся на спинку. В глазах рябила алая капающая кровь. С закрытыми глазами он почувствовал, как слегка опустился хвост самолета. Толчок. Самолет побежал по полю.

Когда ЯК остановился и, взревев, стал редко вздрагивать мотором, Виталий увидел, как через поле к ним бежит, прижав руки к груди, Саша Глушко. Невдалеке у белого домика разворачивалась «Скорая помощь».

Карпухин выпрыгнул из самолета. Осмотревшись, узнал площадку ДОСААФ.

— Виталька! — крикнул Глушко.

Виталий бессильно прислонился к фюзеляжу.

— У меня, Саша, нервов в организме остался один клубочек, — сказал он, — всего один моточек остался нервов-то…

А теперь давай вернемся

к тому дню, когда нам лучше

всего мечталось

Она затаила дыхание: в коридоре опять послышались шаги соседки. Только теперь Тоня и Николай по-настоящему поняли, чем рисковали.

— Мужчина свихивается, теряя голову, а женщина — не теряя головы, но все равно свихивается, — сказала она с горькой усмешкой.

— Свихивается? — переспросил Николай. — По-твоему, мы с тобой слабые люди?

Он не видел ее лица. Она сидела, отвернувшись к открытому окну, и свет падал на ее волосы.

— Надо будить Сережку, — вздохнула Тоня. — Хочешь кофе?

— Можно без скорлупы?

Она прошла мимо него, и у Николая заныло сердце: в ее глазах стояли невыплаканные слезы.

Когда она стала разливать кофе, Великанов подумал, что говорить об этом уже трудно: что-то стало в их отношениях неприкосновенным, отошло в глубину сердца. «Мужчина свихивается…» — он не мог простить ей этих слов. За ними скрывается стыд и растерянность и желание оправдаться перед собой за то, что не был решен ни один из мучительных вопросов.

Он смотрел на ее побледневшее лицо, на тонкие девичьи руки, разливавшие кофе.

— После войны, — вспомнил он, — мама купила кофейник. Есть было нечего, а она кофейник купила. Нелепый такой, с отбитой эмалью. Я ходил с ним за молоком, стоял в очередях. И вот как-то меня остановила девочка. Схватила кофейник и говорит, что это наш. — Великанов закурил. — Сейчас я подумал: может, это ты была?

Тоня улыбнулась одними губами, вертела на блюдце чашку с кофе.

Почему он не спросил ее о Васильеве? Ведь это так естественно после всего, что случилось. Мужчина, добившись своего, считает, что все границы пройдены и все запреты сняты. Какая же это любовь, если одного вопроса достаточно, чтобы все рухнуло и стало непереносимой болью?

— После войны мы жили в Севастополе, — ответила она.

Он отодвинул чашку. Кофе плеснулся на блюдце, кусочки сахара впитывали в себя коричневую жидкость.

— Тоня, ты не должна уезжать!

— Почему?

— Потому что… Зачем тогда все это? Я не считаю себя свихнувшимся.

— Смотри, — кажется, дождь кончился.

Чему она улыбается? У него перехватило дыхание, когда Тоня взглянула на него. Он уже почти не верил, что видел эти глаза близко-близко. Тогда они были темными, с пугливыми ресницами, а висок казался голубоватым и прозрачным.

— Я хочу, чтобы мы с тобой вернулись к юности, — сказал Николай, подходя к ней. Она прижалась к его груди и всхлипывала. — Мы дали кругаля в жизни и могли заблудиться. А теперь давай вернемся к тому дню, когда нам лучше всего мечталось.

— Это в день рождения Сережки, — вспомнила она.

— А у меня — когда мне предложили остаться в аспирантуре, а я решил ехать в деревню. Самый честный поступок в моей жизни, хотя в аспирантуре я не остался просто потому, что мне надоело мыкаться по квартирам и ругаться с хозяйками.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Если бы мне родиться немножко поумней и повезучей…

Тоня подняла на него заплаканные глаза.

— Мы с тобой сумасшедшие, — сказал Николай. — Давай пить кофе.

Глава XI

Чтобы счастлив был

Карпухин, оттаскай

его за ухи

о мере того как они шли и смотрели на деревья, луна медленно выпутывалась из листвы. А потом она засияла над красноватой крышей хирургического корпуса и к ней потянулись бледные ночные облака.

— Это наша операционная, — кивнул Глушко на большое освещенное окно. — Кого-то оперируют.

Алла прижалась к его плечу. За нитку она держала два красных шарика, которые неизвестно зачем взяла из дома.

— У меня такое чувство, словно я всех их знаю давным-давно.

— Еще бы, я о них только и говорил.

Ее каблучки мелко постукивали в тишине. Иногда она останавливалась. Прикрываясь шариками, смотрела на него хитро и чуточку кокетливо. Он воровато оглядывался, отстранял шарики и целовал ее, а потом рассудительно качал головой. А она поправляла очки и смеялась — такой смешной ее Сашка, такой сильный, она висит на его руке, а он и не чувствует.

— Молодец Дарья Петровна, я не думал, что она тебя отпустит.

— С тобой отпустит хоть на край света.

— Ну все-таки. Она могла бы сказать, что ты недавно приехала.

— И ты не взял бы меня с собой?

— Конечно нет. Мы должны быть чуткими. У матерей не совсем просто на душе, когда их дочери выходят замуж.

— Подумаешь — муж! — озорно воскликнула Алла. — Муж объелся груш. — Она остановилась и, опершись на его руку, высыпала из туфли песок. — Мужик!

Теперь и он засмеялся. Оба вспомнили, как она провожала его из Москвы. Проводница прохаживалась вдоль вагона и смотрела на них.

— Мужик, что ли? — не выдержала она, когда Саша отошел к киоску.

— Нет, — ответила Алла.

— Брат?

— И не брат…

— Кто же, стало быть?

— Друг.

— Надо ведь! — недоверчиво покачала головой проводница. — Поди ж ты!

…Он провел ее среди куч кирпича и шлака. У темного окна, через которое просвечивалась газета, Саша приложил палец к губам. Они тихо пробрались к подъезду. В коридоре, где пахло известкой и сыростью, он поставил у ног сумку и, обняв Аллу, ткнулся в ее очки.

— Мне надоели твои шарики, я целую резину, — взмолился он.

— А вдруг кто-то поднимется и включит свет? — зашептала она. Нащупав ногами кирпич, встала на него, чтобы не тянуться.

— Коридор поворачивает направо, не увидят. И потом мы не тратим время на поиски выключателя. И вообще сейчас модно целоваться на виду.

Ее плащ шуршал и обжигал ему руки. Гулкий ночной коридор, казалось, прислушивался и повторял за ним жаркие, нестареющие слова. Оба вздрогнули, когда под ногами свалилась сумка и звякнули бутылки.

— Ни яких умов для кохання, — вздохнул он, удивляясь своей внезапной украинской речи.

Алла выскользнула из его рук, и он поднял сумку. Пробираясь вдоль стены, он поддерживал Аллу под руку. Но она все равно на что-то натыкалась и повисала на нем, ребячливо поджимая ноги. У двери Саша нашарил выключатель, они зажмурились от яркого света.

— Это у нас приемная, — показал Глушко на коридор. — Сейчас я вынесу тебе стул. Ты подождешь, пока они оденутся.

Он нырнул в скрипнувшую дверь и сейчас же, осторожно пятясь, вынес стул.

— Храпят, черти, — сообщил он. — Пришпилю плакат и начну побудку.

Саша чмокнул ее в улыбающиеся губы и ушел на цыпочках.

Он добрался до стола. Обойдя его, достал из-под кровати свернутую трубкой бумагу. На тумбочке, заготовленные с вечера, лежали кнопки. Сняв туфли, подошел к кровати Виталия и приколол к стене бумагу. Потом поставил на стол бутылки и включил свет. Зарубин перестал храпеть. Повернувшись на бок, он высунул из-под одеяла желтую плоскую пятку.

— Подъем! — закричал Глушко.

— А белена — она какая на вкус? — спросил охрипший спросонья Великанов и сразу потянулся к сигаретам.

— При чем здесь белена? Карпухин может проспать собственный час рождения.

— Опять пожар? — поинтересовался Зарубин.

Он пялил глаза на свет и ничего не понимал. Увидел над кроватью Карпухина старательные гуашевые буквы на бумаге, прочитал без выражения:

— «Чтобы счастлив был Карпухин, оттаскай его за ухи». — Зло упал на подушку и закрылся с головой одеялом. — Совести у вас нет и человечности. Я вам не мальчик! — доносилось из-под одеяла.

И только Виталий продолжал сладко посапывать во сне.

— Ребята, за дверью женщина, — предупредил Саша. — Ровно в три часа мы должны поднять тост за новорожденного Карпухина.

Он подошел к Виталию и сбросил с него одеяло.

— Коля, помоги!

Вдвоем с Великановым они напялили на Карпухина брюки.

— А кто за дверью-то? — с тревогой спросил Зарубин.

— Невеста, — коротко объяснил Глушко.

Через несколько минут он церемонным жестом пригласил Аллу. Зарубин поспешно заправлял кровать.

— Здравствуйте! — сказала девушка смущенно и остановилась на пороге. Глазами она умоляла Сашку подойти к ней, спасти ее. Но Глушко, согнувшись в полупоклоне, застыл посреди комнаты, пока она не подошла к столу, заставленному бутылками и немудрящей едой.

— Здравствуйте! — нестройно ответили Великанов и Зарубин, серьезные, словно их подняли для эксгумации.

— Начнем? — спросил Глушко, рассудив, что ночное время дорого.

Он взял у Аллы ненавистные шары и устроил их на кровати Золотарева. Все разобрали свои стаканы и подошли к Карпухину.

Виталий — очки на носу — спал, прислонившись к стене. Великанов минуту назад, как скульптор, работал над этой позой, добиваясь от фигуры беспечности и легкомыслия.

— По-зда-вля-ем! — гаркнула комната по команде Глушко. Пустой коридор и даже ночная улица поддержали и повторили: «По-зда-вля-ем!»

Виталий испуганно открыл глаза. Оглядев комнату, он плюхнулся на подушку и пробормотал:

— Чего только не приснится…

Великанов поднял его и дружески посоветовал:

— Сообрази, зачем мы тебя разбудили.

Карпухин снова открыл глаза и спросил у Николая:

— Чего тебе надобно, старче?

Увидев перед собой стакан с вином, быстро сам себе ответил:

— Да мне бы бутылочку старочки!

— По-зда-вля-ем! — снова грохнула комната, а за окном этот раскатистый шум подхватили собаки из больничного вивария.

— Ба, у нас Белоснежка! — восхитился Виталий, окончательно приходя в себя и удивленно разглядывая Аллу. — Я счастлив чувствовать себя последним из семерых гномов!

Она засмеялась и протянула ему руку.

— Таким я вас и представляла…

Скоро не мешкая уселись за стол. Разложили закуску. Тарелок оказалось всего три. Их прихватила Алла, знавшая, что в мужских общежитиях принято обходиться без посуды. Но ей пришлось уступить Сашке, который стал ворчать, когда она попыталась положить в сумку хотя бы десяток тарелок.

Придвинулись. Подождали, не родится ли какой оригинальный тост. Но долго ждать не стали, чокнулись — просто за Виталия Карпухина, за его успехи в медицине и в поэзии.

— Я перехожу на научную прозу, — сообщил Виталий, выпив вино и радуясь, что это не какая-нибудь «фрага», а настоящее сухое, да еще, кажется, грузинское. — Пишу брошюру «Кто изобрел колесо истории?».

— Ты только не хами, — предупредил Зарубин.

— Читатель начинает сомневаться, — заявил Великанов в своем стиле, — есть ли что-нибудь за душой у Карпухина?

— О Коля, Коля, кто тебя усеял? — вздохнул Виталий, принимаясь за еду. — Алла, расскажите про студентов. Расскажите это мне — человеку, который внезапно и так ужасно постарел.

— Что же вам рассказать? — спросила она, очень похожая своей улыбчивостью на Сашку Глушко.

Ну, например, как вы живете на свои кошты, как мероприируете по праздникам?

— Мероприируем? — отозвалась она весело. — Тогда мы едим винегрет всю ночь.

— Винегрет всю ночь — хорошо! — восхитился Карпухин. — Звучит, как энергичный плакат.

— А ты оглянись, — посоветовал Зарубин.

Виталий посмотрел по сторонам и увидел над своей кроватью творение Глушко. Буквы крупные, старательно написанные плакатным пером. Очки Карпухина, взлетев на переносицу, засияли восхищенно. Отраженная в очках, вспыхнула стосвечовая лампа.

— Спасибо, друзья, — сказал он растроганно и серьезно. — Мои уши к вашим услугам.

За окном совсем рассвело. Уже около кухни стояла запряженная больничная лошадь, и ее оглядывал сторож, пришедший от проходной, подозрительный, как все сторожа: не троянский ли это конь прибыл в больницу через задние ворота? Ворчали голуби на крыше, набирали утренней яркости, отливали красным пустые окна слесарной мастерской, а фонари еще не погасли по недосмотру.

Великанов содрал газету с окна. Висела здесь недавно занавеска, но Дима Зарубин взял ее домой, чтобы жена постирала, да так и не привез назад. А именно сейчас она и была бы нужней всего, потому что у холостяков гостья, а никакого уюта в комнате — даже противно.

После нескольких рюмок захотелось петь. Карпухин снял гитару и стал трынькать — настраивал, вслушивался настороженно в струнные переборы.

— Люблю легкую музыку, — поглядывая на Аллу, поделился своей страстью Зарубин.

У нее метнулись от смеха по вискам белокурые пряди. Великанов пожал плечами, щурился от дыма сигареты. Возразил Зарубину, не мог промолчать:

— Всегда был против термина «легкая музыка». Отдает вторым сортом, халтурой. А кто сомневается, что это большое искусство, пусть займется легкой атлетикой — там тоже все легко…

— Брось ты, Коля, — махнул рукой повеселевший Глушко, — жутко становится, когда одни выводы…

— А вы, простите, хной не пользовались для волос? — таясь и переходя на шепот, спросил Дима у Аллы. — У меня жена тоже блондинка…

Девушка расхохоталась, уморил ее Зарубин. Карпухин, следивший за разговором напряженно и чутко, как суфлер, обратился к ней попросту:

— Намазалась хной, бесстыдница, и хоть бы хны!

Среди острот и дружного смеха один Виталий услыхал, как на кровати Андрея Золотарева лопнул шарик.

— Лопнул со смеху, — пробормотал он. Прислонил гитару и, выйдя из-за стола, отвязал лопнувший шарик и зачем-то положил его в карман.

Вернувшись, Карпухин с неудовольствием заметил, что под действием вина Зарубин стал еще более назидательным и нудным. Самыми невыносимыми людьми для Виталия были те, которые долго и обстоятельно объясняли понятные вещи. У Аллы начали слипаться веки — о, как восхитил его этот бессловесный протест против кафедральной эарубинской скуки!

Дмитрия Ивановича перебил тост. Он выпил налитое ему вино и оглядел беспорядочный стол. Заметив, что его взгляд остановился на банке с перцем, Карпухин предупредительно подхватил тарелку Зарубина. Впоследствии он не мог установить точно, когда возникла эта идея — у кровати Золотарева или уже за столом. Во всяком случае, идея оказалась властной и напористой. Сам автор, породив ее, был бессилен бороться с ней трезвым оружием критики.

Накладывая перец в тарелку Зарубина, Виталий незаметным, шулерским движением достал из кармана лопнувший красный шарик и утопил его в соусе.

— Братва, — пробасил Сашка, — мы затеяли с Аллой поездку по реке. Кто против?

Зарубин присыпал длинными мягкими волосами лысеющую макушку. К сожалению, он дежурит вместо Великанова, должен ему одно дежурство. Может, Коля, известный своим рвением к хирургии, еще раз?..

Дима подцепил на тарелке нечто, похожее на красную резину, и отправил всю порцию в рот. Долго жевал, хитро поглядывая на Великанова.

Карпухин изумленно протер очки. Он никак не ожидал, что блюдо сойдет по первому сорту.

— По-моему, в перце была резина, — осторожно предположил Виталий.

— Ага, — беспечно согласился Зарубин, — и мне показалось…

— Что ж ты не выплюнул? — раскаянным шепотом спросил Карпухин.

— За столом, в присутствии девушки? — удивился Дима.

«Ну и черт с тобой, тянучка», — подумал Виталий, а вслух предложил:

— Давайте споем, ибо от сухого вина осталось мокрое место.

Он поставил бутылки под стол и повернулся к Саше.

— Давай! — потребовал Глушко.

Карпухин хорошо приладил гитару на коленке, но прежде чем начать, мечтательно поведал:

— Когда у меня будет сын, я ему по понедельникам буду петь «Колыбельную» Соловьева-Седого, по вторникам — «Колыбельную» Хренникова, среда будет за Дунаевским, четверг отдадим Блантеру, только про Сталина выкинем куплет, в пятницу будем петь Мокроусова, по субботам — Колмановского Эдуарда Савельевича, а в воскресенье разучим «Колыбельную» Тани Федькиной.

— А Моцарт? — спросил Дима, который тоже кое-что понимал в этом деле.

— Я человек современный, — отмахнулся Виталий и взял для начала немыслимо диссонирующий аккорд.

Пели много, по очереди кружили Аллу по комнате. А когда надоело, Карпухин помотал уставшей кистью, отложил гитару и взял у Великанова сигарету. Спросите, почему Карпухин загрустил? Ничего вам не ответит Карпухин, но вы по глазам догадаетесь. Даже имя ее прочтете по глазам.

Скрипнула дверь — ее открыло сквозняком, и сразу запахло известкой, отсыревшими стенами и утренней свежестью. Зарубин сложил кусок газеты и прижал его дверью.

— Эх, если бы я мог сочинять песни, — мечтательно произнес он, — я бы чудо из чудес сочинил. Чтобы никогда не забывали, чтобы молодежь пела в строю, понимаете…

— Дима, — перебил Великанов, — истории известно семь чудес, и твое чудо, к сожалению, в официальный список не войдет.

— Жаль, Андрея нет! — вздохнул Карпухин.

— Тебе нравится у нас? — тихо спросил Саша у Аллы.

— Да. — ответила она.

«Нравится быть эгоисткой, — подумала она. — Нравится ходить с Сашкой. Нравится думать, что мама спокойна».

Карпухин попросил внимания. Все притихли. Лицо у Виталия было серьезным и даже смущенным.

— Ребята, — обратился он, — признайтесь, я не очень докучал вам стихами, хотя нет людей более навязчивых, чем поэты.

— Стишки читать захотелось? — догадался Зарубин и благодушно закивал головой, — Только, чур, без этих самых… завихрений.

— Читай! — с интересом подхватил Великанов. Он всегда воспринимал друга не иначе как серьезного поэта, только не говорил об этом вслух.

— Я против снисхождения, — откашлялся Виталий, доставая из кармана листочек бумажки, — но это у меня первый вариант, абсолютно черновая рукопись.

— Понятно! — подбодрил Николай. — Даже Карпухина невозможно читать в рукописи без желания что-то поправить. У любой рукописи ученический вид.

Виталий снова откашлялся, положил листочек на стол и спрятал руки за спину. Глушко, привыкший к неумеренным жестикуляциям Виталия, заметил, как побелели за спиной сцепленные пальцы друга.

— Стихи о круглом столе, — дрогнувшим голосом начал Карпухин.

Круглый стол, от любимых вдали,

самобранной газетой накрытый,

у твоих полюсов пролегли,

перепутались наши орбиты,

Ты придуман для славных минут,

ты рожден для стакана и хлеба,

круглый стол — холостяцкий уют,

даровая, казенная мебель.

И для нас, чтобы наверняка

не досталась нам ранняя старость,

круглый стол, у тебя, добряка,

много острых углов насчиталось.

Братом стал ты для нас по крови

здесь, под этой веселою крышей.

Мы, как адрес, в блокноты свои

инвентарный твой номер запишем…

Он бессильно опустился на стул и заглянул в пустой стакан. Все молчали.

Опять скрипнула дверь. Бумажка упала, и снова с запахом известки, сырых стен и струганых досок ворвался в комнату запах летнего утра, напоминавший об отпуске, о лесах, в которых лежать с запрокинутыми руками, и еще об осени, которая подведет грустную черту в их жизни, и за этой чертой все станет воспоминанием: лето, областная больница, и ночной пир, и стихи Карпухина, и эта белокурая девушка Алла, такая неожиданная и нужная в нашей комнате.

Впрочем, все шло своим чередом,

и оставалось пожалеть, что она

до сих пор не набралась храбрости

и не разбила миф о своем

семейном благополучии

Домики на улице стояли мелкие, еще в дворянские времена обшитые тесом. Под водосточными трубами плескались переполненные ведра: хозяйки собирали дождевую воду. Тротуары вспыхивали под фонарями неожиданными лужами.

Тоня осторожно пробиралась по камням, а у фонарей оглядывала туфли. До начала оставалось минут пять. Свернув на Пионерскую и еще не перейдя на ту сторону, где находилось кафе, она увидела, как две девушки в легких платьях бегом добежали до подъезда. У входа на брошенной тряпке они станцевали чарльстон — это то же самое, что вытереть ноги, только веселее.

Настроение плохое. Она пошла на встречу с футболистами, потому что нужно по работе. Сегодня Устинов вызвал ее к себе и сухо обязал явиться в молодежное кафе, где будут спортсмены, руководители обществ, известные болельщики, а также вся редакция — устроительница этой встречи.

Несколько дней назад Тоня заметила, что Устинов стал с ней сух и официален. И другие сотрудники как-то к ней переменились. Пожалуй, больше всего женщины. Они прекращали разговор, когда она входила, прятали лица или, наоборот, смотрели на нее с любопытством, как на новенькую. Вера ее явно сторонилась. За рассказом Леонида Чистякова она так и не зашла.

В вестибюле Тоня отдала гардеробщице зонтик и плащ. Народу в зале оказалось много, Тоня даже растерялась. Кое-кто не верил в необходимость такого широкого разговора о спорте. Скептики предупреждали, что встреча может сорваться.

Она заметила Веру. Та сидела за столиком в компании двух сотрудников редакции. Один из них, увидев Тоню, махнул ей рукой. Она села рядом с Верой, девушка подняла на нее прищуренные глаза. А мужчины горячо обсуждали причины неудач нашей футбольной команды.

Когда Устинов открыл вечер, эти двое пересели за другой столик, поближе к спортсменам. На мгновение ослепила вспышка: фотограф снимал выступавшего тренера команды. Вера даже не посмотрела туда. Всегда обходительная, боявшаяся обидеть невниманием, сейчас она подавленно молчала и выглядела сникшей и равнодушной.

— Верочка, что с тобой?

Девушка только ниже опустила голову, теребила пальцами бумажную салфетку.

Тренер рассказывал о матчевых встречах команды. В Липецке наши проиграли. В Ростове «Спартаку» удалось свести вничью. В Армавире — снова непредвиденный проигрыш.

— Мы и не могли не проиграть, — говорил тренер, — хотя местная команда слабей нашей по технике. У нас, как видно, слабо поставлена политико-воспитательная работа. Только этим можно объяснить факт безобразной пьянки…

— Леня Чистяков попал в аварию, едва не погиб…

Тоня вздрогнула.

— …и это не первый случай. В прошлый раз мы исключили из команды защитника Пронягина. Пронягин допустил нарушение дисциплины. Во время сборов, когда вся команда находилась в гостинице стадиона, он ночевал у себя дома, и кто знает…

Официантка с подносом бесшумно обходила столики. Вера кивком поблагодарила ее, взяла чашку с кофе и по-детски всхлипнула. Тоня боялась разреветься вместе с ней и стала торопливо отхлебывать кофе. Краем уха она слышала, как тренер заверил присутствующих, что коллектив у них в целом здоровый и работоспособный. Кто-то из редакции спросил под одобрительный гул собравшихся, правильно ли сводить вопрос к эпизодическим нарушениям дисциплины. Чем же объяснить, что команда Пензы на нашем поле продемонстрировала превосходство в быстроте и тактике?

Тоня наклонилась к девушке.

У Веры в глазах удивление. Мир до недавнею времени был для нее простым, серьезным и мудрым, как школьный учитель: задай вопрос — ответит.

— Шофер был пьяный… А Леня ударился обо что-то лицом. Потерял много крови, а в самолете опять кровотечение… Врач говорит, что никакой опасности, но я видела… Он такой бледный, все лицо перевязано…

Сначала Вера хотела рассказать о том докторе, который в воздухе переливал Лёне свою кровь, но почему-то подумала, что журналист такие вещи может выслушивать с профессиональным вниманием, а Вере такое внимание сейчас противно. Сердобольность с карандашом в руке…

Воспользовавшись тем, что тренер закончил свое выступление, Тоня взяла Веру за руку, и они вышли в другой зал, где у открытых окон курили мужчины. Она попросила Веру рассказать подробнее, но в деталях опять мало что поняла: рассказывала девушка сбивчиво, прерывала себя нареканиями в адрес автоинспекции и районной больницы, не оказавшей человеку помощь на месте.

Тоня стояла и думала о Чистякове и о Вере, о их любви, которая начиналась с трудностей, и о том, что какой-то равнодушный человек догадался применить к любви методы статистики, и получилась ерунда — браки в большинстве несчастные, а любовь, в среднем, приносит одни страдания.

— В этом году много дождей, — перебила себя Вера, глядя на блестящие, освещенные из окон деревья.

Из зала доносился голос капитана команды. Мужчины курили, недоуменно пожимали плечами, когда капитан начинал уверять, что во втором круге складываются более благоприятные условия для команды, так как игры с сильными коллективами будут проводиться на нашем поле.

Болельщики не верят в комплекс мелочей, влияющих на успех или неудачу. Большинству кажется, что корень зла кроется в другом, о чем деликатно молчат: в достоинствах тренера, например, или в спортивной одаренности отдельных игроков.

Похоже, именно об этом молчаливо говорили мужчины из редакции, покуривающие у окна.

— Антонина Валерьяновна, — тихо обратилась Вера, — а вы знаете, почему Павел Борисович не пригласил вас на новоселье? Ведь… даже меня пригласил.

Странно, и Тоня думала об этом же. Дело, конечно, не в новоселье. Впрочем, все шло своим чередом, и оставалось пожалеть, что она до сих пор не набралась храбрости и не разбила миф о своем семейном благополучии.

— Знаю, Верочка…

— Как же так, Антонина Валерьяновна? Конечно, это ваше дело — жить с мужем или не жить, но ведь вы же хотели, чтобы люди думали, что у вас по-прежнему…

— Да, хотела, Верочка.

— И писали о честности, выступали на собраниях. Простите…

Мужчины вышли из комнаты, но Вера продолжала говорить полушепотом. В зале раздались вежливые аплодисменты. Выступал начальник станции, страстный болельщик, успешно игравший когда-то в команде железнодорожников.

— Что ж вы молчите?

Тоня облокотилась о подоконник.

В комнату, на ходу закуривая, вошел Устинов. Он встал у другого окна, но от волнения, покрутившись на месте, выкинул папиросу и подошел к женщинам.

— Какова встреча получилась, а? Пронягина в команду вернут, это точно. И играть станут лучше. Футбольная эпопея начинается сегодня! Кстати, Антонина Валерьяновна, зайдите завтра ко мне…

Он громко высморкался и пошел в зал.

— Пойдем, Верочка, послушаем, мне скоро домой.

Они осторожно прошли между столами. Одна из сидящих у колонны девушек остановила Тоню и спросила, будут ли танцы.

Официантка разносила кофе.

Мир молод, черт побери!

Миру не дашь более

двадцати трех

Река под вечер особенно спокойна. Большое, по-летнему нерасторопное солнце оседало в степь, обжигало далекие холмы, а лес, наплывавший из-за поворота, вблизи уже не казался таким сиреневым. Он темнел по левому берегу, а над ним, не в силах перекинуться через него, розовело небо. Справа от лодки еще плескалась голубая вода, и ярко светились на берегу белые колонны дома отдыха.

Ритмично скрипели уключины, лодка дергалась с каждым взмахом весел. Поглядывая на уверенные, почти беззвучные весла Сашки, Виталий постепенно приноравливался. Весло его теперь тоже походило на изящную водоплавающую птицу: легко взмывало вверх, опускалось на воду и снова взлетало, теряя капли. Иногда после особенно удачного рывка он поправлял очки и, обернувшись, встречался с глазами Вали, которая сидела на носу лодки и загребала рукой воду. И каждый раз, заключая трудный спор с самим собой, он решал, что пусть умрет поэзия, лишь бы гении чистой красоты перестали быть в биографиях поэтов мимолетным видением.

Люди, бейте скептиков, которым вечный огонь любви напоминает мемориальное кладбище! Обваляйте их в перьях, если им не дано обрести крылья!

Плыли берега по сторонам, незаметно смыкались друг с другом. Вскинет голову Карпухин, а уже деревья с его стороны перешли на сторону Великанова, который гребет правым веслом. И все перепуталось там у города, где начинает орудовать темнота. И глупеет Карпухин от непонятной радости, от синевы и темноты, что уплывает и надвигается, и от сознания своей недюжинной силы — не потому ли помалкивает Сашка, хоть он и орудует двумя веслами.

— Какая-то труба! — крикнула Алла. Ей полчаса назад после инструкций Глушко был вверен руль.

Они подходили к трубопроводу. Труба перекидывалась с берега на берег и прогибалась в центре, едва не касаясь воды. А у левого берега, опираясь на стояки, она тяжело приподнималась над водой и подтягивалась к суше.

— Саша, ты не очень устанешь, если попытаешься ее сломать? — спросил Карпухин, подводя весло к борту. О своей недюжинной силе он решил пока не распространяться.

Лодка ткнулась носом в гулкий бок трубы. Валя постучала по ней и уперлась в нее обеими руками. Глушко сделал гребок. Лодка, подойдя к берегу, остановилась.

— Снимайте весла и все переходите на нос! — крикнул Саша.

Когда сгрудились на носу, Виталий, потеряв равновесие, дрыгнул ногой и схватил Валю за плечи.

— Люблю гульбища, — невпопад сказал он, чтобы скрыть свое смущение.

Ах как кстати подвернулось весло, как много шума можно им наделать, если хочешь заглушить хихиканье неодушевленной природы!

Он перевел дыхание. Нет, она не испугалась. Не попринимать ли ему бром с валерьяной от неврастении?

Виталий бросил хилое свое весло и, приплясывая у трубы, попытался утопить нос лодки.

— Героический поступок в самолете воспитал в тебе борца-одиночку, — заметил Николай и тоже стал приплясывать.

— Но веса это ему не прибавило, — с сожалением окинул Карпухина взглядом Саша Глушко.

— Разве что в собственных глазах, — добавил Великанов.

Виталий обиженно шмыгнул носом и уступил место Глушко. Втроем — да еще девушки помогали — они налегли, и нос лодки ушел под трубу. Теперь вся компания уходила к корме, а лодка втискивалась в воду, продвигалась под трубой.

Потом всей кучей налегли на корму.

— Береги ноги! — предупредил Саша. — Все на ту сторону!

Карпухин влез на трубу и помог девушкам. Длинной ногой нащупав скамейку, стал придерживать лодку, чтобы она не ушла, когда вынырнет.

— Есть! — заорали ребята, Великанов и Глушко, и влезли наверх, где уже сидели довольные приключением девушки.

Через несколько минут Карпухин помог им спуститься в лодку. Потом у него долго не ладилось с веслом — закипала вода и летели брызги, когда он вспоминал, как целую долю секунды Валя держалась за его шею.

А город отбивался от ночи огнями — целое сияние подступало к горизонту, уходило, мерцало вдалеке за лесным берегом. И скоро все заметили, что река стала узкой и замерли берега, и лодку отделило от мира этой внезапной загородной тишиной.

— Странно, — поделился Николай. Он выкинул сигарету, она шикнула за бортом. — Мне тоскливо, когда я не вижу вокруг себя высоковольтных столбов.

Карпухин, которого в людях веселила серьезность, захохотал, даже грести не было силы. Смех понесся по реке и отозвался на берегах.

— Вот талисман в духе времени! — вымолвил он. — Не ищите на дверях у Великанова подковы. У его порога будет стоять высоковольтный столб.

Великанов, глядя на Карпухина, сушил весло, оба отдыхали.

— Скоро подкова поднимется в цене, — отозвался он. — Лошади проиграли войну с тракторами. Теперь можно коллекционировать подковы.

— А мне что-то холодно, — ни к кому не обращаясь и, наверное, неожиданно для себя громко пожаловалась Алла. Она куталась на корме в пиджак Глушко.

И в самом деле становилось прохладно. Виталий надел майку и рубаху. Отодвинув гитару к ногам Аллы, спросил:

— Госэкзаменов боишься? Не робей! Саша приедет в институт, пригрозит ректору и сделает тебе из экзаменов беспроигрышную лотерею. — Он гребанул несколько раз. Озаренный новой идеей, сказал, чтобы слышали все: — А что касается коллекции, то я не променял бы чемодан золоченых подков на мою коллекцию женских пуговиц.

— Трепло ты, Виталька, — оборвал Глушко, и в это время лодка тронула шершавое дно реки. — Левый борт, табань. Правый — навались! — успел крикнуть он.

Великанов навалился. Лодка развернулась, дернулась напоследок и остановилась носом к левому берегу. Охнула Алла на корме — от неожиданности и оттого, что чувствовала себя виноватой. Валя низко наклонилась к воде и разглядела, как в темноте просвечивалось белое каменистое дно речки.

Откуда-то возникла музыка — тихая, почти нереальная, как сквозь сон, или как где-нибудь в «Поплавке», когда слегка захмелели. Путешественники не сразу сообразили, что Алла включила транзистор.

Может, на кого-нибудь музыка действует парализующе, как стрельный яд, но на Карпухина она, будьте покойны, действует, как подсказка с дальней парты. Он вскочил и выпрыгнул в воду.

— Мне рано на вечный якорь! — заорал он. — Я предпочитаю выспаться в палатке!

Дернул корму, кряхтя, налег плечом, и вот уже зашипело днище, и вот уже и пошло, и пошло под крики «ура!» и легкую музыку из рук Аллы.

Он влез в лодку, снял рубаху и майку и выкрутил их. Валя своей косынкой, на виду у ханжески замычавшей братвы, стала поспешно обтирать ему дрогнувшие и ослабевшие плечи.

— Эй, вы! — громко закричали с берега, когда они тронулись и пошли левее, где глубже. — Не орите, рыбу пугаете!

— Не орите сами! — огрызнулся Карпухин. — Мы из комиссии, понятно? Протоколы пишем, ясно?

Левый берег не ответил, промолчал. Должно, поплевывал на червячка левый берег. Зато правый крякнул — солидный человек сидел на правом, — откашлялся и заявил охрипло:

— Ихманы, дьявол вас, и ревизоры!

Алла притушила музыку, опасаясь, что пойдут слова похлестче, но ребята громко смеялись, презирая эту тошнотворную рыбачью тишину. Немного отъехали, всего каких-нибудь тридцать метров, и опять послышалось, как напротив свистнула леска — и там сидел невидимый рыбак. А еще подальше снова кто-то бормочет, цыкает на фланеров и бессловесно, боясь перепугать остатнюю рыбу, кипятится.

— Чудаки, — сказал Великанов, — ведь это спортом называют. Не спят ночь, пьют водку, сиднем сидят, а на работе потом рассказывают: «Отдохнул!»

— Укрепляют нервную систему, — весело и бездумно возразила Алла. Она, как будущий медик, придавала значение научному звучанию фразы, чего избегает большинство врачей.

— Нервную почву, — поправил Карпухин. — Обожаю, когда на приеме какая-нибудь пышная дама спрашивает: «Доктор, это у меня на нервной почве?»

— Коллеги, — Глушко поднял весло, — вы раздражены и идете против истины. Уверен, что вы и водки-то никогда не пили на берегу речки. Стаканчик из яичной скорлупы или из огурчика сделан — эх!

Он энергично махнул рукой, и ребята признали в нем натурального рыбака, хотя никому не было известно, когда он стал рыбаком и где нахватался столь любопытной информации.

— И все-таки рыбаки и охотники — индивидуалисты, — упрямился Николай, — и, как всякие индивидуалисты, тянут общество назад.

— Как же так? — подала голос Валя. — Мой папа любил ловить рыбу…

Опять засмеялись, раскусив забаву Великанова, которому уже все порядком надоело, и тянуло к костру, к спокойной сигарете и которому в общем-то понравилась идея со стаканчиком из огурца.

А через полчаса добрались до места и хорошо припрятали лодку.

Уже не подтачивался под горизонт блеклый свет отошедшего дня — ночь стояла крепкая, основательная, наполненная своими звуками. Прислушайся, и звуки покажутся пронзительными. В природе ночная вакханалия. Бросайся в траву, лежи, раскинув руки, вбирай в себя это веселье. Мир молод, черт побери! Миру не дашь более двадцати трех!

— А смотрите, какие над нами звезды — веселые и внимательные, — сказала Валя.

— Внимательные зрители — Венеры и Юпитеры, — пробормотал Виталий.

Кругом зрители, в том-то и дело, что лес кишмя кишит зрителями. Ночь — хоть глаз коли. Эй, ночь, отчего ты зрячая? Кажется, в орешнике притаился легион соглядатаев, хихикающих в ладони и помалкивающих в тряпочку. Одна Валя ничего не видит. Светит фонариком, нагибается и поднимает сухие палки.

— Может, уже хватит на костер? — спрашивает она настороженно.

Услыхала в его сердце перебои и испугалась?

— Ха! — бодро воскликнул Карпухин. — Нам нужен пульман хворосту, нам нужен танкер хворосту, нам в общем можно собирать всю ночь…

Фонарик дрогнул в ее руке, метнулся, потом опять ушел вперед — хрупкая, темная фигурка на фоне внезапно рожденной зелени, которую обступила ночь. Валя нагибалась и поднимала сухие палки. Он тоже нагибался и поднимал. Пухлая куча хвороста высилась на поляне.

— Вы уедете куда-нибудь после стажировки? — спросила она, не поворачиваясь к нему. Еле расслышал он, когда она прибавила: — То есть в аспирантуру или…

Он шагнул к свету, к хрупкой темной фигурке. Фонарик ослепил его, и он на ощупь притронулся к ее руке. Рука маленькая, теплая. Доверчиво сжавшиеся пальцы. Сноп света упал вниз и превратился в маленький круг — Валя опустила фонарик. Просто она увидела под ногами толстую окоренную палку.

— Вот, возьмем для костра…

И не дала себе договорить — уткнулась в его грудь, подчинилась его оробевшим рукам и вздрагивала от прикосновения его губ к виску, к волосам.

— Валюха!

Внимательные зрители — Венеры и Юпитеры. Смотрите, глазейте на земную любовь!

Она обхватила его шею обеими руками, едва дотянулась. Фонарик где-то светил, пылал за его спиной, и спина горела, и горели лицо, и руки, и губы.

— У вас губы холодные…

Что сейчас видно с неба? Что сейчас видят звезды, которые смотрят вниз? На поляне мечется круг света — странная, бессвязная, задыхающаяся морзянка любви. Я люблю тебя — точка. Виталька и Валя тире — любовь.

— Давай выключим, а?

Под их ногами похрустывал валежник. С берега доносилась музыка транзистора. Над ними кружили звезды, кружили и падали. В ее глазах кружили и падали звезды.

— Я загадал желание, — признался Виталий.

Квартира с удобствами. Бесплатные коммунальные услуги. Гарантировано устойчивое хорошее настроение, если ты не ипохондрик. Гарантирован свежий воздух и приличная доза беззаботности, которая не всегда есть в рационе отдыхающих где-нибудь на берегу Черного моря.

Забили последние колья. Великанов залез сначала в одну палатку, потом в другую и решил, что вся компания хорошо разместится.

В лощине у костра Алла и Глушко, тихо переговариваясь, готовили ужин.

— Карпухин! — звонко крикнула Алла. — Валя! Несите хворост!

Николай чиркнул спичкой, и в темноте возникло его озабоченное лицо и потные залысины. Он увидел, как Глушко взял топорик и пошел за дровами. Этого Карпухина понесло черт знает куда, хотя валежника и здесь, в двух шагах от палаток, хватает.

— Карпухин!

Великанов улегся на траву. Запахло миндалем, и он разглядел перед самым лицом продолговатые листья пузырника. Выплюнул окурок, повернулся на спину и раскинул руки. Сегодня он завидовал тем людям, у которых к двадцати пяти годам не осталось ни одного нерешенного вопроса.

Поднялся и пошел к костру. Вернувшийся Глушко бросил в огонь охапку сушняка. Охнуло, затрещало пламя. Вынырнул и обступил поляну невидимый раньше орешник и ракитник. Алла взяла Сашу за руку, но тот увидел Великанова, крикнул:

— Она не верит, что Зарубин назначен завом оргметодотдела.

Саша вытер мокрую шею платком.

— Дима? — переспросил Николай, хотя уже слыхал про новость. — Говорят, у нашего начальства есть голова. Не ошиблись ли очевидцы?

— А что? — возразил Глушко. — Теперь все пойдет по пунктам, по параграфам. Эх, скорей бы кончалась специализация! Надоел мне наш круглый стол — кто бы знал!

— Мальчики, — крикнула Алла, — где же Карпухин и Валя? У нас уже все готово.

— А колбаса? Мы еще не почистили колбасу, — спохватилась она, когда Глушко ушел за сушняком.

Великанов достал пакет и развернул его. Колбаса толстая, с буграми жира. Они купили ее на водной станции, ничего другого там не нашлось.

— А пива мы не купили? — спросил он.

Алла развела руками.

— Ладно, — успокоил Николай. — Есть лимонад. Мужчины любят запивать, но нам не очень-то важно, чем запивать.

Она улыбалась, нарезая колбасу аккуратными кружочками. Он решил, что его задача сегодня — не портить людям настроение, и не стал спорить, когда она возразила:

— По-моему, мужчинам не очень важно, что пить, а запивать — это ритуал, каждый любит похвастать своими привычками.

Ее лицо раскраснелось у костра. Она подбросила несколько сухих палок и поворошила картофелины в золе.

— Значит, вы будете жить в районе? — спросил Николай тоном единомышленника.

У Аллы рассудительно поблескивали очки. В брюках она выглядела более полной, чем обычно, но, кажется, девушка была из тех, кто, не обманываясь на свой счет и не теряя достоинства, мог сказать о себе: «Какая есть». Человек рождается красивым, любовь доводит красоту до совершенства. Отвернувшись к костру, Алла стряхнула с кофточки лесной мусор — крошево сухих листьев. Нападало, когда они проходили с берега через кусты.

— Саша говорит, — ответила она, — говорит, что районная больница — вершина практической медицины. Может, когда-нибудь, говорит, он и скатится с этой вершины вниз — в Академию медицинских наук. Чудак. И еще хочет, чтобы невропатологом к нему назначили Карпухина. Будет два чудака.

Великанова восхитила простота, с какой эти двое, Саша и Алла, решили свою судьбу. Не то чтобы у них не было сомнений и колебаний или они от них отмахивались подобно тем героям примитивных очерков, которые на подхвате у любой идеи. Нет, Глушко мог очень трезво отбросить второстепенное, несущественное и прийти к цели с ощущением своей собственной правоты, которая совпадает с Большой Правдой. Великанов ловил себя на том, что он, в отличие от Саши, воспринимает это второстепенное и несущественное как какую-то принципиальную противостоящую силу, и хотя пришел к выводу, аналогичному Глушко: начинать надо с районной медицины, — в этом его убеждении было немало самолюбования. Там, где в ответ на предупреждения о трудностях и неустроенности Глушко только улыбался и пожимал плечами, Великанов спорил, и когда соглашался, что идет на какие-то, жертвы, это наполняло его гордостью и нашептывало слова о безвестном героизме. А ведь никому из спорщиков не придет в голову, что Глушко простачок. Как видно, он раньше Великанова нашел свое место в жизни. Николай только ищет его.

Он выкатил из золы потемневшие картофелины.

— Надо бы завернуть в мокрые тряпки.

— Откуда вы знаете? — спросила она.

— Люблю бродить. Когда бродишь, многое узнаешь. Впервые у меня оседлое лето. В прошлом году был на Памире. Нам не хватало воды. Мы собирали барбарис, отжимали в котелках и пили сок.

— Николай Михайлович, а почему не поехала с нами… Саша сказал, ее зовут Тоней…

— Действительно, чудак Сашка.

— Нет, я сама к нему пристала. Он ничего не хотел говорить.

— Я вообще говорю — чудак…

— Ведь это так здорово! У нее ребенок… Вот именно — не просто встретил девушку, не случайно, а… Тут уже не будет никакой ошибки. Вот мы с Сашкой — случайно, хоть не ошиблись, а все же случайно…

Он поспешно достал сигарету, вынул из костра обуглившуюся на конце палку, прикурил. Сама того не подозревая, Алла высказала удивительно ясную мысль: нам нужно не просто счастье, нам нужно закономерное счастье, иначе в той борьбе, которую мы ведем, не будет никакого удовлетворения.

Вслух он сказал:

— Я звонил Тоне. Ее не было дома. Случайно…

Подвинувшись к рюкзакам, Николай повертел ручку приемника. Передавали последние известия.

Вязанка хвороста, которую он тащил, цеплялась за пеньки. Он дергал за веревку, стараясь не отставать. Валя выбирала проходы пошире, раздвигала кусты, сворачивала то вправо, то влево. Наконец испуганно спросила:

— Мы не заблудились?

— Что ты, Валюха, здесь рядом.

Хорошо бы заблудиться! Чтобы она искала у него защиты, а он прикрыл бы ее своим пиджаком и опять увидел ее глава близко-близко…

Перешили — перешили

сюртуки на рюкзаки, —

напевал он негромко, шагая за ней. А сзади натягивалась веревка и ползла, трещала пухлая, плохо увязанная куча сушняка.

— Через год сестре с ребенком будет легче, и я поступлю в институт.

— В медицинский не разрешу.

— Не разрешу? — протяжно переспросила она. — К тому времени много воды утечет…

— Вода пусть течет, — ответил Карпухин, зло дергая веревку. — Любовь — не жидкость. Она не утекает, не испаряется, не замерзает, разве что вспыхивает..

Его обидела недоверчивость Вали. Неужели ее беспокоит, что он врач, а она сестра? Заурядное женское самоуничижение, которое они, женщины, называют провидением, или трезвостью, или здравым смыслом? Сейчас прижать бы ее к себе вопреки этому самому здравому смыслу, но, боже мой, его оставила решительность!

— Смотрите-ка, Виталий Петрович, — огни!

— Опять «вы» и опять «Виталий Петрович»? — изумился Карпухин, его такая официальность пугала, как старое холостяцкое прошлое. Однако на огни посмотрел и увидел, что это действительно какие-то огни. Какие-то дома и какие-то окна. — Какое-то стойбище, — определил он.

Чащоба резко оборвалась. Утоптанная, без травинки, под ногами земля. Два столба, стянутые веревкой, на веревке обвисло в ночном безветрии белье. Это ему напомнило общежитие института. Они расчистили волейбольную площадку и поставили столбы. А наутро семейные уже опутали столбы веревками и развесили на них белье. Трудно было бороться с семейными.

Он оставил свою вязанку на приметном месте, и они подошли к большому белому дому со светящейся верандой на втором этаже. Откуда-то доносилась модная песенка про робота. Хорошо подыгрывал аккордеон, а голосок был средний, как и положено для таких песен.

Виталий посвистел немного, решительно взял Валю за руку и направился к лестнице.

— Там русский дух, — успокоил он ее.

По широкой лестнице, образовавшей наверху впечатляющее — барских времен и вкусов — крыльцо, они поднялись на второй этаж. В коридоре ни одной души. В небольшом эркере низкий столик и стулья. Старые, без обложек журналы позволяли предположить, что они зашли в парикмахерскую или в ателье индпошива. Валя испуганно поглядывала по сторонам. А у Виталия ликовала душа. Он чувствовал себя способным на великие экспромты. На одной из дверей он прочитал табличку: «Кабинет зам. по хозчасти».

— Ого, мы попали в солидное учреждение. Люблю солидные учреждения. Ничто в них не напоминает о бренности.

— Виталий Петрович, пойдемте, нас ждут, — взмолилась Валя.

Ему захотелось поцеловать ее в большие посиневшие глаза — именно здесь, в этом пустынном коридоре, но Виталий со страхом вспомнил, какой он был навязчивый. Не испугалась ли она его в лесу? Не стал ли он ей противным — молящий, совершенно неостроумный?

— Опять «вы» и опять «Виталий Петрович», — заметил он и решительно потащил ее к приоткрытой двери в конце коридора.

Так он и думал! Уставленные хрусталем столы. Откупоренные бутылки, которые только наклонить к рюмкам — и пойдет журчание. Легенькая официантка порхала между столов — то вилочкой брякнет, то рюмочкой дзинькнет. Она увидела их и еще издали защебетала:

— Вы уж извините, немножко задержались. Мы рассчитывали попозже… Вы уж извините! Через десять минут все будет готово.

— Мы спешим, — заявил Карпухин, и эта сорвавшаяся с языка правда придала ему уверенности.

— Вы уходите? — испугалась девушка. — Прошу вас, подождите одну минуточку! — Она подбежала к крайнему столу и разлила в две рюмки вино и коньяк, — Вы певцы?

— Нет, — не моргнув ответил Карпухин, — мы эксцентрики…

— Как жаль, что я не посмотрела. И художник Васильев был? Вам понравилось у нас на «Огоньке»?

— Чудесно! Знаете ли — гостеприимно, радушно и как-то от всего сердца. Кстати, что это за учреждение?

— Санаторий, — удивленно ответила она, — «Красный Октябрь».

— Ах да! — припомнил Карпухин. — Понимаете ли, мы сегодня выступали в школе, в воинской части и в банно-прачечном комбинате. Все перепуталось. А что касается Васильева, то он, как всегда, был великолепен. Он привез с собой свои последние работы из цикла «Затаенное дыхание». Это про любовь. Ему хотелось доставить сюда пятиметровую скульптурную группу, но автоинспекция не разрешила.

— Очень жаль. Пожалуйста, выпейте, если спешите, — вздохнула девушка.

— С удовольствием, — Карпухин подтолкнул упирающуюся Валю к столу. — У нас, видите ли, сегодня — как это по-старинному? — помолвка… Поэтому моя женщина очень смущается.

— О, я поздравляю вас и желаю вам всего самого, самого… — официантка расцвела улыбкой, прижала к груди руки и кивала высокой прической, испорченной кружевным венчиком.

— Спасибо, — прошептала Валя. — Но он все шутит…

Виталий выпил коньяк и съел кусочек лимона.

— Дорогая, нам надо спешить.

Валя, натянуто улыбаясь официантке, пригубила вино.

Их уже искали по лесу. Бас Глушко был слышен от самого санатория.

— Я напишу ей письмо, — каялся Карпухин. — Понимаешь, такой экспромт… Не мог удержаться.

— А фамилия?

— Напишу на имя зам. по хозчасти, пусть удержит с меня стоимость рюмки коньяка.

У костра они увидели Аллу. Та тоже их заметила и крикнула:

— Пришли-и! Эй, они пришли!

Из кустарника, ломая сучья, вышел Глушко. Через несколько минут мелькнул огонек сигареты Великанова.

— Ты, Карпухин, индивидуалист и очковтиратель, — заявил Саша. — Где дрова?

Увидев вязанку, которая показалась ему миниатюрной, он расхохотался.

— Ночь, полная целомудрия, — заметил Карпухин, оглядывая небо. — Святая, дисциплинированная ночь…

— Спроворим водочки? — хмуро предложил Великанов. — И монаси приемлют.

Он сел и стал разливать вино. Себе налил в стаканчик из огурца. Настроение у него было скверное. Из головы не выходил разговор по телефону с Тониной теткой.

— Я свою норму знаю, — предупредил Карпухин. — Перевыполнять ее не буду, за это не платят.

Великанов плеснул ему. Виталий запел какую-то песню, кончавшуюся словами:

Раввины

на равнине

с брамином

пьют бромиды.

— Ты от воздуха окосел, что ли? — участливо спросил у него Сашка и подбросил в костер сушняка.

Около Карпухина, тихая и таинственная, сидела Валя Филимонова.

Пообещать ей вечное счастье,

луну и звезды и цветы ни снегу —

весь стандартный перечень

поглупевшего поэта

Сзади немилосердно трясло, но это всякий раз переставало быть неудобством, когда Тамара хваталась за его плечи. В машине было темно и шумно. Единственным трезвым человеком, не считая шофера, оказалась артистка драмтеатра. Она сидела впереди и время от времени молчаливо интересовалась, не плохо ли ее мужу. Но мужу было хорошо. Рядом с ним притихла симпатичная гимнастка, которой на «Огоньке» аплодировали, наверное, больше всех. Когда жена поворачивала голову, муж наклонялся вперед к сиденью, а когда она успокаивалась, он прижимался к гимнастке, благословляя темноту, и длинную дорогу, и свою бедную супругу, не выносившую тряски на задних сиденьях.

Аккордеонист оставил свою музыку и пел без сопровождения: для аккордеона не хватало места. Кое-кто подтягивал, но втора была пьяной, и скоро певцы замолкали.

Васильев прижал к себе Великанову. Она не сопротивлялась, только со смехом спрашивала: «Ну что, что?» Он отвечал дурашливо — в таких случаях лучше без гонора. Прошли времена Роксаны и Сирано, когда успех зависел от красивой фразы.

— Пойдешь ко мне? — шепнул он.

А ей все равно. Точнее, ничего не оставалось, как согласиться, потому что где-то внутри жгла тоска, и сама она не знала, что ей нужно и зачем она приехала в этот город. Она хотела отвести его руку, но вместо этого пожала горячие, нетерпеливые пальцы.

Въезжали в город, машина пошла плавно, стали часто останавливаться у перекрестков. Аккордеонист замолчал. Воспользовавшись тишиной, стал читать стихи поэт, по профессии бухгалтер. Но никто его не слушал, хотя все сидели тихо. После выпитого, от сознания, что дома жены будут выговаривать за лишнюю рюмку, а мужья будут навязчивыми и противными — от всех этих перспектив наступала депрессия. Поэт, не дочитав стихотворения, вышел, когда машина поравнялась с «Детским миром». У Великановой мелькнула мысль попросить шофера остановиться у гостиницы, где она все еще жила, но ей показалось, что там остановки запрещены, и она промолчала. За мостом не очень твердо выпрыгнул из машины аккордеонист. Он помахал рукой и пошел, что-то насвистывая. Шофер спросил, куда ехать теперь. Артисты жили далеко, и Васильев сказал, что они с Тамарой Ильиничной, пожалуй, выйдут у магазина. Артистка усмехнулась, как могут усмехаться понятливые женщины, уверенные в собственном счастье. Она вышла из машины, пропустила Васильева и Великанову и высокомерно кивнула им на прощанье.

Васильев зашел в магазин и вернулся с двумя бутылками вина. Сквером они прошли через площадь, свернули у библиотеки в сторону, на ту самую улицу, по которой Великанова несколько недель назад шла со своим мужем к кладбищу. Ничто в ней не дрогнуло от этих воспоминаний. Она шла, уставшая от выпитого, от своей неожиданной тоски по устроенному углу с роялем. Шла, зная, что Васильев ничего ей не даст из того, что мог бы дать Николай, и все-таки шла к Васильеву, ненавидя Николая и мстя ему за свои собственные ошибки.

Через пустырь, обходя большие кучи щебня, он провел ее к дому. Почти все окна были темными. И в подъезде она облегченно вздохнула — было темно. В квартире на пятом этаже пахло масляной краской, но когда он включил свет, она поняла, что пахнут свежевыкрашенные стены коридора и что, слава богу, картин нигде не видно. Впрочем, кажется, Васильев не из тех, кто много говорит о живописи, пусть это будет ей утешением.

Кабинет довольно остроумно делили надвое вьющиеся растения, они спускались сверху к низкому застекленному бару. Васильев поставил бутылки на стол и вынес из другой комнаты рюмки и фрукты.

Тамара закурила, тоскливо глядя на возбужденные приготовления Васильева. Он включил приемник.

Стараясь подавить в себе нетерпение, суетливо ходил по комнатам, изредка о чем-то спрашивал, возвращался с тарелкой или закуской.

Они выпили по большой рюмке мадеры, пахнущей смолой. Он аппетитно хрустнул яблоком. Она посмотрела на его напряженные желваки, ее передернуло. Когда он стал наливать по второй, Великанова заметила, как дрожат у него руки. Держа рюмку перед собой, он отодвинулся от стола, теперь она вся была видна ему.

— Я нарисую твои ножки…

Взволнованно дергая кадыком, он схватил карандаш и альбом. Она отвернулась. В ней все молчало, оставалось безответным.

— К черту, потом! — Васильев отшвырнул бумагу.

Подвинулся к столу, налил еще по рюмке. Великанова равнодушно оглядывала комнату.

— Какие мы провинциалы! — сказала она, и у нее перехватило горло от тоски по шумному живому миру, который она, может быть, никогда не видела.

Это пришло опьянение — тяжелое, темное, не принесшее радости. Она опустила голову на стол и заплакала. Васильев бросился к ней. Он целовал ей руки, шею, мокрое лицо. Он казался себе в эту минуту влюбленным юношей, ему ничего не стоило пообещать ей вечное счастье, луну и звезды, и цветы на снегу — весь стандартный перечень поглупевшего поэта. Он взял ее за руки и повел в другую комнату.

«Любит или не любит», — зачем-то спрашивал себя Васильев, будто это имело какое-то значение для сегодняшнего вечера. Она всхлипывала, лежа на неразобранной постели, и вытягивала то одну, то другую руку, чтобы он не возился с кофточкой…

Великанова испуганно посмотрела на часы и быстро вскочила. Васильев пьяно замычал, голова его свесилась с подушки. В постели без своей охранной надменности он утратил черты не только героя, но и любовника.

Кто-то ходил по коридору. Потом шаги стихли в той комнате, где они пили и где все так и осталось.

Однажды он обмолвился ей о домработнице. Великановой было известно, что Маша молода, и это отбило у нее охоту интересоваться подробностями.

То, что Маша должна еще лежать в больнице, не убавляло страха.

Шаги приближались. Она поспешно привела себя в порядок, сминая задники туфель, подбежала к темному окну.

Дверь открылась. Великанова прижала руки к подбородку. А та не успела войти, разглядела, вскрикнула. Васильев испуганно поднял голову и произнес ее имя.

Каблуки заметались по коридору.

Маша побросала в чемодан платья. Те, которые покупал Васильев, не взяла. Какой-то краешек мозга оставался безучастным к случившемуся. Совершенно спокойно она подумала, что все это похоже на кадры из кинофильма: платья летят в чемодан, одно, другое, третье — три попадания, крышка захлопывается, все готово в одну минуту.

Вот и пришла расплата за доверчивость. В больнице она еще надеялась. Лежа на пропахшей лекарствами кровати, она сочиняла ему фразы, которые, пусть только разлюбит, оставят в его сердце незаживающие раны.

Он ни разу не пришел к ней в больницу. Он даже не знает, что она была беременна. Ясное дело — возвращался всегда поздно, и тогда уже было не до разговоров. Впрочем, на какое-то время она смогла скрыть и от врачей, пока тот, молодой, не догадался раздеть ее.

— Маша, прости, я не ожидал…

— Если бы ожидал, был бы осторожней? — Она складывала вещи, не поднимая головы и прикусив губы, чтобы не заплакать.

От него пахнет вином. На столе осталась недопитая бутылка. От него всегда пахло вином. Может, лучше, что ей прервали беременность? Родился бы какой-нибудь… Пьяное зачатье — для дитя несчастье.

Но ей очень хотелось ребенка. Поэтому она и скрывала в больнице свою беременность, И еще потому что стыдно — ни жена, ни девка…

— Но ведь мы не давали никаких обязательств друг другу…

Она знала, что этим кончится, но он действительно ничего не обещал и на людях называл ее домработницей. Но все равно, если бы врачи не сказали, что рожать нельзя, она родила бы, хотя сама знала, что нельзя. Поэтому до сих пор недобрым словом вспоминает того молодого врача, который догадался раздеть ее, когда она была в нейрохирургическом отделении.

— Я тебя предупреждал, мы вольны в любое время… Помнишь, я тебе говорил?

А эта стоит в спальне, не выходит, стесняется. А Маша не знала, что к нему пришла такая стеснительная. Знала бы — не вернулась Из больницы ее выписали утром. Она пришла сюда, навела порядок, сдала пустые бутылки, А к вечеру, когда совсем муторно на душе стало, отправилась к нему в мастерскую, думала — он там. Но его и в мастерской не было. Походила по городу, хоть слабая еще. Да вот и вернулась.

Он все еще стоит над ней в полосатой пижаме, которую она ему стирала. Жена у него умная была — значит, все понимала, если бросила его. А этой надо бы глаза выцарапать.

— Маша, ну давай поговорим…

Она и в хорошие-то дни старалась не говорить, не перебивать. Как начнет он про что-нибудь — не поймешь. Только хвалила его картины. Это ему нравилось, ругать и без нее находилось кому. А если хотела что-то доказать, он перебивал и говорил, что женщины во все времена служили художнику обнаженной натурой и чистили палитры.

Натура! Он ее давно не рисовал, поэтому и не заметил в ней никаких перемен. А палитру, верно, скребла мастихином. Палитра, пол-литра — в общем, обслуживала. В общем, как печка-времянка.

Она перестала кусать губы, чтобы он чего не подумал. Видно, совсем жалкий человек — стоит, теребит подбородок.

А та, с серьгами в ушах, выскочила из спальни и понеслась по лестнице без оглядки, И скоро все затихло.

— Ну куда ты пойдешь на ночь глядя? — спросил он, хватая ее за руки.

— Не бойтесь, топиться не буду. И жалования не пойду, — ответила и попала в самую точку: больше ему ничего и не надо.

Теперь вся моя жизнь

будет посвящена тому,

чтобы объяснить тебе

это слово — романтика

Когда она переоделась и пришла в купе, Сережка захлопал в ладоши и закричал:

— Мамочка, какая ты квасивая и вазноцветная!

Соседка, у которой он сидел на коленях, дала ему очищенное яблоко, и он попробовал его — на мякоти остались полосочки от зубов.

— Ну, пошли спать? — предложила Тоня.

Сережка согласно кивнул, потянулся к ней руками.

— И пошли они, зноем палимы, — проводил их молодожен. Он сидел в майке, наружу выпирала спортивная мускулатура.

— Почитай! — попросил Сережка.

Тоня достала несколько книжек.

— Что будем читать?

— Пво диван, цемодан и кавтонку.

— Отлично, сын! — сверху посмотрел доцент. Глаза спрятаны в веселых веках, голова на кулаке подрагивает, аж борода смялась, торчком вперед пошла. — Хороший вкус! Между прочим, детская литература оказалась самой устойчивой против этой детской инфекции — квазиноваторства.

— Инфекция? — засмеялся молодожен. — А, то есть анекдот про инфекцию и про заразу…

Жена толкнула его в бок, он посмотрел на нее бегло, стал жевать яблоко, сделал одолжение

Дама сдавала в багаз

диван, цемодан, саквояз, —

повторял за мамой Сережка.

Железную дорогу с обеих сторон обступали деревья. Казалось, они сомкнулись вершинами где-то над поездом, и вагоны проносились под этой зеленой аркой. Налетали поля со своим многоцветьем, речки, выстланные голубым небом. А следом снова березы, отступив за овраг, проходили и грациозно поворачивались, как манекенщицы. И все это уходило за ту черту, за которую можно заглянуть, если только повторить жизнь сначала.

Сколько берез в твоем прошлом, сколько домов, людей, машущих тебе с насыпи, дорог, разрезанных надвое у переездов, кладбищенских крестов, и звезд, и грусти, и радости!

Но только ваздался звонок,

удвал из вагона ссенок.

Сережка стал большим. Костюмчики, купленные навырост, как-то неожиданно стали ему впору. У него большие голубые глаза и длинные, как у девочки, реснички. А когда родился — Тоня сосчитала, — у сына было всего двенадцать ресниц.

— …и расплодились в геометрическую прогрессию бородатые юноши в наших книгах, — говорил доцент с верхней полки, обращаясь в основном к молодым.

— «Юноша бледный со взором горящим», — прокомментировал молодожен.

Он — преподаватель физкультуры. Недавно женился и едет показать жене Москву «со всей ее культурной комплекцией». Пользуясь оплошностью собеседника, он всю дорогу цитирует по строчке, цепляясь за какое-нибудь слово. А в общем-то парень, кажется, добрый. Это Тоня о нем со зла. Жена у него робкая, молчаливая. Она предложила Тоне занять ее нижнее место, но запротестовал доцент — легонький, высушенный старичок. Он поменялся с Тоней посадочными талонами и выругал железнодорожников за то, что они не могут женщине с ребенком обеспечить минимум комфорта и, как он сказал, сгладить тем самым неизбежные отрицательные эмоции, связанные с дорогой. Тоня сказала, что сама виновата — надумала ехать в последний момент, едва успела на поезд.

Сережка картаво шепчет стихи. Руки под щечкой, глаза закрываются. С трудом вслушивается в строчки, которые перебиваются стуком колес и разговором взрослых

..на станции,

…квитанции.

Он совсем почти не спал дома. Вера Игнатьевна, войдя в комнату, гневно заявила, что Людмила Петровна ей все рассказала: как они пили кофе и какие были растерянные, когда она постучала в дверь — ей понадобились спички. Тоня пробовала отмолчаться, но Вера Игнатьевна проговорилась, что он звонил в субботу и приглашал Тоню поехать за город, а она на него накричала. И тогда Тоня достала чемодан и стала складывать вещи. Сережка проснулся и расплакался, мало поспал.

— Это вас мама провожала? — спросил доцент. Он легко спрыгнул с полки и бросил себе на плечо полотенце.

— Нет, тетя.

— Трогательно плакала. Меня давно уже так не провожали. Сыновья выросли, разъехались и, как положено, пишут редко.

Тетя действительно заплакала. Может быть, Людмила Петровна оклеветала Тоню? Нет, Вера Игнатьевна, не оклеветала… Перед приходом такси Тоня, осознав неизбежность разлуки, стала уговаривать Веру Игнатьевну приехать к ним. Но тетя обвела комнату заплаканными глазами и отрицательно покачала головой. Она уже вышла из того возраста, когда пробуют судьбу. Можно изменить чему угодно, только не памяти умерших. И сказала, что сегодня пойдет на могилу сестры.

— Уснул? — доцент посмотрел на Сережку. — Хорошо начинает парень — со стихов и путешествий.

— «Ай да парень-паренек!» — похвалил молодожен, шумно отхлебывая чай из стакана. — Надо к спорту приучать мужчину. Папе накажите — к спорту надо…

Сережка все время спрашивал про дядю Колю, «Он позвонит», — смеясь шептала ему Тоня. И он действительно позвонил. Только их не было дома, трубку взяла Вера Игнатьевна и что-то наговорила ему сгоряча. У Тони упало сердце. Она набрала номер приемного покоя. Ей ответили, чтобы дамочка поимела совесть: разве есть у них время звать какого-то стажера.

И в машине Сережка опять спросил про дядю Колю: «А дядя Коля пвиедет к нам?» И дернул мать за рукав, требуя ответа. А Вера Игнатьевна закашлялась — совсем избаловали ребенка.

Не спрашивай меня, Сережка. Я ничего не знаю, сын. Давай об этом не думать, ладно? Через несколько часов мы приедем в Москву, и я расскажу тебе про Кремль и про метро. И когда мы возьмем билет, я куплю тебе мороженого и расскажу про северное сияние, ладно? А может, мы поедем с тобой на Алтай, где растет пахучая облепиха? Нет, с облепихой подождем. Мы поедем в Инту и там разыщем инженеров Глеба и Владимира. Я читала, что Чухрай снимал там свой фильм. Понимаешь, Сережка, теперь вся моя жизнь будет посвящена тому, чтобы объяснить тебе это слово — романтика. Ты вырастешь и поймешь, как ошибалась твоя мама, пугаясь романтики.

Сын, а ведь на распределении в университете мне предлагали поехать в Инту…

Засмеялась жена спортсмена, осмелела, только щеки разрумянились:

— Когда вы подошли, ох, кондуктор попросил пропустить, значит, вас с ребенком. А Сережка как закричит, ох: «Люди, пвопустите нас!»

Проводница разносила чай. В конце вагона искали партнера в домино: «В „козла“ есть желающие?»

У настоящей любви бывают падения,

но не бывает вершин, зайдя на которые

чувствуешь, что уже всего достиг

Здесь все осталось по-прежнему: тишина, острые сквозняки у оконных проемов, жесткий хруст шлака под ногами. Кажется, с тех пор сюда не наведывались строители. Саша заглянул в темную палату, где окна были забиты досками. Алла осторожно прошла следом за ним.

— Я поднимался на третий этаж и читал твои письма.

— Глупый! — засмеялась она.

Он пожал плечами.

— Как бы сказал Николай Великанов, в каждом здравомыслящем человеке совершенно закономерно желание изредка поглупеть.

— Изредка?

— В данном случае, по числу твоих писем.

— Как жаль, что я не знала о твоем желании!

— Ты бы писала мне каждый день?

— Я бы не давала тебе опомниться от глупости. Ты не представляешь, как приятно знать, что тебя ждет глупый-преглупый!

— Не добилась редкими письмами — добьешься собственным присутствием, — сказал он и притянул ее к себе.

— Но-но, без глупостей! — она снова засмеялась, пытаясь вырваться из его объятий.

— Сними очки!

Он подхватил ее на руки, она зашептала, чтобы он сейчас же прекратил безобразие, а сама прижималась к нему, доверчивая и озябшая. Чувствуя ее, замершую на руках, он старался думать о другом, подавить в себе трудную необузданность. Но все было так просто и близко, и тело ее, и губы были такими отчаявшимися, что он задохнулся и сел на штабель досок. Саша умоляюще смотрел в ее глаза с вздрагивающими ресницами, он чувствовал, как под его заблудившимися руками просыпается родная, удивительная женщина. И оба бессловесно сказали друг другу, что у настоящей любви бывают падения, но не бывает вершин, зайдя на которые чувствуешь, что уже всего достиг.

— Родной! — шепнула Алла в отчаянье пересмягшими губами.

Но это не было отчаяньем борьбы и сомнений, она не сопротивлялась. Это было отчаянье решимости, какой-то непонятный страх за свое счастье, как будто им предстояла бесконечная разлука и как будто бесконечное счастье можно утвердить только сейчас, сию минуту.

Дверь в комнату была закрыта, они могли спокойно пройти под окнами, их никто не увидит.

— Ты умеешь свистеть? — спросил он.

— Нет, — ответила она улыбаясь, — а что?

— В детстве я презирал девчонок за то, что они не могут свистеть.

— Если б я знала тебя, когда ты был в детдоме, ты бы меня научил.

— Ладно, я это просто так.

— А почему ты не хотел, чтобы нас видели ребята?

Вместо ответа он, приглядевшись к ней, озабоченно спросил:

— У тебя есть губная помада?

— Есть.

— Мажься, и покрепче…

— Что, видно? — испугалась она. — Господи, вот медведь-то! Целоваться не умеет…

Алла вынула из сумочки зеркало. Бросив на Сашу укоризненный взгляд, стала подкрашивать губы.

Через калитку они вышли на улицу. Автобус только что отошел. Оба взглянули на большое трехэтажное здание, прикрытое каштанами, и оба увидели забитое досками окно наверху. Алла отвернулась, опустила голову. Он взял ее под руку и повел по тротуару.

— Пойдем пешком.

Недалеко от церкви, где улица становилась тихой и пустынной, у забора бабушка, опершись на палку, что-то бормотала и концами платка вытирала слезы.

Она озиралась по сторонам, желтая, сгорбленная, с трясущейся головой. Глушко дал бы ей на вид сто, если бы хоть раз в жизни видел столетних. Они остановились около нее, и она обрадованно засеменила к ним.

— Что, бабушка? — спросила Алла, и по тому, как старушка отвела платок с одного уха и повернула голову, они догадались — бабуся ничего не слышит.

— Что случилось? — попробовал выведать Глушко своим басом.

— Господи помилуй! — прошамкала старуха и перекрестилась.

Алла беспомощно пожала плечами. Саша прокашлялся и сделал еще одну попытку. Среди почти нечленораздельных звуков они различили несколько слов, и им стало ясно, что бабушка заблудилась.

Глушко попытался узнать у нее фамилию, но бабка только благодарно трясла головой и улыбалась по-старушечьи, не разжимая губ.

Они взяли ее под руки и повели к остановке. Автобус было тронулся, но шофер увидел, остановился. Они усадили растерявшуюся старуху на переднее сиденье, а сами отошли в сторону, чтобы не мешать на проходе. Но бабушка, увидев вокруг себя незнакомых людей, забеспокоилась, зашамкала, пока не разглядела — слава тебе господи, — того большого с той барышней. Обрадованно погрозила им крючковатым пальцем и передвинулась ближе — а то упустить можно из виду.

У здания милиции они снова подхватили ее под руки и вышли навстречу расступившейся толпе. Старушка немощно семенила, стучала палкой по тротуару.

Дежурный милиционер некоторое время не поднимал головы, ворошил бумаги, мял сигарету в переполненной пепельнице.

— Так, — сказал он, оценив наконец обстановку прищуренным взглядом.

Глушко объяснил, зачем они пришли.

— Гражданочка, как ваша фамилия? — привычно приступил к делу милиционер.

Гражданочка закивала головой и повернулась к Глушко. Тот, чувствуя себя переводчиком, во всю мощь голосовых связок повторил вопрос. Она что-то прикинула в уме и вдруг сморщилась, заплакала в голос, без слез.

— В тупру, — всхлипывала она, — церква… батюшка больно гоже спел… Ан вышла проулком-то… перебуровилось в голове…

— Была в церкви и заблудилась, когда вышла, — перевел Глушко в упрощенном варианте.

Милиционер написал вопрос на бумажке крупными печатными буквами, но бабушка, не глядя, обрадованно спрятала грамотку в карман.

— Ее надо в детскую комнату, — махнул рукой милиционер, — все равно что дитё малое, там они могут…

— Адрес? — не унимался Глушко. — Фамилия?

— И-их! — вздохнула старушка, убирая волосы под платок. — Кабы знать-то… Запамятовала — глазоньки лопни, святых не видать!..

— Черт! — не выдержал Глушко. — Фамилию забыла! Пускают же родственники такого человека в церковь!

— Вот в чем вопрос! — подхватил милиционер. — Ее могут не затребовать, а куда я дену гражданочку? У нас не предусмотрено.

— В Богдановский дом престарелых, — подсказал Глушко.

Милиционер с сомнением почесал голову:

— Волокита!

— Как же так? — вступилась Алла, — Может, ее кто ждет?

Она подошла к старушке и, сделав рупором ладони, в самое ухо крикнула:

— С кем живете? Сын, дочь?

— Дочь, дочь, — довольно ясно прошамкала старуха и с уважением посмотрела на девушку.

— Ну-ка, ну-ка! — приободрился милиционер. — Фамилия дочери?

— Фамилия как дочкина? — Крикнула Алла. — Зовут как дочку?

— Катя, Катя, — как же? — вроде даже обиделась. — Катерина Кропотова, дай бог ей здоровья…

— Ого! — удивился милиционер. — Это уже кое-что.

Он куда-то позвонил и через несколько минут ему ответили, что Екатерина Ивановна Кропотова проживает на Тургеневской улице, а вместе с ней живет ее мать Ефросинья Павловна Минаева.

Милиционер торжественно потряс бумажкой и передал ее Алле для осведомления гражданочки.

— Помнит фамилию дочери, а свою не помнит! — воскликнул Глушко. — Живет с дочерью…

Алла, уже приспособившись к трудному уху старушки, сообщила ей ее фамилию и адрес. Бабушка недоверчиво посмотрела на девушку.

— Ты никак цыганка? — спросила. — А белая больно… Блондинистая.

Поблагодарив молодых людей, милиционер пообещал им доставить гражданочку к самой что ни на есть квартире.

— В общем-то это грустно, — вздохнул Саша, когда они вышли.

Не все матери помнят о своих детях, хотел он добавить, но не добавил, только коротко взглянул на Аллу.

— Бедный мой, а ты жил без мамы! — порывисто прошептала девушка и прижалась к его плечу.

Он промолчал, а она опять шепнула:

— У нас будет девочка и мальчик. Хорошо?

— Договорились. С мужчиной на этот счет легко столковаться…

— Глупый, я серьезно…

Дарья Петровна суетилась, бегала на кухню без надобности, ждала — вот-вот дети подойдут, а их все не было. Надо бы и винца гостю поставить, да не думала о таком случае, а запасов пока не водится.

С полгода, как не видела она Георгия Александровича, и потому очень заметны перемены в его лице — не к лучшему изменился, сдал, нелегки, видно, его заботки.

— Должны бы скоро подойти, а вот нет, — вздохнула она и уселась на минутку перед гостем на краешек стула.

Глаза только у него прежними остались — темные и живые, во всё вникают. Таким он и был на железной дороге, когда Дарья Петровна там работала. И потом таким остался, когда выше пошел, а она уже не служила там, в район уехала от позора, какой на нее наклепали.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал Литвиненко, — в другой раз увидимся, на свадьбу приеду непременно.

— Очень вас просим, Георгий Александрович, дорогим гостем будете!

— Какой там дорогой гость! — отмахнулся он. — Задолжали мы вам, надо расплачиваться за много лет невнимания и… жестокости.

На кухне чайник закипел кстати. Она торопливо поднялась, чтобы заварить ему покрепче — какой начальник не пьет крепкого чаю? А он тоже встал и пошел за ней следом, расхаживал у двери, пальцы за спиной теребил. И — вот человек! — все о том же продолжал. Не такой он, чтобы бередить старую рану, — заботливо это у него выходило, только все равно ей было неловко. Вот и квартиру он ей обеспечил, заставил вернуться из района, и уж как она ему благодарна, а он не унимается, говорит про то, как давным-давно люди ее обидели, напраслину возвели.

— Поздно вы мне обо всем рассказали. Да в обшем-то я сам должен был догадаться, не поверить, что вы заимели ребенка, когда муж воевал на фронте. А я рассудительного из себя корчил, думал — дескать, Дарье Петровне видней. Может, у них с мужем давно дела не ладились, почему же, думал, не зажить ей по-новому? А когда вы уехали в деревню с маленькой Аллой, понял, что ошибся, а до конца вашего шага не оценил. То есть мне и в голову не приходило, что вы ради того, чтобы Аллу считали вашей дочерью, согласились быть оклеветанной, не разоблачили… Поверьте, Дарья Петровна, я всегда думал о вас хорошо, но как же я ошибся, так думая о вас! Ведь вы же редкий человек!

Она украдкой вытирала глаза, когда он не смотрел на нее, и отворачивалась, если слышала его голос поблизости, — Литвиненко останавливался у двери и все ругал себя. Заваривала чай, медлила, чтобы угомонился, избыл свою память. И как он отошел от двери, взяла чайник и стаканы, а он посторонился на проходе, посуду в ее руках увидел, посмотрел на часы и заторопился.

— Ну хоть чашечку! — предложила она, опять посетовав, что дети еще не вернулись и угощенье гостю не по чину получилось.

— Я Кате, жене, позвонил. Сегодня никаких заседаний не будет, и она ждет меня пораньше, — виновато объяснил он свою спешку, снимая с вешалки плащ.

— Ну коли так… — вздохнула она и улыбнулась: голосом он был все такой же, не состарился.

Она его и тогда по голосу узнала, когда он в районную больницу заявился и спросил в коридоре, здесь ли работает Дарья Петровна. Очень она удивилась, что он помнит ее, неприметного работника железной дороги. Да все тогда и рассказала в благодарность за память, за доброе слово, хоть он и признался, что по делам приехал в район и случайно про нее узнал и вспомнил. Однако она понимала: не каждый и случайно-то вспомнит, особенно если по службе высоко пойдет.

— Что, постарел? — спросил он у двери и устало провел рукой по седой шевелюре.

— Постарели — не хитрость, — ответила она, — как прежними остались — вот мудрено…

Дарья Петровна щетку взяла с полочки, рукав ему почистила, а то в мелу весь по мужскому недогляду. Георгий Александрович помялся, за дверную ручку держась, и спросил такое, отчего опять у нее в глазах ясности не стало:

— А дочка знает?..

— Нет, — покачала она головой, — обещанье себе дала рассказать ей обо всем перед свадьбой.

И он ушел, пожав ей руку, а она за ним не сразу дверь прикрыла, потому как на лестнице было темно: лампочка перегорела, часто они перегорают. И все думала после него над своими же словами про старость. Диалектикой это по-ихнему называется. Слово-то люди придумали, чтобы проще было разобраться в жизни, а вот сейчас придут Алла с Сашей, и Алла ее мамой назовет, и все опять станет запутанным и трудным, не гляди, что диалектика.

Хорошо, если непоколебимые убеждения

рождены умной головой, и как плохо,

если они рождены… Ну сами понимаете

«Вот видишь, ты согласился, что интересных и порядочных людей много. Ты спрашиваешь, как дела у Люси Вертоградовой?

Состоялось комсомольское собрание. Наш секретарь Гриша прочитал доклад о моральном облике советского человека. Я сначала напугалась, но доклад получился хороший. Ты знаешь, не думала, что можно интересно говорить о вещах, проработанных и в школе, и в техникуме. Это тоже к вопросу об интересных людях, хотя ты уже и не споришь.

Ладно, больше не буду.

Потом выступали ребята. И хорошо, и плохо — по-всякому. И барабанной дробью сыпали, и стихи читали. И я выступала — не знаю уж, как получилось. Рассказала о Люсе, только фамилию не назвала. Потом меня девчонки ругали: почему, мол, не сказала, что письмо она получила от родного и горячо любимого дяди. А Люся сама ничего не хотела скрывать.

А под конец говорил Борис Евгеньевич Раевский. Ты его не знаешь? Он преподает у нас электротехнику. Самодовольный такой. Когда слушает кого-нибудь, полирует ногти, вроде и не слышит. И каждую минуту спрашивает, который час, хотя часы у него на руке. Раздражает просто.

Вот — выступил Раевский. Между прочим, он говорил о девичьей гордости. Он сказал… Пожалуйста, не психуй. Мне, например, до сих пор смешно. Он сказал, что некоторые девушки пропускают занятия. По какой причине? По причине безрассудной любви, стало быть — по неуважительной причине. Ну хорошо, говорит, — любовь. А задумываются ли девушки над тем, кого любят и во имя кого пропускают занятия? Мне, говорит, известно, что симпатии девушек распространяются даже на тех, кого вот-вот должен осудить советский закон. Кто-то доложил ему. Стоит, лоснящийся, самодовольный, знает, что его слушают, — говорить он умеет. По нему всегда видно, когда он держал речь. Если я его встречу в коридоре вот такого лоснящегося — так и знай, что он перед кем-то ораторствовал.

Ладно. Ты понимаешь, я снова выступила. И говорила спокойно-спокойно. Про то, как хорошо, если непоколебимые убеждения рождены умной головой, и как плохо, если они рождены… Ну сами понимаете.

И сказала, что люблю тебя. И сказала, что буду за тебя бороться. И сказала, что газета, в которой люди читали об одном враче, совершенно не повинна в том, как усваивается статья некоторыми… то есть чудаками.

Ну а после были выводы:

1. Мы еще приглядимся к вам, т. Иванова.

2. Мы еще займемся вами, т. Иванова.

Я приняла это к сведению — что мне оставалось делать?

Ты знаешь, а ведь мне придала мужества Люся Вертоградова! Я очень люблю ее. Как-то зимой мы поехали с ней на лыжах к железнодорожной насыпи. Она съехала с горы, а пока я примерялась, на меня сзади напали двое пьяных. Я успела только крикнуть: „Люся!“ Она бросила лыжи и с палкой побежала наверх. Пьяные сразу же оставили меня в покое. Дошло до тебя, какое это мужество?

Вот и всё. Нет, еще вот что. Мне кажется, что это письмо не застанет тебя. Мне кажется, что ты вот-вот приедешь. Приезжай и, если даже приедешь ночью, — зайди. Только обмани вахтершу в общежитии.

Р. S. Ко мне в субботу приходил доктор Глушко и звал покататься с компанией на лодке. К нему приехала невеста. Мне стало почему-то грустно, и я отказалась.

Р. Р. S. Видел ли ты мою маму?»

Глава XII

Предвижу такие

времена, когда мы

будем пользоваться

блатом только для

того, чтобы

сделать себе хуже

сторожно прикрыв дверь, Карпухин вяло прошел к кровати и снял рубаху.

— Как дела? — спросил Дима с озабоченностью новоиспеченного начальника.

Виталий фыркнул в ответ. Не любил он этот деловой вопрос, который задают всегда попусту, когда уж решительно не о чем спрашивать. Да и вообще любая фраза Зарубина содержит лошадиную дозу скучнейшей морали.

Великанов оторвался от книги. Дым от сигареты щипал глаза, и он поглядывал на Карпухина вприщурку, словно обо всем догадывался.

— Блоховато и клопотливо, — для маскировки отшутился Виталий, расхаживая по комнате в отвислой сиреневой майке.

— А Леня Чистяков? — спросил Николай.

— Хорош, улыбается.

У двери Карпухин поманил Великанова и вышел во двор. Задумчивые шаги по коридору. Сухой кашель — надо посоветовать Великанову провериться перед севером. Рука легла на плечо — пальцы желтые, пахнут табаком. Надо посоветовать Коле бросить курить.

— К Чистякову приходила девушка из редакции.

— О тебе собираются написать очерк? — усмехнулся Николай.

Виталий разозлился. Разве он похож на охотника за славой? Расставлять капканы на этого пушистого, но очень уж мелкого зверька не достойно Карпухина.

— Слушай, как ты думаешь, — торопливо выпалил он, хватая Великанова за пуговицу, — не журналисты ли выдумали великолепное слово — самописка? Выбирай себе объекты для репортажей, а она сама пишет. Отличный синоним авторучки!

И когда Великанов заметил, что Виталий опять сник и отвернулся, он достал сигарету и разрешил равнодушным голосом:

— Ладно, толкуй!

— У тебя что — расщелина в мозгу? — набросился на него Карпухин, возмущенный такой черствостью. — Или ты решил жениться на царевне-лягушке?

— Ну в чем дело? Я что-то плохо понимаю.

— А в том, что твоя журналистка уехала, черт побери!

Они вернулись в комнату. Взвинченный Виталий подошел к простенку и включил радио. От пронзительных верхов какого-то романса Зарубин даже вздрогнул. Прислушиваясь, топорщил ноздри от зевоты. Карпухин сорвал со стены плакат, висевший еще с той памятной ночи, скрутил его в трубочку.

— Дмитрий Иванович, можно к вам с просьбой?

Тот поднял на Виталия добрые глаза, мягко упрекнул:

— Ребята, вашу вежливость какой-нибудь псих квалифицировал бы как бойкот. Я не псих, но мне обидно. Фактически я еще не приступил к исполнению обязанностей и, видимо, не так скоро уйду из общежития…

Вот и отлично, — пробормотал Карпухин. — Мы хотим, чтобы нам с Колей Великановым не препятствовали, когда мы подадим заявления об уходе.

— Как? — не понял Зарубин.

В углу закашлялся Великанов.

— Мы едем на север, — пояснил Карпухин, жестикулируя, как персонаж из итальянского фильма. — Так нам взманнулось! Я буду невропатологом. К черту! Пришел сегодня к Чистякову в травматологию, проведать его, а он мне: «Вы замечательный хирург! У вас обостренное чувство долга!» Чепуха какая! Никакой я не хирург, а обостренное чувство долга у меня бывает, когда я влезаю в долги. Правда, это часто бывает…

Пошел дождь, забарабанил по стеклу, заходила форточка от порывов ветра. Великанов посмотрел в окно, поежившись, сказал:

— Надоели мне эти кратковременные дожди!

Он подошел к аквариуму и окунул палец в зеленую воду.

Дмитрий Иванович подпер пухлую щеку ладонью. В прищуренных его глазах таилось много соображений. Он постукивал по столу пальцами, бессознательно переняв эту привычку у людей вдумчивых, знающих цену своему слову.

— Тебя не отпустят, Карпухин, — решил он, — ты не отработал свой срок. А Великанов и сам не поедет, как я полагаю. Зачем ему ехать? У него жена устроилась в музыкальное училище. Я уже афиши видел.

Это был вежливый вопрос к Николаю, но тот смотрел в окно и молчал. В такт беспокойной музыке стучали мысли. Виталий прав: надо ехать, но почему она ничего не сообщила? После всего, что между ними произошло, могла бы, плюнув на все, прийти к нему в общежитие.

— Я это знаю, Дима, — заискивающе отозвался Виталий. — Поэтому и обратился к тебе за помощью. Ты не бог, но ты апостол, — он сел за стол рядом с Зарубиным, вперился в него глазами верноподданно и просительно.

— Нам нужны кадры, — заявил Дима, — между прочим, и невропатологи. Со временем мы можем перевести тебя в областную больницу.

Карпухин помолчал, что-то прикидывая в уме. Настороженно следил за солидным Зарубиным.

— Предвижу такие времена, — он вскочил, и перед лицом Дмитрия Ивановича заиграли стремительные руки Виталия, — предвижу, когда мы будем пользоваться блатом только для того, чтобы сделать себе хуже. Придет однажды какой-нибудь Николай Михайлович Великанов к какому-нибудь Дмитрию Ивановичу Зарубину и попросит: «Для академика я слишком хорошо живу. Нельзя ли по блату сменить мой особняк на двухкомнатную, малогабаритную квартиру и подарить кому-нибудь свою машину, а заодно избавиться от этой чертовой дачи в Ялте?»

Потягиваясь, Зарубин улыбнулся.

— А пока что блат не может сослужить даже свою законную службу, — зло закончил Карпухин.

Зарубин ничего не ответил, уткнулся в книгу. Жидкие его волосы плохо удерживались на лысеющей голове, съезжали на лоб. Потом он встал и прошелся по комнате. Новый серый костюм, ладно сидевший на нем, вдруг обнаружил, что Дмитрий Иванович хорошо пополнел — не больше и не меньше, чем нужно столоначальнику.

Вот и согнулись, подумал он, на поклон пришли Великанов и Карпухин. Только не так просто ему, Зарубину, забыть их штучки.

По коридору забухали шаги. В комнату промокший — голубая майка просвечивалась сквозь рубаху — вбежал Саша Глушко. У порога снял туфли и широкими шагами добрался до кровати.

— Грязно на улице, — сообщил он. — Дождь до корней волос пробивает.

— Не завидую лысым, — посочувствовал Карпухин, рассчитывая на догадливость Зарубина.

Глушко снял рубаху, повесил ее на спинку кровати. Извлек из кармана бумажник и подошел к Зарубину:

— Возвращаю долг. Спасибо, Дима. Кстати, не скажешь адрес Микешиной? Ты ведь у них был.

— Зачем тебе? — быстро спросил Зарубин.

— Ладно, посмотрю в истории болезни. Ребята, а Щапова крепко влипла, сейчас главный сказал…

Зарубин съежился. Поспешно придвинув к себе газету, он стал рисовать кривые улицы и путано объяснял, как идти и куда стучать. Карпухин переспросил, как именно влипла Щапова, но Глушко пообещал после рассказать. Виталий успокоился. Ему было приятно и спокойно за человечество, когда он смотрел на полуголого Сашку и слушал, как хрустят его суставы.

Глушко надел сухую рубаху и вышел. Жалея друга, Карпухин подумал, что дождь не кончился и что по улицам расползается тонкотертая грязь — мерзко на улице. Он открыл свою тумбочку и достал кусок колбасы. Обнюхав его, Виталий пригласил к столу Великанова.

Коля примял сигарету и пошел ставить воду для кофе.

Мы с тобой у разбитого корыта,

не будем больше ловить

золотых рыбок

Равнодушие и нелюбовь похожи друг на друга, как две сварливые соседки в коммунальной квартире. А когда речь идет об искусстве, разница между этими понятиями вообще стирается. Если человек говорит: «Я, знаете ли, равнодушен…» — значит, он хитрит, боится сказать, что не любит. Это как в отношениях с женщиной.

Васильев выбежал из салона. Его подхватил вечерний людской поток, повел к магазинам, к автоматам с газированной водой, затолкал у рекламных щитов, затыркал у перекрестков, запруженных машинами.

Он шел наугад, пока не сознался себе, что хочет выпить. Большие заведения сейчас его не прельщали, потому что в кармане после вчерашней попойки осталось три рубля. Прикинув, где можно избежать фешенебельности, Васильев свернул у театра в скверик. Сидевший на скамейке парень попросил у него спички, но он прошел мимо, даже не сказал, что не курит. Шел и считал в уме оставшуюся мелочь. Проводил глазами неторопливых девушек, среди которых одна была обжигающе хороша. Пожалуй, сегодня его и девушки не радовали. Он вминал в желтый песок плоские окурки, и какой ангел внушил ему повернуть голову? Васильев вдруг узнал в затылок Тамару Ильиничну — она сидела на скамейке рядом со старушкой.

— Позвольте? — спросил он тихо.

У Великановой метнулась тонкая красивая серьга. Она встала и торопливо пошла к выходу. Васильев догнал ее, придержал за плечо:

— Тамара, давай признаемся, что мы с тобой у разбитого корыта, не будем больше ловить золотых рыбок.

Она не отвечала, не смотрела на него. Он подумал, что напрасно не пригласил ее на выставку: женщины любят чувствовать себя опорой, когда мужчине временно не везет.

— Мою картину не заметили на выставке, — пожаловался он и опять с горечью вспомнил: равнодушие и нелюбовь в оценке искусства сближаются и выражают одно отношение.

— Вы эпигон, — резко бросила она. У него, как от пощечины, потемнело в глазах. — Вы удивляетесь, что вас не оценили, а я вам скажу, что вас наконец-то оценили правильно. Вы слишком бездушны, чтобы делать талантливо.

Он схватил ее за руку. Пересилив себя, сказал с улыбкой:

— Тамара, ты слишком красива, чтобы быть бездушной. Поверь, истории с Машей мне самому противна, но талант здесь ни при чем.

Они остановились у светофора. Великанова нервничала, поглядывая на поток машин, И ему показалось, что она остывает и что все пойдет на лад, Да и не могло быть иначе: в ней нет ненавистной святости, которая мешает женщине понять мужчину. Он тихонько подтолкнул ее, и они перебежали улицу. Она оглядела свои чулки и туфли, неожиданно рассмеялась:

— Твое творчество как раз и обязано многим этой твоей… Маше. Тебе такая и нужна: работящая, бессловесная, чтобы бледнела при слове «искусство».

— Тамара, будь справедлива, — воскликнул он, оценив ее дружеское «ты» и грустные интонации в голосе, — не такая мне нужна, и ты знаешь об этом.

— В любовницы? — усмехнулась она.

— В жены!

— Чепуха, какая чепуха! Я думала хоть чего-нибудь добиться в этом городе: вернуть мужа или окончательно разочароваться в нем. Но не добилась ни того, ни другого. Теперь ты понимаешь, как я должна относиться к тебе?

— Должна, — пробормотал он, обескураженный неожиданными ее словами. — Это я где-то встречал… Про так называемый долг. В «Житиях святых».

— Я знаю, ты мне не веришь, да и сама я себе не верю… Конечно, жизнь возьмет свое: я молода и привыкла к удобствам.

— Так в чем же дело? — закричал Васильев.

На мосту было пустынно. Дул ровный ветер. В воде дрожали столбы света, еще не очень яркие в сумерках.

— В том, что я перестала быть бездумной, — помолчав, ответила Тамара. — Это ужасно при моем характере. Я подала заявление в партбюро на своего мужа, а теперь знаю, что не надо было подавать. Я была довольна, что твоя жена уехала, а теперь знаю, что это не остановит Великанова: он все равно ее найдет. И ты мне нравился, а сейчас я вижу, ты…

Она подошла к перилам. Прядь волос выпуталась из прически, лезла в глаза. Великанова отвела ее, глядя в воду. Васильев покосился на ее бедра и сплюнул. Как художник, он старался выбирать женщин с идеальной анатомией. Но эта была безупречней всех.

— Я не обижаюсь на тебя, — сказал он с усилием. — у тебя, как видно, хандра. Не обижаюсь еще и потому, что все люди одинаковы. Если угодно, то все люди хищники. Но я не лев, не царь хищников, а ты не серна, не из травоядных. А что касается хандры, то у меня, как назло, в кармане одни медяки. Мелкие осколки гонорара, — добавил он и опять сплюнул.

— Ты не погибнешь, — вздохнула она, подставив ладонь первым дождевым каплям. — Проводи меня до автобуса.

Он возвращался злой на все человечество. Загудел на тормозах трамвай. Дождь разошелся вовсю. Васильев бросился бегом и едва, успел вскочить на подножку. Стоя у окна, он вглядывался в темень и пытался угадать то место, где они стояли на мосту.

У театра Васильев вышел, едва открылись двери вагона. Прыгая через лужи, забежал в сквер, в конце которого, прильнув, к глухой кирпичной стене банка, светился окнами буфет.

Внутри было шумно. На стойке красовались дорогие коньяки, но за столами, сервированными а-ля фуршет, пили магазинную перцовку. Буфетчица оказалась незнакомой, и он пожалел, что, испугавшись дождя, не зашел в магазин и не купил чего-нибудь попроще. Пришлось взять коньяку. Он поискал глазами место и протиснулся к столику, где трое оживленно обсуждали какую-то подходящую тему. Компанией заправлял коренастый измазанный человек. Он рассказывал про Бискай и часто хватал себя за грудь, показывая грязную тельняшку.

Васильев выпил, обвел глазами знакомое заведение. В нем просыпался реалист. Нестерпимо захотелось создать что-нибудь откровенное, свежее, отыграться за свою плакатную мазню, которую он выставил. И не верилось, что утром на трезвую голову он не найдет в себе этой зоркости и опять его будет тянуть к холодной форме, потому что там легче обрести кое-какое лицо: сейчас все необычное причисляют к новаторству — девочки визжат, мальчики изрекают умные слова и — вот она, известность. Немногие, черт побери, из нас, похожих один на другого, понимают в душе, что мы воздействуем на нервы человека путем щекотки. А если и понимаем, то помалкиваем и кривимся на людях от Сурикова, который не щекотал.

Маленький человек, сосед коренастого, дождался в разговоре своей очереди. Стол ему был по грудь. Он уцепился за стакан и выкладывал несвязно своим приятелям:

— Подал на пересудок… Ехать мне не от кого, а на суд вот как надо… Хочу сдать телку, она стала худать, даром что кормлю ее хорошо, утром клевер даю… И надоела мне маленькая свинка, не жрет… Что ей надо — сам не могу знать. Если меня не заберут, я ее опалю, собачку такую…

Третий в компании был самым высоким. Он молча потреблял водку по глотку и после каждого глотка затягивался сигаретой.

— Замолкни! — приказал он и повернулся к коренастому, который опять про Бискай начал.

— Гришка Макаров взял сорок семь кил круп на двадцать четыре рубля… — всхлипнул маленький, выспрашивая сострадание.

Васильев достал карандаш и раскрыл папку.

— Мужики, хотите я вас изображу? — предложил он.

Длинный, разливавший водку, уставился на него.

— Сходственно? — усомнился маленький, вытирая слезы.

— Сколько запросишь? — хрипло спросил который в тельняшке, деловой видно.

— Стакан дадите?

— Эт-ты, брат ты мой, — развеселился тот, — а у тебя горловина. Ну шары, только я чтобы в бушлате..

Все трое позировали напряженно, по-пьяному. Васильев рисовал гладко, избегая нечетких, приблизительных линий — в народе так легче идет. Это была чистейшая халтура. Но в сознании еще жила до поры мысль, что жанровая сценка где-нибудь пригодится, когда-нибудь всплывет. А не всплывет, так и черт с ней! Умудренному человеку дан один-единственный талант — не терзаясь зарабатывать деньги.

Он протянул рисунок. Трое склонились над ним, засмеялись, тыча пальцами. Наконец коренастый, прихрамывая, подвинулся к нему.

— А картинка-то не годится! — язвительно оценил он.

— Ни в какую! — поддержал маленький. — сходственности нет.

— Стакан водки! — ужаснулся длинный и допил из своей посуды.

— Что вы, братцы! — растерялся Васильев. — Я же художник, член Союза. В кинотеатре мои панно видели?

— Панно! — передразнил коренастый. — Тебе панно, а людям г….

Васильев вырвал рисунок. Татуированная рука коренастого повисла над столом. Жанровая сценка когда-нибудь пригодится. Можно считать, что поработал над эскизом. На эскизы времени не жалко. Жаль, не удалось выпить.

Он презрительно посмотрел на подонков и вышел. В голове уже созрело решение съездить в мастерские. Там должны обмывать выставку. Обиженному нужно смириться и попросить приюта.

Масленые глаза

и сальные разговоры —

жирновато для девиц

Одна дамочка несла хула-хуп. Потом такой же алюминиевый обруч пронес мужчина. А когда встретилась девочка, Карпухина осенило, и он спросил, где продают такое увеселение. Девочка показала пальцем на длинную очередь, подпиравшую стену магазина, и еще соседнего дома, и еще здания нотариальной конторы.

Он сообразил: товар штучный, все пойдет в темпе, как перед кассами метро. Занял очередь и действительно очень скоро, оглядываясь, мог оценить проворство продавщиц. Передвигаясь по тротуару, Виталий разглядывал девушек, которых здесь было не меньше, чем на ярмарке невест или на выступлении Евгения Евтушенко. Короткие юбочки в обтяжку, легкие платья — за ними в ветер девчата никак не уследят руками. Ножки, шейки, локоточки — глазу мужчины приятен цвет загара.

Он заметил, что три девушки, стоявшие от него неподалеку, посматривают в его сторону, перешептываются, громко смеются. С некоторых пор внимание девушек не трогало Карпухина. Даже как-то скучно становилось. Он и сейчас хотел подойти к этим троим и сказать, что масленые глаза и сальные разговоры — жирновато для девиц, но не подошел и не сказал — побоялся пожилых. Только посмотрел на них строго, давая понять, что они ошиблись — он не главный флиртолог области.

Впереди него стояла старушка. Она покрикивала, чтобы не пускали без очереди, нетерпеливо напирала на передних. Виталий размышлял о своем, а старуха скоро совсем из себя вышла от крика.

— Не пускайте ее! — визгливо требовала она. — Пусть станет в очередь — вон какая толстая!

Толстая упрашивала пропустить ее. Она обращалась то к одному, то к другому, но люди отворачивались или застенчиво отказывали. Женщина передвигалась вдоль очереди, и наконец Карпухин расслышал, как она сказала:

— У меня сын больной, понимаете? Ему врачи прописали…

— А что с сыном? — спросил Виталий и выпятил грудь, чтобы старуха, стоявшая впереди, разглядела медицинский значок.

У него болезнь Бехтерева, — ответила женщина, подходя к нему и угадав в нем медика. — Ему врачи прописали лечебную физкультуру, а я боюсь, не достанется обруч…

Виталий чуть не присвистнул — болезнь Бехтерева!

Глупо было бы говорить, что ее сыну, к сожалению, хула-хуп не поможет. Посмотрев на девушек, он молча отступил назад и пропустил женщину впереди себя. Старуха перестала кричать, потому что уступить позади себя — это пожалуйста. Другие вообще молчали, расслышав, в чем дело.

— Как вы думаете, поможет? — спросила толстая женщина.

— Непременно, — ответил он, не терзаясь по своей профессиональной привычке сказанной ложью.

Минут через пятнадцать они вошли внутрь магазина, где очередь была не такой пугающей. Старуха сбегала к прилавку и сообщила, что там, ого, всем хватит.

Случайно посмотрев в ту сторону, где был обувной отдел, Виталий узнал в длинном парне жениха Галины Ивановны. Хула-хуп висел у него на плече, жених присматривал женские туфли. Обычно женихи знакомых девушек вызывали у Карпухина сложное чувство, основной составляющей которого была неприязнь. Но сейчас он порадовался за секретаршу. Пусть устраивается. Может, этот долговязый поумнеет за долгие годы супружества.

Жених выбрал маленькие изящные туфельки — несомненно для Степановой, уж Карпухин-то запомнил ее ножку. Будущий муж разглядывал обувь, колупал пальцем подошву и даже, кажется, обнюхивал покупку.

Карпухин тоже почувствовал себя в некотором роде покупателем. Он попросит, чтобы Галина надела эти туфли, когда он вместе с Валей придет к ней в гости.

Очередь подвигалась живо. За прибавками звякали хула-хупы. Старушка снова стала нетерпеливо вытягивать шею, но у кассы был порядок.

Наконец Виталии подошел к окошечку и попросил выбить хула-хуп в количестве одной штуки.

— Это для девочки, — объяснил он, — она болела полиомиелитом.

— В какой отдел? — раздраженно спросила кассирша.

Он пожал плечами. Неужели не ясно? Но спорить не стал. Вспомнив вывеску за спиной продавщицы, ответил:

— В «Отдел отличного обслуживания».

— Я вам не девочка! — окончательно разозлилась кассирша. — Все нормальные говорят — во второй отдел, а вы тут…

На Карпухина напирала очередь. Везет же Карпухину на таких работниц торговой сети!

Так вот, как оно все происходит —

холодно и медленно, очень медленно,

и мысли похожи на изрезанную

шпульку ниток

На пустынной, изрытой самосвалами улице зажигались огни в туманных от дождя окнах. Вздрагивали тонкие, немощные тополя, привязанные к грубым палкам. Остроконечный, почерневший от мокрети штакетник по траве, по лужам тянулся от дома к дому, обходил сады и пропадал в темноте, откуда доносился собачий лай и домашняя музыка, странная и не веселящая, потому что дождь, пустынно и слякотно на улице.

В темноте он разглядел, что хозяева еще не выставили вторых рам — виднелся граненый стакан с солью и игрушки, чтобы прохожим было забавно.

Зайдя в низкую открытую калитку, он наткнулся на скобу, поширкал ногами. В доме звякнула посуда, когда он стукнул в дверь. Женщина открыла, не глядя на него, и сразу ушла, исчезла в темноте. Пока Глушко мял под ногами тряпицу, опять звякнула посуда.

— Здравствуйте! — сказал он, оглядывая неурядливую, пропахшую грязными запахами прихожую.

Электрическая лампочка на длинном шнуре была оттянута к дощатому столу ниткой. В другом темном углу за перегородкой стояла детская кроватка. Плотницкие стулья, газета на стене, под вешалкой.

Стоптанная пара ботинок облеплена засохшей грязью. В пустой бочве, стоящей около входа, звонко гудят мухи.

— Садитесь, доктор, — равнодушно пригласила Микешина.

Она как будто еще больше постарела, хотя для этого прошло мало времени. Глушко готов был поверить этой перемене, потому что знал, чем живет эта женщина, и догадывался, что у нее, несмотря на примитивное душевное устройство, наступило, может быть, самое большое и тяжелое за всю жизнь прозрение. Вспученные вены на руках — так она сцепила пальцы — выдавали ее волнение.

— Как Петька? — спросил Глушко.

Его беспокоило отсутствие Щапова — с ним главный разговор.

— Ничего, — вяло ответила она. Постояла перед ним и ушла за перегородку. Слышно было, как она громко сморкалась, а когда вернулась, то села на краешек скамейки и, словно чтобы отогреть руки, спрятала их в рукава халата. Посмотрела на него. Дрогнула, вытянулась морщинистая шея.

— Ваша дочь приехала на каникулы, — сообщил он напрямик, хотя дома мысленно начинал с ней по-иному, прокурорским тоном.

У нее дернулись плечи, руки еще глубже ушли в рукава. На лице появилась улыбка, мгновенно и окончательно состарившая женщину. «Ты шутишь, доктор», — застыло на ее лице. «Не надо так шутить», — не сумела она выкрикнуть. «Этого не может быть», — не услышал он ее шепота.

Заворочался, закряхтел в углу ребенок, но она даже не обернулась.

— Вот, значит, на побывку… Пойду хоть комнату приберу…

Она суетилась, спешно ходила по хате. Проносила из-за перегородки какие-то мохры и бросала их в сени. Коротко и виновато поглядывала на него, горбилась, тяжело дышала ртом.

В нем просыпалось чувство, похожее на жалость. Беспутная, растерявшая в жизни самое дорогое, она пришла к своему закату с пульсирующей, как боль, мыслью: а что с дочкой?

В самом конце войны к Дарье Петровне, уже потерявшей мужа, неожиданно приехал капитан Микешин. Он подхватил на руки заплакавшую Аллу, кружил с ней по комнате, а когда она заснула у него на руках, рассказал о своем неудачном браке. Дарья Петровна ничего не утаила от Саши.

…Глушко уперся локтями в колени, заскрипел под ним слабый стул. Микешина, притихнув, двинулась к столу. За перегородкой суетились ходики. Кажется, дождь перестал, не слышно за окном.

— Почему вы не уйдете от Щапова? — опять спросил он без околичностей, раз уж так у него началось.

Она не ответила, стояла спиной к нему, худые лопатки двигались под халатом, лампочка насквозь просвечивала жидкие, вздыбленные платком волосы.

— Дочку посмотреть… — прошептала она.

Сейчас уже невозможно представить, какой она была в те годы, когда работала в московском архиве и познакомилась с Микешиным. К сожалению, ей везло на блондинов, а нравились брюнеты. Отчасти поэтому родившаяся дочь не соединила их с Микешиным. Он добился, чтобы его отправили на фронт, и из писем своих родителей узнал, что его жена приезжала к ним и оставила у них ребенка. Потом она работала на Краснохолмской фабрике, попалась на краже бостона, села в тюрьму. На этом Микешин потерял ее из виду. К концу войны он разыскал дочь, которую взяла Дарья Петровна. После их встречи он успел написать ей несколько писем. Апрельским днем Дарья Петровна получила извещение о гибели майора Микешина…

— Вы интересовались судьбой своего первого мужа? — не выдержал Глушко молчания.

Она едва слышно ответила:

— Святой человек был, смешной….

— Мне друзья советовали уехать, — поделился Глушко, так и не дождавшись от нее рассказа, — уехать, чтобы… все осталось по-старому.

Микешина медленно повернулась к нему. Серые усталые глаза. Она их отводит, смотрит на смятые туфли, молчит.

— …Но я считал, что скрывать не надо, это жестоко.

Она подбежала к нему, вцепилась в его плечо. Голос у нее был непривычно взволнованный, ее всю трясло.

— Зачем ты пришел, доктор? Легче похоронить, чем знать…

Он ощущал ее трясущиеся руки. Подняв голову, заметил в ее глазах слезы. Когда Глушко встал, она опять отошла к столу и отвернулась. У нее нервно вздрагивали темные морщинистые локти. И снова заворочался и закряхтел в кроватке сын.

— Мы поможем вам и Петьке, — твердо пообещал Глушко, подходя к ней, — уходите от Щапова.

Ну что ей еще сказать? Что в ней осталось живого и что еще можно оживить, прислушиваясь к этому слабому и странному пульсу материнства?

Ему самому было непонятно до конца, зачем он пришел сюда. Может, и в самом деле ничего не следовало предпринимать, оставить как есть? Щапов сейчас занят своей шкурой, ему не до шантажа. Через год, когда Алла закончит институт, они куда-нибудь уедут. Ясно, что Алла не простит эту женщину и никогда не назовет ее своей матерью. Но назовет ли она, узнав обо всем, матерью Дарью Петровну? Глушко мучила мысль, что он поступит несправедливо, если не побывает у Микешиной. Одного сознания, что Микешина при любых условиях — мать Аллы, одной этой неумолимой правды было достаточно, чтобы перечеркнуть прошлые решения, в которых было много мстительного и злого. Есть категория людей, сильных духом и телом. Им не обязательно верить в доброту. Они побеждают зло, и этого им достаточно, чтобы называть себя гуманными. А Глушко, умевшему драться со злом не хуже других, хотелось еще и в добро верить. Так думать научило его раннее сиротство.

Наконец Микешина подошла к ребенку и развернула его. Глушко потоптался на месте и услыхал хриплый голос. Or слезной его хрипоты становилось не по себе.

— Я только посмотрю на нее, доктор. Ты не хочешь, доктор. Я знаю: боишься, перепачкаю… А я все равно погляжу хоть глазком. У меня мать детей учила музыке во Мценске… Я же ее не убила, дочку, свекрови отдала. А из тюрьмы вышла, завербовалась на Урал. Сербиянка меня хиромантии научила… Пуховые платки продавала…

Ошпаренный этим бессвязным потоком слов, он не сразу услыхал за своей спиной пьяные голоса.

Щапов прислонился к косяку, щурился обрадованно. Сзади его подталкивали дружки, лезли, мокрые, на огонь и на тепло. Хозяин хромая подошел к столу и вытащил из карманов две бутылки водки. Двое вышли на свет, покладистые насчет выпить и уже пьяные. Верзила ударился о притолоку, почесал мокрое темя.

— Морской привет и даже глубже! — раскланялся Щапов, выходя на середину комнаты. — Эт-ты, брат ты мой, не разошлись в море коробки!

С мокрой одежды на пол сыпались капли. Чавкали сапоги. Двое приятелей Щапова прошли от порога, сели, бухнули ногами, качнулись на табуретках.

Микешина с остановившимися глазами замерла у перегородки, руки зябко сложила на груди. Платок съехал на затылок, глаза как будто вправились в темные круги.

— Вот судьба-то скрутила нас, доктор! В рулон скрутила, — Щапов улыбался, приплясывал, то отходил подальше, вроде рассматривал гостя, то приближался — обдавал перегаром. — Ты как гербовая бумажка в рулоне-то, а я — на гальюнный расход. Шары?

Он схватил Сашу за руку и потянул к столу. Глушко спокойно высвободился, подошел. За столом уже задымили двое, уже развернули свертки с салом и огурцами.

— Гребуешь? — спросил тот, что поменьше, глядя на Глушко жидкими глазами.

— Бросьте папиросы! — приказал Глушко. — Ребенок в доме.

Оба помедлили, но, разобрав, что к чему, примяли цигарки прямо на столе.

Игнат разлил в четыре стакана.

— Бискай! Устрица пустыни! Втяни, доктор, вовнутрь, и все преобразуется.

— Сволочь! — крикнула Микешина.

Игнат и головы не повернул, приговаривал:

— Зачихачил ты меня, доктор, А я вот добрый, выпить тебя уговариваю. Или за бригаду этого труда борешься? Вымпел хочешь заработать? Шары! Вам вымпел, а я выпил…

Качнувшись, он по-бычьи пригнул голову. Покрасневшие его глаза уставились в одну точку. Щапов запел:

А ну, подайте корешам по двести,

ведь по заливу стелется туман.

Когда стоят все тральщики на месте,

в очко играет рыжий волосан…

Глотнул полстакана, поискал руками скамейку, осел задом. Глушко, бросив взгляд на Микешину, повернулся и пошел к двери. Говорить со Щаповым не было никакого смысла. Саша злился на самого себя за то, что, поддавшись педагогическим увещеваниям, он перестал ездить по вокзалам и набивать руку на скулах подонков. «Не встречал я нигде некрасивых людей…» Черт, как тут не выругаться интеллигентному человеку!

Сзади хлопнул по столу Щапов. Саша обернулся на пороге. Верзила встал, придерживая руки в карманах, — немного выше Глушко, сухой и сутулый, голова на длинной шее ходит, прицеливается. Второй, поменьше, выкрикивал ругательства.

— Сестру мою зачихачил?! — страшно закричал Щапов. — Деток по миру пустил! И меня в дело хошь вшить?

— Вшить! Понял? — бормотал плюгавый, мотаясь головой среди стаканов.

Щапов поднялся за столом, Припадая на ногу, стал выбираться из закутка.

— Гад! — шипел он. — Бискай знаешь?

— Бискай! — пролепетал плюгавый.

Глушко вплотную шагнул к Щапову и за грудки притянул к себе:

— В другом месте я бы такому вшивцу вертлюги вывихнул!

И отпустил его, подтолкнул, обмякшего, к стене. Тот взмахнул руками, вывернулся и, теряя равновесие, ширкнул спиной по шершавому простенку.

— Без кранцев пришвартовался, — выговорил он зло и довольно спокойно. — За это, бывало, пятнадцать суток канатного ящика…

И вдруг Глушко, резко повернувшись, выбросил руку и поймал задрожавшую кисть Микешиной. Она держала утюг. От нее шарахнулся долговязый — еще минута, и тот рухнул бы с раскроенным черепом.

— Не надо, мамаша, — успокоил ее Глушко и швырнул утюг в сени.

Заорал маленький Петька. Плюгавый залез под стол, стукался головой, вопил матерно.

— Когда отрезвеете, разыщите меня, — сказал Глушко. — Тогда и потягаемся. Только прихватите с собой еще пару человек, а то вам будет трудно.

Щапов замычал, перегнулся к столу и выхватил табуретку. Она перелетела, хрястнула у печки, больно осаднив Сашино плечо. От стола, от рухнувших бутылок и стаканов хищно прыгнул долговязый и сразу же отлетел, скособочившись на чутком Сашином кулаке.

Человек в белом халате, в кармане стетофонендоскоп, в руках замерла рентгенограмма — вот он, идеальный, засахаренный по воле газет образ медика. А медик гуляет с девушкой? А как у них насчет выпить? А хирурги, верно, не боятся крови, когда дерутся? Или вообще не дерутся — гуманность не позволяет?

Не в полную силу, но так, чтобы чувствовалось, Глушко развешивал кулаки направо и налево. Щапов падал и вставал, а долговязый только гнулся, хорошо уходил, ему доставалось поменьше.

Мельком, краем глаза, когда так выходило, что надо было становиться лицом к окнам, Глушко видел, как, согнувшись на кровати и закрыв глаза руками, выла Микешина, не смотрела на них.

Кутафья, дорогая моя теща, фюфёла, чертова кукла, успокой ребенка, дай мне напоследок спокойно стукнуть твоего благоверного, твоего брюнетика.

Сволочи, я не сильно? Не хочется ломать вам ребра, я уже на примете у милиции.

Кто-то из них хорошо влепил ему по виску. В голове загудело. Удар разозлил его, но он сдержался и стал отступать к двери. Бил редко, посмеивался, отдыхал, пока те очухивались. А они наскакивали, рушили посуду и, тяжело дыша, настороженно обходили с боков. И едва они встали перед ним на одной линии, он коротко и азартно поддел Щапова. Тот лбом, как на молебне, рухнул на пол, и тогда, уже от души, Саша закатил долговязому правой. Злое, напряженное тело шмякнулось, грохнули об пол ботинки.

Он посмотрел на них молча. Сплюнуть бы — не отвел душу. И уже на пороге, пригнув голову, чтобы не удариться, Саша дернулся и почувствовал у воротника и на груди горячую свою рубашку, и увидел, что плюгавый стоит сбоку, растопырив руки, и, падая, услыхал Глушко, как через его ноги, опрокидывая все в сенях, метнулись эти…

Теперь разглядел он потолки в этом доме. Они были низкими, и два угла, которые он видел, сырели в разводах, как экзема. А лампочка стала матовой, и Микешина, кривя рот, что-то громко и неслышно кричала.

В доме звенят стекла, и звон этот нарастает. Не слышно, как плачет ребенок. У Аллы круги под глазами, у Дарьи Петровны круги под глазами. Из открытой двери ползет холод. Он обходит, окутывает, влажный от дождя, темный холод.

Так вот как оно все происходит — холодно и медленно, очень медленно, и мысли похожи на изрезанную шпульку ниток…

Вот досада — не сдал книги в областную библиотеку. Виталька, отнеси книжки. Скажи им, что больше не задержу…

Свалилась с сердца тяжесть,

которую носила молодая Даша

и с которой состарилась

Дарья Петровна

Соседи отмечали день рождения. Голоса за стеной то сгущались до гула, то распадались на выкрики. Магнитофон тянул эстрадную ленту, двигали стульями, невозможно запевали муторные песни, не выдержав тоски, вдогонку недопетому куплету пускали веселого разбитного петуха.

— Мамочка, — зашептала она, и очки у нее сбились, и она их сняла, чтобы уткнуться в мягкое шерстяное плечо мамы. — Ты стала мне мамой…

Горела настольная лампа, отбрасывая тени на лицо Аллы, а Дарья Петровна дрожащей рукой стирала эти тени, а разглядев, улыбалась, глотала слезы.

Полюбил твою фигуру,

ты взяла меня в полон, —

кто-то одолел за стеной пьяный хаос, и пошел запальчивый тенор под смех и рукоплескания.

Я вчера мануфактуры,

эх, на тебя купил рулон.

— Взяла я тебя у Микешиных тогда… Они старики, им тяжело. И поехала с тобой в поезде. А ты такая кроха! Показываю тебе на речку, на лес, а ты смеешься. Сразу твой характер был наружу.

— А я как будто помню — вот странно!

— А в вагоне, как нарочно, случай такой произошел. Разговорилась я с одной девушкой, и она мне рассказала, что двадцать лет прожила с женщиной и считала ее своей мамой, а вот теперь едет к настоящей, а к той, что назвалась, у нее уже ничего-ничего нет, одна благодарность…

Мне советуют ребята,

что меня видали с ней:

«Если милка в три обхвата,

эх, позови-ка двух друзей!»

— И что же? — спросила Алла, вытирая мокрое улыбающееся лицо.

— Я и проплакала над тобой, пока люди не заметили. Ты спишь и улыбаешься во сне, а я плачу.

— Я не хочу знать об этой Микешиной…

— У меня есть письма твоего отца. Пусть сам расскажет.

— Бедная моя мамочка! Давай готовить ужин, Саша скоро должен прийти.

Я с ума сошел, наверно,

чепуху уже порю:

увидал вчера цистерну,

эх, «здравствуй, теща!» — говорю.

Они перешли на кухню, и сразу стало тише. Только побрякивал чайник на газовом огне, отдувался, исходил паром.

Дарья Петровна потрогала ручки кастрюль, Алла завернула капающий кран, заглянула в холодильник. В маленькой кухоньке не разойтись, они осторожно обходили друг друга и вдруг, не сдержавшись, обнимались.

— Вот и Щапов теперь пусть приходит. Не боязно…

— Щапов?

— Приходил, требовал деньги, грозил тебе рассказать…

— Какая гадость!

Дарья Петровна вышла в комнату успокоиться. Свалилась с сердца тяжесть, которую носила молодая Даша и с которой состарилась Дарья Петровна. А теперь вторую комнату им отдаст, шкаф свой поставит, да стол, да стулья. Сама будет ходить тихо, жить смирно и счастливо, внуков ждать, от смерти отмахиваться — какая тут смерть! Пишут, что смерти сейчас свое диктовать можно. Вот кабы Саша здесь жить захотел, в городе.

Она всхлипнула, как в детстве, когда легкие слезы на исходе. Взяла очки, которые Алла оставила на столе, — погляди ж, какие слабые глаза, вот ведь учеба, — и вздохнула успокоенно.

Буду жаловаться сразу

дорогой я мамочке:

моя милая не влазит,

эх, ни в какие рамочки! —

веселились за стеной.

Саша хочет в общежитии сделать свадьбу, пока не разъехались. Господи, и человек-то какой хороший им достался. Даже страшно за свое и дочкино счастье.

Она прислушалась. Нет, кто-то прошел выше по лестнице.

А за окном все время льет дождь. И совсем от него никакой тоски нет, вот ведь какая жизнь началась.

Вроде как опять чьи-то шаги. Неведомо, зачем и куда торопятся люди.

Ему пришла в голову холодная,

рассудочная, бессильная мысль,

что друзья успевают вовремя

тольно в романах

Автобус потряхивал железными крылышками. Через колдобины, через лужи, по мокрому асфальту катились шипучие колеса. Пассажиры сидели мокрые, утомленные. В проходе ерзали чемоданы. У кондукторши качалась сонная голова, а бдительные пальцы караулили сумку.

У самого окна Андрею интересно. Он всматривался в пробегающие размокшие огни на асфальте. Как будто подводные города, как будто ожившая Атлантида просвечивалась.

Да и сам он только вернулся со дна морского: его подбитая субмарина долго лежала на грунте и сгибалась от многотонной тяжести. Не выдержала красивая обшивка. Затопило кое-какие отсеки. Но вот его неожиданно вынесло, прибило к берегу, к свету, к людям.

В маленьком скрипучем автобусе он с удовольствием вдыхал запахи бензина и просыхающей одежды.

Затопило отсеки гордыни. Зато, кое-что в нем возмужало и закалилось.

Это ее словечко — ладно. Простое и решительное, как взмах руки. Ладно, переживем. Ладно, все будет хорошо.

Она, наверное, и не подозревает, как много значила для него ее убежденность. Душе человека — этой хрупкой субмарине — очень важно знать, для чего подниматься наверх, если там наверху ждут не дождутся, чтобы снова тебя торпедировать.

Никто тебя не торпедирует, сказала она, когда приехала. Вокруг тебя много хороших людей, больше, чем ты думаешь.

Ее лицо ускользнуло от него в этой дорожной тряске. Он закрывал глаза, но она была как снимок издали. А давно ли он плохо видел ее лицо, оттого что оно было близко-близко.

Он всматривался в смутные росчерки летящей дороги, на которую накладывались оконные переплеты и едва заметные силуэты пассажиров. Перед машиной шел косяк света от фар, на него натыкались придорожные деревья, столбы и редкие люди в блестящих плащах.

Автобус часто останавливался. Выходили и входили пассажиры, трясли зонтиками, ругали пропащее лето. Шофер подтягивал ручку дверей, заворачивал ее до отказа вперед, и скоро вздрагивало чрево автобуса, набитое счастливыми людьми.

Впереди пестрая бабка, молчавшая до сих пор, отогрелась, ткнула товарку в бок:

— Слышь, разбираться-то стали городские, бирюкраты, дьявол их. Намедни маслом торговала я на базаре. Оборучь вот торгую с бабами, у них берут, а у меня нет. Грю одной дамочке, которая нос от меня воротит: «Свежее масло — дух радуется, ну!» А она грит: «Ты, бабка, в ночном горшке масло продаешь…» «Ну и что же? — я уж тут из лиха ей закричала. — Горшок-от под кроватью не стоял — вот те крест!» Да нет, где там! Так и не продала масло, пока другую посуду не нашла.

Золотарев поднял глаза и увидел Володю Басова.

Он стоя читал книжку, свободной рукой рассеянно ловил над головой ручку, когда автобус встряхивало.

— Как поживает говорливая теща? — негромко спросил Андрей.

Басов оторвался от книжки, удивленно уставился на Золотарева:

— Ондря?

Он потянулся через головы сидящих, пожал руку Андрею цепко и радостно. Протиснулся к нему сквозь неуступчивый проход.

— Будьте добры, пересядьте на мое место, — предложил Андрей своему соседу — монолитному человеку с пухлым портфелем.

— Продует! — отрезал монолит.

— Освежит, — поправил Золотарев снисходительно. Ему стало весело.

— Меня уже освежили… в парикмахерской.

— И в ресторане…

— Да, — припомнил монолит и испуганно повернулся к Андрею, — а что, воспаряет?

— Разит! — уточнил Золотарев.

— Продует! — поежился сосед, однако привстал и пропустил Золотарева.

Басов спрятал книжку в маленький чемоданчик.

Вцепившись в плечо неожиданного своего попутчика, потребовал:

— Рассказывай!

Андрей коротко рассказал, как сегодня утром ему сообщили, что дело прекращено. Бортхирург кивал, изредка переспрашивал, а когда Золотарев кончил, он не моргнув предложил выпить по этому случаю на автовокзале.

На остановке шумно вошла женщина с большим чемоданом. Когда автобус тронулся, она громко и ворчливо сказала:

— Молодой-то была, чемоданы за меня мужички таскали, а вот старухой стала — самое время, чтоб какой завалященький помог чувалы нести, ан нет, сама таскаю.

И уселась на чемодан в проходе.

— Это уж да! — поддержала какая-то, утонувшая в мешках. — У меня вон в деревне сколько сродствия, а не то, так в свойстве кто, а небось не помогут…

— Куда вызывали? — спросил Андрей.

— Опять в Знаменку. Желудочное кровотечение. Ответил, как был задан вопрос — не вдаваясь в подробности. Убрал рукой волосы со лба, засмеялся:

— Закончил операцию и сразу на вокзал. У кассы вспомнил, что нет ни копейки денег. А поезд уже стоит. Сел в вагон без билета. Думаю — знают меня тут. Медицина, понимаешь, у всех на глазах, как пуп на животе, приметна. Может, оно и так, только меня все-таки высадили на следующей станции. А дождь идет. Я вот в одной рубашке. В следующий раз из чувства недоверия к метеослужбе надену валенки и чесучовый костюм. Ну вот. На автостанции кассирша знакомая оказалась — оперировал ее. Дала мне десять рублей взаймы.

Андрей негромко чертыхнулся.

— Ты что-то сказал? — наклонился к нему Басов. Тот потрогал подсыхающие волосы, кивнул:

— В общем-то сказал, только про себя.

— Опубликуй!

— Ну что? Во-первых, у меня в больнице лопнула водопроводная труба.

Басов поставил чемоданчик на колени Золотареву и поправил мокрый ворот рубахи.

— Ну и заботы у вас, главных врачей!

— Забот хватает, не меньше, чем у бортхирургов. Иногда утром проснешься с заботами, а ночью с заботами не заснешь. Меня удивляет, что при нашей системе здравоохранения так много зависит от «пробойности» главного врача. И слова-то какие появились: пробить, достать, вырвать, обговорить. Вот приеду в город, буду пробивать и доставать, а облздрав будет обговаривать…

Золотарев невесело посмотрел на Володю. Тот взял свой чемоданчик и ответил со скрытым одобрением:

— Ты все такой же, Ондря.

Было уже довольно поздно, когда они остановились у автовокзала. Покрикивая и переругиваясь, схлынул народ, рассеялся по площади. Они обошли несколько машин с настороженными зелеными глазками. Кафе было открыто. Дымно, но малолюдно. На полках буфета невозможной красоты бутылки с закупоренными в них добрыми джиннами. Они сели за столик, где двое потягивали пиво.

— Что будешь пить? — спросил Андрей.

— Как-то не задумывался над тем, что я пью, — признался Басов.

Заказали коньяку и какие-то фирменные котлеты — удочка, на которую ловятся все проезжие.

Один из соседей, подвижной седеющий мужчина, отодвинул свою кружку и обратился к Андрею.

— Скажите, — постучал пальцем по краю тарелки, — есть какая-нибудь разница между рестораном и кафе?

— Это из серии этих самых загадок? — поинтересовался Володя.

— Нет, в самом деле, — обиделся мужчина.

Второй сосед был хмур и говорил мало. Он глотал пиво и ронял редкие слова, будто скупо отсчитывал медяки: звяк-звяк, пять — десять, звяк-звяк, молчание — золото.

— Дерьмо, — сказал.

— Что? — удивился веселый собутыльник.

— Всё, и погода, и ресторан, И повара тоже.

Молчаливый кивком подозвал официантку, расплатился и вышел с видом человека, уставшего болтать.

Заведение выглядело лениво. Заходили робко, оглядывали потолки и стены, словно в храме с любопытными фресками. Усаживались бочком за ближними столиками. Выходили с трудом, помянув недобрым словом мерзкую погоду и грязь на улицах. Официантки что-то медлили, переговаривались у буфета. Трое из них, образовав круг, по очереди примеряли босоножки: «Какая прелесть, вот муж получит прогрессивку, а в прошлом году я тоже купила с таким каблучком, бежевенькие».

Басов поднес ко рту рюмку, и его передернуло: за соседним столом пили водку стаканами.

— У меня такое чувство, — сказал Андрей, — что моя фотография долго висела в городском «Фотопатруле» в назидание всем пьяницам, расхитителям и нарушителям правил уличного движения. А потом как будто я увидел себя на областной доске почета.

— А мне облздравотдел обещал выговор, — поделился Володя.

— За что?

— Долгая история.

От окна подуло свежо. Прогнувшуюся кремовую штору на большом окне подпирала темнота промытых утихающих улиц.

За столиком напротив ахнуло шампанское. Друзья обернулись. Девушка в платье из какого-то хитрого мерцающего материала смотрела на своего парня поверх фужера.

— Недурна, — отметил седеющий мужчина, их сосед, о котором они основательно забыли. Он ерзал на стуле, поглядывал по сторонам и глоточками пропускал пиво. — Женщине надо выбирать платье не только по фигуре. — Полагая, что озадачил молодых людей, он продвинулся локтями поглубже, так, что звякнули тарелки, и продолжал: — Женщина должна знать, какое платье куда надеть: в театр, в ресторан или на прогулку…

Андрей наполнил рюмки, закурил. Он думал, как увидеть сегодня Асю. Пробиться мимо вахтерши, взбежать по лестнице в темный длинный коридор. Мимо комнаты отдыха с перекрученным телевизором, мимо аляповатых казенных картин.

— …мало того, надо учитывать собственный характер, чтобы не выглядеть более легкомысленной или более серьезной, чем ты есть.

Андрей разминал пальцами мякиш и думал о матери Аси. В следующую субботу он снова поедет домой, на этот раз вместе с Асей.

—.. надо принимать во внимание характер своего спутника, — продолжал подвыпивший мужчина. — Одному достаточно немного открыть спину. Другому нужно глубокое декольте. Наука!

Они допили коньяк и расплатились с официанткой.

— На такси?

— Высадишь меня по дороге, у техникума, — попросил Андрей.

Конечно, поздно, и немного шумит в голове. Если не удастся просочиться незамеченным и будет разговор с вахтершей, придется не настаивать.

Они сели в машину и, распугивая притихшие лужи, выехали на Комсомольскую. Небо очистилось. Звезды мигали наперебой. Большие дома по сторонам широкой улицы обдавали тротуары светом из окон. Люди уже успели сбросить и где-то оставить свои плащи, шли в легких платьях и костюмах.

— Володя, — толкнул Андрей Басова, сидевшего впереди, — ты затеял какую-нибудь диссертацию?

Басов ухмыльнулся.

— Легкий путь в медицине — написать диссертацию, — ответил он, — а трудный — стать хорошим практическим врачом.

— По-твоему, диссертации не нужны?

— Нет, нужны, но они должны обобщать свой практический опыт. Иначе в диссертации не будет живой мысли. Я бы учредил разряды для диссертаций. Надо выделять среди других настоящие работы.

— А я вот решил писать, — помолчав, сказал Золотарев. — Сначала думал уехать в аспирантуру, а потом, после всего этого… Останусь, никуда не поеду.

— Ондря, вот что я тебе скажу: хорошим диссертациям по организации здравоохранения я бы присваивал первый разряд. Это настоящее творчество, а сделано там меньше, чем в хирургии. А тебе, значит, и карты в руки…

Взвизгнули тормоза. Андрея бросило к спинке переднего сиденья. Он ударился грудью, но успел заметить, как в свете фар впереди идущего самосвала выросла фигура человека. Человек взмахнул руками, согнулся в нелепом вежливом поклоне, как бы желая пропустить кого-то. «Волга» шарахнулась вправо и вылетела на тротуар, едва не задев слоновий зад самосвала. Все трое одновременно выскочили из машины и побежали вперед.

Человек лежал на асфальте, закинув правую руку за голову. Он как будто всматривался в темное небо. Поза была спокойная и жуткая. Кажется, на сбежавшихся, сгрудившихся людей сильнее всего подействовало именно это.

Басов пощупал пульс. Андрей рванул у ворота рубаху пострадавшего. Под ней была еще тельняшка.

— Жив, — сказал Басов.

— Он пьяный, он пьяный, — бормотал шофер самосвала. Грязный и перепуганный, он стоял на коленях у изголовья человека и заискивающе трогал за руки стоявших вблизи.

— Он бежал прямо через дорогу из переулка, — сказал кто-то, — а двое успели перебежать…

— Шофер должен смотреть, — попробовал возразить другой, но на него сразу насели голоса, локти и спины вытолкнули его из круга.

На двух мотоциклах с колясками подъехала автоинспекция.

— Мы врачи, — сказал им Андрей.

— Он выпимши, пусть они скажут, — шофер самосвала поднялся на ноги и подошел к лейтенанту.

Лейтенант снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб.

— Сегодня получка. Что с ним? — спросил, кивнув на пострадавшего.

— Сотрясение головного мозга, — ответил Басов. — И насчет переломов надо посмотреть.

— Мы отвезем его на такси в больницу, — Золотарев поманил шофера «Волги».

Лейтенант откашлялся и вытащил блокнот.

— Конец света! — вздохнул кто-то в толпе.

— Граждане, прошу разойтись!

— Есть опьянение? — спросил лейтенант.

— Да, запах…

— Он выпимши! — обрадованно воскликнул шофер самосвала, трогая лейтенанта за руку. — Как он бежал, дак…

Пострадавшего уложили на заднее сиденье такси. Там же пристроился Андрей. Басов, сообщивший лейтенанту свою фамилию и адрес, сел впереди. Машина сдала назад и, обогнув самосвал, рванула по широкой улице. Сзади за ними следовал мотоцикл. На улице было пустынно, светофоры почти не задерживали их, и через несколько минут они подъехали к приемному покою хирургического корпуса.

В вестибюле Басов столкнулся с Зарубиным.

— Дежуришь? — спросил он, не поздоровавшись.

— Нет, просматриваю документацию.

— Помоги перенести человека.

— А, Золотарев приехал! — солидно воскликнул Зарубин, подходя к машине. — Что тут?

Перехватываясь от ног к туловищу, они осторожно вытащили безвольное тело.

— Черт! — выругался вежливый Зарубин. — Это же… Где это его?

В приемном покое человека уложили на кушетку. Сестра побежала за Ираидой Петровной Москалевой, дежурившей по хирургическому корпусу.

Когда с него сняли одежду, сестры ахнули, увидев татуированную грудь. С богатырского коня свешивалась мощная фигура с копьем. Под ногами у коня извивалось чудовище. «Архистратиг Михаил, убивающий змия», — гласила татуированная подпись.

— Что, опять неизвестного привезли? — донесся голос Москалевой. — Опять неизвестного, да? Скоро вся больница будет забита, понимаете ли, неизвестными. — Она ворвалась в комнату, на ходу поправляя белый тюрбан. Не глядя на присутствующих, бросилась к кушетке.

Андрей рассказал о случившемся. Она слушала, кивала тюрбаном, засыпала вопросами. Осмотрев больного, Москалева ткнула пальцем в левое бедро и сказала:

— Снимочек, снимочек-то сделайте, ножка-то короче у дяди, у неизвестного-то. Как бы не перелом, господи боже мой!

— Это старый перелом, — глухо произнес Зарубин, стоявший в стороне.

— Откуда ты знаешь? — спросил Андрей.

— И шофер говорил, что он хромал, когда перебегал дорогу. Видали же люди… Поскольку об этом зашла речь, я хочу сказать…

К приемному покою подошла машина, и все настороженно прислушались. Дверь открылась, вбежала женщина с растрепанными волосами. На руках у нее закатывался ребенок. Сзади остановился фельдшер в халате.

— Он там! — хрипло сказала женщина. — Он там в машине, уже мертвый…

Зарубин метнулся к двери и выбежал на улицу. За ним поспешно вышли санитарка, сестра и приехавший фельдшер «Скорой помощи».

Микешина посмотрела на кушетку, и увидела Щапова, который в это время застонал.

— И этот, — хрипло сказала она и стала ходить по комнате, качая на руках ребенка.

Басов и Золотарев вздрогнули, услыхав, как закричал на улице Зарубин.

Четверо внесли носилки. Тяжелое, прикрытое одеялом тело. Крупная рука почти по локоть высовывалась из-под одеяла, и когда носилки поставили, пальцы с синими ногтями коснулись цементного пола.

Лицо Зарубина было искажено страхом. Золотарев рывком отбросил край одеяла и увидел потускневшие неприкрытые глаза.

— Саша-а!

И когда он увидел зияющую рану на шее и почувствовал, что рядом с его руками задрожали растерянные руки Басова, ему пришла в голову холодная, рассудочная, бессильная мысль, что друзья успевают вовремя только в романах. И еще он подумал, что надо послать за ребятами.

— Внутриартериальное нагнетание крови! — услыхал он торопливый, неуверенный голос Ираиды Петровны, и у него защипало в горле от безумной, несбыточной, смешной надежды.

Глава XIII

С примитивностью

приходит полная

ясность

транное дело — перестаешь волноваться, когда входишь в этот кабинет. Тебя словно охраняют телефоны и кнопки. К твоим услугам вежливая, даже подобострастная мебель: Дмитрий Иванович, пожалуйста, плюхнитесь в меня, в современное кресло, милости просим ваши локоточки на наши подлокотнички!

Приходи сюда с головной болью, и головная боль пройдет. Это можно назвать феноменом спокойной рабочей обстановки. Это тебе не хирургия!

Между прочим, кое-чем Дмитрий Иванович обязан своему предшественнику. Некоторые из проницательных сотрудников об этом уже начинают поговаривать: Дмитрий Иванович такой тип руководителя, который отдает должное всему рациональному, что было до него.

Да, предшественник был человек со вкусом. Кабинет — это его детище. Но он оказался в плену у клинической медицины: не захотел отдавать себя целиком организационно-методической работе.

Такова уж сила традиции и человеческой гордыни, что медицину видят только в лечебной работе. А между тем, если ты хочешь стать лечебником, для этого не надо совершать никакого подвига, не нужна мобилизация воли и незачем поступаться какими-то дорогими интересами. Но когда ты нужен организационной работе, а у тебя за плечами уже солидный опыт хирурга — вот тогда оставить хирургию и заняться организацией здравоохранения — подвиг.

Кое-кто из его новых сотрудников называет Зарубина поборником альтруизма. Зарубин против такого определения своей деятельности. Альтруизму, хотят или не хотят того, они приписывают этакое добродушие, отсутствие требовательности, панибратский принцип в деловых отношениях.

Придется кое-кого разочаровать. Уважая своего предшественника, Дмитрий Иванович намерен быть, если уж пользоваться термином сотрудников, поборником дисциплины и исполнительности. Собрав сегодня своих подчиненных, он сказал, что, несмотря на скорбные дни, просит товарищей не нарушать установок главного врача Семена Анатольевича Липкина, отрабатывать свои часы, не отлучаться на совместительство раньше времени.

Феномен спокойной рабочей обстановки. Даже Карпухин, влетев к нему, сказал, что это не кабинет, а пирамидон с кофеином. Скоро утрясутся все дела и жизнь пойдет размеренно, от параграфа к параграфу. Через недельку приедет Юля, потом, когда достроят дом, они потихоньку начнут перевозить вещи. Главный врач обещал дать машину. Семен Анатольевич понимает, что один раз переехать — все равно что наполовину погореть. А тот же Карпухин выражает эту мысль по-своему: от переездок небольшой эффект и большой дефект. Остроумный парень, только не прибран к рукам. Он, Зарубин, стал записывать кое-какие его мыслишки и оброненные экспромты. Может, пригодятся при случае. Кстати, надо помочь, чтобы этого романтика отпустили на север. А то, чего доброго, и Великанов без него не поедет. Ох как он, Дмитрий Иванович, не любит Великанова! Великанову хочется пристегнуть его к этой истории. Когда с ним разговаривал следователь, Великанов осветил дело так, что, мол, больше всего об этом знает Зарубин. Подчеркивал, настаивал!

Ничего Зарубин не знает. Вот он сидит сейчас в своем кабинете, наедине с самим собой, и не может сказать ничего определенного по поводу убийства Глушко. До сегодняшнего утра больше всех об этом знали два человека, на которых рассчитывал следователь: сам Щапов и его жена Микешина.

Когда сегодня Зарубин пришел в травматологическое отделение, ему сообщили, что Щапов умер, не приходя в сознание. По-видимому, у него был перелом основания черепа.

От Микешиной ничего не могут добиться. На вопросы следователя она только кричит: «Теперь я ее увижу!» Кажется, психиатры это называют реактивным психозом. Ее увезли в больницу, что за городом.

Ясно одно: без Щапова здесь не обошлось. Он давно грозил разделаться кое с кем. А самое главное, что убийство произошло в его доме. Об этом знают. Но как и кто поднял руку на этого замечательного человека неизвестно.

Честно говоря, у Зарубина гора с плеч свалилась, когда он узнал, что Щапов умер. Стало одним подлецом меньше, стало меньше одним врагом. Зарубин пошел в травматологию, чтобы узнать, как он будет себя вести, когда у следователя возникнут всякие вопросы… Правда, дядя вчера еще раз уверил его, что все в порядке. Имя Федора Валентиновича Карпова, сказал он, может служить эталоном честности в соответствующем музее, если таковой организуют.

Таким образом, смерть Щапова сыграет безусловно положительную роль, как бы там ни хорохорился дядя. Точка. Может, это и примитивная мысль, но с примитивностью приходит полная ясность. Разве не так?

Феномен спокойной рабочей обстановки. Это хорошо придумано. Надо записать.

К сожалению, никакие замки не удержат дверь кабинета, если на эту дверь наляжет мощное плечо горя-злосчастия (записать!). Слышно, как пробегают сотрудники к конференц-залу и обратно. По всему корпусу запахло хвоей. Алла хотела, чтобы Сашу похоронили там, в районе. Но что она сейчас соображает, убитая горем? Он, Зарубин, настоял, чтобы гроб установили в конференц-зале областной больницы. Это почетнее. И ребята его поддержали. Дмитрий Иванович уговорил главного врача и даже денег достал.

Бедная Алла, на ней лица нет. Сменила белое платье невесты на траур вдовы. А глаза такие беззащитные, и такое впечатление, что она не совсем понимает смысл происходящего.

Бегают по коридору люди. Пахнет хвоей. Скоро гроб установят в конференц-зале и начнется гражданская панихида. Ему, Зарубину, от лица администрации больницы поручено сказать прощальное слово на могиле. Надо сосредоточиться, но вот кто-то стучит в дверь. Входит сестричка и просит красную скатерть под гроб. Говорит, что доктор Великанов просил.

Придется дать скатерть. А как вспомнишь, для чего — ноги подкашиваются. А завтра за этим столом, снова покрытым красной скатертью, будет происходить заседание оргметодотдела. На плюшевой скатерти останутся вмятины от тяжелого гроба. От нее будет пахнуть хвоей. Чувствует он, что придется прятать глаза от подчиненных.

Почему он не сказал, чтобы взяли скатерть в месткоме? Большая, красная и тоже плюшевая… Вот тебе и феномен спокойной рабочей обстановки. Голова разболелась.

В кабинете санавиастанции кричал по телефону Басов. Зарубин, потеряв терпение, зашел туда и увидел бортхирурга сидящим верхом на стуле. Лицо красное, дрожит от злости.

— Да вы что — спицу не можете ввести и скелетное вытяжение сделать? Вы уже три года работаете хирургом, у вас диплом надо отобрать! Я на вас рапорт напишу, вы на любую чепуху вызываете! — Прикрыл трубку рукой и сказал Зарубину: — Это опять Чирков звонит. Перелом бедра у женщины, а он не знает, что ему делать, просит меня вылететь. — И снова в трубку: — Слушайте, да вы хоть книжку открыть потрудитесь! Не могу я к вам вылететь… А потому что друга хороню сегодня, понятно вам? Ну и трус же вы, Чирков, вам только организатором работать. Делайте, как я вам сказал, а меня не ждите!

Он швырнул трубку и застонал от обиды и бессилия.

— Ну что, Владимир Евгеньевич, — спросила сестра, — не заказывать самолет?

— Какой к черту самолет! — закричал Басов. — Можно мне Сашку похоронить, у гроба постоять?

— Вам придется полететь, — спокойно сказал Зарубин.

— Да ты что? — взмолился Басов. — Это же бесчеловечно!

— И все-таки придется полететь. Если у Чиркова что случится, вам все равно отвечать. А над вами уже выговорок висит. За то, что оперируете в районах плановых больных, а это не ваше дело…

— Ну и черт с вами, буду отвечать! Вместе с Чирковым…

— Вылететь вас заставят, лучше не доводить дело до скандала. Сейчас в обком позвонят, уж я знаю…

Басов с рыву ударил кулаком по столу, в графине динькнула пробка. Сестра растерянно посмотрела на него. Скрипнув туфлями, Зарубин повернулся и вы шел.

Эх, начальнички! — прошептал Басов.

Ненавидел он все, что отпускалось

человеку мелкой мерой

Над улицей вздрагивали провода от ветра. Ветер срывался с деревьев, падал на проходивших, уносился вперед, увязавшись за машиной, или притаивался у стены какого-нибудь дома, затихал до поры ненадолго.

Люди останавливались на тротуарах, старушки провожали до поворота, пока хватало старушечьего любопытства и жалости. А на повороте, отрезанные людской запрудой, выстраивались машины.

Газанув так, что на тротуаре закашлялись, остановился впритык к другим самосвал с заляпанным известью кузовом. В кузове громыхнула канистра — сильно спешил порожняк. Шофер высунулся, присвистнул — не меньше десятка машин было впереди.

Он пошарил позади себя на сиденье и достал примятую пачку «Прибоя».

— Кури! — протянул пачку товарищу, а сам взял после него. — Покойничка везут.

Чиркнул спичкой, ему дал прикурить, и себе досталось от этой спички, только пальцы обжег.

— Ветер, — сказал товарищ. — Ну и ветер!

— Народу много, — рассуждал шофер. — Кажись, был большим человеком, а орденов никаких нет. На подушках должны нести, а видишь — нет подушек.

В кабине жарко, машина много прошла, и мотор был горячим. А еще дымно стало, и товарищ тоже высунулся из кабины, однако ничего не увидел, кроме людей на тротуаре. Две девчонки-сокотухи прошли, а как разглядели, что впереди творится, остановились, прижались друг к дружке, болтать совсем перестали. Бабка какая-то — одна сердобольность на бабкином лице — заголосила тихо в уголок платка.

— Народу — да! — ответил товарищ, подвигаясь к шоферу и заглядывая ему через плечо: в этом окне уже проехала крышка гроба. — Я вот думаю, яблони мои не попортит ветер?

— Не попортит! — уверил шофер, а сам подивился, как ветер подхватил его докуренную до вонючего дыма папиросу и заметнул ее куда-то под машину.

А гроб уже поравнялся с ними — кузов завален цветами, из-под венков у кабины звезда выбивается. И уже плач доносился — последний, бессильный. Видно, слез не стало, а горе еще не избыто. И кто во что говорили про убийство, какое учинили над человеком.

— Пусти-ка! — крикнул шофер товарищу.

— Уже трогаются! — успел сказать товарищ, но шофер выскочил из кабины и бросился назад, к хвосту колонны. Поравнявшись с теми, кто шел первыми за гробом, он увидел, что не ошибся. Да и гроб чересчур большой, второй такой сыщи. Тогда он чувствовал себя карандухом рядом с большим доктором. Не может быть никакой ошибки.

У него вспотел лоб от страха. Обрывочные слова, какие он слышал из кабины, а еще на постое в районе, образовали сейчас жуткую догадку. Он вытер лоб. Ощутив на лице въедливую пыль, обозлился на себя за то, что не помылся под краном, как в город въезжал. И тут грянула музыка, от которой у него мурашки забегали по спине, и он совсем было уже повернул назад, но таки поймал за рукав крайнего парня, запомнил которого хорошо в тот раз.

Великанов вздрогнул от неожиданности. Именно в эту минуту он думал о том, что люди были правы, выдумав музыку на похоронах. Разрывает сердце от скорбного Шопена. Никогда не плакавшие мужчины глотают слезы. В свои двадцать пять лет мы не прожили своих двадцати пяти, и траурный марш напоминает нам об этом… И он вздрогнул от неожиданности.

— Слушайте, — дергал его за рукав парень в промасленном комбинезоне, — послушайте, как тогда получилось: это меня черт попутал. И три рубля мне без надобности были..

— Иди ты! — крикнул Великанов.

А парень семенил рядом, заглядывал в его лицо, вытирал рукавом градом кативший пот.

— А штаны эти — ну их… Я и не в обиде… На что они мне?

И только когда двинулась колонна машин, он остановился, потрогал шею, где слезный ком стоял, а потом спешно побежал назад крупной побежкой.

Карпухин с трудом вспомнил его лицо, но не до этого было, не до шофера, с которого они когда-то сняли штаны. Он проводил его глазами и увидел, что процессия проходит мимо больницы и уже поравнялась с тем недостроенным корпусом, в котором находилась их комната. Невозможно было представить, как он вернется в общежитие, где стоят пять кроватей и где круглый стол неумолимо ожидает пятерых.

Оркестр замолчал. Стало на минуту тихо. Только шаркала, вздыхала и плакала про себя длинная процессия. Приехала почти вся Сашина больница. Эти еще не выплакались, кто-то срывался и рыдал в голос.

Остановились у кладбищенских ворот. Золотарев и Великанов забрались на машину и передали Карпухину два стула. Внизу осторожно приняли гроб мужчины и поставили его на стулья. Снова грохнула медь, музыка обожгла людей. Восемь человек подняли гроб, понесли его по аллее.

Зарубин старался идти в ногу с Половцевым, косился на свое левое плечо. Траурная повязка совсем сползла, надо бы ее поправить, но вторая рука поддерживала гроб, который сильно давил на плечо. Он смотрел на повязку, свернувшуюся жгутом, она злила его. Надгробная речь, приготовленная им, в кабинете казалась ему в меру строгой и эмоциональной, но сейчас он боялся споткнуться в том месте, где говорилось, что Саша Глушко рано потерял своих родителей: здесь фраза была снабжена таким оборотиком, от которого у него самого наворачивались слезы. Он пытался в точности вспомнить эту фразу, но его смущала повязка, делавшая представителя администрации смешным в этом строгом торжестве. И еще его удивляли ребята, которые наотрез отказались от прощального слова на могиле.

У Великанова гудела голова. Ему казалось, что он ни о чем не думает. Видны ноги торжественного Зарубина. Надо подчиниться ритму качающегося гроба. Все смешалось, перепуталось. Заказать памятник Саше. Когда гроб сняли с машины, какая-то бабка хотела проститься с Сашей, профессиональная плакальщица. Теперь жизнь повернула так круто, что он не может уехать, махнув на всё.

Вот здесь лежать Саше. Высокие деревья дадут ему прохладу, а осенью усыплют его могилу желтыми звенящими листьями. Высохнут слезы, притупится боль, но и трезвым умом всегда будет чувствоваться утрата этого человека. Ни доброты его, ни молодости и силы — ничего не отдаст память друзей, не уступит времени.

На куче свежей глины сидят и курят двое с лопатами. Увидев процессию, они не спеша встают и заплевывают окурки. Оба навеселе — кто-то из больницы, чтобы все было скоро и без осложнений, дал им пузырек спирту.

Когда поставили гроб, Золотарев отошел в сторону. Он не мог смотреть на Аллу. Ее глаза продолжали недоумевать. Кажется, она до сих пор не осознала случившегося и словно просила объяснить ей.

К Золотареву подошел Карпухин, попросил закурить. Папиросу держал неумело и долго тыкался над спичкой, не мог прикурить.

Над могилой несколько слов сказал Половцев. Потом говорила врач. Женщину душили слезы, кто-то взял ее под руку и отвел подальше, за толпу.

Когда на глиняный холм поднялся Дмитрий Иванович Зарубин, к Золотареву и Карпухину подошли те двое с лопатами.

— Долго там будут за упокой-то? — спросил один, Карпухин взглянул на Аллу, около которой стояли Дарья Петровна, Ася и Валя. Он боялся, что Алла обернется и увидит около кучи земли стандартную раму, по которой копают могилы: четырехугольник из досок по форме гроба. Почему-то ему казалось, что рама — самое жуткое на кладбище.

— Ветер глаза запорошил, — объяснил второй. — Надо бы по-быстрому. У нас еще работа…

От них пахло спиртом. Они стояли перед Карпухиным и нетерпеливо постукивали лопатами.

— Вы люди или?.. — задрожал от злости Андрей. Виталий отвернулся, швырнул смятую папиросу. Голос Зарубина взлетал и снижался. Руки Зарубина закругляли фразы, которые могли показаться для такой минуты острыми. Нет, они не могут говорить над гробом Саши, не могут, и всё.

— До свиданья, Саша! — сказал Зарубин и, осознав свою, такую естественную ошибку, мотнул головой и поправился: — Прощай, Саша!

— Артист! — процедил Виталий, по Андрей только увидел, как шевельнулись бледные губы Виталия.

Нестройно, в последний раз заиграл оркестр. Забившуюся в рыданиях Аллу Валя отвела от гроба. Ребята подходили по одному, прощались, прятали лица.

Если бы на несколько минут раньше, думал Золотарев, глядя на лицо друга. Смерть от кровотечения — нелепая в наши дни смерть. Слишком поздно его привезли, внутриартериальное нагнетание крови уже не могло помочь.

Забили крышку гроба — гвозди в зубах, лихо стучали молотками двое. Продели под гроб белые тесьмы и веревку, и еще когда только подняли Сашу Глушко, Карпухин покосился на стандартную раму и понял, что могильщики напутали. И Великанов понял — держась за тесьму, он испуганно посмотрел на Виталия. А гроб уже опускался узким концом, и Золотарев недоумевал, почему замешкались с другой стороны Великанов и Карпухин.

И вдруг, увидев, что не идет ее Саша в могилу, навзрыд заплакала Алла.

Любил Саша жизнь. Не хотел Саша идти в землю, не входил он в нее, узко разверстую и холодную, не признавал он за собой своей собственной смерти…

Бледный Андрей подошел к тем двоим, которые лопатами у края поспешно расширяли могилу.

— Ну, ветер глаза запорошил? — прохрипел Андрей и, заплакав, отбежал к деревьям.

Любил Саша жизнь. Поскупилась судьба, отпустив ему так мало на этой земле, среди этой зелени. Но ненавидел он все, что отпускалось человеку мелкой мерой, и не принимал этой меры. Даже после смерти в нем говорил его характер.

И это было последнее слово, которое сказал Саша Глушко.

Глава XIV

Может быть, это есть

ответ на вопрос, что такое

вдохновение?

и в гостинице, ни в училище Великановой не оказалось. Вполне возможно, что сейчас Тамара пускала в ход последние средства удержать своего мужа. В таком случае Васильеву надо набраться терпения и ждать.

Он зашел в ресторан и выпил коньяку. С ним приветливо раскланялась официантка Оксана. Мысленно он пообещал себе подумать в свободное время над следующим вариантом, который предлагает ему услужливая жизнь.

Характерной чертой Васильева было то, что, будучи неуверенным, как обойдется с ним судьба завтра, он не очень страдал от этой неуверенности. Всегда получалось так, что, проигрывая в одном, он неплохо выигрывал в другом. С сыном он проиграл, но выиграл со свободой. На выставке пострадало его самолюбие, но на следующий же день он получил отменный заказ, и с самолюбием в основном было покончено. Теперь он требует от жизни еще некоторых компенсаций. И жизнь будет платить неустойку, только, как видно, придется подождать.

Он сел на скамейку в скверике, где перед вздыбившимся на пьедестале танком горел вечный огонь.

Ему казалось, что люди проходят мимо этой красоты слишком равнодушно и привычно, не отзываясь на каждодневное зачерствелыми сердцами. Его охватила заветная волна уважения к самому себе, к своей утонченности, к своему всеведению. Может быть, это и есть ответ на вопрос, что такое вдохновение?

Васильев раскрыл папку и пристроил ее на коленях. Лихорадочно перебирая зарисовки, он натолкнулся на групповой портрет, сделанный им недавно в забегаловке у банка — трое наклонились над своими стаканами. С великодушной грустью гуманиста он вспомнил, что одного уже нет в живых. Не то чтобы он жалел проходимца, который причастен к убийству молодого человека, — просто в нем заговорил художник: вот человек остался на бумаге, а это, может быть, его единственный след в жизни. А двоих других, судя по слухам, разыскивает милиция. Стало быть, художник держит в руках тайну. Смешно. Наедине с самим собой, когда бывало совсем скверно и судьба ничем не компенсировала неудачи, Васильев признавался, что тайна человеческих душ в живописи ускользает от него, что он бездарен и смешон. А здесь в плохом рисунке он добился некоей тайны, и она может сослужить ему хорошую службу.

Парень на соседней скамейке провожал глазами девушек. Он незаметно зыркал по их коленкам. Васильев улыбнулся своему наблюдению — взгляд у парня косой, как перископ… А девушки оборачивались.

Это вернуло Васильева к мысли, что женщины дуры.

Неразборчивы в мужчинах, неразборчивы и в мести.

Мы слишком одинаковы с тобой, Тамара, чтобы не понять друг друга.

Наш стол остался на пятерых.

Это легенда, и пусть она живет

Вчера он услыхал в автобусе легенду о Саше Глушко. Человек уверял, что доктор Глушко открыл, новый препарат и что какие-то бандиты хотели у него силой вырвать секрет. Дело связывали с заграницей.

Великанов не стал с ним спорить. Поначитавшись детективного жанра, люди не могут себе представить, что сволочей хватает и у нас.

Это было вчера.

А сегодня Зарубин складывает свои вещички в чемоданы. Скоро приедет машина, и Дмитрий Иванович переберется на частную квартиру, пока не отстроят его дом.

Увидев, что Великанов смотрит на него, Зарубин потрогал лоб и прикрыл глаза. Вспомнил, сказал как бы между прочим:

— Я слыхал, так, краем уха, поскольку это не мое дело, что тебя собираются вызвать на партбюро…

Николай барабанил пальцами по тумбочке. На краю тумбочки рассыпался от стука столбик пепла — догоревшая сигарета, о которой он забыл. Ничего не ответил Зарубину, а тот больше не приставал.

Леня Чистяков, забежавший к ним попрощаться, улыбался, глядя на Карпухина. Он сказал все, что в этих случаях говорят благодарные больные, и теперь встал, протянул Виталию руку.

— Большое спасибо, Виталий Петрович!

— За что же мне-то? — искренне удивился Виталий. Для него сейчас невыносима была роль именинника. — Вам сделали операцию, стоматолог у нас хороший…

— Уезжать не собираетесь? Я хочу сказать — в скором времени… — спросил студент. На взгляд Карпухина, он заметно осунулся, но об этом вряд ли стоит говорить.

— Куда?

— Ну, куда-нибудь…

— Собирался, да… — Виталий махнул рукой.

Чистяков вышел — сутулая спина, осторожная походка долго лежавшего человека. Золотарев подошел к окну, проводил студента взглядом, коротко сказал:

— Хороший парень. Не часто нас благодарят… Великанов навел кое-какой порядок в тумбочке и закурил.

Легенда о человеке всегда больше самого человека, думал он. И не только потому, что она возвеличивает, но еще и потому, что легенда может знать о человеке больше, чем мы, друзья.

Что мы знали о Саше Глушко? Считали его хорошим и не очень вдавались в подробности, потому что живем мы неторопливо и рассчитываем долго прожить. У нас всё впереди, говорим мы, ничего не сделав. У нас всё впереди, успокаиваем мы себя и, оглянувшись, не досчитываемся друга.

Просматривая записи Саши, Николай удивился его многочисленным наблюдениям над постоянством некоторых симптомов и тем объяснениям, которые он давал, когда эти симптомы заболевания отсутствовали. Это было началом хорошей, вдумчивой работы по детской хирургии.

И снова, в который раз за последние дни, встал перед ним Саша как живой — большой, улыбчивый боящийся обременить других своими трудными сомнениями.

Надо было сосредоточиться. Николай выдернул вилку репродуктора и вспомнил о том, что ему сообщил Зарубин. Возможно, жена наговорила чепухи, но это его не беспокоило. На партбюро надо поднять другой вопрос. Всех должно тревожить, что убийц Глушко до сих пор не нашли, но Зарубиным всерьез никто не занимался. Следователь сегодня поблагодарил их за сведения, но в какой мере они помогут ему? Он не ответил на этот вопрос. Значит, надо всех поднимать на ноги. А может, уже поймали, да не говорят?

Карпухин покосился на чемодан Зарубина и направился к Великанову.

— Коля, я был в облздравотделе, — вздохнув, сообщил он. К ним подошел Золотарев, сел на кровать Николая. — Не отпускают меня, говорят — отработай.

Оторвался от своего чемодана Зарубин, встал, прислушался, потом снял со стены фотографию и положил ее на кровать.

— Тогда я попросился невропатологом в больницу Саши… Он хотел.

— Больница хорошая, — подхватил Зарубин. — Там ты пойдешь в гору.

— Черта с два! — рассвирепел Карпухин. — Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет…

Он поддел очки, успокоился и, как-то грустно улыбнувшись, сказал Великанову:

— А сказки все мои затейные уже затеряны, затеряны…

Неизвестно, что хотел сказать Виталий, но от его слов повеяло тоской. Коля взял его за плечи и хорошенько встряхнул.

— Все-таки наш стол остается на пятерых. Это легенда, и пусть она живет.

Медленно — шофер на подножке — к крыльцу задом подходила машина.

От этого мы не перестаем

задавать себе вопросы,

а вопросы не становятся проще

Уже, кто не видел тебя в те дни, не узнает, что с тобой было, пройдет мимо, а внимание обратит разве что на молодость твою, да на светлые волосы, да на торопливую фигуру, а то, что у тебя внутри, ему не видно и не заметно, и не будет у него причин остановиться и посочувствовать: слез ты не кажешь, а седина и морщины с первого горя — это выдумка, так не бывает.

Уже у других людей горя перебывало за это время всякого и радостей всяких, так что, если и расскажешь кому — не затронешь за сердце, а затронешь — так они свое вспомнят.

Уже и сама проснешься ночью, а слез нет, и понимаешь, что так и должно быть, и не удивляешься себе, когда засмеешься, глядя на ребятишек во дворе. Мы мельчим свою радость, жизнь мельчит наше горе. Так было и будет всегда.

Только, если мы свыклись, поняли рассудком неизбежное — от этого мы не перестаем задавать себе вопросы, а вопросы не становятся проще, И один из таких вопросов — что будет дальше?

Дальше будет институт, старые и новые подруги, очереди за билетами в театр, письма Дарьи Петровны, внезапные среди ночи звонки: «Заскочу!» — это Карпухин; «Если у вас будет время…» — это Великанов, Надо глотать учебники, бежать к автобусной остановке, обедать, сдавать экзамены.

Дальше будет работа, удачи, которых не упомнишь, и неудачи, которые все будут на счету в памяти.

А дальше? Или, может быть, раньше?

Ты пожимаешь плечами. Молчишь, потому что знаешь: такое не забывается. Молчишь, потому что такому надо забыться, ох как надо!

Скоро наступит осень — пора арбузов. Их будут продавать на улицах. Люди станут звенеть ими, держа около уха, щелкать, чтобы найти звонче, а они, хитрые, будут неожиданно падать из счастливых рук, вдребезги биться и розоветь на тротуарах.

По утрам в сентябре на асфальте под водосточными трубами будут мокрые подтеки. Это не дождь. Это роса с крыш стекает. А на плоских крышах книжных киосков будет много листьев, опавших с деревьев. Ветра нет, почему падают листья? Подними голову — эта птицы, усевшиеся на ветках, торопят листопад.

Он писал тебе об этом. Он видел треснувшие арбузы, и мокрый асфальт, и прессованные листья на крышах киосков.

И вот осень пройдет без него, и зима, и весна, и лето, и следующая осень, и дальше все годы, все события, люди, операции, свадьбы, соревнования — все, что будет на земле, будет уже без него.

А пока что стоит лето. Вчера опять шел сильный дождь, и автобус едва добрался до психиатрической больницы — она далеко за городом. Дарья Петровна надела боты, а ты не захотела и шла к корпусу босиком — туфли в руках. Сестра пожалела вас, но сделать ничего не смогла: надо приходить в дни посещений, вот, например, завтра. Так и не пустила.

А сегодня Дарья Петровна опять говорит об этом, и ты знаешь, что надо, если мама просит, но уже один раз одолела страх и отвращение, а больше, кажется, не сможешь.

— Пойдем, дочка, — говорит мама.

Ты пожимаешь плечами. Сегодня дождя нет.

1963–1966

г. Орел — с. Корсакова —

г. Ленинград — г, Ставрополь

_____________

Content

Георгий Шумаров

КРУГЛЫЙ СТОЛ НА ПЯТЕРЫХ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV