Наталья Максимовна Давыдова

Выбор оружия. Повесть об Александре Вермишеве

I

В двадцатых числах июля 1919 года на Ефремовском вокзале города Ельца из вагона вышел невысокий стройный человек средних лет в кожаной тужурке с вещмешком за спиной. Это был Александр Александрович Вернишев, назначенный сюда комиссаром 42-го запасного пехотного батальона 13-й армии.

Моросил дождь. После вагонной духоты и давки было даже хорошо, дождь освежал. Александр вздохнул наконец полной грудью, подкрутил усы и двинулся вверх по горе. Вид города изумил его.

В те дни, когда он получал свое назначение, главнокомандующий вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенант Деникин издал приказ, названный «Московской директивой».

«Вооруженные силы Юга России, разбив армию противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний — Воронежской, Екатеринославской и Харьковской.

Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, приказываю…»

Ситуация была серьезной. 3 и 4 июля, сразу же как только «директива» стала известна в Москве, собрался пленум ЦК РКП (б), обсудивший вопросы, которые встали перед страной в связи с началом похода белых армий на Москву.

Все на борьбу с Деникиным!!!

Таков был ответ Ленина.

Тем не менее деникинские части пока что примерно в двухстах верстах от Ельца, и продвижения на этом фронте у них нет, наше контрнаступление только намечается, генерал Мамонтов в станице Урютшнской лишь готовит свои шесть тысяч сабель и три тысячи штыков к рейду по тылам красных. Короче, боевые действия не слишком активны.

И Елец живет своей жизнью, В мещанских садах зреют яблоки, сливы и груши. Поспела малина, вишня, смородина и медовый крыжовник. Запах яблок отнюдь не исчез еще из елецких усадеб, в кладовых и чуланах можно найти бутыли с домашним вином, а в городе есть сахар, по дворам варится варенье, город пропах этими сладкими запахами детства. В полях вокруг Ельца подымается пшеница, а в окрестных лесах пошли грибы. Город варит, сушит, солит, маринует. Кое-кто уже копает картошку. В огородах лук, чеснок, горох, артишоки, салат, подсолнухи. Почти возле каждого дома ульи. У многих куры, свиньи, блеют овцы и козы, мычат коровы. В Петрограде о пшенной каше мечтали, здесь, случается, пекут и пироги. Жизнь бурная, но, вместе с тем, естественная, при земле. Для тех, кто в Ельце — свой. Чужим хуже, а их немало. Вокзал забит до отказа, как все вокзалы войны, на улицах толпы народу, явно пришлого, приезжего. Но тут важно что? Большинство прибыло сюда именно подкормиться и привезти хоть что-нибудь голодной своей семье. На лицах написана надежда. Елец — это большой базар, рынок, где можно купить, выменять, украсть.

В Петрограде к осени этого года цена коробка спичек доходила до 75 рублей, фунта масла — до 3 тысяч, одна свеча стоила 400–500 рублей, сахару не было совсем. В Ельце же коробок спичек стоил около рубля.

Елец построен из белого камня. Белым камнем вымощены улицы, из белых тесаных глыб сложены фундаменты крепких домов, свободно и широко поставленных. Глухие заборы, похожие на крепостные стены, могучие ворота. На окнах ставни, зачастую сами окна смотрят внутрь, дома к улице повернуты «спиной». Частная жизнь горожанина скрыта от посторонних глаз, как и его хозяйство, видны только шапки деревьев в саду. И у каждого дома лабаз, сам дом как лабаз. Ширь, мощь, порядок, неприступность. От щедрот своих давал Елец прибежище бездомным, сирым и убогим, беглым и странникам. «Елец — всем ворам отец», а рядом «Ливны — всем ворам дивны».

Идя пешком в штаб батальона, немного плутая, проходя запущенным садом, с его огромными деревьями и. разметавшимися кустами, потерявшими былое парковое благоразумие, с цветниками и клумбами, где среди сплошной травы мерещились розы и азалии, шалея от этого сада и не соображая толком, что перед ним, — хотя отец лесничий и учил его разбираться в деревьях и травах, он, увы, этому так и не выучился, — уже в этот первый елецкий час Александр вдруг необычайно остро почувствовал, понял, что этот город притягивает его к себе, что он должен был очутиться здесь, что это, быть может, главный город в его жизни.

В каком-то проулке возле забора он увидел среди травы сливы, мраморные, матово-сизые, поднял несколько штук, обтер платком, который ухитрялся сохранять чистым, и съел. Мякоть успела забродить, они не походили на те, южные крупные сливы, которые он ел в детстве, он опьянел от их терпкого винного вкуса. Попросту был голоден. Когда подходил по главной аллее к фонтану, его качало.

Он сделал еще несколько шагов и услышал хриплые медные звуки, еще не вполне понимая, что это такое. А еще через мгновение понял — заиграл оркестр в раковине. При его приближении? Навстречу ему?

Он отчасти утратил представление о реальности, увидел Головинский проспект в Тифлисе, где вырос, увидел свою отроческую мечту-идеал Манюню Эрленвейн в соломенной шляпке с бантом, всегда жизнерадостную, всегда окруженную сонмом поклонников, увидел свою прелестную мачеху Ольгу Емельяновну, энергичного дядю Христофора и, наконец, баловня судьбы, энглизированного кузена Сашеньку Патваканова…

Усилием воли он заставил себя очнуться. Перед ним на веранде с выбитыми стеклами кружилось в вальсе несколько пар — молодые ребята красноармейцы и елецкие невесты, сохранившие всю свою уездную привлекательность и кое-что из сундуков с приданым.

Мы тоже знакомимся с Ельцом 1919 года. Открываем подшивку елецкой газеты «Соха и молот» за те числа, когда Александр вошел в город.

Воззвания. Объявления:

«Граждане! Проникнитесь сознанием, что сейчас самое горячее время, что все должны идти работать в поле. Каждый сноп, каждое обработанное вами зернышко пойдёт на питание вашего желудка. Ни одной минуты промедления! Приступим же к работе все, кто любит кушать».

«Отец! Если твой сын дезертировал из Красной Армии, заставь его поскорее вернуться в ряды. Если он не вернется в течение этой недели, пощады не будет ни тебе, ни ему!» В суде слушаются дела: «1. По обвинению нескольких граждан в нанесений тяжких побоев председателю Стрелецкого сельского продкомитета. 2. По обвинению А. А. Цыцкиной в нанесении ею дерзких слов в адрес советских работников. 3. По обвинению четырех в избиении и зарытии живым в могилу гр. Кокошкина».

20 июля инструктор по школьному подотделу Щекин-Кротов должен прочесть лекцию о Тургеневе и Достоевском.

В бывшем Семейном саду Народный театр ставит пьесу Шпажинского «В старые годы». Во Втором Советском саду в помещении летнего театра показывают веселую комедию «Оболтусы и ветрогоны». «В Саду кинематограф, оркестр музыки». Анонсируется спектакль «Борцы за свободу», режиссер — актер Воронов-Вронский.

«Ушла из стада 15 сего июля корова, рыжая с белыми пятнами, на лбу звезда, хромает на правую переднюю ногу, на рогах зеленый шнур. Знающего просят сообщить по адресу Соборная ул., д. Лапшиной. Бор. Ник. Хренникову». «Пропала свинья, черная с белыми пятнами, просят сообщить по адр. Черная слобода, Глухая улица. П. Я. Майорову». И — как вопль одинокой души- «Ушла из стада седая овца». Адреса и фамилии нет — овца ушла навсегда.

Последнее — приказ: «О мобилизации согласно постановлению Реввоенсовета Южного фронта и телеграмме Орловского Военкомгуба за № 3918. Подлежат призыву на действ, воен. службу все без исключения граждане, родившиеся в 1880–1879 гг. Явиться с вещами, потому что домой не отпустят, но использовать будут на работах».

1879-й — это год рождения Александра.

Штаб помещался в бывшей конторе бумажной фабрики Черникина. Вывеска еще сохранилась, но фабрика остановилась давно, двор успел зарасти лебедой и травой.

Командиром батальона был военспец, в прошлом интендант, штабс-капитан, Валентин Иванович Шилов, маленький, ладный, розовощекий бодрячок.

— Сегодня получили сводку, — немедленно начал он после формальных представлений. — Пятая армия вот-вот возьмет Челябинск. Мы на Южфронте пока ждем. Половина батальона на полевых работах в культурном имении. Но больше недели назад зарядили дожди. Над погодой никто не властен, только мокриды. Я вам обрисую диспозицию на случай наступления с юга.

Он вытащил карту, расстелил и склонился над нею, подражая, должно быть, чьей-то изящной штабной манере.

— Во вверенном нам укрепрайоне мы занимаем оборону, вот тут, на высоком левом берегу Сосны. Оборудовано огневых точек: 12 пулеметных и 7 артиллерийских. Артиллерии у нас в батальоне нет и не ночевало, — сказал он, чуть сбившись с тона. — Пулеметов три. Такая вот двойная итальянская бухгалтерия.

Он извлек из железного шкафа большую простыню-ведомость с грифом фабрики Черникина, — видимо, заговорила старая интендантская школа.

В соседней комнате раздался редкий неуверенный стук пишущей машинки.

— Да, пишмашинка системы «Адлер», одна штука, — нашел пальцем в ведомости Шилов, продолжая затем свое мерное перечисление: сапоги, патроны, гимнастерки, ткань бязевая, одеяла, уздечки, топоры, личное оружие, лопаты, крупа пшенная — длилось это не меньше получаса, Александр, грешным делом, чуть не задремал.

— Валентин Иванович, давайте оставим покуда эти реестры, — сказал он, встряхиваясь. — Коль скоро вы начали про диспозицию, то скажите, какие еще силы в городе, в каком состоянии?

Шилов неожиданно потерялся.

— В городе имеется железнодорожный караульный батальон, пехотная школа курсантов… — Он надул обиженно губы. — Вообще-то я полагал бы, что мое дело батальон, с которым хватает хлопот. А как взаимодействовать остальным силам, решает командование, не так ли?

В это время открылась дверь и на пороге появился человек, грацией и ловкостью напомнивший Александру нервное животное пуму, виденную когда-то в тифлисском зоосаде. Стрижка бобриком и неопределенный рыжевато-полосатый цвет волос еще усиливали это сходство.

Познакомились. Одинцов Сергей Николаевич, военный инженер. Однако поговорить не удалось: следом за ним вошло еще несколько человек.

Первой пропустили даму, но главной была не она. Главным был высокий сутуловатый товарищ с усами и бородкой клинышком. Поляков прибыл в Елец как уполномоченный Наркомзема и Наркомпрода для организации заготовки и вывоза хлеба. По лицу этого человека можно было догадаться, что он находится в состоянии крайнего раздражения. Горожанин до мозга костей, абсолютно не представлявший себе, как добывается хлеб, что нужно, чтобы взрастить ржаной или пшеничный колос.

Поляков, требуя от Шилова обеспечения охраны хлебозаготовок и поминутно перепрыгивая на обсуждение каких-то еще не очень понятных Александру конфликтов, говорил:

— …Как мы читаем у Мольтке, смыслом всякой операции является внезапное нападение и молниеносный разгром противника путем его окружения. Необходимо упредить противника. Врозь идти, вместе драться, охватить противника с флангов, разгромить его в одном генеральном сражении. То же самое необходимо при проведении хлебозаготовительных работ. Мы не должны ждать, пока крестьянин, обманутый кулаком и призраком голодной зимы, пойдет на нас, И вспыхнет елецкая Жакерия. Мы должны начать превентивную войну. А вы нашу превентивную войну саботируете. В этом пункте у вас крупный стратегический просчет, вы, фактически скатываясь на эсеро-меныневистские позиции, ведете огонь по основным мероприятиям Советской власти. Напоминаю вам всем о лозунге двух мобилизаций. Сегодня судьба революции — это не только фронт, это хлеб. И прежде всего елецкий хлеб!

Сказавши это, он сурово посмотрел на военспецов, оценивающе на нового комиссара и неожиданно нежно и даже робко на свою спутницу.

— Как это верно, — вставил Шилов. Чувствовалось, что он едва переносит Полякова — и по линии военной доктрины, и по линии крестьянства.

— Здесь, в Ельце, Мольтке большая подмога. У него не написано, откуда нам взять обученных солдат вдобавок к нашей инвалидной команде? — ехидно подал реплику и Одинцов.

Суть конфликта заключалась в том, что Шилов, как человек бывалый и опытный службист, не веря посулам армейских провиантмейстеров, решил поднакопить к осени довольствие силами самого батальона. На реке Варгол нашли советское хозяйство, обладавшее значительной землей, обработать которую оно было не в силах. Договорились с тамошней сельской властью. Упродком не возражал. Однако на территорию заявлял свои права и прибывший из Москвы загототряд кооператоров Центросоюза, который работал в этих местах еще на прошлогоднем урожае. Поляков, пытаясь снять конфликт, хотел перекинуть батальон целиком на исполнение охраюю-заградительных функций, клянясь и божась, что заплатит Шилову и без хлеба тот не останется. Шилов не верил ему ни на грош и твердо стоял на своем, говоря Полякову. «Вы в октябре отсюда уедете, а у меня боец будет лапу сосать». Поляков вновь обвинял его во всех смертных грехах, называл кулаком, мелким буржуа, рантье, намекал, что ревтрибунал на соседней улице. Шилов бледнел, краснел, но не уступал. Одинцов почти в открытую веселился, чем, конечно, немало досаждал Полякову. Александр, несмотря на кратковременность знакомства, даже был принужден подтолкнуть один раз Одинцова сапогом. Женщина, вошедшая вместе с ними, — Анна Дьякова немного скучала, разделяя, пожалуй, позиции Шилова.

Александра занимало, о чем думает секретарь батальонной партийной ячейки Тихон Родионов, крепкий бритоголовый молодой парень, который не сказал ни слова, но, судя по всему, ни с одним из спорящих согласен не был. Кто-то Тихону здесь мешал или кого-то он стеснялся, считаясь с военной субординацией?

Двое кооператоров тоже помалкивали.

У одного, изможденного, с проваленными щеками и висками, металось в глазах тревожное пламя: у него остались в Балашихе голодные дети. Голодные дети бродили и плакали по всей России, его глаза видели это и уши слышали. Он беспокоился об одном, не обманут ли детей. Вообще-то сейчас он был близок к истерике, мог сорваться, и Дьякова посматривала на него с тревогой.

Поляков стал преувеличенно строго пенять Шилову за пораженческие настроения. По его словам выходило, что дела на Южфронте идут блестяще, деникинское наступление эфемерно, батальон никогда не будет двину#т на передовые позиции и останется в Ельце чуть ли не навечно. Мольтке на месте Шилова бросил бы все свои полки на помощь ему, Полякову, и напрасно товарищи полагают, что он, Поляков, озабочен только тем, как выполнить свое служебное задание, а по выполнении его немедля отсюда уедет. Последнее было обращено не столько к товарищам, сколько к Дьяковой.

Эту речь Дьякова не приняла и, чтобы уйти от сложных вопросов экспедиции Полякова в здешние края, предложила подумать об ужине.

— Тем более что комиссар у нас голодный, — сказала она.

Шилов, обрадованный возможностью прервать разговор, изображая хлопотливого дядьку-унтера, тут же удалился отдавать распоряжения.

Появился здоровенный котел каши, лук, огурцы и даже бутыль самогона. Однако оба военспеца ужинать отказались, ссылаясь на то, что их ждут друзья — актеры. Дьякова напутствовала: «Передайте от меня поклон Николаю Николаевичу… Это наша знаменитость — актер-режиссер Воронов-Вронский», — пояснила она-комиссару.

Выпили, поели, но разговор сделался еще напряженней. Дела в Ельце и уезде были не хороши. В прошлом году чрезвычайный уполномоченный нарком земледелия Середа действовал в военно-приказном порядке. Новых хлебозаготовок страшились. Но сейчас заготовки и вообще были под угрозой срыва, поскольку пошли дожди, так что ждали погоду. Ребята из ЧК были уверены, что в уезде зреет кулацкое восстание. Концов не могли найти, но, похоже, что-то готовилось. Настроения в уезде были смутные. Порой какой-то мужик кричал продотрядовцам: «Кончается ваша власть! Недолго осталось!» Другие сокрушались: «Для белых урожай собираем». Обыватель был уверен, что к октябрю Добровольческая армия войдет в Москву. Бороться с этими слухами было трудно. Еще труднее было бороться со спекуляцией и мешочничеством, хотя за эти дела порою и стреляли на месте. Все хотели хлеба, у всех плакали дома по лавкам голодные дети, и богатый уезд был наводнен людьми, прибывшими сюда из промышленных губерний с поддельными документами или без оных, только с пустым мешком, который они надеялись увезти отсюда полным, и ради этого зачастую готовы были на все. Бандитизм процветал. Нерасторопного заготовителя спихивали с подножки вагона позарившиеся на его мешок, такие же, как он, еще вчера честные и законопослушные граждане, у другого снимали сапоги, у третьего отнимали документы. В округе действовали несколько банд, которые затевали бои с милицией и чекистами. В прошлом месяце дважды приходилось поднимать батальон в ружье на помощь отряду ЧК, пытавшемуся окружить одну из таких банд у станции Извалы, в двадцати с лишним верстах от Ельца. Трех человек потеряли убитыми. В городе тоже было тревожно. Обчистили несколько домов, лавок, продовольственных складов, а три дня назад в собственном доме был застрелен некто Силантьев, личность в Ельце заметная. Пострадали и двое домочадцев.

Собравшиеся пришли в возбуждение и, перебивая друг друга, живописали чудеса, которые творились в Ельце.

Бандитизм еще ладно: Елец всегда был разбойничьим гнездом, и здесь этим даже гордились. Но елецкое честолюбие простирается дальше. Ельчане мечтали о собственной республике. Год назад решили, что время приспело. Образовали свой Совнарком. Назначили народных комиссаров — военного, финансового, труда, почты, телеграфа и телефона, просвещения, юстиции. Написали Елецкую конституцию. Собирались учредить свою валютную систему. Власть оставалась Советской. Во главе Совнаркома стоял наш человек, большевик, но кое-кто всерьез считал, что это ненадолго, один поворот. — и можно будет отделяться от Москвы. Господин Великий Новгород не давал им покоя! Своя Марфа Посадница тоже имелась! И правильно, где же таким и родиться, как не на здешних тучных нивах? Они хозяева, торговали со всей Европой, выходили на мировой хлебный рынок. Они дали своим детям образование — кулацкие отпрыски учились в германских университетах. Ясно, они захотели стать министрами. Поэтому пусть комиссар не думает, что попал в уездный тихий городок. Черта с два, политические страсти здесь бушевали. Тут сшибались все российские партии и течения — кадеты, октябристы, не говоря уже об эсерах и анархистах. Да, город не так и велик в сравнении со столицами, и все обо всех знают все, но никто ничего никогда не расскажет. Круговая порука, уходящая корнями в разбойничье прошлое…

— Вот не ожидал, представлял себе по-другому! — сказал Александр. — Теперь, согласно революционной этике, мой черед рассказать о себе, чтоб вы знали, кто я и откуда. Я родился 29 августа, по старому стилю, 1879 года в Петербурге…

…в Петербурге. Но потом до двадцати двух лет жил на Кавказе. Там впервые приобщился к революционной работе — в Баку и Тифлисе. Был знаком и связан со многими — Енукидзе, Фаро и Богданом Кнунянцами, Красиным, Бекзадяном. В 1903 году поступил в Петербургский университет, стал членом студенческой организации РСДРП. Первые аресты. Высылка на Кавказ. Жил под надзором. Участвовал в событиях 1905 года в Петербурге. В 1909 году вновь был арестован, провел год в «Крестах». В 1910 году удалось закончить университет, сдал экстерном экзамены в Юрьеве. Стал помощником присяжного поверенного. Печатался в «Правде». Выполнял поручения Петроградского комитета. Революцию встретил в Петрограде. Последнее время заведовал отделом транспорта Петрокоммуны. Работал с Бадаевым. Создавал продагитотряды, организовывал продовольственные маршруты. Обратился в ЦК с просьбой послать на фронт. Направлен сюда.

Разошлись поздно. Александр решил, что идти на приготовленную для него квартиру неудобно, ночевать у кого-нибудь из новых друзей отказался и улегся на жестком черникинском диване, потом часовой посоветовал ему перебраться во двор, где под липой были оборудованы навес и лежанка с сенником.

Мирная ночь, спящий город под тихим дождем. А фронт подходит, и предстоят мучительная борьба за хлеб для голодных столиц, реквизиции, взаимное озлобление, слезы, проклятия, убийства из-за угла, и готовится восстание.

Какова роль его, Александра? Как говорили в Политотделе, его обязанность — работа с военспецами, политзанятия, ликбез, укрепление дисциплины, короче — он призван сделать батальон боеспособным. Вчерашние мобилизованные должны стать сознательными бойцами Красной Армии. Это он ясно понимает. Но он должен так же понять расстановку классовых сил в Ельце, уразуметь, что творится, постичь жизнь срединного русского города в революции. И если он чего-то не поймет или упустит, то и его комиссарские труды пойдут прахом.

Сон окончательно улетучился, Александр почувствовал, что недоволен собой. Час назад, рассказывая о себе, он не сумел быть откровенным до конца. Опустил то обстоятельство, что он не только комиссар, но и литератор. Какой — не ему судить, но литератор неисправимый, хотя и не сказать, чтоб успешный. Восемнадцать пьес написано им, и ни одна не поставлена. И тогда, в 1909 году, он сидел за свою пьесу, в которой, как было определено Санкт-Петербургской судебной палатой, «описывая в форме драматического произведения приготовления петербургских рабочих к событиям 9 января 1905 года, вложил в уста некоторых действующих лиц суждения и призывы, заведомо для него, Вермишева, возбуждающие к бунтовщическим деяниям…»

Последнюю пьесу, экземпляр которой лежал у него в вещевом мешке, он написал за месяц до отъезда на фронт и отправил Ленину, сопроводив письмом.

«6 апреля 1919 г.

Петроград

Дорогой вождь и товарищ Владимир Ильич!

Очень прошу уделить время и просмотреть прилагаемый труд. В дни, когда наши коммунальные театры сидят без пьес по злободневным вопросам, по той причине, что «присяжные» писатели земли русской, очевидно, все еще продолжают дуться на Октябрьскую революцию, будучи оскорблены в лучших своих чувствах «свободных» жрецов литературы, или не решаются скомпрометировать свои высокие имена, выжидая окончательного исхода всемирной борьбы классов, а, может, просто вследствие понятного отсутствия вдохновения, по причинам своей междуклассовой недоразвитости, что мешает им быть охваченными восторгом пред величием картин происходящего и т. д… — нам, рядовым партийно-советским работникам, неизвестным и малоопытным в литературе, очевидно, приходится и в этой области нашего строительства проявить свои силы и энергию.

Подумать только, чем только ни должен быть теперь коммунист, чтобы можно было успеть справиться с грудами задач, поставленных пред пролетариатом историей, в попытках утолить голод, существующий в достаточном количестве во многих областях бытия нашего.

Производя работы по транспорту, я отнял у себя семь ночей и написал эту пьесу для пролетарского театра. Для оценки посылаю Вам этот мой маленький труд.

Очень прошу на этом опыте творчества на современную тему в разгаре боя положить свою резолюцию и, какова бы она ни была, возвратить мне рукопись, дабы я мог иметь руководящее начало для продолжения работы в этой области, по моему мнению, весьма важной в настоящее время.

С товарищеским приветом Александр Вермишев.

По силе возможности, прошу исполнить.

Если случится, что пьесу дадите кому-либо читать, прошу имя автора пока не оглашать, т. к. думаю послать этот труд на конкурс».

Ответ пришел очень быстро. Секретарь Совнаркома Л. Фотиева писала:

«Тов. Вермишеву.

По поручению Владимира Ильича сообщаю Вам, что Ваша пьеса «Красная правда» была послана на отзыв трем литературным редакторам. Отзыв их следующий:

«Наше согласное мнение (всех троих) таково:

1. Как агитационное орудие пьеса должна действовать сильно, особенно там, где переживали гражданскую войну.

2. В художественном отношении страдает длиннотами, искусственностью речи, местами книжностью языка. Подлежит некоторой чистке стиля, сокращениям.

3. Для столичных балованных сцен не очень подходит, но в гущу народную — хорошо».

Он сам знал о недостатках пьесы и собирался ее переделать, но пришло предписание — не позже пятого мая выезжать на фронт. Тогда — времени не оставалось — он отдал пьесу (как она была) Саше Мгеброву, весной основавшему петроградский Рабочий революционный героический театр.

Впервые они встретились в 1903 году. Мгебров в то время учился и о театральной карьере не помышлял. Александр о драматургии тоже не помышлял, они сошлись на Революции. Один работал пропагандистом в рабочих кружках Выборгского района, другой — среди солдат расквартированных в Питере частей. Сошлись — не то слово. Сцепились, схватились. Александр смолоду был нетерпим и горяч, но Мгебров — сущий вулкан. Бушевал, лез в драку, хватался за пистолет. Потом быстро остывал. Не разочаровывался, не стремился сжечь то, чему поклонялся, был преисполнен благодарности старым кумирам, готов был восхищаться ими и… норовил сбежать. Вечно искал что-то неведомое. Ему постоянно казалось, что истина ускользает от него. Он призывал солдат и своих сокурсников-юнкеров к борьбе во имя бедных и угнетенных, но Александру однажды признался: «И ты и твои товарищи кажутся мне наивными мечтателями, которые не имеют ни малейшего понятия о действительности. Я вырос в военной среде, в ней живу, и я вижу реальную силу, противостоящую вам, — русскую армию, которая была, есть и будет за веру, царя и отечество. Пытаться сокрушить эту силу немыслимо». Потом сам себе возражал: «Нет, нет. Душа моя тянется к вам, а для меня всегда важнее чувство, чем мысль, и, хотя я умом этого не схватываю, душою готов поверить, что мы, офицеры, вместе с вами сможем многое сделать. Серая солдатская масса — это ведь целый мир, и разве не от нас зависит близко подойти к ней и воспитать ее…»

В ноябре 1905 года поручик Мгебров в Батуме вывел из казарм минную роту для защиты рабочих от зверств казаков, «усмирявших беспорядки». За эту акцию был приговорен военно-полевым судом к расстрелу. Спасли отчаянные хлопоты отца, генерала и крупного чиновника военно-технического управления. Мгебров был признан душевнобольным и отпущен за границу. Но ни заключение в сумасшедший дом, ни ожидание расстрела не сломили и не умиротворили пламенную душу. Ко всему прочему, помилование, которое исхлопотал отец, не было окончательным, и время от времени по непонятным причинам судебный процесс вспыхивал вновь. Судьба, соответствующая натуре этого человека.

Павел Орленев, встреченный им в Норвегии, увлек его с философского факультета университета в Христиании на театральные подмостки. Мгебров, покоренный личностью Орленева, начал играть в его труппе и рискнул вернуться в Россию.

Александр вновь увидел его в 1907 году — Мгебров был буквально опьянен орленевскои идеей «третьего царства». «Ты знаешь, что такое третье царство?! — кричал он. — Это радость, это праздник, сплошной великий праздник! Но не глупого безделья, а труда и достижений… Мы будем играть в деревнях для народа, для простых крестьян. Устроим настоящий крестьянский театр. Мы научим людей радоваться, сейчас никто этого не умеет. Весь мир погряз в борьбе, в распрях, в тяжком труде, а мы вернем людям чувство радости. Уметь радоваться — это искусство, которым человек должен овладевать как ремеслом… Наш театр — балаган, но одновременно и храм. Наша религия — веселье. Бьющая через край жизнь. Мы играем и живем на виду у всего мира, и крестьяне в любой деревне, зажженные нашим весельем, живут и радуются вместе с нами. Вот настоящая революция! Мы приобщаем к новой жизни не проповедью, не поучением. Показываем людям, как нужно любить, любить жизнь, потому что, пока мы не любим жизнь, не любим себя, не любим ближних, никакие социальные революции нам не помогут!»

Что возразить безумцу, очаровательному, бескорыстному и талантливому? Народническая утопия.

— Ты социалист эмоциональной окраски, — повторял Александр слова Энгельса об Уильяме Моррисе, благо перевод моррисовской «Эпохи счастья» только что появился и восхитил Мгеброва. — Полагаешь, искусство может преобразовать общество?!

— Ты сам эмоциональной окраски! Ты сам говорил, что собирался в Ясную Поляну, как в Мекку.

— Так это когда было!

— Ты еще убедишься, что правда на нашей стороне. Послушай, бросай свою политику, бросай университет, тебя все равно выгонят, приходи к нам. Поедем вместе в деревню. Ты прирожденный актер. Как поешь, танцуешь! Подумай, сколько счастья ты можешь дать людям.

Александр слушал его и тем упорнее писал свою пьесу о событиях 1905 года, ибо полагал, что начинать нужно с социальной революции. И главную роль в ней (и в его пьесе) будут играть рабочие, а не крестьяне. Хотя возвышенные монологи друга не оставляли его равнодушным. Порою хотелось поверить в сказку о «третьем царстве», поучаствовать в загадочном предприятии. Вдруг что-нибудь выйдет. Вдруг и впрямь можно примчаться на тройках в деревню, раскинуть шатры, петь и плясать, учить людей радоваться. И заодно самому учиться.

Но, увы, ничего не получалось с театральным царством у Саши Мгеброва. От Орленева он ушел, небезуспешно играл в Художественном театре. Ушел и оттуда, увлекшись Верой Федоровной Комиссаржевской. Играл с нею. Затем у Евреинова в Старинном театре, у Мейерхольда. Ему было написано на роду — уходить, взрывать спокойное течение будней, никогда не быть довольным собой. И никого не винить. Уходить, но не покидать… Только теперь у него свой театр, подаренный ему Революцией…

Мгебров был счастлив, когда они прощались на Николаевском вокзале, полон планов. Взяв у Александра кроме «Красной правды» еще и «Праздник сатаны», провозгласил «театр Вермишева».

— В начале сентября приезжай на премьеру! — с перрона махал рукою Мгебров.

Улыбалась жена Мгеброва, милая Виктория Чекан, вытер слезу кузен Саша Патваканов.

Бедный кузен. Если Мгебров весь был порыв и свершение, этот потерялся перед лицом Революции.

Александр жалел его, пытался устроить на работу, но тот не соглашался, даже плакал, и добрейшая тетя Наташа плакала и не могла уразуметь, что требуется нынче от ее золотого Сашика. Меж тем роскошные их апартаменты, бельэтаж на Морской, «уплотнили», ценности реквизировали. Мать и сын распродавали остатки гардероба. Александр однажды встретил Сашу на пятачке у здания Думы, меняющего атласный жилет. Этой весной его мобилизовали в так называемое тыловое ополчение, и он вывозил теперь тачки мусора с питерских улиц.

Вспомнилось, как сам, уже в Москве, провожал жену Валентину с крохотным сыном: Они ехали в Саратов к ее отцу. Валя, несмотря на молодость, человек мужественный, а малыш был здоровым и крепким даже на голодном питерском пайке. Волжский воздух должен пойти им на пользу… Известий о них он не имел два с лишним месяца.

Так прошел первый день в Ельце. И таких дней будет еще сорок, о чем знаем мы, но не знал он. Он не знал, что решение о рейде Мамонтова уже принято в деникинском штабе, что десятого августа Мамонтов прорвет фронт наших войск, а тридцать первого войдет в Елец. Да, он не знал многого, что знаем мы сегодня. Его мать Мария Александровна Савицкая записала в дневнике в день рождения сына, 29 августа 1879 (по старому стилю):

«Когда я узнала, что у меня родился мальчик, я горько заплакала. Он вырастет, его возьмут в солдаты и убьют. Я нежно прижимала к себе его теплое крохотное тельце и губами ласкала его мягкий затылочек».

Младшая сестра Александра делает комментарий к той давней дневниковой записи:

«Как будто она знала, что сорок лет спустя в эти же числа озверевшая свора палачей будет на части терзать его тело за то, что поверил в счастье для всех…»

Автор — читателю.

Читатель, вероятно, уже заметил, что мое повествование идет как бы в трех временных планах.

Его сюжетную канву образует рассказ о последних сорока днях Александра Вермишева. В эти дни богатейший хлебный уезд становится ареной острейшей политической и военной борьбы. На Орловскую губернию нацелен первый удар деникинских армий. Начинается рейд Мамонтова по нашим тылам. В уезде зреет контрреволюционный заговор.

Собирая архивные и газетные материалы, встречаясь с очевидцами, я пыталась воссоздать историческую ситуацию конца лета 1919 года. Это не легкое дело. Две войны прокатились через Елец. Гражданская и Отечественная. Многих документов нет, некоторые обстоятельства остаются невыясненными. Да и очевидцев теперь, увы, слишком мало. Кое-что приходилось реконструировать, собирать, как мозаику, из осколков.

На чем строится драматическая коллизия повествования? Скажу сразу, что красному комиссару, поэту и драматургу, противостоит тоже «человек театра», режиссер Воронов-Вронский, бывший офицер, заговорщик, контрреволюционер — фигура реальная. При мамонтовцах он назначен комендантом и начальником обороны Ельца; расстрелян в сентябре, когда город вновь — наш. Убавит ли мое «саморазоблачение» читательский интерес к рассказанной дальше истории? Как знать…

Я считала необходимым также дать читателю представление о биографии Александра Вермишева, прежде всего о его революционной биографии и хоть немного о его литературной деятельности. Это еще один временной план.

Наконец, мне казалось заманчивым ввести читателя непосредственно в круг своих поисков, показать подлинные архивные материалы, познакомить с людьми, лично знавшими Вермишева и его семью, с его друзьями. Разумеется, многое здесь — за кадром. Всего не вместишь. Однако о каких-то находках, о каких-то встречах, порою удивительных, рассказать хотелось обязательно.

Вермишев делал революцию, страдал за нее. Свершившись, она помогла ему окончательно найти себя. Письмо Ленину показывает это ясно. Человек считает, что его творчество нужно революции. Именно это дает ему моральное право обратиться к ее вождю. Да, драматургия еще не совершенна, но здесь тот путь, которым пойдет новое, социалистическое искусство. В этом Александр уверен. «Опыт творчества в разгаре боя». Но ему мало литературы. Она сейчас для него не главное. Реальный бой — вот чего жаждет его душа. Поэтому ему мало и Петрограда. На фронт! Он будет победителем в том бою!

Он и стал победителем.

II

С кем бы из Вермишевых я ни говорила, все беседы заканчиваются словами: «Как! Вы еще не видели тетю Элю! Вам необходимо обратиться к тете Эле. Она хранительница семейной хроники, сказительница. Она все знает досконально».

Тетя Эля, Елена Георгиевна, живет в Ереване. В кухне стандартной маленькой квартиры пахнет далмой и айвовым вареньем, травами, перебродившим вином, свежим хлебом, молодым козьим сыром, и кажется — горьковатым дымом, тающим снегом и озерной водой. Пахнет выглаженным бельем и земляничным мылом.

Тетя Эля смотрит на часы — в духовке печется курица, опаздывает из школы внук, надо успеть вниз в магазин за сметаной. Рядовая армянская бабушка. Однако мне почему-то видится в ней представительная статс-дама с высокой прической, в шелковом платье до пят, в кружевной накидке. Она любезно приглашает сесть, непринужденно отвечает на вопросы, живо расспрашивает сама. Потом приносит тяжелые, похожие на сейфы альбомы, запирающиеся бронзовыми замочками с ключиками. За теми замочками — красавицы в светлых нарядах с жемчугами на длинных шеях, чернобородые абреки в тройках с тростями и при котелках, юноши в студенческих мундирах, офицеры с саблями. Некоторые альбомы имели серебряные оклады, теперь окладов нет: давным-давно содраны и снесены в торгсин. Но осталась память тети Эли, память феноменальная. Имена, фамилии, события, люди, даты, мельчайшие подробности, генеалогические древа, слова, словечки, цитаты, легенды. Она блистательно остроумна, весела, несколько непререкаема, но иначе нельзя, собьют с панталыку, запутают, а тетя Эля что знает, то знает.

Тетя Эля повествует:

— Первую жену Христофора Аввакумовича Вермишева звали Варвара Александровна Аргутинская-Долгорукая. У нее на улице Петра Великого в Тифлисе была школа ручного труда, там дамы шили сапоги, клеили бамбуковую мебель, занимались металлопластикой, выжиганием по дереву, то есть делали декоративные вещи. Кроме того Варвара Александровна давала уроки музыки и французского языка. Мой свекор Христофор Аввакумович, ее второй муж и родной дядя Саши Вермишева, был человек замечательный: общественный деятель, находился в переписке с целым миром, с Ширванзаде, с Николаем Марром, с Короленко, с Мариэттой Шагинян. В 1905 году он был избран городским головой Тифлиса, но принужден был уехать в Швейцарию, потому что сочувствовал рабочим и не поладил с генерал-губернатором Ширинкиным. Вернувшись, издавал газеты «Баку», «Кавказский телеграф», «Кавказская копейка». Кстати, в этих газетах сотрудничал и Саша, публиковал статьи, стихи, фельетоны под псевдонимом Sаvе, Саве, это был его литературный псевдоним и подпольная кличка. И в семье его так называли. Имя составлено из первых букв в фамилиях матери и отца, Савицкая — Вермишев.

Прекрасными людьми Саве был окружен с детства! Отчим его — Василий Николаевич Черкезов. В Тифлисе его именем была названа улица Черкезовская, бывшая Авчальская. Он тоже был городской голова Тифлиса, проводил в городе трамвай, вел переговоры с Гагенбеком об устройстве зоологического сада. Саве его очень любил и уважал. Когда тот умер, Саве написал стихи…

Тетя Эля показывает старую почтовую открытку с портретом В.Н. Черкезова и стихами Саве.

Угасло пламя светлой жизни,

Умолк аккорд души больной,

Любимый сын своей отчизны,

Землей оплаканный родной.

Он полон был огня стремленья

К любви всеобщей и святой

И в муках горького терпенья

Служил народу всей душой…

Понятно, как такие люди могли воспитать Саве. Посудите сами: трудолюбие в почете, роскошь презирается, эгоизм отсутствует, меньше всего думают о себе — пекутся о благе народа. В Манюню Эрленвейн все были влюблены — и Саша гимназистом и его кузен. Манюня — дочь Варвары Александровны, а отец ее был учителем бабуринской школы Крапивенского уезда, сподвижником Толстого, сотрудником журнала «Ясная Поляна». Позже он переписывался с Толстым, в особенности по поводу народной учительской семинарии, они ее называли «университет в лаптях». Вот о чем мечтали, об «университете в лаптях»! Кстати, учительницей была и сестра Саши, Нина. И мачеха Ольга Емельяновна. Сельские учительницы. Одна мечта их вела, один идеал — идти в народ, служить народу. И Саша стремился стать юристом, адвокатом по той же самой причине — хотел служить людям. И служил. Он был сыном Вермишева, пасынком Черкезова, воспитанником Варвары Александровны Аргутинской-Долгорукой и духовным сыном Льва Толстого. Если вы хотите что-нибудь понять в нем, помните об этом… К тому же он был еще и партиец, подпольщик…

Когда Сашу, — продолжает тетя Эля, — выпустили из тюрьмы в 1910 году, ему было предписано выехать из Петербурга. Он, кстати, и собирался, ибо хотел получить в Юрьеве диплом. Но ему требовалось с кем-то повидаться в Петербурге. А он знал, что за ним ходит дядюшка, кери, то есть шпик. Саша пробежал проходными дворами — знаете, какие в Петербурге проходные дворы, да? Меня однажды чуть не зарезали в таком дворе. И пришел на квартиру к Абамелекам. Абамелеки были наши соседи по имениям, у наших Цинандали, у них Ходашени. Саша там бывал в детстве, состояли они с нами в родстве через Цуриновых. В тот вечер Абамелеки собирались в оперу, у них в Мариинском театре была своя ложа. Саша надевает парадную форму правоведа, младшего Абамелека, и в их авто отправляется в театр. Керинер ищут его по всему Петербургу, а он преспокойно лорнирует из ложи хорошеньких женщин.

Абамелеки так рассказывали тете Эле, тетя Эля памятлива, точна и убедительна. Но запах творимой легенды все равно чувствуется. Это так. И греха тут нет. Значит, человек таков, что порождает легенду о себе. Разорвать органическое единство памяти о живом человеке и легенды зачастую невозможно.

Легенда… память… Казалось бы, хрупкие понятия. И все-таки нет!

Любимую звали Леля. Леля-джан. Чудесная была девушка. Хороша собой, обаятельна, умна, человек, близкий Саве идейно — профессиональная революционерка. Арестовывалась, бежала за границу, окончила философский факультет Иенского университета. Затем была арестована в Мюнхене и выслана из Германии. В Швейцарии встречалась с виднейшими большевиками.

Леля, Елена Артемьевна Бекзадян-Махмурян, вспоминает:

«…Саве был исключительно одаренным, многогранным человеком, идейным революционером, юристом, публицистом, писателем, художником и изобретателем в области техники. И все ему удавалось удивительно легко в силу огромного природного дарования, неимоверного прилежания и страстности, с которыми он брался за все.

Но, к сожалению, в жизни он был великим неудачником, как множество талантов, подавленных гнетущими условиями царской России. Он буквально задыхался от постоянной нужды и постоянных провалов всех его попыток вырваться из этого «заколдованного круга».

В письмах Александра к Леле можно прочитать многое. О нем и его любви. Не будем гадать, почему эта любовь в итоге не была счастливой.

Каким же он был, Александр Вермишев?

Я встречаюсь с тремя женщинами, которые хорошо его знали (тетя Эля Саве никогда не видела).

Евгения Александровна Вермишева, младшая сестра Женичка, — спортсмен по профессии (они с мужем были тренерами Александра Метревели), теннисный корт — ее форма жизни. Она живет в старом квартале Тбилиси, в чудесном тбилисском дворике, в котором есть крутые лестницы, ведущие прямо со двора в квартиры на второй этаж и на галереи, увитые виноградом.

Была поздняя осень, так что виноград уже кончился, на лозах висел изюм, кислый и вкусный. Застекленная терраса — одновременно прихожая и кухня. Дальше две комнаты с высокими потолками и высокими дверями.

Евгения Александровна рассказывает, что она обожала приезды Саши из Петербурга, помнит сказки, которые он сочинял для нее, игры, которые придумывал. Он любил своих младших братьев и сестру, это видно и по его нежным письмам к ним. Саша был музыкален, пел, они разыгрывали домашние спектакли под музыку. Тогда это было принято. Показывает фотографию, где Саша с мачехой изображают какую-то сценку. Последняя встреча состоялась в 1912 году, он был на Кавказе. Потом братья и сестры приезжали к нему и жили в Петербурге на Большом проспекте в квартире, полной технических чудес и диковин, изготовленных руками Саши.

Евгения Александровна пытается (прежде всего для себя) понять, объяснить взаимоотношения в семье: отец, Саша, Нина, дети от второго брака — сложности, по-видимому, здесь все же были. Евгения Александровна хочет снять вину с отца, вину, которой нет. Он виноват только в том, что был молод и обладал пылким характером. Все Вермишевы такие, не без гордости заключает она. И показывает пистолетную пулю в платиновой оправе на цепочке. Выгравирована надпись — «3 декаб. А.В. 1886 г.». Романтическая история. Отец стрелялся на дуэли, и пуля задела его, — потом всю жизнь носил ее на груди как талисман. Вообще «Дуэльный кодекс» В. Дурасова был у Вермишевых настольной книгой, время от времени кому-нибудь требовалось ее полистать. Они любили открыть «Дуэльный кодекс» — вот он — и что-нибудь оттуда почитать вроде: «Условия дуэли на саблях одинаковы с условиями дуэли на шпагах. Единственное различие заключается в том, что дуэль данного рода оружия может происходить на прямых или кривых саблях. В первом случае противники могут рубить и колоть, во втором — только рубить».

— А братиков Левочку и Амбочку разнять удавалось лишь водой из шланга, — смеется Евгения Александровна.

Она достала и показала, а потом и отдала для «романа о Саве» письма его и братьев, дневник отца, тетрадку со стихами Нины Чарековой.

Евгения Александровна познакомила меня с сыном Лели Бекзадян. Они друзья. Виген Павлович Махмурян посоветовал встретиться с «тетей Фаро» и «тетей Люси», они хорошо знали Саве.

Фаро Минаевна Кнунянц — одна из старейших большевичек Закавказья. Кнунянцы вообще фамилия в революции хорошо известная. Сама Фаро еще в 1901 году под влиянием своего брата Богдана, через десять лет погибшего в тюрьме, приняла участие в нелегальном ученическом кружке, а затем вошла в так называемый ученический комитет при Бакинской организации социал-демократов. С Лелей Бекзадян они дружили с детства. Обе делали Революцию, занимались пропагандистской работой, учительствовали. Они учились в Петербурге на Бестужевских курсах, куда в 1909 году ринулся, по словам Фаро Минаевны, весь старый женский партийный актив из Баку. Как раз в том году она и встретилась с Александром.

Москва. Угол улицы Горького и Садовой, высокий дом державного стиля конца сороковых годов. Большая квартира, в ней маленькая старушка. Однако диссонанса нет: не возникает образ божьего одуванчика, путешествующего по анфиладам комнат и не имеющего своего угла. Фаро Минаевна, несмотря на то, что ей уже за девяносто, чувствуется, готова войти в любой зал, подняться на любую трибуну, выступить перед любой аудиторией. Ясный ум, отличная память, чувство юмора и мудрость горянки в сочетании с опытностью человека политического, искушенного в дебатах, корректного, без крайностей в выводах и формулировках, ищущего, как мы теперь говорим, оптимальное решение. Плюс прямота, в общем-то недипломатическая.

Итак, они встретились с Александром Вермишевым в 1909 году.

Я прошу Фаро Минаевну рассказать, каким ей помнится Саве.

«Это был, прежде всего, очень веселый человек, — говорит она. — Всегда шутил, всегда смеялся. Читал массу стихов, и своих и чужих. Они с Карлом часами соревновались, кто больше знает стихов, и всегда уличали друг друга, если один из них ту или иную строку подзабыл. А однажды, когда я готовилась к экзамену по церковному праву, они переложили для меня все церковное право стихами».

Александр с ее мужем не раз ездили в Финляндию, выполняя партийные поручения. Оба были молоды, веселы и, несмотря на то, что поездки очень легко могли окончиться худо, всякий раз возвращались страшно довольные, ну прямо студенты после пикника.

Сохранившиеся в архивах открытки Саве, написанные из Финляндии, веселые, даже счастливые, подтверждают ее слова.

«Привет от Саве. В ожидании шницеля по-венски пишу послание на станции Териоки. Затем пойду к Греховым. Оттуда на берег моря «погрустить». Дела мои скрипят, но бодрости не теряю. Очень был обрадован, что «Вора» моего напечатали в «Новом журнале для всех» в июньской книжке или, кажется, майской. На днях выйдет. Фаро пишет, что от Лели имеет бодрое письмо…»

«Углубляясь в недра Финляндии, проездом обедаем в этом самом месте. Шлем привет! Им сирелис! Карл, Саве».

И еще: «Мариновать буду зуб бизона и вышлю почтой. Увы, дождь не пошел, и Карл всю дорогу вез калоши под мышкой. Охота на крокодилов была удачна.

Очень жалеем, что вас нет с нами. Все финны белые, а глаза голубые, как воды Саймы…»

Итак: горяч и весел, жизнелюбив. Я задаю Фаро Минаевне вопрос об отношениях Саве и Лели, вопрос, может, не слишком деликатный, но я его задаю. И получаю такой ответ: «Леля была мохгрова ахчик (то есть княжеская дочь). Я-то вышла замуж за инородца, я ни на что не обращала внимания. Да и отец у нас очень просто ко всему относился. А у них — традиции. Бабушка Бегума Петровна носила национальное платье, выглядела как заморская принцесса. Леля всегда беспокоилась, что скажут братья. Что скажет Тигран-ехпайрик, Тигран-братик, как он будет реагировать».

Что же, традиции вещь сложная. Хотя братья здесь ни при чем, братья тоже были революционеры. Ответа нет, скажем просто — судьба.

Теперь — «тетя Люси». Люси Семеновна Гукасова, Ленинград.

Бывшая барская квартира, тяжелая мебель, резные дубовые столы, буфет. Комната Люси Семеновны — типичная комната петербургской старушки: этажерки, многочисленные фотографии в рамочках, фарфоровые безделушки и вазочки. Если предметы, окружающие человека, бросают какой-то отблеск на него самого и, в свою очередь, отражают его внутренний мир, то что тогда комната Люси Семеновны? Тоска по ушедшему? Или все то же желание сохранить, сберечь, передать другим?..

Изобилие фотографий, портретов, портретиков в рамочках — кожаных, крашеных, лакированных, инкрустированных камнями и стеклышками, порою совсем дешевых — из крымских ракушек, а иногда респектабельно бронзовых. Фотографии круглые, овальные, прямоугольные, иногда крошечные, более пригодные для медальонов, они и висят иной раз на цепочках в медальонах на специально вколоченных гвоздиках и завитушках старого зеркала, а уж в самом зеркале, вернее, между фацетом и рамой, засунуты десятки таких разнокалиберных фотографий, иные совсем пожелтели от времени, и разобрать ничего невозможно. И в углу стоит туалетный столик, а на нем миллион флакончиков, хрустальных и цветного стекла, и в серебре, и в варшавском серебре, называемом мельхиором. И на столике среди эмалевых пудрениц и груш от пульверизаторов в шелковых оплетках, какой-то сонетки в виде мраморного кирпичика (на нем бронзовая лягушка и маленькая кнопочка самого звонка) опять же невероятное количество фотографий и портретов… Что это, нечто ностальгическое? Пожалуй, нет. Таков был стиль, обычай.

Задаю Люси Семеновне тот же вопрос: каким ей помнится Александр Александрович Вермишев?

— Я счастлива, что Саве воскрешен, — говорит она. — Это был замечательный человек, но очень несчастный. Почему? Не знаю. Он был… такой грустный. Я никогда не видела его улыбающимся. Нет, улыбающимся видела, но у него была печальная улыбка, как у Чарли Чаплина или у Зощенко. Он мог веселить других, а сам смеяться не умел. У меня сохранилось много его писем…

Передо мной письма Саве к юной Люси.

Вот открытка, репродукция картины Лео Прентана «Соперники». Летит аэроплан, этажерка вместо фюзеляжа, в туманно-сизых и багряных грозовых облаках, шасси с велосипедными колесами, подразумевается круг пропеллера. За аэропланом гонится коршун, нависает над ним, изготовился к сражению. Торчит махонькая головка пилота. Как писал Блок: «О чем — машин немолчный скрежет?/3ачем — пропеллер, воя, режет/Туман холодный — и пустой?/Теперь — за мной, читатель мой,/ В столицу севера больную,/На отдаленный финский брег!»

На обратной стороне рукою Вермишева:

«Мысли, как коршуны злые, мчатся повсюду за мной… Скверно, Люси, быть ранней весной одинокому. Душно в мировых установлениях. Милая хорошая Люси! Не сердитесь, что не пишу о себе. Отвык. Сяду, задумаюсь, и, передумав сам все, ни с кем не делюсь. Никому это, видимо, не надо. Саве».

Другая открытка. Мерзкие декадентские африканские львы, похожие на крыс. Сидят хвостами в разные стороны.

«Дорогая Люси! Большое свинство на письмо Ваше писать открыткой, но на большее у меня нет душевных средств. Я так измочалился, так устал душевно от этого мертвого штиля, который охватил мою жизнь, превратив ее в прозябание, что готов истерически закричать… Как будто нити, жизненные нервы оборвались и душа моя «живой труп». Ни баня, ничто не помогает. Думаю, этот период пройдет, и я воскресну. Нужен толчок какой-нибудь…»

Три встречи — три суждения людей, которые знали и любили Саве, восхищались им. И три его образа. Ему было отпущено судьбой сорок лет жизни. Но почему-то возникает ощущение, что по-настоящему его жизнь только начиналась…

III

В шестом часу утра разбудили: звонил председатель уездной ЧК Кандюрин. У станции Казаки совершено вооруженное нападение на товарно-пассажирский поезд, поезд на полном ходу сошел с рельсов, имеются жертвы, нужно помочь людьми.

Подняли по тревоге взвод. Прибыл на пулеметной тачанке Кандюрин, молодой человек могучего телосложения, уверенный в себе. С ним инженер-железнодорожник.

И еще трое парней из ЧК, верхами. Договорились, что со взводом отправится комиссар.

Александру дали коня, симпатичного длинноногого орловца. Поскакали. Сидевшие в тачанке посматривали с недоверием, но Александр лошадей знал, хоть не садился в седло лет семь. Последний раз в Ардагано-Михайловском полку в 1912 году, где проходил военную службу после окончания университета — вольноопределяющимся, вольнопером, как говорили тогда. А обучал его верховой езде в детстве терский казак, служивший в имении дядюшки Христофора объездчиком. Поэтому и посадка у Александра была казачья, он не откидывался на рыси, наклонялся, как учили, вперед, ехал ровно, не подпрыгивая, укороченных стремян не признавал, ногу вытягивал по-казачьи. В полку, где была принята английская облегченная рысь, начальство выражало неудовольствие.

Через час добрались до места. Лежащие на боку вагоны, разрушенное полотно, отброшенные саженей на двадцать рельсы и шпалы. Вокруг потерпевшие и любопытные, неведомо откуда набежавшие. Подъехали ближе. Кандюрин начал опрос свидетелей. Выходило, что дело не однозначное. Поезд сошел с рельсов на крутом повороте. Инженер-железнодорожник Гольцев сказал, а местные подтвердили, что на этом повороте неправильно уложены рельсы и несколько крушений здесь уже было. Схема повторялась: если поезд развивал большую скорость, задний вагон центробежной силой выносило с путей и он тянул за собою остальные. Так, вероятно, и в данном случае. Задний, легкий, двухосный вагон вынесло, он перевернулся дважды, другие, вылетая за ним, уже не переворачивались, а ложились на бок и веером скользили по мокрой степи. Насыпь была невысока. Головные два вагона не упали, а сойдя с рельсов, зарылись колесами в землю и стояли накренясь. Паровоз с почтовым и багажным вагонами оторвался и ушел вперед. Тут-то и началось, рассказывала паровозная бригада. Они увидели, что случилось, и затормозили. Дали задний ход, побежали к порушившимся вагонам. В это время из-за кустарника, на дороге через переезд, показалась лошадь с телегой. В ней четверо. Как выглядели? В показаниях паровозной команды и пассажиров началась дикая путаница. Одни видели солдат, вторые — крестьян, третьи — белогвардейских офицеров, седьмые — оборотней. Что дальше? Охрана почтового вагона, три человека, выскочили и тоже побежали, посмотреть. Но увидели, что телега подъехала к почтовому. Что делать? Начальник охраны скомандовал: гнать в шею тех сукиных детей. Винтовки свои они оставили в вагоне. Подбежали к вагону и были убиты. Бандиты перегрузили в телегу мешки — что там было, паровозная бригада, естественно, не знала. И укатили, бросив в почтовый вагон гранату.

Красноармейцы вытаскивали из-под вагонов тех, кому не повезло. Внутри вагонов пострадали немногие, погибли главным образом сидевшие в тамбуре и на подножках — добиравшиеся в Елец крестьяне и мешочники.

— Натворили дел, гады, — сказал Кандюрин. — Банда или из местных? Оружие у каждого, ехали мимо, плохо лежит, ну и давай. А охрану положили сдуру. Такие случаи мы знаем. Ты-то, комиссар, как рассуждаешь? Ты, говорят, юрист…

— Непохоже на случайность, — сказал Александр. — Точно знали про крушения на этом повороте. И ничего не стоило немного развинтить рельсы, чтобы крушение повторилось. Техническая экспертиза здесь вряд ли поможет, вон как разметало. Путевой обходчик когда последний раз проходил? А патрули существуют?

Инженер объяснил, что обходчик есть, есть и патрули, но вроде их и нету. Один обходчик на тридцать верст. Справиться он, ясно, не может. Происшествия каждый день. Чаще всего, как в чеховском «Злоумышленнике»: отвернут гаечку на грузило, но бывает и похуже. Как поезда вообще еще ходят! Патруль ЧК, добавил Кандюрин, проезжает на автодрезине по участку Елец — Варгол раз в сутки. Они замеряли время, хронометрировали. Быстрее и чаще не получается. То нет керосину на заправку, то нет людей. ЧК само должно чинить то путь, то дрезину.

От Ельца подошла кукушка с двумя вагончиками для раненых. Несколько ужасных томительных часов занимались установлением личностей погибших, у многих ни документов, ни справок. Договорились создать комиссию по расследованию, каковой, собственно, уже и являлись.

Вернулись в Елец. Вермишев и Кандюрин пошли в штаб.

— Да, мы считаем, что-то готовится, — сказал Кандюрин. — Окружение крестьянское, партийцев мало, все на фронте. В ЧК тоже людей не хватает. И каждый день что-нибудь случается. Вот теперь Силантьева убили.

— Я видел вчера похороны, — сказал Александр.

— С этим делом тебя буду просить, помоги. Посоветуй.

— Рассказывай.

— Три дня назад, под вечер, на Либкнехта, бывшей Архангельской, в собственном доме застрелили. Кто он был? Елецкий богач, хлебопромышленник, фабрикант. Григорий Никитич Силантьев. Держатель акций Орловского и Русско-Азиатского коммерческих банков. Это в прошлом. Ну в- настоящем что-то он, допустим, сохранил. Однако его убили, но не ограбили. В городе болтают, что сторожил добро, потому и не уходил. Жену и дочь отправил за границу, а сам сидел. Золото зарыл в горшках. Но это бабий базар. У него капиталы в швейцарском банке зарыты… Родня, приживалы его были дома, по улицам гулял народ. Трое пришли как комиссия из Совдепа для обмера помещения в целях уплотнения, подселить беженцев. Их тут девать некуда. Прошли сразу к хозяину. Первым на выстрел выскочил племянник, его — в упор. Бабушка старенькая попалась во дворе, богомолка, — ударили ножом. Вскочили в пролетку, дали несколько выстрелов вдоль по улице и укатили. В доме телефон, нам позвонили минуты через три. Мы прибежали быстро — Соборная рядом. Еще три минуты пока привели лошадей, завели мотор. Направление взяли, верст десять отмахали-и впустую… Вот тут есть один документик, у Силантьева нашли, погляди.

«…Моя заветная мечта, — читал Александр, — высшее учебное заведение. Давно в моей душе встали два вопроса, крепких и неразрушимых как гранит, быть или не быть. В 1913 году я поехал в Москву держать экзамен в университет, но, поднимаясь по лестнице, упал, ударился о край чугунных перил, повредил челюсть. Экзамен пропал. Казалось, что сам сатана не мог придумать лучше. Я чуть не покончил с собой. Но тут началась война, и меня забрали на фронт. Там, в далеких окопах, под неумолкаемую трескотню пулеметов и грохот орудий я стал автоматически жить… Я ничего не сознавал, жил как в тумане, похоронил все надежды, желания и цели. Но вот кровавая война кончилась, и я, хоть и раненый, но живой, вернувшись к своей мечте, сказал себе: сделаем последнюю ставку, испытаем судьбу, увидим, да или нет. Если нет, я ухожу из жизни. Я обращаюсь к Вам с убедительнейшей просьбой выдать мне 50 тысяч рублей, которые мне необходимы, чтобы осуществить мечту о высшем образовании. Мне посоветовал один замечательный человек: «Идите к Григорию Никитичу. И если вам Удастся объяснить ему всю вашу жизнь, то он может сделать все, что только необходимо для образования». Получив его, я буду работать, я буду строить роскошные дворцы, в которых будут жить дети. Я вам ничего не могу дать в залог, кроме самого себя, берите мою душу, всего меня, я ваш с ног до головы. Я пойду к знакомому китайцу и велю ему вырезать на моей груди ваше имя. Я достану ваш портрет, с него сделаю снимок на свою грудь посредством татуировки. Поймите, что если просьба моя исполнена не будет, вас ожидает смерть. Она для вас уже здесь, в этих страницах письма. В любую минуту, куда бы вы ни шли, вы не можете брать с собой конвой для охраны, я могу выбрать момент, в который можно было бы всадить вам пулю в висок. Вторую пулю я всажу в висок себе. Я утащу вас с собой на тот свет, в самые лапы дьявола. Никакая в мире охрана, ЧК, все что угодно, вас не спасут. Вас не спасут никакие силы неба и ада. Мы погибнем. Я приобретаю над Вашей жизнью полное право господства ценою своей жизни. Требуемую сумму денег — лучше в виде золота и драгоценностей — положите под большой камень на Галичьей горе в соответствии с нарисованной схемой не позднее чем в 12 часов пополудни 5 июля. Эта сумма Вас не разорит, я жду одного из двух: ареста или же того, от чего вырву душу и брошу к Вашим ногам».

По мере того как Александр читал, Кандюрин все более хмурился.

— Вот что это за город! — закричал он, едва Александр дочитал. — Думают, что фронт еще там, а он здесь, здесь. Ты любовался садами? Да, сады хорошие, земля богатая. Она-то всему и причиной. Здесь в каждом саду, если копнуть, зарыт пулемет, на каждом чердаке — оружие. Ждут только деникинского сигнала. В том, что существует заговор, я убежден. А что если Деникин подойдет сюда на двадцать верст?! Мы должны быть готовы ко всему. Силантьев, конечно, был связан с Антантой Силантьева нет. Окружение его осталось.

— Убийство явно политическое, — отозвался Александр. — Слишком много знал, опасались, что выдаст, или власть не поделили.

— Шкуру неубитого медведя они не поделили, — усмехнулся Кандюрин. — С Силантьевым было и наше упущение. Сняли наружное наблюдение, и вот тебе пожалуйста.

— Наверно, если потянуть за эту ниточку, можно надеяться вытащить весь заговор, — подытожил Александр.

За стеной раздался грохот. Александр понял, что рухнула со стола и разлетелась на мелкие части пишмашинка системы «Адлер».

— Это Василий, Васятка, — улыбнулся Кандюрин. — Вестовой. Мальчишка беспризорничал, Аня Дьякова пристроила его в батальон. Душой предан революции. Детства не видел, зато юность ему досталась боевая.

В соседней комнате на полу ползал парнишка. Увидя командиров, встал. На полу еще дрожали какие-то пружинки.

— Ты что же натворил?! — принял грозный вид Кандюрин.

— Ничего, — сказал Александр. — Мы соберем. Главное, чтоб не осталось лишних деталей. Я в этом понимаю. У меня даже патент-привилегия есть.

— Патент? — первый раз Кандюрин удивился.

— У Черникина тоже был патент. Право производства и продажи бумаги. Тут висел, в рамочке под стеклом, — сказал малый, рожица у него была славная, от бритой головы исходило сияние.

— Не знаю никакого Черникина, а у меня настоящий, на изобретение электрического звонка переменного тока, — похвастался Александр.

— Вы изобретатель? А нам говорили, вы стихи пишете, — выпалил Васятка.

Кандюрин укоризненно поглядел на него.

— Пишу и стихи, — признался Александр.

— О любви тоже? — спросил Кандюрин и смутился.

— Всенепременно.

Что было? Ничего.

Зачем словами сны золотые разгонять?

Зачем нам знать, что было между нами?

Был сон весны. — Упавшие цветы

У ног твоих от жажды умирали…

— Ты теперь в «Сохе и молоте» печататься можешь, — решил Кандюрин. — А то у нас всегда Гусев и Гусев. «Мы пожара всемирное пламя, мы забитая масса рабов, но настанет пора золотая и не будет уж больше врагов…» Это, по-твоему, хорошо? Я стихи очень люблю. «Был сон весны. Упавшие цветы у ног твоих от жажды умирали…» — процитировал Кандюрин, обнаружив недюжинную цепкость.

— Да-да, — смело полез в разговор Васятка, — я тоже знаю: «Летите, снежинки, кружитесь, пушинки, на землю, на землю, пора отдохнуть! Весны мы дождемся, весной разольемся и с шумом веселым отправимся в путь!» Жемчужина русской поэзии!

— Молодец, — похвалил Александр. — Собери детали на чистый лист бумаги и больше не трогай.

Когда собрались расходиться, Кандюрин вспомнил:

— Аня Дьякова передавала, что кто-то из ее беспризорников крутится с ребятами из твоего батальона. Карты, пьянки, воровство.

— Понял, — кивнул Александр. — А я хотел у нее спросить… Этот Воронов-Вронский, он не из Питера?

— Ты у меня спроси, — ответил Кандюрин. — Знаешь его?

— По-моему, с ним был знаком мой двоюродный брат.

— Не лежит у меня к нему душа. Воевал, награды, штабс-капитан. Отравлен газами. Демобилизован подчистую. Жена и ребенок под Воронежем, здесь другая жена.

Устроил народный театр. По губернии разъезжает со спектаклями для крестьян, рабочих и красноармейцев. Елецкая жена артистка, Екатерина Агламазова, дочь доктора, в его доме они живут. Каждый вечер гости, артистки, образованная публика, из курсантской школы и из твоего батальона захаживают…

— Салон?

— Именно. Веселятся. Бывал там наш человек, правда молодой, горячий, повздорили насчет искусства. Но предосудительного ничего не замечено.

— Махлас[1], - заключил Александр, — если тот Воронов, то все упрощается… А насчет документа, что ты мне показал, покуда обрати внимание на два пункта, они имеют значение, если действовали местные. В письме сказано: «один замечательный человек посоветовал мне…» Кто в Ельце замечательный человек? И затем: «пойду к знакомому китайцу и велю ему татуировать на моей груди ваш портрет…»- Что, в Ельце есть китайцы?

— Есть и китайцы… — задумался Кандюрин. — Кого у нас только нет. Чехи, австрийцы, из бывших военнопленных. Поляки, вон там за углом Польский клуб. Евреи, у них свой клуб. Есть беженцы с Украины, спасались от немцев, у нас осели. Из китайцев в прошлом месяце в Интернациональный полк ушли многие — коммунисты. А кто «замечательный человек»? Замечательных тоже хватает. В общем задал ты нам загадку.

— И еще одно, — сказал Александр. — Что с архивом Силантьева? Кроме этого письма еще есть бумаги?

— Деловыми бумагами у него, в конторе весь подвал забит. Специальная комиссия от уисполкома была выделена, когда хозяйство его в наши руки переходило. А дома он последнее время, видно, мало чего держал. Нам известно, что много бумаг пожег.

— Но что-то ведь набралось?

— Набралось на целый шкаф. Я смотрел — все больше какие-то счета, старые конторские книги. Может, для растопки использовал?

— Надо все это просмотреть самым тщательным образом.

— Людей, людей у нас нет, — вздохнул Кандюрин.

Вечером, выйдя на площадь, по плану, начерченному батальонным квартирьером, Александр нашел улицу и дом — одноэтажный, но на высоком, белого камня фундаменте, обшитый тесом, в пять окон по фасаду, с наличниками в виде полотенец, крашенных синей краской, — добротный мещанский дом, составляющий единое целое с высоким сплошным забором и крепкими воротами под навесом. Если елецкая земляная, почвенная, исконная устойчивость все-таки вопреки всему еще существовала, этот дом, несомненно, мог бы быть ее символом. Прочитав на жестяной, с виньеткой и гербом Российской империи табличке, прибитой к опорному столбу ворот, выведенную по трафарету надпись «Свободен от постоя», а на углу дома другую — «Страховое общество «Феникс», Александр улыбнулся и потянул за железное кованое кольцо калитки. Изнутри брякнула освобожденная щеколда. Звякнул колокольчик, разноголосо взвыли собаки. Елецкая вечность хорошо охранялась. Александр толкнул калитку и шагнул во двор.

Две разномастных дворняги бросились к его сапогам и отскочили с громким лаем. Впереди у сарая бесновалась, обрывая проволоку и цепь, огромная черная псина.

— Молчать, на место! — раздался властный голос.

На крыльце стояла стройная, загорелая женщина, в осанке и лице ее чудилось что-то степное, сдерживаемая стремительность.

Он назвал себя, сделав несколько шагов вперед, подавив неистребимое желание щелкнуть каблуками и поклониться.

— Меня предупредили, — резковато сказала она.

Его тоже предупредили, что хозяйка, Мария Салопова, учительница трудовой школы, — человек, заслуживающий доверия. Ее покойная сестра Татьяна, революционерка-подпольщица, не раз сидела в тюрьме, была женой известного теоретика анархизма Всеволода Волина. Имелись сведения, что Волин совместно с Аршиновым, Бароном и другими представителями конфедерации «Набат» вот-вот должен примкнуть к Махно. Правда, с Махно как будто вновь достигнуто соглашение о борьбе против Деникина.

Сейчас Вермишев был сбит с толку неприязненным тоном хозяйки и даже не сказал ей, что встречал Волина в Петербурге. Вместо того он полез во внутренний карман тужурки за документами, но Салопова остановила его:

— Не надо. — Голос ее не смягчился. — Проходите. Скрипучими полутемными сенями она провела его в большую комнату с киотом в углу, белой кафельной печью, пианино у стены, стульями, креслами и диванчиком в полотняных чехлах, обеденным столом под вязаной скатертью и резным дубовым буфетом.

У раскрытой в глубь дома створчатой двери, сбоку от печки, стояли две дамы. Одна высокая, прямая, еще менее любезная, нежели Салопова, и еще более замкнутая. Вторая, одетая не без кокетства, — хрупкое, миниатюрное создание, напудренное, с беспокойными подведенными глазами.

— Александр Александрович Вермишев, — с некоторым трудом выговорил он.

— Елизавета Петровна Малова, Маргарита Николаевна Никольская, — представила хозяйка дам. — Мои соседки, — пояснила она и распорядилась: — Идите за мной.

Александр прошел за нею на дальнюю половину этого не такого уж маленького дома.

— Ваша комната.

И он увидел то, о чем можно только грезить. Большое окно, раскрытое в сад, тесаные, бревенчатые, словно натертые воском стены, обитый фигурными, железными полосами сундук, на котором постлана постель, темное от времени зеркало, этажерка с книгами и огромный, старинный письменный стол, на нем лампа под зеленым абажуром с бисерной бахромой.

Подойдя к зеркалу, он поморщился: лицо было чужое, от усталости осунувшееся, серое. Но ничего, ему немного нужно, чтоб отоспаться. А комната чудесная. Тут он напишет свою новую пьесу. Ночами будет писать, а в штабе перебеливать, если, конечно, удастся починить машинку. Он думал чуть не вслух, забыв о женщине, которая привела его сюда и стояла в дверях.

Он вспомнил о ней, обернулся, преисполненный благодарности за нежданную радость, но она не приняла его оживления.

— Вам нужно помыться с дороги, — бросила она. — Сегодня топили баню. Потом я вас накормлю. Снимите куртку, она, наверно, как компресс.

За два последних месяца кожаная комиссарская куртка приросла к нему; он верил, что она спасает от жары, от холода и от пули. А уж от дождя она чудесно спасала. Поколебавшись, он все-таки расстегнул ремень с кобурой, скинул куртку на сундук. Документы, партбилет и револьвер, решив не стесняться хозяйки, рассовал по карманам галифе. Развязал вещмешок, пощупал, на месте ли путевые блокноты и пьеса. Затем достал свою любимую — белую, подаренную мачехой — кавказскую рубаху со стоячим маленьким воротником — перанги, наборный тонкий пояс, полотенце и подштанники. Сафьяновый несессер с пульверизатором, щетками для волос, ножницами и пилками, серебряной мыльницей, в которой сейчас, увы, не было мыла, ему подарил, придя в мае 1909 года в тюрьму на свидание, Сашенька Патваканов. Мыло ему выдала хозяйка.

— Дети раздобыли, — сказала она, провожая его огородами, вниз по оврагу, к почерневшей баньке на берегу реки.

Когда он вернулся, его ждал накрытый стол. Рыба, жареная картошка, помидоры, тонко нарезанные пластинки сала, яичница, домашнее вино в графинчике. Саве показалось, что такого он не видел и на Большой Морской в ресторане «Кюба», куда приглашали его иногда Сашенька Патваканов и дядя Ваня Вермишев.

Он только теперь сообразил, что ничего не ел со вчерашнего вечера, и спросил с изумлением:

— Откуда все это?

Елизавета, перетиравшая у буфета рюмки, обернулась:

— Не все реквизировали…

Во взгляде молнией полыхнула злоба.

— Своими руками… у земли живем… — сказала она уже вяло и махнула полотенцем за окно, где виднелись сад, река вдали и угадывалась степь.

Странный все-таки дом… Эта Елизавета, черные горящие глаза на бледном лице, сильная, красивая женщина, она в трауре? Или монахиня, монахиня в миру? А отчего внезапная вспышка ярости? Не любит большевиков? В ее потерях виноваты они? Или успела пропустить стаканчик? А сама хозяйка? Устроила такой пир и молчит, не смотрит, отвечает сквозь зубы. Он привык к строгим учительницам: Леля Бекзадян и Фаро и даже юная Люси — все были строгими учительницами, но эта уж чрезмерно сурова. Маргарита, хоть и в платье с кружевами, и завита, тоже, пожалуй, не в себе. Такое впечатление, что. хочет о чем-то спросить и не осмеливается.

Елизавета присела у окна на полотняный диванчик, закинула ногу на ногу, оттянув носок по-балетному, щелкнула замком маленького ридикюля, достала папиросу и закурила, лихо, почти демонстративно, как петербургские студентки. Пустила кольцо дыма в окно и заключила начатую неосторожным вопросом Вермишева тему:

— Россию в день не разграбишь.

Она курила настоящие папиросы. Если бы домашний табак, самокрутку, а то папиросы. Откуда?

Салопова позвала к столу в своей непреклонной манере.

— Прошу садиться.

Как единственного мужчину, эти фурии посадили его во главе стола, он пытался отказаться, они настаивали с безликой вежливостью.

Он чуть тронул мягкие, распушившиеся после бани усы:

— Сударыни, я только что имел честь познакомиться с вами. Не знаю, где ваши семьи, родители, дети, мужья… Моя семья далеко. Я не получаю писем, волнуюсь, что с женой и маленьким сыном. Не знаю, где отец и братья. Мы все в тревоге за наших близких…

— Вы ешьте, закусывайте, — Салопова пододвинула к нему тарелку с рыбой. — Положить вам картошки?

Верно ли, что ее голос потеплел? С каким вопросом к ней обратиться, чтобы она улыбнулась? Он не успел ничего придумать, вступила Маргарита.

— А положение на фронтах все серьезнее, — со значением произнесла она. — Насколько я могу судить, на царицынском направлении части армии барона Врангеля продвигаются вперед. Конечно, некомплект в войсках достиг угрожающих размеров…

— О, какой отменный военный язык, сам Мольтке мог бы позавидовать! — воскликнул Александр. — Кто же это вам докладывает?

— У нас все всё знают. Секрет прост — надо уметь читать газеты. Мой Серж, полный георгиевский кавалер, есаул Терского казачьего войска, научил меня читать сводки, мы понимаем, что такое «были некоторые потери» и «оказался известный процент убитых».

Внезапно она замолчала, сжала руки, ее бледно-голубое лицо задрожало, кокаинические глаза заблестели. Александр испугался — сейчас заплачет, но она сдержалась.

— Комиссар, мужа моего, есаула Сергея Ивановича Никольского, вы в Петербурге не встречали? Он был там… одно время…

Александр покачал головой: есаула он не встречал.

— Впрочем… вы могли столкнуться с ним на фронте, — продолжала Никольская. — Однако уверенности нет. К тому же он мог быть ранен, взят в плен… Вы его не встречали?

— Маргарита не имеет известий о своем муже уже два года, это в добавление к вашему тосту, — вмешалась Салопова. — Что касается Мольтке, то у Марго механическая память. Профессор Корсаков показывал ее студентам.

— Я могу повторить за вами любую фразу задом наперед, — махнула подвитыми кудрями Марго. — Мне даже предлагали стать артисткой с этим номером. Но со сцены это выглядит неэффектно.

После того как она задала вопрос о муже и получила ответ, наступила нервная разрядка. Она смеялась, рассказывала про Корсакова, про иллюзиониста, который хотел увезти ее в Хайдерабад. Елизавета и Мария Салопова тоже смеялись, но обе были неспокойны, никакой елецкой устойчивостью и не пахло, он ее выдумал сгоряча, ничего похожего нет.

А у Елизаветы лицо настоящей трагической актрисы. Чем-то она напоминает Комиссаржевекую. Мгебров в пору своего увлечения Верой Федоровной однажды привел Вермишева к ней домой. Какого, впрочем, увлечения! Мгебров был влюблен в нее, хоть она и была значительно старше. Влюблен по-сумасшедшему, как всегда, — бился в тяжелых истериках, хотел стреляться, убегал, срывая спектакли, на трое суток в лес, бродил там по чащам, аки голодный волк, спал на сырой земле. Возвращался ободранный, страшный, все уже думали, он погиб, и говорили, что в желтом доме его держали не зря. Но, увидев Веру Федоровну, Александр сказал себе, что понимает друга. Ради нее можно сходить с ума, стреляться, бегать по лесам. Она была поглощена, наверно, какою-то своею драмой, молчалива, замкнута, вдобавок нездорова, мгебровский бред утомлял ее. Весь визит и длился-то с полчаса. А ощущение события, значительного, огромного, осталось на всю жизнь. Великая актриса, великая женщина.

Старый дом, поскрипывавший изнутри, темные углы, тусклый киот, белевшая в слабом свете керосиновой лампы голландская печь, сад за окном (с глухим стуком время от времени падают яблоки, звякает цепью собака) — театральная сцена, где разыгрывается непонятный спектакль.

Он снова попытался всмотреться в женщин, что сидели подле него, и ухватить их суть — суть не давалась. Они в масках. Люди слишком часто боятся открыто взглянуть в глаза друг другу. Нина, его сестра, кутаисская футуристка и не очень счастливая женщина, говорила когда-то в своих стихах:

…Даже тот, кто бороться и верить умел,

кто нас в светлую жизнь призывал,

эту черную маску надел

и под ней свои чувства держал…

Что же тешит, манит, увлекает так нас

черным шелком лицо закрывать?..

— Прекрасно, — похвалила Мария Салопова, когда Александр окончил чтение. — И мысль остра, и экспрессия есть. Ваша сестра поэт?

— Да, поэт. Ее фамилия по мужу Чарекова, Нина Чарекова. Она жила всегда в Грузии… Была связана с партией, — подчеркнул он.

Маргарита полюбопытствовала:

— Много у вас сестер и братьев?

— Очень. Родная одна — Нина. Но есть единокровные, дети отца. Это Вермишевы. А есть единоутробные, еще целая куча. Это Черкезовы.

И тут в комнату вошли двое мальчиков, лет примерно девяти-десяти, мокрые, перемазанные землей, глиной, нестриженые и босые.

— Мои племянники, — отрекомендовала их Салопова. — Игорь и Юрий.

Мальчики шаркнули босыми ногами, наивежливейше поклонились и приветствовали гостя по-французски. Некоторое время постояли в раздумье, потом ловко схватили по огурцу и улетучились.

— Значит, им я должен быть благодарен за мыло, — пошутил Александр.

— Им, — кивнула Салопова.

— Тут, бывает, за кусок мыла и расстреливают, — прибавила Маргарита.

— А отчего они у вас по-французски изъясняются?

— Родились во Франции.

— Значит, маленькие анархисты, дети Волина?

— Да, Всеволода. Сестру посадили в 1905-м. Потом ссылка. Бежали за границу. В 1915-м Татьяна умерла от чахотки. Всеволод вернулся в Россию с детьми. Оставил их в Ельце, а сам умчался делать мировую революцию. Родитель печется о благе человечества, а собственные дети ему как трава. Хорошо, есть бездетные глупые елецкие тетки. Они не откажут. Волин себя за великую идею распнет, а елецкие тетки никому не нужны!

— Евангельская притча о Марии и Марфе, — подала реплику Маргарита. — Марфа готовила обед, а Мария вообще ничего не делала, только своими волосами обтирала ноги Спасителя, но он ее возлюбил не меньше Марфы.

В этот момент боковым зрением Александр заметил, что Елизавета смотрит на него пристально, словно открыв что-то в его лице. Словно хочет прочитать его мысли, его судьбу или уже прочла.

Что помнит Игорь Ричард Эйхенбаум, ставший французским летчиком эскадрильи «Нормандия — Неман», майор, ныне ветеран, о тех днях в Ельце? Я путями неисповедимыми встретилась с Игорем в Париже.

Сидим на бульваре Сан-Мишель за столиком кафе «Клюни» и пытаемся вернуться в прошлое, в далекое елецкое детство.

— …Я помню все ясно, как сегодня. Могу нарисовать, где стоял дом, как текла река. — Чертит на листке бумаги. — …Вот железная дорога, вот вокзал, здесь ходит бронепоезд. А здесь размещены пулеметы. А ведь я не был в Ельце с десяти лет…

Старый солдат, вот что он видит сквозь полные невероятных событий бурные годы — вокзал, бронепоезд, пулеметы.

Он гордится своей памятью и любуется своим топографическим искусством — как-никак в «Нормандии — Неман» он был офицером связи.

— В Ельце я научился читать по-русски. Тетка научила, она была учительница. В десять лет я прочитал Достоевского! Как я говорю по-русски?

— Великолепно.

— Бон, этим я обязан Ельцу.

— Что сохранилось в памяти?

— Помню запах елецких огурцов и вкус елецкого хлеба. Помню, как воровали мыло. Рядом с домом елецкой родни склад, я наловчился добывать оттуда мыло, проползал под воротами. Помню, как играли в гражданскую войну. Я за красных против белых. Это сразу так… Было ли страшно? Поначалу — безумно. На плоской крыше теткиной школы стоял пулемет, почему-то она плоская, совершенно плоская была крыша. И по школе стреляли из орудий. Было очень страшно. Мы прятались в погребе. Я вдруг упал на земляной пол, сделались судороги, пошла розовая пена. Очнулся уже в доме, несколько дней провалялся с температурой, а потом вдруг — чудо! — перестал бояться. Страх исчез, и навсегда! И больше я уже в своей жизни никогда ничего не боялся!..

Могу добавить, что Игорь в свое время не побоялся угнать бомбардировщик и бежал на нем, чтобы вступить в ряды «Сражающейся Франции», когда де Голль призвал всех французов, где бы они ни находились, присоединиться к нему. Не побоялся влезть на шпиль Шартрского собора, чтобы исправить электропроводку сигнализации для самолетов. Теперь в свои семьдесят с лишним лет расстояние от Парижа до Марселя он покрывает за пять с половиной часов, делая одну остановку под Лионом, чтобы выпить кофе и заправить машину. А по мысу Кап-Канай, усыпанному разбившимися автомобилями, — их не убирают для устрашения, яркие металлические трупы покрывают ущелье, — мчится, не снижая скорости. При этом поет и обнимает за талию сидящую рядом с ним даму.

— Помню, как Мамонтов на белом коне едет по мосту, за ним вся шайка.

— Как в кино?

— Все кино будут потом. Он едет по-настоящему. Я это видел. И не забыл. Это врезалось в мою башку навсегда. Как и забор.

— Забор?

— Да, длинный-длинный забор. Под этим забором вдоль дороги происходили совершенно ужасные для моего детского воображения сцены. Скользкая земля, обезумевшие люди, не люди — животные… Хочу сделать одну поправку: я сказал про хлеб и огурцы, а про суп забыл. Был суп, тюря, похлебка, что-то вроде лукового супа. И это было так вкусно, что я до сих пор больше всего люблю суп. Когда прилетаю в Москву, в ресторане заказываю три супа сразу: борщ, рассольник и куриную лапшу. Или: борщ, рассольник и солянку. На меня смотрят с удивлением: вот дурак иностранец, но… о вкусах не спорят. Главное, что я помню: Елец — это голод. Чувство голода. Елецкое детство, потом берлинское детство, потом парижская юность — я всегда голодный, всегда хочу есть. Но началось с Ельца. Мы были там с братом Юрием. Жили то у одной, то у другой тетки. А иногда раздельно. Наверно, двоих нас было не прокормить. Помню, Юрий жил у нашей родни в поместье, там было сытнее. Не знаю, какие они были помещики, грансеньоры или нет, но вокруг было очень красиво: лес, парк, пруды у дома. Какие-то статуи, дом с колоннами. Потом он сгорел. Там нам давали варенье из райских яблок, которое меня смущало названием, потому что я уже тогда знал, что рая и ада нет, но варенье мне очень нравилось. Кроме того, наш родственник делал дудочки. Дудели мы в них, как в медные трубы, громко, оглушительно. А в Ельце я ходил слушать антирелигиозные лекции. Эти лекции тоже до сих пор помню, они сделали меня на всю жизнь атеистом. В волшебном фонаре показывали, что на месте святых мощей лежат куриные косточки. Этого для меня было достаточно, я возмущался, кричал, свистел, топал ногами. Ненавижу лжецов, а попы лгут людям! Хотите молиться — молитесь, а врать не надо. Ладно, это моя больная тема. Что еще?

— Все то же.

— Обыск. Вбегают, с винтовками. «В сторону!» «Молчать!» «Кого прячете?» «Оружие!»

— А кого вы прятали, кого они искали?

— Не знаю — война. У тетки командир стоял на квартире при: красных, сказал нам, что знает нашего отца. Правда, дети, чьи отцы на фронте, всегда спрашивают, военных, не видели ли их отца. И им часто отвечают, что видели. А потом тетка плакала и сказала, что командира убили. Власть в городе переходила из рук в руки несколько раз.

— Один мамонтовский налет.

— Это сейчас так считается, по учебнику. А когда сидишь в подвале, тебе десять лет и на крыше бьет пулемет, тетка закрывает тебя тряпьем и шепчет в ухо: «Молчи, не дыши», — тогда кажется, что все это продолжается бесконечно…

IV

Александр достал из вещмешка блокноты и разложил их по столу. Старое деревянное кресло приветливо заскрипело. В ответ креслу стрекотнул сверчок, в саду спросонья вразнобой отозвались лягушки.

Ему всегда хотелось жить в таком полугородском-полудеревенском доме с окнами в сад, иметь тихую комнату, стол, за которым можно сидеть днями и ночами и писать, наблюдая, как день сменяет ночь, иногда выходить в сад, идти по улице до реки и снова возвращаться за стол. Не видеть петербургского двора-колодца, серых каменных стен, чужих окон в десяти саженях, скопления крыш и вечно хмурого неба. Правда, небо и здесь хмурое, но к вечеру чуть развиднелось, даже проглянуло солнце. Он вновь подумал о пьесе. Достал блокноты.

Вмещается ли увиденное и услышанное за два месяца странствий в драматургические рамки? Как передать все это, стремительно промелькнувшее? Вечный вопрос: как остановить мгновение?

Итак, если это будет пьеса? Предположим, героиня есть. По крайней мере прообраз. Это черноокая елецкая красавица. Но должен быть и герой. Кто же? Он сам? Нескромно, а ничего не поделаешь. «Эмма Бовари — это я». Однако для героя нужна предыстория, семья, где он родился, история его семьи. Пусть она необязательна на сцене, писатель, драматург обязан ее знать.

Летом семнадцатого года, в последнюю встречу, они спорили с сестрой Ниной. У нее тогда накалились отношения с семьей мужа, и она, по обыкновению впадая в крайности, утверждала, что именно старые семейные трагедии, которые накапливались, стали в итоге причиной войны и революции. Он смеялся, говорил, что это не по Марксу, а она яростно требовала, чтобы он увидел страдания родины через страдания семей.

«Мы на пороге братоубийственной войны, — пророчествовала Нина, — потому что семья разламывается окончательно, сын пойдет на отца, брат на брата, и кто-то из семьи будет безвозвратно отринут, а кто-то отречется сам, и многие за эти семейные распри поплатятся жизнью».

Братоубийственная война… А он не знает, где сейчас его братья.

Четыре года назад мальчишки рвались на фронт. Все за них страшно беспокоились: они были известны своим упрямством и безрассудностью. Где они сейчас? Главное, чтоб были живы.

В пьесе, вопреки тому что плела о семейных конфликтах и революции фантазерка Нина, он покажет, как раскалывает людей, вчера еще близких, революция и классовый антагонизм проходит через семью.

Вперед! Арач! Как у Толстого: кто был мой отец и кто была моя мать. С кого начинать? Проще или сложнее? — с матери. Ее нет не свете. Она умерла в 1906 году. Мама, нежная, тонкая, поэтичная, чуткая, очаровательная… Но и часто чем-то удрученная, страдавшая и, пожалуй, любившая страдания. Она не умела веселиться, то есть ей хотелось быть легкой, беззаботной, но не получалось. Она во всем видела худшую сторону. А ведь ей в каком-то смысле повезло. Ее любили благородные и замечательные люди — отец и Василий Николаевич Черкезов, они готовы были дать ей все, что имели, и самих себя в придачу.

Отец Александр Аввакумович Вермишев — человек веселый, жизнерадостный, широкий, душа общества, но в работе становился серьезен, лесоводством занимался истово, к природным богатствам Грузии относился ревниво, постоянно за них воюя. Его вторая жена Ольга Емельяновна умела радоваться тому, что дано, не помышлять о недостижимом. Ведь жили скромно, порою бедно, у отца были неприятности в связи с павшим на него подозрением (обоснованным впрочем) в неблагонадежности. Одно время он находился под негласным надзором, его увольняли; уже сам Александр, оказавшись в Петербурге, старался уладить отцовские дела. А мачеха, Ольга Емельяновна, неизменно оставалась весела, добра, она была наделена талантом любви: любила детей, любила мужа, любила весь мир. Она принадлежала к тем немногим, кто искренне верит, что бедность не порок.

Дорогой, милый папа, как же они, маленький Александр и Нина, жили без него, и какое это было счастье — встретиться и понять, что он их любит и всегда любил! Как не хотелось с ним всякий раз расставаться!

Александра и Нину окружала многочисленная родня — тетушки, дядюшки, их дети — Вермишевы, Черкезовы, Патвакановы, Юзбашевы, Цуриновы, Дандуровы. Прекрасные, добрые люди, многие были готовы помочь, если требовалось, и имели для этого средства. Дяди, например, владели виноградным имением в селении Цинандали, тети Наташин муж Патваканов входил в десятку крупнейших бакинских нефтепромышленников, очень богаты были Цуриновы и знатна первая жена дяди Христофора Варвара Аргутинская-Долгорукая. Но тяжело было принимать их заботу. Тебе помогают, условия не ставятся, но неожиданно обнаруживаешь, что от тебя чего-то ждут, на тебя заявляют права.

За князя Василия Николаевича Черкезова мама вышла замуж в 1882 году, в браке с ним родила семерых детей. Дом был большой, безалаберный, всегда кто-нибудь болел, кто-нибудь плакал. Александр был черкезовским малышам нянькой, сиделкой, позже — учителем и всегда — старшим братом. Его планида — старший.

Он тянул лямку честно, а когда становилось совсем невмоготу, убегал к дяде Христофору, где он мог хоть издали увидеть фею Манюню в сопровождении англичанки мисс Клоз, которая усердно занималась со своей воспитанницей спортом, стараясь сделать ее современной, а для этого требовалось играть в лаун-теннис, ездить на велосипеде и кататься на роликах.

Но Манюня горда, неприступна. Александру трудно бывать в дядюшкином доме не только из-за нее, но и потому, что все-таки — хоромы, много прислуги, нарядные гости. Александра здесь любят, прислуга по-кавказски сердечна, а каждый раз какая-нибудь заноза! То Манюнина злая шутка (Манюня не прощает промахов). То обидит до слез анекдот о тифлисских уличных разносчиках и продавцах — кинто. Для него кинто близки, он в детстве мечтал, что тоже рано утром пойдет по Саперной, по Кадетской, по Авчальской — в широченных штанах, в короткой курточке, на голове войлочная шляпа, — выкрикивая: «Рибо! Рибо!», или «Красавица памадор!», или «Пэрсики атделяются!» (тифлисские хозяйки ценили только персики, у которых мякоть хорошо отделяется от косточки). Кинто потешали весь Тифлис своим балагурством. То огорчит, вместо того чтобы обрадовать, подарок родственников. Почему, чем заслужил такую щедрость. Гонор, конечно, детский, но он не может отдарить, и мама не может: Черкезов — князь бедный и многодетный. Объясняют ему, дурачку, — его любят, он все заслужил тем, что хороший, добрый мальчик. Но не помогает, все равно обида.

И он скрывается в мастерской Варвары Александровны. Там ему все нравится. И медовый запах стружки, и инструменты столярные, слесарные, выписанные из Англии, и милые дамы, которые шьют сапоги, занимаются гальванопластикой, строгают и пилят. Но главное — работа, которую ему, мальчику, доверяют. Нина поддразнивала: «Компаний дур и кекелок. С жиру бесятся. И наш лаки бой с ними». Она учила английский и постоянно, ни к селу ни к городу, вставляла английские словечки, подражала Манюне. А он защищал эту компанию, объединенную, как ему казалось, желанием трудиться и приносить пользу народу. Да, это были богатые дамы, но они думали о «бедных». Сапоги шил и их учитель, их кумир Лев Толстой. Они искали истину в «служениях» и «отречениях», особенно молодые и незамужние, — отказывались от своих привилегий, от богатства, покидали прочные родовые гнезда, уезжали с Кавказа, становились сельскими учительницами. Они вызывали уважение! А у Нинки был несносный характер.

Там, в мастерских Аргутинской-Долгорукой, Александр встретил и настоящего толстовца. К нему обращались за помощью в технических делах. Дамы были от него без ума, от его умелости — заменил матрицы, предложил новые гальванические ванны, провел электричество! — его учености — «мудрец», его внешности — румяные щеки, русая борода, светлые глаза, косая сажень в плечах. Почему-то они называли его Пер Гюнтом, настоящее его имя было Сергей Михайлович Березницкий. Впервые Александр столкнулся с человеком, который умел «все», знал много и охотно делился своими познаниями. Это было само по себе чудо и неслыханное везение. И оно продолжалось! Александр привел Сергея Михайловича домой, и Черкезов пригласил его учителем к старшим детям (хотя Березницкий был исключен из университета за участие в студенческих беспорядках и выслан на Кавказ под надзор). Учитель покорил все семейство, включая маму. С его появлением в доме воцарился даже некоторый порядок, он охотно брался за любую работу — ремонт, уборку, и все споро, красиво, весело. Уважаемый Илья Григорьевич Чавчавадзе, с которым Черкезов был связан по газете «Иверия» и «Обществу распространения грамотности среди грузин», побеседовав однажды с Сергеем Михайловичем, признал: «Учитель! Мдиванбег. Юношеское дерзновение. Настоящий русский!» В устах Ильи Григорьевича это была высокая похвала, сам он принадлежал к поколению грузинских писателей и общественных деятелей, называвшихся «Тергдалеулеби» — «Испившие из Терека», то есть ездившие в Россию.

Учитель. В кругу тифлисской интеллигенции всегда высоко понимали его значение. Что ж говорить о Саве! Для него наступили счастливые дни. От природы ловкий, гибкий и сильный, он старался не отстать от Сергея Михайловича. «Раззудись плечо, размахнись рука!» — кричала вся черкезовская орава, чиня ажурную беседку в саду, которая давно прогнила, а теперь на глазах превращалась в нарядную, новенькую игрушку. Дрались за право красить ее кружевные переплетения. Потом там ели мацони, пили воду с лакомыми сиропами Лагидзе, готовили уроки, слушали лекции Сергея Михайловича, рисовали, лепили из пластилина, секретничали, писали любовные записочки, сочиняли стихи. В беседке вечерами отдыхала мама, кутаясь в меховую пелерину (она всегда мерзла), и Сергей Михайлович вел с нею серьезные «взрослые» разговоры. О чем? Потом Александр понял — мама тоже всю жизнь что-то искала и ей был нужен мдиванбег, советник, она была очень одинока.

Сергей Михайлович помогал людям легко, охотно, не поучая, радовался жизни. Мяса он не ел. По мнению Василия Николаевича, он был толстовец, который понравился бы и самому Толстому.

Через Сергея Михайловича Александр познакомился и с другими толстовцами. Эти понравились ему меньше: мрачные, неумытые, они носили блузы и высокие сапоги и смотрели осуждающе на него, на учителя, на весь мир. Смущали и речи их, все больше о праведной своей жизни, которой они гордились чрезмерно и в которую почему-то не верилось. Они разглагольствовали о ней под лазурными небесами, среди жизнерадостной, яркой толпы, среди вечного праздника тифлисских улиц.

А однажды Александр увидел, как вся эта братия завернула в духан, где на двери нарисован шашлык и кувшин с вином. И Сергей Михайлович был с ними. Конечно, он мог просто так сидеть, пить воду, есть не шашлык, а хачапури с тушинским сыром. Да и запахом оттуда тянуло — мертвый бы соблазнился, не то что эти толстовцы. Но пусть бы тогда не осуждали, не ходили с постными лицами!

Разочарование? Глупо! Но Александр вдруг ощутил, что толстовство как-то померкло для него. Даже к Варваре Александровне в мастерскую ходить расхотелось.

И с учителем что-то творилось, он стал часто исчезать по вечерам, пропадал неделями, уроки у Черкезовых бросил. Александр встретил его случайно на Эриванской площади. «Уходи, Саша, из семьи. Уезжай в Баку, — сказал тот. — Учись там… жизни учись. Сиятельных пчелок трудолюбивых забудь, пусть плетут свои лапти без тебя. Иди и ищи свой путь. Легко не будет, но справишься. Я и сам отсюда ухожу. Уходить надо».

Исчез. Доходили разноречивые слухи, что запил, обретается у молокан, удрал и от молокан, участвовал в покушении на уфимского генерал-губернатора.

Кто он был? Благородный разбойник? Пер Гюнт? Неудавшийся сектант? Бомбист?

Но совету Александр последовал. Даже стыдил себя: как это сам прежде не догадался? Нянчиться с детьми, строгать у княжны досочки? Большой ведь уже. Хватит. При первой возможности подался в Баку. Нина тоже жаждала перемен — птенцы улетают из гнезда. Они уехали вместе.

Баку — неведомая страна, самостоятельность, свобода. Баку — «иди и ищи свой путь».

Он ехал в Баку и юношески самонадеянно думал, что свой путь уже наметил. Он всерьез займется техникой, сделается инженером, где же еще и учиться этому, как не в стремительно растущем, мощном, промышленном Баку. И первым его проектом будет прокладка железной дороги в Сванетию. Год назад он был там с отцом, и мечта о железной дороге в страну, не ведавшую колеса, захватила его. Он без конца рисовал кружевные мосты, воображал, как очарует идеей кузена Сашечку Патваканова, договорится через него с разбогатевшими на нефтяных промыслах родственниками, они финансируют проект.

Нет, все вышло не так.

Город угнетал его. Он чувствовал себя здесь, больным. Удушающая мазутная вонь, жирная пыль на мостовых, прокопченные стены крепости, кучка жалких высохших деревьев губернаторского сада, соленая вода, которую нельзя пить.

Толстовство, где оно? Улетучивалось само собой. В Баку ему не было места. И чудесная идея прокладки железной дороги в Сванетию тоже на глазах истаивала.

Сгоряча, еще в первые бакинские дни, Александр попытался рассказать о ней своему новому другу Авелю Енукидзе, который не так давно сам перебрался сюда из Тифлиса и учился на помощника машиниста. Они познакомились еще в Тифлисе, но там заметнее ощущалась разница в возрасте, Авель был старше на два года. Теперь Алексалдр возмужал, и Авель признал это. Сблизила их, конечно, и любовь к технике. Александр проводил в депо у Авеля все свободное время.

Но идею, чудесную мечту о железной дороге, Авель решительно отверг.

— Не приспело еще время. Не о том тебе сейчас нужно думать.

Александру показалось, что его опять третируют, как мальчишку.

— Я думаю о людях, которые до сих пор еще не знают колеса.

— Ты увидел сказочную страну, там люди живут простой трудовой жизнью, в горах, и гордятся, что у них нет и не было князей и помещиков. А по твоей дороге эти князья и помещики приедут к ним. А- на красавцах мостах и тоннелях, о которых ты мечтаешь, наживутся твои же Патвакановы.

— О чем же, по-твоему, я должен мечтать? — искренне недоумевал Александр.

— Ты на нефтяных промыслах бывал? — помедлив, спросил Авель.

Александр не мог не признаться, что обходит их стороной. Это так непохоже на Тифлис.

— Пойдем посмотрим поближе, — сказал Авель.

Они шли выжженной, залитой нефтью землей, сплошь изрытой и развороченной, перепрыгивая через заполненные мазутом канавы, мимо огромных черных маслянистых цистерн и баков, от которых несло нагретым металлом. Вокруг вздымается лес нефтяных вышек; словно гигантские уродливые птицы, качаются коромысла насосов. Все опутано паутиной труб, железнодорожных путей, все грохочет, шипит, чавкает, изрыгает клубы пара и дыма. И здесь же — вот что самое жуткое — рабочие бараки, сложенные из необработанного камня, приземистые, туда можно войти только согнувшись. Вместо окон — щели, да и не жилища это вовсе, а пещеры. Пещерный город, как могут жить в нем люди в наступающем двадцатом веке? Как могут вырастать дети? А их много, они, подобно их родителям, черным рабам нефти, черны, в неотмываемых нефтяных разводах, с гнойниками на ногах, хоть считается нефть целебной. Игрушки — этикетки от найденных папиросных коробок и фантики от кем-то съеденных конфет. Есть у них и свои сладости — конфеты из патоки, тающие от тепла, арбузные семечки да ворованные с товарной станции засаленные, грязные кусочки кокосового ореха. Они играют и радуются жизни в нефтяном аду.

Нина скоро напишет:

Грязь и копоть, едкий дым,

По артериям льется нефть,

Куртки в саже, с ликом злым

Голодает чернь.

Да, все обрело иной смысл. Баку дружба с Авелем. Спасибо, Авель, Абдул, Золотая рыбка!

Хотя не так легка порой была эта дружба. Не сразу раскрылся Авель, не сразу Александр узнал, что есть у его друга и такие имена, вернее партийные клички. Александр замечал осторожность, сдержанность товарища в общении, обижался, ревновал к делам, в которые Авель не хотел его посвящать, к друзьям, с которыми тот его не знакомил. Лишь спустя год, при том, что виделись почти ежедневно, узнал, что Авель — один из основателей социал-демократической организации и член Бакинского комитета РСДРП. Через него Александр познакомился с Ладо Кецховели, с Леонидом Борисовичем Красиным, с инженером Классоном, услышал новые для себя речи о Революции, увидел, как начались грандиозные работы по электрификации нефтепромыслов, все связанное с электричеством приобрело для него особенное значение. Сила электричества, электрический свет стали и его мечтой…

Однако, уезжая летом 1902 года в Петербург, он еще не до конца уразумел, что делом и его жизни и его профессией будет Революция. Что поделать, медленно взрослел. Да и мешала семья, мешала. Не так-то просто жить у Патвакановых и читать Маркса. Понадобился Петербург, чтобы довести юношу до ума.

Петербург не менее откровенен, чем Баку, но в нем холодно, поэтому нужда и боль острее для южанина. Петербург беспощаден. Невский ранит сердце, городские заставы награждают тоской, отчаянием, черной меланхолией.

Пока были какие-то деньги, он снимал чистенькую комнату на Васильевском острове, потом переселился на Обводный канал на Смоленскую улицу в большой пятиэтажный дом, из тех, что именовались «шанхаями», нашел там каморку. Владельцы комнат сдавали углы. Хозяин занимал середину, все четыре угла, завешенные ветхими тряпками, сдавались. В углу помещались кровать, табуретка, на стене шкафчик с посудой, хлебом и тараканами, тут же — керосиновая лампа с закоптелым стеклом. Грязь невообразимая, часто на одной кровати спала вся семья.

Неподалеку, если выйти на Забалканский проспект и пройти вперед, находилось Горячее поле. Народ дал ему это название. Горячее, потому что зимой в норах, в ямах с отбросами сохраняется тепло. Горячее еще и потому, что в этих норах ночуют бездомные питерские бродяги, беспризорные дети, собираются воры, делят и пропивают награбленное. Горячее поле — республика отчаяния. Городовой не ступит на поле ногой. Когда устраивали облавы, в руки полиции попадал десяток нищих старух, их тут же отпускали, и они ползли, ковыляли и падали от голода и холода. Днем маленькие дети бегали по чахлой траве, среди кустов крапивы. Дети постарше собирали старую резину, кости, бутылки для тряпичников, ходивших по дворам с мешком за плечами. Ворье играло в «очко», «железку», «буру», шулеры искали простачка, желающего испытать счастье в карточной игре. Бродили по полю пьяные проститутки.

На Забалканском, возле Горячего поля, помещалась «казенка». За металлической решеткой с маленькими окошечками — лишь бы пролезала бутылка да монеты — шла торговля казенным товаром, водкой. На тротуаре сидели в толстых широких юбках торговки горячей картошкой, морожеными яблоками. Поднявшись с завернутой в тряпье кастрюли, они открывали крышку и выдавали желающему пару горячих картошек и щепотку соли. Получив свой медяк, торопились сесть, чтобы не пропадало тепло.

В субботу и воскресенье Смоленская улица, обычно пустая, оживала. Звучала гармонь, балалайка, шарманка. Шарманка, обклеенная бархатными полосками, стояла на деревянной ноге, как старый инвалид. На шарманку устанавливался ящик с бумажным счастьем в самодельных конвертах. Из клетки извлекался траченный временем попугай. После долгих просьб и понуканий продавца «счастливой жизни» он вытаскивал за копейку сероватый конверт со «счастьем».

Шарманщик крутил ручку, бросив свою шапку в грязь двора или улицы. Мотив брал за душу, хотя был всем давно известен. Из окон бросали медяки, завернутые в бумажки. Потом Саве уедет со Смоленской, но «шанхай» запомнит навсегда, и звук шарманки, и «счастье», которое вытянул ему попугай: «Вас любит одна особа, имя ее вам знакомо».

Да, много сменилось адресов, был уже и адрес в «Крестах», а семья еще долго не отпускала Александра. Вдруг ощущал себя маленьким мальчиком, который сейчас получит нагоняй от старших. Кому рвать со своим классом, кому со своим кланом — ох, не простое дело! Чего стоили хотя бы отношения с дядей Христофором.

Дядюшка, сирелис[2], личность. Либерал в классическом смысле слова, виднейший деятель кадетской партии на Кавказе, большой барин и любимец женщин. Всегда в центре внимания. Однако Александр давно уже заподозрил, что дядя, при всем своем блеске, отстает от века, но отдавал должное его талантам, находя, что слава его заслуженна, и прощая ему некоторую ретроградность. Как часто повторяли в семье: порядочнее Христофора нет никого на всем Кавказе.

Из архива Е. А. Вермишевой.

Отец — Леве. 18 марта 1910 года.

«Дорогой мой Левмун!.. Дело в том, что все люди тщеславны, а Вермишевы в особенности. Жажда к славе у Вермитпевых почти болезненная, и они готовы на всякие жертвы, лишь бы о них говорили. Так например: Ваня сочиняет книги и пишет драмы. Христофор издает газету «Баку» и много писал до этого, был городским головой. Саша тоже пишет, Нина сочиняет и переводит стихи. Папа тоже не без греха по части литературы и пр. Словом, у всех стремление удивить мир. У тебя тоже, я заметил, желание прославиться. Ты написал комедию, писал стихи, рисуешь карикатуры. Но, чтобы завоевать славу, нужно уметь трудиться. Вот почему из всех Вермишевых наибольшую славу завоевал дядя Христофор: он самый трудоспособный между нами. Без способностей к упорному труду не может быть настоящей славы. И жажда к славе причинит много страданий, если человек с детства не приучит себя к труду. Поэтому, если ты хочешь, чтобы в будущем твое самолюбие не страдало, приучайся к труду и к работе. Христофор уже в твои годы был трудоспособным мальчиком. Это свойство или способность к работе тем еще ценно, что даже при отсутствии большого таланта человек находит большое утешение в приобретенных им знаниях…»

Да, Христофор молодец; в 1909 году, когда Александру грозила тюрьма, он сделал все, чтоб выручить. Договорился о защите с Дубосарским, который был видным адвокатом и баллотировался в Петербургскую городскую думу от партии кадетов. Александр был благодарен ему и дядюшке за участие, но это совсем не означало, что он принял их взгляды. Он видел и по дядюшке, и по Дубосарскому, что кадетская партия вполне буржуазна. Отсюда — взаимные обиды, ссоры.

Одна из последних — уже в одиннадцатом году, когда Александр вышел из тюрьмы, получил в Юрьеве диплом и находился в отчаянном положении, без квартиры и без работы.

Результатом ссоры был даже некий документ, «соглашение» между племянником и дядей, предложенное и написанное Христофором:

«Принимая во внимание всю разницу наших взглядов ва многие вопросы морали и жизни, разницу неустранимую, мы, нижеподписавшиеся, дали друг другу подписку в обязательство того, что если когда-нибудь наши дороги в каком-нибудь деле скрестятся, то мы должны уступить эту дорогу один другому, смотря по тому, кто имеет на нее больше прав по времени ее занятия, не вступая друг с ДРУГОМ в спор, пререкания и борьбу».

Александр начертал внизу: «Обязательство сие на себя принимаю» — и поставил подпись.

Поставил подпись, а сам подумал: какое, к черту, обязательство! Какая дорога, которую они якобы должны уступить один другому! Какие права! Нет таких дорог, нет таких прав! Они совершенно разные люди, у них нет и не может быть точек пересечения.

Когда он окончил университет и все-таки получил диплом, дядюшка хотел, чтобы племянник пошел по его стезе. Александр начал работать у Дубосарского, мысль о том, что он будет защищать сирых и убогих, его грела. Он хотел думать, что в своем адвокатском звании уменьшит мировое зло. Вот романтизм!

Любимой сестре Женичке исповедовался:;

— В адвокатуре иногда переживаешь очень красивые минуты. Недавно я защищал одного юношу, обвинявшегося в убийстве. Я убежден был, что тут ошибка, выступал его защитником, и его оправдали. Присяжные заседатели потом говорили мне, что ради меня лишь оправдали, потому что «уж очень горячо верил в его невиновность». Прокурор обжаловал решение суда в сенате, но ничего из его жалобы не вышло, и я остался победителем. Эти переживания очень приятные, но… после чувствуешь себя изломанным, разбитым… Все же я уголовные дела люблю больше-, чем гражданские. В последних много дрязг и мелочей, а эти мелочи еще больше треплют нервы, хотя зарабатываешь от этих дел больше, чем от уголовных, т. к. «уголовные клиенты» всегда бедняки, с которых совестно брать что-нибудь.

…нет и не может быть точек пересечения. Всегда было, наоборот, разделение!

И сегодняшнее разделение поставило все наконец на свои места. Соглашения отменены! Меж ними сейчас пролегло и пролегало всегда такое, что забыть, даже простив, невозможно. Как невозможно будет забыть, если вдруг его братья Амба и Левочка окажутся сегодня по другую сторону баррикады. Полчаса назад он сказал чепуху: «Главное, чтобы остались живы». Если они против наших, им несдобровать. Ни молодостью, ни глупостью, ни кавказским темпераментом не оправдаться. Но ведь и ему не простят и не забудут, что он был комиссаром.

V

Следующие несколько дней были забиты до отказа. Знакомства с десятками людей, чтение бумаг, инструкций, анкет. Нужно запомнить фамилии, адреса, понять системы связей — батальонных, уездных, губернских, разобраться в отношениях, а порой сразу же и в конфликтах. Сочинить рапорт для политотдела, провести политбеседу, совещание, устроить школу грамотности. Чуть не каждый день приходилось бывать у секретаря укома партии Успенского, в упродкоме у Полякова. Редактор «Сохи и молота» слезно умолял давать корреспонденции, писать статьи, военком Августин Киселев требовал участия в мобилизации и проведении митингов. Навещал Вермишев и Анну Дьякову по поводу культработы.

Он поднимался в шестом часу утра по декретному времени и выскальзывал из дома, чтобы не разбудить хозяйку. Собаки привыкли и не лаяли. Завтракал в штабе — кусок хлеба, огурцы, помидоры, лук. Увы, на обед то же самое, ну еще пшенка или картошка в мундире, хотя и этого становилось с каждым днем все меньше. Окрестные мужики отказывались везти в город продукты, иной раз выливали свиньям молоко.

Он попал сюда в момент действительно сложный. Намечалось наше контрнаступление, его предполагалось вести двумя ударными группами, в одну из которых должна была войти 13-я армия, а значит, и 42-й, пока что запасной батальон. Близилась уборка, но зарядил дождь, и, хотя урожай по началу лета обещал быть неплохим, все начинало подмокать, подгнивать. Запасы прошлогоднего хлеба были выбраны до зерна, хлебный паек сокращен. А между тем разверстка на губернию ожидалась порядочная — 12 миллионов пудов. И было ясно, что выполнить директиву не сумеют. Все нервничали, ходили злые. Поляков вздыхал и говорил, что исключения из партии ему не миновать.

Батальонные дела тоже были нехороши, в первую голову из-за дождя. Уборка хлеба стояла. Окопы рыли, они оползали, заполнялись водой, жидкой грязью, на глазах превращались в болотца, лягушкам раздолье. Одежда не успевала просохнуть, с обувью была катастрофа: выданные весной башмаки на деревянной подошве пришли в негодность, половина батальона ходила в лаптях и галошах; обувь, конечно, воинство не украшала, и Александр мечтал совершенно по-детски о том счастливом моменте, когда батальон пошлют в бой и он захватит вражеский склад с сапогами.

Хлеба в июле выдавали по трети фунта на человека, мяса почти не было, выручали овощи и рыба. В батальоне имелись сети и команда рыбаков. Но ремни приходилось затягивать, и некоторым батальонной кормежки становилось мало. Они старались подхарчиться на стороне за счет хлебосольных сельчанок. Некоторые фокусы кончались трибуналом: обмен казенных вещей на еду, воровство, угрозы оружием, самочинные обыски и реквизиции. Дисциплина была не на высоте. Народ с бору по сосенке, много деревенских — елецких, ливненских, задонских — оторванных от земли, от хозяйства. Призывали этим летом вплоть до 1880–1879 гг. рождения, новобранцы еще ничего, но бывшие дезертиры, тертые, прошедшие огонь и воду, — с ними приходилось труднее. Их в батальоне числилось не менее сотни. Они умели ловко увиливать от работы, умно подворовывали в батальоне и в городе, картежничали, пьянствовали и, в сущности, разваливали политическую работу среди бойцов и окрестного населения.

В казармах, где размещался батальон (бывшие казармы 201-го полка), все оборудование пришло в негодность, нары рухнули, бойцы спали вповалку на соломе, коек и белья не хватало и в лазарете.

Итак, дождь идет, голодно, одно спасение — работать. И если подумать, дел набиралось немало, в том числе и технических, по которым он давно соскучился, — в свой «технический шкаф» на Большом проспекте Петроградской стороны он не залезал уже года три.

Я была в той квартире, где Александр поселился в 1913 году. «Технический шкаф» — это чулан, оборудованный под мастерскую, не такой уж маленький и очень уютный. Александр работал там вместе с Авелем Енукидзе. Привилегия на вышеупомянутый электрический звонок переменного тока выдана 31 марта 1917 года, изобретение заявлено в тринадцатом.

Александр очень любил эти технические занятия; идея «жить трудом рук своих» не теряла былого очарования, а способностями к инженерному делу бог не обидел. Дядюшка Христофор даже предлагал ему, как теперь сказали бы, переменить специальность и, видя одаренность племянника, готов был оплатить обучение.

Снова в Елец девятнадцатого года. Дела технические…

Починить молотилки в советском имении, которое батальон считает своим. Как ремонтировать казарму? Лесопилки давно стоят, досок нет. И наконец, мост через реку в аварийном состоянии с прошлого года, весеннее половодье его почти доломало, чинить следует в самом срочном порядке, через него пойдут на станцию подводы с хлебом. Но любая мелочь оборачивалась сложностью. В городе ни гвоздя, приходилось отыскивать ветхие строения, где можно было разобрать пол и надергать оттуда старых гвоздей для казармы и мостового настила. Из чего ковать железные скобы? Нет ни одной справной продольной пилы для распиловки бревен на доски. Да и на то, чтобы подобрать деревья в лесу, потратили несколько дней.

И все же Александр чувствовал, что и для него, и для большинства бойцов это были мелочи. Они требовали изворотливости, ловкости, бешеной энергии, но оставались все равно мелочами, которые сегодня есть, а завтра их не будет. Завтра будет совсем другое. И главное, что завтра, как и сегодня, принадлежит им. Они ни на секунду не забывали об этом. Все происходящее, незнакомое, трудное, почти невероятное, называлось и было Революцией. Они ее совершили и теперь жили в ней и учились не удивляться, не роптать, не бояться ничего, ибо Революция — это справедливость — для всех, прекрасное будущее — для всех. Ради него стоит поработать. И работали до седьмого пота!

Строительство моста обрастало энтузиастами, которых не смущали ни дождь, ни голод. Среди бойцов сорок второго нашлись плотники-профессионалы, и бог ты мой что. могут профессионалы, работающие не за деньги, не за славу, а за собственную судьбу. Мост становился похожим на те кружевные сванские картинки, которыми он когда-то в Баку покрывал обложки своих гимназических тетрадей. В строительстве моста было какое-то волшебство.

Александр, всегда любивший горы, влюбился в раздольный елецкий ландшафт, в это постоянное пьянящее ощущение близкой степи, простора, свободы. На мост просились, хотя были задания и полегче. Но здесь лихо тюкали топорами, месили грязь, пели, балагурили, а мост поднимался. Горожане осторожно подходили посмотреть, расхваливали какой-то бывший мост, устланный белыми плитами елецкого известняка, будто мраморный. Однако они могли убедиться, что новый, столь необходимый для нормальной жизни города мост скоро будет готов. Это была наглядная агитация: мы строим — не ломаем, созидаем — не разрушаем.

Появились и добровольные помощники. К бригаде прибилась даже некая особа женского пола, в прошлом елецкая проститутка, гражданка Кокоткина. Фамилия смахивала на псевдоним. Маркитантка она была бойкая, приносила картофельные лепешки, притаскивала, впрочем, и бражку, на что приходилось смотреть сквозь пальцы, потому что работали под нескончаемым дождем, и Александр сам иной раз согревался кружкой пойла, подкрашенного жженым сахаром.

Погреться по-настоящему удавалось только в кузне, в железнодорожных мастерских, где делали скобы и недостающие детали. Там был рай после мерзопакостной погоды, там хорошо было погреться возле горна и было два славных мужика кузнеца, и хотелось самому постучать молоточком или хотя бы подержать заготовку щипцами.

— Но все время помнили — сейчас! Наступил один из самых критических, может быть, самый критический момент революции. Переломная точка гражданской войны. Смерть рядом. Или она победит тебя, или ты — ее. Напрячь все силы, выдержать. Советская республика осаждена врагом. Она должна стать единым военным лагерем. Письмо ЦК «Все на борьбу с Деникиным!» он затвердил наизусть. Основная задача момента. Все коммунисты прежде всего и больше всего, все сочувствующие им, все честные рабочие и крестьяне, все советские работники должны подтянуться по-военному, переведя максимум своей работы, своих усилий и забот на непосредственные задачи войны, на быстрое отражение нашествия Деникина, сокращая и перестраивая, в подчинение этой задаче, всю свою остальную деятельность. Александр хотел только одного: донести ленинское слово так, как он его слышал и понимал. Помогала та вера, которая движет горами, которая тверже этих гор. Свою собственную связь с Лениным он ощущал постоянно. Только поэтому и написал ему тогда в Питере и послал пьесу. Его вело не честолюбие, не тщеславие, но восхищение и любовь.

— Сперва о розыске по делу ограбления почтового вагона, — рассказывал Кандюрин. — Включился Орел. Москва извещена. Путаница из-за того, что нельзя установить точную сумму ценностей. Виноват во всем Липецк. Они похищенное определяют от четырехсот тысяч до трех миллионов. А что на самом деле, кто знает. Несколько видов дензнаков, в документах не всюду отмечено, какими деньгами отправляли. Сейчас денежную эмиссию производят все кому не лень. Это бичь. Деньготворчество. В Якутске, говорят, используют вместо денег винные этикетки. Этикетка от мадеры — один рубль, от шампанского — три рубля. Вот и разберись.

— Ну, а насчет китайца, которому надо заказать татуировку, надумал что-нибудь? — спросил Вермишев.

— К китайцам пока ищем подходы. Нет людей.

— А насчет «замечательного человека»? Кандюрин оживился:

— Тут я, по-моему, сообразил. Есть у нас такой Малов. Не слыхал еще?

— Кем ему приходится Елизавета Малова? — насторожился Александр.

— Ты ее видел? Ну да, она соседка твоей квартирной хозяйки. Жена того Малова, о котором я говорю. Бывшая жена, разошлись не так давно. А считалась в свое время невестой Силантьева. А Малов всегда был правой рукой Силантьева. И одним из первых у наших эсеров. В министры иностранных дел Елецкой республики они его прочили. Считался умнейшим и благороднейшим человеком. Нас что смущало — Силантьев был кадетом, а его друг и доверенное лицо — в эсерах. Ненормально. Мы считали, что Силантьев хочет наложить лапу на эсеров, а потом обнаружилось, что он, хитрый мужик, дальше всех смотрел вперед. Когда в восемнадцатом году летом мы контру к стенке ставили, Силантьева кто выручил? Эсеры. Оказалось, что он им деньги давал с 1903 года и ни одна собака не знала. Но они доказали. Мы, большевики, были тогда в блоке с левыми эсерами, и Силантьев остался на свободе. А на Малова у меня давно зуб, еще с детских лет, был один случай в гимназии. Подговорил он двух ребят бросить в актовом зале в царский портрет шашку дымовую, и их исключили с волчьим билетом, а его не тронули. Ни в чем я его не обвиняю, да и лет ему было мало, а осадок остался. Но по расследованию заговора у меня не было оснований Малова подозревать, потому что он с осени прошлого года засел в деревне, в городе не появляется, встреч с Силантьевым не замечено. Живет в бывшем поместье Орловой, они старые друзья. После левоэсеровского мятежа уком запрашивал: нет ли у Малова, дескать, задания затаиться для последующей подготовки активных контрреволюционных выступлений, допустим, при подходе белых. Мы послали депешу в Москву, какие сведения есть у них по связям наших эсеров и столичных. Ответа пока нет. Пробовали сами найти к Малову ход. Послали одного товарища под видом беглеца из Центра… Пароль мы знали. Наш явился к Малову, тот его не приласкал. Быть может, наш нечетко сыграл, и он заподозрил неладное. Короче, придраться не к чему… Но, когда ты про «замечательного человека» сказал, меня и стукнуло: может, Малов этого парня к Силантьеву и направил по старой памяти? Не предполагал, как оно все обернется.

— Или наоборот, предполагал.

— Может, и так…

— А что за фигура эта Орлова?

— Тетка серьезная, княжеских кровей. Образованная, на многих языках изъясняется. С большими людьми в переписке состояла.

1918-й. Передо мною елецкие «Известия» и «Советская газета» примерно с апреля. Листы ветхие, иные порчены сыростью, от иных оторваны лоскуты, должно быть на самокрутки.

Видно, что номера делаются наспех, все идет вперемешку. Объявления комиссара продовольствия о продаже соли, спичек и гороховой муки, корреспонденция о японском конфликте, перепечатанная из центральных газет, сообщение о музыкальном вечере. Елецкий Совнарком: председатель Горшков. Сообщение о митинге по случаю столетия Карла Маркса. Приказ по гарнизону: прекратить самовольные обыски. Обыски только по мандату коменданта. Сообщать о самовольных задержаниях граждан на улицах и отобрании у них вещей. За беспричинную стрельбу штраф 15 рублей за каждый израсходованный патрон. Извещение об общем собрании Совета рабочих депутатов в здании биржи труда. Одиннадцать кандидатов от большевиков. От левых эсеров один. Постановление: отправить в Смоленск 10 вагонов овса. Еще постановление: применить широкую реквизицию хлеба у мешочников для увеличения доли рабочим и жителям Ельца. Смотрим дальше. Елецкий комитет РКП(б) устраивает митинг на тему о текущем моменте. Выступают тт. Горшков, Лапинер и другие. Корреспонденция о собрании военнопленных, которые хотят вооруженные идти под знаменем Карла Либкнехта делать революцию в Германии. Что еще? Сообщение о заседании Совдепа. «Трескучая речь меньшевика Колдобского». Священник в селе Жернов вытолкал из храма гражданина Горшкова. Прихожане ему помогали, вступились солдаты. Здесь же статья Горшкова «Из воды сухой не вылезешь». Кончается так: «Вы слишком зарвались, вы проституируете веру христианскую из-за лишнего ломтя ветчины и пары курочек».

В разделе «Местная жизнь» рубрика «Слухи». Например, об эвакуации. Эвакуации не будет. Комиссариат финансов находится в помещении Русско-Азиатского банка на Торговой. Комиссариат народного призрения тоже на Торговой, в доме Ростовцева. Елецкий мост шесть недель под водой, нужен новый мост. Часты сообщения о пожарах. Чудовищный пожар 11 мая в 4 часа вечера за Лучком, на тряпичном складе Гаврилова. Цифры жуткие. Сгорело до ста тысяч пудов тряпья, старых резиновых галош — до пяти вагонов, пакли — до ста пудов, бумаги — до трех вагонов. Все-таки любопытно, откуда в Ельце набралось пять вагонов старых резиновых галош. А вот уже из политической жизни: статья о том, что газета «Елецкий рабочий» протаскивает меньшевистские лозунги. Между тем газета «Известия» сама заканчивает свое существование и в номере 99 прощается с читателями. Следующий номер, от 16 мая, уже «Советская газета». Ее редактор, Наталья Рославец, сообщает, что по всей стране закрыты контрреволюционные газеты и что газета будет первым помощником власти Советов…

Итак, в елецкой «смуте» восемнадцатого года наблюдались две фазы.

Первая. Австро-германские части, нарушив весной 1918 года Брестский договор, оккупировали Украину и заняли Ростов, помогли формированию Донской армии во главе с атаманом Красновым. Продолжая движение на северо-восток, к 25 мая достигли станции Валуйки, в 250 верстах от Ельца по прямой.

Елецкий Совет народных комиссаров обратился в этой связи с воззванием к населению города Ельца и уезда. Елец переживает тяжелый момент — немцы у самого уезда. Елецкий Совнарком, обсудив положение, на экстренном заседании 25 мая постановил: сторонникам народной власти тесно сплотиться, стать на защиту революции и дать отпор врагам. «А для того сложить с себя полномочия высшей власти в городе и уезде и передать всю полноту реввласти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову. Умереть, но не отступать! За землю, за волю, за хлеб трудовой! На бой вперед!»

Обращение «К трудящимся города Ельца» гласило:

«Коллегия двух диктаторов — олицетворение союза рабочих и крестьян. Бутов самый популярный среди крестьян, Горшков — среди рабочих. Оба испытанные бойцы, люди с железной волей и твердой рукой, еще никогда в жизни не отступавшие и не уступавшие ни пяди, преданные идее революции до самопожертвования. Люди, которые сумеют умереть, как жили: бесстрашно и просто — за землю, за волю, за народ трудовой. Товарищи, преклонимся перед суровостью их жребия, перед величием их подвига и, со своей стороны, облегчим его безграничной преданностью интересам народа…»

Коллегия народных диктаторов издала приказы:

«Приказ № 1 — Вступая в отправление своих обязанностей, обращаемся ко всем, кому дороги интересы и завоевания революции. Умереть или сорвать наглую голову контрреволюции! Призываем всех сохранять полное спокойствие и сознательное отношение к делу революции. Момент слишком ответственен. За всякое нарушение революционного порядка и контрреволюционную деятельность виновные будут наказаны, включительно до расстрела.

Приказ № 2 — Оружие доставить 28 и 29 мая в следующие пункты: за Сосной при пожарной части — 28-го и на площадь Бабьего рынка — 29-го к 10 ч. утра. У кого его обнаружат путем повального обыска, будут расстреляны как контрреволюционеры.

Приказ № 3 — Бывшим унтер-офицерам от 20 до 25 лет и офицерам 20–40 лет явиться на учет…»

Доводилось до всеобщего сведения, что «Елецкий совнарком сложил полномочия лишь как орган высшей власти в уезде и городе, но продолжает административно-хозяйственную работу». Разъяснялось, что диктатура двух не противоречит принципу народовластия. До сих пор было 15 представителей народа, теперь их двое. Они диктаторы для народа.

Михаил Бутов воззвал: «Умрем! Раньше не знали за что, а теперь знаем».

Тогда же Елецкий уездный Совет крестьянских депутатов постановил созвать Чрезвычайный крестьянский съезд — 29 мая нового стиля.

В повестку дня входили пункты: текущий момент (на какие партии больше ложится обязанность по проведению социалистической революции, что может погубить революцию). Продовольственный кризис (кто виноват в продкризисе). Народное просвещение (что было при царизме, что есть теперь). О социалистической народной армии (задачи, почему она необходима, из кого должна состоять).

29-го крестьянский съезд собрался. В резолюции, принятой съездом, говорилось, что съезд «единогласно признал необходимость дать отпор германо-гайдамацкой загребастой лапе», выразил одобрение диктатуры двух, но, чтобы вынести мотивированное решение по текущему моменту, решил разъехаться, «как былинный богатырь, прикоснуться к земле, набраться сил, посоветоваться».

Меж тем в городском театре открывается митинг служащих и рабочих Ельца. Председатель, комиссар труда, говорит о текущем моменте. Немцы. Дать отпор. Выступает Иван Горшков. Валуйки у немцев. Там под нагайками работают по 16 часов. То же будет в Ельце. Надо создать армию. И принудительно, а не вольнонаемную, так как она слаба для войны. Буржуазию надо послать рыть окопы с лопатами, а деньги у нее взять для армии! Представитель от фабрики Черникина читает резолюцию о решимости защищать Елец. Представитель от мельниц: рабочие постановили Елец не защищать, так как у них нет хлеба и оружия. Представитель от молодежи Ельца призывает защищать Елец, чтобы не попасть под гнет. «Те, кто высказался против защиты, не наши отцы, а подлецы!» Предлагают вынести общую резолюцию. Одни кричат: «общую!», другие — «по организациям!». В зале беспорядок. Председатель закрывает митинг.

Заседания съезда возобновились второго июня, причем происходили уже совместно с представителями профсоюза и партий. Единогласно приняли резолюцию о подчинении всероссийской мобилизации. Вторым вопросом обсуждали народную диктатуру.

Колхозник-пенсионер Николай Антипович Волобуев, дальний родственник моих елецких знакомых, рассказывает:

— Предатели и с ними подпоенная свора подняли скандал: думали, что они на сходе и возьмут верх, если у них глотки крепче. Однако, как всякие предатели-иуды, они оказались трусами, и, едва председатель пригрозил воспользоваться своими полномочиями и вызвать силу, чтобы водворить порядок, тотчас же вся куча хлынула в дверь и показала пятки под общий смех…

После этого, сообщает елецкая хроника, оставшиеся, ввиду своей многочисленности, признали себя правомочными и при нескольких воздержавшихся приняли предложение фракции большевиков.

Так как «острая опасность со стороны немцев и гайдамаков миновала, а принудительная мобилизация проводится во всероссийском масштабе из Центра, коллегию диктаторов упразднить, передав всю полноту власти уездному Совнаркому, которому поручить создать малую коллегию для разработки планов и наивозможно большей продуктивности работы. Съезд предлагает СНК произвести беспощадную конфискацию капиталов буржуазии для содержания мобилизуемой армии и семей тех, кто с оружием в руках пойдет защищать революцию, предлагает принудительно мобилизовать всю способную держать в руках лопаты буржуазию для черной работы, рытья окопов и т. д. под наблюдением рев. войск. Произвести повальные обыски в городе и уезде с целью отобрания у буржуазии и кулаков оружия и излишка запасов продовольствия, дабы заставить всех и питаться и работать равно. Да здравствует Свобода и Равенство!»

Самозабвенность, с которой революционные ельчане стремились воплотить в жизнь провозглашенный ими лозунг Свобода и равенство, передает документ, изданный несколькими днями позже, в десятых числах июня 1918 года.

Проект обысков, выработанный ЧК города Ельца по обыскам.

«За последнее время по городу разнеслись провокаторские слухи, распускаемые темными личностями, что идут повальные обыски, отбирают все: и мебель, и одежду, и обувь, и самовары, и если две подушки, то одну берут. Отбирают серебро и золото, даже серьги и колечки, а у сопротивляющихся рвут с ушами и пальцами. Не так давно разнеслась молва о таких грабежах, и рабочие, ничего не разобрав, побросали работу… Дабы не получилось то же, что и в предыдущие дни, Совдеп постановил: обыски провести организованным путем, выделив из себя 5 членов и пригласив все профсоюзы и, кроме того, от каждых 100 рабочих по 1 представителю. Следовательно, обыски будут производить сами рабочие, а самого себя бояться нечего и себе верить можно. Вышеназванные организации выделили из себя лиц, назвавшихся «ЧК города Ельца по обыскам», каковая комиссия и будет руководить обысками под контролем самих рабочих. Призываем граждан отнестись спокойно к скоро начинающимся обыскам и довериться лицам, которых вы на это уполномочили. Лица, распускающие провокаторские и всевозможные грязные слухи, будут немедленно арестовываться, несмотря мужчины или женщины, и будут судиться по всей строгости революционного закона».

Дореволюционный Елец — это город, в котором царят хлебные перекупщики и оптовики всяческих рангов. Здесь был построен первый в России элеватор. Город торговал с Москвой, Ригой, Ревелем, Парижем. Годовой оборот кожевенного производства составлял свыше двух миллионов рублей. В городе имелись заводы клееваренные, мыловаренные, свечные, табачные фабрики. В Ельце и около него множество паровых и водяных мельниц, которые производили огромное количество самой лучшей отечественной муки. Немалую прибыль давала городу продажа кружев.

Короче, в восемнадцатом году у елецких большевиков были основания обложить городскую и уездную буржуазию единовременным налогом в два миллиона рублей. Летом того же года они собирают в уезде свыше шести миллионов пудов хлеба, половину которого отправляют в Москву и Петроград.

Еще 30 мая ельчане сообщают о начатой ими работе Владимиру Ильичу Ленину.

Собирая материалы об Александре Вермишеве, я встретилась с известным воронежским историческим писателем Николаем Алексеевичем Задонским. В августе 1919 года он, молодой поэт, комсомолец, жил в Ельце и работал в газете. Вот записанный им рассказ Андрея Христофоровича Бровкина, который был елецким комиссаром здравоохранения и одним из посланцев ельчан к Ленину.

В Москве ельчане попали сначала к Свердлову. Потом им был назначен прием у Ленина. Но они опоздали, потому что не совладали с московским транспортом того времени. Секретарь Горбунов не хотел их пускать, потом сжалился и пошел доложить. Владимир Ильич все-таки согласился их принять. Случившийся поблизости В.Д. Бонч-Бруевич, которому они поведали, зачем пожаловали и какая приключилась незадача, напутствовал их, чтобы переходили сразу к сути, экономя время вождя. Вот Ленин перед ними. Делегаты потеряли дар речи, хотя Ильич был сама приветливость. Он несколько удивился, узнав, что они командированы елецким Совнаркомом, поинтересовался, кто председатель, какие посты в елецком правительстве занимают его собеседники. Второй из посланцев — А. С. Зайцев — был замнаркома земледелия. Ленин посоветовал Совнарком упразднить, заменив, как и по всей стране, Совдепом. Делегаты сообщили о намерении драться с австро-германскими войсками — оружия для обороны было много, не хватало только артиллерийских снарядов и горючего для броневиков. Владимир Ильич идею одобрил. Спросил, как обстоит дело в уезде с перераспределением земли и с культурными имениями. Бровкин рассказал о революционной решимости рабочих и беднейших крестьянских масс, о серьезности частнособственнической и кулацкой стихии в богатом хлебном уезде, о тех мерах, которые предпринимают елецкие большевики по подавлению буржуазии.

27 июня 1918 года, выступая на IV конференции профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов Москвы, Владимир Ильич Ленин сказал:

«Когда у меня были с докладом первый раз представители Елецкого уезда, я не поверил им, я подумал, что люди прихвастнули, но мне подтвердили товарищи, специально посланные из Москвы в другие губернии, что можно только приветствовать их постановку дела, подтвердили, что в России есть такие уезды, где местные Совдепы оказались на высоте задачи, сумевши добиться полного устранения из Советов кулаков и эксплуататоров и организовать трудящихся, организовать бедноту».

Заполночь возвращаясь из батальона, Александр набрасывал в блокноте короткие заметки, характеристики, записывал отдельные фразы и слова — что слышал и видел за день, — для памяти, для пьесы.

«Известия ЦК РКП(б)» № 4. Основная задача момента. Разъяснение народу правды о Колчаке и Деникине. Работа среди мобилизуемых. Прямая помощь армии. Отношение к военспецам. Борьба с контрреволюцией в тылу. Поголовная мобилизация населения для войны.

«Первая фаза елецкой истории восемнадцатого года — события вокруг крестьянского съезда. С Бровкиным о поездке к Ленину. Контрреволюционный мятеж в селе Аргамаче 6 июня восемнадцатого года. Убито 3 красноармейца при аресте одного из контрреволюционеров. Горшков рассказывает: восставших окружили, они не пожелали сдаться, ударила артиллерия, арестованные сознались, что их наняли за 6 рублей.

23 июня 1918 года ЧК по борьбе с контрреволюцией постановила расстрелять: бывшего жандармского ротмистра Суркова, бывшего городского голову Н.П. Ростовцева, фабриканта Парамонова, священника Тихомирова, инженера Карлина, ктитора церкви Заусайловой Федорова.

У Кандюрина: связь этих людей с Силантьевым?

По словам Кандюрина, все это кумовья, сваты, свояки и так далее. Короче, одна большая семья. Увы, это мало что дает.

В помощь голодающим детям Москвы — 500 пудов пшеницы, мед и горох. Батальону обеспечить погрузку.

Васятка. 16 лет. Елецкий беспризорник. Благоговеет перед печатным словом, восторг, что ни прочтет. Соображает в технике. Есть брат, Васятка жалуется, что непутевый.

Для пьесы. Кооператор Пантелеймон Сомов. Учет и отправка хлеба. В глазах застылый страх за детей, их у него трое, но страх метафизический, вообще за детей, всех. И ради счастья детей готов истребить миллион взрослых. Хороший механик. В кооператоры направлен по партийной путевке.

Хлеб не подвозят.

Второй из кооператоров Виктор Водохлебов. Добытчик… Увидел на подоконнике роскошные черникинские счеты и уже не мог от них оторваться. Играл на них, как афинский юноша на кифаре, и щеки его рдели. Шилов, тоже бухгалтерская душа, в конце концов не выдержал, отобрал счеты.

Восточный фронт — освобожден Златоуст.

Плахин Леонтий, кличка Шабан, что означает, неизвестно. Бывший слесарь. Механические мастерские в Туле. Сидел два года — за изготовление отмычек и ключей. Страстный картежник, в игре неудачлив. В прошлом месяце проиграл с себя все, оставили без трибунала под честное слово. Ненадежен.

Игру в карты надо запретить категорически.

Мост. Расчет по методу предельных состояний. Прочность, деформативность, трещинностойкость при самом невыгодном сочетаний нагрузок.

Ермилло Александр, 21 года, член РКП (б), утешение комиссарскому глазу, толковый, дисциплинированный. В армии ему нравится, говорит, сельской жизнью тяготился, даже окопы роет с удовольствием. Кажется, честолюбив. В батальоне уважаем.

Коварский Семен, член РКП (б), помкомвзвода, красавец, соперник Ермилло. Воюет с 1914 г. Энтузиаст, но говорит, что раньше был энтузиастом, а теперь стал скептиком и чувствует себя стариком в умственном плане. 25 лет. В чем его скепсис, неясно, при такой красоте и жизнелюбии.

В Ельце новый Пролеткульт. Им руководит тов. Щекин-Кротов.

Иван Горшков. Бывший председатель елецкого Совнаркома. Теперь — отдел народного образования. Жалуется на орловские «Известия»: издеваются, что он священников тащит в Красную Армию. Распропагандированный им дьякон рассказал, как пришел к атеизму. Орловцы не могут забыть, что он хотел выделения Елецкого уезда. По словам Ивана, отделяться от РСФСР они не собирались, это были кадетские штучки. Всерьез никто не верил. Но, если Деникин подойдет ближе, эти настроения возродятся снова. Обещал рассказать про елецких эсеров. После прошлогоднего мятежа они еще долго не могли успокоиться.

Горшков и Бутов назывались не только «народными диктаторами», но и «дуумвирами»!

Коротнев Юрий. Сын помещика-однодворца. Дрезгаловская волость, Елецкий уезд. Принес «Соху и молот», где написали об отце, что эксплуатирует 14-летнего пастуха, заставляя пасти коров с утра до вечера. Газета пишет: «У него сыновья в Красной Армии. Но им место не в армии, а рыть окопы. Вина в таком положении в простодушии и мягкосердечии крестьян. Не раз делали постановления о выселении помещиков, но порядка нет». Юрий огорчен, плачет. Отец стар и одинок. Любим всеми крестьянами. Коротнев — романтический мальчик. Поговорить с редактором «С и м.».

Поляков с Успенским отправились в Москву просить, чтоб на уезд снизили продразверстку.

В земотделе Михаил Бутов. Бывший «народный диктатор», из эсеров. Жалуется, что копают картошку, в т. ч. и наши. О елецких «самостийных» настроениях говорит неохотно, осторожничает.

Опять Горшков. Трогательная повесть про то, как ему, восьмилетнему, подарили «Сказки» братьев Гримм. Самый счастливый день, самая любимая книга. Возмущается: а сейчас интеллигенция (елецкая) книги жалеет, не хочет поделиться с рабочими и крестьянами. Он устроил собрание, чтобы пришли с книгами для деревни. Пришло 8 человек. Горшков: «Эх, российская интеллигенция!»

«Борцы за свободу». Воронов-Вронский. Это определенно тот, который бывал у Сашеньки Патваканова. Не говорил ли мне про него Мгебров? Послезавтра идем в театр.

Шилов утверждает, что старая армия воспитывалась в традициях аполитичности. Офицерство полагало себя в стороне от чьих-то (!) распрей с правительством, партийной борьбы и т. п. Был принцип: офицер — это прежде всего профессионал.

Сам-то он действительно профессионал-интендант, любые другие обязанности (вопросы, дела) его тяготят и раздражают. И все же человек он неплохой. Одинцов сложнее, хотя оба они какие-то нервные.

Завтра с Кандюриным о деле Силантьева».

Выступая на большом городском митинге в Железнодорожном саду, отыскал в толпе своих, видел, что слушают со вниманием и, кажется, даже гордятся, что он, их комиссар, может так говорить. Кто-то крикнул: «Давай стихи, комиссар!»

Он произносил слова «Присяги», ощущая: вот оно! — поэзия вышла на площадь и теперь уже с нее не уйдет вовек! Исполнилась мечта Саши Мгеброва и его собственная. Наивные слова «третье царство» обрели величественный, грозный и реальный смысл.

Приняли резолюцию:

«Мы, красноармейцы 42 зап. бат., собравшиеся на митинг в присутствии 2000 человек и заслушав ряд ораторов и докладчиков о международном положении и о дне 21.VII, который рабочие Англии, Франции и Италии решили объявить забастовку в знак протеста против вмешательства их правительств в дела Советских Республик: России и Венгрии, шлем братский привет рабочим Франции, Италии и Англии. Мы заявляем, что, крепко объединившись вокруг III Интернационала, не выпустим из своих рук оружия до тех пор, пока не сгинут враги рабочих и крестьян всего земного шара,

Да здравствует III Коммунистический Интернационал! Да здравствует международная революция!

В блокноте он записал:

«Удивительное чувство сопричастности. Все, происходящее в этот миг на земле, прокатывается через нас. Елец, и впрямь, черт возьми, центр мира? Похоже, на митинге все испытали это ощущение. Восторженное чувство братства, хотя бы в течение одной минуты. Братства и единения. Да здравствует международная революция!

Воронежские говорят — заедный — товарищ по к.-л. делу, по артели, по заговору и т. п.»

VI

Вечерами сушились в казарме, ее приходилось подтапливать, сырость была неимоверная. Когда становилось теплее, Александр читал вслух газеты, рассказывал о положении на фронтах, в Москве и в Питере. Потом начинали расспрашивать комиссара, в каких тюрьмах сидел и когда победит мировая революция.

Ну что было им поведать? Нравились приключения, вроде того, что он, с винтовкой, гранатой, наганом, сыпанул жандарму табаком в глаза, выпрыгнул в окошко, пролетел через разводимый мост… Но главное, они всерьез хотели узнать его, Александра, биографию. Они открывали для себя новый мир, и им очень важно было понять, какие люди живут в нем.

Как же давно все началось… Студенческие беспорядки 1903 года, профессорский дисциплинарный суд, исключение из университета. Через год — ссылка по этапу в Тифлис за участие в нелегальной сходке. Петербургское жандармское управление предписывало тифлисскому не выпускать из виду беспокойного студента.

Он вернулся нелегально, а в конце лета 1905 года был арестован по делу тайной типографии на Ропшинской улице. В первый раз переступил порог одиночной камеры, написал первое тюремное письмо.

Александр — отцу. 15 августа 1905 г. С. -Петербург.

«Дорогой отец!

Пусть не прибавится к твоим многим печалям новое беспокойство при получении этого письма. Я раньше не хотел тебя извещать о моей грустной повести, думая, что все скоро разъяснится. Но дело, по-видимому, затянулось. В ночь с первого на второе августа я был арестован и с той поры сижу в одиночной вот уже две недели. При обыске взяли у меня две-три прокламации, номер газеты с описанием одесских событий, две шт. подпольных книг и мой финский дорожный нож… Хорошо, что я не привез с собой своего охотничьего ружья. Забрали также всю писаную бумагу. Если ты вспомнишь мою слабость к письмам и писаниям, то поймешь, сколько писем и бумаги нашлось у меня…»

Последний раз посадили в «Кресты» за пьесу. Квалифицировали как государственное преступление, подрыв устоев, призыв к сокрушению строя. А она была счастьем и несчастьем его жизни. Счастьем, потому что чувствовал — найдено! У нас другая теория пространства и времени, мы существуем в иных мировых установлениях. А несчастьем потому, что знал — это уже серьезно. Пьесу о девятьсот пятом годе не простят. И принадлежность к партии им известна. Саркис Лукашин требует: никакой литературы, пока не свершится революция! А ты горишь на литературе. Оставь пьесы.

Не оставлю! Я знаю лучше. И стреляю хорошо. Пьеса — такое же оружие. Выбор оружия остается за мной.

Александр — отцу. 26 апреля 1909 года. СПб. Тюрьма.

«Родной мой батько!

…Ну-с, о своем настроении могу пока похвастаться даже пред самим собой: такого хладнокровия в себе я, ей-ей, не ожидал. Глядя на многие вопросы с точки зрения истории и вечности, мне кажется, можно много и много просидеть. Лишь бы горела звездочка впереди, лишь бы была цель и вера в силы свои, лишь бы знать, что заключение не вечное — с книгами, с мыслями много можно просидеть, лишь бы здоровье было, и, держа себя в руках, не тратить нервы на пустячки.

Тюремный день заканчивается. Сперва пробежали по длинным балконам в несколько ярусов с выкриками: «Кипяток! Кипяток! Кипят-о-к!» Вроде как в Доме предварит, заключения в 80-х годах: «Газ тушить, газ тушить»… Где-то далеко начинается, растет, доходит до двери камеры одиночника и бежит дальше, умолкая, замирая вдали. Затем разнесли ужин. И стало вдруг тихо-тихо. Внезапно над головой в потолке зажглась лампочка (электричество). Да-с! Наука двигается вперед, двигает технику, и сыновья сидят при электричестве… Через час, должно быть, начинается (часы мои мирно отдыхают в цейхгаузе) вечерняя молитва, пропоют внизу (я в 3-м этаже, а если считать и карцеры, то в 4-м), и опять тихо. В 9 часов звонок и опять за дверью пробегут шаги, и свет погаснет. И так каждый день. Встаю в 5 час. утра, как полагается (могу, конечно, спать и дольше, т. к. койку у политиков не поднимают на день)…

Книги у меня есть, и я готовлюсь к экзаменам, которые думаю сдать после выпуска моего, немедля выехав в Юрьев…

День пока течет незаметно, и иногда не успеваешь выполнить всего порядка намеченного дня. Должно быть, это странно со стороны, но сие есть факт. Нечто любопытное замечаю и в следующем — мне кажется, что я отсюда, из Крестов, не выходил, лишь переменил номер камеры. Как будто я здесь всегда и все время сидел…

А за решеткой уже начались белые ночи, я так их люблю! Прошлое лето я их проводил на душистом ковре скал, покрытых мхом и соснами… И утро встречал на дымящемся озере и махал фуражкой восходящему солнцу. Какой контраст…

Все обойдется хорошо и все к лучшему. Еще одна страница книги судеб для меня перевертывается, и я вижу, что надлежало мне перешагнуть. Много ли листов в ней, много ли содержания, хотелось бы знать, но лучше, что не знает этого человек…

Равновесие возможно тогда, когда есть связь с жизнью…

Ну, до свиданья; до утра погасили свет, остановили меня в самом патетическом месте, но я не сержусь…»

Александр — отцу. 23 августа 1909 г.

«Дорогой батько!

Спасибо, что вспомнил… Твои мечты об амнистии заставили меня улыбнуться горькой улыбкой — не за себя, не за свою шкуру, а за те сотни тысяч россиян — матерей, отцов, дедов, сыновей и дочерей, которые ждут ее месяцы и годы… Эти слухи об амнистии вспыхивают не раз и мчатся по всей стране, питая упавших духом как пленных, так и матерей. И вот, слыша от тебя об этой (безнадежной) надежде, которою ты хочешь меня подкрепить, я улыбнулся… Что мне амнистия, если она даже бы и свалилась с неба и выпустила бы таких «преступников», как я. И я тебе чистосердечно говорю — мне такая амнистия не нужна, она только больнее ударит остальных, кто в ней действительно нуждается.

Конечно, выйти на два-три месяца раньше… Но желчь с языка не смоешь стаканом воды. Да и вообще амнистии никакой быть не может… Но так как организация комиссий для экспертизы «достойных» быть выпущенными и «недостойных» должна занять порядочно времени, то, бог даст, твой сынку без всяких милостей и подачек досидит свой срок… Судя по 906 году, оные дороже обходятся самому. Тюрьмы у нас будут всегда полны…»

Он рассказывал красноармейцам все подряд, без начала, без конца, так, как ткут, не заканчивая узора, армянские пеласы.

Снаружи шумит дождь, где-то скачут казаки, черное поле, колеблемый ветром огонь — точка, затерянная в беспредельном пространстве. Тишина, иногда шквалом пронесется собачий лай, и снова тихо. Такое ощущение, что земля обезлюдела, только они остались и сидят здесь.

…Сколько раз он ездил в Финляндию, налаживал связи и доставлял оттуда нелегальную литературу. У него был специальный костюм для этих вояжей, «костюм приличного господина», и соответствующие добротные английские чемоданы, которые ему давали товарищи, давала Леля. Чем лучше чемодан, тем больше доверия его владельцу. Он пользовался так называемым круговым билетом на два месяца (25 % скидки) — удобно и выгодно, если путь не менее 600 километров. Серьезное везение состояло в том, что Набоб, Сашечка Патваканов, построил дачу в Териоках и, стало быть, помогал организации самим фактом своего беспечного и бездельного существования петербургского барина, который постоянно стремится на природу, но непредвиденные обстоятельства вынуждают его к немедленному возвращению в город… Зато Сашечка заводил на вилле бесконечные ремонты и переустройства и, как шутила тетя Наташа, зарывал свои деньги, полученные из земли, обратно в землю.

Но все же двухэтажная, вся в цветных стеклышках и башенках дачка-игрушка стояла в сосновом бору, источая запах нагретого смолистого дерева и пирогов с ревенем и малиной. Пироги виртуозно пекла Сашечкина кухарка, она же его нянька, — он поразительно умел всех женщин превращать в нянек, — финка Изабелла, фигура существенная, ибо ее муж был местным приставом, не забывшим, как в 1905 году он прятался от бунтующей толпы в Сашечкиной петербургской квартире — просто-напросто просидел трое суток у Изабеллы на кухне, поглощая ее пироги и Сашечкины ликеры.

Именно на станции Териоки производился таможенный досмотр, и Александр постарался, чтобы таможенники знали, чьей семьи он достойный представитель.

— О-о, хэрра Патфаканофф сукулайнэн (родственник). Тайтэйлия (художник, артист)! Хювя пяйвя (добрый день). Куйнка войтта? (как ваше здоровье?) — ласково и вежливо приветствовали они его.

— Кийтос кюсюмястя, — отвечал он. (Благодарю вас.)

— Иякя хювясти! — говорили таможенники. (Честь имеем кланяться.)

Это толстуха Изабелла, королева ревеня-рабарбера, и ее пристав определили Александра в артисты, а к артистам финны относились особенно и уважительно, — сами все были участниками хоров — мужских, женских, смешанных, музыкантами, танцорами, мелодекламаторами.

На даче в подвале он оставлял литературу, если ее скапливалось слишком много. Сашечка, ясное дело, в восторг от этого не приходил, но гордость не позволяла обнаруживать страх, плюс божественное легкомыслие — пронесет, отопремся: «Аллах биллир, нычево нэ знаим, вах-вах, кто нам подложил, вах-вах, нэхороший человек, спасибо бомба нэ подложил». Изобразить восточного дервиша, тифлисского кинто — это Сашечка отлично умел. Но Саве и сам осторожничал, берег дачу-явку, используя для запутывания следов в Териоках гостиницу или театр, который в летний сезон 1912 года арендовала студия Мейерхольда. Снимали также огромную дачу — заброшенную, с большим парком, где жили коммуной. Среди них Мгебров. Милый Мгебров пребывал в своем обычном (за редкими исключениями, когда происходили спады) вдохновенном романтическом полете. Мгебровы-старшие поселились неподалеку, держали открытый дом — актеры любили у них бывать, все вертелось-кружилось, неслось куда-то в ожидании, предчувствии… В предчувствии искусства. И революции. Про Мгеброва говорили, что он ходит по морю, аки по суху. В начале лета разыгралась страшная трагедия с талантливым художником Сапуновым, он не прошел по морю, утонул. И хотя ужас этой смерти коснулся всех, сезон продолжался, а Мгебров переживал еще и великое чудо великой любви к Виктории Чекан, также состоявшей в труппе театра. Великой конечно же, другой-то и быть не могло, у него все только великое. Такой он был человек. Тем более огорчало Александра, что он не мог тогда принять предложений Мгеброва писать для них. Не только не стал писать, но нередко вынужден был уезжать, не досмотрев представления. Потом приходилось придумывать извинения, оправдания, и Мгебров прощал ему то, чего никогда не прощает артист. А он, Александр, не мог сказать правды, не имел права, да и не хотел усложнять и без того сложную Сашину жизнь. И хотя делал по возможности все как полагается: таскал Виктории охапки роз и коробки конфет, аплодировал как безумный, — все равно испытывал чувство огромной неловкости оттого, что снова уйдет с «Поклонения кресту» Кальдерона, где Мгебров играет пламенного разбойника Эусебио.

Он не был в большом восторге от католического мистицизма Кальдерона и условных ширм Мейерхольда, но все же териокский театр ему нравился — скопление талантов удивительное и энтузиазм потрясающий, котел кипящей фантазии. Браво! Но, черт возьми, они эстетничали. Сколько изысков, высокомерия и всяческой зауми. Какая особенная тонкость и отсутствие простоты. Нет, от них попахивало декадентством, он отказывался считать последним словом искусства их импровизации, пантомимы, игру рук, музыку стиха, театр масок, воспевание бессознательного. Милые, талантливые, но дети, дети! И декаденты. У Мгеброва даже походка была декадентская. Они олицетворяли то, с чем Александр рвал, от чего уходил, порою мучительно, потому что многое его с ними связывало. Без них он даже скучал, но с ними скучал еще сильнее.

Итак, Териоки. Его маска — театрал, немного эстет, но вместе с тем занятой, деловой, энергичный человек — правовед, могущий дать полезный юридический совет. Конечно, существовал классический тип столичного адвоката вроде патрона Дубосарского и подобных столпов общества, на них он мало походил, не хватало степенности, бобровости, палки с набалдашником. Но, как известно, новые времена — новые песни… и новые адвокаты.

Неоднократно ездил в Финляндию с Карлом Ризелем. Тогда-то, веселясь, — все ладилось, — они посылали Леле Бекзадян и Фаро дурацкие открытки насчет зуба бизона, которые означали, что операция прошла по плану, задание выполнено, чемоданы целы и невредимы и они, грешные, тоже.

К великому несчастью, в это время выслали из Петербурга Климиных-Поповых и транспортировка литературы усложнилась.

Про Климцных-Поповых — тоже целая история.

Отбывая в Елец, Александр расстался с Леоном Поповым, с которым очень сблизились во время короткого пребывания в Серпухове, где Саве дожидался назначения, а Попов, будучи председателем Красного Креста и членом Всероссийской эпидемиологической комиссии, налаживал работу госпиталей, бань, санпропускников — нарастала угроза сыпного тифа. А с прелестной его сестрой Еленой и ее мужем Борисом Климиным Александр познакомился еще в 1905 году. Борис Климин, как и Александр, учился на юридическом факультете, Елена — на медицинском. Все вместе они работали в революционных рабочих кружках.

Борис Климин был сыном Иннокентия Федоровича Климина — одного из деятельных участников нечаевской «Народной расправы». Отец отбывал заключение в казематах Петропавловской крепости, где просидел три года, после чего был сослан на пять лет в Сибирь. В 1877 году он нелегально вернулся в Петербург, был снова арестован и привлечен к суду уже в качестве участника «процесса 193-х». После суда был заключен в Шлиссельбургскую крепость, в которой провел около двадцати лет.

Александр любил бывать в их доме, музыкальном, гостеприимном, который был вместе с тем как бы средоточием революционно-демократической традиции прошлого века. Александр готов был без конца слушать рассказы деда Иннокентия о народовольцах, о Вере Фигнер, о Морозове, сестрах Любатович. Всю свою жизнь Климин оставался верен идеям социализма, помогая всем преследуемым, и в 1905 году давал у себя убежище революционерам.

Когда Бориса Климина выслали в Сибирь, вместе с ним выслали и Елену. В ссылке она потеряла мужа и детей, умерших от истощения, — совсем крошек. До семнадцатого года Елена оставалась в Енисейской губернии, на вольном поселении, под присмотром полиции. После революции возвратилась в Москву, стала работать детским врачом. Александр в 1918 году, будучи в командировке в Москве, навестил ее — она жила на Арбате; ему хотелось ее обнять. Он увидел седую, суровую, измученную, но по-прежнему мужественную, не сломленную Елену.

В июне 1919 года Леон Христофорович Попов выехал на Восточный фронт. В городе Ишиме он организовал госпиталь и, спасая жизнь других, сам заразился сыпным тифом, 15 декабря 1919 года скончался. Над его могилой, на обелиске высечены слова: «Дело нашей партии было делом всей его жизни».

Спустя пятьдесят с лишним лет газета «Правда» за 29 августа 1971 года напечатала короткое сообщение, поступившее из Белгород-Днестровского Одесской области, некогда называвшегося на турецкий лад Аккерманом.

Публикация называлась «Комплект «Искры». Она повествовала о том, что при ремонте дома № 16 по улице Пушкина рабочие Г. Шинкаренко и М. Котелков обнаружили на чердаке 24 экземпляра ленинской «Искры» за 1901 — 1903 годы.

Здесь же — отдельные оттиски статей газеты, многочисленные экземпляры рукописной и печатной социал-демократической литературы. Среди находок — проект Программы РСДРП, разработанный редакциями «Искры» и «Зари» в 1902 году, работа Карла Либкнехта «Пауки и мухи», рукописные листовки студенческого совета университета в Одессе, чьи-то личные вещи, блокноты, тетради с цифрами тайнописи.

Этот дом принадлежал жителю Белгород-Днестровского Христофору Попову, отцу Леона Попова, служил глубоко законспирированным перевалочным пунктом транспортировки из-за границы и распространения в стране ленинской «Искры» и другой революционной литературы.

Тревожными елецкими ночами Александр лежал без сна, несмотря на физическую усталость, а может быть, из-за нее, и тоненькая, едва различимая дорожка протягивалась в освещенный дуговыми фонарями Петербург десятого — тринадцатого годов. Дамы в огромных шляпах, в песцах и соболях, бледные лица под вуалью — пили уксус, чтобы побледнеть, чтобы была лунноструйность, змеиность.

Лунные феи прелестны на Невском и на Большом проспекте Петроградской стороны. Сияющие витрины, пряный запах цветочного магазина «Эйлере». Ресторан «Доминик» на Невском принимает гостей всю ночь. В четыре утра на Сенной открываются извозчичьи чайные, где подают яичницу с обрезками и водку в чайнике с отбитым носиком. Ночью на Мытнинской набережной уличный торговец продает сардельки, они плавают в ведерном тульском самоваре. На Большом проспекте, недалеко от дома Александра, на другой стороне, кабак Чванова, «Слон» на Загородном, специально для тех, кто любит проплеванные и прокуренные злачные места.

По ночному Петербургу его Вергилием — Сашечка Патваканов, сумевший стать самым петербургским петербуржцем. И потому пирожные только от Кестнера, фрукты у Квинта-Сенкевича, а бриться надо ездить к Молле, египетские папиросы курить из эмалированных мундштуков, купленных у Треймана. На лице у Сашечки рассеянная петербургская улыбка, и жизнь начинается в 11 вечера.

Копенгагенские лампы заливают петербургские салоны голубоватым светом. В салонах говорят о гибели «Титаника», смерти Стриндберга, об авиаторах и футболе, о том, что Вяльцева вчера в «Прекрасной Елене» с Парисом — Северским пела совсем не так хорошо, как прежде. Говорят о самоубийствах, в которых обвиняют декадентов, заводят граммофон и тангируют, как говорили тогда, и цедят зеленый ликер из узких рюмок. Призрачное, ночное существование, надломленное, мучительное, рожденное тоской и рождающее ее, манящее своей чувственностью, пугающее своей пустотой.

Он пытался узнать и этот Петербург, считая, что нужно ему как литератору изведать лабиринты столичного ада и рая. Был совсем глупый ишак с далекой глухой тропы, любопытный, глаза торчат наружу — аи, интересно. Блистательный обманный Санкт-Петербург! Александр скоро почувствовал нутром — соприкосновение с ним опасно. Он рвал светские связи, уходил, потом возвращался, снова уходил. Сашечка недоумевал, обижался. Они ссорились. Однако их роднило тифлисско-бакинское детство, и в конце концов он брал в трудную минуту у него деньги. Сашечка никогда не отказывал, хотя, бывало, кривил пухлые губы и шутил: «Мон шер, поклянись, что мои грязные деньги пойдут на чистые дела. Иначе, бляха-муха, не дам!» А он, Александр, зачем был нужен Набобу? Что-то вроде щепотки черного перца в жирном плове патвакановского благополучия? Нет, будем справедливы — Сашечка все-таки к нему братски привязан. Когда-то Александра занимала загадка их странных отношений. И перестала занимать, как перестало занимать и Сашечкино бытие — однообразное, пустое до ужаса. Изучать там нечего. Салонные сплетни? В них менялись только имена. Ресторации? Жрущий, пьющий, пузатый Петербург был Александру отвратителен. Ему казалось, что Сашечкина компания задалась целью съесть всех на свете рябчиков в сметане, а выпить… Великий аллах, сколько эти бездельники могли выпить! Их ничто не интересовало, не трогало, не заботило, они были прожорливы, но мертвы. Александр знал наизусть все их шутки и «экспромты», мог без труда воссоздать их безмозглую болтовню, только сомневался, что подобные перлы нужны литературе, как, впрочем, сами они — обществу.

А собственная жизнь становилась все сложнее. Климины-Поповы были не единственными, кого безжалостная рука выхватила из рядов. В четырнадцатом году посадили чуть не половину товарищей. Из ближайших — Авеля Енукидзе. Неимоверно трудно стало работать.

Вообще, всегда было нелегко. Жить, писать. Порой казалось, никто не понимает, чего он ищет в искусстве, в театре. Товарищи советовали не отвлекаться. Он стоял на своем, убежденный, что «ремингтон» — оружие наподобие пулемета.

Когда становилось совсем уж невмоготу, отправлялся бродить по городу. От его дома на Большом проспекте до речки Карповки и Ботанического сада десять минут ходьбы. До Аптекарского острова и «Аптекарского огорода», до оранжерей.

Он бродил вдоль речки Карповки, где петербуржцы детям гулять не разрешали, — место заповедное, лучше не соваться. Посреди города село — не село, какой-то кусочек Петербурга 1713 года. В каждом большом городе есть такое место, такой угол, который кажется возникшим черт знает как, черт знает почему. Откуда взялся? Но вдруг начинаешь понимать, что именно от него все здесь и началось, поэтому он такой родной. Со временем все кругом куда-то двинулось, а он остался как бы пустырем. Берег, жалкая трава…

Справа была казарма, слева — ограда. Пахло помоями, азалиями, тропиками и Кавказом. Из Карповки вылавливали трупы, а редкие дома на том берегу казались необитаемыми, и витали над ними духи речки Карповки; он их даже любил, хотя был человеком другого, горного ландшафта. А Карповка — болотная низина, чухонщина, будь она проклята!

Почему ему вспомнилось это? Когда жизнь кипела и работа кипела, не возникало никакой Карповки! Она появлялась в тяжелые времена, во времена реакции, одиночества, упадка сил. Но, хотя бывало очень трудно, он никогда ни о чем не жалел. В каком-то смысле, он счастливый человек: шел своею дорогой. Не раз появлялись возможности, которые его благородные родственники именовали «шансом». Твой шанс! Твой день! Бери! Он отказывался.

— Дон-Кихот! — кричали благожелатели, благодетели, покровители.

— Дон-Кихот, — хмурился дядя Христофор. — Партия твоя разгромлена, товарищи твои в тюрьмах, любовь не имеет будущего — опомнись!

— Ну-с, господин Дон-Кихот, сделайте ставку на нашу партию, и ваша будущность обеспечена! — говорил Дубосарский. — Париж стоит мессы.

И дядя, и Дубосарский, — они приятельствовали, — искренне желали ему добра. Но еще больше они желали добра себе и потому, дав ему пресловутый шанс, отвернулись. Не хотите — как хотите, дело ваше, сударь, продолжайте бесплодную борьбу с ветряными мельницами, а мы остаемся пить цинандали.

— Донкихотствуешь, — говорил ему дорогой папа, растерявшись от трудностей жизни, приустав от борьбы за свои зеленые леса и прозрачные реки, которые он хотел сохранить, а другие хотели истребить: он писал докладные — его выгоняли со службы.

— Дон-Кихот, — говорила иногда его Дульцинея — Леля Бекзадян. Ласково? Осуждающе? Этого он так и не понял.

Про болотных фей он, конечно, красноармейцам не рассказывал, а два вечера подряд читал свою пьесу «За правдой». Он помнил ее наизусть, хоть была она не так уж мала. Курьезный случай. Она была напечатана, затем запрещена, изъята из книжных магазинов, но имелась в тюремной библиотеке. Вероятно, отобрали у кого-то при обыске. И узник, арестованный за эту пьесу, получал редкое удовольствие, перечитывая ее, испещренную поощрительными заметками на полях — «хорошо написано», «верно», «долой тиранов». Поистине удивительное писательское везение! А подарена она была «Дорогому Васеньке от любящей Гали». Лежа на узких нарах, Саве пытался вообразить себе своих читателей, мысленно разговаривал с ними.

Сейчас они сидели вокруг него, слушали. Как замечательно слушали! А он играл, вдохновенно, мужские и женские роли, старика, рабочего. Никогда у него не выходило так легко и сильно.

«Сцена — на улице, перед «Отделом русских фабричных и заводских рабочих». По левую сторону, ближе к зрителю, выступает угол одноэтажного здания «Отдела». Забор. Чахлые деревья. Силуэты построек и фабричных труб. С правой стороны ворота, затем здание чайной. Дверь, ведущая в «Отдел», — в конце здания. Несколько фонарей. На крышах и по заборам — снег. Улица заполнена народом.

Голоса из толпы:

— Приедет батюшка, обязательно!

— Как не приехать.

— Ему, чай, всех надо обойти. Задержался.

— А как же не всех. И в разных концах города.

— Ванька, фь-ю-у! (Пронзительный свист.)

— Без благословения нельзя…

— Ванька, где ты?

— Здесь. У крыльца.

— Идем чаю попьем, замерз совсем.

— Н-да. Морозец.

— Какая погодка-то выдастся завтра?

— Надо быть, ясная. Гляди, небо какое чистое.

— Ильин путь виден.

— Сколько звезд-то. Говорят, что все это души. Как умрет человек, — так звезда и покатится.

— От них бородавки вырастают, если считать.

— Не напирай, ребята, ой, задавили!

— Пропусти-ка!

— Да куда лезешь? И так полно. Не продохнуть.

— Не приехал еще? Я думал — уже.

— А может, еще и угостят? Ха-ха!

— Верно слово.

— Оно не всем, конечно.

— Да, я тоже слыхал. На сорок человек приготовили.

— На шестьдесят.

— Ужин али обед?

— Обед.

— Ври, да не завирайся.

— Да посмотри на себя, куда тебя пустят с сапожищами твоими, паркет изломаешь.

— Чего горло дерешь? О депутатах говорю я, не о себе.

— То-то, о депутатах.

— Голова у попа не глупая.

— Чего?

— Прогулку затеял.

— Помалкивай там. Помалкивай… Знаем, вы из каких.

— Поди к фараону и доложи — вон на углу стоит. К награде представят.

— А чего мелешь?!

— Озверел народ, того и гляди, петуха в заводе пустют. Али лавки с хлебом разбивать начнут. А этот, не будь глуп, со смекалкой, крестный ход затеял… внимание отвлекает.

— Щас вышибем мы тебя отседова.

— А докажи, что не так.

— И доказывать нечего.

— Там любят комедию. Иконы разные, хоругвь, поп впереди. Рады будут, очень довольны.

— Поговори-поговори еще.

— Все говорят, а мне молчать?

— Слыхать, будто войска изготовлены.

— Пустое. За этакое не стреляют. Так, для порядка установили.

Шум. Из собрания кого-то выталкивают. Слышатся крики:

— Долой! Уходите отсюда!

— Не надо вас! Не надо, гони их…

Оттесняемые толпой, студент и две девушки что-то хотят сказать, но их заглушают возгласы:

— Не слушайте их!

— Пусть уходят!

— Здесь только рабочие и больше — никто!

Слышится пересвист.

Голоса:

— Назад!

— Стойте, стойте, ребята! Осади!

Группа рабочих полукольцом окружает оттесненных к воротам интеллигентов, впереди — Сидоров.

Сидоров. Товарищи! Не стыдно ли бояться людей, которые пришли к нам с верою, что здесь, в рабочей семье, их не обидят, дадут им свободно сказать: зачем они к нам пришли. Неужели мы будем их травить, как полиция?!

Голоса:

— Что им надо?

— Пусть говорят!

— Пусть уходят!

— Нет, нет, пусть говорят!»

Почему он писал так? Он объяснил это в письме к Ленину: «Опыт творчества на современную тему в разгаре боя». Мог ли иначе? Вероятно. Но не хотел. Хотел лишь так. Примитивно, наивно, скажете вы. И будете, неправы. Нельзя воспринимать его драматургию с позиций сегодняшнего дня. Пьеса, несовершенство которой откровенно представили предыдущие страницы, — это призыв к действию, крик боли, а крик не бывает эстетичным. Но чуткое ухо полиции услышало в пьесе Вермишева опасность. Ее запретили, изъяли из продажи, автора упрятали в крепость. Стало быть, в ту пору пьеса читалась не так, как читается сейчас. Повзрослев вместе с человечеством на семь-восемь десятилетий, да не совершим мы греха внеисторичности, не будем судить строго и высокомерно.

Муза Вермишева стремилась к опрощению, ходила босая, в бедной одежде. Она разговаривала низким стилем, обращалась к тем, кто и писать не умел и читал-то по складам — к серой массе, а не к образованному студенту. Она сама была студентка в 1905-м году. А в 1919-м стала комиссаром.

В 1907-м году первый вариант не понравился Мгеброву. «Ты повторяешь зады народных драм, Шпажинского и Потехина!» — ворчал он. Не увидел в его творении ничего нового. А ведь ради этого нового Александр и писал пьесу! Сразу, по следам событий, и каких событий! Кто из русских драматургов написал о народном восстании?! Да, много ненужных, тяжеловесных подробностей, да, монологи порою затянуты и литературны. Но разве не проглядывают из-за этих лесов очертания постройки совсем иной, какой до сих пор еще не создавали? У него не просто народная драма, у него революционная народная драма. Разница огромная. Хорошо, пусть драмы еще нет, пусть она взята только пунктиром. Но посмотрите, что делается вокруг. Как отвратительны все эти евреиновские «Красивые деспоты» и сологубовские «Победы смерти»! А чего стоит рышковский «Желанный и неожиданный» в театре Литературно-художественного общества. Стыд, пошлятина! Та литература, которой хочет он, Вермишев, будет противостоять распаду, она будет звать людей к революции, к борьбе за лучшее будущее. Как у Максима Горького в его новом романе «Мать». Такой должна быть литература!

— Все это только благие намерения, — отвечал на его тирады отец.

А дядя Ваня Вермишев советовал:

— Больше фантазии, у тебя мало воображения. Ты рабски следуешь натуре. Люди устали от мрака собственной жизни. Вот послушай, и я пишу о студентах, но какое отличие от твоего.

Дядя Ваня написал к тому времени около сорока пьес. Полузавернувшись для большего сценического эффекта в портьеру, он начинал:

«Стригал (студент). О-о! Душа моя полна иллюзий и художества. Мечты меня уносят далеко на юг. Там бананы, ананасы, кактусы, пальмы и величественные пирамиды. В шелковых шатрах бархатные ковры. Оттоманки возлежаний, кейфы воркующего кальяна, погружение в фимиамы ароматных курений, навевающих грезы таинственных призраков. Как вам это нравится?

Оля. Да… Ничего себе… Но…

Стригал (перебивая). Но рядом мраморные светозарные палаццо, где все изящество и блеск. И среди блеска царственной красоты властвует единственная женщина в мире. Прекрасная в воздушно-тюлевых покровах грациозных обнажений и златотканых туфельках на атласных ножках молодости, она утопает в пуховых подушках. Томные призывы светлого Эроса и обнаженные линии женственности неудержимо влекут смелого гондольера к формам граций и пластики, ажурно прикрытым благоуханием орхидей, магнолий, азалий…»

А племяннику леденил душу страх. Вдруг и его чтение вызывает у слушателей те же чувства, что и дяди Ванино? Неужто и ему к пятидесяти годам суждено сделаться лишь литератором-маньяком, завсегдатаем артистических уборных и участником театральных застолий? Нет, не бывать этому!

Но дядя Ваня был по-настоящему добр, обаятелен, умел, как ни странно, быть ненавязчивым со своей драматургией. Нежная дружба связывала его с Марией Гавриловной Савиной. Человек бескорыстный и прямодушный, он устроил у «Кюба», в отдельном кабинете, обед, чтобы представить племянника Марли Гавриловне. Желая Александру добра, он, пожалуй, несколько перестарался. Провозгласил тост «за подающего надежды драматурга», описал его детство как трудное, юность — как подвижническую и даже сумел намекнуть на нынешнюю деятельность, за которую молодой человек уже пострадал и пострадает еще. Дядя-то знал, как подступиться к Марии Гавриловне. А племянник сгорал от неловкости, был близок к тому, чтобы бежать. Но дядя гнул свою линию и перед десертом предложил собравшимся послушать фрагмент из пьесы племянника — вот ведь, захватил экземпляр с собой! Не нужно было этого делать. Не та обстановка. Лучше б дать Марии Гавриловне целиком, чтобы прочла спокойно.

Когда чтение окончилось, спутник Марии Гавриловны Анатолий Евграфович Молчанов, человек заметный — глава Русского общества пароходства и торговли и вице-президент Императорского российского театрального общества — заметил:

— В отрывке есть свежесть. Но он несценичен. Да и цензура этого никогда не пропустит.

Сразу — и светскость, и либеральность, но и практичность.

— Да, — печально кивнула Мария Гавриловна, — не пропустит

И заговорила о том, что, должно быть, занимало сейчас ее. Впрочем, не сейчас, всегда. Святое искусство, актерство — служение. Она не устанет повторять, что на сцене, как и в жизни, причина многих бед — отсутствие самоконтроля. Люди не умеют преодолевать препятствия. В искусстве это ведет к разрушению формы.

Вскоре беседа перешла на другие темы. Дядя Ваня, исчерпав себя в чтении, сник. Александр был здорово выбит из колеи. В тот момент не сомневался, что это подлинная катастрофа.

Назавтра дядя Ваня сообщил, что Саве произвел чрезвычайно хорошее впечатление на Марию Гавриловну, она приглашает его бывать у нее.

И он бывал в ее богатом хлебосольном доме. Мария Гавриловна неизменно была благожелательна, участлива, выражала готовность помочь. Когда он вышел из тюрьмы, интересовалась, что собирается делать, что пишет теперь. Однако про пьесу, первую пьесу, не поминала ни словом. И Саве своих пьес больше ей не показывал. Решил, что сначала достигнет в ремесле совершенства, а уж тогда покажет. Может быть, напрасно? Обиделся зря?

Да, четырех лет нет, как умерла Мария Гавриловна, а кажется, прошла вечность. Все другое.

Из елецкого блокнота:

«Завтра с Кандюриным по поводу заговора и дела Силантьева».

VII

Встречи с Кандюриным тоже сделались каждодневными и обязательными, и тот ворчал, вываливая перед Александром очередные кипы папок с «делами», помеченными 1918-м годом:

— Дотошный ты, комиссар. Далась тебе наша «предыстория».

— Без нее нельзя.

— А я думал, адвокаты больше красноречием берут. Не сердись, это шутка. Считаю, что мне повезло, я у тебя учусь. Признаю: наверно, так и надо — вглубь копать. Расскажи, что мы ищем теперь?

— Мне кажется, мы Силантьева покамест еще не знаем и не понимаем. Не знаем, как и чем он жил последнее время. Вот что главное! Посмотри, ведь этот человек в прошлом году, когда в уезде развернулась национализация, лишился всего. Какие-то капиталы, ты говоришь, у него в швейцарских банках. Допустим. Но сам-то он не там, а здесь. И все его колоссальное Имущество — мельницы, пакгаузы, зернохранилища, железнодорожное оборудование, фабрики и даже как будто бы здание театра — ему не принадлежит. Как пережил он это? О чем думал? До сего момента были, вероятно, мечты о Елецкой республике, о могуществе, о том, что центральная власть окажется слаба. Весной восемнадцатого года они, конечно, ожили. Брестский мир не состоится, придет немец, наведет порядок, вернет богатства прежним хозяевам и так далее… К лету и эти чаяния рушатся. Советская власть крепнет. Национализация идет полным ходом. Головка елецкой буржуазии и ее присные арестовываются по подозрению в контрреволюционной деятельности, все кумовья и сваты Силантьева. Их расстреливают, ему удается доказать факт филантропической помощи эсерам. Он на свободе. Ни кола ни двора…

— Двор-то оставили, двор, огород, часть дома. Но ты продолжай, я понимаю, что в сравнении с прежним это нуль.

— Вот именно. Я и пытаюсь представить себе, почему Силантьев не уходит. Уйти ведь нетрудно.

— Смирился со своей участью? — предположил Кандюрин. И сам себя опроверг: — Нет, не таков был человек. Смиряться не умел. Жесткий, вспыльчивый. Боялись его. У нас еще один знаменитый богач был, Заусайлов. Его в шестнадцатом году голодные бабы работницы вальками убили, когда он с речки шел из бани. Потом у нас все говорили, что, дескать, к Силантьеву они подступиться не осмелились бы…

— Видишь, кто-то осмелился.

— Времена изменились. Да и сам он, может, изменился? Понял, что революция — реальность. Копался человек у себя в огороде, обрабатывал землю собственным трудом. А я его к заговору припутываю. И тебя в смущение ввожу.

— С какой стати было тогда его убивать? — возразил Александр. — Капиталы и семья в Швейцарии, сам в огороде. Не вяжется одно с другим и с третьим. Может быть, все-таки он не переменился, а затаился? Чего-то ждал? Чего конкретно он мог ждать летом восемнадцатого?

— Левоэсеровского мятежа? — догадался Кандюрин.

— Верно. Он помогал эсерам… Его ближайший помощник Малов принадлежал к эсеровской партии…

В своем елецком блокноте Александр помечал: «Левоэсеровскии мятеж. Фаза вторая елецкой хата-балы[3]».

Левоэсеровскии мятеж. III съезд партии левых эсеров, состоявшийся 28 июня — 1 июля 1918 года в Москве, постановил «выпрямить линию советской политики». Съезд высказался против создания регулярной Красной Армии, вынес резолюцию о борьбе против продотрядов и комбедов. Лидеры левых эсеров открыто выступали против ленинского плана социалистического строительства, развития социалистической революции в деревне, призывали к насильственному изменению политики Советской власти. Главным камнем преткновения был Брестский мирный договор. По мнению лидеров левых эсеров, необходимо было сорвать договор и вызвать со стороны Германии карательные меры. Эти меры явились бы стимулом для народного сопротивления. Злодейский, адский план! «Наша партия, — говорила неистовая Мария Спиридонова, — должна взять на себя, товарищи, все бремя восстания, на которое мы будем звать все массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать. Только через восстание мы в состоянии будем одолеть то, что идет на нас».

Резолюция левых эсеров, предложенная на V Всероссийском съезде Советов, — о недоверии Советскому правительству и расторжении мирного договора с Германией — была съездом отвергнута.

ЦК партии левых эсеров счел «возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма».

Вопреки увещеваниям здравомыслящих, левые эсеры 6 июля подняли мятеж, дабы «положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира».

Поддерживавшие свой ЦК левые эсеры были исключены из состава Советов. В партии левых социалистов-революционеров произошел раскол.

Елецкий делегат на V Всероссийском съезде Советов Иван Горшков рассказывал Александру:

— Среди левых эсеров было какое-то особое настроение. Чувствовалось, они прилагают все старания сорвать съезд и навязать народу войну с Германией вопреки воле большинства. Наши елецкие эсеровские делегаты, Наталья Рославец и Михаил Бутов, не были согласны с политикой своей партии, выделились в особую группу и голосовали вместе с нами, большевиками. Мы заседали весь день, а к вечеру стали распространяться тревожные слухи. Об арестах и убийствах. Мы с Наташей пошли пить чай, но у выхода нас не пустили…

Однако вечером левоэсеровская фракция съезда Советов была арестована в Большом театре, а к двум часам следующего дня авантюра пришла к своему финалу.

Елец был объявлен на осадном положении восьмого июля, снято оно только четырнадцатого. Левых эсеров в городе насчитывалось немало, как и сочувствующих им, но на открытые выступления в поддержку мятежников они не решились.

Рассказ Николая Антиповича Волобуева, который был делегатом Елецкого уезда на губернском съезде Советов в Орле:

— Я был послан на губернский съезд в Орел. С четвертого числа съезд был перенесен на шестое. Но делегаты собирались очень медленно. Я справился в клубе коммунистов, когда откроется съезд. Не знают. А между прочим, везде красуются плакаты левых эсеров. Только восьмого начался съезд. Повестка о текущем моменте и доклад губернского исполкома. Вдруг получается телеграмма из центра о мятеже левых эсеров. Было решено, что все товарищи, присутствующие на съезде, должны выразить свое определенное отношение к этому факту. Но никакого ультимативного решения собрание не вынесло. И крестьяне, утомившись, стали разъезжаться. Мы, говорят, телеграмме не верим. Так бились два дня и все-таки определенно не высказались. Перешли к выборам губкомиссии. Большинством четырех из шести взяла перевес сторона крестьян, во главе которых стояли левые эсеры. Но в общем определенного ничего не было. И голоса на съезде разделились. Президиум решено было составить из четырех коммунистов и трех левых эсеров. Крестьяне настаивали провести одного беспартийного, но это не прошло. Когда узнали, что мятеж подавлен, лидеры эсеров сказали: будем защищаться вооруженной силой. А в городе было чуть ли не десять тысяч офицерства, которое в день получения известия о мятеже с ликованием гуляло по бульвару. А нас в Орле не любили. Считали, что мы хотим отделиться от губернии. По правде сказать, оно б и хорошо отделиться от Орла.

После подавления мятежа в беседе с сотрудником «Известий ВЦИК» Ленин сказал: «Преступный террористический акт и мятеж совершенно и полностью открыли глаза широких масс народа на то, в какую бездну влечет народную Советскую Россию преступная тактика левоэсеровских авантюристов… И если кто радовался выступлению левых эсеров и злорадно потирал руки, то только белогвардейцы и прислужники империалистской буржуазии. А рабочие и крестьянские массы еще сильнее, еще ближе сроднились в эти дни с партией коммунистов-большевиков, истинной выразительницей воли народных масс».

Но в Ельце оружие сложили не сразу.

В конце июля один из елецких эсеровских лидеров, некто Крюков, едет в Москву, где якобы встречается со Свердловым, Аванесовым и Бонч-Бруевичем, а затем беседует и с Лениным. Вернувшись в Елец, он рассказывает на экстренном заседании елецкой организации партии левых эсеров о своих беседах с руководителями государства. Говорит, например, что товарищ Ленин высказался в том духе, что он не считает народничество, которое ставилось во главу угла эсерами, обреченным на гибель. Идея не умирает. И народничество, дескать, всегда будет существовать. Острые грани между партиями сейчас стерты, и никаких теоретических расхождений не может быть. Вывод из этого для Ельца, говорил Крюков, тот, что народники имеют полное право на существование и коммунисты должны работать с ними в полном согласии.

Рассказ об этом заседании левых эсеров появился на страницах елецкой «Советской газеты». Елецкий большевик товарищ Гроднер был направлен в Москву для выяснения всех обстоятельств дела. Он доставил В.И. Ленину номер газеты с отчетом о заседании. Прочитав это сообщение, Ленин тут же отозвался на него «Письмом к елецким рабочим», которое было опубликовано в «Советской газете» 11 августа 1918 года.

«Долгом считаю заявить, — писал он, — что все это сказки и что ни с каким Крюковым я не беседовал. Убедительно прошу товарищей рабочих и крестьян Елецкого уезда относиться с чрезвычайной осторожностью к говорящим слишком часто неправду левым эсерам».

Вместе с письмом Ленина было опубликовано сообщение К. Гроднера, опровергающее измышления Крюкова о его беседах со Свердловым, Аванесовым и Бонч-Бруевичем.

— И Крюков решился на это сам или же кто-то его надоумил? — поинтересовался Александр, сам почти наверняка уже зная ответ.

Кандюрин пожал плечами.

— Полагаю, Малов. Его рука. И у наших эсеров было такое мнение. Мише Бутову Крюков однажды почти признался.

— Но тогда твой Малов наивен, как младенец. Неужели он мог надеяться, что такое сообщение в елецкой газете Москва не заметит. А ты говоришь «замечательный человек»!

— Но, видишь, на авантюру он все же пошел. И его послушались.

— Это даже не авантюра. Просто чушь! Что он сам говорит?

— Все отрицает, конечно.

— А Крюков?

— Крюков из Ельца убег.

— Жаль.

— Остается опять Малов?

— Он будет все отрицать, как и раньше. Я хотел бы поставить вопрос иначе. Ты сказал, Малова послушались. А мог ли Малов подвигнуть на эту авантюру Крюкова сам, без чьей-то поддержки?

— Он кого хочешь заговорит. Но ты имеешь в виду, что он один на такое дело не решился бы. Похоже.

— Кто же стоял за ним?

— Силантьев?

— Вот. Не он ли? Силантьев в июне восемнадцатого года знает о готовящемся левоэсеровском мятеже и ждет падения большевистского правительства. И эта его надежда рушится. Левоэсеры, спасавшие его, разгромлены… И все-таки он остается. Что-то его здесь держит.

— И крепко, — подтвердил Кандюрин. — Уж осенью восемнадцатого расстрелять его могли как пить дать, хотя бы в качестве заложника.

— Но вы его больше не трогали?

— Если честно, случая не представилось.

— И Силантьев этого не мог не знать.

— Еще бы, — хмыкнул Кандюрин.

— Ладно, давай еще думать, — сказал Александр. — Покамест у нас материала маловато.

— Насчет крюковской истории я все-таки наших бывших эсеров поспрашиваю.

— Только осторожней. И знаешь, заодно неплохо бы стороной выяснить, как часто Силантьев и Малов встречались за последний год. С осени восемнадцатого.

— Мы пытались. Мало толку. Попробуем еще… А за тобой, кстати, должок, комиссар.

— Насчет салона Воронова-Вронского? Должен перед тобой повиниться. Дела заели. Но я помню и даже нашел удобный предлог познакомиться с интересующим тебя персонажем.

Предлог был действительно удобный.

Состоялось посещение спектакля «Борцы за свободу», культпоход, — слово, тогда только входившее в моду. Театр во 2-м Советском саду считался летним, но был отделан по-купечески, с позолотой, завитушками, имелись даже ложи. Правда, грязь дикая, еще и от дождя. Билеты стоили в партер от 24 до 5 рублей, ложи на шесть человек по 130 рублей. Так значилось в афишах.

Батальону, однако, была сделана скидка, по 2 рубля билет. Командованию отведены ложи.

Открылся занавес, декорации были исполнены в кубофутуристической манере — нагромождение фанерных ящиков, обтянутых кумачом. Задняя кирпичная стена театра обнажена. Посредине стол, по бокам железные койки. На койках тифозные солдаты. Вокруг стола господа во фраках и цилиндрах — отцы города — Ельца — Руана. Первое действие было переложением одноактного фарса Мирбо «Эпидемия». Разоблачался цинизм денежных мешков, с французским изяществом протестовавших против кредитов на здравоохранение, в данном случае — на борьбу с эпидемией тифа, начавшейся в казармах.

«Эпидемии, — говорил актер, изображавший члена оппозиции, он же режиссер спектакля Воронов-Вронский, — представляют собою школы, необходимые и чудные школы героизма… Если бы не было эпидемий, где бы солдаты учились теперь презрению к смерти и пожертвованию собой в пользу родины?

Несколько голосов. Это правда… Браво!

Член оппозиции. Где бы они развивали в себе такое чисто французское качество, как храбрость?.. То, чего от нас требуют, есть узаконение трусости… Умирать — это их ремесло. Умирать — их долг. Умирать — их честь».

Во втором действии декорация являла собою те же кубы. Койки вынесены, на кубы накинуты черные покрывала. По верхним плоскостям расставлены: бронзовый канделябр, семисвечник, фарфоровый сервиз на серебряном подносе, картина, зеркало, икона. На кирпичной стене висели пустые золоченые рамы. Все это обозначало роскошное жилище эстета-антиквара. Появлялся вор. С ним слуга. Они складывали в чемоданы вещи, на шум выходил полуодетый обворованный. Вора играл тот же Воронов-Вронский — во фраке, в лакированных туфлях и белых перчатках. Завязывался непринужденный диалог.

Обворованный. С кем имею честь?

Вор. Мое имя, милостивый государь, оказалось бы, вероятно, в данный момент… слишком большим сюрпризом.

Вор льстил обворованному: «О, в наши времена стиля модерн вкус — такая редкая вещь… Я знаю в этом толк». Обворованный отвечал: «Я действительно вижу, что мы любим одно и то же. Это прелестно…»

Далее вор разъяснял свою философию.

Вор. Раз человек не может избегнуть этого фатального закона воровства, то было бы гораздо честнее, если бы он действовал откровенно-.

В третьем действии кубы вновь стали алыми, на задней стене появился круг, оклеенный золотой фольгою. Он изображал солнце, кубы — баррикаду. Вор под влиянием своей возлюбленной, некоей кружевницы, ставшей жертвой полицейского произвола, — в интермедии полицейский грубо тащил ее за кулисы, — оставил анархо-индивидуалистические взгляды и во главе восставших тифозных казарм бился с буржуями на баррикадах Греческий хор елецких нищих и беженцев, стоя на стульях в оркестровой яме, распевал:

Соха и молот — два друга воли

И знаменуют собою труд.

В них все спасенье от лютой доли,

Ведь в царство правды они ведут.

Соха и молот хотят жить дружно,

Но уничтожить их хочет меч.

Меч капитала! Ему так нужно

Народной кровью себя сберечь…

В финале появлялась черная фигура бывшего слуги, олицетворявшая теперь измену и клевету. Среди восставших начинался раскол, кружевница и бывший вор погибали.

Все это к Мирбо не имело ни малейшего касательства, скорее навеяно было Анатолем Франсом, роман которого «Боги жаждут» не так давно появился в русском переводе.

— А с вашим кузеном, неподражаемым Сашенькой, мы виделись последний раз в пятнадцатом году, когда я приезжал в Петроград после госпиталя, — дружески улыбался Воронов-Вронский.

Нет, они не были знакомы до сегодняшнего вечера, но слышали друг о друге. Воронов-Вронский приятельствовал с Сашенькой Патвакановым и учился с Мгебровым в артиллерийском училище.

Они шли ночным Ельцом домой к Екатерине Агламазовой, гражданской жене Вронского и примадонне его театра. Режиссер, обрадованный, что встретил человека, с которым было о чем поговорить, — вот уже пятнадцать лет они ходили друг подле друга, занимались одним и тем же делом и только чудом не пересеклись, — рассказывал о себе.

Окончив училище, участвовал в русско-японской войне, получил легкое ранение и георгиевский крест, вернулся в родные пенаты в самый разгар событий 1905 года. Бывшие гимназические приятели стали эсерами, занимались аграрным террором. Орловская губерния славится смелыми людьми! Он очутился в центре организации. Потом эмигрировал, жил в Швейцарии — покой, порядок, чистота, альпийские луга, булочки с кремом, женщины, толстушки розовенькие, — рай земной. Через два года потянуло домой: русский человек в раю долго не может. Швейцария нам не подходит. Полиции его подвиги остались неизвестны, он смог, презрев политику, всецело посвятить себя искусству. Скитался по провинции в тоске беспробудной. В двенадцатом-тринадцатом годах играл в Петербурге. Пригласили в Москву. Однако четырнадцатый год — снова фронт. Весной пятнадцатого был ранен и война его закончилась. Революцию ждал, предсказывал, трудности и жестокости его не смущают, наоборот, это очищение, в чем Россия нуждалась. В Ельце обрел, наконец, возможность делать театр, красивый, елецкий, демократический! Здесь он, слава богам Революции, не одинок, у него помощники — Екатерина Агламазова, актриса романтическая, неистовая, экстатическая, сейчас готовит новый репертуар — марсельезу и стихи Гюго, это будет сенсация. Семен Данилович Щекин-Кротов, теоретик современного театра, золотая голова, энтузиаст обновления театрального дела.

Неистовая, экстатическая актриса и энтузиаст шествовали чуть впереди, оступаясь на склизкой размокшей дороге и проклиная непогоду, но все-таки Щекину-Кротову удавалось вклиниться в монолог Воронова с собственным монологом.

Он только что вернулся из Москвы, а там в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое июля состоялось совещание, в котором участвовали все светила театральной России: Шаляпин, Станиславский и Немирович-Данченко, Садовский и Остужев.

Совещание намеревалось войти в правительство с предложением создать из лучших театров республики Ассоциацию академических театров.

Он не в восторге от идеи, но компромисс нужен. В протоколе записали, что интересы русской культуры требуют ограждения этих театров от всего, что может внести разлад и разрушение в их структуру или произвести распыление накопленных ими художественных, духовных и материальных ценностей.

Луначарский написал на протоколе: «Проект Ассоциации одобряю и приветствую». Задача была проста.

Они вошли в дом, похожий на миниатюрный музей. Японские гравюры, веера, зонтики, китайские вазы, фонарики и собаки Фу — хранительницы очага, индийские курильницы, чеканные кумганы и множество бамбуковых хлипких ширмочек и этажерочек.

Хозяйка пояснила, что покойный муж был не только торговцем мукой, но и археологом, путешественником и этнографом. Они провели свадебный месяц в Японии, и ее мечта — вернуться туда и еще раз увидеть Никко — город храмов. А мужа, вечная ему память, — она перекрестилась на репродукцию картины Уистлера, — съели дикари в Новой Гвинее.

Отец Екатерины Агламазовой, пышнобородый врач-невропатолог Илья Герасимович Граве, доверительно сообщил, что зять съеден не безвинными папуасами, а елецкими конкурентами-мукомолами.

Несмотря на поздний час, дом наполнялся людьми. Александр увидел и Шилова и Одинцова. Они приветствовали комиссара не очень весело, увы, играли в карты.

Александру не понравился их партнер, приземистый, крепкого сложения, лысоватый, с подстриженной бородкой, вкрадчиво-хамский, — военспец с пехотных курсов Дев Иванович Алексеев. Появились из-за ширм и Елизавета с Никольской. Елизавета оказалась сводной сестрой хозяйки, приемной дочерью доктора.

Военспецы удалились расписывать пульку, Елизавета, по обыкновению, молчала, но тревожно и тяжело становилось от ее молчания. Маргарита, птичка колибри, щебетала, чувствовалось, что единственное ее желание спросить о Серже, не видел ли его кто-нибудь.

Подали чай. Хозяйка, переодевшись в белое кимоно, затканное золотыми цветами и бабочками, изображала мадам Хризантему из романа Пьера Лоти — образ, повторенный на веерах и ширмах.

Повинуясь ее знаку, Щекин-Кротов возобновил свой рассказ.

Задача была проста — умиротворить «великих», чтобы они не мешали осуществлению большой театральной политики. В двадцатых числах он провожал Луначарского, Шаляпина и заведующего отделом петроградских государственных театров Экскузовича на беседу с Лениным. Он наказал им не забыть и о Ельце, тем более что Владимир Ильич в курсе елецких дел еще с прошлого года. У Щекина-Кротова нет сомнений, что правительство поддержит елецкий революционный театр.

— Вашими молитвами, — высокомерно заметил Воронов-Вронский.

Теоретик — само тщеславие — принялся рассказывать о том, что готовится Международная организация Пролеткульта, каковой он будет чуть ли не председателем.

Воронов-Вронский сказал, что эти амбиции ему чужды, он приверженец «театра для себя». По сегодняшней постановке Октава Мирбо судить не следует. Культура — отражение присущего человеку инстинкта театральности. Жизнь — непрерывный театр, актерами в котором выступают человек, народ, класс, государство. Театральным действом является все: кавалерийская атака, казни, пытки, сегодняшнее чаепитие. И картежная игра — показал он в полуоткрытые двери соседней комнаты.

К сожалению, мало кто понимает, что мы все актеры, только одни — на сцене, другие — в жизни. И почему нам немного не поиграть, почему мы так серьезны, мы так себе надоели! Он сам, Воронов-Вронский, очень себе надоел, а разве сидящие здесь не надоели самим себе и своим близким?

— Надоели! — согласился пьяненький Илья Герасимович.

— Мерси, — Воронов-Вронский поклонился. — Привнесем в жизнь немного театральности — вот к чему я призываю. Дело в сиюминутном, в перманентном театральном действе, которое и есть жизнь. Осознаем же это до конца и перестанем стыдиться нашего актерства. Нужно быть честным и естественным! Актерство есть естественность! Парадокс? Да, но в нем — истина!

— А теперь скажу я! — вступила Хризантема.

Они были похожи друг на друга: Рост, сложение, тонкая, узкая кость. Пусть она говорила не совсем то, что проповедовал он. Она могла даже противоречить ему, — все равно они были заодно — это читалось в их одинаковых азиатских глазах.

— Революция — праздник! — начала она. — Все выходят на улицу, все пляшут и поют. В школу можно не ходить, уроки не готовить. Все, что представлялось незыблемым от века и устойчивым, опрокидывается легко и чудесно. Наш Елец становится сказочным городом. Как у Гофмана. То, что еще вчера было серьезным и важным, сегодня нелепо. Как можно уважать какие-то там устои, они так просто рушатся! Революция — это сказка! Революция-это свобода, открывающая душу вещей, преображающая мир!

— Умница! — одобрил Щекин-Кротов. — Революция — великое театральное, соборное действо, которым режиссирует ее величество историческая необходимость.

— Но революция не только праздник, — возразил Александр. — Она неотделима от тяжелой, черной работы. Она порой мрачна, порой трагична, она еще война и борьба, и часто никак не влезает в рамки эстетических категорий.

— Вот-вот, а им главное в гимназию не ходить: и казенная плоха, и Павловского не годится, — подхватил доктор. — Какие на почве обыкновенного лодырничества вырастают пышные доктрины. И какие есть мастера доктрин… А с другой стороны, как невропатолог, я всегда понимал, что господствовавшая система образования пагубным образом воздействует на юные души. Она их ломала и калечила, сколько было трагедий, подлинных трагедий… У моих друзей сын, очень талантливый юноша, даже сделался анархистом. Он, кстати, был мужем покойной сестры вашей хозяйки. Эйхенбаум-Волин. Для его родителей было большим ударом, когда он бросил университет и занялся… Вот чем занялся, я никогда не мог понять, хотя даже читал одно его письмо, где он объясняет свой поступок и свое кредо. Не понял, не понял. Все о свободе, а что за свобода такая?.. Что за профессия — анархист?.. Мог быть профессором, мог быть поэтом, стихи писал недурно. Извольте судить сами.

И ставши в позу старомодного чтеца-мелодекламатора (вот откуда у дочери сценическое дарование!), старый доктор прочел:

За стон любви твоей я полюбил тебя!

За муку слез твоих над муками отчизны;

За ненависти яд, за пламень укоризны -

За то, что убивать ты шла, любя…

Я полюбил тебя за то, что ты — нежнее

Сиянья звезд в тиши ночной,

И что не встретил я другой — тебя сильнее;

Как ты — неумолимой и стальной.

Александр повстречался с Волиным, когда тот только что оставил университет, чтобы заняться самообразованием.

— Я похож теперь на каторжника, получившего свободу каторжника, и пользуюсь этой свободой горячо и страстно! Я резко сломил жизнь надвое и одним ударом порвал со всем старым! Я сбросил с себя цепи подневольного труда, цепи лицемерия, пошлости и рамочной жизни! В результате почти двадцати двух лет жизни — свобода, мною самим взятая, свобода полная и сильная, плюс работа мысли и чувства, плюс пропасть страданий и пучина радостей. Но все, увы, пока бесплодно! Это свобода и сила голого человека!

Волин излагал, точнее, выкрикивал свои идеи, его слушали молодые люди, которым не хватало смелости поступить; как он, хотя волинский бунт щекотал им нервы.

— Что может сделать голый человек, — вопрошал Волин, — будь он даже идеально свободен и силен!? Никуда он не покажется и ни за какое дело не сможет взяться, пока не оденется! Меня «одевали» четырнадцать лет: дома, в гимназии, наконец, в университете. Платья были дорогие и притом изношены и ветхи до крайности, еле-еле держались на моих слабеньких плечах, жали и теснили, коробились, причиняли невыносимую боль. Платил я за эти дивные одежды собственной молодостью и кровью! Шутка сказать — все отрочество и вся юность ушли на одно только «одеванье»! Ремесленники-портные под разными фирмами: «учителей», «учительниц», «профессоров» — были возмутительные существа: резали по живому, нисколько не стесняясь, да еще себя же похваливали; материал употребляли самый старый и дешевый, а цену требовали невыразимо высокую, подчас прямо-таки всю жизнь за платье! А уж ум-то, личность, душу — это все само собой!.. В гимназии так прямо и говорилось: личностью не хочешь платить — ходи голым, мы других «одевать» будем! И вели добрые мамаши бедных детей «одеваться» к этим портным! В университете было, правда-, несколько полегче: цену сходнее брали, меньше крови требовали, и за то спасибо! Но уж зато и лицемерили же господа портные тут, ужас! Нанесут лоскутков и уверяют, что целое платье выйдет, и настолько будто бы приличное платье, что, надев его, и в люди показаться не грех… Ну вот и меня рядили и так и этак, и в результате всех этих «одеваний» осталась на теле, как и у всех, какая-то пестрая, дырявая и нескладная рубаха. И в этом шутовском наряде после всех неописуемых мук хотели меня пустить в жизнь, не сообразив того, что мне будет просто-напросто совестно!

Александр ушел домой с ощущением, что все как будто бы вполне прилично, даже папаша классически поругивает легкомысленную дочь, кстати, похоже, милый, естественный человек. Таких философов можно встретить в Тифлисе, в Баку.

И в то же время что-то смущало. Мадам Хризантема чуть умнее и образованнее, чем обычно такие Хризантемы бывают. Хрупкое создание, гейша, крошечные ручки, нежный голосок, но за этим мерещится тренированная спортивная барышня, каких он видел в Финляндии зимою с голыми коленками на финских санях. Режиссер? Декларации сильно расходятся с его театральной практикой. Он сам это знает, но пытается угодить моменту. Не криминал, но противно. По рассказам двух Александров, он выглядел иным — воплощением богемы. Сегодня же — довольно собранный, элегантно прихрамывающий господин, явно напирающий на героическую фронтовую биографию. Богемная в нем только прическа — длинные волосы, подстриженные на средневековый манер в кружок. Щекин-Кротов? Теоретик без теорий, зато с большой дозой честолюбия. Интересно, сколько ему лет. Физиономия стерта, как камень-голыш на берегу Ингура.

Военспецы картежничают. Мерзость, нравы провинциального гарнизона. Ненавистные еще со времен службы в 204-м Ардагано-Михаиловском полку.

И что за странная сцена перед самым прощанием? Старый доктор с упорством нетрезвого гнул свое, дескать, вот, не желали учиться, наставников в грош не ставили, на альму-матер плевали. Потом вдруг:

— А Григория Никитича Силантьева жизни решили, чтоб деньги на образование получить. Причудлива человеческая мысль, причудлива судьба идеи. Индивидуум взалкал знания и ради этого немедля совершил убийство. Безумцы! Одни готовы убивать, чтобы учиться, другие — чтобы не учиться. Бедный Силантьев!

Не слишком ли поспешно Воронов-Вронский заговорил о другом? Не слишком ли грубо Хризантема посоветовала отцу отдохнуть?

А Елизавета? Резко поднялась и вышла из комнаты.

Или это почудилось? Пожалуй. Домыслы. Из пьесы. Елизавета или сам город действуют на твое поэтическое воображение? Гони его, все химеры. Тебе нет дела до воров с их грошовыми декларациями, горе-режиссеров с их «театрализацией жизни» и гимназистов с их нелюбовью к школе. Не думай, что, как Гамлет, поставив пьесу, дойдешь до истины.

И все же хотелось поговорить об этом с хозяйкой, Марией Салоповой. Их отношения чудесно изменились за последние дни: от той холодности, с которой она его встретила, не осталось и следа. Вермишев не знал, чему это приписать, и сильно подозревал, что она узнала о его литературных талантах. Не далее как позавчера она сказала ему, что и сестриному мужу за стихи многое прощала. А он питал слабость к учителям и учительству, и Мария это поняла.

— Рассказать про дочек доктора Граве? — хитро прищурилась Мария. — Уж не пьесу ли собираетесь писать?

— Вы почти угадали, — засмеялся Вермишев.

— Ну что ж, они у нас в уезде такие же достопримечательности, как элеватор или Галичья гора… Сначала про Катю. Со странностями была девочка, вечно себя кем-то воображала. Царственные жесты, слова еле цедит. Немного виноват Владимир Глебович: он со своими педагогическими взглядами поощрял ее, пусть, мол, личность развивается свободно. Катерина выйдет на улицу, ребятишки вокруг нее соберутся, она имела обыкновение всех величественно одаривать. Подруг у нее не было, лишь фаворитки, она их приближала, отставляла, словом, вела себя отвратительно. Дома устраивала истерики, кричала, что всех нужно заковать в цепи, бросить в клетку со львами. Доктор назначал лечение, сон на воздухе, холодные обтирания, гимнастику и до первого снега с голыми коленками гулять. Она только больше дурела. Старушки в Задонский монастырь возили, к гробнице святителя Тихона. Замуж она вышла рано, и ей повезло — за славного человека, елецкого чудака. Из почтенной семьи мукомолов, но мукой и мельницами он не интересовался, а был помешан на путешествиях. Катю в Китай и Японию с собой возил. Ей не понравилось. Потом наш бедный Миклухо-Маклай обанкротился и пустил себе пулю в лоб. Она слезинки не проронила, странная все-таки. Скоро она укатила из Ельца. Года два ее не было, а тут — революция! Я ее встретила на рынке, веселую — свобода, равенство, братство! Теперь она артисткой сделалась и женой Вронского. И с ней стал дружить такой умный мужчина, как Щекин-Кротов. Вронского Катя не любит, но они два сапога пара, тщеславие их гложет. Катька даже в анархистки записывалась. Всеволоду Волину письма в Париж писала, когда он с пожизненной каторги туда бежал и с нашей Татьяной обвенчался. А все это ей для чего? Затмить, победить Елизавету.

— Что ж, Елизавета тоже была у анархистов?

— У эсеров.

— Вслед за Маловым.

— Вот не думаю. Скорей уж он за нею. Елизавета и смолоду серьезная, самостоятельная девушка была. Она ничьих суждений слушать не стала бы, если бы сама чувствовала иначе.

— Значит, они вместе с Вороновым-Вронским эсерствовали?

— Нет, Коля будто бы в Орле подвизался. Точно не скажу. Ходили слухи, что в покушении на тамошнего прокурора он участвовал. Так оно или нет, бог весть. Они ж все конспираторы были. Знаю, слышала от Татьяны, что здесь ему не доверяли. Не то чтобы в провокаторстве подозревали, но своим не считали. Они, впрочем, по-моему, все друг другу не доверяли. Поэтому у них и не вышло ничего путного. Только и слышишь, бывало: этот не наш, тот не наш.

Александр не счел нужным скрывать свое любопытство:

— И Елизавета тоже в покушениях и экспроприациях участвовала? Как это не вяжется с ее обликом!

Что-то спросил не так, Мария отвечала суховато:

— Она пробыла у них недолго. А чем они там занимались, не знаю.

Что означал этот ответ? Водились ли за Елизаветой лихие дела, или обвинили эсеры и Елизавету в провокаторстве, или же Мария испугалась, что комиссар может решить, будто Елизавета и по сию пору в эсеровской партии, и поспешила отвести подозрение. Посуровевшее лицо Марии к продолжению беседы не располагало.

Александр не хотел быть бестактным — и тем не менее… Заметил, обращаясь не к Марии, в пространство.

— Да, теперь понимаю, почему Силантьев давал деньги эсерам…

Мария неожиданно вспылила:

— Не понимаете, Александр Александрович! Деньги Силантьев давал, может, и ради нее, но она, когда узнала, сразу с эсерами порвала. Гордость. Даже тут ему простить ничего не хотела. Уж Татьяна ее увещевала: деньги, мол, на святое дело пойдут. Елизавета — нет! Целая история из-за этих денег вышла. Многие из эсеров, ясно, смотрели проще: денег не возвращать, деньги не пахнут… Сколько ее ни уговаривали, сколько ни обвиняли, ни оскорбляли — нет!

VIII

Начался август. Дожди шли по-прежнему. Поляков с Успенским вернулись к вечеру первого из Москвы и привезли новости. В Наркомпроде пообещали продразверстку уменьшить нескольким губерниям, в том числе и Орловской. Это облегчало ситуацию. Елецкие посланцы слышали речь Ленина о продовольственном и военном положении и пересказывали ее в укоме.

Александр понимал — еще и еще раз — хлеб. Последняя борьба с капитализмом, со свободной торговлей — сейчас! Как боремся с Колчаком и Деникиным, точно так же — против буржуазии, против спекуляции, против ненавистного правила «Всяк за себя, а бог за всех». И еще: сила, откуда Колчак и Деникин берут подкрепление, есть сила капитализма, и она идет не из воздуха, а из свободной торговли. Свободная продажа хлеба — это источник капитализма и причина гибели всех республик До сих пор. Он не устает повторять это каждый день.

А ночью по дороге домой Александр излагал свои мысли Кандюрину, тот умел и любил слушать.

— …В прошлом году Середа вывез хлеб. Знаю, нелегко дались эти миллионы пудов. Но зато елецкий хлеб спас революцию. Здесь и сегодня разыгрываются главные события. А мы находимся, должно быть, слишком близко к ним, не всегда умеем оценить перспективу, теряем представление о целом.

Кандюрин слабо защищался:

— Трудно все-таки… иногда.

— Все равно нельзя забывать, упускать из виду главное ни на миг. А забываем, нам мешают дневные заботы, воспоминания, пристрастия. Поэтому мост через Сосну становится для меня мостом через Ингури, я его воображал в юности, а бойцы сорок второго запасного превращаются в учеников, о них я всегда мечтал.

— А я мечтал учеником стать, — признался Кандюрин, — но возможности не представлялось… пока ты не приехал.

От сурового, а по молодости лет еще и напускавшего на себя железо председателя уездной ЧК такое признание услышать было неожиданно.

Они миновали громаду собора, стали на высоком берегу Сосны, там, где река, круто поворачивая, уходила за скалы горы Аргамачьей. Справа белели стропила моста, и в гулкой тишине перекликались часовые. Под ногами, как сакли, лепились крыши приреченских домиков, а еще дальше вниз, за рекой, на пойменных затопляемых лугах, на болотах — жилища елецкой бедноты — Засосна, серое гнилое месиво утлых хибар и рабочих бараков.

И Александр вдруг ясно представил себе революцию в Ельце, словно она сейчас, в эту светлую дождливую ночь, разворачивалась перед ним. Восстание Нижнего, измордованного, забитого, грязного города против Верхнего, белого, богатого, сияющего даже своими мостовыми. Белый город. Вот в чем смысл! Сколько ненависти должны были питать обитатели засосенских лачуг к богачам Верхнего. Сколько спеси пряталось в этих верхних. Они не хотели знать ни о чем. Они — хозяева! Им никто не нужен. Они сами себе господа! Вы там, мы здесь! У нас нет к вам даже никаких претензий: земля все равно родит сама собой и хлеб все равно будет…

Как они, наверно, были поражены, когда чернь снизу пошла приступом на этот высокий берег. Кинулись затворять свои лабазы, закрывать ставни, запирать замки. Куда там! Поздно… Теперь они живут надеждами вернуть утраченное, то есть вернуть хлеб…

— В чем заключалось могущество Силантьева? — обратился Александр к Кандюрину. — В хлебе. А у нас с тобой это важнейшее обстоятельство пока выпадает. Нам говорят, что именно здесь идет самая глубокая война… — И на невысказанный вопрос Кандюрина ответил: — Как эта война конкретно преломляется в силантьевском деле, я, к сожалению, еще не понимаю, но чувствую, что-то есть, должно быть!

Они пустились в обратный путь. Кандюрин сообщил последнюю новость. В расследовании причин катастрофы наметилось легкое продвижение вперед. На Бабьем базаре был задержан гражданин, назвавшийся Котовым, который пытался расплатиться липецкой валютой. Мужик-продавец, не знавший этих денег, заподозрил надувательство и поднял крик. При задержанном оказалась значительная сумма липецких денег и не только их. Откуда они у него, пока он объяснить отказывался.

Александр передал свой разговор с Марией. Кандюрин огорчился, эсерство Елизаветы он из виду упустил.

— Вот видишь, — сказал Александр, — значит, в городе не все про всех известно, как ты утверждал.

— Я ж засосеяский, — смутился Кандюрин. — Мы про городских не знали. Мы с ними только дрались около моста. И редко они нас побивали, хоть и сытее были.

— Ну ладно. Большого значения Елизаветино эсерствование для нас не имеет, — утешил его Александр. — Лишь для фона… А в голове моей забрезжили две небольшие идеи. Первая — касательно салона. Ты представляешь себе этот восточный стиль с драконами?

— Палочки и бумага.

— Я и подумал: а кто делал Агламазовой всю эту дребедень?

— Какой-нибудь здешний китаец, — быстро сообразил Кандюрин.

— Он же делает и татуировку.

— Ты хочешь спросить у Агламазовой? Не стоит, она разболтает всему свету.

— Понятно, что не стоит. Нужно попытаться узнать, кто в китайской колонии вообще известен как мастер.

— Узнаем, — пообещал Кандюрин. — Только надо придумать тонкую работу.

— Например, переплести старинную книгу.

— Годится. Ну а вторая идея?

— Хочу взять консультацию доктора Граве по письму шантажиста Силантьева. Я начал сомневаться, что письмо подлинное, то есть написано человеком с поврежденной психикой. Возможно, ловкая подделка.

— Доктор тебе понравился. Я тоже против него ничего не имею, симпатичный старик. С засосенских денег не брал, даром лечил. А ты уверен, что он не доложит дочери?

— Почти уверен. Но, если и доложит, страшного ничего нет.

— Тогда смотри, завтра второе, суббота, вернее, уже сегодня. Доктор обязательно в десять будет на барахолке, ищет, между прочим, старые книги.

— А ты жаловался, Верхнего города не знаю.

— Учимся, — засмеялся Кандюрин.

Утром без четверти десять Александр, завернув на Соборную, как и обещал Кандюрин, встретил доктора Граве, который степенно-прогулочным шагом направлялся на рынок с непокрытой головой, невзирая на дождь, что, очевидно, предписывала чтимая им система Миллера.

В ранний час во улице к Мужскому рынку двигалось преизрядно народу. Была суббота, основная торговля шла п «воскресеньям, но немало окрестных крестьян прибывало загодя. Несмотря на запрещения, торговали где попал» и чем попало. Веселая баба протянула миску, в которой лежали куски каши странного цвета.

Доктор сунул нос в миску и скривился.

— Свекла с горохом и чечевицей, — объявил он, — елецкий кулинарный шедевр военного времени. А сегодня, между тем, Ильин день.

— Ну и что? — Александр рассеянно смотрел по сторонам, наблюдая за перемещением мокрой живописной толпы.

— Ка-ак что? Праздник! Илья-пророк! В раскатах грома Ильи славянину слышится то грохот колес огненной колесницы пророка, то стук копыт его четырех коней.

— Да вы поэт, — одобрил Александр.

— Скромный любитель фольклора. Но есть примета: на Илью вёдро — жди пожаров. А сейчас гарантия, что не будет пожаров…

— А что ваши приметы обещают?

— Вчера был день Макрины преподобной. В этот день дождь — осень мокрая. Урожая не будет, не надейтесь.

— Плохо. Но я восхищен вашими познаниями. Вы кладезь народной премудрости.

Тут подвернулась доктору старушка, явно не деревенского, а городского вида, продающая баночки неизвестно с чем. Доктор, схватив баночку, завопил:

— Оподельдок! Раствор мыла и камфары в алкоголе, прибавить глицеринчику, аммиаку и эфирных масел. Мы тут его приготовляли галлонами. И ревматизма в Ельце не знали!

Они шли вдоль ряда, где торговали предметами вовсе удивительными, оставшимися от прежней жизни и в новой жизни никому не нужными. На земле, на клеенках, на тряпицах разложены были бисерные кисеты, кружевные воротнички, бронзовые и перламутровые пуговицы, шляпки с перьями и отдельно перья от заморских птиц, неведомо как и когда сюда залетевших, кораллы, медные подсвечники…

Немного подальше торговали книгами, и оба интеллигента с удовольствием порылись в них. Доктор радостно вытащил у какого-то оборванца из стопки тетрадочку, озаглавленную «Таинственное предсказание, или Карточный солитер», отпечатанную в Московской университетской типографии в 1833 году.

Денег продавец брать не хотел, предлагал свой товар за еду или табак, у доктора ничего подходящего не было. Выручил театральный билет, обнаруженный Александром в кожанке, — приглашение Воронова-Вронского на комедию «Оболтусы и ветрогоны». Продавец, покупатель и посредник остались довольны сделкой… Купили ничто за ничто.

Доктор сиял и благодарил:

— Я, сударь мой, шершер завзятый, в барахле рыться обожаю. И гадания люблю. Гадания, как и приметы, — выражение народной мудрости. Называйте карту, сейчас всю правду скажу!

Но под восьмеркой бубновой, которую назвал Александр, значилось: «Черноволосый мужчина средних лет, приятной наружности, прекраснейшего характера, предобрейший человек, будет предлагать вам свою руку; не отвергайте его предложения…»

— Это что же, и есть знаменитый елецкий карточный фокус?

Доктор не остался в долгу:

— Вам просто не везет в картах.

Александр подкрутил усы, напоминая доктору, что перед ним кавказец.

— Значит, везет в любви.

Доктор иронически хмыкнул. Александр решил не сдаваться.

— Разве я не похож на марьяжного короля?

— Какие теперь короли, хотя бы и марьяжные, — усомнился доктор. — Сегодня он король, а завтра его нет.

Он нахохлился в своем дурацком макинтоше, большая бородатая мокрая птица.

— Да, сейчас трудно быть отцом двух дочерей, — сказал Александр. — Не скрою, ваша Елизавета произвела на меня впечатление.

— Не пытайтесь меня обмануть, — отрезал доктор. — Я не настолько глуп, чтоб поверить вашему марьяжному интересу к Елизавете, хотя она кружила головы многим. Вас, по-видимому, больше занимает ее муж, не так ли? Скажу сразу же: какие меж ними отношения, кто из них в чем виноват — я обсуждать не намерен. Не хочу также знать, заблуждался он политически или нет. И что есть политические заблуждения… Однако в том, что он честный, в высшей степени порядочный человек, совесть города, совесть Ельца, я убежден. Зачем я вам это говорю? Что вы за человек, я не имею понятия. Я и вижу-то вас второй раз. Но вы у нас новичок, пришлый, а темперамент у вас, сужу как эскулап, холерический. Прошу вас, осторожнее. Не торопитесь: духи, сторожащие наши края, ревнивы.

— Вах-вах, да вы мистик, а не эскулап, — засмеялся Александр. Значит, Кандюрин после давешнего разговора вновь заинтересовался Маловым, и это известно в городе. Нехорошо. — Доктор, вы читали письмо шантажиста, который писал Силантьеву?

— Нет. Я только слышал о нем, — вскинулся доктор.

— Тогда я попрошу вас его прочесть и высказать свое мнение. Профессиональное.

— Благодарю вас. Стало быть, вы мне доверяете… — доктор поклонился. Борода его дрожала.

— Ну что вам сказать, милостивый государь. Написано в духе грамотного параноика. Характерная моноидея. Все сделано весьма искусно, полная конкретизация. Некая персона излагает кусок своей биографии, все пока обыкновенно… но что-то настораживает. Вы ставите вопрос, если я правильно понимаю, это параноик или попытка подделаться под него? Попробуем решить. В самом письме много места занимает «Я». Я сам, Моя мечта. Что вам будет, если не сделаете. Наконец, сама идея — построю дворцы. Я построю дворцы, но вы дадите деньги… Если бы был настоящий параноик, была бы более конкретная разработка идеи. Сознанием параноика завладевает идея. Она занимала бы половину письма… Да-с, пожалуй, письмо может быть и подделкой… Теперь — угроза. Убью себя. Не забудем, что параноик прежде всего — носитель идеи и он предпочитает жить. Есть, скажу вам, еще один момент, из которого явствует, что письмо написано здоровым человеком. Нормальный человек судит о будущем как о будущем. И в письме именно так. У параноика — иначе, будущее смешивается с настоящим, у него в саквояже это будущее уже лежит, нужен только нюанс. Нюанс, маленький нюансик вроде ста тысяч. Параноик бы написал: «Я уже создал в своем уме дворец». Я, я! А вы будете тем, кто открыл меня. Ваш портрет, ваше имя на моей груди… это, знаете ли, слишком много для параноика. Он всегда ставит себя нумером первым. Однако досмотрим еще раз «про и контра». «Про» — экстазность. Экстазность соблюдена. «Контра» — в случае паранойи идея завладевает полностью всей личностью. Нет места ничему — ничего вне идеи нет. Параноик весь болен и весь здоров. Параноика нельзя переубедить. Идея не поддается коррекции. Но она непременно детализована. В вашем письме идея носит второстепенный, служебный, почти необязательный характер, и потому письмо может быть вполне сознательной и грамотной подделкой… Что касается стиля, то он прекрасен. В стиле нет ни одной ошибки. Стиль и легенда совпадают…

Нет, ни карточные гадания доктора, ни его приметы не сбывались!

Вторую половину дня Александр был в расположении роты, проводившей учения верстах в десяти от города. Уже под вечер прискакавший из штаба вестовой доложил, что в Ельце грандиозный пожар.

Александр поспешил в город, приказав командиру двигаться с бойцами туда же.

Дымом потянуло версты за три. Горел пакгауз возле знаменитого елецкого элеватора постройки 1888 года, вернее, догорал. Пожарные команды и дождь добивали остатки пламени. Стрелки железнодорожной охраны сдерживали толпу. Склад был продовольственный.

Поляков руководил тушением пожара, хладнокровно, надо отдать ему должное, став под самый огонь, на подъездном пути к пакгаузу, в центре опасной зоны, где работали с риском для жизни. Лицо закоптилось, волосы и борода подпалились, костюм измазан сажей и прожжен. Распоряжения Поляков отдавал негромким голосом и, по сути, уже преуспел в своей работе, что-то спасти удалось, но мешала ему Анна Дьякова, которая лезла в самое пекло и вообще вела себя так, будто хотела потушить пожар одна, сама, а всех остальных считала лишними. Как занялся пакгауз, никто не знает, но раньше всех прибыл на пожар только что организованный при укоме отряд чоновцев под водительством Анны. А когда прибежали другие добровольцы и примчались настоящие пожарные, Анна приказала своим открыть стрельбу, полагая, что это не помощники, а разная сволочь, злоумыслившая поживиться народным достоянием, предназначенным для отправки детям Москвы. Тем более, что сама Анна от имени Елецкого укомпарта только-только выпустила прокламацию: «…К вам обращаемся мы, матери-кормилицы своих детей! Внемлите плачу, стону и воплям голодных детей красной Москвы и Петрограда! Положите в дрожащую от голода детскую ручонку кто что может…»

Из задержанных наибольшее внимание к себе привлекли трое кооператоров и их защитник, небольшого роста худенький человечек с маленькой головкой в седеньких кудряшках, с неожиданно зычным голосом, отрекомендовавшийся как инженер Костин, Кооператоров отпустили.

Мария позвала ужинать, но только они сели, у дома послышалось дребезжание подъехавшей брички. Гавкнул и замолчал, узнав своего, пес во дворе, хлопнула дверь, заговорили половицы — ив комнату вошёл доктор Граве.

— Ну что, детки, кажется, дали деру? — спросил он Марию.

— А вам это откуда известно? — удивилась она.

Дети, и верно, куда-то запропастились; днем прибегали две тетушки Салоповы, плакали, что сладу с «французиками» нет, водятся с беспризорником Слепушонком, играют в войну, воруют огурцы.

— От Слепушонка. Они в имении. Стало быть, собрались на фронт и для начала махнули туда. Серьезные господа. Гавроши.

— Они могут побежать дальше! — заволновалась Мария. — Они помешались на пушках и пистолетах. Это все Игорь!

— Моя бричка в вашем распоряжении, — сказал доктор.

— Вы с ума сошли! На ночь глядя! — приложила руки к груди Маргошка. — Вы слышали, появилась новая банда. Грабят всех подряд.

— Ничего, мы свои, — пробасил доктор успокоительно, — нас не тронут, у нас нечего взять.

— Я поеду с вами! — встал Александр. — Я к тому же и при оружии.

Этого случая он не мог упустить. В усадьбе Малов. Усадьба вообще вызывает подозрения. Предлог безупречен, если только не подстроено все это доктором, тонким психологом, решившим познакомить комиссара с Маловым, дабы убедился комиссар, какой это замечательный человек. И такое возможно. А детишек и в самом деле следовало догнать, могут убежать на фронт. Еще чего доброго тоже прослышали о Мамонтове. Они ведь «красные»!

— Что вы, что вы, зачем?! — запротестовал доктор. — Это лишнее! — Но, кажется, втайне он был доволен.

— Нет, обязательно надо ехать, — переменилась вдруг Маргошка, — раз есть оружие, все в порядке, вы отобьетесь! Мой Серж обязательно поехал бы! Ах какая у него была шашка, черная, в серебре! У всех терцев были такие шашки! А у донцов казенные, гораздо хуже.

— Ну, отправляемся, — заторопилась Мария. — Вам одному с ними не справиться. Я имею в виду не мифические банды, а детей. Только бы они еще были там! Я отвечаю за них перед покойной сестрой.

— Настоящие мужчины ищут опасности, — прошептала Марго.

На улице вроде бы полегчало, дождь, ливший весь день, утих. Пахло свежестью, цветами табака, влажной землей. Душу веселило с детства любимое ожидание дороги, поездки неизвестно куда, новых встреч.

После освещенного дома город был непроглядно черным, угадывались лишь силуэты домов на фоне чуть более светлого западного края горизонта. Фонарей не было; за все время, пока крутились по городу, не попалось и десятка освещенных окон. Прохожих не встретили ни одного. Бандитов, впрочем, тоже, как и патрулей.

Когда выбрались за город, покатили быстрее. Доктор молчал, потом заговорил:

— Скоро проезжать будем имение Гардениных — свекловичные посевы, конский завод, образцовейшее лесоразведение, сахароварение, сыроварение, винокуренные заводы. Я изрядно потопал по здешним местам. Здесь вокруг есть много достойного внимания историка. Волшебный край. Исконная Россия! Я глубоко убежден в этом! — Тут он несколько смутился. — Вот и усадьба, куда мы сейчас с вами держим путь, — быть может, уникальнейшее в историческом отношении место… Считается одной из самых красивых в наших краях. А в чем прелесть, разве объяснишь…

Дождь зарядил снова, но они уже въезжали в ворота. Точнее сказать, ворот не было, лишь каменная арка с башенкой и остатки старой стены. Бричку затрясло, зашвыряло по выбоинам главной аллеи, которая угадывалась по высоким и мощным черным деревьям с обеих сторон. Под колесами скрипел битый кирпич, хрустели ветки. Обогнули небольшой пруд, запахло сыростью и болотным духом запустения, впереди высветлялись дворовые постройки, контуры перил балюстрады, колонны и решетки беседок, лестницы, уступами уходившие к пруду. В облаках тумана возник остов погруженного во мрак дома.

К изумлению Александра, откуда-то из глубины дома зазвучал рояль.

За углом в боковом флигеле неярко светились окна.

— Свои, отпирайте! — доктор постучал в незакрытый, косо висящий ставень.

Музыка оборвалась.

— У нас не заперто! — крикнули из дома. Некогда просторная комната, освещенная лучинами в старинных железных светцах, повторенными зеркалами, была загромождена вещами. Картины лицом к стене, несколько мраморных бюстов, напольные часы в полтора человеческих роста, бюро с видами Петербурга. Повсюду: на рояле и под ним, на павловском диване, на креслах — стопки и связки книг. Над столом позванивала в неровном свете лучин люстра венецианского стекла со всеми своими виноградными лозами, листочками, цветочками и порхающими птицами.

Музыкантша сыграла несколько тактов туша.

— Приветствуем путников, кто бы они ни были, — поднялась она навстречу гостям, краснощекая, загорелая, круглолицая, с круглыми темными бровями, моложавая женщина.

Кроме хозяйки, Анны Алексеевны Орловой, в комнате находился застенчивый, лет пятидесяти с небольшим, худой, сутуловатый мужчина, внешности сверхинтеллигентной, одетый, однако же, как мещанин, в косоворотку и брюки, заправленные в сапоги, — Владимир Глебович Малов.

Подхватив со стола самовар, Малов побежал в сени разжечь его заново, а в это время из внутренней двери вошел стройный молодой человек в английской пехотной форме явно с чужого плеча. И бледное, прозрачное лицо с недавней бородкой выглядело нездешним, лицо больного, страдальца. Он поздоровался чуть настороженно.

Это был сын Орловой Дмитрий, как выяснилось, недавно пришедший сюда с Юга и имевший намерение уйти в монастырь, в монахи.

Скоро самовар стоял на столе. Мария разливала чай, Малов рассказывал о волинских детях, которые только-только угомонились. Они подрались, потому что младший, Юрий, заявил, что он ни за красных, ни за белых, а сам по себе и создает свою, никакую партию, и был избит старшим, который за красных, за мировую революцию и идет воевать с Деникиным.

— А как же вы решаетесь уклониться от борьбы в такое время? — спросил Александр Дмитрия. — Ведь вам не десять лет, хотя и в десять, вон, уж знают, за кого, против кого.

— О чем вы? — обернулась к нему Орлова.

— Я говорю о том, что сейчас война, революция, — ответил Александр. — Повсюду идет бой, и резонно предположить, что мы в нем должны принять участие. На той или иной стороне. Есть исторические обстоятельства, когда каждый, кто в силах, должен взять в руки оружие.

— Я тоже держал в руках оружие, я был на Юге, в Добровольческой армии, — сказал юноша. — На Маныче. Я участвовал в бою. И мне был показан ад. Ни душевно, ни физически я не был готов к этому. После боя я потерял сознание, думали, что контужен, потом решили — тиф. Я лежал в тифозном госпитале… Быть может, есть люди, которые имеют право брать в руки оружие и умирать и убивать других во имя тех идеалов, которые они считают святыми. Не знаю. Но я должен был уйти. Не для того, чтобы перейти на другую сторону, нет…

— Нервный срыв у вас был, нервный срыв. Все уже прошло, — успокоительно забормотал доктор.

— И тогда вы решили?.. — спросил Александр.

— Вернуться сюда. Я здесь родился. Мне вдруг безумно захотелось увидеть мать, я был отчего-то уверен, что она здесь.

Малов перебил юношу даже не совсем учтиво и обратился к Александру:

— Поймите, комиссар, то, о чем говорит Митя, вовсе не означает быть над схваткой, сидеть между двух стульев. Ведь есть же и гораздо более высокая нравственная задача — постараться остановить кровопролитие словом, убеждением. На наших глазах гибнет не только страна или отдельный индивид в его материальной субстанции — гибнет само представление о морали, о совести. Разве не благороднейшая задача говорить людям об этом?

Дмитрий неожиданно запротестовал:

— Нет, нет, я совсем не то хотел сказать! Наверно, нужно проповедовать, убеждать, но я не чувствую себя способным на это!

— Тогда что же?! — вскричал Малов, порозовев. — Я, признаться, все-таки не понимаю. Ты что, не веришь в силу слова?

— Верю, конечно верю. Но для меня, я чувствую, возможен лишь один путь — путь молитвы. Не знаю, услышит ли ее господь. Могу лишь слабо надеяться, что моя молитва, моя тоска нужны хоть кому-то. А если даже и нет, то все равно, иначе я не могу. Можете считать это эгоизмом.

Малов всполошился:

— Что ты, что ты! — и бросился его обнимать. — Ты слишком скромен. Я вижу в тебе дар проповедника, дар убеждения. Добро должно быть активным! В Ельце всегда были чудесные священники. Помните отца Леонида, в соборе как рявкнет, бывало: «Зло метафизично!» Старухи только крестятся! Очаровательный был человек. Музыкант. Киевскую консерваторию окончил. А как красиво служил отец Всеволод. Царствие ему небесное, — он вздохнул и покосился на Александра.

— Я буду молиться за него, — юноша склонил голову, — за всех обездоленных, несчастных, кого рвет сейчас на части ненависть к ближнему, потому что ненависть к ближнему это есть ненависть к самому себе… Я буду молиться за всех убиенных и замученных… И за вас тоже… — посмотрев на комиссара, прибавил он тихо.

Мать была взволнована его словами.

— И я не понимаю этого: красные… белые, — сказала она. — Есть жизнь. И она продолжается. И будет продолжаться. Независимо от того, какая из враждующих партий возьмет верх. А вы хотите заставить людей жить иначе. Не так, как написано на роду и хочется им, а так, как хочется вам. Вы за них и за господа бога знаете, как «надо»… Вы, может быть, думаете, что я так рассуждаю, а сама жду прихода «своих». Нет. Мне многие твердили, что надо бежать, надо спасаться. Куда? В Европу? В Америку? Что там делать? От судьбы не убежишь. Поэтому я и живу без страха. Вы меня как-то спрашивали, доктор, не боюсь ли я. Нет, не боюсь!

Мария, не произнесшая за весь вечер ни слова, заключила:

— Я думаю, что, если бы бог был, он не допустил бы такого кровопролития. Значит, его нет.

Как быть с ними? Кандюрин полагает, что эти двое, Малов и Орлова, могут быть причастны к заговору.

— За то время, что нахожусь в городе, я узнал кое-что о елецких делах — сказал Александр. — О политической борьбе в Ельце. Хочу, чтобы вы меня еще просветили.

— Не сочтите за салонную фразу, — ответила Орлова, — буквально перед вашим приездом мы с Владимиром Глебовичем об этом говорили. Копали картошку и беседовали. Вот вам наш меморандум. Революция — это не только борьба, не только действо, как любят писать наши щекин-кротовы. В революции большую роль, на наш взгляд, сыграла книжность. Книжность особого рода. Брет Гарт, Фенимор Купер, Джек Лондон… В одиннадцать лет мальчишки, воспитанные на этой литературе, бегали в Америку, а в пятнадцать, применяя этот рецепт к российской действительности, начинали делать революцию. Она была для них тем же бегством в Америку. Не для всех, конечно. Всегда находятся реальные политики, настоящие борцы за идею, или настоящие авантюристы. Ваши большевики, они по большей части реальные политики, что и доказывают. А вот наши срединные, елецкие, они-то как раз и есть гимназисты, начитавшиеся Джека Лондона.

— Джек Лондон и мой любимый писатель, — заметил Александр.

— Я сама елецкая гимназистка. Но Джека Лондона не любила. А Владимир Глебович им зачитывался и политикой грешил.

Малов даже глянул эдаким гимназическим орлом: хорошо пошалили, приятно вспомнить.

— Я позволю себе перебить вас, Анна Алексеевна. Насчет елецких гимназистов я хотел бы заметить, что из таких елецких гимназистов и состояла на семьдесят процентов вся русская интеллигенция. Интеллигенция дала, конечно, людей революции, но она дала и то, что называется классическим типом, — человека благородного, но мало к чему приспособленного. Я прекрасно понимаю, что Кандюрин говорит вам: «Малов хотел Елецкой республики. Метил в министры иностранных дел». Поймите, я не пытаюсь оправдаться. Но такой человек, как я, а я считаю себя типичным интеллигентом, в принципе не может состоять ни в каком заговоре. Слишком для этого скептичен, слишком порядочен, извините, но я сейчас не о себе, а о типе. Такой тип может принять участие в игре, но, как только игра становится сколько-нибудь серьезной, он начинает ее бояться. У него могут быть возвышенные идеи, но конкретные шаги, которых требует от него развитие событий, всегда пугают его. Поэтому он всегда остается в оппозиции к людям дела. И в этом смысле его позиция крепка. Он всегда критик и, если угодно, аристократ.

Он робко взглянул на Орлову, она не возразила. Помолчав, сказала:

— Теперь отвечаю вам, комиссар, совершенно по делу. Как вы, конечно, уже поняли, главная страсть в Ельце — это распри с Орлом. Борьба эта до сих пор не утихла. Бедные Горшков с Бутовым некоторым образом явились ее жертвами. Видите, власть меняется, сама жизнь меняется, а что-то коренное остается. Ну, были, конечно, и горячие головы, которые относились ко всему всерьез. Последние из могикан — городской голова наш бывший, невинно убиенный, скажу прямо, Николай Павлович Ростовцев, и Григорий Никитич Силантьев, его тоже уже нет. Люди замечательные. И деловые. И умные. Но что делают эти деловые и умные люди? Составляют списки правительства. Проекты будущего переустройства.

— А почему, вы думаете, убили Силантьева?

— Война всех против всех, — медленно проговорила Орлова. — Но он будто чувствовал, что его убьют. Такое ощущение было, что он сам стремился к смерти. Он… сложно жил последний год.

Взгляд ее на мгновение стал неподвижен и черен, как у Елизаветы.

— Ваши там, — она помедлила, — в ЧК ищут заговор. Мы в заговор не верим, но думаем, что эта смерть не случайна. Григорий Никитич предчувствовал ее, более того, знал о ней. Дело не в подметных письмах, но что-то случилось за несколько месяцев до смерти, что-то там такое повернулось не так. Мы не можем объяснить — что. Он не открывал своих тайн. Своих или чужих? Он сражался сам. За помощью не обращался. Я, пожалуй, примерно могу сказать вам, когда это «что-то» произошло. В марте — в апреле. Чувствовалось, человек ищет какого-то решения. А какого — мы не знаем. Знали бы, сказали. Навели б на след. Ибо с этой насильственной несправедливой смертью мы не примиряемся.

— Благодарю, понял, — кивнул Александр. — Значит, елецкий комплот, по вашему мнению, эфемерен. И тем не менее Силантьева убивают, и он ожидал смерти. Не мог ли кто-нибудь, допустим человек фанатичный, человек практической хватки, попытаться воспользоваться его именем, связями в своих целях? Идейных или корыстных.

— От этого никто не застрахован, — холодновато заметила Орлова.

— Верно, не застрахован. Не мог ли кто-то пытаться использовать его финансовую силу? Шантаж там был, мы знаем, но шантаж копеечный. А может быть, его беспокойство в последние месяцы объяснялось тем, чтб его шантажировали по-крупному? Быть может, его затянули в какую-то серьезную историю и этот мелкий шантаж был лишь отзвуком иди прикрытием другого дела?

Орлова задумалась.

— Это вопрос не моей компетенции.

Уклонилась от ответа?

За окнами в изморосном тумане рассветало, когда решили возвращаться.

Подали лошадь. Провожавшие, дрожа от холода, уже стояли на крыльце, но тут обнаружилось, что дети снова пропали. Мария разбудила их, велев умываться и собираться ехать, а они, улучив минуту, удрали и спрятались.

Начались поиски. Взрослые разбрелись по мокрому парку, в котором меж старых дубов, липы, бука и граба успел вырасти густой подлесок — неразбериха ольхи, елок, молодого тополя. Некоторые деревья были повалены непогодой или же спилены и брошены гнить. Попадался горелый лес, участки сухостоя. Повсюду на полянах чернели подпалины кострищ. В неожиданных местах попадались глубокие ямы, иные совсем свежие, иные заросшие травой. Вдоль аллей, среди хвороста и лиственного перегноя, лежали поверженные статуи. Виднелись увитые плющом развалины чего-то, что могло быть оранжереями или галереями, в траве под ногами лопалось стекло.

Вконец; замерзнув, промочив сапоги в каком-то болотце, Александр стал искать дорогу назад и неожиданно очутился возле большого барского дома, с тыльной его стороны, глядевшей пустыми проемами выбитых окон. Прямо перед ним была дверь, раскрытая настежь. Он переступил порог. Изнутри, как из трубы, мощно тянуло сквозняком, насыщенным ароматами пыли, гниения. Из-под ног, панически маша крыльями, с воплем бросилась курица-пеструшка, в глубине дома одиноко заблеяла коза и застучала копытцами по паркету. Преодолев секундный столбняк, Александр шагнул вперед. Первая комната была кухней, там стояла монументальной крепости плита-печь, на которой лежала змея; услышав приближение человека, она скрылась внутри очага, оставив волнистый, вызывающий ужас след. Он стал пробираться дальше, ступая по крошеву стекла, мраморных плит, выкорчеванных паркетин, перепрыгивая через дыры в полу, доски с пластами обоев, обломки мебели. В потолках зияли дыры, туда с криками вылетали угнездившиеся в помещениях дворца птицы. Штукатурка повсюду вспучилась, а где-то и обвалилась, обнажив дранку. Кафельные печи с рельефными фигурными изображениями стояли разрушенные ломом или прикладом. Верным ударом камня были уничтожены гипсовые барельефы, венчавшие окна. Скульптурные украшения карнизов были оббиты, обломаны.

Лишь иногда взгляд натыкался на чудом сохранившийся в первозданной красоте клочок гобелена. Затоптанные в грязь холсты, обрывки бумаг, исписанных старинной вязью, дополняли картину.

Заблудившись, весь в пыли, паутине, Александр едва отыскал выход и выбрался наружу через пристройку в дальнем, северном крыле.

Совсем близко раздались голоса, он пошел на них и скоро увидел, что все собрались на лужайке около большого дуба, а дети сидят наверху, среди ветвей, где устроено некое подобие помоста, и кидают вниз желуди.

Александр различил в ветвях Владимира Глебовича Малова, приобнявшего рукой ствол и свесившего босые ноги. Сапоги его стояли под деревом, Мария вытряхивала на траву содержимое реквизированного у беглецов мешка- «боевое снаряжение»: несколько ружейных обойм, плоскую английскую каску, деревянную кобуру от маузера, россыпь разнокалиберных патронов и здоровую рогатку с хорошей велосипедной резиной, провиант — десяток огурцов и яблок, с горсть гороховых стручков. Среди прочего — множество деревянных дудочек.

Владимир Глебович и делал ребятам эти дудочки, и он же, как это сразу стало ясно, подбивал их на всякие каверзы. Вот и сейчас, не заметив Александра, Владимир Глебович засвистел и задудел в дудочку, и дети тотчас же задудели и засвистели во всю мочь и заплясали на ветвях, рискуя свалиться.

Орлова и Дмитрий смеялись. Мария возмущалась.

Наконец плачущего младшего, скрежещущего зубами старшего и смущенного Малова заставили спуститься и направились к бричке.

Встреча с Мариэттой Сергеевной Шагинян состоялась в Дубултах. Мы уговорились погулять по берегу, и Мариэтта Сергеевна пообещала рассказать о людях, с которыми свела ее жизнь в молодости, которые были ее современниками и стали героями моего повествования…

«Я хорошо помню дядюшку Александра — Христофора Аввакумовича. Кто я была для него, богача издателя, господина мэра — начинающая журналистка, литературная молодежь. Не помню, друг мой, не помню своих писем к Христофору Аввакумовичу… Вы утверждаете, что они хранятся в ереванском архиве и в них есть оттенок влюбленности? Допускаю, отчего же в него и не влюбиться было, крупность его человеческая пленять могла, диапазон интересов, просветительская деятельность, культура, наконец. И манеры, и барская снисходительность, доброжелательность — чем могу быть полезен, милая барышня? и смеющийся ласковый взгляд. Обаяние, вермишевское обаяние. Я старалась казаться как можно более серьезной, суровой, изъяснялась хриплым баском, как героиня английских детективов начала века.

Работать у него в газете… затрудняюсь определением… в каком-то смысле было легко. Его демократичность в том состояла, что он предоставлял страницы своих изданий для выражения прогрессивных, подчас революционных взглядов. За это его издания запрещали и закрывали. Он и Саве давал возможность публиковаться, это вам лучше меня известно. Он познакомил меня с племянником, мы с Саве ведь оба сотрудничали в газете «Баку», правда, я несколько позже. Однако я видела, как Саве работает. Он всегда находился в рабочем состоянии, самый любимый, уважаемый мною тип человеческой личности… Не зная, естественно, о его подпольной деятельности, я угадывала бескомпромиссность его характера, одержимость и энергию. Впрочем… иногда он представлялся классическим столичным адвокатом, может быть даже чересчур, и меня это злило! Фрак как литой, усы грозно торчат, антрацитовые глаза ничего не отражают, кроме свода законов! А я знала, что он пишет лирические стихи и крамольные пьесы, за которые сажают. Знала, что отбывал тюремное заключение, и не раз. Помню, как он охотно, заразительно смеялся, этот государственный преступник.

О его страшной гибели я услышала много позднее, уже в Эривани, от Саркиса Лукашина, нашего армянского Демулена. Я была потрясена. Их пути, Саркиса и Саве, были очень тесно переплетены. В последний раз они встретились на Южном фронте, судьба им подарила встречу на прощанье, Саве был очень поглощен елецкими делами, там что-то вроде заговора назревало, Мамонтов уже кружил рядом. Нас хотели задушить голодом, а елецкий уезд — хлебный. Я так понимаю, Саве оказался в центре событий, а человек он был активный, страстный, комиссар в кожаной куртке, такими они были… Погиб, спасая революцию, и подвиг его не забыли…»

IX

В Елец вернулись с восходом солнца. Огромный шар, перечеркнутый поперек линиями, поднимался стремительно, казалось, много быстрее, чем обычно, словно скорей норовил нырнуть в серую клочковатую мглу, наползавшую с запада.

Подремав в докторской бричке, Александр чувствовал себя на удивление свежим. Мария затопила печку, поставила чайник. Александр спросил:

— А почему именно Малова прочили в министры иностранных дел?

— Кого же еще? — удивилась Мария. — Образованный человек, окончил Московский университет, учился в Гёттингене. Ни у кого, по-моему, сомнений не возникало, что он министр.

— А почему, скажем, не министр просвещения?

— Не знаю, — засмеялась Мария. — Я к этому всерьез не относилась. Все вздор, детские шалости. Да вы и сами слышали… Хотя теперь припоминаю, что действительно был разговор и о других кандидатах. У нас умных и образованных людей много. А Малова предпочли, кажется, потому, что он по службе у Силантьева с иностранцами торговые переговоры вел. И за границей часто бывал.

— Теперь понятно, — сказал Александр.

— Я все-таки по твоему совету посадил сотрудника силантьевские бумаги разбирать, — сказал Кандюрин. — Посмотри-ка, какое письмецо он нашел.

«12.2.19 г. Дорогой господин Нансен, позвольте рекомендовать Вам моих друзей, господина Григория Силантьева и госпожу Елизавету Малову. Я искренне надеюсь, что оба они, будучи людьми весьма энергичными, могут оказаться полезны Вам в Вашей благородной и столь важной деятельности — помощи людям, лишенным крова и отечества. Вспоминаю Вас, нашу встречу в Лондоне, по-прежнему горячо сочувствую Вашим начинаниям. Искренне Ваша Анна Орлова».

— Теперь как будто яснее становится, почему Малов перебрался в усадьбу, а Силантьев задержался в Ельце, — сказал Кандюрин.

— Получается, вопреки тому, что мы думали, чисто семейная драма?

— Получается так. Видно, предложил Силантьев Елизавете бросить супруга и бежать вместе. И она согласилась.

— Да, но письмо датировано февралем. Что же не пускало их до конца июля? Причем Орлова сказала, марте — апреле что-то произошло. Что?

— В марте начал наступление Колчак. В середине апреля, как мы теперь знаем, перед его войсками была поставлена задача соединиться с деникинской армией и начать совместный поход на Москву.

— Верно, — согласился Александр. — Однако Орлова сказала, что Силантьев стоял перед каким-то решением, чуть ли не предчувствовал свою гибель. Нет, что-то у нас еще не сходится. Может быть, попробовать поговорить с Елизаветой?

— Вряд ли она тебе что-нибудь скажет.

— И все-таки попробовать надо, — решил Александр.

Александр читал свою пьесу «Красная правда» в недавно устроенном его стараниями батальонном клубе, под который заняли боковой флигель черникинской конторы.

Народу пришло очень много. Сам автор позвал Воронова-Вронского и Щекина-Кротова; Щекин-Кротов привел с собой итальянца Жана Антонио Рибо, который уже второй месяц бродил по уезду, изучая опыт сельхозкоммун, а Воронов-Вронский — юную пару, актера Макасея Холмского и Марину Игнатьеву из Петроградского института живого слова. «Соха и молот» прислала корреспондентов Лапинера и Задонского. Александр пригласил и Марию Салопову.

Несколько дней назад, случайно увидев у него на столе мятую и грязную рукопись, Мария разохалась: нельзя так! нужно перепечатать. Есть машинка, только ею давно не пользовались. Васятка, уже починивший штабного «Адлера», вызвался теперь довести до ума и «Ремингтон» Салоповой.

Сейчас Мария волновалась, будто она пьесу не перепечатала, а написала, и все время держала перед глазами текст, как держат в концерте партитуру некоторые меломаны.

Горшков тоже пришел торжественный, словно перед премьерой — он с уважением относился к комиссару и с трепетом ко всякому культурному событию. Из батальонных были Шилов с Одинцовым. И, конечно, ставшие комиссару друзьями Ермилло, Коварский и Васятка, который взял на себя обязанности адъютанта при политкоме. Явилась и девица Кокоткина, напялившая диковинную кружевную шляпу.

Александр начал читать пьесу, и внезапное волнение охватило его. Когда три месяца назад он читал ее мгебровцам, волновался меньше. За эти три фронтовых месяца его жизненный опыт, казалось, вырос неизмеримо. Ведь пьеса писалась о классовой борьбе, о том, как народные массы приходят к осознанию необходимости этой борьбы, начинают видеть в ней единственно возможный путь к социализму. Сейчас сама судьба привела автора в гущу народной стихии, в центр исконной земледельческой России, туда, где каждый крестьянин решал для себя вопрос — с кем он, с красными или с белыми. В одном из вариантов пьеса так и называлась «Красные и белые». Да, привела судьба, будто нарочно, чтобы мог сопоставить изображенное с реальностью, проверить правильность своих политических и художественных взглядов. Знать недаром в далеком промерзшем за зиму Петрограде ночами грезились ему русская деревня и старый Ипат, который поначалу считает революцию лишь «беспорядком» и «озорством», мечтает породниться с местным кулаком, пусть хоть дочь поживет «богато да спокойно», но затем, видя бесчинства, творимые белыми, ворвавшимися в деревню, переходит на сторону красных, благословляет их победу. На фронте Ипат думал: «вернусь домой, отдохну, а тут борьба да фронты новые». Эти слова, сперва брошенные неодобрительно, в дальнейшем оказываются ключевыми для всего переворота, который произошел в мироощущении Ипата. На «новые фронты» он отправляется уже сознательно, сражаться «за власть нашу, рабоче-крестьянскую».

Обсуждение было бурным. Первым выступил молодой человек, прибывший из Задонска, внештатный корреспондент «Сохи и молота» Николай Задонский. Речь его была пылкой, но целиком посвященной не Вермишеву, а Маяковскому, что, однако, никого не смутило, поскольку люди были опытные, современные и знали, что при любых дискуссиях половина речей бывает не по делу.

— Я лично считаю, что театр давно умер, поэтому пьесы меня не интересуют, — заявил Николай Задонский, былинный пшеничный красавец, кровь с молоком, одет в черную блузу, брюки с напуском, сапоги гармошкой. — Но вот что вы должны знать! В Ельце появилась книжка Владимира Маяковского! И чего только нет в этой книжке! Чего только не проделывает поэт, лишь бы порадовать пресыщенную публику. Он ловит арканом в небе бога, воспевает облако в штанах. Если что и можно разобрать в этой книжке, то прежде всего удивительное самолюбование, которое видно даже по заглавиям отдельных стихов. «Я», «Я и Наполеон», «Себе, любимому, посвящает эти строки автор».

Не знаю, что поймет в такой книжке рабочий и крестьянин. Правда, в некоторых местах есть у Маяковского намеки на симпатии к рабочим, революционерам. Мистерия-буфф! Но весьма туманные и пролетариату непонятные. Радоваться не приходится, что к нам в Елец попала книжка футуриста Маяковского!

— Не прав уважаемый оратор, — подал реплику Александр. — А Петроградский наркомпрос прав. Поэзия смелая, революционная. «Мистерию-буфф» я видел в ноябре прошлого года. Отличная пьеса, блестящий спектакль. Маяковский сам играл в ней. От футуризма он, может, и не освободился, но он талантлив, и антибуржуазность у него в крови. Я знаю его семью, мой отец был дружен с его отцом. А Владимир Маяковский работал для революции, даже сидел в тюрьме не раз. Елец его еще полюбит, вот увидите, товарищ Задонский.

Затем встал Щекин-Кротов, подбоченился, тряхнул остатками кудрей. Он был в полосатой пиджачной паре и в вышитой украинской косоворотке, подвязанной у горла шнурочком, — олицетворял собою международный русский стиль, что тотчас же и подтвердилось в его речи.

— Пролетарская революция в России носит международный характер, — начал Щекин-Кротов. — Велико влияние, которое она оказывает и будет оказывать на события во всех странах земного шара. Нам принадлежит нынче главенствующая роль в историческом процессе. Как предрекал земляк наш Алексей Степанович Хомяков:

Иди! Тебя зовут народы;

И, совершив свой бранный пир,

Даруй им дар святой свободы,

Дай мысли жизнь; дай мысли мир!

Иди! Светла твоя дорога.

Товарищи, мы должны быть достойны своей миссии… Но искусство пока что отстает от революции. Те постановки, которые мы имеем сегодня даже в таких городах, как Петроград и Москва, не удовлетворяют. Старье, ветошь! Нужен новый революционный репертуар! Как хлеб, как воздух!

Пьеса, написанная комиссаром Вермишевым, безусловно, явление нового революционного искусства. Народная простая для понимания, агитационная, зовущая на бой Ее герои — рабочие и крестьяне. Наша пьеса! Первая наша пьеса! Ее нужно немедленно начинать репетировать в Ельце! Меня беспокоит лишь один вопрос, можно ли ее поставить на лондонской сцене, поймет ли ее, допустим, лондонский рабочий? Ну, лондонского рабочего здесь у нас сегодня нет, но есть гражданин Рибо, вернее, товарищ Рибо, что он скажет по этому поводу?

Маленький Жан Антонио, услышав свое имя, вскочил и подняв обе руки в символическом приветствии, — солнечная латинская манера — воскликнул: «Бьяче мольтиссимо! Перфетто!», что означало «великолепно», «замечательно». Щекин-Кротов продолжал:

— Елец самой судьбою предназначен к тому, чтобы здесь расцвело подлинно народное, новое искусство. У нас есть такая сила, как Пролеткульт.

Александр про себя посмеялся краснобайству горе-профессора. А вот Горшкова щекин-кротовское выступление задело за живое.

— Я утверждаю, пьеса будет понятна в Лондоне! — закричал он с места. — Потому что она о революции, а всем рабочим во всем мире интересно, как мы делаем революцию. Рабочих не удовлетворяет, когда они видят со сцены город Руан. Я занимаюсь Наркомпросом и часто сталкиваюсь с вопросами рабочих: а когда же станут описывать мучения и пытки отдельных товарищей борцов за рабочее дело в подпольное время, следование в ссылку, бегство из нее, приключения в дороге, кавалерийские атаки, разоблачение религиозных культов? Рабочие хотят видеть себя и свою классовую борьбу в искусстве. Мне как пролетарию было приятно, что товарищ Вермишев передал мои мысли большевику Андрею. Я тоже колол штыком австрийских рабочих, переодетых солдатами. И тоже, дурак — гордился своим георгиевским крестом. А прозрел я, товарищи, благодаря культуре, чтению. Без образования я был мальчик с пальчик, которого всякий мог раздавить. Но, начав учиться, я приглед к социализму, вступил в партию. Да, я стоял во главе елецкого Совнаркома, был комиссаром номер один, но теперь я не обижен, хотя товарищи, которые встали во главе, не всегда правы, и я им об этом говорю в глаза. Это неважно, что не я теперь во главе, мы все одинаковы и нас можно менять местами в порядке партийной дисциплины. Вот что такое быть членом партии. Я воюю сейчас за культуру, потому что культура для нас, пролетариев, самое важное. И хорошо, что мы получили товарища Вермишева взамен прежних дореволюционных драматургов.

Речью Горшкова была обижена Агламазова, Хризантема.

— В Японии актеру, направляющемуся в театр, публика усыпает дорогу цветами, а товарищ наркомпрос даже не догадался отметить труд и энтузиазм революционных актеров-профессионалов, работающих за гроши и сейчас уже жестоко голодающих. У них нет садов и огородов! Нет хлеба! Считается, что елецким хлебом можно накормить Россию и две Англии. На Англию в данный момент наплевать, обойдется. Кто подумает о судьбе актеров? Кто их накормит? Почтеннейший, посмотрите, чтоб об актерах хорошо позаботились. Вы-слышите, пообходительнее с ними, потому что они зеркало и короткая повесть времени. Знаете, кто это говорит? Шекспир!

Бедный Горшков, простая и добрая душа, побагровел от смущения.

Воронов-Вронский поспешил на выручку.

— Я не считаю, что та пьеса, которую мы только что прослушали, слаба. Более того, я вижу за этой драматургией будущее. Она зиждется, если я правильно понял, на триединой формуле. Народность, агитационность и романтизм. Пьеса, конечно, еще не совершенна, автор сам, я чувствую, это понимает, но она не проста при кажущейся ее простоте. Вот, например, сцена прихода белых. Живая сцена, реалистическая и, скажу вам откровенно, я готов играть в ней… ну… хоть белого генерала. Видите, я, не зная содержания пьесы, сегодня даже одел костюм… правда, не генерала, а морского офицера.

Насчет «сегодня» он приврал. Кандюрин шепнул Александру, что Воронов-Вронский вообще любит наряжаться — то в мундир морского офицера со споротыми эполетами, а шевроны, подлец, оставляет, хотя его за это месяц назад в Данкове под горячую руку чуть не расстреляли, то переоденется цыганом, то вообще в женскую одежду…

«Что ж, артистичен, по-настоящему артистичен этот елецкий премьер, — подумал Александр, — только голос сладковат, львино-провинциален, голос Актера Актерыча».

Но не ради этого заурядного фрондерства с офицерским мундиром заговорил Воронов-Вронский.

— Я сказал: вижу будущее за этой драматургией, — продолжал он, — то есть вижу, что эта тенденция может победить. И не радуюсь этому. Никто не понимает, как соотносятся революция и театр. Автор только что прочитанной пьесы полагает, что достаточно заставить героев произносить революционные речи, если выйдет доходчиво, то это и будет новый агитационный митинговый театр. Откажемся от психологизма, создадим документальную эпическую драму без героев, сделаем героем массу. Нет, нет и нет!.. Наши друзья из Пролеткульта, со своей стороны, считают, что вопрос сводится к тому, кто будет строить новую пролетарскую культуру, — индустриальные рабочие или выходцы из буржуазного лагеря. Все вздор! Суть в том, что новый театр перестает быть замкнутым в четырех стенах, он выходит на площадь, в нем участвует каждый. Означает ли это, что на театре разыгрываются некие пиэсы для тысячных толп с участием воинских подразделений в качестве статистов?! Как бы не так! Ваши петроградские массовые празднества не могли не провалиться, это мелодекламация прошлого века, вынесенная на улицу из кабаре «Шануар», это гигантская Виктория Чекан, это чудовищно разросшийся Мгебров. Нет, новый театр должен сделаться самой жизнью, а жизнь должна быть понятна, как театр.

Вы хотите народного политического театра, вы говорите о театре рабочих. Все одно и то же! Я же — о чуде — о последнем, мощном, мирообьятном, дифирамбическом подъеме, о том, что искусство должно преобразить мир, сделать в огненном озарении из простого человека творца, титана, бога!

Не успели слушатели опомниться, как на трибуну взлетел Макасей Холмский. Трибуны-то не было, он ее сыграл. Его речь сводилась к одному: «долой!»

Долой императорские театры, долой Пролеткульт, долой Комиссаров, которые пишут пьесы, долой режиссеров, которые делают из жизни фарс! Он последовательно разоблачал все театры — Шекспира, Лесажа, Гоцци, Блока, Мгеброва и Вермишева.

Поляков хмурился. Дождь, по-прежнему лил дождь, а тут вдобавок предлагали то грубые агитки, то провинциальные символистские фокусы, то ниспровергательные крики в духе Кириллова: «Сожжем Рафаэля, разрушим музеи…» А что касается пролетарского искусства, то, когда будет решен елецкий аграрный вопрос, по возвращении в Москву он сядет за статьи о культуре. Нельзя давать волю щекиным-кротовым, путаникам-теоретикам. Вермишев знает, чего хочет, но пишет слишком прямо, в лоб. Как стреляет… Впрочем, выражает правду, красную правду. Сегодня его пьеса в Ельце как нельзя более кстати, просто на диво. Все это он нашептывал прелестной Анне Дьяковой, та поднялась со скамьи и повернулась к собранию.

_ Про что сочиняли прежде пьесы- или стихи? — спросила она. — Про любовь и различные страсти: ревность, зависть, измены. Иногда про деньги. Товарищ комиссар прочел нам свою пьесу про классовые отношения! И это очень хорошо. Потому что сейчас для нас вопросы классовые важнее любви. Нет, любить мы не разучились. А ненавидеть научились! И подай нам правду! Железную суровую пролетарскую правду! Главное, наш ты или не наш? Свой или чужой? Свой по классу, по партии, это больше, чем свой по любви, по семье. А если кто нам изменит, начнет в сторону смотреть, пощады не жди! Или кто от борьбы устал, думает, что он не на фронте. Лондонский театр или японский мы глядеть будем, когда у них социальная революция победит. Вот пьеса товарища Вермишева и говорит нам об этом. И предупреждает: держись, мол, товарищ, сейчас по всему уезду контра готовит вылазки, сам готовься, стереги в оба. Повсюду вражеские лазутчики, повсюду, как показано в пьесе, люди собираются кучками и решают, с кем они будут бороться, с нами или против нас. Пьеса напоминает: враги не дремлют, призывает к бдительности. Спасибо тебе, товарищ Вермишев, за нужное Ельцу слово, за святую железную правду!

Последним выступил Александр.

— Скажу по Ленину. Нас, большевиков, упрекали в утопизме и авантюризме, когда мы утверждали, что можно и должно революционным путем разбить монархию и помещичье землевладение, смести класс капиталистов, чтобы расчистить почву для организационного строительства. Свою правоту мы доказали всему миру. Теперь мы ведем борьбу за хлеб, ибо борьба за хлеб — это борьба за социализм. Главное в этой борьбе — отношение к революции, точнее, к продовольственной политике, среднего крестьянина, составляющего громадное большинство населения России. Борьба социализма с капитализмом в ее последней форме происходит именно здесь. Нужно побороть не только старые учреждения и не только помещиков и капиталистов, а все воспитанные капитализмом привычки и условия хозяйства миллионов мелких хозяев: Нужно добиться того, чтобы их рассудок победил их предрассудок, говорит Ленин. Всякий сознательный крестьянин согласится с тем, что свободная торговля хлебом и продажа его на вольном рынке, когда народ голодает, означает войну между людьми и обогащение спекулянтов. Когда речь идет о хлебе, сознание трудящихся вступает в последний и решительный бой с предрассудками, с раздробленностью крестьянских масс… И я сделал темой моей пьесы путь к Советской власти среднего крестьянства. Я хотел показать, почему крестьянин приходит к осознанию необходимости принятия Советской власти, тот крестьянин, который ни историей социализма, ни историей революции не занимался. Он признает выводы, которые складываются на его собственной спине. Когда он увидел, что большевистские тяготы были тяготами для победы над эксплуататорами и что белогвардейское правление, например, колчаковское в Сибири, принесло восстановление капитализма держиморд, он сказал сознательно: «Я выбираю диктатуру рабочих масс». Таков путь моего Ипата. Вместе с тем, с каждым прожитым днем я вижу, что мои персонажи проигрывают в сравнении с прототипами, их психология, их речь не поспевает за живыми героями, которых я встретил в Ельце. Жизнь стремительнее литературы в наше время. Я хотел, чтобы пьеса моя была агитационной, действенной, дошла бы до сознания любого неграмотного крестьянина. Удалось это или нет, увидим на спектаклях. Но в одном я уверен, задачи нашей революционной работы, в частности, моей комиссарской, это и задачи нашей литературы.

В годы гражданской войны «Красная правда» обошла фронтовые театры. Она была поставлена в петроградском Рабочем революционном героическом театре Мгебровым, во фронтовой студии Пролеткульта в Москве, в Красноармейском театре при Спасских Казармах (в Москве), в саратовском театре имени Ленина и там же на народных гуляньях, в Кронштадте, Пензе, Елизаветграде, Ростове, Екатеринославе. Перечисление можно продолжить. Сохранились свидетельства.

«…Спектакль захватывает, волнует своей новой «Красной правдой», когда от него веет освежающим дыханием революционной бури, когда знаешь, что живущие мыслью о грядущем, освобожденном человечестве найдут — здесь то, что давно уже не находят в раззолоченных залах наших застывших «образцовых театров». Первая фронтовая студия сдавала это свое детище Реввоенсовету…»

«24 октября студией московского Пролеткульта была поставлена в театре Сущевско-Марьинского района новая пьеса из современной жизни «Красная правда». Зал был буквально переполнен товарищами рабочими и красноармейцами. Присутствовали также коммунисты Иваново-Вознесенска, отправляющиеся на фронт. Пьеса произвела на присутствующих колоссальное впечатление».

Представления «Красной правды» часто заканчивались пением «Интернационала».

Петроградская газета «Жизнь искусства» сообщала: «…В последний раз пьеса шла в постановке А. Мгеброва в Актовом зале Смольного для отряда особого назначения. «Красная правда» была хорошо разыграна артистами театра, причем перед началом спектакля тов. Чекан произнесла вступительное слово о смысле пьесы».

В рецензии, помещенной в «Петроградской правде», писалось: «Героические образы молодого поколения, проникнутого идеями коммунизма и братства, настолько убедительны и прекрасны, что приводят зрителей в экстаз! Кажется, что даже самый бессознательный или даже самый ярый белогвардеец, попавший на пьесу, про-зреет и поймет всю_ мерзость и несостоятельность буржуазного строя. Действующие лица схвачены прямо с натуры. Тут нет ни шаржа, ни сгущенных красок, а только одна действительность, одна правда».

Эта рецензия, быть может, яснее других объясняет сквозь шестьдесят прошедших лет, как воспринималась, читалась и смотрелась пьеса Вермишева тогда.

Наш разговор с Александром Авельевичем Мгебровым велся о том, что занимало его тогда, а точнее всегда, всю его долгую и пеструю актерскую жизнь — о народном театре. В семьдесят девять лет (!) Мгебров вновь стал работать в народных театрах, поражая своей данной природой и доведенной до совершенства пластикой и вдохновенным лицом с горящими лихорадочными глазами. К тому же он носил длинные, до плеч волосы, как у Шиллера, как у Паганини. Ну и что ж, что седые, он артист! Какая же верность идеалам юности, верность и вера…

Театр будущего возникает из ритма современности… Он слышал эти ритмы всю жизнь… Он испытывал великий энтузиазм, когда гремели торжественные колокола социалистической революции, он видел рожденный ею новый мир… В нем жила надежда на жизненный праздник, как жила она в тех, кого поэт назвал «растущими из железа»» О них и для них — новый театр. О них и для них театр Мгеброва. Для них и театр Вермишева. Театр Саве. От Саши Вермишева мы ждали многого, он-то как раз был «растущим из железа», силы в нем бурлили необычайные! Он рвался на войну, хотя был освобожден подчистую. И добился своего, пошел на смерть. Мы провожали его на Николаевском вокзале, я навсегда запомнил молоденькую Валю с малышом на руках. Валя совершенная боттичеллиевская модель. Саша так любил их обоих! Свою последнюю пьесу он оставлял нам с Викторией, как завещание… Обратите внимание, что второе название, данное Сашей, было «Красные и белые», оно подчеркивало реальное разделение отечества на классы-антагонисты, но он предпочел гуманное название «Красная правда», звучавшее для него и для нас как «верую».

Спустя полвека нелегко представить себе, чем мы жили в революцию, что стало важным, а что — ничем! Опьяненные революцией, мы перехлестывали в своих декларациях…

Скажу о том, о чем не устану повторять, главное — атмосфера эпохи, жизнь духа. Нас не волновали тяготы военной и послевоенной жизни, голод-холод, этого мы не замечали, заворачивались в плащи из портьер и чувствовали себя маркизами, богатырями, красавцами! Тогда происходило главное чудо, какое? Человек преодолел свое вековое одиночество! С нами, вокруг нас, были люди, сотни, тысячи, миллионы поднятых рук, обнаженные мускулы, хор! Хор свободы! Юноши и девушки в светлых одеждах, лавровые и пальмовые ветви над головой. Мы пели, славили свободу.

Что такое были наши знаменитые ТЕО, ИЗО, МУЗО, ЛИТО? Да люди, люди, люди! Самые разные, и не только молодые. Некоторые пришли с котомками за плечами, из подполий и тюрем недавнего прошлого. Их вела надежда на жизненный праздник! Приходили дети. Бог ты мой, приходили старики, причем из «бывших», вроде моего батюшки генерала, они у нас изображали старый мир. С каким энтузиазмом! Приходили просто с улиц, самоотрешенные, жертвенные, подчиненные идее до конца, до последнего предела. Они были чисты, они горели. Мы представляли собою вселенский клуб, связанный незримыми нитями со всем человечеством.

В праздничные революционные дни мы блуждали на грузовиках по городу, бросая в массы пламенные призывы поэтов. В те дни, кто знает, мы, быть может, были действительно близки к тому, чтобы овладеть полной истиной о театре… Саша Вермишев душою всегда был с нами… Я сказал — люди. Их было очень много, но я помню всех, потому что я — это они. Я всегда был они! Я та старушка в беленьком платочке, которая похвалила нас после одного из наших выступлений: «Ах, хорошо, хорошо говорите. И как складно у вас получается: «Пролетайте и соединяйтесь… пролетайте и соединяйтесь». Так услышался ей наш прекрасный лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вариант «Обнимитесь, миллионы», только еще поэтичнее…

Судьба подарила мне долгий век. За что? Может быть, за хорошую память… Люди, которые были с нами… Например, Женя Герр, ни поэт, ни музыкант, ни актриса, ни художник. Маленькая энтузиастка шестнадцати лет, комсомольский актив города… Она носилась среди нас на крыльях тихого, но по-настоящему сильного и экстазного вдохновения… Именно такие творили революцию; они незаметно вели за собой толпы и были самыми настоящими разрушителями старого мира во имя нового. Люди, подобные ей, не знали, что такое одиночество в человечестве, они не вили себе теплых гнезд, и мир для них был подобен беспредельному океану, по которому они радостно плыли навстречу солнцу. Эти люди не знали ни сомнений, ни страха, ни колебаний.

Имя Жени Герр промелькнуло в вермишевских бумагах, хотя только имя, ничего больше, и что-то всколыхнуло в памяти. Оно было знакомо, слышано мною еще в далеком ленинградском детстве. Оно звучало странно для детского уха и означало не живого человека, а комсомольское прошлое тех, кто благоговейно произносил его.

В сегодняшнем желании понять и почувствовать жизнь Александра Вермишева это затерянное в памяти имя, разговор с Мгебровым, свидетельства его книги «Жизнь в театре» что-то связали воедино. Что же? Поколения…

Этим именем наше поколение связалось с поколением Зермишева. Мой родственник, питерский комсомолец Иродион Иродионович Макушинский, дядя Родя, мальчиком убежавший из отчего дома на баррикады Выборгской стороны, а потом одновременно с Вермишевым ушедший на фронт, вспоминая о том времени, обязательно говорил: Женя Герр. Женя Герр. Женичка.

X

Черновик неотправленного письма А. Вермишева. «…Вообрази себе. Дождь. Тоска. Приказа выступать нет. Мобилизованные картежничают. Играют на деньги, на еду, на одежду. Дисциплина падает. Я запрещаю карты — не действует. Продолжают. Однажды, войдя в казарму и застав бойцов батальона на месте преступления, требую прекратить безобразие, карты отдать комиссару, то есть мне. Не подчиняются. Начинаются пререкания, крики, угрозы. Я продолжаю настаивать на своем. Обстановка накаляется. На меня лезут с кулаками, я кому-то въезжаю по уху. Ужасно, конечно, но выхода не было. Нагана из кобуры я не вытащил, учти. Собирается толпа. Одни — за комиссара, другие за нарушителей — «свои». Некоторые исподтишка радуются скандалу. В какую-то секунду вижу искаженные ненавистью лица зачинщиков, слышу шепот: «красная сволочь!», «уходим за Сосну!», «разбирай оружие!» Я вдруг понимаю, что передо мной контра, разнузданная шпана, бандиты, разлагающие бойцов и только мечтающие о дезертирстве. Когда приказываю их арестовать, они сопротивляются, пытаются бежать, но их задерживают…»

Скверная история. Задержаны были недавно мобилизованные Михаил Кудрявцев и Иван Захаров, оба Елецкого уезда, из мещан, ранее, до революции, судимые за воровство. С ними играл в карты и Леонтий Плахин, по кличке Шабан, но он, завидя входящего комиссара, быстренько испарился. Однако, как показали свидетели, в компании был и кто-то четвертый, чужой, не красноармеец, который также успел скрыться. Кто таков? Неизвестно. Как вошел в казарму? Почему ни дневальный, ни сознательные бойцы не остановили игру? Не дали знать дежурившему командиру, что в казарме посторонний? Кто в наряде. Кто спал. А было темно, поздно. Те играли в глухом закутке. Кудрявцева и Захарова, видно, побаивались.

Шилов при встречах только вздыхал:

— Эх, Александр Александрович, как у вас сначала все хорошо получалось. Я даже удивлялся. А теперь? Разве можно быть таким вспыльчивым?

Одинцов подъехал иначе:

— Что ж вы, Сан Саныч, как в старой армии. Чуть что, сразу солдату по морде. Ведь в этом нас, офицеров, ваши товарищи всегда обвиняли, и напрасно. Пропаганда: Редчайшие случаи были, когда офицер распускал руки.

Через два дня ревтрибунальский следователь, вызвав Вермишева к себе на Соборную, огорошил:

— Мы должны привлечь вас к ответственности по обвинению в превышении власти. Вот показания вашего начальника штаба Одинцова. Он считает, что имелась возможность избежать столкновения.

Срыв, несдержанность? Может быть… Но избежать столкновения он не мог. Дисциплина в батальоне сейчас главное. Что было делать? Уступать грубой силе, злу, произволу? Нет! С непротивлением покончено навсегда.

Да, срывы были. Они причиняли страдания, мучения, но были. Мы располагаем таким документом:

«Фракция коммунистов при Петроградском областном комиссариате труда настоящим удостоверяет, что член РКП(б) тов. Вермишев служил в Петроградском областном комиссариате труда в качестве юрисконсульта в течение пяти месяцев.

За все это время фракция знает тов. Вермишева как преданного и полезного партийного работника, отдававшего все свои организационные способности на пользу дела Петроградского областного комиссариата труда.

В настоящее время Вермишев принужден оставить данную работу из-за инцидента, имеющего личный характер, со служащим комиссариата и только потому, что он произошел в стенах комиссариата. Фракция считает, что данный инцидент не может служить основанием для лишения тов. Вермишева какого бы то ни было доверия и возможности продолжать плодотворную деятельность в других советских органах, тем более, что, по мнению фракции, в этом инциденте есть элементы интриги со стороны лиц, чуждых коммунизму и близких к открытому саботажу в советских органах.

11 ноября 1918 г.»

Этот эпизод комментирует биограф А. Вермишева ленинградский писатель Яков Львович Сухотин в своей книге «Песню расстрелять нельзя!».

«Что же произошло? Чем была вызвана такая необычная характеристика? Оказывается, один из служащих комиссариата явился с незаконной просьбой к Вермишеву, дождался момента, когда тот остался один, и предложил ему взятку. Тот покраснел от гнева, потерял на секунду самообладание и дал подлецу пощечину…»

Там же на Соборной, у трибунала встретил Воронова-Вронского.

— Может быть, зайдем к нам? Мы с вами так редко видимся.

Идти не хотелось, но обещал Кандюрину помочь выяснить, что за салон.

Опять полный дом. Та же бледная и, кажется, не вполне трезвая Елизавета с сумасшедшей Маргошкой, ждущей случая спросить, не видел ли кто ее Сержа. Те же Одинцов и Шилов. Доктор — тоже к вечеру навеселе. Карты. Нет полковника Алексеева, вкрадчивого хама. Сегодня партнером у них кооператор Костин. Кроме них мелькают еще какие-то личности, но они на переднюю половину не заходят или не допускаются. Скорей всего, загулявшие актеры вороновского театра.

Зато с Макасеем Холмским Воронов-Вронский принялся знакомить комиссара вторично.

Михаил Константинович Ступин, по сцене Макасей Холмский, низко склонился в цирковом комплименте:

— Артист, иллюзионист, персидский факир, комиссар магов и эмиссар волшебников, к вашим услугам.

Все охотно засмеялись, благоволили юноше.

— Вот смотрите, — сказал доктор, — пришел сюда из Петербурга пешком, пробирался по дорогам, показывал фокусы, читал монологи Гамлета крестьянам. А все отчего? Любовь! Вы когда-нибудь были так влюблены, чтобы пройти полторы тысячи верст пешком? Я, например, увы…

— Я вас мог видеть в Петербурге, на сцене, в каком театре? — спросил Александр.

— Никогда!! — гаркнул Макасей. — Никогда моя нога не переступит гнусного порога погрязшего в разврате и лжи буржуазного театра. Эти бархатные кресла, позолота, нарисованные задники, суфлерские будки, что может быть пакостнее! Эти кругленькие животики первых любовников!

— Ну-ну, полегче насчет животиков, — сказал Шилов.

— Ты-ы не верь мне ни в чем… — заголосил Макасей — Я как ветер степной, буря в сердце моем, власти нет надо мной!.. Песня анархистов, — объявил он. — Стихи Всеволода Волина.

— Сочувствуете анархизму? — полюбопытствовал Александр-

Ответить Макасею помешала эльфообразная Марина.

В белом платье, с цветком гладиолуса в руке она ухитрилась, лавируя между креслами и ширмами, сделать три-четыре высоких балетных па и, как-то по особому подвернув ногу, технично приземлиться возле стола.

— Это прыжки по Далькрозу, нас так учили, — сообщила она, легко взлетая с пола.

Она заявилась сюда к родственникам подкормиться, а Макасей, его никто не звал, отправился за нею, и она ценит его самоотверженность, хотя…

Но комиссару уже горячо тряс руки маленький итальянец Жан Антонио Рибо.

Жан Антонио родился и живет в Неаполе, но прадедушка его был француз, наполеоновский полковник и состоял при Мюрате. Сам Жан Антонио аввокато и джьорналиста. Он участвовал в мовименто операйо — рабочем движении, а также в мовименто сочиалиста. Когда услышал, что в России произошла революция, примчался как ветер, чтобы увидеть все своими глазами. Учит русский язык, потому что влюблен в революцию. Он путешествует уже два года, был в Петрограде, в Москве, Твери, Вологде, Саратове, посещал заводы, жил в деревне.

В Ельце он задержался для ознакомления с коммунами агриколе. Пишет статьи для газеты «Соха и молот», печатается в московских «Известиях», в газете итальянских социалистов «Аванти!», в петроградской прессе. Особенно- поразила его коммуна агриколе в селе Знаменском. Поля, огороды в образцовом состоянии. Хозяйство общественное, люди работают по мере сил и возможностей, а распределение поровну, по едокам. Красиво. Об этом мечтают и в Италии, но у вас уже сделали, свер шили. Вы — первые. Супербо!

— У Дмитрия Николаевича Ремера, в Знаменском имение всегда было образцовым, — невинно подтвердила Маргошка.

— Он и коммуну хорошо организовал, — от души захохотал доктор.

Итальянец прекрасно разобрался в этих репликах. Это было конечно проявление буржуазного раздражения против социального прогресса. Люди не меняются сразу, им легче смотреть назад, где все, хотя и плохо, но известно, чем в будущее, в неизвестность, которая страшит. Как тактичный европеец, он промолчал, его дело учиться и аплодировать, а не давать советы. Русским коммунистам он желает аванти и только аванти!

Александр испытывал симпатию к маленькому итальянцу с кавказским темпераментом за драгоценное умение восхищаться и сопереживать. Трогало и то, что неаполитанский социалист чувствовал себя в суровой военной нашей жизни как рыба в воде и не хотел никуда уезжать, где потеплее, посуше и посытнее.

Жан Антонио начал рассказывать о том, как ездил на Восточный фронт, путешествовал по полям сражений подобно Пьеру Безухову. Он писал и отсылал корреспонденции о мужестве русских. О, он и сам не робкого десятка, попадал в деникинскую разведку, но при помощи хитрости выкрутился, сумев внушить белым, что газета, которую он представляет, вполне респектабельна. На него нападали и бандиты, уже здесь, под Ельцом, но они отпустили его, узнав, что его прадедушка служил в кавалерии… или поняли, что сам он, Жан Антонио, тоже отчаянный храбрец, ни бога ни черта не боится. Однако не нужно думать, что он, Жан Антонио, шутит или смеется как дурак. О, он видит, что вокруг трагедия, античная трагедия судьбы.

Макасей, который до того времени лишь азартно слеза говорившим и даже шевелил губами, будто по- текст, рванулся, чтобы наконец сказать свое слово. Вы правы, правы! Действительно, трагедия, и мы в ней участники! Я мечтаю поставить такую пьесу… тэой противостоит судьбе, но судьбою является он сам образе своего двойника! Он сам олицетворяет свою судьбу, и все происходит в нем самом, но двойник конечно персонифицирован. Он — призрак, но не вульгарный театральный призрак, не привидение. И они все время меняются с героем местами, так что зритель временами не знает, кто из них кто. Это как бы старая комедия с переодеваниями, с неузнаваниями, но это и трагедия судьбы.

Марина снова запрыгала по комнате, бросила актеру цветок и захлопала в ладоши.

— Браво, наконец-то ты сказал что-то дельное. Хотя все это попахивает метерлинковской мертвечиной. — Она выхватила свой цветок у актера. — Это надо разыгрывать веселее, легче! Пусть будут клоуны, пусть герой и судьба показывают друг другу фокусы. Пусть они облапошивают зрителей, — она сделала фуэте, опрокинув все-таки маленькую ширмочку. — Давайте завтра же устроим здесь, в Ельце, какой-нибудь гениальный розыгрыш… Переоденемся англичанами, ты, Макасей, будешь английский шпион, я — твоя переводчица. И мы придем в штаб сдаваться. Ты раскаиваешься и готов сообщить все шпионские секреты!

— О, карневале! — расцветал Жан Антонио. — У нас в Неаполе не могут жить без карневале.

Воронов-Вронский веселился как мальчишка. Доктор не на шутку испугался.

— Ты с ума сошла! Вас расстреляют!

— А товарищ комиссар объяснит потом, что мы не шпионы, а невинные шутники и бродячие актеры.

— Вот-вот, — выдавил из себя Александр, — коли вы жрецы Мельпомены, у меня тоже есть идея, не такая, правда, смелая. Вы и в самом деле приходите завтра в штаб, если можно, не в виде шпионов, а в своем настоящем облике. — Он невольно почувствовал себя старым, умудренным жизнью папашей. — Для вас есть работа.

— Я догадалась! Вы хотите, чтобы мы выступали перед солдатами. Перед революционной массой. Я согласна. Замечательно! Что бы такое придумать получше? Макасей, Николай Николаевич, Жан Антонио! Думайте! Я могу петь, танцевать.

— Так любить, так уметь радоваться жизни… Это благодать, божий дар, — заметила Маргарита.

Доктор с неподдельным страхом воскликнул:

— По-моему, в нынешней ситуации такой дар просто беда! Это может привести черт знает к чему!

— А я люблю, когда чуточку опасно, — Маргарита провела цветком по роялю. — Я убеждена, что со мной и вокруг меня ничего плохого случиться не может.

Жан Антонио пообещал, что тоже придет к красноармейцам и будет им петь неаполитанские песни.

Внимание Александра привлекла большая окантованная литография на стене. Высокие, наклоненные к мостовой бамбуковые шесты, к ним прикреплены полотнища, разрисованные иероглифами — афиши. Позади фронтоны театров, балаганы, чайные домики с балкончиками, галереями и множеством фонариков. Подпись гласила «Театральная улица в Иокогаме».

Подошедший бесшумно Одинцов заметил:

— А вот японцы не хотят никакого нового театра и гордятся тем, что у них старый.

Иронии в голосе не было, был вызов. Александр распрямился.

— Я понимаю так, что мой театр вам не нравится!

— Если быть честным, нет.

— Что же вы промолчали при обсуждении?

— Полагал неэтичным публично дискредитировать своего сослужебника. Армейская солидарность.

— Весьма обязан. Предпочитаю, однако, открытый обмен мнениями. Я умею за себя постоять. Да меня и поддержали бы.

— Не сомневаюсь. Вы угадали вкус толпы, или, как теперь принято выражаться, массы. Ваше искусство может стяжать успех у нового зрителя. Но это не русская драматургия!

— Какая же?

— Но послушайте, как изъясняются ваши рабочие и крестьяне. Искусственный, не книжный даже, а целиком придуманный язык.

Александр подумал, что, возможно, суждение Одинцова справедливо: языку героев и впрямь недостает естественности. Говорят, будто читают по газете. Однако в Одинцове заметно раздражение. Почему? Невзлюбил с самого начала, едва увидел? Не приемлет утробно-физиологически? Или сам баловался литературой, в глубине души считает себя поэтом, жаждет признания? А тут вчерашний помприсповер[4], сегодняшний комиссар, приносит свое сочинение, и все слушают его, потому что он — власть…

— Вы интеллигент, Сан Саныч, — меж тем продолжал Одинцов. — В нашем отечестве привыкли высоко ценить это звание. А вы отказываетесь от первородства. Ломаете язык своих героев, подлаживаясь к плебейскому уровню сознания. Вы сами-то выше своих героев и своих пьес.

— Весьма сомнительный комплимент, чтобы не сказать двусмысленный.

— Да, да, вы правы, — заторопился Одинцов, — интеллигент в наше время проходит сложный путь.

— Позвольте вас спросить, ведь вы же военный. Хо рошо, военный инженер, и не стреляли. Но вы служите в Красной Армии и надеетесь, что вам не придется стрелять, драться? Зачем же вы здесь?

— Я поверил, что правда на вашей стороне.

— А сейчас не верите?

— Помилуйте, Сан Саныч… Впрочем, простите, меня зовут.

Никто его не звал. Саве вдруг ясно увидел — Одинцов жалеет, что разговор зашел так далеко. Боится. Даже возникло желание удержать его. Нет, не стоило, получилось бы вовсе глупо.

Настроение окончательно испортилось. С пристрастием допрашивал себя: не оскорбленное ли авторское самолюбие побудило его так говорить с Одинцовым? В любом случае не нужно было обострять отношений. И в политотделе наставляли: сохраняй спокойствие, не дергай понапрасну спецов, чтобы максимально использовать их знания и опыт на благо Красной Армии… Но не впервые он слышит снисходительные и ханжеские поучения от людей, которые считают себя интеллигентами, а по сути своей равнодушны к народу. Им ведь не объяснишь, в каких борениях с самим собой давалась ему эта народная литература, не приносившая ни славы, ни денег, литература, за которую он в конце концов заплатил тюрьмой. Разве им расскажешь, сколько раз демон-искуситель, то в образе дядюшки Христофора, который, расставшись с Варварой Александровной, люто возненавидел все, что хоть отдаленно напоминало ему толстовскую народную литературу, то в образе Сашеньки Патваканова, оголтелого поклонника модерна, сколько раз демон-искуситель подступался к нему: «Брось заниматься глупостями, ты опоздал, ты отстал от века, твоя народная литература никого больше не тревожит. Пиши скорее символистскую драму, и тебе будут рукоплескать». По молодости лет он однажды ответил дядюшке и кузену, что именно свою литературу считает самой наиновейшей, что за ней будущее! Боже, как они хохотали! Ничего они не понимали, и в сторону от моды ни на шаг. Так и этот, Одинцов. Он и эстет, он же готов непротивленцем себя выказать, подполковник, всю жизнь прослуживший в армии. Ни одной своей мысли, в итоге чувствуется фальшь. Пьеса лишь повод, выход затаенной неприязни. Но что если неприязнь имеет характер не личный. Классовый. Это не означает еще, что Одинцов обязательно враг. Но и не друг. Быть может, пошел служить Советской власти, потому что не было другого выхода, а теперь раскаивается? Или сознательно ведет двойную игру? Тогда — все-таки враг, и под самым носом?! А то боится, что свои не простят сотрудничества с красными…

От этих мыслей его отвлекло появление Лапинера, который принес из редакции свежий, только что отпечатанный экземпляр завтрашней «Сохи и молота». Александр пробежал глазами номер. Ничего особенно интересного. Затишье. Статья Бутова о новом урожае, урожай средний, но и его не взять. Военком созывает бывших спортсменов. Обещает их не мобилизовать, а лишь использовать в великом деле оздоровления народных масс. Какие в Ельце спортсмены? Надо спросить у доктора. Что еще? Срочные меры по заготовке дров. Постановление елецкого уисполкома о выселении из имений помещиков, не обрабатывающих землю своим трудом. Регистрация сапожников и шорников…

Белые петербургские ночи двенадцатого года. И они с Лелей ждут в типографии выхода первых номеров «Правды». Они помогают развозить часть тиража непосредственно по районным организациям. Александру кажется, что мир переворачивается, еще бы, ты видишь своими глазами, как вылетает из печатной машины газета, такая газета! И любимая женщина рядом, вы вместе работаете во имя святого дела Революции… А что было, когда ему дали, еще в верстке, его стихотворение «Равноправие», которое приняла к печати «Правда»?! Леля потом уверяла, что он плясал среди наборных касс. Это конечно неправда, он плясал у себя на квартире.

— Мы договорились в редакции поместить заметку о чтении пьесы, — сказал Лапинер.

— Нет, я против, — замотал головой Александр. — Неудобно.

— Зря вы скромничаете. Мне пьеса понравилась, — насупился Лапинер. — Знаете ли, мой отец детский врач, в Ельце известный. Наша семья давно дружит- с Иваном Алексеевичем Буниным, писателем, почетным академиком. Он превосходно пишет, знает и здешнюю крестьянскую жизнь, и язык. Мы воспитывались на его творчестве. Но Бунин — это вчерашний день. Он сейчас, говорят, в Одессе. А за вами, Воронов-Вронский справедливо заметил, будущее.

— Но он же заметил, что его это не радует.

— Это его личное дело, — возразил Лапинер.

— А вы с ним хорошо знакомы?

— С Вороновым-Вронским? Он года два проучился в нашей гимназии. У него жили здесь родственники. Я младше его и помню только отроческие сплетни, что Ворона влюблен в докторскую приемную дочку. А когда я его увидел снова, у него уже амуры с другой дочкой…

— Над чем-нибудь и сейчас работаете? Оставляет ли вам ваша комиссарская деятельность хоть какое-то время для литературы?

Воронов-Вронский был сверхлюбезен и сверхуважителен, будто обращался к признанному и обожаемому мэтру, каждого слова которого ждал с нетерпением.

— Моя жизнь никогда не оставляла мне много времени, — усмехнулся Александр.

— И тем не менее вы всегда творили! — подхватил Воронов-Вронский. — А что же сейчас?

— Я думаю над пьесой о семье, — Александр говорил правду- О том, как определяет собою человеческие судьбы революция.

— По той пьесе, что вы нам прочли, незаметно, чтоб вы были приверженцем психологической драмы!

Александр пропустил реплику мимо ушей. Воронов-Вронский не отставал.

— Простите, и что же за семья будет в вашей новой пьесе? Ах, какая ужасная работа! — перебил он себя. — Я имею в виду, что, должно быть, трудно уйти от автобиографичности. Писать о семье все равно что резать по живому.

— Да, трудно, Александр не понимал, куда тот клонит, и решил чуть подыграть ему. — Но последние дни я поневоле больше думаю о елецких историях.

— Вот как, вот как, — заволновался Воронов-Вронский. — Ну что ж, все верно, этот город открывает перед драматургом бездну возможностей. Какие сюжеты! Через каждую семью, через каждое сердце прошла трещина. Люди, близкие по крови, убивают друг друга. Дети вызывают отвращение родителей. Женщины смеются над клятвами возлюбленных. — Он сокрушенно вздохнул. — Что греха таить, и моя собственная семья разбита и расколота… Но позвольте спросить, какая из елецких историй вас больше всего занимает?

«Может, зря заговорил про Елец? Теперь надо идти напролом. А вот передал ли доктор своему зятю о разговоре про Малова, про письмо? Если передал, обидно. Впрочем, совсем открываться незачем».

— Меня интересует, например, такой человек, как Горшков.

— Ха-ха-ха, нашли Гамлета!

— А почему? Люди, решившиеся стать дуумвирами. Провозгласившие себя диктаторами. В этом есть что-то римское, величественное.

— Ну хорошо, не будем. Я не предполагал, что вы владеете даром комического… Александр Александрович… — наклонился он к уху Вермишева. — Хватит про литературу. Неужели ни одна ельчанка… Вот эти две красотки, — он кивнул на Маргошку и Елизавету, — две вдовушки, соломенные не соломенные, сам черт не разберет… Неужто наша Лиза не тронула вашего сердца?

Воронов-Вронский пристально-пьяно уставился в лицо комиссару.

— Не буду отрицать.

— Но к ней вам не подступиться со всеми вашими усами и портупеями. О, это такая женщина, елецкий характер.

— Я знаю о ней только, что она была невестой Силантьева, потом вышла замуж за другого, и теперь они расстались.

— За другого! — он презрительно фыркнул. — Расстались. А собираетесь писать об Ельце! Давайте выпьем за ее освобождение, и я вам расскажу все доподлинно.

— Я весь внимание.

Воронов-Вронский возвратился от стола с двумя полными рюмками.

— Прошу. Здровье пенькных пань пораз перший, как говорят поляки. За здоровье прекрасных дам по первому разу!.. Ну, вот вам, как драматургу, от меня презент…

А Елизавета, — ух какой взгляд! — догадалась, что речь идет о ней.

— Поначалу история еще обычна… — начал Воронов-Вронский, приглушая голос — Первая красавица и первый жених в городе. Подходят друг другу по всем от бога данным статьям. Силантьев богат, умен и бешено энергичен. Все складывается как нельзя лучше, свадьба назначена на осень. Весною он едет по поручению отца в Москву и Петербург, закручивает большие дела, но закручивает и роман с замужней дамой. Эпизод банален, но не для нашей героини. Она отказывает жениху. Он женится на другой, на деньгах. Елизавета выходит за Малова, товарища ее детских игр и ближайшего друга Силантьева. Силантьев богатеет на елецком хлебе, Малов, который славится своим бескорыстием и совестливостью, у него в главных советниках. У Силантьевых рождается дочь, Маловым бог детей не дает. Вы скажете, опять история банальная? Ошибаетесь. Ибо под корой елецкой благопристойности, верности долгу и устоям кипят страсти. И какие! Происходит революция. Она развязывает не только классовые и политические силы, она высвобождает и порабощенные личные чувства! Тому пример наши герои. Смотрите, что делает Силантьев. Он отправляет жену и дочь, его батюшка уже умер, в Швейцарию. А сам предлагает Елизавете соединить их жизни, то есть бросить мужа и бежать с ним!

Зажегся теперь по-настоящему, плюс актерский кураж, плюс выпитое. Неплохая интермедия.

— И Елизавета соглашается? — спросил Александр.

— Допустим, — нахмурился он. — Теперь возникает вопрос, почему Малов, муж Елизаветы, обретается ныне в усадьбе госпожи Орловой? Ответ такой: после разгрома елецких эсеров решил уйти в сторону, не мозолить в городе глаза, изобразить частного человека, скромного сельского жителя. По-моему, довольно глупо. В имении он заметен больше, чем в городе. Да и само имение четыреста лет как на виду, за ним негласный надзор с шестнадцатого века. В здешних архивах я видел доносы на одну из прабабок Анны Орловой еще екатерининских времен. Другой вариант — у него роман с Орловой. Не верю. Непохоже. Он размазня. Хоть и неглуп, но лишен инициативы, способности к самостоятельному действию. От рождения второй номер. Почему остался в Ельце, когда ему фортуна улыбнулась — он получил Елизавету, — почему не бежит с нею куда глаза глядят? А потому, видите ли, что не может обидеть Силантьева, который ему верит. Все вранье! Привык! Удобно устроился, не может расстаться с приятной ролью друга и советчика у мильонщика. Но главное — ситуация доставляет ему наслаждение. Он упивается тем, что тут все жертвы, он, она, сам Силантьев. Есть, правда, еще один человек, который мог бы стать соперником Силантьеву, но он вынужден был уехать…

Воронов-Вронский выдержал паузу и продолжил:

— Малов по натуре трус. И бессребреник он, потому что трус. Всегда при чужих миллионах и при чужой женщине… И это «всегда» вдруг кончается. Силантьев делает неожиданный шаг. А Елизавета, раскрепощенная революцией, соглашается. Правда, не сразу. Опасается, что своим поступком убьет этого мерзавца Малова. Да и не может тотчас простить Силантьева… кто там разберет женское сердце. Проходит несколько месяцев. Быть может, она все-таки ждет, что тот, третий, позовет ее… Они с Силантьевым сидят в Ельце и не двигаются с места. Тут несомненно что-то даже большее, чем любовь. Эта женщина была его предназначением, и он всегда это знал. Теперь, когда дело его жизни с революцией рухнуло, у него осталась только она, Елизавета. И он шел из-за нее на смерть. Ведь сидеть здесь, в Ельце, для него было равнозначно смерти. Расстрелять его могли в любую минуту. Но ведь сидел, ждал. И дождался…

— Пока непонятно, — пожал плечами Александр.

Рассказчику нужно было перевести дыхание.

— Силантьев ранней осенью восемнадцатого года лает свое предложение. Она чувствует, что это уже всерьез. А Малов сразу все сообразил и по-настоящему испугался. Испугался, что эти титаны духа сметут его со своего пути. Их уже ничто не остановит, ни его слезы, ни его умные речи, ни апелляции к чувству долга, ни разговоры о совести. А общественного мнения для них больше не было. И церковь их тоже не держала, ни бога, ни черта они уже не боялись, да и какая сейчас церковь, — скорчил мину Воронов-Вронский, — все словно с цепи сорвались. Малова могла выручить только интрига. Сообщить жене, сговориться с родственниками, написать — нота бене — донос! Но он озабочен тем, чтобы сохранить лицо, репутацию порядочного человека. Ему выгоднее принять позу великодушия и всепрощения, сделать вид, что он добровольно уходит, смиряется перед великой любовью. Комедиант! Удивляюсь, как Орлова может переносить его! Не видит, что он ничтожество? Хотя он достаточно хитер. И быть может…

Он задумался, вдохновенно глядя в угол, новая идея осенила его.

— Не кажется ли вам, что этот человек, очутившись перед фактом крушения так долго и хитро воздвигаемого им здания, ведет себя не так, как я только что предположил… Ведь в глубине души он считал, что основная фигура — он, что он держит этих людей в своих руках. И тут эти люди от него ускользают. Он потрясен, он в ярости. Как они смеют! Может быть, он понимает, что ему наконец-то указали его настоящее место, сказали: пошел к черту! И — не прощает!.. Что делать в этом случае? А все что угодно. Он готов на все.

И что сей сон значил? Театр персонально для Александра? Воронов-Вронский пытался что-то подсказать, суфлировал. Хочешь елецкую семейную трагедию — пожалуйста! Но в самом деле, уж не пригрезился ли весь этот разговор? Не зародился ли он в буйном воображении? Длинновато, верно. Кто-то из писателей говаривал: «простите мне длинноты, у меня не было времени написать короче». А в каком же свете выставлен здесь Малов?

Елецкая «Соха и молот» сообщила:

«В Ревтрибунале… состоялось заседание военно-полевого рев. трибунала. На заседании были разобраны следующие дела:

…Комиссара 42 запасного батальона А.А. Вермишева, обвинявшегося в превышении власти… За недоказанностью обвинений вышеизложенное дело прекратить».

Ниже имеется пункт: «Красноармейцев 42 запасного батальона Кудрявцева Михаила и Захарова Ивана, обвиняющихся в картежной игре, в угрозах политкому, в возбуждений мобилизованных, в противодействии власти и дезертирстве — расстрелять».

Разом все полетело в тартарары. Он попытался приостановить исполнение приговора — батальон не сегодня завтра отправят на фронт, пусть эти двое оправдаются в бою. Но Кандюрин, к которому он обратился как к члену уездной оперативной пятерки по борьбе с дезертирством, был непреклонен:

— Идешь на попятный, толстовец? Дал по морде и хорошо сделал. И приговорили их правильно. Отсрочить приговор? Да они у тебя до фронта сбегут. Или пойдешь в атаку, тебе же пулю в спину и всадят. Думаешь, так не бывает? Ты лучше гляди, чтобы кто из их прежних дружков не захотел тебе отомстить. Если что заметишь, говори мне немедля. Зло с корнем мы еще не вырвали.

Это же повторила и Дьякова, из бесед со своими подопечными беспризорниками заключившая, что Кудрявцев с Захаровым и подбивали ее пацанов на воровство. А беспризорник по прозвищу Слепушонок, который уже точно якшался с Кудрявцевым и Захаровым, сказал, это все слышали: «Комиссару-то теперь не жить».

Дьякова спросила, на чем основаны его слова, знает ли что-нибудь. Он отвечал, что сболтнул сам, жалеючи комиссара, который, говорят, хорошо поет и на гитаре играет».

XI

Беда не приходит одна. Десятого августа получили телеграмму о том, что конный корпус Мамонтова прорвал фронт в районе Новохопёрска и движется в направлении на Тамбов.

— Окажите доверие, Александр Александрович. Маргарита, помахивая папироской, прогуливалась по огороду Салоповой среди мокрой картофельной ботвы с таким видом, с каким нарядные тифлисские дамы совершали променад на Головинском бульваре. Подол ее длинной юбки намок.

— Что, и в самом деле Мамонтов прорвал ваш фронт у Новохопёрска?

— Да, правда, — ответил Александр, понимая, что тайн для этого городка не существует. — А что вам об этом известно?

Господи помилуй, ей, Маргарите, известно гораздо больше, чем он может подумать. С Константином Константиновичем они знакомы много лет. Константин Константинович окончил то же Николаевское кавалерийское училище, что и Серж. Но Серж состоял в казачьей сотне училища, а Ко-Ко кончил основной курс. Его настоящая фамилия, кстати, не Мамонтов, а Мамантов.

Бедняжка, он столько вынес с самого детства из-за своей фамилии. Как его жестоко дразнили! Нравы были все-таки грубоваты. Лейб-гвардия, аристократов много, но в этой среде все было не совсем так, как принято думать. Тот же, например, очаровательный Феликс, она говорила о Юсупове, какую с ним надо было иметь выдержку, он ведь изъяснялся только грубыми площадными словами, хуже, чем елецкие, у них в гвардии считалось это очень шикарно. Шалили мальчики и дошалились. Александр Александрович спрашивает, как дразнили Ко-Ко? Очень ясно как: «Мамантов-ма-тантов», «ма тант» — моя тетушка». А значительно позднее, в период создания «Ан-тант кордиаль», кто-то пустил по штабу: «Мамантов-Антантов». Глупо, конечно. Но даже великий князь Николай Николаевич, который был тогда генерал-инспектором кавалерии, не упускал случая, если входил в офицерское собрание и видел там Ко-Ко, пошутить насчет какой-нибудь милой тетушки. Ко-Ко буквально сатанел от этих шуток, бледнел, краснел, хватался за саблю, кажется, была и дуэль с полковником Барановым, которого, уж конечно, иначе как «бараном» никто не называл. Нет-нет, ужасные нравы, хотя все эти мальчики, каждый в отдельности, были очень милы. Но можно себе представить, какой характер должен был сделаться у Ко-Ко. У них вообще была семья тяжелая…

Тринадцатого августа Вермишева вызвали Ливны — Политотдел армии проводил совещание в связи с предстоящим наступлением на Южном фронте, которое намечалось начать еще второго августа, но оно откладывалось из-за медленной переброски боеприпасов и продовольствия. Теперь, наконец, все было готово. Основной удар с левого крыла фронта наносила Особая группа Шорина (9-я, 10-я армии и конный корпус Буденного) — на Новочеркасск и Ростов. 13-я армия, вошедшая с 8-й в группу Селивачева, вела вспомогательное наступление на Купянск.

Александр добирался до Ливен двумя поездами, с пересадкой на станции Верховье Орловской дороги и все-таки прибыл к назначенному времени. Только что в штаб поступило донесение: на стыке 13-й и 14-й армий замечена активизация 1-го армейского корпуса белых генерала Кутепова.

Пока Иосиф Косиор, член РВС 13-й армии (в 17-м году в Петрограде Александр встречался с его братом Станиславом, тогда комиссаром Военно-революционного комитета) делал доклад о политработе в условиях наступления, пришло уточненное сообщение, что кутеповский корпус предпринимает сильную атаку на правом фланге, стремясь продвинуться к Обояни — Курску, нарушены коммуникации между 13-й и 14-й армиями.

Это означало, что о готовящемся нашем наступлении белым известно. Кутепов совершал упреждающий маневр.

Весьма вероятно, говорили в кулуарах, что и Мамонтова цель — помешать наступлению. Но Мамонтов был далеко, в сотнях верст отсюда, поэтому начальник штаба армии Зайличковский на вопросы холодно отвечал, что его никто подробно не оповещает о делах в других армиях, а командиры и комиссары должны больше заботиться о том, как успешно выполнить задачи, поставленные непосредственно перед их подразделениями.

Тем не менее кое-что в штаб просочилось, а оттуда достигло съехавшихся на совещание. Картина вырисовывалась неважная.

В середине июля корпус генерала Мамонтова отвели с царицынского направления в тыл, в район станицы Урюпинской. Переформировали. От прежнего состава сохранилась дивизия генерала Толкушкина, добавились две свежие, Постовского и Кучерова. Каждая — около двух тысяч сабель. Агентурная разведка доносила, что в первых числах августа корпус посетил командующий Донской армии генерал Сидорин, который произвел смотр войскам и огласил указ Верховного правителя России адмирала Колчака о назначении генерала Деникина главнокомандующим вооруженными силами юга России. Генерал Мамонтов поздравил казаков с походом на Москву.

Седьмого августа авиаразведка засекла большие колонны белой конницы, переправляющиеся через реку Хопер в районе станицы Добринской, в белом тылу, верстах в шестидесяти от линии фронта. Командование не увидело в этом ничего угрожающего, так как знало, что корпус Мамонтова находится на отдыхе.

Поэтому, когда десятого огромная конная масса ринулась вперед, наши войска были вынуждены отойти. Понесшие потери части 40-й дивизии — за реку Елань, на западе, а 36-я дивизия — за реку Савала, на востоке. В образовавшийся коридор втянулись основные силы корпуса, поддержанные пехотой, артиллерией, тремя броневиками, несколькими грузовыми автомобилями с пулеметами.

К вечеру одиннадцатого августа передовые отряды Мамонтова углубились в наше расположение на пятьдесят с лишним верст, заняв село Костин-Отделец. Севернее маячил Тамбов. Казачьи разъезды показались у железной дороги Борисоглебск — Грязи.

Ликвидация мамонтовского прорыва возлагалась на командующего Особой группой Шорина. Предписывалось немедленно восстановить фронт, заделать брешь, выделить соединение на борьбу с конным корпусом и ускорить переход группы в наступление.

Вермишева волновала судьба батальона. Нарушая воинскую субординацию, он с помощью Косиора прошел даже к командующему 13-й армией Геккеру и узнал, что в самые близкие сроки батальон будет довооружен и отправлен на фронт.

По дороге домой вдруг понял, что пребывает в настроении крайне скверном. Сопровождавшие его Ермилло и Васятка должно быть удивлялись. Чего это с комиссаром? Накануне боя вдруг заскучал. Но Александр помрачнел из-за того, что подумал о Ельце, где ничего не решилось. И если завтра-послезавтра пошлют в наступление, то и не решится. Мы уйдем — враги останутся за спиной. А если заговор все же фикция? Как в давешней беседе с Маловым и Орловой. Милые интеллигенты, идеалисты, старомодные, скептичные по отношению ко всякому правительству, критикуют его программу, его политику. Не честолюбие и жажда власти побуждает их собираться для обсуждения перспектив развития общества, а чувство ответственности перед народом. Ведь в этом духе излагал свое кредо Малов? Но рассуждение достославного елецкого философа ложно. Они-то собираются и обсуждают, а сколько за ними фанатиков, радикалистов, которых эти прекраснодушные либералы приводят в возбуждение своими совестливо-пылкими речами! Сколько полусумасшедших срывается, слушая их, в истерику! Лезет убивать, казнить, изничтожать! Страшным злом оборачивается иной раз скептицизм!

Так он полемизировал про себя с Маловым, с доктором Граве, с Вороновым-Вронским. Войны, казни, восстания — суть уличные спектакли?! Нет, мы смотрим на историю иначе. И уж если в ее ход кто-то и вмешивается, то партия и народ! А не режиссеры, хромающие на одну ногу!

Что-то он и выложил в запальчивости Ермилло и Васятке, благо разговаривать могли без стеснения — ехали с удобствами, на тормозной площадке порожнего вагона, куда пустил их, нарушая инструкцию, часовой.

Умный Ермилло, схватив мысль за хвост, ответствовал:

— Меня учили, нет азартных игр — есть азартные игроки. Вон как эти, Кудрявцев с Захаровым. Играли, играли и доигрались.

Азартные игроки. Как наваждение. Все в разных обличьях. И пафосный монолог Воронова-Вронского о Малове, конечно, тоже игра. Но импровизировалась на ходу или репетировалась заранее? Проще — какая поставлена цель, что хотел сказать автор? Вернее, что хотел скрыть? Непонятно:.. Поездка в усадьбу, конечно, была подстроена доктором, тонким психологом, решившим, что Малову угрожает опасность. Сконструировано вместе с Вороновым-Вронским? Тогда неясен поворот, приданный делу режиссером, который изобразил Малова злодеем, способным и на донос, и на убийство. Зачем? И получается, с доктором они не заодно — тот выручал, этот топит.

— А ты, комиссар, сам азартный, — ввинтился Васятка, наблюдавший за быстро меняющимся выражением лица Александра.

Да, азартный. Но не настолько, чтоб упустить сейчас основное… Неужели Воронов-Вронский подкреплял своими рассуждениями ложную версию? Пусть даже подтасовка в конце концов обнаружится, все равно затяжка времени, выражаясь адвокатским языком, in favorem criminali[5], - им на пользу… А взятки — гладки, мало ли что может наплести артист. Да! Он же был влюблен в Елизавету… Комбинация рискованная, но смелость города берет…

— У меня братик, ух, азартный! — гнул свое Васятка, который молчать не любил. — Хочу, говорит, завязать. Не могу, говорит, удержаться. Скучно жить. Невмоготу становится. Увижу — можно украсть, прямо дрожь подымается. Я, говорит, артист в своем деле.

— Он здесь, твой братик? — поинтересовался Ермилло.

Васятка насупился.

— Только что опять приплыл.

— Из тюрьмы?

— Где-то прятался.

— В Ельце не прячется?

— Прячется.

— Во, фарт! — воскликнул Ермилло. — Позавидуешь, у своих ворует. У рабочих, крестьян?

— Или у государства, — поневоле включился Александр.

— Я ему и сказал! — обрадовался Васятка. — Ты, говорю, катись к белым и воруй у них, у буржуев. У них, говорю, денег много.

— А он? — загоготал Ермилло.

— Нельзя ему к белым. Есть грешок, не простят белые, если дознаются.

— Вот гусь! — рассердился Ермилло. — Грешок! А наши его простят, если поймают?! И ты хорош!..

— Что я?

— Какой же ты красный боец? Укрываешь вора, хотя он тебе брат! Классовая несознательность.

— Я что, знаю, где он схоронился? — зашмыгал носом Васятка.

— А если б знал?

— Сказал бы! Слово красного бойца! Я когда его увидел… Мне Плахин-то Леонтий, Шабан, говорит, иди, говорит, Вася, там тебя человек ожидает. Я вышел из конторы, никого нет. Пошел по проулку, гляжу — он! Эх, думаю, скрутить тебя, паразита, и отвести куда надо. Он хитрый, за угол зашел и там стоял. Одному мне с ним никак не справиться…

— Все равно должен был придти, доложить, хоть ко мне, хоть к Родионову. А то и к комиссару. Так, мол, и так…

Васятка просветлел, глаза его сделались мечтательными.

— Слушай, комиссар, а если Тихон и вправду придет?! Хоть к тебе… И покается… Прости меня, скажет, Революция! Много у меня грехов. Воровал. Грабил. Больше не буду. Учиться хочу. Учиться он хочет, Александр Александрович, безумно. У нас маманя безграмотная была, а его умоляла, когда умирала — читай, читай, человеком будешь. Он и выучился читать самостоятельно.

— Только человеком не стал, — угрюмо ввернул Ермилло.

— Ладно, Васятка, — Александр подавил в себе желание погладить мальчишку по голове. — Если твой Тихон искренне захочет повиниться, пусть приходит. Разберемся, что у него за душой.

— Думаешь, простят его?

— Раскаяние учтут. А учиться ему не поздно будет. Я и в тюрьме учился.

— А если не пойдет, — сжал кулаки Васятка, — я его сам под конвоем к Кандюрину приведу!

— Вот молодец, — похвалил Ермилло.

В Елец вернулись пятнадцатого.

И первое, что Александру показали, было объявление упродкома Неклюдова во вчерашней «Сохе и молоте»: «Хлеб временно выдаваться не будет. Просьба вынести это спокойно».

К полудню поступила сводка из штаба армии. Группа Селивачева атаковала белых на стыке Донской и Добровольческой армий. Особая группа Шорина, восстановив фронт после мамонтовскрго удара, хотя и не сумев отбросить назад прорвавшийся корпус, также пошла вперед при поддержке отряда Волжско-Камской флотилии, наши действия на обоих флангах фронта покамест развиваются успешно. Противник дрогнул и отступает.

В свою очередь мамонтовские части после остановки в районе села Костин-Отделец, вызванной, вероятно, необходимостью подтянуть пехоту и выяснить настроение местного населения, двинулись двумя колоннами в глубь нашего тыла. Дивизия генерала Постовского — в сторону Тамбова, две дивизии — на северо-запад, в сторону Козлова.

В тот же день Александр выступил на совещании в укоме.

— То, что казачий корпус Мамонтова прорвал фронт и действует в нашем тылу, само по себе достаточно серьезно, — сказал он, — однако предвещает ли этот прорыв решительный перелом в гражданской войне, победу бело-казачьего оружия? Нет. Еще месяц назад Ленин совершенно гениально предугадал, как могут повернуться события, указав, что особенностью деникинской армии является обилие офицерства и казачества. Не имея за собой массовой силы, этот элемент чрезвычайно способен на быстрые налеты, на авантюры, на отчаянные предприятия в целях сеяния паники, в целях разрушения ради разрушения. Стало быть, Ленин предвидел мамонтовскую авантюру. Почему, тем не менее, допущена стратегическая ошибка, кто в ней виноват? Такие вопросы мы уже слышали. Мы их сейчас обсуждать не будем. Разберется партия. Мы должны отдавать себе отчет в следующем. Да, Мамонтов пока далеко от нас, каким путем пойдет, куда повернет, каковы его действительные планы, мы не знаем. Но все тыловые части Южного фронта становятся сегодня боевыми! Все организации коммунистов выходят на передний край. Наша задача — выполнить ленинское указание, оно касается нас непосредственно. В борьбе против такого врага необходима военная дисциплина и военная бдительность, доведенные до высших пределов. Прозевать или растеряться — значит потерять все! Кроме того нельзя забывать, что мы находимся в житнице России. Наш святой долг перед родиной — сберечь хлеб. Белогвардейцы гребут пшеницу и отправляют в Англию, но елецкой пшеницы они не получат! Мы должны сочетать обязанности и воина и революционера. В одно мгновение из тыла мы можем стать фронтом. Если это случится, клянемся защищать революцию, будем биться и победим!

По городу уже расползлись слухи, что генерал идет на Москву. Собравшиеся в укоме эту возможность отрицали. Лишь Горшков упрямо твердил, что, будь он сам «по ту сторону», так и поступил бы. Кандюрин возражал, что версия о походе на Москву распространяется лазутчиками белых. Кто-то им уже задержан.

Военспецы тоже разделились. Шилов утверждал, что стратегической целью Мамонтова является Козлов, а затем Тула с ее оружейным заводом. До Москвы конный корпус не дойдет, его остановят, а дезорганизация работы военной промышленности может определить собою перелом в дальнейших событиях.

Эту точку зрения отвергали Одинцов и Алексеев с пехотных курсов. Замеченное движение колонн белых на Козлов и Тамбов — обманный маневр, маскирующий местонахождение главных сил. В северном направлении действуют два-три конные полка, основная масса наверняка держится в районе Новохопёрска — Борисоглебска и вот-вот вступит в борьбу за расширение еще плохо замкнутых «ворот». Там надо ждать мощного удара деникинских армий.

Александр поинтересовался, о каком мощном ударе может идти речь, когда пока что разворачивается наше наступление.

Оно выдохнется, гласил ответ. Резервов не хватит, они будут оттянуты на себя Мамонтовым.

— А быть может, сначала выдохнется не поддержанный с фронта конный корпус?! И сам начнет искать благополучного выхода?

Возмутились даже «неспециалисты».

— Для каждого, кто хоть немного разбирается в военных операциях, — воздел руки Поляков, — очевидно, что прорыв конного корпуса не может иметь задачи, изолированной от общего хода войны! Он не может ограничиваться действиями чисто тактического порядка.

— Ну а если наше наступление все-таки помешает Деникину оказать прорвавшимся поддержку с фронта? — настаивал Александр. — Что Мамонтов предпримет тогда?

— Он попытается прорваться назад, но будет окружен и уничтожен! — крикнул Поляков.

— С помощью резервных частей?

Понятно, куда клонит комиссар — надо, мол, еще более усилить боевую подготовку батальона. Это снова угрожало все той же поляковской идее — бросить батальон на хлебозаготовки — идее, в осуществлении которой он не сегодня завтра рассчитывал достичь успеха, используя старые связи.

Слава богу, военспецы заспорили, всегда ли в американской междоусобной войне громкие прорывы конницы были связаны с операциями на фронтах. Поляков не мог не включиться, распылил свои силы, и Александр ушел из-под огня, но ясно было, что в ближайшем будущем столкновение неизбежно.

Да и сегодня миром не кончилось.

— У нас мало конницы, — сказал Александр. — Революция пролетариата имеет городской характер, а война протекает в сельских местностях. Первая мировая война была окопной, громоздкие тылы, упор на технику, на артиллерию. Гражданская война — война маневренная, требующая конницы. У белых она есть. У нас ее недостаточно.

— Партизанщина! — взвился Поляков. — Вы хотите возврата к давно осужденным методам?

Алексеев презрительно усмехнулся:

— Вы же сами только что объясняли нам, комиссар, что казачество на стороне белого движения. Да и большинство профессиональных кавалеристов принадлежало к привилегированному сословию, так что они тоже там. Кто же сядет на коня по эту сторону? Вы неплохо владеете конем, но вы у нас исключение, а горожанина на коня не посадишь.

Тоном было сказано неприятным, недружелюбным, но делать нечего, Вермишев согласился, что доля правды в словах бывшего полковника есть.

Поляков зарделся, то ли от ярости, то ли от радости.

— Тогда по вашей логике получается, Александр Александрович, что мы в гражданской войне можем и проиграть? Горожанина на коня действительно не посадишь.

— Это тебя, Поляков, не посадишь, — засмеялся Горшков. — А пролетариат, если надо, и на волка сядет! Как Иван-царевич!

Уходили обозленные, друг на друга не глядя.

В дверях укома Алексеев нарочито громко, чтоб Вермишев услышал, предложил партнерам пойти расписать пульку:

— Надеюсь, ужасный запрет на нас не распространяется. Новая педагогика не про нас.

К удивлению Вермишева, Шилов отказался, неловко сославшись на дела. Все равно партнеры восприняли это как демонстрацию.

— По-моему, ваше соображение, что цель Мамонтова — Козлов и Тула, достаточно резонно, — сказал Александр-

Они сидели с Шиловым в штабе вдвоем.

— О, не надо считать меня стратегом. — Шилов, хоть был польщен, не повеселел. — Я интендант, поэтому и подумал сразу о складах Козлова и тульском оружейном заводе.

— И вы допускаете, что он может взять и Козлов и Тулу?

— Увы, допускаю, — почти прошептал Шилов.

Что ж, такую возможность отбрасывать было бы нелепо.

— Как комиссара, — с трудом нашел слова Александр, — меня радует, что вы успехам белого воинства втайне, по-видимому, не сочувствуете. А с месяц назад уверяли меня в своей аполитичности.

Шилов покраснел чуть не до слез, как мальчик, и долго молчал, прежде чем собрался с духом.

— Повторяю и сейчас. Я профессиональный военный, хоть и тыловик. И ничего другого в жизни не умею. И образования у меня нет, кроме военного. И денег у меня никогда не было, кроме жалованья. Когда старую армию распустили, я четыре месяца мыкался. На почте сортировал письма, грузил дрова на вокзале и прочее. А когда объявили: бывшие офицеры, регистрируйтесь, будем создавать новую армию, я и пришел… И еще одно. Не хочу вас обманывать, — тут горло ему сдавил спазм. — В Тульской губернии у меня больная жена и старушка мать.

Вот так. Подумал о складах, подумал о жене и старушке матери. И огорчился.

— Что ж, по крайней мере, все честно, Валентин Иванович.

— За то короткое время, что мы служим вместе, Александр Александрович, я успел понять, что мне нет надобности быть неискренним с вами.

— И на том спасибо.

Неожиданно Шилов обиделся:

— Надеюсь, у вас нет сомнений, что я выполню свой долг?

— Вот видите. Долг. Значит, не только из-за жалованья и жены с матушкой вы у нас служите?

Шилов добродушно улыбнулся:

— Вы меня совсем загнали в угол вашей адвокатской логикой.

Маленькая, не столько адвокатская, сколько комиссарская победа.

Дома он, как всегда, попытался занести в блокнот впечатления. Но больше грезил, чем соображал. Ливны. Взбудораженный предстоящим наступлением штаб. Пылающие лица командиров и комиссаров. Совещание. Все, по счастью, записано. И даже сообщено на укоме.

Затем возник из недр подсознания недовольный военкомом 42-го запасного начальник армейского продотдела — давил, давил на того Поляков. А за начпродом появилась на ливненской улочке старушка. Несомненно, матушка Шилова. Меж тем она должна быть не здесь, а в Туле…

Александр встряхнулся.

Да, с Шиловым разговор человеческий. С ним все более или менее ясно. А неясно вот с кем — с Одинцовым! Васятка не зря говорит про него — я с таким воровать не пойду… Поговорочка, ясно, от брата.

Сон наваливался. А в утомленном мозгу сшибались кубы и треугольники… Брат — вор… Вор… Хочет учиться. Образование получить… Знакомый круг идей.

XII

На следующий день встреченный у переезда через речку Ельчик патруль, свой же, из сорок второго, сообщил Александру что недавно провезли раненного под Становой Полякова и убитого кооператора, а еще прежде в Становую отправился взвод чекистов.

История разворачивалась такая. Позавчера в Елец пришел с жалобой на действия загототряда кооператоров председатель Совдепа села Сергиевка, что неподалеку от Становой. Попал на Полякова. Тот вызвал кооператора Сомова, который сидел в Ельце на приемке и отгрузке.

По бумагам выходило, что закупали хлеб в точном соответствии с плановым заданием. Председатель Совдепа клялся, что выгребли все подчистую, даже у беднейших крестьян. Взяли силой и хитростью, тыкали в нос разные мандаты. Называли себя и продагитчиками и комиссарами. Мужики опомнились лишь на другой день и послали его в город.

Поляков с Сомовым решили немедленно выехать на место. Взяли с собой троих чоновцев. Руководили группой кооператоров в Сергиевке Водохлебов и инженер Костин, их захватили с собой.

Прибыли. Стали разбираться. А много ли разберешь! Мужик неграмотный, чего в квитанции написано, не смыслит, рвет на себе рубаху, баба воет, дети плачут, показывают закрома, где два мешка зерна да мешок картошки на всю семью, остальное, мол, отняли. Как узнать, отняли или не отняли? Может, он вчера все перепрятал, ведь прячут же, прячут! Соседи показывают, что нет. Председатель заодно. А стоит им верить, — соседям? Да и самому председателю?! Крик, ругань, вот-вот дойдет до Драки, деревенские хватаются за колья…

Но подает голос какой-то премудрый дед:

— Давайте-ка глянем, сколько у них в складе лежит!

— В каком таком складе?!

— В вашем, возле Выселок.

Прочим сельчанам тоже известно, что возле Выселок склад. В недоумении только Сомов, первый раз о том слышит. Инженер с Водохлебовым бледнеют. Их под белы руки сажают в бричку.

До Выселок версты три через лес. Дед показывает дорогу. Деревня поспешает сзади. Малость не доехали, инженер вырвался, с брички — прыг! — в овраг! Чоновцы — стрелять! Ушел!

Тронулись дальше, стали подъезжать, на поляне большой сарай… И в это время по ним — из сарая, из кустов — огонь! Успел инженер напрямую, предупредил! Метнулись обратно, пока разворачивались — Сомова наповал, Полякова в плечо, одного чоновца зацепило.

Водохлебов даже и не пытался бежать. Сейчас он сидел у Кандюрина в соседнем помещении и строчил собственноручные показания.

Кандюрин был в ярости. Пользовались всеобщей неразберихой и темнотою народа — стращая мужиков, подчищая документы. В Ельце сдавали хлеб аккуратно, разницу хранили на «складе». Там держали охрану, причем про «склад» всем в округе было известно, но местная власть не сомневалась, что он существует на законном основании. Потом со «склада» везли хлеб на промежуточную станцию и грузили в тот состав, который их же кооператоры сопровождали в качестве заградотряда. Неподалеку от Москвы наворованное снимали.

Придумал это инженер Костин. Кроме него в курсе дела было еще несколько человек. Остальные ничего и не соображали. Охраняй — охраняют. Сгружай — сгружают. Старательные.

Пакгауз возле элеватора подожгли потому, что Костин испугался. «Склад» был переполнен, излишки хранили пакгаузе, а Поляков собирался устроить ревизию. А как занялось, сами бросились тушить. (Всех проходивших до делу о пожаре Кандюрин уже арестовал.)

— Пусть назовет, с кем Костин связан из здешних, — сказал Александр.

— Твердит, что не знает.

Позже командир кандюринского взвода передал по телеграфу, что при «складе» возле Выселок никого не обнаружено. «Склад» пуст. Охранявшие его сразу после перестрелки сбежали.

Зато неподалеку, у хутора, отряд нашел схорон — глубокая яма застелена досками, сверху насыпана земля и посажена картошка. Пудов на 200 зерна, наполовину сгнившего.

Александр с Кандюриным ждали Анну Дьякову у госпиталя. Неподалеку крутился Слепушонок, мальчик непонятного возраста, то ли десяти, то ли пятнадцати лет, с раскосыми бешеными глазами и повадками предводителя команчей.

Анна вышла веселая. Поляков ранен легко, опасности нет.

— Ну что, живем значит! — сказал Александр Слепушонку. — А что ты там про меня говорил? Комиссару не жить?

Мальчик смутился:

— Нет, теперь тебя никто не тронет.

— Вот те раз! Это почему?

— Одного человека ты выручил. От смерти спас.

— Кунаки, значит, мы с ним. Так-так…

Дальше спрашивать было бесполезно. Да и Слепушонок, боком-боком, истаял.

— …Видишь, Кандюрин, кто-то мне жизнью обязан. Васятка! — позвал Александр. — А что, Плахин знаком с твоим братом?

— Знакомый. Он ему отмычки делал.

Да, Плахин. Шабан. Страстный картежник. Играл вместе с Кудрявцевым и Захаровым, но трус. Поэтому живой. Когда началась заваруха — бежал.

— А брат тоже картами увлекается?

— Увлекается. Все с себя спускает, увлекается.

— А с Кудрявцевым и Захаровым он играл?

— Играл. Да их-то ведь нет.

— Понятно, Кандюрин, смотри. Кудрявцев и Захаров. Васяткин брат играет с ними и с Леонтием Плахиным. Тихон проигрался. Эти расстреляны. Тихон хочет образование получить. Так кого я спас?

— Тихона?

— Думаю, да. Эта братия карточных долгов не прощает. Тихон и пытался у Силантьева деньги добыть, «на образование». Сорвалось. А когда его партнеров расстреляли, Слепушонок решил, что Тихон за них будет мстить, потому и объявил, что комиссару не жить. Ребенок. Тихон только перекрестился, я ему жизнь спас.

— Похоже на правду.

Вызванный к Кандюрину Плахин указал, где прячется Тихон.

— Что ж, дело как будто продвигается, — сказал Кандюрин, уже собравшись посылать группу чекистов за Тихоном.

— Но ведь у нас пока что нет доказательств, — возразил Александр, — только догадки. И если Тихон упрется и станет все отрицать, мы не сможем ничего сделать. Спугнем остальных, у Силантьева он же был не один.

— С Кудрявцевым и Захаровым наверно и был.

— Так их же нет. Кандюрин выругался.

— Как быть? А может, он все-таки заговорит? — Хотя малый опытный, увидит, что у нас ничего нет, зачем ему себе вредить. Ты прав. А если кто-то из свидетелей его опознает, он свалит всю вину на расстрелянных.

— Хуже всего, — заметил Александр, — что даже если он частично будет уличен, то может не сказать, кто ему иди им сочинял письмо. Заявит, что о письме только слышал от своих сообщников, а сам в глаза его не видел.

— А ты твердо веришь, что письмо не могло быть нависало ни самим Тишкой, ни его дружками?

— Видишь, и доктор нашел в нем несуразности. Но, конечно, и это тоже лишь предположения.

Решили за Тишкой пока установить наблюдение.

— А что ты думаешь по поводу кооператоров? — задал вопрос Кандюрин. — В Москву я уже предварительно сообщил. А ты ведь по Петрокоммуне с ними вел дела.

— В кооперации, ты знаешь, до недавнего времени вообще было засилье меньшевиков и эсеров. Центросоюз был организацией очень сомнительной. Они и Учредительное собрание поддерживали, со своим списком входили. Сейчас, после мартовского декрета, началась перестройка. В кооперацию направлено около тысячи партийцев и рабочих, но это капля в море. Надо выяснить, не связаны ли наши господа Костин и Водохлебов со здешними эсерами и меньшевиками. Наверняка связаны. Они ведь в Ельце работают с прошлого года. Или прежде тоже работали?

Кандюрин напомнил:

— А инженер Костин бывал в салоне. Ох, салон, чтобы его черт побрал.

— Дрянь, конечно, — согласился Александр. — Но полагать, что за их играми скрывается что-то посерьезнее, у нас нет оснований.

— Ты сам доказывал, что Воронов-Вронский пытался вывести тебя на ложный след.

— Если Малов ложный след.

— После поездки в усадьбу ты, кажется, склоняешься…

— Ни к чему еще не склоняюсь. Вижу только, что мы, занимаясь силантьевским делом, попадаем сперва в область семейных драм, теперь — уголовщины. Ощущение, что нечто самое важное нам еще не известно.

А немного погодя к Вермишеву пожаловала компания во главе, со Щекиным-Кротовым. Марина, Макасей Холмский и Жан Антонио Рибо. Сегодня «Соха и молот» поместила маленькую заметку о Жане Антонио, он принес газету комиссару.

Местная жизнь. Итальянец в Ельце.

«Отзыв итальянца-туриета Жана Антонио Рибо, два года путешествующего по России и наблюдающего жизнь коммун и артелей. В особенности благоприятное впечатление на него произвело образцовое устройство Знаменской трудовой артели нашего уезда… Поля убраны, все засеяно. Огороды и поля в превосходном состоянии. Всюду приятно поражает умелая постановка дела и горячее рвение в каждом работнике. Устройство коммун и артелей в России оставило в нем прекрасное впечатление».

Они пришли с предложением устроить в городе праздник. Вечер, посвященный Гоголю например! В городе беспокойство, слухи о Мамонтове, Деникин вот-вот начнет наступление. Пересуды Бабьего рынка, что Советской власти конец. Народ волнуется, призывы к спокойствию, исходящие от органов власти, не помогают. Потому и нужно празднество, грандиозное гулянье. Тем более, что успение скоро, работы отменяются, и мы покажем народным массам и обывателю, что все в порядке, все на своих местах и новая жизнь продолжается, возврата к старому нет! Это может иметь колоссальное значение. А почему Гоголь? Гоголевские типы, гоголевская Россия — это крепостническая Русь, уходящая, ушедшая. Но и Деникин, и Мамонтов, и Антанта хотят вернуть ее, обратить мужика в рабство. Устроим суд над гоголевскими персонажами, над Маниловыми, Плюшкиными, Хлестаковыми, а заодно посмотрим, не остался ли кто-нибудь из крепостников в новой России. Как перекрасились? Действо разворачивается на Соборной площади, Успенский собор расписать по штукатурке в три цвета: черный, зеленый и красный, пурпурный. Так придумал Воронов-Вронский. Он уехал по делам в Воронеж, но по возвращении берется осуществить все в несколько дней с помощью красноармейцев.

— А елецкое шевро и елецкие кружева вам не потребуются? — спросил Шилов раздраженно.

И Александр вдруг почувствовал раздражение.

— А в чем само действо? — спросил он, хотя год назад в Питере видел подобное.

Да, так и есть. Щекин пояснил: крепостники — Коробочка и Ноздрев угнетают Селифана и Петрушку и еще сонмы елецких крестьян. Рабы восстают и изгоняют крепостников. Апофеоз торжества справедливости. Хор исполняет «Соха и молот — все люди братья». Однако крепостники во главе с Деникиным, Мамонтовым и Антантой возвращаются. Их вновь прогоняют. Начинается всенародное гулянье. Ярмарка. Ряженые. Горячий буфет. Пусть это будет веселый праздник. Балаганы. Лотерея. Гоголевские герои гуляют со всеми. Назначенные из толпы люди их ловят и устраивают здесь же, на месте, суды над ними с небольшими лекциями о творчестве Гоголя и сущности этих персонажей… и так далее и тому подобное. Народ веселится. Играет духовой оркестр, млад и стар пляшет, поет. Смех торжествует над смертью и будничной повседневностью.

Жан Антонио горячился: идея вечера Гоголя принадлежит ему, потому что Гоголь его любимый писатель и Долго жил в Италии. Марина твердила — о таком спектакле она мечтала всю жизнь. Макасей Холмский доказывал, что Елец — гоголевское заколдованное место, здесь с чертями играют в карты. В спектакле должен быть герой и его второе «я», двойник. Тема двойничества у Гоголя очень важна.

Александр обещал поговорить в укоме и спросил, что за дела у режиссера в Воронеже.

— Там хотят восстановить его пантомиму «Шах Надир», — пояснил Макасей. — Одалиски, восточный базар, восстание сипаев. Клубничка с агиткой.

— Понятно, — поморщился Вермишев.

— Пропади они пропадом! — воскликнул Кандюрин, услышав о «вечере Гоголя». — Объясни мне, почему люди не могут жить спокойно? Хуже всего, — поправился он, — что политическое оправдание в их предложении имеется. Значит, танцуем и поем.

— Теперь на пороховой бочке.

Когда Александр вечером вернулся на квартиру, у Салоповой была Елизавета. Она изменилась за прошедший месяц. Седые нити в волосах, лицо погрубело, резкие морщины обозначились вокруг твердого рта, виски и щеки запали.

— …в общем, она дурит, — продолжала она, не смутясь появлением комиссара. — У Ильи Герасимовича из шкафа «А» пропал морфий. Во всех аптеках, — пояснила она, — есть шкаф «А», святая святых. В нем хранятся яды, наркотики и спирт. Отчим спросил Хризантему, она подняла крик. Морфий ей не нужен, она предпочитает ост-индский гашиш или опий, привыкла на Востоке. Она всегда их достанет у китайцев. Илья Герасимович прибежал ко мне потрясенный, плакал…

Значит, не зря они с Кандюриным решили поинтересоваться, кто изготовляет веера и ширмочки. Не только безделушками там на Манежной занимаются.

— А Воронов-Вронский, его реакция?

— По-моему, он ее боится.

— Но Воронов-Вронский избрал Елец ради нее, — сказал Александр, — пожертвовал столицами.

— Чем он там жертвовал, паяц, — ответила Елизавета. — Она привезла его сюда, обещая поддержку Силантьева… Да, Григорий Никитич меценатствовал. Дал Никки денег на постановку в Воронеже, тот устроил форменный балаган, студенты освистали, а какие-то дураки восхищались — модерн, модерн, наш собственный! Воронов, и без того о себе высокого мнения, совсем возгордился, стал капризничать, потребовались еще деньги, а Григорий Никитич: нет! Сэ ту! Пошалили и хватит, он не переносил, когда из него делали купчину-идиота.

Она умолкла, о Силантьеве ей было трудно говорить. И все-таки чувствовалось, что она хочет облегчить душу.

Александр спросил:

— Екатерина воспитывалась под влиянием Владимира Глебовича Малова?

— Мой муж не глуп, хотя фантазер, мечтатель. Они с Екатериной вечно сказки сочиняли, в бирюльки играли. Как он будет президентом, как они принимают английского посла и алжирского бея, Катька в лиловом бархате, в соболях. Отсюда и тяга к поместью. Ах, статуи, аллеи, лакеи, титулованные особы, английские послы скоро все туда пожалуют… Мечты красивее реальности, поэтому из настоящей Японии она убежала, а игрушечную Иокогаму в Ельце построила. Точно как Владимир Глебович свою республику. Да, его фантазии имели воздействие на окружающих. Не только она, сумасбродка, не только земство наше его слушало, но даже сам Силантьев! Он и его обольщал своими словесами. А Григорий Никитич в облаках не витал, на земле двумя ногами стоял.

— Наверно, Силантьев знал цену фантазиям Владимира Глебовича. Чем же так привлекала его идея республики?

Собеседница была задета за живое.

— Он любил эту землю, этот город.

— И тем не менее вы с ним собирались уехать за границу.

Она рассердилась.

— Во-первых, я никогда не собиралась бежать отсюда. Во-вторых, не собиралась бежать с ним! Да, жалела его, он был очень потерянный последнее время, но я его не простила.

— Елизавета, как ты можешь! — воскликнула Салопова.

А почему комиссар решил, что она собиралась уехать с Силантьевым? Рекомендательное письмо, кому? Нансену, писанное Орловой. Какая дичь, зачем бы Силантьеву такое письмо. У него достаточно адресатов помимо Нансена, он торговал с Англией, Данией, даже с Америкой, с братьями Джонатан. Странно и неожиданно. Она ничего не знала о письме, кто захотел устроить ее дела? Малов? Но он-то знал, сколь обширны силантьевские связи с заграницей. Да и в его ли это характере. Он ценил шутки более возвышенные или непосредственные.

Елизавета вспомнила, что зимою этого года Воронов-Вронский предлагал ей заняться делами Международного Красного Креста. Поехать в Европу, поставить перед образующейся Лигой наций, которой Нансен был энтузиастом, вопрос о помощи несчастным, гибнущим в России. Начать переговоры и о создании своего рода нейтральной территории в центре России, то есть в Ельце. В феврале готовилась мирная конференция на Принцевых островах. Воронов-Вронский настаивал, чтобы она поехала туда — заявить о Елецкой республике. Она не придавала этому значения.

— Почему?

— Потому что их время кончилось.

— Чье?

— И Малова, и Воронова-Вронского… и Силантьева… и мое.

Не вполне ясная история. Силантьев, действительно, вряд ли нуждался в рекомендательных письмах. Но письмо существовало, и Воронов-Вронский уговаривал Елизавету отправиться к Нансену и на Принцевы острова, и вывод напрашивался один: Воронову-Вронскому требовалось выманить Силантьева за границу и он рассчитывал, что тот не устоит перед возможностью поехать вместе с Елизаветой. По всей вероятности, Силантьев чем-то мешал здесь, но мог быть полезен там.

Эти события совершались в феврале. А в марте — апреле, по свидетельству Орловой, у Силантьева наступил кризис. Как будто все сходится, но что реально стряслось тогда? Что теперь в доме доктора Граве? Что переломилось в самой Елизавете? У нее вид индейца на тропе войны. Она разоткровенничалась не случайно. Что-то тоже хотела выяснить, проверить.

В конце концов- она не выдержала:

— Отчим признался мне, что вы показывали ему письмо шантажиста, адресованное Силантьеву.

Две недели, значит, крепился доктор.

— Силантьев вам его не читал, — определил Александр. — Зачем вам оно? Вы надеетесь узнать почерк? Найти намек…

— Быть может.

— И что тогда? Она не ответила.

Когда Елизавета ушла, Мария сказала:

— Не думаю, чтобы Воронов-Вронский приехал в Елец только потому, что уповал на поддержку Силантьева. Он ведь всегда был влюблен в Елизавету. Она к людям неплохо относится, сердечно, но влюбленных в нее мужчин не замечает. А Воронов-Вронский всю жизнь доказывал ей, что первый он, не Силантьев. И на фронт, чтобы отличиться, и театральную славу снискать, и репутацию донжуана — все перепробовал. Для Елизаветы жизнь утратила всякий смысл, когда Григория Никитича убили. А Воронов-Вронский все хочет перед ней на белом коне проскакать, все на что-то надеется.

Восемнадцатого августа штаб фронта передал депешу: Мамонтов в Тамбове.

Часов около девяти вечера Вермишева отыскал по телефону старый друг и соратник по подполью Саркис Лукашин, сейчас работавший в политотделе фронта. Александр бросился на вокзал — Саркис не знал, надолго ли поезд застрял в Ельце.

Невеселая вышла встреча. От старого товарища Саркис таиться не стал.

Еще шестнадцатого, рассказал он, мамонтовцы взорвали железнодорожный мост на линии Тамбов — Козлов и прервали телеграфную связь Тамбова с Козловом. Козлов фактически до сего времени оставался беззащитен — ни конницы, ни артиллерии, полторы роты караульного батальона. Срочно начали формировать особый отряд. Но опасность для штаба быть захваченным вынудила принять меры для переброски его в другой пункт, в Орел. Вот почему Саркис здесь. Поезд не отправляют, впереди пробка. Железная дорога работает из рук вон плохо. Саботажники.

А Тамбов брали так. Вчера, семнадцатого, начальник 56-й стрелковой дивизии, которая и действует против мамонтовцев, докладывал, что главные силы противника находятся около Пановых Кустов — Грязнухи, в 65 — 80 километрах к югу от Тамбова. Однако нынче ранним утром белоказаки внезапно появились близ деревни Руднево, то есть километрах в двадцати от города. Смяли линию обороны укрепленного района, захватили артиллерийскую батарею и в восемь утра ворвались в город.

Александр рассказал о елецких делах.

Паровоз загудел, обнялись.

— Встретимся в красном Ростове! — крикнул Александр вслед.

На Александра навалились неприятности.

Он провел во всех подразделениях батальона политбеседы — о нашем наступлении и о мамонтовском прорыве. Кто-то немедля донес командованию, что комиссар Вермишев сеет панику. По прямому проводу последовал запрос в чем дело. Инструкция, подготовленная в Ливнах, предлагала рассказывать о наступлении. Александр протестовал — положение изменилось, красноармейцы питаются городскими слухами, сплетнями. В настроениях частей заметны разброд, неуверенность.

Надо вести политработу, гласил ответ, тогда не будут питаться сплетнями и настроение поднимется. Согласен. Что я должен делать? А вам была дана инструкция. Исполняйте ее и ждите дальнейших распоряжений.

Но Александр не успокоился. Двадцатого августа поступили сообщения, что казаки повели энергичное наступление вдоль железной дороги Тамбов — Козлов, и он предложил Шилову провести учения батальона в условиях, максимально приближенных к боевым.

Шилов мялся — зачем нам брать на себя инициативу без крайней нужды, в армии так не принято, есть начальство, оно прикажет, получим еще один нагоняй, обвинят в самовольничанйи. Александр, по совести говоря, теперь ожидал от него иного поведения.

Одинцов, как всегда, подкрался тихонечко:

— Сан Саныч, вы же слышали, все это отвлекающие действия.

Действительно, проезжавшие сегодня через Елец командиры говорили, будто наверху, в штабе, склоняются к мнению, что главным сейчас остается район Борисоглебска и, стало быть, «ворота» между 8-й и 9-й армиями.

Что он мог на это возразить? Человек глубоко штатский, сам только слухами располагающий. В дурацкое положение он себя ставил, в дурацкое.

— И что же это за условия, приближенные к боевым? — продолжал Одинцов. — Мы проводили учения, батальон в наступлении, батальон в обороне…

Глядел иронически, словно говорил: «Боитесь, Сан Саныч, боитесь, вот откуда ваши забегания вперед», — и Александр уперся, отчеканил ему в лицо:

— Батальон в борьбе с конницей! Считаю необходимым также подготовить оперативные планы на случай, если будет дан приказ выступать!

Одинцов затрясся от смеха. Даже у Шилова вид был соболезнующий.

— Александр Александрович, все делается очень просто. Подгоняют эшелоны, все грузятся и едут, куда везут. Нужен только план погрузки.

— Не на батальонном уровне мыслите, — подлил масла в огонь Одинцов.

Вермишев взорвался. Напрасно, ох, напрасно!

— Настаиваю также, чтобы начштаба представил разработку системы мер по обороне города, фортификационных сооружений…

Одинцов всплеснул руками.

— Сан Саныч, окститесь! Они у нас есть!

— Да, с южной стороны.

— Но как иначе? Вам же известна топография местности.

— А откуда нападал на Елец Тамерлан?!

— Вы хотите сказать, с северо-востока?

Поляков, еще не оправившийся после ранения и оттого наверное, особенно раздражительный, сразу ударил во все колокола. Оборончество в новом обличий! Партизанщина! Реквизиционно-заградительные обязанности товарищ Вермишев исполнять не хочет, это, видите, грязная для него работа, он, видите ли, рвется в бой! Тамерлан! Военком Вермишев давно обнаруживал поползновения к превышению власти. Прошлый раз Ревтрибунал прекратил дело (вот ведь на что намекал разгневанный Поляков!), теперь доказательства налицо:

Полетели телеграммы. Отозвались Ливны. (Не Поляков ли нажаловался или Одинцов с Алексеевым?) Включился и Орел. От кого собирается комиссар защищать Елец с севера? Уж не от Москвы ли? Мания елецкой самостийности захватила, значит, и его? — Да, да, — вторил Поляков, — страшная это болезнь. Месяц человек в городе, и туда же. Вермишева надо отозвать, пока не поздно, а батальон…

Розыгрыш ясен. Высунулся — получай.

Пришли известия о хозяйничаньи Мамонтова в Тамбове. Обыватель встретил его вначале хлебом-солью и колокольным звоном. Казаки взорвали железнодорожный мост через Цну, станционные сооружения, разгромили склады. Уничтожили и частью роздали населению запасы, имевшие государственное значение. Это было явное заигрывание с населением, покупка его симпатий. Вот, мол, большевики прячут, а мы вам дарим. Однако затем взялись за лавки-магазины и имущество граждан. Началась кровавая расправа со всеми, кого подозревали в сочувствии Советской власти. Насилие над женщинами, вооруженные грабежи, глумление над жителями скоро вызвали общую ненависть города.

XIII

Реввоенсовет республики выпустил воззвание.

«Белогвардейская конница прорвалась в тыл нашим войскам и несет с собой расстройство, испуг и опустошение в пределах Тамбовской губернии. Задача белогвардейской конницы состоит в том, чтобы испугать наши южные войска, напирающие на Деникина, и заставить их отойти. Но эта надежда тщетна. Красные полки на Южном фронте сохранили незыблемую твердость и на важнейших участках с успехом продвигаются вперед. Прифронтовая полоса с уверенностью говорит красным бойцам: продолжайте вашу работу — с налетом деникинских бандитов справится тыл.

И в этом сейчас состоит священная обязанность тыла, прежде всего в Тамбовской губернии.

Задача ясна и проста: крепкой облавой окружить деникинскую конницу, которая оторвалась от своей базы, и уверенной рукой затянуть аркан.

Для этого нужно, чтобы рабоче-крестьянские массы, под руководством своих советов и коммунистических организаций, встали на ноги, как один человек, против белых налетчиков.

Опасность должна подстерегать белых бандитов изо всех углов, из-за каждого холма, из-за всякого оврага. При их приближении крестьяне должны своевременно угонять лошадей, скот, телеги, увозить хлеб и всякую снедь. Чего не успеют увезти — уничтожить. Советская власть покроет все понесенные убытки. Горе крестьянину, который чем бы то ни было добровольно поможет помещичьим войскам.

Коммунисты, на передовые посты!

…Нужно прекрасно поставить разведку. Собирать сведения о каждом неприятельском разъезде, следить за ним и, захватив врасплох, уничтожать или забирать в плен.

Там, где белые вздумают заночевать, их должен пробудить пожар. Их конница должна наткнуться на колючие проволоки там, где накануне был свободный путь.

Горе исполкому, который снимается с места без крайней необходимости, не причинив деникинцам всего вреда, на какой он только способен.

На территорию Тамбовской губернии ворвалась деникинская стая хищных волков, которые режут не только мужицкий скот, но и рабочий люд. На облаву, рабочие и крестьяне! С оружием и дубьем. Не давайте хищникам ни времени, ни сроку, гоните их со всех концов. Ату белых. Смерть живорезам!»

Елец жил своей жизнью. По примеру Казани собирались объявить «День сухаря». Михаил Бутов печатал очередную статью «Тяжелый удар помимо воли человека» — о погоде и плохом урожае, — нельзя собрать даже огурцы и фрукты. Упродком призывал сберечь каждый пуд масла. Уземотдел публиковал постановление о переходе мельниц в его ведение. За работы на школьных участках школьникам раздавали яблоки. Окончивших вторую ступень призывали в действующую армию. Собрание спортсменов, которых упорно созывал военком, наконец состоялось, присутствовало двенадцать человек. Отдел труда заранее уведомлял, что 28 августа — праздник успения — работ не будет. Уездвоенком обращался к гражданам с просьбой приносить книги военного характера. Намечался «День винтовки», как в Питере.

В Ревтрибунале слушалось дело красноармейца 9-й маршевой роты 42-го запасного батальона Молчалина Федора, укравшего казенный котелок, и гражданина г. Ельца Пешехонова Василия, купившего его. Молчалина приговорили к расстрелу, потом решили приостановить исполнение приговора на три месяца.

В городе успешно прошел «День ребенка» с кружечным сбором. Многие питомцы Анны Дьяковой приняли в нем участие, пели, плясали, колядовали, маленькие голодные оборванцы и беспризорники, объединенные идеей помощи тем, кому еще хуже и тяжелее, они выказывали истинно гражданские чувства. Особенно отличался Слепушонок, который на перекрестке бывшей Манежной и Архангельской, взобравшись на перила крыльца дома Горелова, распевал куплеты: «Звените струны моей гитары, мы отступали из-под Самары…» Салоповские французы темпераментно вторили ему. Потом они запели Марсельезу по-французски, а Слепушонок танцевал на крыльце. Деньги сыпались в их кружку дождем.

Мост через Сосну был почти окончен, укладывали последние бревна настила. Александр стоял на берегу. Сработано здорово. И какое удовольствие сознавать, что и ты здесь не посторонний. Вон та опора — твоя. Ты ее отличишь всегда, потому что сам тесал, сам вколачивал сваи. Она и смотрится лучше других, веселее, чище, стройнее. Ну последнее чушь, они все выверены и будут стоять долго.

Кто-то окликнул его. Воронов-Вронский.

— Замечтались, Сан Саныч? Любуетесь плодами рук своих?

— Здравствуйте, Николай Николаевич. Вы вернулись? Так скоро?

Воронов-Вронский сразу сделался грустен.

— Пустые хлопоты. Никто нас не мучает, мы сами себя мучаем, сказано в летописи. Впрочем, все вздор… Как вам наша идея насчет вечера?

Перемена мгновенная.

— Ах, Сан Саныч, если б вы знали, до чего я завидую вам.

— Вы принадлежите к партии. И это партия режиссеров, главных режиссеров.

— Вы смешиваете понятия. Цель нашей партии — борьба за лучшее будущее человечества. За это люди готовы умереть и умирают.

— В смерти тоже есть элемент игры. Посмотрите, как любят играть в войну дети. Как они любят убивать и быть убитыми. И вы, Сан Саныч, сами, занимаясь елецкими делами, разве не видите театральности происходящего? цеи Елец не сценическая площадка? Разве вы не строите здесь свою пьесу?!

— Вы слишком буквально восприняли мои слова о пьесе, — чуть помедлив, произнес Александр.

— Нет, Сан Саныч, не пытайтесь меня сбить. Мы все видим. Вот вы поехали за детками. Вы думали, глухая ночь, усадьба, Малов, госпожа Орлова, но все уже знают о поездке. И, поверьте мне, рассказали об этом не доктор и не Маргарита.

— Какая здесь тайна?

— Это неважно. Другой пример. У вас в батальоне сложности из-за карт. Вы страдаете. Откуда это известно? Кто сказал? Никто. Елецкий ветерок принес. Да и у вас на лице все написано. Произошло нечто ужасное, человек, мечтавший о счастье людей, об учительстве с прописной буквы, о России не петербургской, о России елецкой, явившись сюда, начал с того, что пролил кровь. Из-за чего? Из-за педагогического принципа. Катастрофа, думаете вы, интеллигент. Полагали, что красноармейцам, солдатикам вы отец родной. Ан, нет. Не учитель, не отец, но меч карающий. Боже, как вынести такое тому, кто от природы чувствителен, сентиментален, кто в юности грезил о непротивлении злу насилием. Да, это драма, Сан Саныч, ваша елецкая драма.

Воронов-Вронский поклонился извинившись — у него репетиция. Захромал прочь, не дав ничего сказать. Да и зачем что-то говорить ему? Затевать спор? Объяснять? Неизбежно оправдываться? Опровергать? Доказывать? Вот бес! Змей-искуситель! Ужалил и уполз.

Ах, если б это действительно разыгрывалась пьеса! Как просто было бы отвечать тогда… Но полно, просто ли? Пьеса, когда-нибудь он напишет ее…

Запись в блокноте:

«Поляков со мной резко переменил тон. Ни обвинений, ни угроз. Для заградотряда просил выделить лишь роту. Ливны молчат.

В батальоне стало полегче. Оценили твердость — не стал заискивать. Вчера провел политбеседу, слушали хорошо. Разбирали речь Ленина на 1-м Всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры».

Отличился Ермилло. Получив увольнительную, шел чумазый, в грязных портках и босой в деревню к знакомой солдатке, которая обещала ему протопить баньку, чистые вещи нес с собой в узелке, разговорился с мужиком, пришлым, мужик спросил его, много ли в городе комиссаров, сказал что-то еще — мол, скоро, скоро — принял за своего, комиссарами обиженного, и Ермилло по говору, по обличию вдруг смекнул, что это казак, лазутчик, пригласил к солдатке, напоил самогоном, а потом связал и — доставил в часть.

Казака уже обыскивали на предмет оружия, сейчас Коварский снял с его шеи ладанку, в ней могло быть донесение, но хранилась молитва, записанная тонким пером на ветхом пергаменте — дедова, прадедова. Буквами покрупнее: «Молитва при набеге».

«Пресвятая госпоже владичице богородице и господи наш Иисус Христе. Благослови, господи, набеги идучи раба твоего и товарищей моих, кои со мною, облаком обволоки, святым небесным каменным градом твоим огради. Святой Димитрий Солунский, ущити меня, раба божьего, и товарищей моих на все четыре стороны: лихим людям не стреляти, ни рогаткою колоти и не бердышем сечи, ни ножом резати…»

Так чего он тут потерял, чего искал, в набеги идучи? Поначалу, может, еще слышал звон Великого Ивана и видел ликующий Кремль, но по дороге барско-помещичьи лозунги из его башки повыветрились, и он уже больше насчет столового серебра и мануфактуры старался, чтобы не с пустыми руками воротиться до своего куреня. И все же задание у него было, и От своих он оторвался не случайно, хотя вначале что-то насчет «бабы» врал. Но не упорствовал, и когда ему обещали отпустить домой, если скажет правду, ответствовал, не обинуясь, что имеет задание разыскать господина Малова и у него выяснить обстановку.

Послали Васятку за Кандюриным. У казака тем временем обнаружили в кармане еще одну бумагу. Тоже ведь носил с собою, не выкинул! Воззвание Реввоенсовета республики — «Кавалеристам корпуса Мамонтова». Эти листовки разбрасывала в расположении мамонтовских частей авиагруппа товарища Акашева.

«Кавалеристы!

Казаки, обманутые Мамонтовым!..

После разгрома Колчака мы сосредоточили на Южном фронте многочисленные войска, которые в ближайшие недели нанесут Деникину смертельный удар…

Обманутые кавалеристы!

Для вас спасение одно: отказаться от постыдного разбойничьего налета на рабочих и крестьян, самим арестовать ваших преступных командиров и протянуть руку примирения рабочим, крестьянам и красноармейцам всей страны…

Колчак нами раздавлен. Красные войска приближаются к колчаковской столице — Омску. Та же участь уготована Деникину.

Вам ли, трудовые казаки, рабочие люди, отдавать свои головы за угнетателей народа?

Теперь, когда вы узнали правду, поступите, как велит вам совесть и как требует ваш собственный интерес.

Вы в стальном кольце. Вас ждет бесславная гибель. Но в последнюю минуту рабоче-крестьянское правительство готово протянуть вам руку примирения».

Кандюрин задерживался. Пленный повествовал о том, что происходит по ту сторону фронта, в деникинских частях. В успех наступления никто не верит, поэтому все только грабят и тащат. От самой границы Донской области, к северу, станции и разъезды забиты поездами с добычей. В тыл отправляют тысячи вагонов добра. Нарушаются графики воинских перевозок. Развал, конец света.

Александр решил в усадьбу поехать с Кандюриным и его ребятами, тревожила мысль, что с Маловым он перелиберальничал.

Дорога сделалась еще хуже, чем в тот раз. Конь часто скользил и оступался. Александр представил себе мамонтовских казаков, скачущих по такой же дороге. В балках и лощинах сущий потоп. Небось, повозки у них плавают, лошади вязнут.

Ехали молча. У Варгола дорога пошла под гору, на длинном спуске в пойму коню и всаднику стало легче. Мерная рысь орловца, несильный, но тоже мерный дождь. Александр спрятал лицо в воротник брезентового плаща.

Снова зазвучала мелодия, которая уже звучала, он точно не помнил где, кажется, под Серпуховом. Телеграммы последних дней связались с той мелодией сперва непонятно как, потом все определенней: телеграммы, лента, падающая кольцом на пол, парнишка вроде Васятки. И смерть.

Конь выбивал копытами: та-та-та-та-та-та-та-та.

Стучит телеграф.

Непрерывная лента

Мерно стекает на пол,

Русый парнишка с

простреленным сердцем

Сник головою на стол.

Кто прочитает теперь

телеграмму,

Бойко отстукав ответ?

Больше сынок не увидится

с мамой

И не пошлет ей привет.

Пал от предательской

пули бандита…

Пал за рабочий народ…

Мерно стучат аппараты,

и лента

Кольца причудливо вьет.

Он успел еще подумать и о пьесе, о той, которую он собирался написать в Ельце, да так и не сумел…

Впереди на холме белели ворота, вернее то, что их обозначало.

Он уже знал, что торопиться не надо. Запах гари полз навстречу по саду, и от Готфридова моста Александр увидел, что усадьбы нет.

Остов барского дома, но именно остов, внутри выгорело все, а от бокового жилого флигеля остались лишь камни фундамента и развалины голландской печи. Кое-где посреди курившегося пепла высовывались прокоптившиеся мраморные головы — Готфрида, его потомков? — должно быть, раскалились в огне, потом треснули. Причудливо изогнутые крючья обозначали то, что вчера-позавчера было старинными деревенскими светцами; застывший сгусток лавы, запутанный в проволоке, — венецианской люстрой. Книги лежали стопками, казалось, они уцелели — толща спрессованной бумаги горит плохо, но одна стопка вдруг накренилась, оползла и истаяла в прах при налетевшем порыве ветра.

Не слезая с коня, он объехал пепелище и стал кружить по саду в надежде увидеть следы, уводящие от дома. Напрасно. Ничего, что указывало бы на смысл происшедшего здесь.

Впрочем, смысл как-раз был ясен. Концы теперь будет трудно найти.

Опросили местных. Ответы сдавленные, уклончивые, разноречивые. Загорелось случайно… подожгли ночевавшие в усадьбе дезертиры… Пожар от божьей милости случается… От молоньи… пожарный год, небесный огонь… Жил в доме один человек, он и поджег, чтоб никому не досталось… Огонь — царь…

На вопрос, где Орлова и ее сын, куда делся Малов, услышали, что до пожара были живы, а после никто не видел.

«Орлову и ее сына надо искать в окрестных монастырях», — подумал вслух Александр.

Чтобы преградить мамонтовцам путь на Козлов, навстречу им был выдвинут сильный отряд. Но бой, разгоревшийся двадцатого августа у станции Никифоровка, успеха не принес. Наши отступили. Больше серьезных препятствий к движению на Козлов для казаков не было.

К двадцать первому наши части стали подтягиваться к Тамбову, стремясь прижать прорвавшихся туда белых с севера, востока и юга. Однако штаб фронта вследствие неудовлетворительной разведки и плохой связи с 56-й стрелковой дивизией, выделенной для борьбы с мамонтовцами, по-прежнему продолжал считать, что основные силы Мамонтов держит значительно южнее. 56-й дивизии даже было рекомендовано две из трех бригад развернуть покруче на юг и лишь одной бригадой идти на Тамбов.

Наши продолжали наступление на Валуйки, клином врезаясь в расположение деникинских войск. На левом фланге фронта противник отступал к Хопру и Дону, опираясь на Царицынский укрепленный район.

Наступление войск группы Селивачева на стыке Донской и Добровольческой армий создавало угрозу Харькову, в котором с июня стояли белые. Однако, выдвинувшись к Харькову, Купянску и Валуйкам, наступавшие войска оказались с обнаженными флангами. К тому же взаимодействия с группой Шорина почти не было, обе группы двигались по расходящимся направлениям. Таким образом, положение для Красной Армии оставалось сложным и в каком-то смысле невыгодным.

XIV

Мамонтов двадцать второго августа взял Козлов. В Козлове были уничтожены центральный пункт связи фронта и разграблены огромные военные склады.

Накануне взятия Козлова в батальон пришла депеша с изложением точки зрения Главкома и Реввоенсовета республики на события. Рекомендовалась для использования в политработе.

«Деникинская кавалерия прорвала наш фронт у Новохопёрска и глубоко продвинулась по Тамбовской губернии. Налет смелый, но в то же время всякий здравомыслящий человек должен спросить себя: на что надеются руководители этой операции. Несколько белых кавалерийских полков оторвались от своей базы чуть не на двести верст. Белые кавалеристы действуют в местах, большинство населения которых враждебно относится к ним… Неужели деникинские генералы надеются путем кавалерийского налета захватить Москву? Нет, они не так глупы, чтобы верить в это, они знают также, что оторванная от своей базы в тылу наших войск их конница долго дер. жаться не может. Почему же Деникин решился на такой шаг? Потому что ему не оставалось ничего другого. Это шаг, вызванный безвыходностью. Это смелость от отчаяния»…

Войдя в Козлов, мамонтовцы захватили радиостанцию, в обе стороны летели телеграммы.

Адрес, преподнесенный английскими офицерами, прикомандированными к Донской армии, генералу Мамонтову, в связи с его рейдом.

«Английские офицеры, прикомандированные к Донской армии, шлют вам свои поздравления по поводу ваших блестящих успехов от имени английской миссии и английской армии, представителями которых они имеют высокую честь быть в России. Ваши подвиги войдут в историю и явятся предметом зависти для каждого офицера любого рода оружия любой армии.

Майор Вильямсон».

Ответ Мамонтова на адрес союзников.

«Уважаемые союзники, доблестные офицеры лучшей в мире армии. Я получил ваше лестное для меня и моей конницы приветствие, горжусь вниманием, которое вы мне оказываете, и ваши заботы о том, чтобы поддерживать людей, борющихся за дело правды, дали себя чувствовать во время нашего похода и боев. Опираясь на могучую силу артиллерии и прекрасные английские пушки, мы проходили там, где, казалось, нет дороги. Казаки, офицеры и я шлем вам дружеский привет, усердно благодарим за оказываемую нашей армии поддержку и верим в то, что правое дело, за которое мы боремся, не может быть оставлено без поддержки благородной нации джентльменов — англичан. Да здравствует несокрушимая британская армия, да здравствуют наши благородные союзники.

Генерал Мамонтов».

Телеграмма:

«С нами крестная сила, всесильный крест христов милостивых низлагает врага благословенным оружием христова именитого воинства. С чувством глубочайшего умиления прочитал сообщение ваше о последних блестящих победах Донской конницы над богопротивными супостатами. Уже видны ярким светом блистающие главы древних храмов первопрестольной. Уже слышен радостный торжественный звон Великого Ивана, уже несметными толпами собирается народ на площадях и улицах Москвы, уже ликует Кремль, вознося молитвы и благословение от гробов святителей, нетленно в них почивающих, — то народ православный встречает своих избавителей. Дерзай же, славный генерал, дерзайте, храбрые донцы!..

Есауловской станицы казак военный епископ Гермоген».

Дни были тяжелыми. Решили готовить оборонительные участки к северо-востоку от города — все-таки решили. Александр рыл окопы с батальонцами, чтобы собственным примером поддержать людей, ворчавших, что куда пойдет Мамонтов, никто не знает, зачем ему Елец. В первый же день сбил руки в кровь, болело все тело. Второй день промучился, но на третий втянулся, приноровился. Дождь, ливший почти без перерыва весь месяц, к счастью, кончился. Донимала только грязь, напитанный влагой чернозем.

Чернозем обыкновенный — поневоле вспоминались Александру уроки отца-лесовода. Образуется в результате долговременного перевеса степи, отвоевывающей пространство у леса.

Долговременного перевеса… Редкий случай — решительный перелом в борьбе елецкой степи с елецким лесом мог быть датирован абсолютно точно. Вот рассказать бы отцу.

В четырнадцатом столетии вокруг Ельца еще шумел дремучий лес, но в тысяча триста девяносто пятом году хромой Тамерлан, Тимур, захватил и разрушил Елец и приказал вырубить этот лес, дабы не мешал он действиям его конницы.

Там, где сейчас батальон рыл окопы, наверно, и стоял Тимур. «Может, отыщем что-нибудь в земле! — загорелся Васятка. — Найдем саблю Тимура, зарублю ею Мамонтова!» Посмеялись, Но Александр отметил, что копать все, он сам в том числе, принялись веселее. В каждом зажегся азарт — чем черт не шутит, вдруг повезет, на что-нибудь наткнешься.

Пласты подсыхающей выброшенной на бруствер земли и окрестные поля, воспрянувшие в предвестии долгожданного солнца, казалось, дышали не только перегноем и хлебом, но самою историей. Вон там, позади, на горе Аргамачьей, по народному преданию, свершилось чудо. Святая дева явилась Тимуру, и видение это так испугало воина, что он покинул русские пределы.

Немало повидал этот город на своем веку. Набеги, осады, пожары, резня. И снова раскатывается по его земле гул приближающейся многотысячной конницы…

Прискакал гонец от Кандюрина. В лесном скиту Знаменского монастыря найдены Орлова с сыном Дмитрием и привезены в город. Кандюрин просил приехать.

У Орловой вид был ужасный. Одета капустой в три кофты, остановившийся взор, сведенные, как в судороге, пальцы, седые космы выбились из-под грубого крестьянского платка, даже не повязанного, а обмотанного самым нелепым образом вокруг головы. При этом она, несчастная, конечно же думала, что держится как всегда — будто бы демократически, на самом деле высокомерно, Истинная аристократка. Она заговаривалась, повествование ее было не вполне связным.

Ее сына трясла лихорадка. Смертельно бледный, покрытый испариной, в изнеможении он клонился со стула на сторону, почти падая.

Из их запутанных речей с трудом удалось извлечь общий смысл.

Поздно ночью в усадьбу прибежал кооператор Костин, ободранный, мокрый, плечо перебинтовано грязной тряпкой, пятна крови. Малов страшно испугался. О чем-то они совещались. О чем, ни Орлова, ни ее сын не знали. Затем принялись жечь бумаги. Содержание их Орловой было неизвестно, она видела, что Костин привозит Малову какие-то папки, но никогда не интересовалась зачем. Бумаг набралось порядочно, они складывались стопками выше человеческого роста, занимали весь угол бывшей гостиной. Малов и Костин стали их жечь, растопив большую плиту на кухне. Дмитрий им помогал. Что в бумагах, он тоже не знал. Плитой не пользовались уже лет пять — загорелась сажа. Погасить пожар еще можно было, но в это время с Орловой, по словам ее сына, случился нервный припадок. Она сначала собирала старые письма, документы и книги, которые были навалены по комнатам, чтобы их сожгли тоже, а потом сама принялась их жечь прямо на полу. Трое на кухне не сразу заметили беду, а когда заметили, было уже поздно.

В доме доктора Граве сорванные со стен веера гигантскими мертвыми бабочками лежали на полу, прочий елецкий бамбук хрустел под ногами.

Вчера вечером Хризантема выгнала Воронова-Вронского, обвинив в неверности, и наутро убежала из Ельца со Щекиным-Кротовым. Куда — неизвестно, но в Москве у критика были родственники.

— Поторопилась, — буркнул Александр.

— Разыграла комедь, чтобы развязаться, — отозвалась Елизавета. — Обвинение смехотворное, что он влюблен в меня и потому женился на ней. Из них двоих она оказалась хитрее. Ее поступок — серьезное предостережение ему. Удар, стук судьбы.

Сказано было зло и с силою. Почему судьбе понадобилось предостерегать, можно бы и не спрашивать. Елизавету волновало одно — история гибели Силантьева. Если б она действительно уверилась в причастности Хризантемы, она помешала бы ей уехать. Но оставался Воронов-Вронский…

— Только не берите на себя роль судьбы, — предостерег Александр.

— А я никого и ничего не боюсь! — закричала она. — Я была в боевой организации эсеров! И стреляю, кстати, неплохо!

— Погодите, — остановил ее Александр. — Как юрист замечу, что неопровержимых доказательств вины у нас пока что нет. Так, обрывки догадок и туманных ассоциаций. Как представитель Советской власти предупреждаю, что никаких самосудов мы не потерпим. Осуществится революционная законность, поэтому прошу вас, успокойтесь и честно ответьте на мои вопросы.

Он дождался, пока она немного остынет. Елизавета ходила по комнате.

— Слушаю вас, — наконец произнесла она.

— Бывал ли в этом доме некий странный персонаж, уголовник. Быть может, он не вполне нормален. Его зовут Тихон.

— Пожалуй, видела в театре. Да, кажется, и здесь. Он приносил помидоры. Ей, декадентке, ухаживания вора нравились. Не он ли таскал из аптеки морфий? Вид, во всяком случае, сомнительный, кокаинический.

— Еще вопрос, Владимир Глебович Малов и кооператор Костин тоже исчезли. Как вы считаете, сестре было что-то известно о тайной деятельности этих двоих?

Елизавета пожала плечами.

— Понятия не имею.

— А вам?

— Я не видела Малова около года.

— Если я верно представляю себе вашего бывшего лужа, он мог работать только на Силантьева. А у Силантьева было одно дело в жизни, торговля хлебом.

— Вы подозреваете, что они с Силантьевым занимались хлебными спекуляциями! — возмутилась она.

— То, что Костин ими занимался, установлено. Но он, скорее, исполнитель.

Она нахмурилась. Ей, полагавшей себя несмотря ни на что социалисткой, было тяжело это слышать.

— Григорий Никитич финансист, капиталист, называйте, как хотите, но не торгаш. Чтобы он пустился в какие-то махинации? Из-за них его и убили? Нет!

Александр не успел ничего сказать. В дом вошли доктор Граве и Маргарита. Доктор опустился в кресло посреди разгрома.

— Комиссар, ваше мнение, есть ли элемент актерства в сумасшествии?

— О чем вы? — спросил Вермишев.

— Думаю, вы прекрасно поняли о чем. Или сейчас поймете.

Доктор был настроен решительно.

— Один из тяжелейших синдромов шизофрении, описанный русским психиатром Кандинским и французом Клерамбо, — это синдром психического автоматизма, отчуждение чувств, действий и мыслей пациента. Ощущение, что кто-то вкладывает человеку определенные мысли. Характерно ощущение себя в зрительном зале — сидящим и одновременно участником. Больной говорит: «Все как в театре». Существует даже синдром маски, когда кажется, что все загримированы… Театрализуется сознание И тогда, если угодно, театр есть своего рода психическое заболевание. Часто больной театрализует собственную жизнь. Все истерики играют, актерствуют. Более того существуют матрицы, разыгрывание психических болезней, они повторяются из века в век. Из гардероба вечности достаются те же одежды и с теми же репликами играется тот же театр… Возвращаясь к письму, что вы мае показывали… Это может быть и чистая провокация; паранойальная идея мало расцвечена — вот где промашка. Нужны деньги, под это подсунули идею. Дальше — ваши дела. Пожелаю вам, как сказал германский император Фердинанд I, Fiat justitia, pereat mundus.

— Да свершится правосудие, да погибнет мир, — перевел Александр.

Итак, о чем все-таки речь доктора? «Больной театрализует собственную жизнь». Это относится к бывшему зятю. И сразу — о письме шантажиста. Что ж, Александр и сам все более укреплялся в мысли — письмо сочинено в салоне.

Сначала они ставят пьесу про идейного вора, потом появляется вор настоящий. И рождается мысль устроить в жизни очередной фарс. Легко представить себе, как резвились эти игрунчики, перебирая возможные варианты послания. Тут уж сама обстановка дома, весь восточный реквизит невольно напоминали о «знакомом китайце». Да, не исключено, что вначале это была только шутка, но злобная шутка. А когда она обернулась смертью, они перепугались. Почувствовали, что салон привлекает внимание. Воронов-Вронский попытался, затягивая время, подставить Малова, запутать картину сложными психологическими коллизиями… И все-таки нет, с самого начала это была не шутка.

— Мы постараемся, чтобы и мир не погиб и преступники были наказаны, — подытожил Александр.

— Помилуйте, господа, вы так грозно обо всем судите — всплеснула руками Маргарита, вечная институтка на выпускном балу. — Пусть люди забавляются. Лучшие мужчины — это большие дети. И вы, Александр Александрович, не будьте таким серьезным.

— Увы, мне ребенком быть никак не приходится. Вот-вот стукнет сорок, — улыбнулся Александр. — Я родился двадцать девятого августа по старому стилю.

— Та-акой день, — вздохнула Маргарита. — Усекновение главы Иоанна Предтечи, поминовение воинов, на поле брани убиенных…

Кандюрин держался невозмутимо, но чувствовалось, что он доволен. Сегодня ему сопутствовал успех.

Более суток длился обыск в доме, арендованном кооператорами под контору. Два часа назад был отыскан тайник, в котором хранились большие суммы денег, в том числе и «липецких». Вызванный на допрос кооператор Водохлебов показал, что «черная касса» действительно существовала, но местонахождение ее было известно только инженеру Костину. Из нее расплачивались с местными агентами-перекупщиками и наводчиками. Агенты находили кулака, припрятавшего зерно и готового продать его по спекулятивной цене. За это получали комиссионные. Одним из таких агентов и был Котов, задержанный на Бабьем базаре с «липецкими», который все это время настаивал, что получил деньги от неизвестного за старое бабушкино золотое колечко. Теперь он больше не запирался и добавил, что работодатель при случае скупал и ценности.

Неясным оставался, таким образом, лишь один, но весьма важный вопрос — как «липецкая» валюта попала к Костину. Иными словами, как связан он с крушением поезда под Казаками и ограблением почтового вагона. Все опрошенные кооператоры клялись, что им ничего не известно.

Там же в тайнике Кандюрина ждал еще один сюрприз. Несколько папок с грифом силантьевской конторы, в которых содержались подробнейшие сведения об урожаях и посевных площадях по разным волостям уезда за довоенные годы.

— Папки конечно украдены из архива силантьевской конторы, — говорил Кандюрин, — и держали их в тайнике. Возможно, такие же жгли в усадьбе?

— Почти наверняка, — сказал Александр. — Эти цифры нужны для сопоставления. Что было и что есть сейчас. Для выяснения возможностей. Что будет, когда все встанет на свои места, на старые, разумеется, и с помощью оружия. И требовалось это Силантьеву. Не Костину же, не Малову. Они работали на него. Значит, не сидел он сложа руки, не копался в огороде. Деятельно готовился к приходу белых Называется это: экономический шпионаж.

— А чего же тогда его сперва пытались сплавить за границу, а потом убрали?

— Это для нас еще темно. Но ответ, поверь мне, где-то рядом.

Александр ощущал, что наступает момент некоего предвдохновения, момент волнующий, удивительный, когда слова еще не найдены, но они уже бьются в глубине твоего существа, они близко, сейчас появятся.

— Попробуем взглянуть на эту историю в целом, — предложил он, загораясь. — Что означала Елецкая республика для капиталиста номер один? Это власть. Имея власть, он давит конкурента внутри сферы своего господства и защищается от конкурентов извне. Мечты? Прекрасно, а вот грубая реальность. Яростная борьба елецкого капитала за российский рынок. Маловы болтают языками и хлопают ушами, а он делает дело. Но таким, как он, нужны слуги — политики, грамотные интеллигенты, чтобы жесткие планы облекать в мягкую человеческую форму. Их сладкозвучными речами Силантьевы обманывают трудящихся. Какое сердце елецкого патриота не забьется! Потому Силантьев поначалу привлекает Малова, однако убеждается, что с ним каши не сваришь. Тряпка. И времена меняются. Силантьеву требуются политики преданные и послушные, но вместе с тем по отношению к внешнему миру жесткие, хитрые, абсолютно беспринципные. Воронова-Вронского он угадал, инстинктом почувствовал, что перед ним не столько артист, сколько подонок, а именно такие нужны… А меценатство? Почему нет! Все приличные люди меценатствуют. А затем между ними возникает разлад. Отчего? Воронов-Вронский наглеет. Норовит отхватить всю руку. Он предназначался на роль подручного, ан нет, он честолюбив, он уверен, что мыслит дальше и шире, чем Силантьев. С какой стати он будет простым исполнителем воли какого-то торгаша. Он выходит из-под контроля. Их роли должны перемениться, повелевать рожден он, Воронов-Вронский. Дело Силантьева — давать средства. И пусть скажет спасибо, что его не трогают. Заартачится, есть кому его приструнить.

— Уголовники?

— Да, неизбежный треугольник. Частный капитал, авантюристы, уголовный элемент.

— Мне сейчас делать сообщение на укоме, — сказал Кандюрин. — Как поступить с этим «вечером Гоголя»? Лучше запретить?

— Лучше разрешить.

— Ладно, пойдем на военную хитрость, посмотрим, что фигурант замышляет.

«Соха и молот» дала объявление:

«Культурное строительство. Центральный клуб Красной Армии совместно с Народным университетом устраивает в Первом Советском саду (бывший Семейный) грандиозный концерт-вечер, посвященный памяти Н.В. Гоголя, и горячий буфет».

Воронов-Вронский явился в летний театр Первого Советского сада на репетицию «вечера Гоголя» как ни в чем не бывало. То ли демонстрировал силу воли, дабы сердобольные ельчане могли восхититься — «ну и выдержка у мужика!», — то ли репетиция была важнее задетого мужского самолюбия. Чем, в самом деле, была для режиссера Агламазова? И чем — этот странный «вечер»?

Вермишев присел на задней скамейке пустого летнего театра. Далеко, на слабо освещенной сцене метались — Селифан с Петрушкой или Вор со Слугою? — он не всматривался. Маэстро властно распоряжался статистами, ставил мизансцену. А перед Александром, на стыке, реального и нереального, как выражение снов и химер давно прошедшего времени замельтешили феи-речки Карповки. Медленно всплыло бледное личико Хризантемы — маленькие припухшие раскрашенные губы, рассеянная улыбка, ни к кому не обращенная и взятая напрокат у лунных фей и женщин «для радости». Она как бы олицетворяла тот мир стиля «модерн», его голубовато-зеленую медузность, его ночную болотность, его зыбкость, его порочность. Возможно, она сама чувствовала свою призрачную сущность и сама пугалась ее, и хотела припрятать, задрапировать шелковым кимоно, пестрыми зонтиками, веерами-бабочками. Как могла быть у елецкого доктора такая дочь? Во всем странность, несоответствие. А впрочем, чего удивляться, за свою юридическую практику он насмотрелся несоответствий.

Он встал, прошелся по темным аллеям, обогнул дощатый сарай, именуемый театром, с тыла. Почему он это сделал? Никак не мог с собой справиться, любил до одури запах кулис, столярного клея и пыльных декораций. И в Териоках часто так гулял.

Поднялся по наружной узкой деревянной лесенке и очутился в боковом кармане сцены. Наугад открыл какую-то дверь и увидел… себя. Усы, кожаная куртка, дарик, грим бледного от усталости кавказца…

Его двойник. Вот, значит, как они воплощают идеи Макасея Холмского о «пьесах судьбы» и «двойничестве». Быть может, есть и другие двойники — Кандюрина, Успенского… Правда, под них труднее загримироваться. А зачем все это? Для того, чтобы сыграть комиссаров, когда комиссаров настоящих уже не будет в живых. Военная цель понятна. Вызвать переполох, запутать ситуацию. Буффонада? Конечно! Как без нее Воронову-Вронскому. Но теперь размах грандиозен, не какая-то мелочь с убийством разоренного миллионщика. Теперь кровь польется рекой. Всю комиссарскую силу собрать и разом уничтожить. Публику одурачить. И по Ельцу на белом коне! Навстречу Мамонтову…

Выгода очевидна. Успеть захватить власть в городе несколькими днями раньше, чем придут белые. Чтобы не оттерли в сторону, не поставили другого. Предварить.

Когда стемнело, в театр к Воронову-Вронскому притащился одурманенный морфием вор Тихон. Чекисты, наблюдавшие за его убежищем, сообщили, что незадолго перед тем к Тихону прокрался человек, по всем приметам — Костин. Кандюрин распорядился арестовать всех троих.

К вечеру партийные и советские организации города, а также военные части были оповещены, что Совет Обороны республики постановил объявить на военном положении Рязанскую, Тульскую, Орловскую, Воронежскую, Тамбовскую и Пензенскую губернии и учредить в губернских и уездных городах Военно-революционные комитеты, ревкомы.

Для ликвидации мамонтовского рейда был создан так называемый внутренний фронт. Командующим назначался член РВС Южного фронта Лашевич.

Вступив в командование внутренними войсками, Лашевич отдал срочное распоряжение всем ревкомам:

1. Немедленно организовать мелкие отряды.

2. Приспособить, где есть возможность, бронелетучки.

3. Все губернии, прилегающие к району пребывания конницы Мамонтова, объявляются на военном положении.

Ревкомам и начальникам гарнизонов категорически предписывалось — оказывать всяческое сопротивление казакам Мамонтова. «Ни в коем случае город без боя не сдавать, под угрозой расстрела шкурников, паникеров и дезертиров. Ревкомам эвакуироваться последними и только в крайнем случае». Все части ставились в известность, что оставления занимаемых пунктов командование не допускает. Драться до последнего человека. За всякий отход виновные будут предаваться суду трибунала по законам военного времени.

25 августа стало известно, что Мамонтов вышел из Козлова и движется на запад. На основании постановления Совета Обороны республики и предписания Орловского губревкома в Ельце был образован уревком.

Приказ уревкома от 25 августа 1919 гласил:

§ 1. Елец объявляется на военном положении.

§ 2. Воспрещаются все собрания, заседания, совещания, спектакли, концерты и т. п.

§ 3. Хождения после 1 часа ночи (нового времени) без разрешения.

§ 4. Запрещаются частные разговоры по телефону.

§ 5. Все приказы уревкома обязательны для всех.

За неисполнение предание суду революционного трибунала.

Укомпарт сообщал, что все коммунисты поступают в распоряжение Ревкома. Всем членам партии в однодневный срок явиться для регистрации.

С 26 августа стало прибывать подкрепление. Несколько запасных пехотных рот, весьма слабо вооруженных, и кавалерийская часть из Ливен, которая именовалась полком, но насчитывала 97 сабель. Приезжавшие в этот же день в Елец Фабрициус и его заместитель Травинский обещали, что основные пополнения подойдут позже. В волости были направлены коммунисты для приведения уезда в боевую готовность.

Пришла и сводка из штаба фронта, сообщавшая, что деникинцы начали контрнаступление против группы Селивачева, ударив по ее флангам в районах Белгорода и Бирюча в сходящихся направлениях на Новый Оскол. Противник, таким образом, старается окружить и уничтожить наши войска, имея целью прорвать центральный участок Южного фронта и открыть себе дорогу на Москву. Идут ожесточенные бои.

26 августа передовые части генерала Мамонтова появились у города Раненбурга. Однако, убедившись, что гарнизон готов к отпору, отошли назад, поджидая прибытия главных сил.

27 вечером мамонтовский отряд в 300–400 сабель при поддержке артиллерии атаковал город. Наши части отступили. Но благодаря твердости комполитсостава отступление было приостановлено, отряды приведены в порядок, посажены на бронепоезд «Непобедимый» и отправлены в район железнодорожной станции, где снова завязали бой с казаками.

Тем не менее превосходство противника, численное и в артиллерии, сделалось очевидным, и к семи часам вечера белые ворвались в город.

Прибывают и главные силы красных и переходят в концентрическое наступление: с севера — отряд Ораевского, с востока — отряды Тамбовского укрепленного района, с юга — отряд Василенко и с запада — отряд Фабрициуса. В результате совместных действий при активном участии бронепоездов и авиаотрядов удалось в тот же вечер выбить казаков из города, нанеся противнику чувствительные потери.

Главное командование в ответ на донесения внутреннего фронта дает следующую директиву, требуя принятия еще более твердых и решительных мер:

«Приказом Совета Обороны и РВСР вам даны чрезвычайные права для создания сил и средств борьбы с казаками Мамонтова, и вы обязаны создать эти силы во что бы то ни стало и всеми способами в кратчайший срок и выдвинуть их к району действия казачьего рейда. Между тем до сегодняшнего дня никаких существенных результатов этого развития не видно, за исключением… успеха у города Раненбурга».

Выбитые из Раненбурга мамонтовцы отступили к станции Митягино, между Раненбургом и Астаповым, взорвали железнодорожный мост и затем двинулись на город Лебедянь, который 28 августа в 17 часов взяли, сделав за трое суток стокилометровый марш.

Лебедянь в шестидесяти с небольшим верстах от Ельца.

Николай Алексеевич Задонский:

— Я знал Воронова-Вронского, смотрел его в спектаклях. Один раз был даже у него дома. Меня привели туда приятели-поэты. Конечно, никакого общения между нами быть не могло. Он типичный декадент. И обстановка буржуазная и декадентская. В восточном, помнится, стиле, это было модно. А я мальчишка-комсомолец, разница в возрасте лет двадцать. Мне все там не понравилось. Ясно помню свае горячее юношеское неприятие, нашу полную, по современной лексике, несовместимость. Я был великий ниспровергатель, надерзил и удалился. Кто он таков на самом деле, я узнал только в сентябре. Тридцать первого августа я его не видел. Тогда мне пришлось уйти из Ельца.

Разумеется, время, рассказы очевидцев, воображение дорисовывают картину. Но мне представляется теперь, что о заговоре, о перевороте, приуроченном к наступлению белых, толковали у нас немало. В сентябре, когда городом вновь овладели наши, состоялся митинг на площади Революции. Выступал Ян Фабрициус, его речь отличалась необычайной твердостью и уверенностью в окончательной победе Революции. Это было очень важно тогда, потому что фронт приближался. Деникин начал наступление на Москву. Дни страшные, тревожные. А про Елец Фабрициус прямо заявил, что имела место измена. Некоторые военспецы умышленно не выполняли боевых приказов и отводили войска, чтобы дать казакам возможность без боя занять город. Возглавлявший оборону командир с пехотных курсов, в прошлом полковник, выстроил для мамонтовцев духовой оркестр. Играли «Встречный марш». По нашим отходившим частям из окон стреляли. Кто? Не обыватель, разумеется, тот вел себя иначе, это отдельный сюжет. Считали, что заговорщики преследовали цели не только военные. Главной задачей, которую перед ними ставили, было не дать Красной Армии вывезти при отступлении елецкий хлеб. Конец августа, сентябрь, самая жатва. Урожай средний по нашим меркам, но ссыпные пункты уже полны. На станциях эшелоны, готовые к отправке. Наше богатство — хлеб. На него и зарились, вроде лелеяли планы продать его Антанте. Вся Европа голодала, наш хлеб дороже золота тогда был… Что-то там затевалось… Многое, конечно, осталось нераскрытым. Сложное время. Мамонтовский отчаянный рейд, наступление белых, наше контрнаступление. Можно ли заниматься дотошным расследованием до того ли. Заговорщики из военспецов и здешняя контрреволюция, когда увидели, что Мамонтов торопится уйти бежали с ним. Про Воронова-Вронского вы уже знаете.

Александра Александровича нет в живых. Он, профессиональный юрист, политический комиссар, принимал самое деятельное участие в распутывании заговора. Нам естественно, об этом не сообщалось, но, во-первых, в городе обо всем известно, а комиссар фигура приметная. Во-вторых… Я хорошо помню, с каким вниманием Александр Александрович вникал в наши елецкие дела! Он ведь часто приходил к нам в редакцию. У него был темперамент газетчика, партийного журналиста, требовательность и внимательность партийного редактора. Он серьезно интересовался экономикой края. Конечно, он выполнял ленинский наказ: добыть хлеб Республике Советов — это главное. Когда в редакции его спрашивали, откуда он знает то, что только мы — елецкие, задонские, воронежские, липецкие — можем знать, он отшучивался. Хочу написать пьесу, собираю материал… Пьесу он тогда не писал, а спасал революцию и отдал за нее жизнь… Истинный рыцарь революции, изумительный человек. И встретил я его всего лишь на короткий миг. Сорок дней — что за срок, а память на всю жизнь…

XV

Воронов-Вронский и Костин на допросах упорно молчали. Но двадцать восьмого в окрестностях города был задержан Малов, который будто бы шел с повинной. Он поведал что мог, без утайки. За ним стали давать показания и остальные.

Вся картина елецкого заговора предстала перед Александром.

Малов хотел выйти из игры еще летом прошлого года, жить трудом рук своих. Однако Силантьев, полагая, что советская власть скоро падет, требовал от него продолжения прежней работы — виды на урожай, семенные запасы, вот что ему важно было знать. Отказаться Малов де сумел. Но сам он не мог разъезжать по уезду, собирая данные, фигура слишком заметная. Тогда он сообразил взять в помощники инженера Костина, тому, как кооператору, это было сподручнее. Костин, человек педантичный, привозил из поездок подробнейшие отчеты о состоянии посевов, крестьянских хозяйств, культурных имений. Малов должен был обобщать и систематизировать добытые сведения. Бывший служащий силантьевской конторы, работавший теперь в упродкоме, притаскивал необходимые справки оттуда.

Оплачивал ли Силантьев эту работу? Разумеется. С этого-то все и началось. Припрятанных наличных у Силантьева оставалось все меньше. Он пообещал распорядиться открыть для обоих сотрудников счета в швейцарском банке. Как это осуществить? Нужна связь.

Костин взялся провести дело с помощью своих друзей, кооператоров из Центросоюза, у которых был тайный канал связи с лондонской конторой через какую-то иностранную миссию в Москве. Операция удалась.

В свою очередь заграничный поверенный Силантьева сам предпринимал попытку за попыткой установить надежную связь с хозяином. Через месяц Костин, торжествуя, доставил в Елец ответное письмо. Поручение поверенный, конечно, исполнил, но не в этом заключалось главное. Лондонская акционерная компания, с которой давно вел торговлю Силантьев, предлагала ввиду скорого несомненного падения большевистского правительства возобновить прежние отношения и начать предварительные переговоры с целью выяснить к весне девятнадцатого года перспективы заключения крупного: контракта на экспорт елецкого хлеба. Компания, сообщалось в письме, немало, разумеется, потеряла в результате прекращения поставок из России, однако она располагает достаточными возможностями, чтобы закупить весь елецкий урожай будущего года на корню. Объем сделки мог бы составить свыше миллиона пудов. Компания бралась предоставить кредиты.

Силантьев обещал подумать. Костин чувствовал, что наконец имеет шанс попасть в настоящее миллионное дело. Ему казалось, что Силантьев тянет с решением. Почему? Как опытный делец набивает цену? Или у англичан есть конкуренты? Или ответ давно отправлен, но через другого агента, а он, Костин, из доверия у Силантьева вышел? Костин взывал к Малову, ведь ускорение событий в его интересах, но тот, рабская душа, непреклонно держал хозяйскую сторону. Григорий Никитич знает что делает, не надо его торопить. А сам Малов не при чем, он включился в работу лишь по старой дружбе, из чувства долга перед человеком, много помогшим ему. Они сговорились, терзался Костин. Хотят обмануть, вывести из игры. И нет способа давления на них, он не может им угрожать, что расскажет ЧК об их затеях. Он завалит себя, завалит всех в Центросоюзе и останется на бобах. Кому он нужен! Мелькнула мысль опередить их, продать отчеты, которые они готовили с Маловым, в Лондон. Тоже глупо. Отчеты неизвестного кооператора-доброхота. Отчеты они, положим, возьмут, а заплатят ли? Как быть? Продолжать исподволь работать на Силантьева и пробавляться, пусть крупными, но неверными и опасными спекуляциями здесь, в России? И это, когда впереди маячат настоящие деньги?

С отчаяния он бросился к Воронову-Вронскому. Они были знакомы уже около года, можно сказать, сдружились. Риск открыться Воронову-Вронскому безусловно был, но другого выхода Костин не видел. Не находилось в Ельце еще одного «своего», который так же хорошо, как Воронов-Вронский, знал бы обстановку, действующих лиц, обладал бы достаточным интеллектом. Но самое существенное… Костин угадывал за этим человеком со всем его нестерпимым актерством и тщеславием некую силу. Внутреннего она свойства или же за Вороновым-Вронским кто-то стоит? В тот момент Костину это было неважно. Если и стоит, то не Силантьев. В том, что Воронов-Вронский ненавидит Силантьева, Костин почти не, сомневался.

Итак, он пошел к Воронову-Вронскому. А для режиссера появление Костина было настоящей находкой, настоящей удачей. Он к тому времени понял, что театральная карьера не по нем. Люди театра его не признавали. Через знакомого, бежавшего к Деникину, ему удалось наладить связь с белогвардейским штабом, выдав себя за руководителя подпольной организации, которая при подходе белых возглавит могучее крестьянское восстание в уезде, а то и во всей Орловской губернии. Организация существовала лишь в его воображении, хотя составленные им списки насчитывали более ста человек, и с некоторыми действительно он вел разговоры. Правда, в открытую — ни с кем. Люди сделались осторожны — бывшие эсеры, кадеты, хлеботорговцы, зажиточные мужики, помещики, чиновники, офицеры пошли служить в советские учреждения, на мелкие должности, занимались хозяйством у себя по дворам, пуганые. Да и кто он был для них? — человек с сомнительным прошлым и не менее сомнительным настоящим. Тем не менее при благоприятных обстоятельствах горючий материал, скопившийся в округе, должен был вспыхнуть. Организации следовало потихоньку готовиться к этому моменту.

На этом месте в рассуждениях Воронова-Вронского выходила заминка. Совершенно неясны оставались цели, с которыми создавалась организация, ее программа. Помочь сокрушить большевиков — таков был очевидный ответ. Но что сие означало реально? Предлагать людям спалить себя в огне восстания, а при удачном исходе вернуться к прежним занятиям? Стоит ли игра свеч, когда белая армия, по всей вероятности, справится с врагом сама? Предлагать здравомыслящим ельчанам романтически ставить на карту жизнь во славу белого движения, за торжество принципов Учредительного собрания?! Да они лучше подождут месяц-другой, потерпят.

А что получит он сам, Воронов-Вронский? Пулю в лоб или орден из рук Деникина? А потом? — если все-таки уцелеет — когда падут красные? Опять в театр? Или добиваться высокой должности елецкого городского головы? Выставлять свою кандидатуру в Учредительное собрание? Какая мерзость! Да и куда они тебя выберут, куда выставят, пусть и герой восстания и жертвовал собою ради их блага! Предпочтут своих, надежных.

Вероятно, профессиональные разведчики и деятели ОСВАГА[6] тоже не совсем ясно представляли себе, чего ради старается бывший штабс-капитан, а ныне актер-режиссер Воронов-Вронский. Однако упускать такие возможности не принято. И вскоре в Елец прибыл для проверки связной, сотрудник отдела Наробраза из Орла. По-видимому, Воронов-Вронский произвел на него благоприятное впечатление, потому что за первым появился второй, уже с «той стороны», из-за линии фронта. Передал инструкции, указал в Орле и в Воронеже явки, доставил немного денег. Воронов-Вронский сообщил ему сведения о проходивших через Елец воинских эшелонах. Человек поморщился — сведения были жалкие. Условились о дальнейших встречах.

Хотя эти два визита сильно подняли авторитет Воронова-Вронского в глазах «посвященных», сам он был недоволен. И в отношении денег рассчитывал на большую щедрость и чувствовал, что увязает, играет не свою игру. Азарт, с которым он ее начинал, улетучивался пугающе быстро.

Вот тут и появился со своим сообщением Костин. Воронов-Вронский сразу понял: наконец! Это уже что-то. Идея обретала плоть. Можно передать Деникину: все, чего вы хотели, будет. Зерно, хлеб, капиталы — будут. Елецкая республика становилась на ноги. Мощный источник твердой валюты бил из ее земли. Оазис среди бесчинств гражданской войны. Он нужен белым так же, как и красным. Вы воюйте, мы будем торговать с Лондоном. Вы нуждаетесь в нас, обходите нас стороной. Господин Великий Новгород возродился. Правда, требуется железная власть. Республиканские теории все-таки вздор. Единоличная военная диктатура. Воронов-Вронский верил только в нее. Жесткость, твердость, ничем иным мужиков в повиновении не удержишь, республика развалится.

И организация делалась целесообразной. Уже не глупая романтическая мечта о свержении красных — несколько господ офицеров возжелали произвести военный переворот — наоборот, трезвый практический расчет, здоровая финансовая политика. Эти люди знают, чего хотят. Хлеб основа жизни, хлеб начало начал.

До того, как идти к Силантьеву, он сообщил о замысле своему знакомому в штаб ВСЮР. Эффект превысил все ожидания. Лондонский поверенный тоже, очевидно, не сидел без дела, и через английских офицеров, прикомандированных к Донской армии, сам искал, как вновь связаться с Силантьевым. Хлеб нужен всем. Понятно, что наступающая армия вынуждена будет конфисковать некоторый его запас, однако валюта ей не менее важна, поэтому вариант Воронова-Вронского годился как нельзя лучше. Прибывший вновь лазутчик привез детальную разработку контрактов с Англией. Люди из штаба ВСЮР выказывали заинтересованность в проведении акции. Вплоть до того, что подбросили изрядную сумму в поощрение.

Неожиданно встал на дыбы сам Силантьев, который до того относился к проекту организации благожелательно. Он — патриот! Голодные дети в Питере и Москве останутся без хлеба, а он будет продавать его англичанам? Не бывать этому! Деникинской армии он поможет, но сплавлять урожай за границу, когда в России умирают люди — ни за что. Русский человек на такое не способен. Пусть он купец, барышник, но у него свои понятия.

Воронов-Вронский пробовал его образумить.

— Вы играете на руку Ленину.

— Нет, я хочу, чтобы Деникин вошел в Москву. Я жду его победы. Но и тогда народ в Москве должен что-нибудь есть. А если мы продадим хлеб чужеземцам…

— Помилуйте, каким чужеземцам! Мы за это получим деньги, на которые сможем купить все, что пожелаем, для того же русского народа.

— Мы сейчас имеем право торговать всем, кроме хлеба!

Вишь, какая трепетная душа русского купчины. Ревнитель о благе отечества. Кто бы мог подумать…

Воронов-Вронский попытался воздействовать на. него через Елизавету, но той дурманили голову народовольческие миражи.

Воронов-Вронский с Костиным надеялись, что это силантьевское наваждение скоро пройдет. Не тут-то было! Купец заартачился. Никакие доводы не могли сдвинуть его с места. Жажда наживы, казалось, умерла в нем. Заговорщики кинулись к Малову. Тот по-прежнему изображал скромного труженика, который и помыслить не способен перечить господской воле. Давать советы Сидантьеву — никогда! Воронова-Вронского и самого мучила мысль: Силантьев лучше соображает в таких вещах. Если он не идет на сделку, значит на это есть веские основания. Но какие? Сколько Воронов-Вронский и Костин ни ломали голову, ничего путного придумать не удавалось.

В Лондоне и ставке Деникина тоже ничего не понимали и все более склонялись к мнению, что вся беда в посредниках. Ненадежны.

Меж тем Деникин уже вторгся на Украину. Оба авантюриста нервничали. Богатство уплывало. Силантьев сделался непохож сам на себя или же искусно и коварно вел двойную игру.

В конце марта Елец навестил, тайно пробираясь в Москву, сам Хартулари, начальник деникинской разведки (ехал на заседание контрреволюционного подпольного ((Тактического центра»). Воронов-Вронский свел его с Силантьевым. Встреча также окончилась ничем. Силантьев и Хартулари послал ко всем чертям. Тот был оскорблен. По его мнению, Силантьев спятил и опасен, может выдать организацию чекистам. А те ему за такой патриотический поступок скостят прошлые грехи. Как бы то ни было, дела с Силантьевым немедленно прекратить. При первом удобном случае Силантьева убрать.

Нет, на это Воронов-Вронский решиться не мог. В то, что Силантьев выдаст его ЧК, он не верил. Сотрудничать с большевиками этот елецкий капиталист не стал бы ни при каких обстоятельствах, тем более негласно. Да и как идти на уголовное дело ему, Воронову-Вронскому, режиссеру, философу театра? Организация — да! Авантюра — прекрасно! Но начинать новую жизнь с вульгарного убийства, да еще с убийства человека, перед которым ты, как ни крути, всегда испытывал нечто вроде комплекса неполноценности, не хотелось бы.

Воронов-Вронский метался, не зная, на что решиться.

Прочие члены организации почуяли неладное. От них явно скрывали что-то очень важное, и никакими конспиративными соображениями оправдать это сокрытие было нельзя.

Бывшие офицеры с пехотных курсов и Одинцов, недавно переведенные в Елец, которые уже выразили согласие вступить в военную секцию организации, теперь пошли на попятный. Заколебались и горожане, уже зачисленные Вороновым-Вронским в разряд созревших для активной работы. Проклятые мещане, хозяйчики! Воронов-Вронский подозревал, что кто-то из них обращался к Силантьеву и тот посоветовал не связываться. Вдобавок и Костин, предпочитая синицу в руках журавлю в небе, очертя голову ринулся в свои хлебные спекуляции, которые несомненно грозили провалом. Поляков уже смотрел на него косо и собирался провести ревизию кооператорской отчетности. Верный человек из упродкома предупредил Костина, но тот голосу разума не внял, надеясь до ревизии и подхода белых наворовать столько, чтобы потом сразу открыть собственное дело. У Воронова-Вронского не оставалось даже такого утешения. Кем будет он, когда придут белые? Неудавшийся глава несуществующей организации, много наобещавший и позорно мало исполнивший? Да его, скорее всего, выгонят даже из театра, когда узнают, что он ставил при красных революционные пьесы! Придут белые… А если ЧК обнаружит организацию раньше? И вообразить страшно. Они ведь не посмотрят, существовала она в реальности или была фикцией. Расстреляют за одно намерение. Воронов-Вронский все чаще думал о бегстве. Но куда бежать?

Когда Тихон обратился к нему с просьбой дать взаймы денег, дескать, понтерское счастье от него отвернулось, Воронов-Вронский испугался смертельно. Незнакомый тип, вероятно, психованный, быть может, вор. Это конечно же провокация или шантаж. Кто-то пронюхал про деникинские деньги, кем-то этот человек подослан. Либо чекистами, либо уголовниками. Но ни тем, ни другим не докажешь, что и денег-то уже нет, для поднятия духа они были розданы членам организации, с деньгами Воронов-Вронский обращаться не умел. Нет, эти люди не отстанут. Надо исчезнуть. Загримироваться и исчезнуть…

Тихон не отставал, ждал Воронова-Вронского на улице, караулил в театре. Однако при этом был так почтителен, так неподдельно восхищался талантами «замечательного человека», так трогательно ухаживал за Катей, что Воронов-Вронский понемногу начал успокаиваться. Все-таки режиссерский глаз у него был — не походило поведение этого дурня на любительское актерство, фальши не замечалось, просто немного тронутый и деньги, видно, нужны до крайности.

Катя, которую забавлял странный поклонник, и придумала: а почему бы не отправить Тихона к Силантьеву? Об организации она ничего толком не знала, об английских делах тоже, но — вот женская интуиция — пусть помучается, понервничает Силантьев. Вышибить его из колеи — авось станет сговорчивее. И Воронов-Вронский мгновенно ожил. Впереди снова забрезжил свет, снова он получал некоторый шанс.

Сочиняя для Тихона подметное письмо Силантьеву, он испытал прилив вдохновения, какого давно уже не испытывал. Да, опять открывалась возможность розыгрыша, обмана, фарса! Он наслаждался разведенной им достоевщиной. Тихон же влюбился в показанный ему текст, ничего лучше, красивше он отродясь не читал. Он распалился по-настоящему, потому и смог увлечь за собой Кудрявцева и Захарова.

Насколько вероятен был в этом розыгрыше смертельный исход? Кто взялся бы предсказать? Об этом Воронов-Вронский думать не хотел. Но в том, что Тихон — парень шалый, а дружки его — люди серьезные, елецкие разбойнички, сомневаться не приходилось.

Смерть Силантьева денег не принесла, и Воронов-Вронский подбивает Тихона на следующую акцию — ограбление поезда. Нужны деньги. Но что деньги! Для режиссера важнее другое. Он артист, человек опасности, сам идет ей навстречу, играет. Испытывает судьбу. И он жаждет славы. Он должен изжить свой геростратов комплекс, сжечь к чертовой матери весь город!

Двадцать девятого узнали, что мамонтовцы выслали сильные разъезды, один на север, в направлении Ефремова, другой — в направлении Орла. Что это? Разведка боем, и они в самом деле прощупывают возможности для следующего удара, или же обманный маневр, попытка подтвердить ранее пущенные слухи, что главная цель рейда — Москва, побочная — поймать в ловушку штаб фронта?

Имея неприятеля большей частью конного и не располагая конницей, красные отряды могли, в лучшем случае, удержать за собой определенные пункты или выбить из них противника. Инициатива оставалась за ним, наша — лишь вдоль железной дороги. Разбить его окончательно, преследовать, окружить пехотными частями не удавалось. Измотанная кавбригада 56-й стрелковой дивизии висела на хвосте у корпуса, но нанести ему чувствительных потерь была не в состоянии. Надежды возлагались на эскадрилью под командованием Акашева. Она регулярно бомбила корпус с воздуха, однако и этого было недостаточно.

Тридцатого числа утром поступило донесение, что мамонтовцы появились в окрестностях станции Боборыкино. к

Поясню: от Лебедяни на Елец идет ветка Рязанско-Уральской железной дороги (так она называлась тогда), а от Боборыкино — Сызранско-Вяземской. Лебедянь расположена на северо-восток от Ельца, Боборыкино — на северо-запад, тридцать верст в сторону Ефремова.

Где находятся главные силы противника и каковы его действительные намерения, сказать никто не мог. Но после полудня, тридцатого, командование передало по телеграфу, что большая колонна белоказачьей конницы движется от Лебедяни на Елец.

Стало ясно — будет бой. Разворачивается ли весь мамонтовский корпус на юг, обратно, к своим, расширяет ли он район действия рейда, столкновения не миновать. И произойдет оно завтра.

Если идет весь корпус, силы неравны, слишком неравны, тыловые необстрелянные части против отборных, закаленных воинов, имеющих к тому же десятикратное численное превосходство… А войска внутреннего фронта очевидно не успевают. Надо принимать бой.

Завтра. Салопова истопила баню, так принято на Руси. Александр надел заветную белую рубашку. Спать не ложился, все равно не заснуть. Вышел в сад. Тишина. Грандиозное сверкающее ночное августовское небо, полное звезд. Оно манит, притягивает, заставляет вглядываться в его таинственную глубину еще и еще. Ты чувствуешь его напряжение, оно как водопад на Ингури. Страх и восторг владеют тобою. Ты глохнешь от рева водопада и тебя объемлет тишина, опасная, как и теперь, сводящая с ума.

Он любил летнюю ночь. Таких ночей, величественных и тревожных, немало выпало ему в семнадцатом. Он ждал революцию и ждал рождения сына. Предвкушение решительной битвы и предощущение новой жизни, есть ли что-нибудь прекраснее и выше этого! Он был уверен, что будет сын. Жена пугалась порой его уверенности. И так же свято был убежден в победе восстания. «Ты сумасшедший, — возмущался кузен Сашенька Патваканов, оптимизм которого заметно поубавился тогда, пропорционально падению доходов. — Обзаводиться потомством, когда мы не знаем, что станется завтра с нами самими».

Сын появился на свет первого июля, в честь отца и деда — тоже Александр. Появился как обещание, как залог того, что и все остальное — исполнится. Третьего июля, когда в городе начались волнения, Александр даже подумал: вот оно! Неужто так скоро! Знал, знал, конечно, что восстание еще не подготовлено, в партии говорилось об этом немало. Но отчаянная надежда не утихала — а вдруг?!

Подбрасывал хворосту в огонь и старый друг Сергей Багдатьев. Горячая голова, он еще в апреле, только-только вернувшись из эмиграции, выпустил от имени Петроградского комитета большевиков листовку с лозунгом «Долой Временное правительство!». Выпустил вопреки решению ЦК, считавшего это требование несвоевременным, и получил за нарушение партийной дисциплины взыскание. В июле он рвался вперед, желая доказать, что и прежде был прав, крушение правительства давно назрело.

Трагично окончились те дни. Тщетно партия пыталась предотвратить кровопролитие. Демонстрации были расстреляны главнокомандующим Петроградского военного округа генералом Половцевым, особняк Кшесинской, где помещались ЦК и ПК большевиков, разгромлен. Против партии началась дикая травля в печати. Ленин был вынужден уйти в подполье. Многих товарищей арестовали, в том числе и Багдатьева.

«Тебе самому надо уезжать, — настаивал Сашенька. — Спасай себя, спасай жену и ребенка».

Причитания родственников всегда тяжелы, бередят душу, умножают волнения. Отправил Валентину с крошечным сыном в Саратов, к тестю. Там им будет спокойнее и сытнее. Уехать самому? Ни за что! Хотя на службе — подвизался ведь юрисконсультом в Акционерном обществе холодильников и элеваторов — многие, не таясь, злорадствовали, мол, со дня на день за вами придут, Александр Александрович, а шпики клубились вокруг, как в старое доброе время. Одного даже просто узнал в лицо. Но на службе, помимо формальной, была другая, основная, работа — большевистская ячейка и отряд Красной гвардии, который он сам организовал в марте месяце из низшего персонала и рабочих компании. Сейчас их необходимо было сохранить.

Поддерживал Авель. Они расстались в четырнадцатом году, Енукидзе прошел тюрьму, ссылку, мобилизован был в армию, в дни февральской революции принимал участие в революционных выступлениях войск, на I Всероссийском съезде Советов был избран членом ВЦИК от большевиков, в июле его избрали делегатом VI съезда партии.

Ночами Авель нередко пробирался к Александру с Большого Сампсониевского проспекта и Петергофского шоссе, где проходил съезд, рассказывал о последних дискуссиях — большинство за полную ликвидацию диктатуры буржуазии. Мирное развитие революции, безболезненный переход власти к Советам невозможны. Партия в трудном положении, но все говорит за то, что мы на пороге нового подъема!

Авель будто знал наперед, что после Октябрьской революции ему суждено взять на себя руководство военным отделом ВЦИК, и исподволь готовился к этой роли, прозревая в августовских офицерских заговорах зародыши будущей белогвардейщины. Деятельность всякого рода военно-промышленных комитетов и особых совещаний по обороне и транспорту, созданных еще при царском режиме и продолжавших существовать при правительстве Керенского, также беспокоила Авеля. Ему требовалась помощь.

Генеральская авантюра была обречена. Партия призвала Красную гвардию в ружье. Генерал Крымов, который по приказу Корнилова шел с третьим конным корпусом на Петроград, застрелился, убедившись, что солдаты не хотят выступать против революционных отрядов.

Как раз в это время Александра разыскал Алексей Егорович Бадаев, член большевистской фракции 4-й Государственной думы, в двенадцатом году официальный издатель «Правды», по газете Александра и помнивший. Как и Авель, Бадаев тоже работал словно для будущего своего дела, заранее накапливая материал, намечая проблемы и подбирая людей. После двадцать пятого октября — назначен председателем Петроградской продовольственной управы.

Разговор простой. Ты служишь юрисконсультом в Акционерном обществе холодильников и элеваторов, ты именно здесь и нужен. В первый день восстания будем брать почтамт, телеграф, банки. Брать власть. На второй день острейшим вопросом станет продовольственный. Не сумеем с ним справиться, проиграем. Они уморят нас голодом. Попытаются скрывать и уничтожать запасы, провоцировать мародерство, хлебные бунты, винные погромы. Начнется спекуляция. Мы уже сегодня должны озаботиться, как обеспечить за собой полный контроль. С Авелем договоримся, на «военку» и без тебя работает много народу. Да, ты поэт, ты пишешь пьесы, но сейчас мы решаем с тобой экономическую задачу борьбы за власть. Твое дело — муниципализация выпечки хлеба, нормирование отпуска продуктов потребления (масло, яйца, мясо, крупа, керосин), реквизиция транспортных средств, необходимых для продовольствия, перепись запасов, формирование распределительного аппарата. Звучит не поэтично, но надо делать эту работу, надо.

Двадцать пятого октября ранним утром, договорившись с шоферами и взяв «напиер» в гараже Акционерного общества, которому буквально завтра предстояло окончить свое существование, Вермишев был на зернохранилищах возле Александро-Невской лавры. За ними следовало глядеть в оба. Неподалеку располагались казачьи казармы. Бадаев опасался нападения. Охрана зернохранилищ была своя, ротный комитет высказывался за большевиков. Александр сам не раз выступал перед солдатами. Еще двадцать третьего охрану укрепили красногвардейским отрядом, однако в случае конфликта сил могло не хватить. Пока что все обстояло хорошо. Обычная складская жизнь. Вереница подвод и машин. Командир доложил, что происшествий нет, из районного совета позвонили, что сейчас прибудет дополнительный отряд с Обуховского завода. Поезд уже вышел. А что казаки? Решили поехать к казармам посмотреть. Там вроде бы все было тихо. Ни души, только часовые у ворот. Вызванный дежурный сообщил, что казаки постановили держать нейтралитет.

От Лавры — на Масляный буян в конце Лиговки. Мимо острова Буяна в царство славного Салтана. Но буян это не остров, это открытое место, служащее для хранения товаров. И на Масляном порядок. Потом на Забалканский проспект, там бойни. Вон в том доме он когда-то квартировал. Горячее поле, скоро его не будет, не будет нищих, не будет бездомных. У боен на огромных бронзовых быках по сторонам подъезда восседали матросы с красными повязками.

Теперь на Гутуевский остров, в торговый порт. Здесь было тревожно. Нет, никаких покушений на пакгаузы, на элеватор не предвиделось. Но член портового комитета стивидор[7] сказал, что в Морском канале появились военные корабли, самый крупный из них — линкор «Заря свободы». Зачем они идут, неизвестно. За кого они? За Советы или за Временное правительство? Портовики послали катер для выяснения. Телефон в порту бездействует, повреждена линия.

Александр предложил отправить мотоциклетчика на Путиловский завод за подмогой, это близко. Хотя, что могут сделать вооруженные винтовками люди против военных кораблей. Грозные силуэты уже хорошо просматривались в морской бинокль. Полчаса ожидания, которые укорачивают жизнь на год. Но вот катер мчится обратно, стоящие на палубе победно кидают вверх шапки. Корабли — наши! Кронштадтские моряки идут в Питер делать революцию.

В устье Невы, подъезжая к складам, Александр увидел, как идет минный заградитель «Амур» под боевым флагом с десантом на борту.

С той стороны реки революционный корабль приветствовали рабочие Балтийского завода. Впереди у Николаевского моста грозно застыла «Аврора».

Было два часа дня…

Ночью с тридцатого на тридцать первое августа 1919 года состоялся митинг на Ефремовском вокзале. Митинги происходили часто, это стало революционной традицией.

Рассказывает Иродион Иродионович Макушинский, брат моей матери, мой дядя. Имя уже упоминалось в этой повести. Его революционная и военная судьба пересекалась с судьбою Вермишева. Я не стану даже пытаться объяснять, почему возможны такие совпадения. Поиск героя изобилует ими. Поначалу еще удивляешься, а потом перестаешь удивляться, только радуешься изумительному чувству общности и бесконечности жизни…

«В те годы устали паровозы. Стояли мертвые на путях вместе с классными и товарными вагонами, платформами, холодильниками.

Сделались привычными глазу станционные кладбища с погибшими, казалось бы, еще совсем новенькими паровозами и вагонами. Убиты снарядами, сгорели в огне пожаров, встали на дыбы, покосились набок, разбились в лепешку. Иные могли бы жить, но голод валит с ног не только людей. Пища паровоза — нефть, уголь, дрова, а он, бедный, остался без пищи, ржавеет, сохнет, стремительно стареет и умирает. И тащит его, пыхтя, станционный тягач на кладбище. Кладбища простираются далеко, глазу не видно, где начинается, где кончается. Один, два, четыре ряда, всю Россию покрыли, изуродовали… Кладбище мертвых паровозов — свидетельство страданий, мужества и стойкости людей.

Что может сделать измученный, с лицом, черным от сажи, мазута и голода, одиноко идущий среди сотен таких мертвецов, железнодорожник? И вдруг — в конце кладбища открывается картина жизни!

Особой, необычной жизнью живут, живут! паровозы, платформы, теплушки, вагоны! Забыть невозможно, а рассказать… слова бедны, слабы, маломощны.

Голодный железнодорожник, черный как дьявол, пусть не один, пусть было их пять, от силы шесть человек, именуемых бригадой, совершили чудо… Воскресили паровозы, сотворили бронепоезда!

Угольные платформы с бревенчатым накатом и прорезями пулеметных бойниц, открытые платформы с испытанными в боях трехдюймовками, маленьким начищенным до полного блеска паровозом. Он пойдет в бой, защищенный не бронею, а нервами машиниста, его верой, его выносливостью. Я видел не раз, как сражаются, как дерутся такие паровозы…

А вот, представь дальше, паровоз, одетый в толстые стальные листы. Это невероятное дело сделано руками рабочих железнодорожных мастерских. За ним уже не угольные платформы, а вращающиеся башни шести- и восьмидюймовок,

Я сказал — торжествует жизнь. И это так. Это сразу видно по развешанным для сушки портянкам, красноармейскому выстиранному белью, по дымку из теплушек, по движению людей у вагонов. Вот уже и гармонь заиграла. Моется красноармеец, подставляя руки под струю. Вода льется из котелка, который держит товарищ. Он торопит, хохочет, на гармонь поглядывает. Торопись мыться, а не то он выльет тебе всю воду за шиворот!

Бронепоезда стоят на запасных путях, это мир. Настороженный, неуверенный, готовый к бою по первому зову. Но все равно — сбывшиеся надежды, оправданные жертвы и страдания и собственная твоя молодая жизнь, отданная революции без остатка.

Лозунг висит на двух палках, по красной материи огромными белыми буквами: «Мы есть мы будем». Знаков препинания мы не любили.

Так выглядели железнодорожные станции гражданской войны. Вокзалы описаны в литературе десятки, сотни раз. Что я могу добавить? Представь все иконы всех церквей, оживи их, заверни в лохмотья, посади, положи на каменный пол в остром запахе карболки и сулемы — умирать? выживать? Сколько раз застывал я перед исхудавшим ребенком, перед старухой, шепчущей: «Отче наш, да святится имя Твое», отдавал свою пайку ржаного хлеба, со щепочками сосновыми или березовыми, а вернее, с плохо смолотой соломой, две воблы, кусок сахару. Только махорку оставлял себе — не мог не курить — и бежал в теплушку, прижимая к боку тяжелый «Смит-Вессон», оттягивающий ремень. К ремню подвешены французские гранаты — вооружен на славу. А мне семнадцать лет…

Наш эшелон прибыл в Елец из Грязей, и там же на станции состоялся митинг. Речи. На разных языках: в составе нашего эшелона были представители нескольких национальностей.

Мы очень старались иметь подтянутый бравый вид. Аккуратность, воинская выправка, уважение к своему мундиру. А лапти, тулупы, бабьи кофты, босые ноги, да, так бывало, это правда, особенно поначалу. Одеть, обуть революционную армию после многих лет войны не так-то просто. Я научился мерзнуть, стучать зубами от холода и сырости, но фасон держал. Да и не фасон вовсе! А внешний вид красного бойца. Мы приняли на вооружение иглу и нитку, стали высмеивать небрежность левых элементов, остро, колюче, как тогда умели. Учились аккуратности и даже лоску старых офицеров, поняв, что таков заказ революции.

Речи не переводили, но это было и не нужно, мы знали, о чем говорят бойцы-ораторы. А потом предложили мне выступать на русском языке. Я совсем не умел выступать и очень робел, хотя мадьяры, чехи, китайцы, возникавшие в ночной темноте елецкие красноармейцы и штатские вызывали во мне чувство радости, гордости, счастья. Чувства, которые выразить словами, неумелыми и нескладными, казалось мне преступлением.

Я поднялся на что-то, служившее нам трибуной, и вместо речи стал читать стихи. Я читал стихотворение «Трубадур». Подходило ли оно к тому моменту, той ночи перед боем? К чему этот вопрос. Других я не знал. Да они еще и не были созданы поэтами революции…

Когда я читал, голосом, уже ставшим уверенным и громким, я ощущал, что если не слова, то настроение, которое владело мною, дошло до сердца моих товарищей. Меня слушали так же внимательно, как слушал и вникал я сам в незнакомую речь каждого, кто выступал до меня.

Потом на митинге выступали штатские, коммунисты Ельца. А под конец на трибуну поднялся стройный черноусый комиссар, молодой, с седыми висками. Он сказал, что Мамонтов — авантюрист, что будем защищать город, спасать хлеб революции, и прочитал стихи. Я потом узнал, что это были его собственные стихи. Завтра ему предстояло погибнуть от рук мамонтовцев.

Какие он прочитал стихи? Мне кажется, там была строка: «И победим — теперь иль никогда».

Он прочитал «Присягу красноармейца».

Тебе, народ, твоей державной воле

Народных дум исполненный совет,

Отдать себя в борьбе с людской неволей

Даю торжественно Великий мой обет.

К оружью все!.. Весь мир горит в тревоге.

Великий спор решит великий бой…

Благословим все тернии дороги

И охраним стяг красно-огневой.

Дай силы мне, святое наше знамя,

Дай свет очам, чтоб новый мир узреть!

Зажги мне кровь, чтоб в жилах моих пламя

Бессмертно-вечное могло в бою гореть.

Не уступлю я знамя дорогое.

Не уроню скрижаль всемирных грез.

Не посрамлю я имя боевое,

Не оскверню народных чистых слез.

Храни нас, стяг! Ведь мы переступили

Порог черты запретной навсегда!

Лишь мы одни тебе не изменили.

И победим — теперь иль никогда.

И уже больше не вернулся на квартиру, а пошел пешком наверх — в штаб. Шел медленно, удивляясь тому, как мягка, бестревожна эта ночь. Тишина, вдалеке вспыхивают зарницы и летают бабочки, почуяв наступающее тепло, летают, как будто нет никакой войны…

Он подумал о Вале. Впрочем, что значит подумал? Он не думал о ней вовсе, она просто жила в нем, была частью его души и была всегда. Как и сын. В нем, маленьком, была потрясающая надежность. Мужчина.

Когда Александр пробовал представить их обоих, маму и сына, в Саратове, в старом уютном обжитом родительском доме, ему казалось, что Сашка охраняет и охранит Валю. Он не мог и не хотел объяснять этого ощущения, но был уверен, что именно так обстоит дело сейчас и так останется всегда. Кем он будет, сын? Что за чепуха, будет! Он уже есть, он это он, и всё. Сашка, маленький друг, сын, товарищ. О да, они надежны оба, мама и сын, но как же хрупки!

Стоп! Так думать нельзя, не разрешается — они надежны, сильны, вечны. И думать сейчас о них запрещено. Они в безопасности, они ждут его, и весь сказ.

Ну если не о них, то о театре. Я открою свой театр, в Питере, в Народном доме, разумеется, бесплатный, и народный в том смысле… Бог ты мой, он вдруг принялся привычно полемизировать с Мгебровым, с его стихийным бунтарством, патетикой, мелодраматизмом. Все станет строже, гораздо строже. А сам он напишет еще одну, третью по счету пьесу, в заглавии которой будет слово «правда». Может быть, снова «Красная правда», та, которую он понял теперь, в этом августе, вместившем в себя жизнь… А может быть, он назовет ее «Правда о хлебе». Или «Красная правда о хлебе»?

XVI

31 августа вечером Мамонтов занял Елец.

Вермишев не ушел с поля боя. Ему твердили: надо уходить, пора. Сейчас кольцо замкнется. Не упрямься. Есть же воинская мудрость — уйти, чтобы вернуться. А он был в цепи, в горячке боя, и ему казалось, что уйти невозможно. Бежать, поворачивать спину! Нет, не для того он родился! Когда бывало трудно, опасно, очень одиноко, он всегда держался, подкручивая усы, так неужели теперь изменит себе? Светлы надежды, близки свершения, сильна вера… И так хотелось пожить в новом свободном мире, ради которого… Значит, так надо. И он знает — за что! Выбора у него нет. Он отдает свою жизнь за революцию. А многие падают… И многие уходят… Разумнее уходить, конечно разумнее! Но он останется и будет стоять здесь. И успеет еще подкрутить усы, хотя уже видит свою мученическую смерть на лицах палачей, они близко.

Рядом с ним Ермилло, лицо искажено страданием. Прохрипел: «Александр Александрович, бегите!» И его не стало, упал, убитый выстрелом в спину. Одинцов закричал: «Спасайся кто может!» Раненый, окровавленный Васятка отбивался прикладом. Никогда! Никогда! Мы погибаем, чтобы погибли вы!

Кого он увидел в последний, освещенный красным, миг на Соборной площади? Старого доктора, который плакал, стоя в толпе, от бессилия и ярости? Ликующего Воронова-Вронского на белом коне? Не успели расстрелять артиста… А потом — отец, мама, дядя Христофор… Валя — цветок, Сашка — пузырь, мои любимые! Простите. Прощайте… Все кончено.

Он услышал, как оркестранты настраивают инструменты. Узнал сухой звук саза, похожий на выстрелы… Музыка… Встречный марш. Алексеев готовится приветствовать Мамонтова. Грянули колокола. Измена. Но никогда…

18 сентября газета «Соха и молот» (она начала вновь выходить 16 сентября) поместила извещение:

Энский пехотный запасной батальон с глубокой прискорбью извещает, что казацкими бандами зверски убит политком батальона АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ ВЕРМИШЕВ

Орловские «Известия». 20 сентября 1919 года.

«ПАМЯТИ тов. А.А. ВЕРМИШЕВА.

31 августа политический комиссар №-ского пехотного запасного батальона №-ской армии А.А. Вермишев при защите Ельца от набега мамонтовских банд, удерживая с красноармейцами напор бандитов на станцию Елец, все время стоял в рядах красноармейцев, ободряя их словами и боевыми действиями. Бандиты окружили отряд красноармейцев, и товарищ Вермишев был взят в плен.

Тут же, на поле битвы, казаки избили товарища Вермишева до потери сознания нагайками, привязали к седлу и притащили в город к дому, где находился генерал Мамонтов. Перед домом, занимаемым Мамонтовым, казаки подвергли товарища Вермишева жестокой казни: отрезали по частям пальцы, нос, уши и другие части тела, потом повесили товарища Вермишева за ноги на забор и после трехчасовой пытки изрубили шашками на части.

На все вопросы, задаваемые бандитами, товарищ Вермишев ничего не отвечал, и, когда увидел, что ему приходит конец, громко воскликнул: «Да здравствует Красная Армия и ее завоевания! Да здравствует власть Советов! Да здравствует товарищ Ленин! Будьте прокляты, палачи!»

В это время товарищу Вермишеву был нанесен смертельный удар в голову.

Товарищ Вермишев, член Коммунистической партии, неустанно работал на пользу революции среди красноармейцев и рабочих. Ни одной минуты не проходило у него без дела. Он шел первым туда, где грозила наибольшая опасность, где слабые товарищи нуждались в поддержке и духовной помощи.

Товарищ Вермишев в свободное время писал стихи, помещая их в газете «Красная звезда», написал пьесу «Красная правда» в четырех частях.

Так погиб смертью мученика истинный борец за лучшее будущее трудящихся, честный коммунист, человек с отзывчивой душой, незаурядный поэт-пролетарий…»

Прямое отношение к моему повествованию имеет и следующий документ:

«Ревтрибунал 18 сентября рассмотрел дела:

Воронов-Вронский, бывший штабс-капитан, комендант и начальник обороны г. Ельца — расстрел — 24 часа, с конфискацией имущества…

Михеева и Кокоткина — грабежи, пьянство с казаками, прием награбленного, указание евреев — расстрел — 24 часа».

Да, недолго погарцевал Воронов-Вронский на белом коне. Возмездие не заставило себя ждать. Две жизни, две судьбы, две смерти.

Воронов-Вронский был взят нашими, когда пытался уйти из Ельца, почти ушел. Взят вместе с человеком, чье имя осталось неизвестным. Документы называют его «секретарем» коменданта города. Строчка о конфискации имущества позволяет предположить, что артист поучаствовал в грабежах.

Елецкую пьесу Александра Вермишева дописывала сама жизнь.

Отец, Александр Аввакумович Вермишев… В Ельце повешен Саша по приказу Мамонтова перед домом Мамонтова: предварительно замучен. По рассказам очевидцев, у него отрубили руки и уши. Много народа присутствовало при казни Саши, который кричал: «Да здравствует революция!» и посылал проклятия буржуям. Похоронен в лесу в братской могиле. Почему, почему так? Проще всего объяснить — случайность. Случайно занесло в Елец, случайно Елец попал на острие набега Мамонтова, случайно не удалось уйти. Но уйти он не мог! Это я понимаю. Родной мой Саша!

Иван Горшков. Измена! Измена! Военспецы с пехотных курсов оказались предателями. Проклятье на их головы! Нападения банд мы ждали, измены не ждали. Военспецов мы правильно привлекли к обучению войск, но слишком доверяли им и страшную заплатили плату за это доверие. Однако люди теперь увидели, каковы мамонтовские бандиты. Ни хлеба, ни спокойствия они не несут, а только погромы и насилие. Над Ельцом пронесся дикий ураган и канул в вечность. Черная реакция отпраздновала кровавую неделю в нашем городе. Смерть, кошмар, изуродованные трупы… наш город никогда этого не забудет и никогда не простит! Сгорели, разрушены дотла дома, мастерские, вокзалы, железнодорожные мосты, разгромлены, разграблены склады, магазины, аптеки, квартиры мирных жителей… Но красное знамя опять развевается над городом.

Председатель уревкома Киселев. Утром 31 августа донесений не было. А в три часа пополудни казачья конница ударила по нашему левому флангу. Послать подкрепление не удалось. Со стороны кладбища началась стрельба из пулемета. Кто стрелял — пока не выяснено. В некоторых местах стреляли из окон. Штаб раскинул цепь за монастырем, причем в эту цепь стреляли с кладбищенской церкви. Но цепь держалась до девяти часов двадцати минут. Ревком был уверен, что удастся продержаться два дня, до прихода подкрепления. Нужно было вооружить рабочих, но не хватало винтовок, и рабочие были очень плохо обучены. Военспецы переходили на сторону казаков…

Очевидец. Мамонтов вошел в Елец вечером. Всю ночь казаки громили магазины и склады, мануфактурные и сапожные. Наутро расклеили приказы и воззвания с программой Деникина. В монастыре устроили торжественные похороны убитых казаков. После начался грабеж квартир коммунаров. Громили винные склады. Днем взорвали средний пролет Лебедянского моста. В среду раздавали населению сахар, и основные силы мамонтовцев во главе со своим генералом якобы «временно» покинули город, возложив управление на бывших офицеров. Комендантом города был объявлен Воронов-Вронский. Режиссер театра. Это нас очень удивило.

Николай Задонский. У меня в последние дни августа случилась нечаянная радость. Газета опубликовала мои стихи. Я почувствовал себя не заштатным репортером, но настоящим поэтом.

В городе, конечно, знали, что казаки Мамонтова не так далеко, но никто особенно не волновался, все пребывали в уверенности, что в округу стянуты большие силы наших. После обеда я сел с книгой в саду, когда в районе Аргамачьей слободы раздалась сначала ружейная, а затем орудийная стрельба. Неужели казаки? Началась паника. Горожане прятались по домам, запирая ворота и ставни. Красноармейцы отходили вниз, к Ефремовскому вокзалу. Стрельба слышалась совсем рядом, где-то неподалеку бил пулемет. Стало темнеть, наступило затишье. И вдруг показались казаки. Еще только разведка, авангард, но они уже чем-то поживились, у всех через седла переброшены мешки и штуки материй. Убедившись, что на улицах тихо, казаки начали кричать ельчанам, чтобы вылезали покупать у них товары: «А ну, кому сукна, ситцу, мыла!» Что награбили, то и продавали. Обыватель быстро очухался. Казаки брали любые деньги — и царские, и керенки, и думские. Многие были пьяны, грабен, складов продолжался. В нескольких местах уже пустили красного петуха, выстрелы… истошные вопли. Я понимал, что нужно уходить. Каждое мгновение могли ворваться. Кинулся, за советом к соседу, Андрею Христофоровичу Бровкину, большевику, тому самому, который в восемнадцатом году ездил к Ленину. И вместе с Бровкиным и моей женой под покровом ночи мы покинули город.

Главком С.С. Каменев. Командующий войсками Внутреннего фронта товарищ Лашевич был поставлен в исключительно тяжелые условия. Все донесения и распоряжения получались на местах несвоевременно. С некоторыми начальниками отрядов совсем отсутствовала связь. Так, из Моршанска тов. Лашевич не получил ни одного донесения, хотя таковые посылались по телеграфу. Приказ командующего авиационной группой был задержан на двадцать часов, отчего боевое распоряжение совсем не было исполнено. Донесения об овладении теми или иными пунктами не получались, работа отрядов шла бессвязно. Не имея достаточной конницы, мы перебрасывали к угрожающему пункту пехотные части по железным дорогам, но эта мера зачастую не давала желательных результатов. Так, из Грязен в Елец первый эшелон вышел своевременно, второй из-за отсутствия паровозов и дров к ним двинулся с огромным опозданием. Опоздание было столь значительно, что со стороны частей имелись даже нарекания на умышленный саботаж железнодорожных властей…

Историк. И тем не менее, несмотря на все трудности, красные отряды все теснее сжимались вокруг Мамонтова. Вместе с тем катастрофически, усиливалось разложение казачьих частей, которые обеспокоены были уже не столько активными боевыми действиями, сколько тем, чтобы благополучно доставить чудовищные обозы награбленного. Из прорвавшихся девяти тысяч боеспособность сохранили, пожалуй, две, не больше. В осенне-зимних сражениях 1919 года корпус Мамонтова был разбит под Воронежем и Харьковом Красной Армией. За поражения Мамонтов в декабре был отстранен от командования. В феврале 1920-го он умер в Екатеринодаре от тифа.

Дядя Ваня Вермишев. Странное удовлетворение испытываешь при мысли о том, что этот ненадолго пережил нашего Сашу. Но горе наше от этого не становится меньше. Сашу не воскресишь. Я знаю, что он не боялся смерти, он это доказал! Ему суждена была мученическая смерть, я это всегда чувствовал. Но он останется с нами. И жизнь и смерть его не будут забыты.

Автор. Пусть простит меня читатель за то, что не смогла написать последний бой и смерть героя, передала слово документу. Не смогла, хотя верю — о зле и жестокости надо говорить, писать, кричать! Спасение в откровенности. История откровеннее литературы. И беззащитнее.

Дядя Христофор. Ты хотел быть героем, Саша. Я это понял поздно. Я называл тебя Дон-Кихотом. Прости.

Сын Вермишева. Наш долг — хранить память. Бороться с исторической забывчивостью.

Саркис Лукашин. Нам надо собрать все, что от Саши осталось письменного. И издать. Саша своей кровью заслужил, чтобы о нем знало как можно больше людей.

Сын. Позвольте прочитать вам стихи отца.

Ныне решается завтрашний день -

Быть ему светлым и ясным,

Или зловещая черная тень

Ляжет проклятьем ужасным.

Восторжествует добро или зло?

Нас разобьют — значит, злу повезло.

Нашей победы раскатится гром -

Восторжествует добро. .

Смело же, братья, мы ринемся в бой!

Правое дело за нами…

Автор. Почему так трудно поставить точку, расстаться с невыдуманным нашим героем? Что-то держит перо, не отпускает. Кажется, рассказана ничтожная часть узнанного и понятого, и нет конца у этой книги. Ее можно оборвать и нельзя закончить… Оборвем же с благодарностью за то, что судьба выбрала героя в герои, а автора в авторы.

Примечания

1

Махлас — хорошо, ладно (арм.).

2

Сирелис — милый (арм.).

3

Хатабала — неразбериха (арм.).

4

Помприсповер — помощник присяжного поверенного.

5

in favorem criminali — на пользу преступника (лат.).

6

ОСВАГ — «Осведомительное агентство», идеологическо-диверсионный центр «белого дела».

7

Стивидор — старшина грузчиков.

Content

Наталья Максимовна Давыдова
Выбор оружия. Повесть об Александре Вермишеве

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Примечания