Татьяна Воеводина

Управляемый хаос, или Проект закрытия России

Часть 1

Считать Родину хорошей дано не каждому

России хуже нет? Считать Родину хорошей не каждому дано

Ругать свою страну – о, тут мы преуспели, как мало кто. И даже не то что ругать, – оплёвывать, порочить, напрочь отрицать. Плохо всё – от истории до климата, от народа до географического положения. Высшая власть – само собой: хуже не бывает. На этом зачастую сходятся и либералы, и патриоты при полной поддержке неопределившихся.

Тех, кто на дух не переносит свою страну, принято звать русофобами – неудачный термин: фобия – это страх, соответственно, и русофобы – те, кто боится России. Современный русский интеллигент – он не боится, он презирает свою страну с позиции известной ему высшей правды и полагает, что только ниспровержение господствующих порядков способно поправить дело.

Я не о пресловутой пятой колонне, получающей гранты, – тут никакой особой загадки нет. Я о бескорыстных ненавистниках, которые ничего за это не получают. А таких – немало. Особенно среди интеллигенции. Завелась эта умственная привычка не сегодня и не вчера: и сто, и больше лет назад так было. В чём же дело? Мне кажется, в дряблости характера и трусоватости. Вообще, политические пристрастия коренятся не столько в умственной сфере, а более всего – в характере. Так, между прочим, думали Л. Толстой и Ф. Достоевский. Считать свою страну прекрасной, а жизнь полной возможностей – трудно и ответственно. Не всякому по плечу.

Это что ж получается: ты можешь всего достичь?

А если не достигнешь – сам виноват?

Думать так – значит поместить себя на холод и ветер жизни, приняв на себя всю ответственность за то, что с тобой происходит в каждый момент, а также за жизненные результаты в целом.

Не-е-е-т, такого не надо!

Мы (в массе) любим жить по возможности, жить в душевном тепле и уюте и за свою жизнь не отвечать. И вообще, пока не будет свергнута гэбистская хунта (господство партократов, тоталитарный строй, самодержавная монархия, монголо-татарское иго – нужное подчеркнуть), о каких достижениях можно говорить?

Если приводишь примеры успеха обычных людей, начинают спорить: это-де не в счёт, это исключения.

Считать свою страну хорошей – так же ответственно, как считать себя здоровым. Здоровый – значит, и спрос с тебя по полной. А больной, слабый – ну что с такого взять! Многие уходят в болезнь, ища в ней убежища от холода и ветра жизни. Это своего рода внутренняя льгота, которую ты сам себе выдал – то, что психологи называют «вторичной выгодой». Многие, кстати, наживают подлинные болезни, чтобы в них нырнуть. Такой же внутренней льготой для многих является проживание в «ужасной» стране, где порядочному человеку нет ходу.

Где-то здесь пролегает радикальное различие между нашим сознанием и американским. Те массово верят, что живут в стране, где энергичный парень может достичь всего. При этом известно: девять из десяти новых бизнесов в США загибается в течение первого года жизни. Я не про прибыль – просто загибаются. Но тамошним стартаперам не приходит в голову приписывать неудачу начальству или стране. Что-то начинают заново, только и всего. А наши обычно с тайным облегчением начинают ругать страну; в этом, кстати, одна из причин «почему Россия не Америка»…

Мне кажется, нам – каждому из нас – надо больше верить в себя и больше полагаться на собственную активность. Наш человек любит возлагаться на внешние обстоятельства, а хорошо бы научиться создавать эти обстоятельства. Для начала – в своей маленькой жизни. Тогда, глядишь, и страна покажется – и окажется – гораздо лучше, чем представляется теперь.

Три слоя предательства элит

В газете «Завтра» опубликована обстоятельная статья Михаила Делягина «Глобализация и предательство элит». Всё то, что пишет автор – абсолютно верно. Но он затрагивает лишь верхний слой этого явления – глобального предательства «отечества отцов» – экономический. Спору нет: перерождение элит произошло «в силу торжества рыночных отношений и, соответственно, рыночных идеалов», как справедливо пишет автор.

Но у явления несколько слоёв: экономический на поверхности, а глубже лежат другие слои – культурный, и ещё глубже лежит дух и характер народа.

Нельзя не обратить внимания на то, что пресловутое «предательство элит» произошло на фоне глубоко укоренённого западнизма российского образованного слоя, так называемой интеллигенции. Не будь этого фона, даже не фона, а всей прозападной духовной атмосферы общества, которую неосознанно впитывали все воспитанники советской интеллигенции – вполне возможно, переход на сторону врага нашей элиты не прошёл бы так легко и естественно. Может, его бы и вовсе не было. А оно было и не встретило никакого сопротивления, словно возвращение на духовную и культурную родину – в «отечество сердца и воображения», как сказал какой-то автор XVIII века о Франции.

У предательства элит – толстый, унавоженный, любовно ухоженный, нанесённый за многие десятилетия культурный субстрат. Остановимся на нём.

Культурный субстрат предательства элит

В сознании нашего народа (или в коллективном бессознательном – если кто любит наукообразную терминологию) с незапамятных времён живёт бацилла. Своего рода ментальная зараза. Зараза низкопоклонства перед Западом. Иногда болезнь принимает острую форму, доходя до горячки с бредом, как это было в эпоху перестройки и того, что за ней воспоследовало. В то время, помнится, мой сын (тогда ему было лет десять) меня удивил. «Хочу, – говорит, – быть иностранцем». Не пожарным, не космонавтом, не героем – иностранцем. Ребёнок впитал общую атмосферу: лучшее – это иностранное, значит лучшие люди – иностранцы. Я хочу быть лучшим, значит, хочешь – не хочешь, становись иностранцем. Вполне логично. Бывают периоды, когда очаг западнизма воспаляется, бывает – болезнь носит малозаметную, хроническую форму, но полностью никогда не исчезает.

Общепринятый взгляд: это началось это с эпохи Петра I, с его насильственной модернизации и европеизации дворянства. Именно Пётр привёз множество «немцев», у которых велел учиться. В результате у русских людей сложился взгляд на европейца снизу вверх – как на учителя. Отсюда – принято считать – и наши давние традиции низкопоклонства. Классик русской литературы полунемец Герцен писал: «Мы до сих пор смотрим на европейцев и Европу в том роде, как европейцы смотрят на столичных жителей, – с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая. Дело в том, что мы были застращены и не оправились от насмешек Петра I, от оскорблений Бирона, от высокомерия служебных немцев и воспитателей-французов» (Былое и думы. М. Правда, 1983, с.138).

Это, безусловно, верно. Но это скорее констатация факта, чем его объяснение. Почему за многие десятилетия и даже века мы так и не смогли «переварить» и преодолеть своего ученического положения? В конце концов, все народы мира, как и люди, учатся друг у друга, но потом – как-то выруливают на собственную дорогу и нередко превосходят своих учителей. В незапамятные времена итальянцы заимствовали свой национальный символ – макароны – в Китае, а англичане научились обрабатывать свою знаменитую шерсть во Франции, в Бургундии. Ну, научился – и иди дальше, развивайся. А мы свою второсортность мы своеобразно оберегаем, лелеем, словно боимся потерять. Не вполне понятно: почему мы-то так зациклились. Но об этом поговорим чуть дальше.

Сознание своей второсортности доходит у нас до мазохистского восторга.

Интеллигенты любят такую мысль: у нас же нет ничего своего! Моя приятельница-интеллигентка любит восклицать: «Нас нигде нет!». Посмотрите любую энциклопедию: там все имена западные, все открытия сделали они, всё изобрели немцы-англичане. Можно добавить, что и все наши руководящие учения – заимствованные: что марксизм, что либерализм. Меж тем у нас были и есть идеи и люди, способные их производить. Но мы как-то их не ценим, сами себе не верим. Не верим, что способны придумать что-то ценное. Одновременно верим, что всё уже придумано «немцами».

Сейчас В. Ю. Катасонов с сотрудниками по Русскому экономическому обществу им. Шарапова делает большое дело: собирает и публикует произведения наших отечественных экономистов, которых было много, и которые забыты вместе с их ценными идеями. Причём идеями самобытными, учитывающими наши жизненные обстоятельства. Но нет же, мы готовы преклоняться пред Адамом Смитом, боготворить беглого португальского еврея, биржевого игрока Давида Рикардо, но не принимать в расчёт своей собственной оригинальной мысли.

Помню, в начале 90-х годов в Институте экономики РАН была одна женщина – научная сотрудница, изучавшая наследие нашего национального хозяйственного мыслителя – Посошкова и вообще русские мысли о богатстве народов. Её считали какой-то странновато-глуповатой и всерьёз не принимали. Она любила заходить к нам (мы тогда арендовали в институте помещение под офис), т. к. учёные коллеги относились к ней жалостливо-юмористически, как к городской сумасшедшей. Это очень обычно для сознания типичных научных работников и вообще советско-российских интеллигентов: своим собственным, родным, способны интересоваться только чудаки. Собственная, отечественная мысль кажется чем-то вроде художественной самодеятельности, а случись потребность в чём-то подлинно важном – надо обратиться к мысли западной.

Отсюда – жажда признания на Западе. Быть принятым на Западе, быть оценённым на Западе, бывать на Западе – это было неоспоримым и непререкаемым благом в сознании русского и советского образованного класса. А сознание советской элиты, которая и совершила акт выдающегося, исторического предательства своего народа и государства, о чём пишет Михаил Делягин, – это неотъемлемая часть сознания советского образованного класса. Собственно, их, мегапредателей, сознание – это и есть типичное сознание советского образованного класса; просто они оказались поэнергичнее обычного интеллигента: интеллигент лишь разговоры разговаривал, а они – действовали.

И Горбачёв, и Чубайс, и Гайдар, и все прочие учились в советских институтах, слушали те же лекции, думали все те же мысли, вели все те же разговоры, что и нормальный советский интеллигент. Гайдар – так и вовсе трудился в том самом Институте экономики; там даже у лифта висело объявление, призывающее его сдать книги в библиотеку.

Между прочим, я вполне даже готова допустить, что Горбачёв в своём предательстве действовал изначально бескорыстно. Исключительно из нашей традиционной восторженности и радостной готовности распластаться перед Западом. Чтоб взрослые (Запад) похвалили маленького мальчика, признали своим. Чтоб экзальтированные западные обыватели махали флажками и орали: «Горби! Горби!» – вот радость-то, светлый праздничек, именины сердца. Да за это полстраны не жалко! Забирайте!

С Ельциным такая же история: ведь это ж надо, простой уральский парень – и вдруг принимают его на самом Западе, по плечу хлопают, за своего держат.

В этом желании нравиться есть что-то ли детское, то ли женское, но никак не мужское, не мужественное – хлипкое.

Тургенев в мало читаемой (и очень напрасно!) повести «Дым» рассказывает: степной помещик, богатый, с трепетным пиететом входит в «позорную гостиную» какой-то дамы полусвета, шлюхи, по существу дела. «Где же это я? – думает он с восторгом. – У самой Адель!» В общем, повезло парню, жизнь удалась: признали на Западе. Таким вот степным помещиком (и правда ведь – из степи!) был Горбачёв.

Михаил Делягин в силу возраста не помнит 70-е годы – эпоху зрелого застоя и тогдашнюю духовную атмосферу, поэтому, возможно, у него и сложилось впечатление, что предательство советско-российской элиты – это явление последнего времени. К сожалению, уже в 70-е годы верхняя прослойка общества была – готова. Культ Запада достиг такого накала, что самый акт предательства прошёл мирно и без напряжения. «Рашку» слили.

Говорят, в ту пору общество, в частности, молодежь, утратило идеалы. Ничего подобного! Идеал был ясен и крепок: Запад. Тогда редкие люди ездили за границу, но почему-то верили: ТАМ гораздо лучше, там всё сделано правильно, всё по уму. Такая была, выражаясь языком той эпохи, «чёткая идейная позиция». В житейски-практическом преломлении она выглядела как мечта как можно меньше присутствовать «в этой стране». Разумеется, всё это было максимально присуще столичной интеллигенции, провинция была более натуральной, почвенной и, следовательно, патриотичной. Я в 70-х годах училась в московском инязе: там я наблюдала недуг западнобесия в самых цветущих формах, не только инязовцы, но и вся московская молодёжная тусовка была ему подвержена.

У меня есть приятельница, с которой я познакомилась в инязе в те давние времена. Она – учительница иностранного языка на дому. Если находятся переводы – переводит. Никакого навара она со своего бескомпромиссного западнизма сроду не имела, но страстно предана всему тому, что происходит оттуда. Учительница-надомница так пылко отстаивает всё, что делает США и вообще Запад, будто состоит у Госдепа на окладе. При этом – совершенно бескорыстна, в этом бескорыстии-то и состоит нерв проблемы. Продаться за тридцать серебряников – это понятно: человек слаб, дьявол силён. Но она-то даром, по любви! В ней живёт даже какой-то подспудный страх узнать что-нибудь плохое о Западе, даже не плохое – просто не феерически прекрасное, что может нарушить её идейный гомеостаз. Иногда она присылает мне ссылки на сайт Белого Дома, как подтверждение дивной чистоты и миролюбия Града-на-Холме.

Вот этот с виду малозначительный факт на самом деле – очень многозначительный! Эта симпатичная, очень культурная женщина абсолютно ничего не приобрела от Запада и вряд ли уж теперь приобретёт, но – любит, почитает, преклоняется перед ним. Как-то раз она рассказала мне свой сон: Россию оккупировало НАТО. И немудрено, что ей снятся такие сны: её сознание давно и прочно оккупировано Западом. Таков вот культурный облик самой рядовой московской интеллигентки.

Помнится, в начале 80-х годов мне довелось недолго потрудиться в Минвнешторге. Там я обогатилась таким речевым оборотом: «Х. уехал в длительную командировку в Италию». – «А сколько он ЖДАЛ?». Находясь в «этой стране», можно было только ЖДАТЬ, ждать истинной жизни, которая начинается только ТАМ.

В те годы похвалой удачливому карьеристу, произносимой со смесью зависти и восхищения, было: «Из заграниц не вылазит».

Реального, так сказать, эмпирического Запада никто в то время толком не знал, за микроскопическим исключением, но тем беззаветнее была всенародная любовь. Это и понятно: обожать сподручнее далёкое и неведомое – вроде как рыцарь прекрасную даму. Кстати, в той давней распре славянофилов и западников знатоками Запада были скорее славянофилы, чем западники.

Интеллигенция обожала западные книги, фильмы, журналы – всем этим полагалось восхищаться. Это была своеобразная интеллигентская корпоративная норма – восторг перед Западом. И не моги усомниться: заклюют. Свои же и заклюют. Всё, что можно было прочесть плохого или просто не феерически прекрасного о Западе, – всё это решительно отвергалось как мерзкая в своём убожестве совковая агитка, придуманная большевиками, чтобы спрятать от народа земной рай – Запад.

Помню, как-то в 70-х годах подруга раздобыла журнал «Elle», мы его жадно прочли. Мне он показался дурковатым. «Ну, тогда тебе надо читать «Работницу»», – осадила меня подруга. Я, конечно, постеснялась признаться, что «Работница» кажется мне куда как умнее. Я даже сама, помнится, внутри себя устыдилась своей отсталости и провинциальности.

А уж на выставках вроде «Быт и моды Италии» стоял форменный лом, не протолкнёшься.

Я вспоминаю эту чепуху, чтобы воссоздать атмосферу. Мы все этим дышали. И покойный Гайдар, мой сверстник, дышал. И старшие товарищи Горбачёв с Ельциным…

Сегодня мы квохчем: ах, зачем мы стали насаждать западные модели, либерализм, то, сё…

А как могло быть по-другому? Что любили, то и насаждали. Ах, зачем, зачем мы подарили Западу Восточную Германию? Полноте, да разве жалко чего-то для любимого существа? «Коль любить – так без рассудка» – это ведь про нас сказано.

На рубеже 80-90-х годов ВСЁ, приходящее с Запада, автоматически объявлялось феерически прекрасным и подлежащим немедленному «претворению в жизнь», как чуть раньше исторические решения очередного съезда КПСС. При этом обнаруженное в какой-нибудь одной стране немедленно объявлялось общечеловеческой ценностью и неопровержимым признаком цивилизованности. Суды присяжных или двухступенчатая система высшего образования – всё это объявлялось общечеловеческой ценностью. И плевать, что на самом Западе это скорее исключение, нам не до этих нудных подробностей, нам надо поскорее свалить ненавистный совок и заменить сияющим Западом. «Во всех цивилизованных странах…» – дальше можно было невозбранно нести любую бурду: возразить никто не смел.

Нельзя сказать, чтобы западнизму интеллигенции не пытались противостоять. Ещё при жизни Сталина была запущена кампания борьбы с так называемым космополитизмом и низкопоклонством. Началось с письма академика Петра Капицы Сталину о том, что у нас недооцениваются собственные достижения в области науки и техники. Собственно, Капица-то поначалу просто предложил издать книгу о наших технических изобретениях, сделанных раньше, чем на Западе. Посылая ему рукопись книги сложившегося еще до революции писателя и историка науки и техники Л. И. Гумилевского (1890–1976) «Русские инженеры», П. Л. Капица сообщал, что эта книга была создана по его предложению: «…я ему сказал, что надо бы писать… о наших талантах в технике, которых немало, но мы их мало знаем. Он это сделал, и получилась… картина развития нашей передовой техники за многие столетия. Мы, по-видимому, мало представляем себе, какой большой кладезь творческого таланта всегда был в нашей инженерной мысли… обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное».

И «один из главных отечественных недостатков», согласно мысли Капицы, – «недооценка своих и переоценка заграничных сил. Ведь излишняя скромность – это еще больший недостаток, чем излишняя самоуверенность. Для того, чтобы закрепить победу и поднять наше культурное влияние за рубежом, необходимо осознать наши творческие силы и возможности. Ясно чувствуется, что сейчас нам надо усиленным образом подымать нашу собственную оригинальную технику… Успешно мы можем это делать только когда будем верить в талант нашего инженера и ученого… когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других… Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не сумел проглотить», – пояснял Капица.

Сталин увидел в этом более обширную проблему, беседуя с писателями, сказал: «А вот есть такая тема, которая очень важна, которой нужно, чтобы заинтересовались писатели… Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров… у них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников… Почему мы хуже? В чем дело? Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает… Надо бороться с духом самоуничижения…» (пересказано К. Симоновым в книге «Глазами человека моего поколения»).

Но дальше советский агитпроп повёл дело с изяществом слона в посудной лавке. Эта кампания осталась в памяти интеллигенции как вакханалия идиотизма. От неё сохранился анекдот о «России – родине слонов» и послевкусие гигантской нелепицы, да ещё и с антисемитским уклоном. В некоторых произведениях И. Грековой, преподавательницы высшей школы, а следовательно, типичной интеллигентки, показана эта кампания как нечто зловеще-нелепое: так она виделась тогдашней интеллигенции. О чём это свидетельствует? Лишь о том, что дурным исполнением можно испортить самые правильные вещи. А что борьба с самоуничижением была нужным делом – нет сомнения. И нужна не кампания, а повседневная, никогда не прекращающаяся работа. И не борьба с низкопоклонством, а утверждение национального достоинства и воспитание интереса к собственному народу и его достижениям. Потому что бороться надо не против, а за: это гораздо результативнее. Цели следует формулировать положительно.

Да, предательство элит произошло на фоне западнобесия советско-российского образованного класса. И не просто на фоне – это почва, на которой и выросло предательство. Ну а привязанность к Западу – из чего выросла?

Тут есть ещё более глубокий слой – характер нашего народа.

Дух и характер

Страшась быть заподозренным в расизме, великодержавном шовинизме, пропаганде национальной исключительности и прочей неполиткорректности, современные люди (во всех странах) просто боятся обсуждать характеры разных народов. Блюстители «вольности и прав» их совершенно зашугали. Заветы современной политкорректности требуют исходить из того, что все народы, как и люди, – одинаковые.

Но ведь от того, что мы не будем касаться этой скользкой темы, народы, как и отдельные люди, не прекращают иметь свой, вполне реальный характер. Который отражается на всём, что делают народы. То же относится и к отдельным людям. Мне думается, судьба человека – это его характер, развёрнутый во времени, а история коллективной личности – народа – это тоже его характер, развёрнутый на протяжении столетий. Не случайно и в маленькой человеческой судьбе, и в истории народов происходят дивные повторения очень сходных ситуаций.

Так вот русский народ имеет в своём характере мечтательную устремлённость к высшему и горнему, в результате чего часто оставляет в небрежении практические потребности дольнего мира. Попросту говоря, повседневные заботы и дела русскому человеку часто скучны и неинтересны. Заниматься ими он часто начинает, предварительно доведя свои дела до полного раздрая и упадка.

Русскому человеку в высшей степени свойственна благодушная доверчивость – склонность передоверять свои дела кому-то другому. Будучи по природе добрым и доверчивым до легкомыслия, русский человек охотно передоверяет свои дела тому, кто «знает как». Know-how и значит «знаю как». Для собственного душевного комфорта русский человек считает, что знаток имеется, и он, подлинный знаток, при этом честнейший человек. Русский человек не просто использует знания и опыт этого знатока, а именно передоверяет, с облегчением перекладывает заботу на него. И очень часто искренне полагает, что кто-то будет заниматься его делами с тем же усердием, что и своими, и при этом будет действовать в его интересах.

Нобелевский лауреат по экономике Джеффри Сакс в книге «Конец бедности» рассказывает, как он входил в команду тех, кто при Ельцине переводил советскую экономику на рыночные рельсы. Он прямо признаётся, что ничего не знал о советском хозяйстве и его функционировании. Он вообще воображал, что Россия – это что-то вроде Польши, только в 16 раз больше. И такого знатока не только не вытолкали взашей, а почтительно слушали и претворяли его велемудрые советы в жизнь.

Совершенно не обязательно этим поверенным с неограниченными полномочиями оказывается иностранец, очень часто и свой человек. Просто очень хочется стряхнуть с себя заботу, полагая, что кто-то этим делом занимается. А самому меж тем можно помечтать, подумать о чём-нибудь приятном. Перечитайте хрестоматийный очерк Тургенева «Хорь и Калиныч»: там описаны два противоположных характера – хозяйственный и мечтательный. Разумеется, в любом народе есть те и другие, вопрос, кто преобладает? Русский народ – это скорее народ-Калиныч. Русскому часто просто скучна хозяйственная суета, постоянная возня ради наживы – ему бы помечтать о высшем и философском. Любопытно, что такая же ментальность довольно часто свойственна даже тем, кто по идее должен быть поглощён практическими потребностями и интересами, – предпринимателям. Именно для того, чтобы освободить ментальное пространство для столь приятных себе размышлений и душевных воспарений, русский человек и передоверяет свои дела кому попало. Ярчайший образец такого поведения – Илья Ильич Обломов, который постоянно кому-то стремился скинуть свои дела. Реальных Обломовых в жизни было – пруд пруди. Помещик, занимающийся своими делами в первом лице – это было скорее исключение. Недаром Левина из «Анны Карениной» знакомые считали чудаком за его хозяйственные увлечения.

Русский человек легко соглашается, что есть кто-то, кто лучше него знает, как ему, русскому человеку, жить, как надо действовать, куда идти и т. п. Помнится, в каких-то воспоминаниях Ельцин в простоте своей признался: мне сказали, что надо переходить к рынку – ну, я и согласился, вроде дело говорят, а сам я в этом не разбирался. И знаете, я ему верю: это подлинно русский подход. Благодушие плюс легкомыслие плюс склонность передоверять свои дела проходимцам. Мне думается, это и составляет квинтэссенцию того громадного, комплексного и подлинно русского явления, давно уже названного обломовщиной.

Очевидно, спихивать на кого-то свои дела может и политик, и высший управленец – тут никаких ограничений нет. Это свойство представляется мне одним из главных недостатков нашего национального характера. Если мы не передоверяем работу практическую, то уж работу мысли – с огромным удовольствием. С. Г. Кара-Мурза, которому привелось некоторое время попреподавать на социологическом факультете МГУ, рассказал, как там преподаются ошмётки западной социологии 70-х годов. На первый взгляд, качество, о котором я говорю, напоминает то, что психологи называют перцептивной психологией – надеждой получить все блага извне, а не от собственной активности. Мне думается, в русском характере есть не столько перцептивность, сколько благодушие, легковерие и склонность передоверять. Могут доверять человеку, а могут – какой-нибудь идее или – как в последние четверть века – невидимой руке рынка.

Шли годы, полыхали революции, гремели мировые войны, а русский характер во многом сохранился в неизменности. Современный бизнесмен то и дело кому-то доверяет, на кого-то надеется, полагается, ленясь или невесть почему уклоняясь от занятий в первом лице собственными делами. Самое обычное дело. Лично я все свои деловые провалы связываю именно с подобным поведением. Но есть у меня и хороший опыт: взяв крепко вожжи в руки и разогнав жуликов и проходимцев, русский человек вполне способен многого достичь своим умом и энергией.

Н. Бердяев писал, что душа русского народа – женственная, она всё «невестится» и ждёт «мужа», который всё организует и объяснит, как жить. Это чрезвычайно верно. Все наши основополагающие, руководящие и направляющие учения – западные: от ленинского марксизма до гайдаровского фритрейдерства. Налицо неодолимая потребность «отдаться», не жить своим умом.

Историческая легенда о призвании варягов – в высшей степени «бабья»: придите и всё организуйте. Может, ничего такого и не было (да скорее всего и не было), но самый факт, что выдумали именно это – о многом свидетельствует. Народная мечта: придёт кто-то умный и сильный, нас, дураков, научит и всё устроит, как сам знает. А мы в это даже и вмешиваться не будем. Зачем вмешиваться, когда он и сам всё знает.

Мечта вполне обломовская. Помните, Илья Ильич Обломов доводил свои дела до ручки, и тут появлялся кризисный управляющий немец Штольц и всё разруливал. Можно было и дальше не заниматься своими делами.

Это и есть тайный идеал нашего народа – не заниматься СВОИМИ ДЕЛАМИ. Он широчайшим образом проявляется и на уровне частного существования, и в общей, народной жизни. Именно поэтому у нас не удаются даже вроде и незатейливые вещи: кондоминиумы, кооперативы. Неохота… Пускай нам наладят. Известно, что большевики после революции тоже ждали революции в Германии, поскольку надеялись, что заниматься хозяйственной работой им не придётся: из Германии приедет красный Штольц и будет заниматься народным хозяйством, в частности, промышленностью. Известный историк Фурсов рассказал, что известный символ – серп и молот – непосредственно после революции означал союз промышленной Германии и аграрной России, а вовсе не союз рабочего класса и крестьянства. Такая трактовка родилась гораздо позже, когда поняли, что мировая революция не состоится и придётся заниматься индустриализацией своими силами. И ведь получилось!

Как только ослабляется давление в историческом котле, как только падает общая энергетика народа, немедленно появляется и овладевает массами мысль: ничего не надо выдумывать – сделаем по западному образцу, и всё получится прекрасно. Это как микроб, который никуда не девается, но особенно мощно размножается в ослабленном организме.

Западнизм в нашем народе – это всегда упадок духа и воли, нежелание взять ответственность за свою жизнь на себя.

Может ли народный характер меняться? Конечно, может, хотя и медленно и трудно. Чтобы изменить свой характер, и отдельному человеку, и народу надо упорно и длительно работать над собой. Звучит, конечно, неприятно, но по-другому не получается. А чтобы работать над собой, надо честно и прямо взглянуть на себя. Не скрывая от себя недостатков, но и не выпячивая их с мазохистским наслаждением. Нужен труд самопознания. В чём мои сильные стороны, на которые нужно опираться? В чём слабые стороны, которые надо либо поправить, либо сделать так, чтобы они наносили как можно меньше вреда? Нужна самокритика без самоуничижения. Критика – это в первую голову всестороннее познание, а не осуждение или ругань, как многие полагают. Самопознание (самокритика) – это труд. Неизмеримо легче посыпать голову пеплом и разражаться беспорядочными восклицаниями типа: дрянной народ! Нация рабов! Ничего у нас никогда не получится! Разрушили генофонд! Это просто, иногда эффектно, но всегда бесполезно.

Ещё проще – обижаться и возмущаться. И точно так же бесполезно. На самом деле, признать за собой слабость (как индивидуальную, так и национальную) не только не стыдно – необходимо. Это первый шаг к преодолению слабости. Отрицание слабости, напротив, загоняет её внутрь и только её усугубляет. Только признание и преодоление слабости создаёт силу. Сегодня нам очень нужна сила. А основой любой силы, от интеллектуальной до военной, является сила духа. Она правит бал, она – основа всего. Её можно увеличить. Нравственные мышцы можно так же накачать, как бицепсы и трицепсы.

Борьба с низкопоклонством – это борьба за личную активность. За то, чтобы заниматься своими делами в первом лице. Низкопоклонство преодолевается мужеством и активной самостоятельностью. Низкопоклонству противостоит личная ответственность, деятельная бодрость с ясным сознанием своего интереса и своих целей.

Сейчас многие психологи работают над повышением самооценки своих клиентов. Вообще, самооценке придаётся большое значение в достижении личного жизненного успеха.

Сегодня нам нужно повысить национальную самооценку, иначе успеха не видать. Молодое поколение надо начинать воспитывать в сознании гордости за свою страну и интереса к ней. Тут двусторонняя связь: больше знаешь – больше любишь, больше любишь – больше хочешь узнать. Сейчас мы наблюдаем определённое возрождение краеведения, в некоторых школах появился предмет «народная культура» – это очень полезное дело.

Нужно внимательно и любовно изучать русскую мысль – социологическую, философскую, экономическую. Русское искусство, русская архитектура – вот что нам надо культивировать, а не безлико-космополитические бетонные сараи.

Всему нашему, собственному, самобытному – надо дать широкую дорогу и безусловный приоритет. Это должны быть незыблемые принципы образования и воспитания. Результаты скажутся через пару десятилетий.

Человек, воспитанный в любви к русскому духу, к своему, к исконному – с неизмеримо меньшей вероятностью вырастет предателем, чем тот, кто воспитан на заёмных, интернациональных учениях.

И разумеется, надо браться за большие дела и думать своей головой, без непременной оглядки на велемудрых западных учителей. Это трудно, но вполне достижимо.

То, что произошло с нашей страной – предстоит ещё долго осмыслять. Предательство элит – это заслуживает очень серьёзного размышления. Не поняв этого явления всесторонне или поняв поверхностно – трудно нам будет двигаться дальше.

Вспоминая Брежнева

В этом декабре вспоминали Брежнева по случаю его 110-тилетия. Десять лет назад, к 100-летнему юбилею, фигура Брежнева представлялась в презрительно-издевательском стиле. Помню, был фильм, где Леонид Ильич был показан в виде вконец разложившегося старика, ни к чему не годного. Сегодня, по прошествии десятилетия, стиль радикально изменился. Сегодня преобладает ностальгически-похвальное отношение к Брежневу. Пробивает дорогу идея: застой был не застоем, а золотым веком, вершиной советской (и российской) жизни. Всё было как надо – надёжно и гарантированно, а Советский Союз был неоспоримо великой державой.

Несколько лет назад я случайно оказалась в местном отделении одной из партий. Мы разговорились, и один из тамошних функционеров сказал как о давно решённом и очевидном: вот-де при Брежневе всё было изобретено и налажено, а нам надо просто взять и вернуться к той системе, и всё будет в порядке.

Разумеется, вернуться в прошлое никому ни разу не удавалось, но важно отношение к этому прошлому. Оно влияет на настоящее. Иногда влияет опасно и разрушительно. В 90-е был страшно популярен фильм «Россия, которую мы потеряли»: всё было так хорошо при царе, а потом пришли невесть откуда злые большевики и всё испортили. Сегодня на роль «России, которую мы потеряли» активно пробуется брежневская эпоха. И это потенциально очень опасно. Брежневскую эпоху надо изучать и осмыслять, потому что многие, если не все уродства наших дней растут оттуда. Однако прежде, чем говорить об эпохе, немного о самом Брежневе.

Ничего дурного я о нём сказать не могу. Он упорно трудился, честно воевал. Что подхалимы представили его едва не творцом Победы и одновременно гением всех наук и искусств – это не имеет отношения к реальности. Можно его упрекнуть, что не остановил подхалимов, но всё-таки мелкое стариковское тщеславие – не такой уж страшный порок, бывают и похуже. Подогревалось оно подхалимами. Помню, на его 70-летие ВСЕ заметные литераторы отметились статейками на тему «Брежнев в моей судьбе». А С. Михалков, умеющий талантливо формулировать текущие начальственные предписания и руководящие указания, писал о 25-м съезде КПСС:

«У меня перед глазами

Зал Кремлевского дворца.

Выступает перед нами

Человек с душой бойца.

Человек партийной чести,

Он не раз бывал в бою

И вошел со мною вместе

В биографию мою.

Мы следим за каждым словом,

И доклад его таков,

Что ему внимать готовы

Люди всех материков,

Люди разных поколений

Всех народов, наций, рас…

Что сказать мне юной смене?

Был бы жив великий Ленин,

Ленин был бы горд за нас!

ЛЕНИН С НАМИ И СЕЙЧАС!».

Брежнев был хорошим руководителем, организатором реального дела. Он руководил восстановление разрушенного войной Запорожья, где его уважают и любят до сих пор. Моя свекровь никогда не разрешала плохо говорить о Л.И. именно за его заслуги по восстановлению Запорожья. Она девочкой вернулась из эвакуации в Запорожье на развалины, а через пять лет семья въехала в благоустроенную квартиру. Это при том, что первыми восстанавливались заводы. (Отец её был мастером на «Запорожстали».) Потому речь не о Брежневе – речь об эпохе.

Эпоха Брежнева была временем разложения социализма, его ниспадающим отрезком. Часто спорят: одни говорят «разложение», а другие – «высшее достижение». На самом деле тут нет противоречия: разложение и падение почти всегда начинается тогда, когда ничто этого вроде не предвещает, и всё идёт прекрасно. Точно так происходит и в жизни деловых предприятий, и в маленькой человеческой жизни: скольжение вниз начинается с трудно завоёванной вершины. Вполне вероятно, что такова судьба Америки и вообще Запада. Мне кажется, универсальная причина, по которой начинается падение, – это религиозный кризис. Под религией я разумею систему верований (собственно религиозных, идеологических, атеистических – любых), которыми руководствуется общество в своей жизни. Они должны своевременно обновляться, общество должно получить новую идею, которая бы осветила «жизни мышью беготню» и повела вперёд.

При Сталине такой идеей было строительство социализма, нового, доселе невиданного справедливого общества, общества братства и общего дружного труда на благо всех. Там, за границей – волчьи законы капитализма, а у нас – всё по-другому. Это была вдохновляющая идея. Она создала советское общество, как некогда протестантизм послужил религиозной опорой капитализма.

И её, советскую идею, уничтожили своими руками. При Хрущёве было объявлено, что цель нашего движения – это, по сути дела, стать как все. Одновременно сказали, что целью внешней политики является мирное сосуществование со всеми странами. Коммунизм, как сформулировал сам Хрущёв в каком-то своём выступлении, это «блины с маслом и со сметаной». Сказано столь же смачно, сколь и разрушительно. Разрушительно потому, что выиграть на потребительском поле нашей стране никогда не светило. Это убедительно показал Андрей Паршев. При этом, безусловно, достойный современный комфорт и благосостояние можно сделать доступным всем, но нельзя было превращать это в цель.

Хрущёв со своими «блинами» просидел не так уж долго, и в 1964 г. началось новое царствование. Особо завиральные идеи, касающиеся армии, сельского хозяйства, были отменены или поправлены, но никакого нового верования, новой идеи, новой путеводной звезды – не возникло. Более того, на каждом съезде повторялось, что рост благосостояния народа – высшая цель политики партии. Вполне возможно, наверху никто и не осознавал необходимости новых верований. Новый мост, новая фабрика, новая ракета – это да, это дело, а верование – что в нём? Обойдёмся и со старым.

Говорят, что тогда была сплошная идеологическая накачка. Мне это кажется неверным. Да, издавались журналы и газеты, трындели радио и телевизор, но всё это делалось ритуально и машинально: ничего нового, «вкусного», волнующего, завлекательного – не было. Всё это была ритуальная жвачка, изжёванная до несъедобных целлюлозных волокон. Любопытно, что «на идеологию» в партийных и комсомольских организациях бросали тех, кто ни на что конкретное был не способен.

Вполне возможно, такое положение объясняется тем, что менеджер и идеолог – это совершенно разные психотипы, отчасти непонятные и чуждые друг другу. Сейчас, когда распространилась соционика (учение о психотипах) – это становится совершенно ясно. Так вот, в партийно-хозяйственных кругах, по-видимому, ценились и выдвигались менеджеры по психотипу. А идеологи – так, по остаточному принципу.

Идейным светочем и стержнем брежневской поры стали те самые «блины с маслом и сметаной». Говорят, что в те времена много врали. Мне так не кажется: сейчас врут не меньше, а уж как врут западные СМИ – нам и не снилось. Дело не во вранье фактическом, а скорее в разнотыке между идеологией провозглашаемой и – подразумеваемой. Что-то машинально бубнили о коммунизме, а подразумевалось почти что бухаринское «Обогащайтесь!». И народ понял и подхватил подразумеваемое. Сложился глубоко бытовой, обывательский стиль жизни.

На первые места в жизни вышли «не кочегары и не плотники», а официанты и буфетчицы – не создатели, а распределители жизненных благ. Люди хотели получить их «здесь и сейчас», не дожидаясь коммунизма, в который никто не верил. Не то что в нём разуверились, просто как-то обронили по дороге к собственному уютному гнёздышку.

У моей подруги была соседка – буфетчица тётя Нина. Буфетчица сколотила некоторое состояние путём мелких мошенничеств – недолива того, недовложения сего… И накупила себе ваз и ковров. «Приду с работы, сяду на диван, под ногами – ковёр, на стенке – вазы. И сижу себе, девочки, – ну как королева!» – делилась своими жизненными достижениями тётя Нина.

А ещё почему-то было принято приобретать «брюлики», т. е. бриллианты. Хоть малюсенькие, но настоящие. Бриллианты вообще крайне редко бывают красивыми, для этого они должны быть заметными, т. е. большими, в 2–3 карата, не меньше, но в те времена об этом, понятно, и речи не было. Тогдашние «брюлики» были скорее неким символом высшей жизни, чем настоящим богатством или даже украшением. Но мода на них была. Все удачливые продавщицы стояли за прилавком в бриллиантах. Уже в 90-е годы, когда мы создавали совместное предприятие, куда входила тульская овощебаза. На этой почве я познакомилась с директрисой овощебазы и её подручными. Все дамы предстали с красным маникюром и с бриллиантами в ушах и на руках. И напомнили мне далёкую юность. В бриллиантовой гонке я, по правде сказать, не участвовала: как-то не интересовалась, просто не нравилось. Я предпочитала уральские самоцветы, которые тоже, по странности, было не так-то просто купить. А вот что нравилось очень – это кожаные изделия, появившиеся на рубеже 70-х и 80-х.

Жизненные достижения оценивались по уровню упакованности модными штучками. Помню, была какая-то молодёжная повесть, название и автора которой я не помню, где герой говорит: «Плохо одетые родители для детей не убедительны». Наверное, это был отрицательный герой, но его отношение к делу овладевало массами.

Вот такой сформировался стиль.

Стиль отдыха, частной маленькой жизни, быта, жизнеустройства. Помните, у Маяковского: «Я желаю – очень просто! – отдохнуть у этой речки». Вся жизнь стала обывательской, она была заточена на создание своего маленького уютика. Отсюда возник культ ширпотреба. А поскольку западный ширпотреб был неизмеримо лучше нашего, то естественным образом возник культ ширпотреба западного. Следующий переход, от культа западного ширпотреба – к культу Запада как такового, произошёл легко и естественно. Т. е. цепочка была такая: вакуум идей – обывательский стиль – культ ширпотреба – культ западного ширпотреба – культ Запада – плавная сдача всех позиций. Западный ширпотреб именно при Брежневе стал предметом культа.

Он действительно был очень хорошего качества. То, что закупалось на Западе и попадало в незначительных количествах в наши магазины, было в самом деле добротным. К тому же тогда производство ещё не наладились переносить в страны третьего мира, и итальянские туфли были на самом деле итальянскими. И кожа выделывалась в Италии… Это я видела уже в 90-х годах в Венето: целые деревни тачают ботинки, а над другой деревней стоит стойкий (и довольно противный) запах кожевенного производства. Именно в брежневские времена сложился тот исступлённый культ всего западного, который и заставил нас всех за редким исключением встретить крах своей страны с необъяснимым на посторонний взгляд равнодушием, а во многих случаях даже с восторгом. Обыватель ведь способен «судить не выше сапога», а сапоги, даже финские, не особо изящные, были гораздо лучше наших. Вот так и продали право первородства за чечевичную похлёбку…

Даже не за похлёбку, а за обещание похлёбки, за мечту о ней. Да, было предательство в верхах, но в том-то и штука, что оно – плод общего жизненного стиля. Верхов и низов.

Брежневская пора была временем гигантского жизнеустроительства. Каждый на своём месте и в меру возможности что-то тянул в свою норку. Нет, не воровал – это естественным образом укоренилось позднее – просто организовывал, «доставал». Люди обменивались услугами, руководящие отцы непрерывно устраивали детей на тёплые местечки. Эта деятельность была едва не важнее служебной. Под молодую поросль создавались кафедры и отделы, их проталкивали за границу в посольства и торгпредства. Мне кажется, что и приватизацию-то придумали, чтобы уж навсегда решить проблему жизнеустройства детей: раздать им по банку или корпорации – и можно помирать спокойно.

В чём поучение брежневской эпохи? Когда-то тов. Сталин, по преданию, говорил своим сотрудникам: «Нам без теории – смерть». Как в воду глядел: смерть и оказалась. Дело даже не столько в теории, сколько в идеологии, в цели, во вдохновляющей идее. Разумеется, необходимо было объективное, научное знание о нашем обществе. Его не просто не было, а даже никто и не озаботился, чтобы оно появилось. И было это при тысячах обществоведов, всяких там Академиях общественных наук при ЦК КПСС и всём прочем.

Жизнь прочна, если базируется на крепкой вере. Вырождается вера – вырождается жизнь. Она мельчает, становится обывательской – и дальше можно брать голыми руками. Что и произошло. Таков был объективный итог этого царствования.

Есть у революции начало, нет у революции конца? К 25-летию ГКЧП

25 лет назад в России произошла революция. Вернее, бессильная попытка остановить сползание страны к революции. Этой попыткой и был приснопамятный ГКЧП. После его поражения (правильнее сказать, после исчерпания этой попытки, потому что и борьбы-то не было) дорога к революции была открыта. То, что было до – это была всё-таки советская жизнь, а что после – жизнь антисоветская. Вот это и есть революция – коренной поворот всего жизнеустройства: власти, собственности, хозяйства.

Что такое революция? По-советски – заря новой жизни. В советской картине мира, которую транслировала пропаганда, революция была чем-то непререкаемо прекрасным, светлым и святым. «У меня на свете две любимых – это революция и ты», – формулировал идеологически выдержанный советский поэт Евтушенко. «Наша Родина – революция, ей единственной мы верны», – распевали пионерские хоры.

Революция, учил марксизм, это замена менее прогрессивного строя на более прогрессивный. Это насильственный, иногда кровавый, но непременно шаг вперёд. В этом наивное наследие просвещения: жизнь идёт вперёд, к лучшему, к прогрессивному.

А она идёт вперёд не всегда. Бывают и реакционные революции. Все революции в бывших советских республиках и странах соцлагеря были реакционные. Страны среднеразвитые, со своей промышленностью, наукой и образованным народом, стали в результате революций полуколониями.

При более углублённом взгляде любая революция – это не заря новой жизни, это закат жизни старой. Это слом ветхой хоромины старой жизни, которую не сумели починить, чтобы избежать обвала. Обвал старой жизни – это всегда результат чьей-то многолетней недоработки, отклонения от долга. «Пламенный реакционер» граф Жозеф де Местр, переживший и описавший Великую французскую революцию в книге «Рассуждения о Франции», считал революцию наказанием за грехи прошлого. В этом много правды. Ему вторит Николай Бердяев, переживший опыт иной революции – Октябрьской: «Революция всегда говорит о том, что власть имеющие не исполнили своего назначения. И осуждением до революции господствовавших слоёв общества бывает то, что они довели до революции, допустили её возможность. В обществе была болезнь и гниль, которые и сделали неизбежной революцию».

Очевидно: больше всех виноваты в революции власти предержащие, что не сумели сделать должного манёвра, провести насущные реформы, соответствующие духу народа и свойству момента.

«Болезнь и гниль» накапливалась в СССР много лет, и это ощущалось. Не случайно в 70-х годах к роману Валентина Пикуля «У последней черты» издательские начальники отнеслись с подозрением: они усмотрели параллели между брежневским режимом и предреволюционным царским.

В наших революциях – и Октябрьской 17-го, и августовской 91-го года, – велика вина интеллигенции: она безответственной болтовнёй расшатывала несущие конструкции нашей жизни вместо добросовестной помощи правителям.

Разумеется, наши заклятые геополитические партнёры не дремали, а вели свою непрерывную подрывную работу. Но приписывать им развал – инфантильно. Революции всегда имеют внутренние причины. Совершенно прав был Ленин, когда говорил, что произвольный экспорт революции невозможен: страна должна созреть изнутри. И она зрела.

Чем же было выступление ГКЧП?

Опоздавшая, бессильная попытка «подморозить» старую жизнь, предпринятая тогда, когда дом уже валился. Я перечитала обращение ГКЧП к народу. Всё правильно говорят: дело плохо. При этом – ни слова о будущем. Эти люди принадлежали прошлому и звали к прошлому.

А звать всегда надо к будущему, только оно способно вдохновлять. Собственно, Виктор Цой был вознесён в народные кумиры одной лишь строчкой: «Перемен – мы ждём перемен». Но путчисты предложить ничего не могли: они не имели никаких идей относительно будущего. И наша жизнь, в которой объективно было много хорошего, – рухнула. Потому что не сумела вовремя измениться. Произошёл слом – революция. Подлинное изменение жизни, поворот, построение иных основ бытия – всё это начинается после революции. Это строительство на расчищенном от рухнувшего здания месте. Подлинная революция – это по сути контрреволюция. Это нечто обратное революционному разрушению, это, очевидно, не возврат к старой жизни, а строительство новой.

После Октябрьской революции созидание началось лет через десять после 17-го года: индустриализация, сталинские пятилетки.

Нынешняя революция непозволительно затянулась. В народе зреет запрос на контрреволюцию – на созидание. Народ хочет работать. Не диво ли: при самой малой помощи – продовольственном эмбарго – наш пахарь показывает впечатляющие результаты?

То, что в интернете собирают подписи за отставку премьера Медведева, – знак желания закончить фазу революционного разрушения и перейти к делу. Народ хочет правительства, которое бы занялось делом – руководством народным хозяйством. Пока же господствуют вполне либеральные – разрушительные – принципы. Как соединяются с ними державно-патриотические устремления? Никак. Что-то одно должно победить. Революцию не удалось предотвратить – её надо закончить.

Выйти из прав человека. Всё сентиментальное и человеколюбивое очень легко оборачивается резней и слезами

В СМИ прошло сообщение о том, что власти США рассматривают вопрос о выходе страны из Совета Организации Объединенных Наций по правам человека. Состоится такой выход или нет, и если состоится, то когда – это всё американские вопросы, а мне бы хотелось поговорить о наших. Потому что для нас это очень поучительный опыт – просто сама по себе возможность вот так взять и откуда-то по собственному почину выйти. Выйти, потому что нет никакой причины там оставаться. На протяжении всей постсоветской истории мы только и делали, что рвались вступить куда-то, не разбирая дороги и уж тем более не рассуждая, какая нам в том корысть, рвались, точно купчина в дворянское собрание – чтобы нам, сиволапым, припасть к высшим и необсуждаемым ценностям. Так оказались мы в ВТО, от которого нам одни убытки. Так продолжаем оставаться в олимпийском движении, где нас унижают, а мы оправдываемся, точно двоечник перед завучем, вместо того, чтобы взять да и уйти безо всяких объяснений.

И вот Америка, с которой мы за последние четверть века привыкли брать пример и взирать как на учителя, являет пример того, что можно по крайней мере думать о том, чтобы выйти из важных международных организаций на том основании, что это не соответствует государственным (или, как они выражаются, национальным) интересам.

Мне думается, нам полезно было бы рассмотреть вопрос о выходе даже не из Совета по правам человека, а – из самих прав человека. Вернее, наконец перестать почитать их чем-то сакральным и неприкосновенным.

Надо понимать, что права человека – это очень разрушительная материя. В XVIII веке с помощью доктрины естественного права (частью которой и являются эти самые права человека) ломали вековую французскую монархию. С их же помощью двести лет спустя расшатывали советский строй. В своей глубине это вообще антигосударственное учение. Утверждая, что базовые права человек получает не от государства, а невесть откуда, а государства должны почтительно слушать провозвестников этих прав, хитрые (и примкнувшие к ним предельно наивные) люди подтачивают авторитет и суверенитет государства. Во времена Вольтера и Руссо подтачивали авторитет монархии в пользу поднимающейся буржуазии. Под их знаменем она, буржуазия, доламывала феодальные государства, которые ей мешали. Мешали границы и таможни мелких княжеств и герцогств? Даёшь свободу передвижения! Мешали цеховые ограничения – даёшь свободный доступ ко всем занятиям! Мешал контроль местного начальства – даёшь неприкосновенность жилища!

Сегодня стоит задача подточить и разломать авторитет национальных государств вообще в пользу транснациональных корпораций и космополитического финансового капитала. Ему тесно в старых рамках, а поскольку эти самые рамки создавало и поддерживало государство, ему захотелось это государство – разломать. И опять пригодились права человека.

А для того, чтобы государство разломать – нужно подточить его легитимность. Именно поэтому провозвестники «прав человека» настаивали, что эти права даёт НЕ государство. Права – выше государства.

Меж тем, никаких прав у человека от рождения, от природы, от Бога нет и быть не может. Права он получает только в государстве. Нет государства – и прав никаких нет. Свободный и добродетельный дикарь, «естественный человек», выдуманный «женевским гражданином» Руссо, никаких прав не имел: какие права в лесу? Кто сомневается, может съездить в тайгу или в амазонскую сельву и там покачать права.

Концепция прав человека и вообще естественного права, такая с виду безобидная, такая добрая и даже сентиментальная, разложила старую государственность и привела к самой знаменитой и самой кровавой буржуазной революции – к Великой Французской.

Вообще всё сентиментальное и человеколюбивое очень легко оборачивается резнёй и слезами. Кровавыми в том числе. Говорят, Робеспьер плакал просветлённо-умилёнными слезами, читая «защитника вольности и прав» Руссо. А спустя несколько лет – отправлял врагов республики пачками на гильотину. Это уже не «говорят» – это точно.

Как же обойтись без прав человека? Очень просто. Прямо сказать: у нас есть политические, гражданские, трудовые и многие иные права, есть права, вытекающие из уголовного права, а прав человека – нет. В нашей государственной правовой доктрине учение о правах человека отсутствует. Но для того, чтобы всё это объявить, надо иметь кураж и чувствовать себя в своём праве. Широта взгляда нужна, исторический и философский кругозор. А у нас вечно жмутся, тушуются, самих себя стесняются – вдруг лохами окажемся? Как же так: наши великие западные учителя для чего-то культивируют эти права человека, а как же мы?

Лучше всех о них в своё время сказала знатная диссидентка и правозащитница В. Новодворская: «Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ, и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила своё, и хватит врать про права человека и про правозащитников».

Нам всем было бы полезно обрести такую ясность и прямоту суждений.

Это «страшное слово» – автаркия

Путь, предлагаемый Кудриным – это путь вниз, те же руины, слегка припорошённые разговорами о нано– и ино-…

Бывший министр финансов РФ, глава Центра стратегических разработок Алексей Кудрин прочитал лекцию «Россия как пространство для инициативы и предпринимательства». Сказал он всё то же самое, что всегда говорит: он-де с самого начала был против продуктового эмбарго, введённого Россией в ответ на санкции Запада; не надо расширять список продовольственных товаров, подпадающих под эмбарго; Россия способна быть успешной только в кооперации с западными странами; у экономического роста, основанного на внутреннем спросе, существует предел в 3–4 % ВВП. Дивны дела твои, экономическая наука! Кризис в своё время никто предсказать не смог, а вот ограничения роста при независимом развитии нашей страны – это пожалуйста.

Так какое развитие предполагает Кудрин? Известно какое: в роли полуколониального придатка. Не вредно напомнить, что такое колония. Это страна, которая вывозит сырьё или продукты низкого передела и получает в обмен высокотехнологичные товары обрабатывающей промышленности. Во времена классического колониализма Англия брутально запрещала своим колониям заводить обрабатывающие производства (кроме производства дёгтя и канатов, нужных ей для её мореплавания), а всё потребляемое колонии должны были ввозить из метрополии.

Безграничная открытость Западу, по мысли Кудрина, – вернее, не по мысли, мысли тут никакой нет, а просто по либеральному вероучению, – принесёт некий экономический рост. Может, поначалу кое-какой и принесёт. Вопрос в том, какого рода этот рост, в чём он выражается, и как он исчисляется. Все эти циферки ВВП, показатели иностранных инвестиций, на которые мы молимся, – всё это ровно ничего не значит, если не вникать в качественную сторону дела. В современной экономике уже воцарилась виртуальная реальность, и что самое неприятное – она смешивается с реальностью реальной, взбалтывается, а потом люди орудуют цифрами, нацеженными из этого адского коктейля. Помню, после обретения свободы Болгарией там был заметный и впечатляющий «рост», приток инвестиций и прочие блага свободной экономики. Но на самом деле там просто начали активно распродавать недвижимость, в т. ч. и иностранцам. Блестящие циферки демонстрировали и остзейские земли – бывшие республики советской Прибалтики, за что впечатлительные люди даже нарекли их «балтийскими тиграми». Но скоро всё закончилось, карета снова превратилась в тыкву, а тигр – в голодную драную кошку. Теперь это депрессивнейший регион, из которого утекает всё сколько-нибудь активное и трудоспособное. А циферки тоже были неплохие.

Вообразим, что мы замирились с Западом; здесь я не обсуждаю, на каких именно условиях, но, предположим, замирились. Всё вернулось на круги своя.

И что? Мы станем технологически передовой державой? Разумеется, нет. Наши «партнёры» такой сценарий не предусматривают. Да, они будут нам беспрепятственно продавать важное оборудование для выкачки нефти, может быть, построят какой-нибудь завод для производства чего-то, сбываемого на нашем рынке, будут давать взаймы, но это ничего не изменит: отсталость будет только нарастать. Это как лечить зубную боль анальгином или списывать у соседа контрольную: сиюминутная проблема вроде решается, но в перспективе становится только хуже.

Чтобы преодолеть нашу отсталость, надо снова, как когда-то, превратиться из страны, ввозящей машины, в страну, производящую машины, как выражались большевики. А для этого нам нужна собственная наука, образование, нужно заново создавать целые отрасли – станкостроение, например. Можно ли всего этого не достигать, как-нибудь так обойтись? Можно. Но тогда мы будем всё больше увязать в колониальной роли. Без этого мы никогда, ни при каких обстоятельствах не станем передовой и независимой страной. Собственно, к этому и ведут дело наши либералы, и им нельзя отказать в своеобразной логике: быть одновременно колонией и великой державой – невозможно.

Нам нужна экономическая самостоятельность и самодостаточность – своего рода автаркия. Это не китайская стена, но, безусловно, госмонополия внешней торговли, контроль трансграничного движения капитала, высокий уровень протекционизма. Ещё в начале XIX века Фридрих Лист объяснил, почему индустриализация может происходить только под прикрытием строгого протекционизма. Так индустриализовались в своё время Соединённые Штаты – загородившись от более развитой Англии. А сама Англия создавала свою шерстяную промышленность, прикрывшись от Бургундии, где эта промышленность уже была.

Это трудный, хлопотный путь, он требует огромной всенародной работы, но это путь наверх. А путь, предлагаемый Кудриным и Ко – это путь вниз, это те же руины, слегка припорошённые разговорами о нано– и ино-. Совместить эти пути нельзя – надо делать выбор. Оживление собственного сельхозпроизводства как результат контрсанкций показало, что самостоятельный путь возможен и благотворен. Сможем ли мы на него решиться, готовы ли к неизбежным трудностям и даже жертвам? Ясности нет, пока пытаются усидеть на двух стульях в попытке соединить несоединимое.

В стране вечных каникул

Ещё Лев Толстой заметил, что удлинение досуга приводит к увеличению времени, проводимого в кабаках.

Мои читатели нет-нет да и пожурят меня за недооценку полезных инициатив КПРФ. Исправляюсь. Рада донести моим читателям: инициативу КПРФ одобряю и поддерживаю! Речь вот о чём.

Депутаты фракции КПРФ внесли в Государственную Думу законопроект, который предлагает отменить длинные новогодние выходные. Они предлагают сделать 31 декабря нерабочим праздничным днем и оставить россиянам выходной 1 января.

Правильная инициатива! После этих каникул, которые во многих случаях длятся от католического Рождества да нашего, а то, глядишь, и до «старого нового года», люди шалеют, выпадают из трудового контекста, и им трудно возвращаться к будничной работе. Закрываются целые организации, никого не докличешься уже со второй половины декабря.

О том, что качество и дисциплина труда, никогда не бывшие особенно высокими, за годы прогресса и прав человека ещё сильно понизились – это признают все, как ни обидно это для нашего национального чувства. Когда говорят о новой индустриализации, о разных инновационных премудростях, всякий раз боязно становится: запорют трудящиеся с эдакими навыками всякую инновацию.

Однако сегодня во многих случаях работают не только плоховато, но ещё и мало. Просто по часам мало. Попробуйте найдите кого-нибудь в 9 утра на рабочем месте. Ну, обзвоните ради интереса конторы, положим, в полдесятого утра – много вы народа там застанете? В особо драконовских конторах – застанете секретаршу, но она скажет, что «менеджеры» придут попозже. В пятницу летом – с обеда пробки на выезде из города. Это что – всё пенсионеры и домохозяйки едут? И в понедельник многие остаются на даче. Выходных – неимоверное количество. Неделя в январе (хорошо, если всего неделя), неделя в мае – как отдай, это святое. Если праздник пал на выходной – его компенсируют следующим понедельником. А ведь при советской власти, кто помнит, этого не было: попал праздник на выходной – значит, так тому и быть, никакой компенсации.

В одном из местных отделений нашей компании руководительница повесила плакат: «Если не умеешь работать хорошо, работай много!». Это – незатейливо выраженная правда. На всякий случай уточню: этот лозунг относится не к наёмным служащим, а к мелким индивидуальным предпринимателям, которые трудятся, что называется, на себя. И тем не менее… К сожалению, у нас принято работать не только плохо, но и мало. Вот здесь лежит настоящая проблема, а вовсе не в тех или иных законах, правилах, порядках, что принято пылко обсуждать, поскольку об этом говорить проще и думать комфортнее.

Наверняка, кто-то уж изготовился с гневом возражать: что значит «мало»? Да люди с утра до вечера, свету божьего не видя, на трёх работах надрываются! Да, случаи, безусловно, бывают разные. Но человеческая память такова, что запоминается нечто экстраординарное, а потом это экстраординарное понемногу превращается в памяти в постоянное явление. Я постоянно приучаю моих продавщиц (работающих на себя, на свой карман!) вести деловой дневник, где фиксируется количество ежедневных предложений товара и количество проработанного времени. Начинают и – бросают. Слишком травматично узнать, сколько ты на самом деле работаешь.

Так было не всегда. В прошлых поколениях работали гораздо больше. В замечательной детской повести Елены Ильиной «Это моя школа», где действие происходит в начале 50-х годов, походя упоминаются такие слабо представимые сегодня явления.

В класс приходит новая учительница, чтобы заменить их прежнюю учительницу, которая надолго заболела. Так вот эта новая учительница работает одновременно в двух школах – в первую и во вторую смену. То есть она даёт минимум по восемь уроков ежедневно, включая субботу. А вообразите, если это не один и тот же класс: значит, две подготовки к урокам. Не случайно она оставляет в классе подаренную ей ученицами на 8-е марта гортензию в горшке: ухаживать, говорит, некогда, дома почти не бываю. Можно себе представить!

Или вот папа героини Кати Снегирёвой, геолог. 1 января он с обеда садится готовиться к важному докладу об экспедиции в Среднюю Азию: выступление назначено на 2 января. Время терять нельзя: отпраздновали – и за работу. И это самая нормальная норма, а как по-другому-то? Если бы этим людям рассказали, как их дети и внуки по десять дней гуляют на новый год, они бы подумали, что коммунизм уже построен, в каждом населённом пункте – город-сад, реки уже повёрнуты куда надо, повсюду пролегли скоростные трассы, рабочий день сократился до четырёх часов, а трудящиеся занимаются свободными искусствами в хрустальных дворцах культуры. Иначе наши деды не могли бы объяснить такое расточительство главного жизненного ресурса – времени. Время надо употреблять преимущественно на труд. Наивная вера в благотворность досуга – не оправдалась. Впрочем, ещё Лев Толстой заметил, что удлинение досуга приводит к увеличению времени, проводимого в кабаках.

Время сейчас очень похоже на предвоенное. Многодневная веселуха в такое время – вещь неуместная и даже антиэстетичная. Правильно говорит КПРФ.

Богач-бедняк

Очень важно, может, даже первостепенно важно: прекратить культ богатства!

В прямой линии Путина одна из главнейших проблем – бедность. Об этом много говорят – и на кухнях, и в СМИ.

У меня же все разговоры о бедности оставляют впечатление фундаментального недоразумения, непонимания чего-то существенного, что способно представить картину в ином свете. Попробую хотя бы подступиться к этой важной проблеме.

Прежде всего, надо уяснить: бедность – это не столько объективное состояние, сколько ощущение. Помню, на экскурсии в каком-то замке Чехии гид рассказал, что в гардеробе владелицы этого замка, принцессы или герцогини, было… 6 (!) платьев. Сегодня у каждой тётеньки – этих одежд навалом. Понятно, прошли века, прогресс не стоял на месте, но всё же обратите внимание на этот факт. Он свидетельствует об относительности понятия бедность-богатство. Принцесса была богатой при шести платьях, а простая нынешняя гражданка – бедна при тридцати шести. Ну ладно, принцесса – это что-то далёкое. А вот исторически близкое, из моего детства.

Тула, 60-е годы. Моя бабушка, учительница начальных классов, жила в бревенчатом домике с печным отоплением и водой на колонке. Зарплата у неё была маленькая: учителям никогда много не платили. Но она ощущала свою жизнь как изобильную и прекрасную. Ещё бы: свой дом, большой сад с цветами, малиной и яблоками, любимое делом, её все уважают, даже доверили обучать молодых учительниц своему ремеслу, дочь её стала инженером, зять – директор важного завода. Она всё умела: шить, вязать, выращивать цветы. Даже яблоки до весны умела сохранить в подполе: за последними яблоками я лазила в страшноватое подземелье во время весенних каникул. Запомнилось, как мы с мамой однажды ехали на поезде с юга в самом конце августа, и бабушка принесла к вагону громадный букет, предназначенный мне в школу к первому сентября. Букет был так огромен, что я разделила его на несколько и раздала подругам. Если бы кто-то сказал моей бабушке, что она бедная, а паче того «нищая» – она бы этого человека не то что с гневом отвергла – просто бы не поняла.

Выходит дело, при объективно одном и том же материальном наполнении жизни можно быть бедным, а можно – вполне обеспеченным. Так что критерий Мирового банка, объявивший абсолютной бедностью житьё на сумму около 2-х долларов в день – это слишком упрощённо. Где жить? При какой организации жизни? – вот в чём вопрос.

Вообще, есть два совершенно разных стиля бедности – социалистическая бедность и капиталистическая. Социалистическая бедность – это жизнь аскетическая, но организованная, налаженная. И – культурная. Я видела в Гаване объявление: требуется техник-механик со средним специальным образованием, зарплата 350 песо в месяц – это около 18 долларов. Но невдалеке я прочитала другое объявление: молодёжь и подростки приглашаются учиться театральному искусству. Сопровождавший нас кубинец сказал, что такие занятия очень распространены и, разумеется, бесплатны. Так было в СССР после войны: хлеб по карточкам, но трудящиеся ходят в оперу и учат детей в музыкальной школе. При капиталистической бедности такое невозможно. Там формируется настоящее дно: неграмотность, бездомность, социальные болезни, вроде туберкулёза.

Мы в нашей холодной стране, чей совокупный общественный продукт никогда не был сравним с богатыми странами, не можем достичь капиталистического богатства. Принципиально, в силу вещей. А вот достичь капиталистической бедности – очень даже можем. Значит, нужно иначе организовать жизнь. Не ища новых слов – по-социалистически. Необходимо, чтобы базовые блага доставались всем равно. А за это – всеобщая обязанность трудиться для всех взрослых здоровых людей. Для тех, кто не может или не хочет трудоустроиться – надо организовать общественные работы. В нашей стране без принципа «кто не работает, тот не ест» – не получается.

Очень важно, может, даже первостепенно важно: прекратить культ богатства. Да, надо создавать новые блага и ценности. Но при этом считать, и внедрять в умы, и пропагандировать, что богатство – не главное. Религия prosperity, овладевшая умами и сердцами в Америке – нам не годится. Меж тем сегодня у нас пропагандируется самая разнузданная религия мамонизма, а качество жизни сводится к обеспеченности квадратными метрами и электронными гаджетами. Чтобы не ощущать себя бедными и даже нищими, люди не должны связывать свою самооценку с имуществом. К сожалению, сегодня мы – связываем, т. е. наше массовое сознание – насквозь буржуазно.

Очевидно, не только культ богатства надо бы унять, но и на материальную сторону жизни воздействовать – не допускать оскорбительного для бедняков имущественного расслоения. При этом важно помнить, что само по себе «раскулачивание» олигархов и прочих богатеев – не обогатит бедняков; эта мера должна стоять в ряду многих других. «От уничтожения богатых бедные не делаются богаче, но станут чувствовать себя менее бедными», – с проницательной иронией заметил когда-то В. Ключевский.

Нужно понять: раздавая деньги, прибавляя пособия, нельзя избавиться от бедности – она будет настигать. Необходимо переформатировать всю жизнь.

Можно вытащить детей элиты с Запада – но не Запад из сознания элиты

Сегодня достигло огромного накала противоречие между внешним и внутренним контуром России. Историк В. Э. Баргдасарян даже не без остроумия назвал сегодняшнюю Россию «государством-оксюмороном»: патриотическая риторика плюс либерально-космополитическая система, а главный эксперт по экономике – Высшая школа экономики, проводящая позицию наших геополитических противников. Кто-то прогрессивный и рациональный наверняка скажет: ну и нечего строить из себя великую державу, ежели нет на то сил и возможностей. Надо быть сырьевым придатком, если ни на что другое не способен. Но мне кажется, что это ложный выбор, совершенно нежизненный. Развиваться в виде сырьевого придатка Запада наша страна не может: в таком виде она может только деградировать, что и делала в последние четверть века. Те внешние признаки цивилизации и комфорта, что можно наблюдать в городах-миллионниках, так и остаются позолотой на помойке; и эта позолота очень легко сходит, обнажая слегка подлатанную разруху. Меня часто упрекают за невнимание к значительным промышленным и сельскохозяйственным свершениям, которые имеют место. Эти свершения есть, но они носят восстановительный характер. «Страной, производящей машины», чем мы стали при большевиках, а потом быть перестали, сегодня мы в полной мере не являемся. Чудо-оружие и прочие чудеса производятся на импортных станках. И если мы действительно хотим выжить, работа предстоит гигантская. «Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали…» Отступать больше некуда. И бой Россия должна дать своему внутреннему Западу на своей территории. Именно наш внутренний Запад хочет, чтобы Россия была сырьевым придатком. Побить его не просто. Трудно очень. Внутренний Запад – это филиал большого внешнего Запада, противостоящему нам на протяжении веков. Выдавить внутренний Запад из своих пределов – это задача сродни изгнанию поляков из Кремля во время Смуты. Ставленники и сторонники Запада – везде. Они в госорганах, в СМИ и, главное, – в умах. Это, пожалуй, опаснее всего. Силы пока не равны. Но соотношение меняется – и, как представляется, в нашу пользу. Это видно хотя бы по тому, что сегодня наш внутренний Запад, т. н. либералы, как-то пожухли. То ли состарились, а приток новых кадров слаб, то ли большой Запад стал скудней кормить их материально и окормлять идейно, – но так или иначе они зримо скукожились. Особенно после комических результатов, что продемонстрировали на парламентских выборах всякого рода «партии роста» и т. п. По-видимому, дело в том, что животворный источник, к которому они припадали – либеральный глобализм – обмелел и перестал ощущаться чем-то единственным и безальтернативным. Сегодня те, кого у нас зовут либералами, ощущаются как нечто антикварное. Даже пятилетие белоленточного движения ощущается как юбилей чего-то древнего: неужто всего пять лет назад это было? А по ощущению – не менее десяти. Я всегда была против шапкозакидательских настроений. Подлинный Запад силён, но авторитет внутреннего Запада у нас в России идёт по ниспадающей. Однако не стоит обольщаться. Силён и внутренний Запад. Экономический блок правительства как был, так и остаётся либеральным. Доколе? Почему? Когда? И каким образом? У меня на все эти вопросы ответа нет. Тут можно много и увлекательно фантазировать, но для обоснованного ответа нужна достоверная инсайдерская информация, вместо которой всякие эксперты-соловьи потчуют нас пустыми сплетнями. Однако преодолеть внутренний Запад в правительстве, как это ни парадоксально, проще, чем бациллу западнизма, что живёт в толще нашего образованного и полуобразованного слоя. Историческое несчастье русского народа – традиционное западничество интеллигенции, соединённое со столь же традиционной фрондой. Можно сказать, «два в одном». Российская интеллигенция была создана властью, притом дважды: Петром I и Сталиным. Она не развилась исторически, не зародилась по средневековым монастырям, а прямо-таки была сконструирована «от начальства» для решения задач преобразования страны. И обе исторических генерации нашего умственного сословия вместо того, чтобы помогать дельным советом власти, вскоре начинали её презрительно охаивать и подпиливать её несущие конструкции. Историческую распрю русской власти с русской интеллигенцией Ключевский сравнивал с борьбой старика со своими детьми: «сумел народить, но не сумел воспитать». Это трагический фактор нашей истории – распря власти с умственным сословием – напоминает нелады человека со своей собственной головой. Фонтаном мудрости и иконой стиля для интеллигенции всегда был Запад: западная наука, философия, политэкономия. Все наши руководящие учения – от марксизма до либерализма-глобализма – заёмные, не свои. Очень забавно слышать, как на Московском экономическом форуме норвежский экономист Эрик Райнерт призывает российских экономистов обратить внимание на своих, российских экономических мыслителей прошлого и найти в их трудах ответы на нынешние вопросы. Но куда там! Наши «экономы» ещё долго, похоже, будут пытаться натягивать на нашу действительность понятийную сетку, сформировавшуюся на основе и для целей совершенно иной исторической, духовной и хозяйственной реальности. Преподаватели бесчисленных «эколого-филологических» университетов, безвестные и бесчисленные копирайтеры, «писатели газет», сайтов и рекламных буклетов – все они в своём подавляющем большинстве преданные поклонники Запада. Вернее, даже не Запада как эмпирической реальности (её они не знают), а некоего идеального образа, сидящего в мозгах ещё со времён Репетилова и «французика из Бордо». С реальным Западом их знакомство в лучшем случае – стажёрское, а то и чисто туристическое, или вовсе почерпнутое из фильмов и рекламно-пропагандистской продукции того же Запада. Не знают, но – любят. Притом бескорыстно. И часто в разговорах пылко отстаивают светлый образ Запада, словно состоят у Госдепа на окладе. Разумеется, это малая часть народа: жители городов-миллионников, так называемая гуманитарная интеллигенция. Их много в Москве, они когда-то ходили на Болотную – притом, подчёркиваю, бескорыстно. Так что определённый фактор они составляют. И главная трудность борьбы с ними – в их наивном бескорыстии. Они могут оказаться по своей неизбывной наивности на стороне противника. И пока народ безмолвствует, с упорством капли, долбящей камень, долбят наши национальные сваи и наводят в массах чувство обреченности, с которым, разумеется, ни о какой победе не может быть и речи.

Как лестница крута к чужому дому! О страшной цене за вход в ЕС

Сегодня в шесть утра умер Колька – гражданин братской Украины, соискатель российского гражданства, которое так и не успел получить, хотя живёт в нашем посёлке уж лет десять. Всё что-то оформлял, оформлял, ездил в какой-то центр на другой стороне Москвы, где регистрируются мигранты, да так и не обрел «самую окончательную бумажку». Умер от сердца, а было ему слегка за сорок.

Колька – квалифицированный рабочий, но за всю жизнь ни разу не имел стабильной длительной работы. Заводы когда-то промышленного Запорожья, откуда он родом, закрывались, покупались невесть какими богатеями и опять закрывались: самостийная Украина входила в мир европейских ценностей, где ее промышленность не трэба.

Теперь она, похоже, отъевропеизируется до нитки – ибо когда полностью и безоговорочно откроется Европе, её металлургия, химия, авиация и сельское хозяйство вконец сгинут. Нет, их никто не будет бомбить и взрывать – фи, какое варварство, прошлый век! – они просто не выдержат конкуренции и уступят место сильнейшему и эффективнейшему.

Колькина мать (между прочим инженер-проектировщик в прошлой жизни) живёт в России в няньках, ну и Колька был при ней. С работой как-то не складывалось: то мыл электрички, то кому-то чинил что-то, то собак выгуливал: он добрый, зверьё его любило. Семьи у него никогда не было; была в последнее время сожительница, к которой он сильно привязался. А она возьми да и умри в одночасье. Колька запил с горя – и последовал за ней.

Как-то, возвратясь из Запорожья, он рассказал: в его классе было 18 мальчишек, в живых осталось четверо (теперь трое). К сорока с небольшим лет. Это же чисто военные потери! Вот такова цена прогресса и вхождения в семью европейских народов. Честное слово, лучше б оставались азиатами и дикарями!

Много сейчас в России – и не только – таких Колек, очень много, из всех братских республик бывшего СССР…

Как-то вечером мы с дочкой прогуливали за нашими участками собаку и встретили средних лет женщину, которая заблудилась и не могла выйти на шоссе. Мы довели её до дороги, она нам рассказала про себя. Молдаванка, приехала в наш посёлок в поисках работы – няньки, домработницы, всё равно кого; но место, которое ей кто-то указал, было уже занятым. По профессии же она учительница, живёт на птичьих правах с такими же горемыками в одной комнате, которую придётся скоро освобождать. Найти работу нужно как можно скорее, поскольку дома ждёт семья, где она – кормилица.

Дочка была подавлена: как тяжело, оказывается, жить не в своём доме, да еще не в своей стране. Эмиграция – это всегда горе, как бы ни хорохорились горемыки. Особенно тяжка трудовая эмиграция – из бедной страны в более богатую, когда непременно понижается социальный статус, ты попадаешь в окружение таких же горемык, как ты сам. И вырваться из этого круга – ох как нелегко.

Это – один из кругов ада, о котором Данте сказал бессмертными словами еще 700 лет тому назад:

«Ты будешь к хлебу привыкать чужому,

Узнаешь ты, как горек он и солон,

Как лестница крута к чужому дому…».

В Прибалтике нормальный жизненный путь молодого человека – эмиграция. Чаще всего в Британию, Ирландию. За последнее время эти прибалтийцы заместили собой всех работников фабрики по выделке резиновых ковриков в Дублине, на которой мы их закупали. Работа грязная, вонючая, вероятно, и вредная – как раз для трудовых мигрантов. А ведь они в большинстве своем с высшим образованием, на что-то, видимо, рассчитывали… А стали строителями, водителями, формовщиками ковриков… Каждый труд, конечно, почётен – но лучше бы прикладывать его к обустройству своей страны, где твои предки, память, где ты, наконец, полновесный гражданин.

Но дома у этих прибалтов… нет, даже не разруха – опрятное угасание (в Прибалтике все искони опрятно). А как иначе может быть, если хозяйственная деятельность сворачивается, и молодёжь, зараженная какой-то дикой политической бациллой, чумкой, сломя голову бежит туда, где уже все хорошо? Хорошо-то хорошо – но для подавляющего числа этих беглецов ничего хорошего… Всё это я наблюдала несколько лет назад в Литве.

Так что в смерти Кольки я вижу не просто гибель непутёвого скитальца. Его судьба – это наша общая постсоветская судьба эпохи глобализации. С каким восторгом ловили мы, желторото-наивные, первые знаки открытости в конце 80-х: наконец рухнул проклятый железный занавес и отменена прописка! Теперь можно гонять туда-сюда, наниматься на работу там и сям – никаких тебе выездных комиссий при райкоме партии, никаких разрешений-дозволений.

Но вместе с этим занавесом рухнула и своя промышленность, и отъезд на чужбину стал во многом предрешён для тех, перед кем захлопнулись двери родных предприятий. Впрочем, и бешеная политическая реклама этих чужбин имела явной целью кадровое оголение и закрытие отечественных институтов и заводов.

Так и сегодня наши украинские братья мечтают ездить в Евросоюз – наниматься мусорщиками и мойщиками нужников. Хорошо бы кому-нибудь из них вспомнить Кольку из Запорожья – и призадумался.

Судьба Кольки и ему подобных – это результат распада СССР, глобализации, которая привела к деиндустриализации нашей бывшей общей родины. Могучие заводы и фабрики, помимо выпуска продукции, имели еще и огромное политическое и организующее значение. Человек был встроен в прочную социальную ткань, ехал по предначертанным рельсам, и всё это не давало ему пасть на дно. Когда эта ткань распалась – человек оказался один, без поддержки, без руля и без ветрил. Отдельные люди – сильные, волевые, удачливые – вступили в капиталистическую «войну каждого против всех» – и выиграли. Но большинство – маленьких и слабых – проиграло.

Земля тебе пухом, вышвырнутый из жизни европейской мечтой Колька.

Проект закрытия России

Эльвира Набиуллина сказала, что малые города будут сокращаться, что это-де мировой тренд – везде они сокращаются. Об этом много судили-рядили, отвлекшись только на выборы. И никто не вспомнил, что чуть больше года назад про это уже говорили. В конце 2010 года прошла информация о проекте создания двадцати городских агломераций. Более того, эти самые агломерации тогда считались частью предвыборной программы Медведева. Потом Медведев на выборы не пошёл, ну и проект был как-то забыт. Не то чтобы отменён – так, обронили по дороге. И теперь идея возникает, словно что-то новое. Что было в том, полуторагодичной давности проекте? Да в сущности, то же самое и было, и даже чуть более детально. Признано: развивать малые города у нас бесперспективно. При этом говорится, что 90 % городов у нас – малые. С населением до 100 000 человек. Поскольку работы (читай – жизни) там нет – народ оттуда перетекает в большие города. Да, так оно и происходит, это я вижу на примере Тульской области: народ из сёл течёт в райцентры, а из райцентров – в Тулу, а из Тулы – в Москву. Ну вот и надо – учат государственные мудрецы – признать и закрепить (по-научному, «институционализировать») то, что и так есть: утечку народа, оголение территории. Чего уж…То есть что получается: 90 % наших поселений – негодные, ненужные, достойные смерти. Когда-то были «неперспективные деревни», теперь добрались до городов. И не просто до некоторых городов – практически до всех. Все оказались ненужными – девять из десяти. Марина Удачина, директор института инноваций, инфраструктуры и инвестиций (какое изумительно инновационное учреждение!), тогда успокаивала: «Развитие агломераций – естественный процесс во всём мире». Не иначе, под это дело замыслили расширение Москвы до Калужской области. Объяснение, почему малые города выжить не могут, – солидное, экономическое. Развивать малые города невыгодно. Их поддержка, пояснила г-жа Набиуллина, ежегодно съедает несколько процентов от развития. И все почтительно умолкают: развитие, вы слышали – развитие! Не можем же мы отказаться от развития ради этого нищебродского замкадья. Раз невыгодно, раз экономисты подсчитали – ну так это совсем другое дело. И нечего распускать гуманитарные нюни про малую родину. Главное – экономическая обоснованность.

На самом деле только людям, никогда не занимавшимся никакой предпринимательской практикой (к ним, вполне вероятно, принадлежит госпожа министр), мнится, будто «выгодно-невыгодно» – это какие-то объективные, почти физические параметры. Конечно, кое-какие ориентиры есть, но больше половины успеха коренится в духе, в желании людей достичь результата, заработать, создать. Экономика рождается в духе, питается духом, болеет вместе с болезнью духа и умирает от духовной смерти своих создателей. На одной улице нашего посёлка два продовольственных магазина. Один процветает, другой загибается. Почему? Потому что одним людям очень хочется достичь успеха, а другие заранее смирились с поражением. Ровно так же происходит везде и во всём. Приволжский городок Мышкин на ровном месте развил индустрию туризма. Там нет никаких исторических достопримечательностей. А они взяли и придумали! А что такое достопримечательности, как не материализованные придумки? Раскрутили само название городка. Теперь это туристический центр. Когда говорят, что на малые города денег не хватит, молчаливо исходят из представления о государстве-собесе, который раздаёт пенсионерам нефтяные деньги. Этих денег больше стать не может, сами клиенты собеса ничего сделать не способны – таково молчаливое исходное предположение, на котором базируется наша государственная мысль. Для собеса действительно удобнее всех свезти в одно место. И чтоб их не очень много было, а то всем не достанется. Права, права была Маргарет Тэтчер: для обслуживания трубы нам и пятнадцати миллионов хватит. А уж пятидесяти – за глаза. Но если мы хотим увеличивать, а не только распределять богатство, если намерены создавать новые ценности – тогда нам нужны малые города, и деревни нужны, вообще мы должны осваивать и заселять территорию. Мы живём в эпоху трагического упадка духа. В том числе и предпринимательского духа. Предприимчивости многим хватает только на то, чтобы добежать до Москвы или иного какого большого города. Люди бросают свою родину, и страна оголяется. И всё это проявления слабости и упадка. Силой духа, а не силой оружия или денег создаются империи – территориальные, деловые, разные. Они создаются вот этим молодым агрессивным духом, духом экспансии. Экспансия – это и значит «расширение». Сегодня наша жизнь всё больше проникается духом слабости, старости и упадка. И физическая жизнь наша в согласии с жизнью духа вместо расширения – сужается, уменьшается, скукоживается, усыхает. Жизнь народа и государства сдувается, как воздушный шарик. Политическое выражение этого упадка духа – проект о создании городских агломераций и эти вот разговоры об «объективном» характере оголения территории. Как это будет происходить конкретно – никто не знает. Как получится – так и будет. Вообще, сегодняшний тренд – это не вести события, а подстраиваться под их течение. Поэтому когда журналисты называют высказывания Набиуллиной «урбанистическими инициативами», это не имеет ничего общего с действительностью: никаких инициатив, в смысле начинаний, тут нет. Это просто признание факта с полным отказом от оценки и воздействия. Ну а уж если сказать, что так у всех – тут замолкают самые чёрные критики. Под этой маркой можно впарить всё. Недаром Л. Толстой много раз повторял, что под вывеской «все так делают» происходит масса глупостей, гадостей и подлостей. Но всё-таки попробуем представить. Провинции – не будет. Что будет? Да ничего. Пустыня. Правда, заросшая берёзками. В старину ведь «пустыней» назывался лес: монахи-пустынники удалялись в леса. Мы будем жить в огромных городах, в бетонных многоэтажках? На сколько поколений нас хватит? В многоэтажках народ не размножается. На асфальте не рождается творческих идей. Был такой немецкий антрополог Ганс Гюнтер – он прямо говорил: «Народы рождаются в деревне и умирают в городе». И правильно говорил. Именно из деревни черпает силы любая развивающаяся цивилизация. Человек, проживший жизнь в бетонной многоэтажке, никогда ничего существенного не придумает. Его мышление плоско, как бетонная плита. Почему? Да потому что он должен видеть лес, реку, жучков-паучков. Ребёнком должен всё это видеть, чтобы вырасти не роботом. Наша великая литература 19-го века, главный предмет нашей национальной гордости, создана жителями поместий. А современное, с позволения сказать, искусство – жителями бетонных коробочек. Из жителей многоэтажек рекрутируются писатели и читатели твиттера. Жители многоэтажек не размножаются. Почему? По-видимому, потому, что человек подсознательно ощущает тесноту, ограниченность территории. Зоологи знают: если привезти кроликов на остров, они размножаются ровно до тех пор, пока хватает корма. А дальше – помирают с голода? Да нет, они просто в какой-то момент прекращают размножаться. Включается механизм, который сигнализирует: места мало. Что-то сходное и с рыбами, сама наблюдала. Рыба в аквариуме вырастает до того размера, который соответствует размеру аквариума. Большой аквариум – и рыба большая, маленький – и рыба поменьше. Это не зависит от корма – только от размера «жилья». Люди, конечно, не рыбы, но вот что я наблюдаю. Я живу в подмосковном посёлке. Рядом с городом, но люди тут живут в частных домах с садиками, с синицами и белками за окном, с грядками, яблонями и всем прочим. Так вот в классе, где учится моя дочка, несколько многодетных семей (по-настоящему многодетных: по 4–6 детей), а однодетных почти нет. Видимо, работает какой-то неосознанный механизм, сигнализирующий: место есть, размножаться можно. Если мы хотим остановить вырождение – делать надо аккурат противоположное: возвращать людей на землю! Был такой в высшей степени неоднозначный персонаж, прибалтийский немец Альфред Розенберг. Воспитывался и учился в России в высшем техническом училище, потому, наверное, Гитлер впоследствии назначил его министром по делам восточных территорий. Впрочем, развернуться на этой ниве ему не удалось, не успел. Розенберг написал книжку «Миф двадцатого века». Среди философического мутномыслия встречаются истинные бриллианты немецкой управленческой мысли. Например, такой. Люди (вовсе не унтерменши с восточных территорий, а вполне расово чистые немцы) не должны жить в больших городах. Это нездорово и неестественно; большие города – уродство современной цивилизации. Более того, лучше всего им жить в деревне. Кто не понимает своего счастья – заставлять. Лучше насильно процветать в деревне, чем свободно вымирать на асфальте, – рассуждает автор. Как только город разрастается свыше ста тысяч человек, его необходимо расселять. Любопытна аргументация. В числе прочего – большим городом невозможно эффективно управлять. Даже немцы это признают! Сто тысяч – это максимальная величина поселения, которое бургомистр может обойти пешком и увидеть своими глазами, как обстоят дела. Если больше – придётся пользоваться чужими сведениями, а это всегда управленческий риск. Понятно, автор не очень уважаемый, одиозный даже автор, но мысль – правильная, ценная, плодотворная мысль. Вообще, надо научиться отличать мысль от личных качеств того, кто её высказывает. Вернёмся, впрочем, к нашей передовой и демократической политической мысли. К будущим городским агломерациям. Что же будет происходить в этих агломерациях? Как это вообще будет выглядеть? Наверное, все жители будут сидеть за компьютерами и посылать друг другу мейлы. Ведь есть же закон Паркинсона, по которому организация, где более трёхсот человек, вообще не нуждается во внешнем мире и обходится своими внутренними разборками-переборками. Живут же так в Москве, где большинство – офисные сидельцы, занятые чем-то невнятно-эфемерным. Ну, везде так жить будем… Таков, надо понимать, проект. В общем, опубликована программа закрытия России. Как бабульку из неперспективной деревни внуки забирают на дожитие в город, а там – и на кладбище. Говорить об этом вслух было бы бестактно, да и не нужно говорить – все и так понимают, как оно есть. А ведь было, было… Исторически недавно пели: «Мы на край земли придём, мы построим новый дом и табличку прибьём на сосне…». Лет 50 всего назад это было. Экспансия была, натиск, освоение территории. А теперь мы будем дремать потихоньку в хосписе и смотреть сны о бывшей жизни: «Снятся людям иногда их родные города…».

Неужто всё так плохо? Нет, вовсе не всё. Кое с чем нам страшно повезло. Например, с климатом. В нашем климате невозможно жить в картонных хибарах, сделанных из ящиков и коробок, прикрытых полиэтиленом. И в этом большое наше везение. Не будь его, наши города, Москва в первую очередь, обросли бы во много слоёв такими вот картонными поселениями, как обросли города с более благоприятным климатом. Я видела такие картонные городки (там их зовут «фавелами») вокруг Лимы. Бороться с ними нельзя: снеси их – через пять минут они восстановятся опять. Обитателям коробок тоже удобнее жить в большом городе, чем в родных сёлах и маленьких городках: можно перехватить случайный заработок, поступить в прислуги, влиться в разветвлённую уличную преступность… В последнее время картонные поселения «институционализировали»: провели к ним какую-никакую дорогу, на которой красуется имя благодетеля – как мне объяснили, кандидата в какие-то депутаты. Обижать жителей картонок нельзя: они тоже избиратели. Вот в этом смысле нам точно повезло.

Часть 2

Сделано в России

Главная функция настоящих предпринимателей – это организация народного труда

Не так давно по инициативе Центра научной политической мысли и идеологии Степана Сулакшина было проведено Всероссийское бизнес-собрание. Степан Степанович Сулакшин – замечательный человек по своей энергии и трудолюбию. Он собрал вокруг себя сплочённую команду экономистов и обществоведов, которые вдоль и поперёк исследуют наше общество. Они стараются делать это строгими методами, заимствованными из естественных наук (сам С.С. – физик, доктор наук).

Хочется верить, что когда после развала и упадка начнём, наконец, строить нашу страну – пригодятся и эти исследования. И не просто исследования – Центр Сулакшина предлагает вполне конкретные разработки.

Между прочим, когда большевики пришли к власти, они использовали наработки ещё царского режима – тот же план ГОЭЛРО. Крайне важно иметь наготове некие планы действия, потому что когда требуется действовать, рассуждать и планировать будет некогда. В этом я вижу ценность подобных мозговых центров.

Впрочем, иногда Центр Сулакшина выходит за пределы чисто интеллектуальных штудий. Однажды мне довелось присутствовать на обсуждении создания ни много ни мало – партии нового типа (я писала об этом в ЖЖ).

Бизнес-собрание – явление этого ряда. Идея была такая: учёные-экономисты совместно с бизнесменами обращаются к властям и к самому президенту с челобитной: изменить денежно-кредитную политику таким образом, чтобы она не блокировала всякое развитие, как это происходит сегодня. Казалось бы, элегантный зал гостиницы Рэдиссон-Славянская должен был ломиться от отечественных бизнесменов, приехавших, как говорили в старину, из всех уголков нашей необъятной Родины, чтобы заявить о своих интересах. А вот и нет! В этом бизнес-собрании было очень мало – кого бы вы думали? Именно людей бизнеса. Устроители разослали десять тысяч приглашений руководителям деловых предприятий разных профилей и размера. Откликнулась сотня человек. Почему? Это не интересно? Вроде бы крайне интересно и насущно. Тогда в чём дело?

Мне кажется, причина вот в чём. У нас, несмотря на все разговоры, нет предпринимательского сословия (класса, страты – скажите как хотите). Те люди, что есть, – классом себя не ощущают. Предпринимательское сословие у нас крайне жидкое и слабое. И бизнес-собрание наглядно продемонстрировало это.

Интеллигент наверняка скажет: они боятся, что их будут преследовать, нашлют проверки, отнимут бизнес. Уверена: причина не в том. Всё-таки не такие они пугливые слабаки, наши бизнесмены. Да и бояться-то нечего: мероприятие респектабельное и лояльное. Просто они не верят, что они – хоть какая-то сила, способная донести свою общую позицию до власти.

И это очень плохо.

Наши предприниматели не пытаются организоваться в какую-то внятную политическую силу. Они предпочитают просто находить дорожку к отдельным представителям власти, чтобы «порешать вопросы». И решают свои вопросы, так сказать, в индивидуальном порядке. Не всегда это та самая коррупция, играющая в нашем общественном сознании роль нечистой силы. Иногда это просто неформальное взаимодействие власти и бизнеса: я тебе подсоблю, а ты – дорогу подлатаешь или деньжат на районное мероприятие подкинешь. «На районе» такой тип отношений особенно заметен.

Иногда мне даже приходит в голову, что, возможно, политическая организация, создание партии – это нечто а) западное, б) принадлежащее обществу модерна, как теперь принято выражаться. То есть нынче устаревшее. А в России и вовсе нужно искать какие-то иные формы жизни. Вполне возможно, то, что кажется неправильностью, отклонением, – это и есть зачаток чего-то иного, другой нормы. Но эту мысль ещё надо додумать, это лишь предварительные догадки.

Меж тем, предприниматели – люди важные, притом везде. Это люди, которые крутят колёса хозяйственного механизма. Не невидимая же рука рынка этим занимается. Вот эти люди, как могут, ведут дела: торгуют, строят, что-то производят, пашут землю и растят хлеб и картошку. Наши предприниматели делают это часто плохо, неумело, криво, но – делают.

Я совершенно не принимаю в рассмотрение т. н. олигархов: это не предприниматели – это бояре, которым дали некие ресурсы на кормление в ответ на те или иные услуги. В Средние века главным богатством была земля – ну и давали землю, теперь дают нефтяные скважины или металлургические комбинаты.

Главная функция настоящих предпринимателей – это организация народного труда. Кто-то ведь его должен организовывать? Кто-то должен затевать новые проекты, доводить их до реализации? Это может быть или государственный уполномоченный, или частник. Или различные комбинации того и другого. Ничего третьего я не вижу: сами собой дела не делаются. Когда мы начнём восстанавливать нашу экономику (а это придётся делать) – какими силами? У меня есть сильное сомнение, что наш предпринимательский класс, такой, как он есть, способен вынести на своих плечах неизбежную новую индустриализацию. И дело не в тех или иных законах. Дело глубже, оно в чём-то внутреннем – в душе и сознании людей.

Когда-то западных предпринимателей к труду толкала протестантская этика: работали, наживали, чтобы спастись для будущей жизни. Сергей Булгаков считал, что роль западных протестантов в становлении промышленности у нас играли старообрядцы. Видимо, это верно: практически все наши дореволюционные промышленные предприятия принадлежали либо старообрядцам, либо иностранцам. Вот к старообрядческой трудовой этике и психологии хорошо бы приглядеться поближе и кое-чему поучиться. Сколь я себе представляю, глава предприятия считался у старообрядцев чем-то вроде главы большого семейства, ответственного за то, чтобы все были выучены, накормлены, приставлены к делу, строго наказаны в случае лени и небрежения.

Когда-то в советских учебниках истории по поводу революции 17-го года писали, что-де буржуазия в России была «слабая» и власть не удержала. Я, помнится, тогда очень удивлялась: как так? Потому, наверное, и запомнила. А теперь, кажется, поняла.

Что же из этого следует? Социализм следует. Выражаясь корректнее – высокий уровень государственного участия в экономике. И вообще в жизни.

Государство должно стать главным организатором жизни, в первую голову – хозяйственной. То есть делать надо обратное тому, что происходит ныне: не уходить государство должно из экономики, а наоборот – возвращаться в неё. Без этого никакого развития нам не видать. И ещё вот что: трудового буржуя, частного предпринимателя – надо формировать. Воспитывать. Говорят, что в Китае предприниматели состоят в компартии, и их воспитывают, в числе прочего, и по партийной линии, – во всяком случае, на них распространяется партийная дисциплина. Э-эх, у нас бы так…

Нам ещё предстоит сформировать трудовое предпринимательское сословие. Вообще, нам нужно общество, где все люди – трудящиеся, только один трудится в качестве предпринимателя, другой – в качестве учёного, третий – в качестве рабочего. И все – на общую пользу.

Кто-нибудь эрудированный наверняка увидит в последнем абзаце намёк на корпоративное государство. Не трудитесь искать намёки: я в самом деле считаю корпоративное государство лучшим родом общественного устройства.

Зерновой экспорт – совсем не радостное явление

В теперешней нашей жизни что ни день – цитата из прошлого, а если не цитата – реминисценция советского стиля. Иной раз глядишь телевизор – и «прошедшее проходит предо мною».

Вот и сейчас: повезло русскому пахарю с погодой – созрел богатый урожай. И тут же вздымается волна административного восторга: «рекордный», «выдающийся» – сегодня это прямо-таки официальная политическая терминология, растиражированная СМИ. Кажется, ещё чуть-чуть – и услышишь про «закрома Родины». Кстати, закромов-то как раз не хватает. Их и раньше не хватало, у нас в хозяйстве – в том числе, но когда урожаи были пожиже – это не так проявлялось.

«В этом году… мы можем получить просто выдающийся результат», – радуется глава правительства. Прогноз Минсельхоза и впрямь хороший: 106–110 млн. тонн. А Российский зерновой союз и вовсе предполагает 114–116 млн. тонн. И об этом прилежно оповещают.

Настолько прилежно, что селянину хочется прижать палец к губам:

– Тс-с-с, что ж вы нам цену-то сбиваете своими неуёмными восторгами, дорогие товарищи начальники?! Ведь вроде как у нас рыночная экономика, а вы – её неколебимые сторонники и упорные проводники. А в рыночной экономике, как вы сами нас учили, главный критерий – прибыль. А какая у меня будет прибыль, если все потенциальные покупатели будут считать, что зерна всё равно много, цена на него не поднимется, а потому покупать можно не спешить. Вам разве не разъяснили в Высшей школе экономики или в иных каких велемудрых местах, что современная экономика – это наполовину психология? Да какое – наполовину! Там экономики-то процентов двадцать: остальное – психология. Верит потребитель, что чего-то завались – цена идёт вниз, а прослышит, что ожидается нехватка – бежит «скупляться». Ну и цена, понятно, идёт вверх. Так работают и поселковые рынки, и мировые биржи.

Так что уж пожалуйста, товарищи из руководства и господа из СМИ, перестаньте так бурно радоваться, не ломайте нам, селянам, базар.

А ещё пора перестать приходить в восторг от российского зернового экспорта.

Да, в последние годы Россия стала крупнейшим экспортёром зерна. Более того, в июле стало известно, что Россия вытеснила США с позиции лидера среди крупнейших экспортеров зерна. В 2015–2016 году Россия вывезла 33,9 млн. тонн зерна.

Меж тем, я уверена: зерновой экспорт – это совсем не радостное явление. И нечего умиляться вслед за либералами: при советской-де власти зерно закупали, а теперь – продаём. На самом деле, причина зернового «изобилия», случившегося в постсоветский период, – в разгроме животноводства. Ведь именно скотина – главный потребитель зерна, а животноводство у нас не достигло даже советского уровня, которым мы в своё время справедливо были недовольны. Да, сегодня достигнут впечатляющий рост свиноводства, птицеводства, а вот крупного рогатого скота – меньше чем до революции: не только до августовской 91-го, но и до октябрьской 17-го. Нашим ориентиром должно быть развитие животноводства, а не экспорт зерна. Зерно – это база всего пищевого производства, его сырьё. Из него, зерна, «сделано» и мясо, и молоко, и яйца.

Для полной продовольственной самодостаточности страна должна производить примерно тонну зерна на душу населения, т. е. 146 млн. тонн (есть мнение, что при современных передовых агротехнологиях можно обойтись и меньшим количеством зерна, но нам надёжнее ориентироваться на старые нормы).

Вот если бы мы этого достигли и вывозили излишки – тогда я бы порадовалась вместе со всеми. Мы лично в нашем ростовском хозяйстве тоже вывозим зерно, но это скорее вынужденная мера, чем достижение.

Нам нужно в первую очередь решать свои внутренние задачи – достичь полной продовольственной самодостаточности. «Вся наша экономическая политика должна исходить из помышления о потребностях внутреннего рынка», – писал Л. А. Тихомиров в брошюре «Вопросы экономической политики» (1899 г.). Эта мысль – на все времена.

Либералы, понятно, очень хвалят экспорт зерна. Ещё в 2011 г. Е. Ясин, научный руководитель Высшей школы экономики, писал: «Наши сельхозпродукты, прежде всего зерно, вполне могут стать альтернативой нефти и газу». То есть наша экономика основана на экспорте сырья – энергоносителей. Так заведено от века, и так неизменно пребудет – по мысли Ясина. Ну, а в помощь энергоносителям пригодится-де другое сырьё – зерно.

Это уже было в нашей истории. С конца 80-х годов XIX века правительство России поощряло вывоз зерна. Даже лозунг был: «Недоедим, но вывезем!» – его приписывали министру финансов Вышнеградскому. Эта политика, вероятно, решала какие-то задачи, но обедняла крестьянство и усугубляла сельскохозяйственный кризис, что внесло свой вклад в революцию 1905 года.

Уже тогда выявилось противоречие между великодержавным статусом России и её ролью поставщика сырья и импортёра промышленной продукции. Эти две роли несовместимы. Или ты великая держава, или ты сырьевой придаток. Сегодня мы стоим перед тем же выбором. Восторг по поводу экспорта зерна наводит на мысль, что выбор не сделан, и мы всё пытаемся совместить эти взаимоисключающие роли.

Приватизация на Петербургском форуме

Когда базовые отрасли – в руках иностранцев, о независимости говорить не приходится.

На Петербургском экономическом форуме, что идёт сейчас, подтвердили: курс государственной экономической политики остаётся неизменным. Лозунг дня по-прежнему – приватизация. Государство должно освободиться от бремени имущества, распродав его в частные руки. «Нефтяной сектор весь должен быть приватизирован в ближайшие семь-восемь лет, – заявил глава Совета Центра стратегических разработок Алексей Кудрин. – Там нам не нужно государственных компаний».

Участие государства в экономике он назвал «нашим родимым пятном». «Проблем с приватизацией в нефтяном секторе не будет, поскольку и сейчас есть много желающих работать в этой отрасли». Кудрин привел в пример ситуацию с приватизацией «Роснефти».

По его словам, барьеры в приватизации нефтяного сектора нужно снять, допустив к участию иностранные компании. «Давайте откроем барьеры, придут иностранцы», – сказал он.

Конечно, придут: для того и совершалась когда-то приватизация и «открывались барьеры» – чтобы наше добро, притом не какое-нибудь, а важнейшее, стратегическое, становилось не нашим добром. И, соответственно, заказывать музыку и определять правила игры будут те, кто владеет добром. Да что «будут» – определяют уже. Правда, не до конца, не полностью; вот эту недоработку предлагается исправить.

Позицию государства понять немудрено: нет денег, а социальные обязательства – огромны. Так что приватизация, помимо прочего, – это просто сиюминутное средство как-то перехватить деньжат и залатать самые зияющие дыры. Понять, повторюсь, можно. Но надо понимать и то, что это – колониальный путь. Когда базовые отрасли – в руках иностранцев, о независимости говорить не приходится. И когда мы проводим ту самую независимую внешнюю политику, которой гордимся, Запад ощущает её как бунт колонии. Или как непредсказуемый загиб загадочной русской души.

Совершенно очевидно, что достаточно ценному ресурсу оказаться в частных руках, как открывается широчайшая перспектива его перехода в иностранные руки. В основном для этого и затеяна была в начале 90-х наша торопливо-суетливая приватизация.

Публике было объяснено так: частник – всегда эффективнее казённого управляющего. Смотрите, как на Западе, всё эффективно, вот и у нас так будет. В результате приватизации многие предприятия обанкротились и закрылись, а те, что остались – никакого взлёта эффективности не явили. Экономический спад превзошёл тот, что был во время Отечественной войны и немецкой оккупации.

При этом религиозная вера в превосходство частного над государственным – жива и поныне. Притом не только в кругах заинтересованных приватизаторов. Интеллигенция по сию пору верит в заинтересованного частника, который всяко лучше «красного директора». Лучше просто по определению.

Меж тем в реальности нет никаких доказательств, что частное предприятие всегда управляется лучше казённого. Это предмет веры, а не опыта. Качество управления зависит только от искусства управляющего. От общей управленческой культуры в стране. Неверно думать, что государственные предприятия (особенно при социализме – добавит интеллигент) как-то по особому бюрократизированы. Я работала в компании, принадлежащей «Фиату» – абсолютно частное предприятие: бюрократизма там было не занимать. В современных российских агрохолдингах сегодня развели такую бюрократию, что оторопь берёт.

В разных видах деятельности оптимальна разная система организации дела, равно как и размер экономического оператора. Где-то нужна большая фабрика, где-то мелкий кустарь, где-то НИИ, где-то одинокий фрилансер. Государство скорее соорудит космодром, чем организует приличную сеть закусочных. Но самый успешный ресторатор к космодрому даже и не подступится. Это вопрос не философский или идеологический, а исключительно деловой и хозяйственный. К сожалению, организаторы советской экономики этого не понимали или не придавали этому должного значения, что и внесло свою лепту в её погибель.

Когда-то публика свято уверовала в блага частной собственности, потому что непосредственно наблюдаемая хозяйственная деятельность такова, что в ней лучше всего справляется частник и оптимально мелкое предприятие. Это общепит, розничная торговля, оказание бытовых услуг населению – с этим ведь мы повседневно сталкиваемся. Поверхностный наблюдатель видит шустрого, улыбчивого частника и делает вывод: вот что значит на себя работает! Вот и нужно всех и везде сделать частниками. Не то что в совке, когда неопрятную ленивую официантку не дождёшься – не докличешься. Отсюда вывод: приватизация – путь к успеху. Хотя вообще-то оконная мастерская или придорожная харчевня никакой приватизации не подвергались: они родились как частные мелкие бизнесы, но это – детали. Вот такими соками питается широчайше распространённая иллюзия универсальной предпочтительности частника.

Тут сказалась свойственная русской интеллигенции любовь к простым мыслям и отвержение всего сложного. Это и помогло в своё время убедить народ в благах приватизации. Пора бы наконец сбросить с себя этот липкий умственный морок.

Сажайте яблони, друзья!

Яблок в этом году – сила. Уж и не вспомню, когда столько было. В давние-то времена по осени над нашим подмосковным посёлком стоял густой яблочный дух. А вдоль шоссе плотно сидели на вынесенных из домов раскладных рыболовных скамеечках старушки с вёдрами антоновки. Это вообще редкое по теперешним временам яблоко – настоящая антоновка. Помню, в 90-х годах итальянские агрономы, с которыми я работала, восхищённые этим сортом народной селекции, хотели увезти образец для клонирования (яблоня – не овечка Долли, она клонируется вполне промышленным образом уж лет сорок), но не знаю, увезли или нет.

Сегодня прежнего плотного яблочного духа над посёлком уж нет, потому что яблонь осталось – хорошо, если пятая часть. В 90-е, да и нулевые годы купит состоятельный человек участок с развалюшкой и садом – и первым делом вырубает яблони. Не то чтоб места было мало – участки у нас просторные, а просто чтоб не отсвечивали, чтоб не напоминали о проклятом прошлом, которое хочется растоптать и забыть. Вроде как Лопахин рубит вишнёвый сад. Бунин, не любивший эту пьесу, издевался: «Зачем он рубит сад, фабрику что ли строить?». В этом что-то символическое – в вырубке вишнёвого сада. «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног».

Так и с яблонями. Они ощущались как прошлое. А настоящее – это раскатанный, словно ковёр, газон. Газон, только газон, как во всех цивилизованных странах, никаких грядок, никаких яблонь, фу, какая гадость, какой совок.

В яблоне есть что-то таинственное, символическое. Недаром она была древом познания добра и зла. Когда люди верят в будущее и хотят строить и созидать – они сажают яблони. Когда не верят – вырубают.

Когда лозунгом стало «Живи сегодня!» – мы перестали сажать яблони. Зачем? Гораздо легче купить, а ждать придётся три, а то и пять лет. Что там будет через пять лет? Да и привезут нам эти яблоки из Польши или даже из Китая или Латинской Америки. Это совки, не ведавшие прогресса, корячились.

Символическое убийство яблонь – вырубили яблони у Большого театра.

А вот громадный послевоенный созидательный порыв сопровождался повсеместной посадкой яблонь – вокруг школ, детских садов, во дворах новых жилых домов, да просто на пустырях. Мне рассказывала одна пенсионерка, в прошлом учительница начальной школы: когда она училась после войны в провинциальном педучилище, их всерьёз обучали садоводству. Когда я пришла в первый класс в Егорьевске, нам сразу же втащили в класс огромную двуручную корзину с яблоками из школьного сада. А потом мы читали книжку замечательной детской писательницы Любови Воронковой «Алтайская повесть» – как школьники развели сад на Алтае, где прежде яблони не росли.

В советском фильме про архитекторов «Верой и правдой» есть эпизод: архитектору, который проектировал одну из высоток, звонит сам Сталин, хвалит проект и советует посадить вокруг здания яблони. Не случайно вдоль аллеи МГУ – яблони.

«Утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести». Почему именно яблони? Вероятно, как символ красоты и созидания.

И возле заводов сажали яблони. В 80-х годах на территории Криворожского металлургического комбината я видела ни много ни мало – яблоневый сад. Тут тоже символ – соединение технического прогресса и природы, красоты. В посадке яблонь есть что-то сакральное. Это символ творчества: посадить, ухаживать, вырастить – и собирать плоды. Даже временная отдалённость посадки от сбора фруктов – тоже некий символ. В Азбуке Льва Толстого есть притча. Старик сажал яблони. Зачем? Ведь он не доживёт до яблок. «Другие съедят, мне спасибо скажут».

В яблоне удивительным образом соединяется хозяйственная польза и украшение земли.

Наши северные яблоки содержат больше витамина С, чем южные. Они богаче железом и другими ценными элементами. Но хранятся они хуже южных: кожица тоньше. Потому хранилища насущно нужны – с контролируемой атмосферой.

Вероятно, яблоня воплощала мечту о городе-саде (помните, у Маяковского: «Через четыре года здесь будет город-сад»). Идея города-сада – живучая, потому что верная. Человечеству ничего не известно прекраснее и привлекательнее сада: недаром рай представлялся людям как сад – с тех пор ничего в существе не изменилось.

И вот сегодня я вижу садовую новизну. В нашем посёлке стали не рубить, а сажать яблони – новых сортов, иногда колоновидные, вроде тех, что недавно показали по телевизору в передаче об институте садоводства. Сажают вполне обеспеченные люди, не от бедности сажают. А от чего? Они и сами не могут объяснить, но, видно, иными ветрами повеяло: хочется окорениться, жить здесь, детей-внуков растить. Ещё звучат заполошные интеллигентские вопли: «Уезжать! Спасаться! Вывозить детей!», а люди уже сажают яблони. Жизненная атмосфера меняется.

Выращивание плодов земли – дело богоугодное, выходящее за рамки утилитарной пользы. Недаром Христос называл себя лозой, а Отца своего – виноградарем. Кстати, моя дочка, вернувшаяся из Крыма, рассказывает: повсюду насажены молодые виноградники.

Ну, а где виноград не растёт – спешите сажать яблони.

Сделано в России. Мы можем научиться делать всё, что нужно, если не будет соблазна взять и купить

На одной из выставок в Экспоцентре «Собственная торговая марка» были представлены предприятия, готовые производить товары под маркой заказчика. Нынче это обычная практика: те «фирменные» товары, снабжённые авторитетными марками, которые мы любим и ценим, производятся на самых разных предприятиях, совершенно не принадлежащих владельцу марки. Конкурирующие марки сплошь и рядом делаются в одном цеху по очереди, не говоря уж о том, что комплектующие у них одни и те же. Фабрики-изготовители остаются в безвестности, да им и не нужна известность: затраты на рекламу и продвижение товара лежат на владельце марки. В профессиональных кругах даже сложилось забавное терминологическое разграничение: «производителем» называется тот, кто заказывает товар под своим брендом на фабрике, а сама фабрика именуется «изготовителем». Хозяйки часто спорят, какое растительное масло или фруктовый сок лучше, не ведая, что их буквальным образом «из одной бочки наливают». Таково невинное жульничество современной экономики.

Но это всё присказка. А сказка такая: на выставке практически не было иностранных производителей. Это и впрямь сказка! Ну разве что парочка китайцев, парочка турок, один итальянец. Погоды они не делали. Сегодня на московской выставке правят бал российские и белорусские фабрики. Это наинормальнейшая норма, что в России больше всего представлены именно российские производители, но мы настолько отвыкли от нормы и притерпелись к извращению, что норма ощущается как повод для радости и едва не патриотической гордости.

Что производство ширпотреба тронулось в рост – ничего загадочного нет. Низкий рубль делает производство выгодным, т. к. купить за границей – слишком дорого. Но насколько же узок круг этих производителей: бытовая химия, «пищёвка», косметика, разные щёточки-мочалочки. Это то, что можно сделать на наличной производственной базе, в основе ещё советской. Специальные синтетические ткани для уборки, которые могли бы меня заинтересовать, – в России не производятся. Этого не сделаешь на коленке: это большое сначала химическое, потом текстильное производство. В Южной Корее, которая является лидером по производству синтетических тканей, полиэфирные гранулы производят государственные корпорации, а уж на этапе обработки нити, ближе к концу технологической цепочки, подключаются частники.

Частник никогда не возьмётся за такое большое дело: это окупится не в этой жизни. Мало того, частнику нужна промышленная инфраструктура, которую он сам никогда не создаст. Об этом говорил нобелевский лауреат по экономике Джеффри Сакс в книжке «Конец бедности». Он наконец открыл, что рынок сам по себе никогда не приведёт к развитию бедных стран: государство должно создать инфраструктурный скелет экономики.

Чего ещё не хватает отечественным промышленникам – это доступа к кредитным ресурсам. Борьба с инфляцией оказывается одновременно борьбой со всякой деятельностью. Но желание производить, видимо, в натуре человека: чуть приоткрылось «окно возможностей» – тут же пошла промышленная движуха.

Можем ли мы снабжать себя всем, что требуется, по крайней мере, в обиходе? Уверена: можем. Нас пугают, что слишком мал рынок, и товары, производимые здесь, окажутся очень дорогими. Неконкурентоспособными. (Впрочем, почему мы должны конкурировать со всем миром на собственной территории – это большой вопрос.) Есть мнение, что разработка, положим, бытовой техники оправдана при рынке от 300 млн. населения. А почему бы нам не начать выпускать пускай дорогую, но крепкую, долгоживущую технику? Это будет ассиметричный ответ конкурентам.

В любом случае, если мы не разговорно, а подлинно желаем развивать собственную промышленность, необходимо закрывать импорт тех товаров, которые мы производим внутри страны. Если этого не будет – ничего не получится. Ровно 200 лет назад немец Фридрих Лист установил: ограничение внешней конкуренции приводит к усилению конкуренции внутренней и соответственно – к развитию. Предлагаю Минэкономразвития торжественно отметить двухсотлетие этой совершенно верной и напрочь забытой мысли.

Свою правоту она доказала на примере нашего сельского хозяйства: стоило ввести контрсанкции, как дело пошло не в пример бойчее прежнего.

Надо наконец признать, что именно полная неконтролируемая открытость нашего рынка привела к самоликвидации нашей промышленности. Об этом политкорректно помалкивают, но это так.

Сейчас религиозная вера в блага всеобщей открытости начинает сходить на нет. Растёт понимание, что СССР никогда не стал бы второй промышленной державой мира, не закрывшись от других стран экономически. Да, индустриализация началась на импортном оборудовании, этот импорт был огромен, до 1/3 всего мирового импорта промышленного оборудования, но он был контролируемым, и цель была – научиться самим производить машины. И это было достигнуто.

Уверена: мы можем научиться делать всё, что нужно, если не будет соблазна взять и купить. А без собственного производства мы так и останемся в постыдной зависимости от цены нефти.

Перемалывание ресурсов планеты, или Вечные вещи и новое средневековье

Современный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки.

Читаю на сайте «Завтра» статью А. Фефелова «Вечные вещи»: «…доминирующий в развитых странах тип производства и потребления является расточительством, непозволительной роскошью для планеты и ведет к экологическому коллапсу». При новой индустриализации, – считает автор, – Россия могла бы начать делать «вечные» вещи, чей срок службы сопоставим с человеческой жизнью. К тому же ремонтопригодные.

Мысль очень правильная. Современный вещный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки. В Японии уже есть целый остров, сделанный из мусора; у нас в Подмосковье – скромнее: всего лишь горнолыжный склон «Лисья Гора» – тоже из мусора. Считается экологически ответственным поведением сортировать отходы, но никто не смеет предложить просто меньше их производить, т. е. делать вещи, которые не превращаются в мусор за несколько месяцев.

Когда-то так и было: люди делали «пожизненные» вещи. Я очень люблю бывать в сохранившихся кое-где средневековых городках, наполненных такими вещами: итальянском Орвьето, чешском Крумлове. Тогда не было идеи прогресса, и людям казалось, что жизнь будет вечно такая, как теперь, и бабкиным горшком ещё попользуется внучка, сидя за сработанным дедом столом.

Первые поколения машинной техники делали, исходя из той же идеи вечности. В нашей семье жила зингеровская дореволюционная швейная машинка, прабабкина, с тонкой талией и золой росписью, и шила за милую душу. На егорьевском меланжевом комбинате ещё в 60-е годы сохранялись и работали английские станки, установленные вскоре после отмены крепостного права.

В Егорьевске я застала старинные школьные парты; в Москве таких уже не было. С наклонной столешницей, дыркой для чернильницы, поднимающейся крышкой, со скамейкой, жёстко соединённой со столом. Парты были из цельного дерева, покрашенные коричневой масляной краской, а столешница была зелёная. Это было чудесное изобретение, впоследствии забытое: они создавали принудительно правильную посадку при занятиях. Сидеть криво на них было технически невозможно, даже для ног была специальная планочка. И в институте мне повезло: там, в здании XVIII века, сохранились длинные-предлинные столы, выкрашенные чёрной краской, а за ними – длинные-длинные, в целый ряд узкие скамейки; так что я понимаю, что значило ныне ставшее условностью выражение «на студенческой скамье». Возможно, скамейки так и жили тут с XVIII века. А что им сделается? Это современная мебель разваливается «от взгляда», как выражалась моя давняя компаньонка.

Можно ли делать «вечные» вещи? Технически – разумеется. Но чтобы такие вещи стали нормой, потребуется совершить ни много ни мало – революцию. В наименьшей степени промышленную: современная промышленность способна производить любые вещи. Совершить потребуется – социальную, культурную революцию. Быть может, религиозную реформацию.

Современный капитализм заточен на получение прибыли от сбыта мириадам потребителей. Только непрерывность этого процесса обеспечивает вращение колёс капитализма. А чтобы это происходило, нужно как минимум две вещи: 1) чтобы потребитель непрерывно жаждал новых покупок и 2) чтобы себестоимость товаров была как можно ниже. Для первого используется система оболванивания населения через систему образования, СМИ и тотальную рекламу, что превращает взрослых людей в психологических дошколят, непрерывно жаждущих новых игрушек и не имеющих никаких интересов кроме тех, которые полезны хозяевам жизни. Они, хозяева, научились формировать желания, потребности, чувства.

А чтоб вещи были дешевле, постоянно «рубят косты», выражаясь профессиональным жаргоном, т. е., непрерывно понижают себестоимость. Что в результате получается товар, живущий «от пятницы до субботы» – оно и лучше: развалится – новый купят.

А теперь вообразите: все товары – долгоживущие. Притом дорогие. Купил холодильник – и на 40 лет свободен. А диван и покупать не надо: от деда остался. И чем же будет жив человек? Тот, что вот ещё вчера жил шопингом единым? О чём он будет думать, мечтать? В чём соревноваться с ближним своим? Потребуется какая-то иная шкала достижений. Сегодня её нет. Сегодня соревнуются в уровне потребления: кто смартфонами меряется, кто дизайном виллы, но площадка одна – потребительская.

Средневековый человек искал спасения для будущей жизни, которая казалась ему единственно подлинной. А жизнь нынешняя – лишь подступом к той. Сегодняшний человек в будущую жизнь верит слабо, потому стремится повеселее и позабористей пожить в настоящей. Чтобы вернуться к долгоживущим вещам, человечеству придётся поднять глаза от корыта и вновь научиться глядеть в небо. Это трудно.

Можно ли провести такую революцию «в отдельно взятой стране»? Не отгородившись от стран безудержного потребительства – нельзя. Потребительство легко, оно базируется на худших сторонах человека, потому всегда будет соблазнительно.

Но перспектива – за долгоживущими вещами и за непотребительскими ценностями. Если человечеству суждено выжить, его ждёт новое средневековье, в котором именно так и будет.

Часть 3

Высшее образование и трудовое одичание

Высшее образование и трудовое одичание. Сегодня школа учит невесть чему невесть для какой цели

Когда-то давным-давно знаменитый филолог и лингвист академик Л. В. Щерба сказал: не люблю спорить и опровергать, потому что убедительное изложение своих мыслей само по себе опровергает иные точки зрения.

Я тоже не люблю спорить и стараюсь этого не делать: мне очень близко базовое положение НЛП, гласящее, что у каждого своя картина мира. В результате споров (политических, идеологических, особенно в формате телевизионного ток-шоу) полемисты только матереют, костенеют и коснеют в своих убеждениях. Цель их – достижение победы и посрамление оппонента, а вовсе не «установление истины по делу», выражаясь юридическим слогом. В наше время, к сожалению, люди вообще прискорбно равнодушны к истине, но это отдельная увлекательная тема, не буду её касаться. Словом, я не люблю кого-либо переубеждать. Переубеждает человека обычно жизнь и новый собственный опыт.

Но редактор «Завтра» прислал мне ссылку на статью профессора МГУ Юрия Ожигова «Почему рабочему необходимо высшее образование», а потом ещё и интересное письмо бывшего руководителя важного КБ, и мне показалось, что мне следует что-то по этому поводу написать.

Прежде всего, я абсолютно понимаю и уважаю приверженность автора высшему образованию, которое он почитает абсолютным и непререкаемым благом. Это типичная, нормальная и абсолютно понятная позиция работника высшей школы. Я тоже хотела бы, чтобы как можно больше людей (оптимально – все люди без исключения) покупали мой товар. Я, как и профессор, считаю, что мой товар всем без исключения полезен и благотворен. Товары у нас с профессором разные, а подход один. И точно так же, как я не могу быть объективной в оценке пользы, приносимой моим товаром, так и работник высшей школы не может быть экспертом в вопросе о ценности высшего образования. Поскольку мы оба – заинтересованные продавцы.

Взвешенное мнение о наробразе могут иметь пользователи результатов его деятельности. То есть руководители, которые нанимают и организуют труд тех, кого этот самый наробраз выучил. Они же должны сформулировать задачи образования. Я думаю, что задачи перед наробразом (школой всех степеней) должны ставить НЕ работники наробраза, сколь бы опытны и заслуженны они ни были. Заказ на образование должен прийти от промышленности, сельского хозяйства, строительства, науки, культуры и прочих сфер практической деятельности. Авторитетные бизнесмены, чиновники и другие опытные практические работники должны сформулировать ЗАКАЗ на образование. Иными словами: какой именно человек, наделённый какими умениями и навыками и вообще какими качествами им нужен.

Это напрямую зависит от тех задач, которые стоят перед страной и которые ставит политическое руководство. Пока тут нет ничего внятного и определённого. К какой роли мы стремимся: передовой индустриальной державы или сырьевого придатка? Это главный вопрос. Нынешняя система образования ориентирована скорее на роль сырьевого придатка. Есть более частные вопросы. Например, зачем нам нужна Болонская система? Говорят: чтобы наши дипломы признавались на Западе. Тогда следующий вопрос: мы стремимся, чтобы наши специалисты оставались работать в стране или уезжали? Без ответа на главные вопросы обсуждение деталей совершенно второстепенных, вроде ЕГЭ, абсолютно бесполезно. Вот когда будет осознано, какого рода работники нам нужны – вот тогда можно дать задание наробразу. А наробраз должен, получив это задание, найти способы его выполнить.

Тут нет ничего обидного. Военные не принимают решение, когда и против кого воевать – это дело политического руководства. Вовсе не дипломаты, а опять-таки политическое руководство решает, с кем дружить, а с кем нет. А люди этих двух почтенных специальностей решают только вопрос: как? Хватит с них и этого.

Сегодня система образования – бесцельна. Школа учит невесть чему невесть для какой цели. Теперь объявлено: школа не должна натаскивать на ЕГЭ. Тогда благоволите объяснить: а что она должна делать? Мне кажется, в высшей степени резонным, что всё больше детей переходят на так называемое домашнее обучение, индивидуальный план или что-то в этом роде, т. е. попросту уходят из школы, не желая терять время на бесцельное переливание из пустого в порожнее. Школа всех ступеней, похоже, существует не для какой-то осознанной цели, а просто потому, что в благоустроенном государстве её полагается иметь. В вузы большинство молодых людей отправляется ради продления счастливого детства, отмазки от армии, потому что родители велят, потому что все так делают, потому что надо же куда-то идти, а работы всё равно не найдёшь да и неохота, потому что вдруг в самом деле это для чего-то нужно. Кажется, я перечислила основные мотивы. Для иногородних ещё есть такая причина: это легальный способ проживания в большом городе для обделывания своих делишек. Большинство поступает в гуманитарные (чаще всего экономические и юридические) заведения, которых повсюду развелось без счёта. Все без исключения мои сотрудники – с высшим образованием. Меня лично и дипломы не интересуют, но знаю, что они в большинстве закончили что-то самоделочное, чаще экономическое, просто чтоб иметь диплом и быть «не хуже людей».

Я возвела напраслину на нашу молодёжь? Они идут, чтобы учиться? Мне кажется, два выразительных факта совершенно зачёркивают это прекраснодушное предположение.

Факт 1. Постоянная, повседневная, массовая, почти безальтернативная закупка курсовиков, дипломов, диссертаций и прочих работ, которые желающий учиться выполняет сам. Купить курсовик – это всё равно как если бы начинающая швея вместо того, чтоб шить, пошла на рынок да и купила готовый халат или рубаху. Если она так делает – значит умение шить в её жизненные планы не входит. Как не входит в жизненные планы школяров чему-то там учиться. Купить, скачать, заказать, со скидкой, три по цене двух – этим полнится интернет. Стоит раз поинтересоваться – не отпишешься. Это, по моим прикидкам, вполне объёмный бизнес. Желай школяры учиться – его бы не существовало.

Факт 2. Студенты массовым порядком работают. Многих это даже умиляет. Меж тем, если он работает, то это означает, что он не учится. Он просто спихивает кое-как зачёты и курсовики. Если работа не является частью учебного плана или не происходит на каникулах, то она учению во вред. При этом господствует мнение, что начинать работать надо как можно раньше, не работавших не принимают в приличные места, надо копить строчки в резюме. Скорее всего, так и есть: не принимают. Это значит, что работодатели вообще не придают никакого значения учёбе, их интересует одно: где и в чём кое-как наблатыкался соискатель места.

Конечно, есть учебные заведения, куда трудно поступить, и где люди скорее учатся, чем отбывают нумер. Это всем известные высокорейтинговые вузы. Их десяток на всю страну, ну два десятка по снисходительному счёту. Вот они и должны быть вузами, а остальные – народными университетами культуры. Сейчас они – просто пункты передержки молодняка и легальной его отмазки от армии.

Но в полной мере от жизни не отмажешься: не каждому удаётся засесть в офис, многим приходится работать какую-то подлинную, не фиктивную работу. Делают они её плохо, криво, неумело, что вполне естественно: не учились же.

В статье «Системные неумехи», с которой и началось это обсуждение, я рассказала о таких горемыках, с которыми столкнула судьба: они делали мне простейшие стеллажи для книг. Расскажу о завершении этой истории. Замерщик куда-то слился: официальная версия – заболел. После некоторого препирательства прибыл на место начальник, который, по его словам, «занимается шкафами» … 15 лет. Я тут же спросила, где он учился, оказалось – он культуролог. С ним был сотрудник, который отрекомендовался архитектором, изучавшим сопромат. Про сопромат он сам рассказал, видимо, для солидности. Я не знаю, учит ли этому сопромат, но доски они использовали недосушенные, что привело к некоторой волнистости. Знаток сопромата пояснил, что так и должно быть, т. к. когда встанут книги, нагрузки как-то волшебно распределятся и… дальше я не поняла. Потом они уехали и обещали в следующий раз привезти надставки для стоек, которые оказались короче нужного по причине неправильного замера. И то сказать: слившийся замерщик орудовал не портновским сантиметром или старорежимной рулеткой, а лазерным прибором. Не знаю уж, кто он по образованию (замерщик, естественно, а не прибор), но стойки оказались на 20 см короче нужной длины. Прошло ещё дней десять, в течение которых мы с начальником находились в оживлённой переписке. Наконец явились ещё двое – весёлый блондин с рыжей бородкой и угрюмый брюнет – ассистент блондина. Они были до зубов вооружены разной техникой, названия которой я не знаю даже отдалённо. Работники очень культурные: привезли с собой сменную обувь и даже пылесос, чтобы убрать за собой опилки и иную грязь. Блондин был в щегольском комбинезоне стального цвета.

Начали монтировать. И тут стало ясно, что ремесла они не знают. Это же видно по тому, как берётся человек за дело, сколько он совершает лишних и пустых движений. Словом, делали они не как мастера, а как простые мужики, взявшиеся за в общем-то несложное дело у себя дома. Прилаживали долго, наконец приладили. Пока стоит. Работа заняла 2 месяца и 4 дня. «Вот высшего образования достойные плоды», – сказал бы Фонвизин, живи он в наши дни.

Гораздо умнее и полезнее для всех было бы, если б эти парни, а также тысячи им подобных получили после 8-го класса какую-то внятную профессию. Научились чему-нибудь. Научившись – они стали бы уважать своё дело и, возможно, даже любить. Потому что человек любит то, что умеет, что получается, ему хочется повторить собственный успех, он ощущает себя умельцем, знатоком, его самооценка повышается. Захочется ему потом ещё чему-то поучиться – никакие возможности для него не закрыты. Но большинству не нужна культурология с сопроматом – оно захочет совершенствоваться в собственной специальности. Такие люди, имеющиеся во множестве – это подлинный показатель умелости народа. То, что сейчас всё делают роботы, – это инфантильный миф. Роботы хороши на массовом производстве, а работы бывают всякие.

Образование нужно в тех количествах и такой направленности, чтобы это было полезно и народному хозяйству, и самому работнику. Всё излишнее вредно – это ещё латинская пословица: Omne nimium nocet. Поверхностное, да просто имитативное высшее образование – дело не просто пустое – вредное. Оно не даёт никакого ремесла, а только внушает пустопорожние претензии и неопределённое раздражение на мир, который эти претензии не удовлетворяет. А получить подлинное высшее образование, по моим наблюдениям, способно максимум процентов десять населения. Эти люди его непременно получат. И будет даже лучше, если они его получат после того, как приобретут какую-то конкретную специальность рабочего или техника. А кому оно не нужно – останутся рабочими или техниками.

Профессор утверждает, что рабочим нужно высшее образование? Ну вот те (немногие) рабочие, которым оно нужно – его и получат. Притом гораздо более осмысленным образом. А кому не нужно – будут просто совершенствоваться в своей специальности. Главное, чтобы они были умельцами, уважающими свой труд. Сегодня таких днём с огнём не сыщешь.

Что касается творчества, то это вообще тонкая материя. От образования она точно не зависит. Можно закончить что угодно, в том числе т. н. «творческий» вуз, и не быть творцом, а можно – наоборот. Как многознание уму не научает, что знал ещё Гераклит, так и творчеству оно научает в ещё меньшей степени.

Кстати, история, рассказанная профессором, про рабочих и Королёва, если что и доказывает, то только то, что отсутствие высшего образования – не помеха мастерству. Не помеха оно и тому, что профессор называет творчеством. Ведь рабочие – герои этого рассказа – наверняка не имели высшего образования: тогда ещё не закружилась современная вакханалия и не утвердилось то, что иначе, как социальным развратом не назовёшь, когда мест в вузах почти столько же, сколько выпускников школ. (Напомню на всякий случай рассказанную профессором историю: «Сергей Королев запускал очередной спутник. Сроки поджимали, а документацию сделать не успели. Чертежей нет! А спутник надо сделать и запустить. Он пошел к рабочим. Так и так, говорит. Надо делать без чертежей. Я надеюсь на вашу рабочую совесть. И они сделали, и он полетел и сделал все, что должен был! Эти рабочие не были исполнителями, они были творцами».)

Сегодня сотрудник и бывший однокурсник моего мужа по физтеху, один из руководителей в том самом королёвском НПО «Энергия», вытаскивает с глубокой пенсии тех давних мастеров, которые руками умеют то, что нынешние давно разучились. Вернее, чему не научились. Им было некогда: они получали высшее образование. Кстати, о «творчестве» исполнителей в изготовлении изделия наш друг думает не иначе, как с содроганием. «Творчество», да ещё вкупе с почти полным упразднением военной приёмки, приводит к тому, что спутники начали падать, как звёзды в августе. Так что с «творчеством» поаккуратнее бы… Мастерства и умения хотелось бы побольше.

Любопытно, что век назад стояла та же проблема. Даже удивительно, насколько похожа наша ситуация на то, что было перед революцией. После отмены крепостного права уровень общей умелости народа не возрос, а прискорбно упал. Об этом пишет знаменитый тогда публицист Михаил Меньшиков, сам выросший в псковской деревне и знающий дело изнутри. Мне хочется привести пространную выписку из его статьи с выразительным заглавием «Трудовое одичание». Статья написана в 1907 г. и вошла в сборник «Письма к русской нации».

«Кончая школу, ученик выходит из нее глубоким варваром во всем, что касается умения жить нравственно, красиво и производительно. Специальных школ у нас поразительно мало, что же касается «общего» образования, то оно на верхах и в низах приготовляет белоручек, не умеющих заработать и фунта хлеба.

У нас не оценивают глубоко просветительского значения ручного, черного труда, а между тем оно громадно. Работая физически, вы ежеминутно имеете дело с материалом, то есть с материей природы и со всеми силами, заложенными в материю, со всеми ее законами, не перестающими действовать ни на одно мгновение. Не сводя глаз с материала и со своих инструментов, ощупывая собственными руками и взвешивая все изменения собственным мозгом, крестьянин проходил серьезнейшую школу природоведения. О свойствах материи и природы вообще он имел более живое представление, чем иной профессор, знакомящийся с материей из книжных формул. Я не говорю, что это просвещение было законченным, но что оно в зачаточности своей было непоколебимо твердо поставлено – это для меня бесспорно.

Теперь не только помещики, но и сам народ начинает жаловаться, что деревенская молодежь ничего не знает. Ни топором, ни сохой, ни косой, ни граблями, ни на верстаке, ни в поле, ни на крыше, ни в огороде. Парень дюжий, а что в нем толку, если он ничего не умеет. На вопрос, что же он знает, нанимающемуся рабочему приходится отвечать, что он знает… грамоту. А нанимателю нужно потолки выбелить, стены оштукатурить, плиту поправить, хлеба вымолотить – все вещи, для которых грамота ни к чему.

«Ступай, – уныло говорит наниматель, – я сам, братец, грамотный, да вот беда: не умею навоз вывезти».

По провинции стон стоит от недостатка плотников, столяров, маляров, кузнецов, слесарей, кровельщиков, швецов, бондарей, гончаров, сапожников и вообще всякой мастеровщины. Нет умелых работников, способных вспахать поле, скосить луг и т. п. За деревенскими нуждами крестьянам приходится ездить в города и там разыскивать умелых людей. Подковать лошадь – и то нужно ехать десятки верст. На что же это похоже?»

На наши дни похоже, Михаил Осипович. Прискорбно похоже на наши дни.

Чтобы стричь – надо уметь стричь, а не быть искусствоведом. Чтобы уметь починить или смонтировать водопровод – надо быть водопроводчиком и больше никем. Не требуется быть теоретиком гидравлики или иным каким мудрецом. Мудрец здесь не просто излишен – он вреден. Потому что практический работник – это не недоделанный теоретик, это просто – другое. Квалифицированный рабочий – это вовсе не недоделанный техник, а техник, в свою очередь, вовсе не полуфабрикат инженера. Точно так же инженер – это не недоумок, которому не повезло стать профессором. Это отдельные ТИПЫ КВАЛИФИКАЦИИ. Квалификация может быть высокой и низкой, т. е. может быть умелый рабочий и косорукий неумеха, как может быть хороший, толковый инженер и инженер тупой и никчёмный. Но никоим образом нельзя сказать, что инженер – квалифицированнее рабочего. У каждого своя квалификация. Как рабочий не может делать инженерскую работу, так и наоборот – инженер рабочую.

Филолог совершенно не обязательно практический знаток языков, а изучение теорграмматики и истории лингвистических учений (есть и такой предмет) ни на йоту не приблизит к практическому умению переводить или преподавать язык. В старину языки преподавали гувернантки и девушки, имеющие квалификацию, «домашние учительницы» – и результаты были не хуже нынешних, когда то же самое делают иной раз и кандидаты наук. А всё потому, что для практического дела нужен человек, обученный этому делу, и больше ничего. Такая простая идея. Обидно даже, насколько простая.

Представление о том, что чем больше образования, тем лучше – заскорузлая и чрезвычайно отсталая чепуха. Она родилась тогда, когда образованных людей катастрофически не хватало и казалось: чем больше – тем лучше. Это вроде поговорки «кашу маслом не испортишь». Когда-то масло было ценностью и редкостью для простого человека, вот ему и казалось, что чем больше его положить в кашу – тем лучше будет. Казалось так, потому что никто этого масла вдоволь не ел. А дорвались до масла – тут тебе и холестерин, и диеты, и всё прочее. Оказывается, маслом можно очень даже испортить и кашу, и собственное здоровье. Ровно такая же история и с образованием. Просто, как говорится, один в один.

Американские кадровики, кстати сказать, хорошо понимают, что «переобразованные» (overeducated, overqualified) – делу во вред, поэтому уровень образования, требуемый для той или иной позиции, ограничивается и сверху, и снизу.

Многие мои знакомые приходят в ужас: «Как же так – не нужно высшее образование? Вы хотите закрыть нашей молодёжи доступ к культуре, к знаниям…». Вовсе нет! Пускай осваивают культуру. Пускай читают книжки, а не только ЖЖ, ходят в музеи, а не только сидят «ВКонтакте», пускай, наконец, записываются в народные университеты культуры. Я обеими руками – за.

Только вот дипломов не надо выдавать, формируя тем самым ложное самовосприятие. Не объявляем же мы астрономом и не выдаём диплома парню, почитавшему кое-что о звёздах и даже сходившему пару раз в планетарий.

Об образовании надо думать и говорить. Хорошо бы «Завтра» завело специальную рубрику на эту тему. Мне кажется, образование – это и есть то самое «главное звено», потянув за которое, можно вытащить всю цепь. Из болота вытащить. Тут нужен взгляд прямой и трезвый. Надо отрешиться от предрассудков и «мамашкинских» эмоций: ах-ах, как же деточка вдруг окажется без высшего образования, хотя бы подзаборно-политологического! А как можно смягчить неприятность – об этом в следующий раз.

Азиатский обмен, или Почему мы не интересны другим народам

Не кириллица, а мы, русские, Россия не интересны другим народам.

В Киргизии и – ещё раньше – в Казахстане решили перейти с кириллицы на латиницу. Тут требуется подготовительная работа, но направление движения – обозначено.

Ещё раньше на латиницу перешёл Азербайджан – ради унификации с Турцией.

Эксперт «Завтра» Татьяна Миронова считает: «Кириллический алфавит – более совершенный по сравнению с латинским. В нём больше букв для мягких, свистящих, шипящих звуков. Всё это способствует выражению специфики тюркских казахского и киргизского языков». Я не думаю, чтобы кириллица обладала какими-то особыми свойствами и преимуществами. Любую письменность можно приспособить под любой язык: сколько придумано разных надстрочных и подстрочных значков, а не хватит – можно и новые изобрести. Сама кириллица – это приспособленный греческий алфавит. В ходе употребления она обмялась, потеряла ряд чисто греческих букв, пережила орфографическую реформу (даже, можно сказать, две) и приспособилась ещё лучше.

Письменность – лишь одежда языка, а настоящее его «тело» – это речь устная, звучащая. Такова научная точка зрения, в отличие от житейской, согласно которой более важной и авторитетной ощущается речь письменная.

Но и одежда – важная вещь, и она о многом говорит. Не случайно, меняясь, человек непременно меняет и стиль одежды. Ломая через колено русскую жизнь, Пётр I настаивал на новом внешнем облике дворянства. Казалось бы, какая разница, как кто одет: не важно, какого цвета кошка – главное, чтоб ловила мышей. Про кошку, может, и верно, а про одежду – нет. Тут форма активно влияет на содержание. Если женщина никак не может отыскать ту одежду, которая ей подходит, это однозначно свидетельствует о внутреннем неблагополучии, возможно – о кризисе идентичности. Вам это ничего не напоминает в поведении наших среднеазиатских братьев?

А ещё в одежде есть железное правило: одевайся не для той работы, которую имеешь, а для той, которую мечтаешь получить. Вот наши друзья и меняют «прикид» своих языков.

Даже шрифт – и то не безразличная вещь. Пётр ввёл «гражданский шрифт», похожий на латинское начертание. А при Гитлере культивировалось так называемое готическое письмо, докучавшее советским военным переводчикам.

И русский язык когда-то хотели перевести на латиницу – чтобы легче было общаться с западными братьями по классу. Тогда очень культивировался и выдуманный язык эсперанто. Но потом почин наркома Луначарского о переходе на латиницу отложили ввиду того, что и мировая революция тоже отложилась на неопределённый срок. Эта идея запечатлена у Ильфа и Петрова: служащие «Геркулеса» обещают «перевести делопроизводство на латинский алфавит».

Любопытно, что реформа, особенно когда реформаторы оставляют лазейки для старого, не всегда прививается. Перейти на латиницу пробовали под горячую руку и в Татарстане. Но потом не то что отменили, а по факту вернулись к привычному письму на кириллице. В 2005 году в Казани мне показали улицу, где с одной стороны название написано на кириллице, а с другой – на латинице.

Переход на другую графическую систему – дело очень затратное и муторное. Гарантируется неграмотность целого поколения. Дети выучат любую систему, но взрослые будут долгое время читать гораздо медленнее, чем прежде. Им придётся, как малограмотным, снова складывать слова из букв и слогов, а не воспринимать графическую оболочку слова как картинку-иероглиф. Привычность и преемственность – важнейшие свойства письма. Даже орфографическая реформа без перемены графической системы – и то многолетняя травма. Думаю, казахские и киргизские реформаторы это понимают. Понимают, но всё-таки делают. Зачем?

«Письмо – не вешчь, а тень токмо вешчи», – писал Василий Тредиаковский ещё в XVIII веке. Он имел в виду, что первична устная речь, а письмо лишь тень языка звучащего. Но есть в той давней сентенции и иной смысл: письмо – тень важнейших процессов. Смена письма – это тень совсем иных обменов и промен.

Вот об этом бы стоило подумать. Не кириллица, а мы, русские, Россия не интересны другим народам. Мы не несём им никакой вдохновляющей идеи, не говорим всемогущего слова «вперёд». Мы бормочем жёваную либеральную муру, зовём на задворки капитализма, под знамёна, обветшавшие сто лет назад. Из России уж полвека не исходит ничего нового, яркого, способного привлечь другие народы. Наши идеи заёмны и вторичны. Вот тенью чего является переход наших среднеазиатских братьев на иную систему письма.

Какую новую яркую идею могла бы предложить Россия? Мне кажется, это будет (хочется верить) идея антиглобалистской, традиционалистской революции. Новой, справедливой жизни. Тут бы и кириллица кстати пришлась…

Интересно, что придумают в Таджикистане? Ведь их язык – близкий родственник персидского, понятный без специального изучения. Но персидский пользуется арабской вязью, которую принесли арабы-завоеватели, а таджикский – кириллицей. Как-то видела на рынке таджика-торговца сухофруктами, который учил арабские буквы. Я сказала, что тоже их учу, и мне очень трудно. Он чему-то страшно обрадовался и угостил вкусной курагой.

Ломать – не строить? Город, в котором не сохранилось ничего старого, – пуст

Всё-таки существует притяжение мысли! Недавно, проходя в районе Перово меж сохранившимися там пятиэтажками-хрущёвками, я думала: «Как жаль, что их снесут!». Ведь там столько драгоценной среди города зелени, да и вообще там более гуманная, человеческая жизнь, чем возле двадцатиэтажных громадин, где человек теряется, исчезает, словно ничтожная таракашка.

Но – снесут: решение на самом высшем уровне принято.

Что за несчастная судьба у нашего народа – вечно начинать с начала, с нуля. В этом какой-то психологический дефект – в упорном стремлении зачеркнуть прошлое, обнулиться, начать сначала. В этом есть что-то детское: первоклассник вырывает криво написанную страницу, а то и вовсе забрасывает тетрадь за шкаф и начинает – заново, с новой, дивной белизны страницы. Когда-то Маяковский назвал СССР «страной-подростком». Тысячелетняя Россия – и вдруг подросток. Потом, в 90-е, что-то бубнили о молодой российской государственности – опять мы какие-то не взрослые, недоделанные. Зачеркнувшие то, что было до этого. Снос пятиэтажек, которые успешно реконструируют в Германии и в других странах, – из этого ряда.

И вот в редакцию «Завтра» мне написал инженер-строитель с 56-летним стажем – Сергей Иванович Черкасов. Писал он по поводу каких-то моих статей (не о пятиэтажках), но почему-то предложил посмотреть реализованный, и весьма успешный, проект реконструкции одной пятиэтажки в Южном Тушине. Вот оно, притяжение мысли! Осуществил реконструкцию архитектор Алексей Кротов, который в той преображённой пятиэтажке живёт и работает. Мы с моим сыном-строителем, не мешкая, туда отправились.

Мы увидели современный, красивый 8-этажный дом с мансардой, с удобным подъездом, просторными квартирами, лифтом, лоджиями, внутри которого таится старая пятиэтажка. Её не пришлось разбирать, взрывать, вывозить на полигон. При этом стоимость метра жилплощади в преображённой пятиэтажке на треть дешевле, чем в новом панельном монстре, что вырастает на пепелище прошлой жизни. О том, как это реализовано технически, надо написать отдельно и обстоятельно, это я непременно сделаю. Но сейчас я не о технических подробностях – я о принципе.

Город, в котором не сохранилось ничего старого – пуст. Идейно пуст, философски, эмоционально. Его нет. Нельзя каждые пятьдесят лет начинать жизнь сначала, с пустыря. Мы нервно хлопочем о правильной трактовке истории, а история-то она вот, рядом. И «сталинки», и хрущёвки, и дома, построенные (кстати, очень хорошо, солидно и уютно) пленными немцами – всё это история. Снося дома и превращая квартал, а то и целый район в пустыню, мы делаем ровно то, против чего сами и возражаем – убиваем историческую память.

Город не может быть сплошным музеем отгоревшей жизни? Верно, не может. Вот для этого и придумана реконструкция, перестройка. В Германии я видела фахверкерные дома XVIII века, бережно сохранённые, защищённые несколькими слоями разных покрытий. Это подлинно культурные слои. И там живут обычные бюргеры, и вполне довольны, и никто не вякает, что эти дома устарели. Конечно, если вовремя не ремонтировать – развалится всё. Это закон жизни.

Если мы пойдём по пути сноса, то конца-края ему не будет. Уже на очереди стоят «брежневки» 70-х годов, дальше дышат в затылок знаменитые П-44, которых в конце прошлого века наклепали немерено. Ну, и далее по всем пунктам, как говорят в электричках.

От архитектора Кротова я узнала ещё и вот что. Нас бесстыдно обманывают относительно срока жизни пятиэтажек. Помню, ещё в 90-е годы подняли бучу, что-де эти дома строили на двадцать лет, как времянки. Оказывается, такие дома действительно были: так называемые «сносимые серии». Но их уже давно снесли. А те, что остались, строились по так называемой первой категории капитальности – с расчётом на 120 лет, а при хорошем уходе и больше. Но нам упорно внушают, что все резервы исчерпаны, и надо сносить, и только сносить.

Вопрос: зачем внушают? Наши американские друзья говорят: когда непонятно, о чём речь, речь скорее всего о деньгах. Здесь, надо думать, речь о деньгах громадных ДСК, которые должны клепать панели и строить, строить, строить. А для этого им нужно расчистить место. Чтобы воткнуть туда «окна в окна» как можно больше высоченных монстров.

Когда люди из деревенских изб переселялись в пятиэтажки, когда они теряли грядки под окнами, петушиный крик по утрам, резко повысился уровень агрессии и депрессии, подскочила преступность. Многие бабушки от такого переселения просто умирали. Радостно воспринимали переселение жители центральных перенаселённых коммуналок, но не окраинных изб. Сегодня история повторяется – на новом уровне этажности. Пятиэтажка всё-таки оставляет какую-то связь с землёй, а житель двадцатиэтажки зависает в пустоте. Ему страшно. Некоторые от страха бросаются вниз.

Обо всём этом надо серьёзно думать. Дом – это не просто четыре стены. Дом – это метафора самого человека, не случайно в анализе сновидений дом – это представление сновидца о самом себе. Неважное, надо признать, у нас представление.

Из убожества – в престиж

Я обещала подробнее рассказать о реконструкции пятиэтажки, осуществлённой архитектором Алексеем Кротовым в Тушине, по адресу Химкинский бульвар, д.4 – и вот выполняю своё обещание. Впрочем, гораздо лучше об этом уже рассказал сам архитектор на своём сайте.

Если посмотреть на фотографию дома, не зная, что там внутри притаилась пятиэтажка – догадаться об этом невозможно, по крайней мере непрофессионалу. На реконструкцию ушло 9 месяцев, из старых 100 квартир получилось 120, при этом общая площадь увеличилась в 2,2 раза.

Как это сделали? А вот как. Вокруг здания соорудили новый фундамент, на нём построили новый фасад, убрали все перегородки бывшей пятиэтажки, естественно, окна-двери. Всё пространство переформатировали заново. Что осталось? Перекрытия этажей. В «исторической» части здания потолки остались столь же низкими, как и были – это, пожалуй, единственное, на что повлиять нельзя. Впрочем, давно известны дизайнерские решения, позволяющие скрасить этот недостаток, вроде светлых обоев в вертикальную полоску или освещения по стенам, а не на потолке. Всё это в самом деле работает и доступно даже самодеятельным ремонтникам.

Как многие удачные дела, эта реконструкция состоялась благодаря несчастному случаю: в пятиэтажке взорвался бытовой газ, и она была признана аварийной. Жильцов отселили, предоставив им новое жильё, а энтузиастам реконструкции позволили воплотить свой проект в жизнь. Готовый дом видел сам Лужков, бывший тогда мэром Москвы. Рассказывают, что он бегал по этажам, восклицая что-то вроде «Эврика!» – «Нашёл!». И правда ведь нашёл. Было найдено подлинно простое, дешёвое и доступное решение.

Реконструкция пятиэтажек (и не только их) вместо сноса решает множество проблем. Прежде всего, проблему экономии средств: такая жилплощадь примерно на 30 % дешевле вновь возводимой. В высшей степени антикризисное решение! Мало того. Из старых домов можно производить не просто новое, но и престижное жильё. Ведь сегодня всё шире распространяется идея, что престижно жить уж если не в коттедже, то по крайней мере в малоэтажке. В этом смысле 8-этажка, да ещё с модной мансардой – это престижнее стандартной 17-20-этажки.

Стиль-утиль

Мы любим поговорить об экологии, а ведь утилизация разрушенных пятиэтажек – это огромная экологическая проблема. Куда девать обломки прошлой жизни? На бескрайние полигоны в Подмосковье? По уму следовало бы строить заводы по утилизации обломков и извлечению из них металлической арматуры. Технически это возможно, и известно как, но – дорого. Если при расчёте стоимости нового строительства учесть стоимость утилизации старого жилья (что опять-таки по уму следует делать) – цена выйдет и вовсе немереной. А ведь в близкой перспективе маячит снос уже следующих поколений домов: 70-х, 80-х и даже 90-х годов. Будем работать на свалку?

Вообще, изготовление ремонтопригодных вещей – это задача цивилизационного масштаба. Сюда относятся и дома, которые можно перестроить. Когда-то вещи переделывали: я до сих пор помню, что из малоизношенной спины ситцевого халата можно легко сделать наволочку. И мы с мамой в детстве это делали: не по бедности, а просто потому, что это вещь, кто-то потрудился, её сделал, она может ещё послужить – такая была в те времена жизненная философия. Тогда ещё не было нынешних неумолчных разговоров об экологии, а вот экологичное поведение – было.

Современное человечество идёт скорее по противоположному пути – по пути одноразовости: купил – попользовался – выкинул. Известный философ Александр Зиновьев когда-то писал, что метафорой и одновременно идеалом современного человека-потребителя является труба, в которую под большим давлением засасываются разные потребительские товары, а с другого конца они со свистом вылетают на свалку. Так выгодно транснациональным корпорациям, им это требуется, чтобы крутились колёса капитализма. Сегодня среди потребительских товаров, что просвистывают по трубе, находятся и дома. И в ту же самую трубу вылетают ресурсы общества. И происходит это тоже в интересах корпораций – в нашем случае в интересах гигантских домостроительных комбинатов, которые хотят производить свои ЖБИ и строить, строить, строить стандартные дома на расчищенном месте.

Неужто через пятьдесят лет и эти дома сломают и заменят – на что? Неужто на 50-этажные? Нынешние многоэтажки не предназначены для реконструкции. Предназначены они для одного – для извлечения скорой прибыли на растущем рынке: построить и скинуть с рук, словно горячую картофелину. Многие покупали инвестиционные квартиры, чтобы в дальнейшем перепродать. Когда рынок рос, это удавалось, сейчас – дело идёт гораздо хуже, но никто не отказывается от самой идеи подобного строительства.

Меж тем, стандартные квартиры в многоэтажках устарели на корню. Помню, недавно мы заехали к нашему знакомому, купившему «двушку» в Долгопрудном в таком стандартном доме. Ему, старому холостяку, планировка довольно безразлична, но для семьи она абсолютно неудобна. Проектировщики словно живут в 50-х годах, в эпоху коммуналок, когда на кухне лишь готовили, а жили люди по своим комнатам. Ведь до конца советской власти было принято учитывать только площадь комнат – по-видимому, наследие коммуналок. Оттого кухня была самым маленьким помещением, меньше – только санузел. Сегодня, безусловно, надо делать самой большой комнатой кухню-столовую-гостиную, где люди в основном и сидят, а спальни, напротив, годятся и маленькие. Сейчас модны т. н. студии, где всё вместе, в одном помещении. Наверное, это отвечает каким-то потребностям современного человека. Но ведь и семейная квартира становится похожей на студию, просто к ней присоединяются небольшие индивидуальные спаленки. Можно, наверное, делать и помещения-трансформеры, известные ещё конструктивистам без малого сто лет назад. Такие решения могли бы помочь не увеличивать площадь, а разумно её использовать в каждый момент жизни семьи.

«Старым бредит новизна»

Вообще, при всей гигантской строительной индустрии, при всех креативно-инновационных разговорах современные квартиры (даже и в престижных ЖК) производят впечатление чего-то глубоко архаичного, заскорузлого и отсталого. Это вовсе не неизбежный дефект индустриального строительства – это коренится в головах проектировщиков. При внешней авангардности – внутри всё те же старые решения. А лучше б наоборот: снаружи традиционный дом, а внутри – современная трансформируемая квартира. Мне вообще кажется, что большинство народа предпочитает традиционные дома по внешнему облику, вроде сталинских или доходных домов в стиле art nouveau начала прошлого века. Откуда я это взяла? Из наблюдения, что большинство тех, кто заказывает дизайн-проекты интерьера, выбирает т. н. «современную классику» – помесь сталинского ампира с art deco. Реконструируя пятиэтажки, думаю, можно сделать в принципе любой стиль, чтобы граждане могли найти что-то созвучное душе. Хорошо бы разработать разные стили внешней отделки реконструируемых пятиэтажек.

Кстати, эти пятиэтажки часто строились даже и в центре, в зоне исторической застройки, например, в Замоскворечье. Как хорошо было бы «одеть» их в оболочку, имитирующую историческую застройку. Имитация – плохое слово? Ну, найдите хорошее: «органически вписывающееся в историческую среду», например.

Одна из болезненных проблем реконструкции – куда выселять людей? Архитектор Кротов разработал такую идею. До начала всех работ в торце пятиэтажки строится «башня» в одни подъезд, куда и переселяются жители. Они остаются в своём районе, что всегда составляло желание большинства, их не отправляют на выселки – в Новую Москву, поближе к Калуге. А дальше пятиэтажка реконструируется, на что требуется меньше года – и можно въезжать назад или оставаться на прежнем месте – кто как пожелает. Мне кажется, это просто и остроумно.

Конечно, надо работать не с отдельными пятиэтажками, а с целыми районами. Архитектор Кротов разработал отличный проект, в котором участвуют три параллельно стоящие пятиэтажки. Серединная сносится, из её фундамента и подвала делается подземная парковка, которая поднимается над землёй на один этаж. Это сооружение покрывается землёй, травой, на нём устраивается детская или спортивная площадка. А крайние пятиэтажки реконструируются, превращаясь в девятиэтажные престижные дома.

Можно ли реконструировать без выселения? Такой опыт тоже есть: так переделывались пятиэтажки из силикатного кирпича. Но это сложно и хлопотно. И в несколько раз дольше. И жильцам придётся несколько лет терпеть пыль, грохот строительной техники, грязь вокруг – не позавидуешь. Это в Германии умеют строить небоскрёбы с микроскопической строительной площадкой и за малые сроки, но у нас пока это искусство не освоено. К тому же без выселения особо радикальная реконструкция невозможна.

Мини и микро

А вот что возможно сделать на базе хорошо отремонтированных пятиэтажек, – это современные мини-квартиры, нужда в которых велика. Есть спрос на квартиры по 22–25 метров, где ничего лишнего, но есть всё необходимое. Образец такой квартиры я видела в ИКЕА: прихожая с гардеробной, с другой стороны от входа – санузел с душем, дальше комната с раздвижным диваном, просторным столом для еды и занятий, вдоль стены – кухонная ниша. Тут хорошо одному, могут поместиться и молодожёны.

Любопытно, что таких квартир немало в Швеции, на родине ИКЕА. В Стокгольме, мне говорили сами его жители, четверть домохозяйств состоят из одного человека. Отсюда, наверное, спрос на такое жильё. Забавно, что такая квартирка описана в детской повести Зои Воскресенской «Девочка в бурном море». Там героиня оказывается с родителями в Стокгольме, начинается война, они не могут выехать, денег мало, и девочка с мамой снимают именно такую квартиру. Писательница знает, о чём пишет: она сама жила в то время в Стокгольме, работала с Коллонтай.

А в Питере сейчас предлагаются вообще даже не мини, а микроквартиры. Некая фирма, купив несколько соседних старинных квартир, нарезала из них квартирки по 11–15 (!) метров. И всё в них помещается. Правда, спальное место они, пользуясь большой высотой помещения, подняли, как в купе, на второй уровень. Это квартира на одного; в сущности – гостиничный номер. Кому любопытно, посмотрите в интернете.

Квартирку чуть покрупнее я видела в Италии, даже жила в ней недолго. У нас такие квартирки нынче зовут «евродвушками»: мини-прихожая, санузел с душевой кабиной, комната метров 15 с кухонной нишей и спаленка метров 7. В сущности, это размер однушки-малогабаритки, просто помещения поменялись местами: вместо кухни – спальня, а вместо комнаты – кухня.

Не надо думать, что на Западе все живут в особняках и многокомнатных апартаментах. Люди живут по-разному. Многие – в съёмных квартирах, меняя их по надобности. Правда, содержат и ремонтируют квартиры гораздо лучше, чем у нас – это факт. Впрочем, личный опыт я имею только в отношении Германии, Ирландии, Италии, Кипра. Между прочим, с кризисом стало заметно обветшание.

Спрос на маленькие квартиры будет у нас, как мне кажется, только расти. Это раньше, когда квартиру «давали», все требовали больше, больше, больше площади. Теперь, когда приобретаешь за свои – думаешь, что можешь себе позволить. К тому же, безусловно, будет набирать популярность аренда – вот и пригодятся маленькие квартирки. Реконструированные пятиэтажки как раз будут кстати. Впрочем, почему только пятиэтажки? А девятиэтажки-«брежневки»? Проблема реконструкции гораздо шире проблемы пятиэтажек.

Убеждена: нам надо научиться жить в ремонтопригодной вещественной среде. Это вопрос не технический, даже не экологический – философский. Экзистенциональный. Человек, окружённый одноразовыми предметами, сам постепенно становится одноразовым, малоценным для себя и окружающих. Сейчас много говорят о самоубийствах подростков. Все заквохтали, забили крылами, забубнили какие-то там психологи, и никто не вспомнил о роли в этих самоубийствах пугающе-отвратной, высасывающей силы, внушающей безнадёжность городской среды, где смотрят окна в окна бетонные громадины, рябя бесчисленными лоджиями, и где нет даже намёка на зелень, потому что негде, нет места, ДСК должны зарабатывать.

Всякому, кто бывал в средневековых городах, приходит в голову одна и та же мысль: они строили навечно, навсегда. Вообще, наверное, архитектор должен проектировать, исходя из мысли, что дом его останется навечно и его будут показывать туристам из XXV века. Это нереально? Как знать… Во всяком случае, сам он должен так думать. В Средние века все вещи делали тоже навсегда. Тогда не было идеи прогресса, и люди думали, что и дети их, и внуки, и правнуки будут жить точно так же, в тех же домах, и слава Богу, что будут. Именно поэтому мы до сих пор любуемся тщательностью отделки, неторопливым старанием тех давних мастеров. Разумеется, и тогда здания переделывали, перестраивали. Можно видеть, как готические замки переделывали в модном стиле барокко, но ведь не сносили, не разрушали. Сегодня образ жизни меняется примерно раз в 50 лет. Значит, надо иметь возможность адаптировать жилище под новые потребности.

Потребности меняются, но неизменной остаётся одна – чтобы было уютно, чтоб дом тебя защищал, а не давил и не высасывал, не опустошал энергетически. У итальянцев есть такое выражение применительно к архитектуре – «по мерке человека» (a misura dell’uomo). Имеется в виду, что архитектура не должна подавлять, она должна быть соразмерной по своим пропорциям человеку. Сегодня об этом словно забыли. Похоже, что с начала XX века красота и гармония ушла из душ людей. Обретя огромную техническую мощь, человечество массово разучилось жить и получать удовольствие от жизни. Среда, в которой живёт современный человек, далеко не соответствует технической мощи человечества. Впрочем, обсуждение этого интересного вопроса выходит за рамки реконструкции пятиэтажек.

Реконструкция – вещь насущная, необходимая. Не надо её сводить лишь к одним пятиэтажкам. С них следовало бы начать, объявив что-то вроде пятилетки реконструкции. Это дело надо широко пропагандировать, связав с экологией, о которой сегодня гораздо больше разговоров, чем дела. Поупражнявшись на пятиэтажках, как раз можно будет перейти к девятиэтажкам и к немассовым домам.

Новая русская реставрация

Между прочим, грядёт ещё одна сложная задача для реконструкции. Даже, может, и посложнее пятиэтажек, покреативнее.

Вокруг Москвы и других больших городов начинающие богатеи рубежа 90-х и 2000-х годов настроили множество особняков несообразной величины – по полторы тысячи «квадратов», с бассейнами, зимними садами, охотничьими домиками и прочими эксцессами молодой, неопытной буржуазности. Откуда они, бывшие обитатели тех же пятиэтажек, а то и вовсе коммуналок с общагами, могли знать, как им жить в их новом, буржуазном, положении? В прежней жизни было тесно – значит больше, больше, больше площади. А образец – дворянское поместье из литературы XIX века: с чадами и домочадцами, с многочисленной дворней, с гостями, что съезжаются шестернёю цугом… Большинство богачей построились на Рублёвке, ну, на Новой Риге, но и в нашем, совсем не роскошном посёлке, тоже есть несколько таких усадеб с участком около гектара. Один из самых заметных жителей посёлка у нас бывший фармацевтический воротила Брынцалов. Его особняк в стиле новорусское барокко знает каждый житель нашего посёлка. Хотите посмотреть – он широко представлен в сети.

В докризисные годы каждый не то что праздник, а порой и даже каждую субботу над посёлком грохотали фейерверки, улицы запруживались дорогими автомобилями, из-за кирпичных заборов, напоминающих крепостные стены, доносилась музыка – жизнь удалась!

Сегодня фейерверки грохочут разве что на Новый год, а в прочие дни стоит дачная тишина, восхищающая моих гостей. В последнее время, когда я хожу вечерами с собакой, многие окна богатых домов не светятся вовсе: хозяева съехали, оставив лишь сторожа. Оказалось, что жить в поместьях безумно дорого и при этом неудобно, даже трудно, гостям доехать тоже непросто: пробки. Поместье – что-то вроде второй работы: разбираться с мажордомом, дворней, охранниками, мамками-няньками, как на подбор бестолковыми и вороватыми. А бассейн – что в нём? Пошёл в фитнес-центр да и плещись, и не надо ни о чём думать. Откуда было тем новым русским первого призыва узнать, что дом свыше трёхсот метров – это уже работа? Продать эти особняки – не то что совсем нельзя, но адски трудно. Те когда-то сделанные вложения, разумеется, не вернуть при продаже, но хоть как-нибудь… И это не получается.

По всей вероятности, лет через десять, когда владельцами особняков станут дети тех давних новых русских, поместья попробуют превратить во что-то употребимое. Может быть, разделят на квартиры, возможно, сделают мини-гостиницы. Но то и другое – непросто. Московским особнякам богатеев столетней давности, построенным в нарядном кокетливом стиле аrt nouveau, повезло: их превратили в посольства и дома приёмов. Но ведь это в самом центре Москвы. А что делать с загородными особняками – неясно. Но проблема такая возникнет лет через 5-10. После революции помещичьи усадьбы превращали в дома отдыха для трудящихся. Но сегодня это и технически трудно, и, главное, кто будет давать трудящимся профсоюзные путёвки? Словом, есть над чем подумать.

Вообще, думать надо серьёзно. Тот стиль жизни, что сложился сейчас, полон непроизводительной суеты, нездоров и прямиком ведёт к массовой депрессии. Не случайно медики говорят, что главной причиной нетрудоспособности в нынешнем веке будет депрессия. А она самым непосредственным образом связана с той средой, в которой живёт человек. Она подавляет творческий дух человека, высасывает из него последние силы. Обо всём этом современным людям очень страшно думать: мало ли что придумаешь? Все делают вид, что всё происходит правильно, так и задумано, и все знают, как надо жить. Мне же кажется, что надо бы провести дискуссию о новом быте, о новой архитектуре, как это было в 20-е годы. Кстати, тогда было высказано много интересных идей – может, и нам пригодились бы?

Вот на такие разноплановые соображения натолкнуло меня посещение дома, построенного Алексеем Владимировичем Кротовым. Спасибо ему.

А ещё вот что. Сейчас рынок недвижимости явно стагнирует. Снижать цены продавцы не хотят или не могут, а по тем ценам, что есть, – не берут. Все надувают щёки и делают хорошую мину, но факт есть факт: та самая золотая московская недвижимость, которая, как говорилось в старинной рекламе «всегда в цене», – вот эта самая недвижимость стоит не распроданная. И это может оказаться полезным! Полезным именно для реконструкции пятиэтажек. Если распродать огромную жилплощадь стандартной 20-этажки всё равно не удастся – значит, имеет смысл построить поменьше и подешевле, т. е. реконструировать пятиэтажку? Может быть, кто-то из начальства до этого додумается?

Ротозейство и длинная воля

С детьми сегодня никто серьёзно не говорит, им просто оказываются «образовательные услуги».

Едва отбузила школота на навальных «прогулках», как наметились, говорят, мероприятия на осень, когда уже по сути будет идти президентская кампания. Будет ли там детвора? Если пустить дело на самотёк – непременно будет.

Во всех революциях есть свои гавроши. Оно и понятно: подростки – идеальный хворост любой общественной бузы. Они легковерны по причине отсутствия опыта и рисковы, поскольку по-детски не верят, что могут умереть взаправду. Вспомните приятелей Петю и Гаврика из повести «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева: они смело играли в революцию 1905 г.

Это повесть, выдумка? А вот не выдумка – про ту же революцию.

Ленин. Уроки московских событий (1905). «Студенты получили право сходок. В общей системе самодержавно-крепостнического гнета была пробита, таким образом, маленькая брешь. И в эту брешь сейчас же устремились с неожиданной силой новые революционные потоки. Мизерная уступочка, крошечная реформа, проведенная в целях притупления политических противоречий и «примирения» разбойников с ограбляемыми, вызвала на деле громадное обострение борьбы и расширение состава ее участников. На студенческие сходки повалили рабочие. Стали получаться революционные народные митинги, на которых преобладал передовой класс в борьбе за свободу – пролетариат».

Обратите внимание: не передовой класс, как тогда считалось, – пролетариат, а разночинная, невнятная студенческая масса «пробивает брешь». Оно и понятно: рабочий бастует с оглядкой: ему семью кормить надо, а студенту побузить – милое дело. Ну, недоучил чуток – эка беда! Зато сколько впечатлений! Если власти боятся наказывать – чего ж не побузить? Студенты, конечно, не подростки, а вполне половозрелые особи, но поскольку экономическое и социальное их положение – детское, они мало отличаются от подростков в смысле легковерия; разве что в собственное бессмертие уже не верят, а потому соваться в пекло, скорее всего, не станут. Главное, у студентов и школьников – море свободного времени, вернее, всё их время – свободное; учатся они в большинстве случаев по остаточному принципу. Это наш российский дрянной обычай, переживший все революции, – мало и плохо учиться. Об этом написал больше ста лет назад А. С. Изгоев в «Вехах» – как о факторе революции.

Если бы при начале киевского Майдана министр образования распорядился, чтобы ректоры вузов безусловно выгоняли студиозусов за прогул занятий без права восстановления – площади бы швыдко опустели, а аудитории немедля наполнились.

Спикер Совета Федерации В. Матвиенко ещё в мае предложила законодательный запрет на вовлечение несовершеннолетних в массовые мероприятия через интернет. Это правильно, но это всё пассивная реакция на события. А действовать надо не только в реактивном, но и проактивном режиме – на опережение. И не только в смысле изобретения разных уловок вроде блокировки сайтов или создания для школоты в тот самый день альтернативных увеселений, хотя и об этом было бы не глупо позаботиться.

Главное, что можно сделать на опережение, – это воспитывать детей, разъяснять им, кто друг, а кто враг их страны. Надо твёрдо уяснить, что те, которые говорят против идеологии, морщатся при слове «пропаганда», имеют одну цель: расчистить место для своей пропаганды и своей идеологии. Современные мозгомойцы (равно политические и маркетинговые) всё более обращаются к детям. По сути, они действуют как обыкновенные уголовники, которые заставляют мелкокалиберную и не достигшую возраста уголовной ответственности малышню куда-нибудь пролезть и украсть.

С детьми сегодня никто серьёзно не говорит. Им просто оказываются «образовательные услуги». Им никто не рассказывает, как устроен современный мир, что стоит за той или иной телевизионной картинкой. Они разучивают схоластическую бурду под именем обществоведения, которая объясняет мир не больше, чем сказка о курочке Рябе. А ведь в советское время у нас проводились политинформации, даже сами дети их готовили, кажется, с 6-го класса; разумеется, под руководством старших. Не зря тогда учитель истории и обществоведения непременно был членом КПСС. У него помимо служебной была и партийная дисциплина.

Держать и не пущать – это показатель управленческой слабости. Формировать умы – это проявление силы. Наши геополитические «партнёры» вместе со своими местными кадрами нас вчистую переигрывают.

И нечего ныть про их «аморализм»: упрекать противника – это всё равно что в стиле кота Леопольда «жаловаться на мышей».

Воспитание народа – долгое дело; тут потребна «длинная воля». Это не сильная сторона нашего народа. Мы доводим собственную жизнь до самой распоследней крайности, чтобы потом наскоро энергично отмахаться от проблем. Это плохо, с этим надо бороться, хотя бы для начала осознать.

Было в 30-е годы в политическом обиходе такое замечательное русское слово – «ротозейство»: что-то происходит враждебное и опасное, а ты стоишь, раззявя рот, и ждёшь невесть чего – может, само рассосётся, а может, начальство распорядится. Вот такое ротозейство у нас проявляется раз за разом.

Сдать историю…

То, что пишут в пособиях для школьников, совершенно не способствует уважению к своей стране.

Из последних новостей наробраза: предполагается, что введут ещё один обязательный экзамен – то ли по истории, то ли по иностранному. Любители ужастиков утверждают, что по тому и другому разом. Любители плюрализма – те надеются, что снова вздыбится волна дискуссий меж почвенниками и западниками. Те, которые почвенники, будут за историю, а либералы-космополиты – вестимо, за иностранный.

«Должен каждый ученик понимать чужой язык», – лапидарно сформулировал Сергей Михалков в стихотворении «Моя улица».

Только вот не надо считать иностранный язык чем-то особенным, основой жизненного успеха и вообще главным предметом. В этом представлении, укоренившемся во многих умах, есть что-то унизительное, убогое, колониальное. Почему английский нужен всем, а, положим, география – не нужна? Извозчики довезут? Вот они уж четверть века везут нас в выгодном им, а не нам направлении.

Вообще, я – сторонница ежегодных экзаменов по всем изучаемым предметам. Изучил – отчитайся. Во времена, когда наше образование достигло своего максимума, в 50-е годы, именно так и было. Первые экзамены сдавали в 4-ом классе, а дальше – ежегодно и по всем предметам. Ежегодные экзамены по всем предметам, вовсе не какие-то особо трудные, а просто обычные, очень бы помогли удерживать в голове изучаемое, а не выбрасывать, как порожнюю тару. Сегодня – выбрасывают.

Полезно ли сделать так, чтоб все сдавали на выходе историю? Полезно. Ещё полезнее было бы, если б её, историю, учили, а не просто отбывали нумер, как в массовом порядке происходит сегодня.

И ещё вот что критически важно. Если уж повышать значимость истории, то надо озаботиться тем, чтобы она излагалась в патриотическом ключе. Изучение истории с массовой сдачей экзамена имеет целью не подготовку историка, а воспитание гражданина, который уважает свою страну, её вождей и героев. Камертон, по которому надо настраивать изложение истории для школьников, это слова графа Бенкендорфа: «Прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Как только ни стебались прогрессисты всех времён над этой верноподданнической формулой! А она – единственно верна, когда речь идёт о школьной истории.

То, что пишут в пособиях для школьников сегодня, совершенно не способствует уважению к своей стране. Традиции перестроечных плевков в прошлое сегодня живут и здравствуют. Я бы сама не поверила, не раскрой я дочкин учебник истории для подготовки к ЕГЭ. Написан он, между прочим, школьным учителем.

Изделие в 845 страниц на всякий случай названо скромно: «История Отечества. Справочник для школьников и поступающих в вузы», автор Л. А. Кацва, Москва, Аст-пресс, 2016. В школе этот учебник рекомендуют потому, что в нём списком перечислены все даты и имена, которые надлежит знать.

Факты – да, сообщаются. И прямого вранья там почти нет. Но вот отбор фактов, прямо сказать, специфический. Как ни относись к давнему историку-марксисту Покровскому, но в его хлёсткой формуле, что история – это политика, обращённая в прошлое, много правды. Дело даже не в отношении к фактам, а просто в их отборе, в формировании, так сказать, исторической «повестки дня». Я всем советую время от времени смотреть иностранные новостные каналы (даже не вполне понимая язык): они говорят о других новостях. Отбор – вот что важно.

Вот автор пособия повествует о факте культурной жизни СССР – о «бульдозерной» выставке авангардистов. Это непременно надо знать сдающему ЕГЭ. А вот о другой выставке – картин Дрезденской галереи, сохранённых благодаря советской армии, вывезенных в Советский Союз, отреставрированных, показанных москвичам и возвращённых в Германию, – об этой выставке школьнику знать не надо. Вдруг он заподозрит «кровавый режим» в щедрости и великодушии?

В учебнике любой деятель искусства, не имевший проблем с режимом, а паче того режимом поощрённый, – это, выражаясь по-оруэлловски, «не-лицо». Нет его. Твардовский знаменит лишь антисталинской поэмой «По праву памяти» да тем, что был уволен из «Нового мира». А что «Василия Тёркина» сочинил – это не достойно даже упоминания. Точно так же проигнорированы романы Симонова о войне: что можно сказать об обласканном режимом лауреате Сталинских премий? Террор, сталинщина, репрессии – вот лейтмотив советской истории. И педагог не забывает это повторять: повторенье – мать ученья.

Вот итоги перестройки: «…позиции СССР в мире резко ослабли. Страна утратила былых союзников, лишилась прежнего влияния. …В целом мир стал безопаснее, исчезла опасность новой мировой войны». Значит, откуда исходила угроза миру? Ясное дело: от СССР.

Ввод советских войск в Венгрию и Чехословакию – это «вторжение», важнейшая веха в искусстве – фильм «Покаяние». Наверное, учитель готовит учеников к покаянию – за кровавый кошмар отечественной истории.

Вот это мы будем заставлять учить всех? Честное слово, пускай лучше школяры остаются в невежестве.

Как Евтушенко иняз обидел

Умер советский поэт Евгений Евтушенко. Я не застала пика его популярности – это время молодости моей свекрови – рубеж 50-х и 60-х. Она рассказывала, что бывала на его знаменитых выступлениях в Политехническом музее.

В мои школьные годы это был уже современный классик и, как всякого классика, средний школяр читать его не спешил. Евтушенко нам казался чересчур поучительно-правоверным. А подростки не любят, когда их учат, ещё чего! К тому же его навязчиво ценила наша учительница литературы. Она говорила, что в творчестве Евтушенко легко найти стихи на любые темы, какие только понадобятся. Тогда было принято, чтобы урок литературы начинался с «поэтической пятиминутки»: один или два ученика декламировали выученные специально для этого случая стихотворения на какую-то тему: о весне или осени, о революции, о войне, о молодёжи, о дружбе, об истории и т. п. Так вот, учительница говорила, что всё, что требуется, можно найти у самого что ни на есть советского в каждой своей строчке поэта Евтушенко.

Поэтому, когда много лет спустя поэт уехал в Америку и стал рассказывать, как он боролся с тоталитарным режимом, я, признаться, пресильно удивлялась. Потом для себя я объяснила этот казус так: поэт всегда замечательно выражал то, что в старину называлось «духом времени». Когда этот самый дух был советский – и поэт был безукоризненно советским, а когда дух стал антисоветским – поэт совершенно искренне сделался антисоветским. И тут нет никакого лицемерия, а один только артистизм. Ведь актёр сегодня Гамлет, а завтра Чацкий, а послезавтра – герой труда из какой-нибудь советской производственной драмы, и никого это не удивляет.

Хотя я человек малопоэтичный и стихов читаю мало, но с Евтушенко у меня связано забавное воспоминание.

Осенью 1974 г. в «Крокодиле» было напечатано такое стихотворение Евтушенко.

Дитя-злодей

Дитя-злодей встает в шесть тридцать,

Литой атлет,

Спеша попрыгать и побриться

И съесть омлет.

Висят в квартире фотофрески

Среди икон:

Исус Христос в бродвейской пьеске,

Ален Делон.

На полке рядом с шведской стенкой

Ремарк, Саган,

Брошюрка с йоговской системкой

И хор цыган.

Дитя-злодей влезает в «троллик»,

Всех раскидав,

Одновременно сам и кролик,

И сам удав.

И на лице его бесстрастном

Легко прочесть:

«Троллейбус – временный мой транспорт, —

Прошу учесть».

Вот подъезжает он к инязу

Или к МИМО,

Лицом скромнеет он, и сразу —

Чутье само.

Он слышит чей-то голос слабый:

«Вольтер… Дидро…»,

А в мыслях – как бы тихой сапой

Пролезть в Бюро.

В глазах виденья, но не бога:

Стриптиз и бар,

Нью-Йорк, Париж

И даже Того

и Занзибар.

Его зовет сильней, чем лозунг

И чем плакат,

Вперед и выше – бесполосный

Сертификат.

В свой электронный узкий лобик

Дитя-злодей

Укладывает, будто в гробик,

Живых людей.

И он идет к своей свободе,

Сей сукин сын,

Сквозь все и всех,

Сквозь «everybody»,

сквозь «everything».

Он переступит современно

В свой звездный час

Лихой походкой супермена

И через нас.

На нем техасы из Техаса,

Кольцо из Брно.

Есть у него в Ильинке хаза,

А в ней вино;

И там, в постели милой шлюшки,

Дитя-злодей

Пока играет в погремушки

Ее грудей…

Стихотворение, как мне кажется, плоховатое, стенгазетное: все эти «пьески», «системки» – точно фельетон в нашей районной газете «Знамя коммунизма». И раз уж герой карьерист – значит, и бытовой разложенец: к шлюшке ходит и винишко потребляет.

Но какую же колоссальную бучу вызвал этот литературно не выдающийся стишок! В помянутом в стихотворении инязе даже комсомольское собрание спроворили на тему: «Мы не такие!». «Мы настоящие, советские!» – на все лады уверяли комсомольские активисты, с первого курса нацелившиеся на курсы ООН, а дальше – на Нью-Йорк.

Эти ребята искренне оскорбились. Да и как им было не оскорбиться! Ведь самое оскорбительное оскорбление – это правда. Правда, которую ты сам знаешь о себе, но какое право, чёрт возьми, кто-то посторонний имеет об этом говорить? Ну да, мечтаю о загранице и шмотках, а что же мне, мечтать отслужить в Забайкальском военном округе, а потом двинуть на БАМ? Не на таковского напали!

Тогда в продвинутой московской тусовке уже чётко обозначились и закрепились ценности Дитяти-злодея. (Кстати, почему он так назван? Почему дитя? Да ещё злодей…). Но вот так взять и сказать об этом вслух – это уже слишком, это нахальство.

В институте напротив, в МГИМО (он располагался в те далёкие времена в старинном здании бывшего Катковского лицея в конце улицы Метростроевской, ныне Остоженки, чуть наискосок от иняза), реакция была аналогичной.

Правда, публика в МГИМО была значительно более социально продвинутая и уверенная в своём светлом будущем, а потому и более благодушная. Это инязовцы как о манне небесной грезили о роли толмача, в сущности, обслуживающего персонала. А ребята из МГИМО – это дети секретарей обкомов и министров, будущие дипломаты или импортно-экспортные воротилы. Дёргаться из-за какого-то стишка – охота была. Евтушенко, кстати, совершенно напрасно поставил рядом, едва не через запятую МГИМО и иняз: образование там схожее (весьма поверхностное), а вот социально меж ними – дистанция огромного размера.

Но говорят, что именно из МГИМО вышел стихотворный ответ «Лирику-сатирику». Анонимный. Написано, мне кажется, даже несколько более мастеровито, чем исходный текст. Явно не начинающим студентом написано, а набившим руку на этом деле литератором. Напечатано это было в «Комсомольской правде», на 3-ей странице, где писали о международных событиях.

Вот этот ответ:

Лирику-сатирику

Позвольте мне к Вам обратиться,

Мон шер Эжен!

Ведь это я встаю в шесть тридцать,

Ваш «протеже».

Омлет съедаю, чисто бреюсь,

(Пух на губе),

Сажусь в голубенький троллейбус

Под буквой «Б».

Прижавшись к кассе, я читаю

(Вольтер, Дидро).

Меня толкают, я толкаю,

Что ж – не метро.

В соседку вперившись глазами —

В который раз!

Схожу на Крымской.

Кто-то с нами, а кто в иняз.

Нас мучают порой виденья —

Не Рим, не Брно.

Сильна программа обученья —

В глазах темно.

А в «звездный час» мы в комитете.

Забот не счесть.

И отдых разве что в буфете,

Коль деньги есть.

Идет уже почти полгода

(Театр у нас)

«Под кожей статуи свободы»

В свободный час.

Я ежегодно в стройотрядах

Кладу кирпич.

Я – плотник высшего разряда,

Студент-москвич.

Нет у меня отдельной «хазы»

И «шлюшки» нет…

А что «техасы»? Так в «техасах» —

Любой поэт.

Мне чужды и Христос бродвейский,

И диссидент.

Я – гражданин Страны Советской,

Её студент.

И, в общем, мы давно не дети,

Нам ясен путь.

Себя мы чувствуем в ответе

За жизни суть.

За землю, за судьбу эпохи

И за стихи,

Которые порой неплохи,

Порой плохи.

Мы молоды, но в чувствах строги.

Иной поэт

Не ведает пути-дороги

И в сорок лет.

В поездках частых за границу

Под крик «виват!»

И лире может полюбиться

Сертификат.

Ну, я кончаю. Завтра снова

Мне в институт.

И в комитете комсомола

Дела не ждут.

Вы приезжайте, посмотрите…

Познайте нас,

Быть может, больше разглядите

(Высок Парнас).

Мне очень жаль, Вы оболгали

Своих друзей.

Я грубоват? Чего ж Вы ждали?

…………«Дитя-злодей».

Вряд ли сегодня можно узнать, кто и по чьему заданию это сочинил. Кто-то, видимо, велел «застолбить позицию», как тогда выражались: «Я – гражданин Страны Советской, её студент». Может, этот кто-то был из сильных и властных отцов – «Отечества отцов» или просто отец одного из тех, кого поэт назвал Дитя-злодей.

Но при этом все отлично понимали, что на самом деле всё именно так и есть. Жребий был брошен, выбор совершён, мечты продвинутых «плотников высшего разряда» (почему-то «кладущих кирпич», а не работающих по дереву) находились весьма далеко от неказистой советской жизни. А продвинутые отцы через двадцать лет слили эту жизнь с потрохами, чтобы оставить этому самому «дитю» не просто кое-какие связи да «трёшку» на Кутузовском, а кое-что посущественнее – банк или госкорпорацию.

Вот это почувствовал и описал советский поэт Евтушенко в своём литературно небрежном стихотворении. Выходит, литературное качество – вещь далеко не самая главная. Главное, что в стихотворении отпечаталась правда времени. О которой никто не говорил, и все делали вид, что этого и нет вовсе.

Между прочим, через несколько лет Евтушенко вернулся к тому же герою в романе «Ягодные места». Его там зовут Игорь Селезнёв, он учится в МГИМО и тоже презирает общественный транспорт.

«Игоря Селезнева угнетали лица пассажиров общественного транспорта. Особенно утром, когда люди едут на работу. Особенно вечером, когда люди возвращаются с работы.

«Стадо неудачников, – думал он, с холодной наблюдательностью инопланетянина скользя взглядом по усталым лицам своих соотечественников. – Все их дни похожи один на другой, как электросчетчики в квартирах. Челночная жизнь между хомутом и стойлом…»».

Его отец, директор крупного ленинградского завода, не приемлет его воззрений и даже желает ему, своему сыну, большого несчастья, чтобы тот слегка охолонулся и понял, что почём. Не охолонулся. Да и отец-резонёр получился какой-то по-евтушенковски поучительный, как, впрочем, и полагается резонёру. И всё-таки прочтите хотя бы 15-ю главу романа «Ягодные места» – где в прозе о Дитяти-злодее. Остальное в романе – малоинтересно, а вот это – хорошо. Игорь Селезнёв – это тот, кто сегодня рулит всей нашей побеждённой страной. Бывший «гражданин страны советов, её студент» сегодня олигарх, министр, или просто вольный житель Лондонграда. И он так же, как в юности, презирает пассажиров общественного транспорта.

А начиналось-то с пустяков… И об этом рассказал в непритязательном стишке советский поэт Евгений Евтушенко. Но его не услышали. И в свои книжки он стал включать это стихотворение в приглаженном виде – без упоминания институтов. Что сделало его совершенно беззубым и никаким. А потом все обо всём забыли: и то сказать, зачем помнить неприятное.

А ещё Евтушенко чуть-чуть помог мне в бизнесе.

У нас в компании есть обычай развешивать по стенам офиса разные духоподъёмные цитаты в рамочках. Одна была из Евтушенко: «Когда изменяемся мы – изменяется мир». Сегодня я хотела посмотреть на эту цитату. Пошла в зал, а её нет. Сотрудники разъяснили: цитату слямзили вместе с рамочкой. Я сказала: «Безобразие!», а сама подумала: «А ведь хорошо! Значит, кому-то она помогла». Наверное, кто-то повесил её в своём офисе и вспоминает мои слова: «Не надо ругать и критиковать сотрудников, покупателей, поставщиков. Начни работать лучше – и все, кто тебя окружают, – изменятся». Проверено – работает. За это спасибо советскому поэту Евгению Евтушенко.

За что я люблю книжки 50-х годов

Когда мы осознанно начнём строить новое общество, нам надо будет опираться на нашу органическую народную душу.

В статье «Коллективное-сознательное, или от какого наследства мы отказались» Галина Иванкина утверждает: «Русский народ мыслит себя, как живой сплочённый организм». То есть душа нашего народа по-прежнему общинная, соборная, коллективистская, а ему навязывают ценности конкурентного капитализма, где человек человеку волк: погоню за личным успехом, privacy, идеал борца-одиночки, идущего к своей цели, как некогда выразился Евгений Евтушенко, «сквозь everybody, сквозь everything». Отсюда всякие неудачи и неустройства нашей жизни: не получается, например, подлинно народное кино; и это, скорее всего, не главная беда, хотя Г. Иванкина пишет главным образом о кино.

Мысль сама по себе – верная. Но вот продолжение – что надо бы эту самую русскую соборность, которую мы обронили по дороге к рынку и капитализму, снова затащить на корабль современности, – вот эта идея кажется мне утопичной. Когда-то в начале перестройки звучали такие прекраснодушные предположения: объединим всё хорошее, что есть в капитализме и социализме – и заживём. На самом деле всё хорошее имеет коррелят в виде чего-то плохого, и впрячь в одну телегу то и это – ох, затруднительно.

Коллективизм и индивидуализм – это совершенно различные, даже противоположные, способы организации общества, это разный дух. В общинном обществе главное – коллектив (от бригады или школьного класса до целой страны), а человек – имеет подчинённое значение. В обществе индивидуалистическом главное – это свободный независимый индивид. Общинное, коллективистское общество – это общество-семья, где один за всех – все за одного, где терпящему бедствие – протянут руку, где не дадут особенно возвыситься (всяк сверчок знай свой шесток), но и на дно не дадут свалиться. Индивидуалистическое общество – это общество-рынок, где идёт непрерывная война каждого против всех за место под солнцем, за сытный кус: «Кипит здесь вечная, бесчеловечная вражда-война». В обществе-рынке никто тебе не поможет, а вот в карман залезть – охотников много. Значит, надо постоянно следить за манёврами «партнёров», не показывать спину и вообще быть постоянно начеку. Пожилые люди помнят, как изменились отношения людей за годы капитализма. Люди стали непрерывно «шифроваться», боясь, что сведения о них будут использованы им во вред. Об этих двух моделях общества много говорил С. Г. Кара-Мурза в своих книжках.

Объединить эти две модели – решительно невозможно, это, повторюсь, разный дух. Нашему народу начали встраивать в голову модель индивидуалистического общества с началом рыночных реформ. Это была колоссальная травма народной души. Тогда все СМИ в унисон затрубили о том, как ужасен коллективизм, как омерзительна совковая уравниловка, как угнетающ советский обычай обсуждать семейные дела на парткоме, как унизительна манера бабушек у подъезда делать замечания всем детям двора. Главное, учили нас, это суверенная личность, ставящая и достигающая своих целей.

Как это было понято и кем подхвачено? Как понято? Просто. Я – главный. Сказали же, что главное личность. Вот я и есть она. Что хочу – то и ворочу – вот как было понято. Подхвачено было в первую очередь теми, кто меньше всего был укоренён в жизни – криминальной и полукриминальной средой, которая необычайно распухла в 90-е годы. Тогда вообще бандюк стал героем времени, как когда-то Николай Островский или Паша Ангелина.

То, что общество-рынок требует жёсткого законопослушания, трепетного уважения к Закону – этого, разумеется, никто и не заметил. Русский человек как не уважал формальных законов и правил, так и не уважает. Он уважает справедливость и тех, кого считает её носителем и защитником. А формального права он не уважал и не уважает. Идеал правового государства никогда не был ему близок и привлекателен.

Как реагировала народная душа на эту травму? А вот как. Русский добрый, мягкий, семейный человек – озверел. Общим ощущением стало – всё позволено. Помните, как у Достоевского: если Бога нет, то всё позволено. Для русского человека, если каждый за себя – то это именно и есть «всё позволено».

Я уже рассказывала где-то впечатливший меня эпизод. Мы сидели в ресторане с нашими итальянскими поставщиками и беседовали о том о сём, в частности, кто в какой стране хотел бы и мог жить, кому какая нравится. Я спросила, мог ли бы мой итальянский собеседник жить в России. «Ни в коем случае!» – убеждённо ответил тот. – «Холодно?» – предположила я. – «Нет, люди злые», – столь же убеждённо, как о хорошо продуманном сказал он. Я очень удивилась и спросила, кто его обидел. И вот что он рассказал. Однажды он был в Минске (иностранцы плохо различают Россию и Белоруссию – для них это одно). Там в подземном переходе старик продавал сигареты, разложив их на перевёрнутом ящике. Вдруг старику стало дурно, он потерял сознание. Так вот, прохожие, вместо того чтобы помочь, стали растаскивать его скудный товар. «У нас бы никогда так не сделали», – повторял итальянец.

Это – маленькое проявление большого рыночного озверения. Почему же изначально рыночные народы – не озверевают, а наши – озверевают? От этого самого и озверевают – от несоответствия этой жизненной парадигмы народной душе. Наш народ по природе мягкий, душевный, семейный. Будучи насильственно выброшен из тёплого лона семьи, коллектива, лишённый его, коллектива, неусыпного контроля вместе с постоянной поддержкой, наш человек идёт вразнос. Раз справедливости нет – пропадай моя телега, – так в глубине своей говорит народная душа. Раз так – тогда тащи, насильничай, отпихивай конкурента от кормушки. Сказано же: человек человеку больше не друг, а конкурент в борьбе за блага. Схватишь, успеешь – молодец, не схватил – лох. Главное нынче – деньги. Единственная стыдная вещь на свете – не иметь денег.

Вот истинный источник нашей всевозможной разнузданности, включая и знаменитую коррупцию.

Меж тем русский человек как был, так и остаётся в глубине добрым и мягким. Тяготеющим к моральному суждению – по всем вопросам. Там, где западный человек говорит о выгоде или об истине – русский человек на первый план выдвигает мораль (сдобренную изрядной дозой эмоций). Я уже давно пишу в ЖЖ, да и в СМИ тоже. На любой мой текст откликаются десятки читателей. И больше всего они пишут… да-да, именно о морали. У меня был один френд, живущий в Америке и считающий себя гражданином мира. Меж тем русская душа в нём осталась в прежнем виде: он постоянно меня воспитывал, словно я его отбившаяся от правильного пути сестрёнка-одноклассница, и даже где-то писал, что заботится о моей душе (честное слово!). В этом морализме есть что-то умилительное, наивное, но в этом и слабость нашего народа: суждение ТОЛЬКО моральное – однобоко и, в сущности, поверхностно. Нельзя исключать, что на этом природном морализме сыграли жулики-манипуляторы во время перестройки. Им удалось обвести вокруг пальца наш народ разговорами о пресловутой «слезинке ребёнка», злых большевиках и чувствительными повествованиями о благородных «поручиках голицыных». Так что народная душа – это, возможно, единственная константа жизни народа.

Уверена: когда мы осознанно начнём строить новое общество, нам надо будет опираться на нашу органическую народную душу. В этом обществе, безусловно, общественное должно быть выше личного, а все люди должны стать работниками единой фабрики, если угодно – колхоза. В этом «колхозе» должно всем найтись место: и рабочему, и учёному, и лавочнику, и землепашцу. Критерием полезности работника должно быть создание новых ценностей, а не перераспределение имеющихся. Естественный коллективизм нашего народа надо не ломать, а – использовать на его же, народа, благо.

То, что душа нашего народа – общинная, коллективистская, доказывает такое наблюдение. Вернее – самонаблюдение.

Мне очень нравятся книжки и фильмы 50-х годов. Я охотно смотрю фильмы этого времени, которые никогда не видела, т. к. при их появлении либо ещё не родилась, либо была малолеткой, а потом не привелось посмотреть, т. к. всегда мало смотрела телевизор. А сейчас я иногда покупаю на рынке книжки этого времени и с интересом читаю. Мне очень повезло: у нас в посёлке есть древний блошиный рынок, называемый почему-то Пиявкой. Там можно купить и старинные вещицы, и одежду б/у, и, конечно, книжки самого разного содержания. В прошлую субботу моя дочка купила за 50 руб. 2-й том «Истории дипломатии» издания, кажется, 1961 г. и газету «Правда» 1937 г. Я же люблю покупать старые советские книги, напрочь забытые. Иногда на них встречается чернильный штамп с такой, например, надписью «Библиотека профкома Кучинской текстильной фабрики».

Что меня влечёт в этих книжках? Вообще в тех давних произведениях? Мне кажется, именно тот дух, соответствующий нашей народной душе.

А вот года три назад мы посмотрели с дочкой спектакль по пьесе Виктора Розова «Её друзья» во МХАТе им. Горького. Это первая пьеса Розова, которая сразу оказалась удачной, её в своё время много ставили. Потом перестали – понятно почему: она казалась прямолинейной, дубовой, сентиментально-нравоучительной. В мою юность я о такой даже не слыхала, хотя в мои школьные годы мы коллективно смотрели какие-то пьесы Розова. А вот об этой – я даже не слыхала. Написана пьеса была в 1949 году, это, сколь я представляю, время, впоследствии прозванное эпохой «лакировки действительности», когда единственным конфликтом советской жизни считался конфликт хорошего с лучшим, например, просто хорошего работника с новатором. Покажи этот спектакль 10-20-30-40 лет назад – показалось бы дрянью собачьей, билеты бы через профком принудительно распределяли или в нагрузку бы давали к чему-нибудь ценному и дефицитному. А сегодня – смотрится, вызывает интерес. Взрослые глядят с неотрывным вниманием пьесу о старшеклассниках, адресованную им же – старшеклассникам.

Что же там привлекательного? История такая: десятиклассница, которая, как говорится, «идёт на медаль», внезапно начинает стремительно слепнуть. Тогда одноклассники принимают решение помочь ей закончить школу и ежедневно со слуха проходят с нею все предметы. В Москве ей делают операцию и возвращают зрение, она поступает в Тимирязевскую академию. Любопытно, что Розов прочитал в газете о таком реальном происшествии.

Пьеса поставлена в ультрареалистической манере, с самыми натуралистическими декорациями, даже сундук точно такой, как сохранился у нас в доме. Зритель погружается в атмосферу 50-х годов, которую большинство «по жизни», конечно не помнят: этажерки, старая, потёртая мебель, обои в полосочку… Разве что две бабушки-зрительницы лет 75-ти умилялись: наше-де детство. Действительно, героям пьесы сегодня больше 80 лет, кому повезло дожить. Но и для более молодых и даже для совсем молодых этот стиль интерьера привлекателен: он возвращается к нам под именем винтажа или даже модного стиля «шебби-шик» – потёртый шик. Сегодня это модно – жить как бы среди бабушкиных вещей. Новое и глянцевое уже не влечёт, влекут вещи с историей. Распространяется мода на креативную реставрацию старой мебели: её ошкуривают, окрашивают и дают ей новую жизнь. Так старый хлам превращается в ценный антиквариат, на фоне которого новая, хоть бы и итальянская, мебель выглядит убогой дешёвкой.

Точно так и старые мысли, и чувства. Они тоже дивно влекут нас, современных. Не иначе, пришла их пора – на новом витке исторической спирали. Какие забытые, вышедшие из употребления мысли и чувства воскресает пьеса? О чём она? На языке той эпохи – о дружбе.

Сегодня то, что когда-то называлось дружбой, – вещь несуществующая. Нет её. То есть, конечно, отдельные люди дружат между собой, но это скорее приятельство или сотрудничество. Это частное дело частных людей. При этом утратилось понятие, например, «дружный класс» – нет больше такого. Я, помню, когда-то давно, в начале 90-х, пыталась спросить у одного итальянского ребёнка: «У тебя дружный класс?» – и он меня не понял. Ответил: некоторые друг с другом дружат, а некоторые нет. Теперь такое положение достигнуто и у нас. Двадцать лет назад оно показалось бы нам знаком прогресса и цивилизации. Моя дочка сказала, что в наше время невозможно то, что описано в пьесе. Никто никому не помогает учиться – разве что в индивидуальном порядке своим близким приятелям. А так чтобы целый класс – такого нет, не бывает.

Оно и понятно. Поскольку на дворе рынок и капитализм, зачем помогать товарищу лучше учиться, ведь это твой потенциальный конкурент в битве за сытный кус, за жизненный ресурс, за комфортное место под солнцем. И это совершенно логично. Соответственно, и детей учат вести себя определённым образом. Жизнь нынче ощущается как нескончаемая битва за какие-то ценные блага, которых на всех не хватает. И в этой битве логично отталкивать других претендентов на блага или уж во всяком случае не помогать им. В традиционном обществе (можно сказать, в общинном или «совковом» – это всё одно и то же) господствующее чувство жизни – иное. Все люди ощущаются сотрудниками по общей работе, плоды которой в дальнейшем разделят на всех. Чем лучше работает твой сосед, тем лучше спорится общее дело. Некая соревновательность всё равно присутствует, это в натуре человека, но она сродни спортивной, это не битва за жизненные блага, которые достанутся либо тебе, либо ему. Я говорю не столько о реальном положении, сколько о господствующем чувстве жизни, о своего рода жизнеощущении.

Во время написания пьесы (в 1949 г.) была очень памятна недавняя война, которая была выиграна во многом благодаря этом общинному, коллективистскому духу: сам погибай, а товарища выручай. Победить можно было только всем вместе, помогая друг другу. Вообще, когда люди попадают в бедственные или просто трудные условия, им поневоле приходится сплачиваться. Знаменитое гостеприимство горцев объясняется просто: там трудно и опасно жить, поэтому приютить путника – условие выживания, сегодня приютишь ты, а завтра тебя.

В 90-е годы это общинное жизнеощущение как только не пинали! Уравниловка, совок! И, надо сказать, успешно пинали: мы сегодняшние ощущаем людей если не врагами, то конкурентами. Про ухищрения безопасности и говорить нечего: замки, охрана, видеокамеры…

И вот пьеса возвращает нас во времена, когда люди друг другу помогали, когда они, патетически выражаясь, были братьями. Во всяком случае, идеал был таков, сегодня он противоположный. А это крайне важно – каков идеал. Этот идеал передавался в том числе и через школу, через систему воспитания. Я ещё застала, да всякий, кто учился до 91-го года, застал. Помню, мы помогали двоечникам и отстающим. Был у нас в начальной школе такой второгодник (а может, третьегодник) Рузаев. Так вот, его посадили с моей подругой для того, чтобы она на него положительно влияла и подтягивала. Но у неё как-то не получалось, говорили, что Рузаев в неё влюбился, отчего подтягивать его стало решительно невозможно. Тогда к нему прикрепили меня. Я занималась с ним ежедневно по арифметике и достигла кое-каких успехов. А сидела я с такой Надькой М., за которую я чувствовала большую ответственность. В 8-м классе я написала на экзамене два сочинения: для себя «Выбирай себе дорогу с пионерских юных лет» и для Надьки «За что я люблю свой край». Надька получила четвёрку; получила бы и пятёрку, но наляпала ошибок при переписывании. Это, конечно, жульничество, но очень уж я боялась, что Надька напишет на «пару». А так-то я с нею честно занималась, она даже кое-чему научилась.

Тогда ещё не было формулы «Это твоя проблема», проблема, если она возникала, была как бы общей. Кстати, выражение «Это твоя проблема» было некой культурной новостью в 90-е годы, даже анекдот родился. Некто говорит другу: «У моей жены – любовник». – «Это её проблема», – отвечает друг. – «Но этот любовник – ты», – говорит первый. – «Это моя проблема», – отвечает друг. – «Но что же мне делать?» – недоумевает первый. – «Это твоя проблема», – отвечает друг. Тогда казалось забавно…

Так вот, сегодня в нашем народе, на мой взгляд, происходит какая-то подспудная, незаметная работа. Это ещё не возвращение к традиционному нашему жизнеощущению, а скорее смутная тоска по нему. И потому нам нравятся произведения, в которых разлита эта атмосфера дружбы и солидарности, которых нам так не хватает. Мы смутно тоскуем по тому времени, когда мы были едины, когда даже незнакомые люди, так сказать, по умолчанию были друзьями. В спектакле школьники декламируют отрывок из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

Единица! – Кому она нужна?!

Голос единицы тоньше писка.

Кто ее услышит? – Разве жена!

И то если не на базаре, а близко.

Партия – это единый ураган,

Из голосов спрессованный тихих и тонких,

От него лопаются укрепления врага,

Как в канонаду от пушек перепонки.

Плохо человеку, когда он один.

Горе одному, один не воин —

Каждый дюжий ему господин,

И даже слабые, если двое.

А если в партию сгрудились малые —

Сдайся, враг, замри и ляг!

Партия – рука миллионопалая,

Сжатая в один громящий кулак.

Единица – вздор, единица – ноль,

Один – даже если очень важный —

Не подымет простое пятивершковое бревно,

Тем более дом пятиэтажный.

Десять лет назад этот отрывок если и мог где-то прозвучать, то разве что в целях издевательских, чтобы постебаться. Сегодня он будит забытые чувства, бывшее когда-то жизнеощущение, с которым побеждали. Всё это ещё смутно, невнятно, но перемена зреет.

Ещё одна книжка той же поры, детская: Сергей Розанов «Про Травку». Травка – это имя шестилетнего мальчика, полное имя его – Трофим.

Сюжет такой. Травка с папой поехал за город к знакомым покататься на лыжах и – потерялся. Папа уехал, а Травка остался: папа как-то не уследил. И вот Травка пытается уехать в тот посёлок, куда уехал папа. Дальше следуют разные приключения, беготня, суета, поиски, всё перепутывается, но в конце концов разрешается ко всеобщему удовольствию.

Травка узнаёт массу нового и интересного. Ему удаётся то, чего в обычной жизни ни за что бы не удалось: например, прокатиться на паровозе. Автор очень увлекательно и «вкусно» описывает, как устроен паровоз, как он работает, фырчит, сыплет искрами. А до этого столь же смачно описан обычный троллейбус (это они с папой едут на вокзал). Жизнь, что описана в книжке, – абсолютно реалистическая, там нет эльфов, колдунов и прочих любимых современными детьми персонажей. При этом жизнь, описанная в книжке – солнечная, просторная, перед глазами – даль бескрайняя. Вот папа показывает Травке строящееся здание МГУ (тогда сталинские высотки казались настоящим чудом): вот здесь ты, когда подрастёшь, возможно, будешь учиться. И как-то всё человеку подвластно, открыто: учись хорошо – тебя примут в МГУ, учись хорошо в МГУ – тебя распределят на хорошую работу, будут продвигать. И по вере – воздавалось: мой отец, придя с войны, отлично учился – попал на хороший завод – пошёл быстро в гору.

А сколько замечательных людей встречает Травка в своём невольном путешествии! Да все люди – прекрасные, добрые, готовые помочь. Все они суетятся в стиле комедии ошибок, демонстрируя свою доброту, широту и естественную солидарность: а как по-другому-то может быть? И от всех Травка узнаёт что-нибудь интересное, техническое. Директор электростанции, папа его новой приятельницы Солнечки, рассказывает, как вырабатывают электроэнергию. Это ведь страшно интересно – как в лампочку попадает частичка солнышка. Вообще, автором владеет непреходящий восторг (свойственный обычно гуманитариям) по поводу техники и её творцов. Мне кажется, восторг был истинным; всё-таки фальшь и заданность – улавливается, а тут я, взрослый человек, читала со светлым, радостным чувством. Автор то и дело повторяет про всякие технические устройства: ведь это люди придумали себе таких замечательных помощников!

Вообще, всё зависит от угла зрения, от заточки сознания: кто-то видит суетливый, заплёванный вокзал, а кто-то – чудо техники: вон автокар поехал, а вот паровоз отправляется. Гениальная мысль лежит в фундаменте НЛП: каждый живёт в своём мире. Не имеет свою точку зрения, это-то очевидно, а прямо-таки живёт в своём, вполне герметичном мире, видит совершенно разные вещи, глядя на один и тот же физический объект.

В те годы очень многие жили в мире радостном и светлом, а впоследствии его утратили. Может быть, причиной такого светлого жизнеощущения была недавняя война, смерти, разрушения, голодуха. Простая сытость, крыша над головой, возможность работать и учиться, в выходной (он был один в те времена) поехать за город покататься на лыжах – всё это создавало ощущение счастья. Потом, когда реальные трудности и страдания отодвинулись в историческую даль, на первый план начали выступать претензии и недовольства, кислятина-обида и чувство смутной обделённости: чего-то судьба недодала. И жизнь стала заполнять серая скука. Господствующим чувством в 70-80-е годы стало недовольство и скука: квартиры плохие, шмотки немодные, заняться нечем. Жизненный горизонт сузился: на хорошее место можно устроиться только по блату, квартиру жди двадцать лет… Тьфу! Этим чувством питалась перестройка с её слоганом «Так жить нельзя!». И правда – так чувствовали.

Был такой советский писатель, когда-то очень популярный, а сейчас, по-моему, забытый – Юрий Трифонов; это с его лёгкой руки бывший Дом Правительства, на ул. Серафимовича, уродливое творение Иофана, стали звать «Дом на набережной» – по заглавию его главного романа. Я этого писателя не то что люблю, но ценю. К чему я о нём вспомнила? Он всегда писал только о себе – в разных вариантах. Сюжеты, если внимательно прочитать, – повторяются. В 1950-м году, совсем молодым, он написал имевшую большой успех повесть «Студенты», она даже получила сталинскую премию. Там точно такая же светлая атмосфера, как в повести о Травке (повесть эта для взрослых). Прошло двадцать лет, и Трифонов пишет цикл т. н. московских повестей и знаменитый роман «Дом на набережной». Сюжеты – повторяются, а атмосфера – скуки, серости и безнадёги. Какое-то трагическое вырождение постигло наше общество.

Вернёмся, впрочем, к Травке. Не перестаёт поражать острый интерес к технике. Из этой забавной детской повести понимаешь: не случайно через десять лет после описываемых событий СССР запустил человека в космос. И все наши нобелевские открытия относятся к той поре или возникли в силу инерции, накопленной с тех времён. Ничего не бывает случайного: для технического прорыва нужен всенародный культ техники, промышленности, изобретательства. Нужны технические кружки, школы ДОСААФ, где мальчишки могут приобрести соответствующие знания и умения. Чтобы один стал чемпионом и лауреатом, тысячи, сотни тысяч должны выйти на старт. А чтобы они вышли, нужны: а) материальные возможности, т. е. наличие этих кружков, притом бесплатных, материалов, руководителей; б) соответствующая атмосфера в обществе, где первый человек – это учёный, изобретатель, космонавт, а не биржевый спекулянт и фотомодель.

Детская повесть про Травку как раз работает на эту благотворную, созидательную атмосферу. На атмосферу общего созидательного, увлечённого труда. Там не было конкуренции, не было соревнования за ценный ресурс, который достанется либо тебе, либо мне. Жизнеощущение было иное: чем мы все вместе лучше поработаем – тем больше будет у всех жизненных благ. Это совершенно иное чувство жизни. И порождает оно иные отношения: добрые, почти родственные, как среди героев повести о Травки.

Сегодня Травка (или его прототип) – глубокий старик, ему лет 70. И странно ему, наверное, думать, что сегодня внуков нельзя выпускать одних гулять, что детей воруют, а потому основу воспитания составляет: не разговаривай с незнакомыми, ничего о себе не рассказывай, мир полон опасностей. И впрямь ведь полон… А может, внуки его уже взрослые, институты закончили: один – эколого-политологический, другой – философский факультет Высшей школы экономики. Зато в Карачарове, где работал Травкин папа, открыт торговый центр, и чего там только нет.

Вот к такому миру – светлому, радостному, коллективному – нам и надо стремиться. Он соответствует нашей народной душе. Наверняка, кто-то уж изготовился заныть: «О чём вы говорите, когда на шее народа сидят олигархи и коррупционеры?». Это верно, но я уверена, что мы – накануне больших перемен. И очень важно понимать, ЧТО именно мы намерены строить и создавать. Во времена брежневского застоя тоже было сильное ощущение перемен и потребность в них; не случайно Виктор Цой прославился далеко не пропорционально своим дарованиям благодаря одной строчке: «Перемен, мы ждём перемен». Но не было внятного понимания, чего же мы хотим, как будет выглядеть то – новое. А когда человек (или народ) не знает, чего он хочет, всегда найдётся кто-то, кто подсунет свои желания и сумеет их продавить. Так что внятный ответ на самый важный жизненный вопрос: «Чего же ты хочешь?» – должен быть готов заблаговременно. Цель может быть не достигнута или достигнута не полностью, но если её нет – уж точно ничего хорошего ждать не приходится.

Вот на такие мысли навела меня статья Галины Иванкиной вроде бы про кино.

10 тысяч часов по распределению

Первая проблема, с которой столкнётся наша страна, случись нам не имитативно, а всерьёз начать «строить и месть в сплошной лихорадке буден» – это будет кадровый голод. Это, на мой взгляд, главное препятствие и к новой индустриализации, и вообще к любому большому делу.

Даже не пресловутая коррупция: её при наличии политической воли, одолеть всё-таки можно за небольшой срок, а вот подготовить толковых работников – это долгое дело.

Когда-то большевики, взяв власть, столкнулись с той же проблемой – и, надо сказать, её решили. Был создан и квалифицированный рабочий класс, и инженерный корпус, и слой научных работников. Все они решали стоящие пред страной задачи. Сегодня задачи стоят, а решать их – не понятно с кем. Во многих отраслях практически отсутствует среднее поколение: есть условные деды, так сяк есть внуки, а отцов-то и нет. Профессиональное мастерство, те самые не выговоренные, нигде не записанные, растворённые в профессиональной среде умения, которые передаются именно в процессе профессионального общения, от старших к младшим в качестве своего рода изустного предания, вот эти драгоценные крупинки – утрачиваются, теряются. А вместе с ними теряется и мастерство, качество. Надо сознавать, что сильный и успешный народ – это народ умелый, квалифицированный.

Процент высококвалифицированных работников в народе определяет его положение среди других народов. Об этом не принято говорить из политкорректности, но это так. Сегодня мы играем роль «тёмных батраков и бедняков» рядом с передовыми народами, по выражению знаменитого публициста столетней давности Михаила Меньшикова.

Наша страна, наш народ находится в противоречивом положении: мы играем исторически памятную и духовно сродственную нам роль великой державы, противостоящей Западу, одновременно являясь сырьевым придатком этого самого Запада.

Что ж, надо выбираться. И тут я не вижу иного пути, кроме мобилизационного и планово-распределительного. Это не моя фантазия, не моё «предложение» – это историческая неизбежность. Понимаю, слова звучат неприятно и даже угрожающе, но бояться нужно не слов, а той разрухи, которую уже принесла и продолжает приносить нам либеральная экономика. Кого пугает слово «мобилизация», скажите на французский лад – «дирижизм». Полегчало?

Как это выглядит в приложении к кадровой политике?

Надо наконец закрыть все те мириады гуманитарных богаделен, открытых с единственной целью – передержки молодняка и продажи ему в рассрочку диплома, который считается неотъемлемой принадлежностью приличного человека. Можно перевести эти заведения в статус народных университетов культуры – тогда они закроются сами по себе. Процентов 70 молодёжи должны учиться по дельным, т. е. естественно-техническим специальностям. Начинать лучше со среднего специального образования.

Учебные заведения должны быть привязаны к потребностям промышленности и сельского хозяйства. Необходимо распределение выпускников.

Хорошо бы готовить специалистов целенаправленно, чтобы студент (примерно) знал своё будущее рабочее место. Тогда и учение будет более ответственным и сознательным. Для большинства средних людей гарантия рабочего места – большое облегчение. Разумеется, обучение должно быть бесплатным, даже и стипендию надо платить – такую, на которую можно было бы прокормиться. Это слишком большие затраты? Если студентов будет в разы меньше нынешнего, а сегодняшние сидельцы филолого-политологических заведений станут тружениками народного хозяйства – совсем не так затратно и выйдет. Дальше выпускники будут отправляться туда, где они нужны, а не оседать по конторам в больших городах. Это единственный путь, способный привести к успеху. Когда при советской власти система распределения угасла – получилось именно это: в Москве инженеры сидят по конторам, а на заводах их не хватает. В Москве учительницы работали пишбарышнями, а в провинции выпускники заканчивали школу с прочерком в аттестате: не было учителя.

Сколько времени надо отрабатывать по распределению? Думаю, пять лет. (При советской власти было два года.) Пять лет – это не случайный срок: за него можно принципиально всё изменить, получить новую профессию, перестроить жизнь – свою и страны. Так что советские пятилетки возникли не случайно.

Психологи считают, что для того, чтобы стать специалистом какого-то дела, надо отработать 10 тыс. часов – это и есть пять лет работы. Тут ещё важный аспект. Если человек приехал куда-то на два года, велик соблазн просто кое-как перекантоваться в ожидании возращения в «приличное» место. На пять лет человек поневоле будет обустраиваться и врастать корнями.

Надо твёрдо уяснить: если мы хотим обустроить нашу страну и выйти на путь развития, надо её как минимум заселить. А либерально-рыночная система приводит только к стеканию народа в большие города с оголением провинции.

Сегодня делаются отдельные попытки такой целенаправленной подготовки кадров: сельских врачей, например. Но это лишь отдельные местные инициативы. А они должны превратиться в повсеместную практику.

Лукашенко и образование, или Социальной нормой должно стать среднее специальное образование

В последнем послании народу и парламенту президент Белоруссии Александр Лукашенко говорил об образовании. «Несмотря на мои неоднократные указания упростить учебные программы, приблизить их к жизни, улучшить качество учебников и пособий, не перегружать школьников излишними заданиями, в полной мере вопросы до сих пор не решены, – возмущался президент. – Усложняя процесс обучения и подбрасывая сложные учебники в школе… мы отталкиваем детей от того, чтобы получать знания. Дети начинают бояться».

Тут же прогрессивные и ироничные принялись дружно стебаться: Лукашенко-де хочет приспособить программу под умственный уровень сына Коли.

На самом деле забота об учебниках и программах – это государственная забота. Мне уже не раз приходилось писать о наскоро сработанных, бестолковых и малограмотных учебниках по разным предметам. Нужно иметь не кучу «альтернативных» учебников, а единый стабильный, выверенный и долгоживущий учебник по каждому предмету, обязательный для разучивания в начальной и средней школе. Единый учебник формирует единый народ. Сведения, сообщаемые в учебниках, должны быть выверены, разумно достаточны и согласованы со сведениями, сообщаемыми по другим предметам. У нас этого нет; думаю, нет и в Белоруссии.

В духе современного клипового мышления на школяра вываливают кучу какого-то наукообразного мусора, в котором непонятно, что главное, что второстепенное, а что – просто информационный шум. Дети учат-учат, а в итоге не знают элементарного. Это я тоже наблюдаю на примере своей дочки. И совершенно прав Александр Григорьевич: замороченные дети начинают бояться и ненавидеть всякое знание – как постоянный источник неприятностей и унижений. В современной российской школе поражает сочетание гигантской суеты, доводящей школьников до переутомления, с мизерным результатом обучения. В моём поколении никто не утомлялся, мы играли и гуляли, а знания при этом были твёрже. Мы с Лукашенко примерно из одного поколения и из единой советской школы – думаю, его мысли и впечатления совпадают с моими. Учебники надо упростить, но не в смысле примитивизации, а сделать более толковыми и «отжать» из них всё необязательное. Кстати, хорошо бы сделать едиными наши и белорусские учебники. Это был бы реальный шаг братских народов к интеграции.

Уделил внимание Лукашенко и высшему образованию. В Белоруссии высшему образованию подвергаются практически все: 91 % людей соответствующего возраста – студенты. Это даже выше, чем в России. Очевидно: при таком охвате населения высшее образование не может быть никаким иным, нежели плохим. Освоить науки на уровне высших достижений может, по оптимистической прикидке, процентов десять выпускников школ. Когда поставлена задача учить всех – приходится неизбежно снижать планку. В результате найти толкового специалиста – проблема. Председатель Минского столичного союза предпринимателей и работодателей Владимир Карягин констатирует: «Из вузов выпускается молодежь, которая порой не имеет представления о производственном процессе, о трудовом режиме».

Отсюда Лукашенко делает вывод: надо сократить срок обучения и теснее связать учёбу с производством. «Если мы за три года можем подготовить специалиста, то давайте готовить за три года и доучивать четвёртый на производстве, пусть он там проходит специализацию. Надо вернуться ещё раз к этому вопросу. Учёба и производство. Два часа в аудитории, потом поехали в поле, к станку – два или три часа там, интереснее будет учиться».

И это очень правильно! Только президент неправильно назвал это образование высшим. То, о чём он говорит, – это типичная подготовка техника. И их, техников, надо готовить во множестве. На базе восьми классов, в течение трёх-четырёх лет. Когда-то давно на нашей общей с Лукашенко Родине – в Советском Союзе – именно так и обстояло дело. Для большинства производимых в обществе работ именно и требуется среднее специальное образование, где минимум теории, а максимум практики на производстве. Высшее образование нацелено на производство новых знаний, на решение задач, которые пока не имеют стандартного решения. А выполнение работ по известным алгоритмам – это квалификация техника. Мой отец, окончивший вуз в 1950-м году, рассказывал: им говорили на занятиях по предмету «Организация производства», что при правильной постановке дела на предприятии на одного инженера должно приходиться три техника. В тот момент, когда он это рассказывал (на рубеже 70-х и 80-х) соотношение уже стало обратным. Инженеры занимались тривиальными работами, техников становилось всё меньше, потому техническая отсталость резво нарастала. Я видела много передовых западных предприятий, где единицы инженеров.

Лукашенко правильно ощущает проблему, но не дерзает покуситься на «святое» – всеобщее высшее образование. Если у него хватит внимания к образованию и политической воли, он непременно примет единственно верное решение: социальной нормой должно стать среднее специальное образование. А высшее – лучше меньше, да лучше. И не только в Белоруссии.

«Девушка, летящая вниз». Подростку органически необходимо большое дело, жизненная даль и ширь, перспектива

Снова заговорили о подростковых самоубийствах – в связи с очередной гибелью детей, попавших в интернет-сообщество самоубийц. Пишут, что якобы уже заблокировали 600 000 аккаунтов; в Думе готовится закон об уголовной ответственности за склонение несовершеннолетних к самоубийству. Всё это следует сделать, но делая, надо одновременно понимать, что все эти меры – лечение зубной боли анальгином. Всё это воздействие на явление, не затрагивающее сущности, причины. Тем более, что поговорят-поговорят, да и займутся чем-то новым, что тогда окажется в топе новостей: чиновника какого-нибудь посадили, или собачек замучили, или затопило что-нибудь, или взорвалось. В школе, где учится моя дочка, тоже в прошлом году один парень из окна выбросился: сколько было стонов-разговоров, а сейчас – словно и не было. Ни парня, ни разговоров, ни слёз – ничего не было.

Меня вот что удивляет. Все пишут: самоубийства немотивированные, загадочные, удивительные. А я лично ничего не вижу тут особенно удивительного. Очень даже всё понятно и объяснимо.

Главная причина, как ни банально, одиночество. Экзистенциональное и самое простое, житейское. У подростка нет никакого сообщества, к которому бы он принадлежал. Даже семьи-то часто нет. У дочки в классе всего несколько нормальных семей, где родители живут вместе, у них дети не «от первого брака», а просто дети, да и всё тут. Детей непрерывно шпыняют, они – источник тревоги, раздражения и досады, потому что вырос какой-то не престижный, не талантливый, не звезда, наверняка не поступит в высокорейтинговый вуз, тьфу! Класс, в смысле классный коллектив, в том смысле, как это помнят люди старшего поколения, – почти совсем исчез. Поскольку сейчас начиная с восьмого класса – специализация, школьники прыгают из класса в класс, пытаясь сообразить, на чём им специализироваться. Многие норовят перейти на так называемый индивидуальный план, позволяющий им ходить в школу через день. В результате моя дочка и ещё некоторые девочки решили не сдавать деньги на выпускной вечер: охота была тратить такие деньжищи невесть на что – на тусовку с безразличными тебе людьми. Так что класс как коллектив – исчез. А ведь это была важная часть жизни школьника.

Двор исчез ещё раньше, в начале 90-х, когда прекратили выпускать детей гулять самостоятельно. Я заметила: в Туле ещё и сейчас гуляют, а в Москве – уже нет. Только под надзором. Отсюда социальные сети. Не потому дети не гуляют, что сидят в сетях, а ровно наоборот: сидят в сетях, потому что не гуляют. А что прикажете делать? Надо же общаться, быть членом какого-то сообщества. Наш бывший соотечественник Маслов в своём дубоватом, но страшно популярном учении о шкале потребностей верно отмечал в числе важнейших – потребность принадлежать к группе, к сообществу. «Плохо человеку, / когда он один. / Горе одному, / один не воин – / каждый дюжий / ему господин, / и даже слабые, / если двое».

Дружба – исчезла. На её месте угнездилась конкуренция. Помню, премьер Медведев несколько лет назад поучал школьников: надо-де готовиться и приучаться конкурировать, вам придётся жить в конкурентной среде. Как конкурировать, с кем, за что – ничего не понятно. Но звучит зловеще. Это раньше детей наставляли решать задачки по геометрии да зубрить неправильные глаголы, а теперь – конкурировать. Поглядишь на соседа опасливо: а ну его, ведь конкурент.

Я уже писала об этом, но… Особенно ясно мне стало исчезновение дружбы, когда в 2013 году посмотрела во МХАТе спектакль по пьесе Виктора Розова 1949 года «Её друзья». История такая: десятиклассница, которая, как говорится, «идёт на медаль», внезапно начинает стремительно слепнуть. Тогда одноклассники принимают решение помочь ей закончить школу и ежедневно со слуха проходят с нею все предметы. В Москве ей делают операцию и возвращают зрение, она поступает в Тимирязевскую академию. Любопытно, что Розов прочитал в газете о таком реальном происшествии.

Сегодня то, что было темой пьесы – дружба – вещь не существующая. Нет её. То есть, конечно, отдельные люди дружат между собой, но это скорее приятельство или сотрудничество.

Утратилось понятие «дружный класс» – нет больше такого. Я, помню, когда-то давно, в начале 90-х, пыталась задать одному итальянскому ребёнку чисто советский вопрос: «У тебя дружный класс?». Он меня не понял. Ответил: некоторые друг с другом дружат, а некоторые нет. Теперь такое положение достигнуто и у нас. Кстати, двадцать лет назад оно казалось нам знаком прогресса и цивилизации: мы идём по пути индивидуализма, конкуренции и privacy – прочь от общинного совка. Моя дочка, с которой вместе мы смотрели спектакль, убеждённо сказала: в наше время невозможно то, что описано в пьесе. Никто никому не помогает учиться – разве что в индивидуальном порядке своим близким приятелям. А так чтобы целый класс – такого не бывает.

Оно и понятно. И я уже говорила об этом в одной из статей. Человеческое сообщество может быть организовано двумя способами: на началах конкуренции (человек человеку волк) или на началах сотрудничества (человек человеку друг, товарищ и брат). Конкурентный капитализм склоняется к первому, традиционное общество, в том числе и бывшее наше, советское, – ко второму (разумеется, нигде нет химически чистых случаев). Зачем помогать товарищу лучше учиться, ведь это твой потенциальный конкурент в битве за сытный кус, за жизненный ресурс, за комфортное место под солнцем? И это совершенно логично. Соответственно и детей учат вести себя определённым образом. Жизнь нынче ощущается как нескончаемая битва за какие-то ценные блага, которых на всех не хватает. И в этой битве логично отталкивать других претендентов на блага или уж во всяком случае не помогать им. В традиционном обществе (можно сказать, в общинном, или совковом – это всё одно и то же) господствующее чувство жизни – иное. Все люди ощущаются сотрудниками по общей работе, плоды которой в дальнейшем разделят на всех. Чем лучше работает твой сосед, тем лучше спорится общее дело. Некая соревновательность всё равно присутствует, это в натуре человека, но она сродни спортивной, это не битва за жизненные блага, которые достанутся либо тебе, либо ему. Я говорю не столько о реальном положении, сколько о господствующем чувстве жизни, о своего рода жизнеощущении.

В 90-е годы это общинное жизнеощущение как только ни пинали! Уравниловка, совок! И, надо сказать, успешно пинали: мы сегодняшние ощущаем людей если не врагами, то конкурентами, которым нельзя показывать спину. Это заметно и по внешнему поведению: люди, по сравнению с советскими временами, очень закрыты, непрестанно «шифруются», словно боятся проронить какую-нибудь информацию, которую могут использовать против них. Про ухищрения безопасности и говорить нечего: замки, охрана, видеокамеры…

Любопытно, что в советское время не было формулы «Это твоя проблема», проблема, если она возникала, была как бы общей. Выражение «Это твоя проблема» было некой культурной новостью в 90-е годы, даже анекдот родился.

Некто говорит другу: «У моей жены – любовник». – «Это её проблема», – отвечает друг. – «Но этот любовник – ты», – говорит первый. – «Это моя проблема», – отвечает друг. – «Но что же мне делать?» – недоумевает первый. – «Это твоя проблема», – отвечает друг.

Тогда казалось забавно… Веяньем новой жизни казалось.

Возвращаясь к сегодняшним подросткам, нельзя не отметить фундаментального противоречия их жизни. Конкуренция вроде есть, а дела нет. Что делать, куда идти и вообще куда жить – непонятно. Говорят: иди куда хочешь. А чего хотеть? Это же и есть самое трудное. И в этом подросткам никто не помогает, они совершенно одиноки и потеряны.

Такая вспоминается курьёзная история из современной подростковой жизни. Моя дочка ходила в кружок юных журналистов, и вот однажды их пригласили на какую-то выставку или иное какое-то мероприятие, посвящённое московскому образованию. На мероприятии должен был присутствовать важный начальник московского наробраза. Кружковцы решили воспользоваться случаем и вызнать у него великую государственную тайну: какие же профессии надо получать, чтобы стать полезным и нужным? Именно в такой, заметьте, формулировке: «стать полезным и нужным», а не «конкурентоспособным». Посоветовались меж собой и решили послать на интервью мою дочку: ты, говорят, языкастая, ты всё вызнаешь. Пошла. Заходила и так и сяк, да так ничего и не узнала: начальник ушёл в глухой отказ. «Получайте, – говорит, – любую профессию, какая вам нравится и по душе». «Не признался…», – разочаровались кружковцы. Вообразить, что он и сам о том не имеет ни малейшего понятия, они по неопытности не могли.

Подростку, по свойству его психики, особенно важно указать, чего ему хотеть, к чему стремиться, дать вдохновляющий образец. Ему нужно, хочется встать под какое-то знамя и совместно с себе подобными идти … куда-то. В них таится колоссальная мощь, колоссальная энергия, а знамени-то и нет.

Я всё смогу, я клятвы не нарушу.

Своим дыханьем землю обогрею…

Ты только прикажи, и я не струшу,

Товарищ Время, товарищ Время!

Эти слова Роберта Рождественского из песни, что звучит в фильме «Как закалялась сталь», с исключительной выпуклостью показывают то, что требуется подростку: «Ты только прикажи, и я не струшу». И приказывают: кто в ИГИЛ пойти, кто с балкона сигануть.

Подростку органически необходимо большое дело, жизненная даль и ширь, перспектива. Идея нужна – я уж не говорю «идеология». Эту идею подросток не может выработать сам: он её получает извне, от взрослых. А сейчас что? Поступить в Высшую школу экономики и сделаться финансовым клерком? И это полагается считать вдохновляющей идеей? Расскажите это своей бабушке!

Многим подросткам нужно не просто большое дело, но и рисковое, опасное. Где можно даже и погибнуть. Выскажу неполиткорректную мысль, что какой-то процент молодых и рисковых должен погибать. Хорошо бы, если б молодые гибли осмысленно и за правое дело, во имя высшего. Когда дела нет, они всё равно гибнут – как тривиальные самоубийцы, «зацеперы» или что-то в этом роде, а то и в результате медленного самоубийства – наркомании.

Заметьте: наркомания массово стала распространяться (и на Западе, и у нас) именно тогда, когда жизнь стала сравнительно сытой, и одновременно из неё ушла какая бы то ни было идея, кроме потребительской. Но это такая идея, которая работает против человека. Она не укрепляет и возвышает его – она его принижает и ослабляет.

Общество, реклама, кино, СМИ создают, воспитывают, лелеют такие потребительские стандарты и социальные ожидания, которые заведомо не могут выполнить. Да и никто, никогда и нигде, даже в самых изобильных и благоприятствуемых фортуной землях, не может соответствовать этим ожиданиям. Массово, во всяком случае, не может. Для этого просто не хватит ресурсов Земли.

А ведь современные мудрецы учат: каждый может стать богатым, знаменитым, жить в стильном доме, раскатывать на роскошной тачке, непрерывно отдыхать в экзотических странах… Надо только поставить цель – и… и вот ты уже там, где жизнь – сплошной fun. А у кого не fun – тот лох.

Современный массовый человек хронически не соответствует своим собственным представлениям о достойной и желанной жизни, а раз так – лучше и вовсе не жить, чем быть презренным лохом и лузером. Подросток, выходящий из детства, особенно остро ощущает это несоответствие заявленного и внушённого идеала и неказистой реальности, из которой не выпрыгнешь. Вернее, выпрыгнешь – в окно. И никто не указал путь, по которому можно хоть как-то приблизиться к той счастливой жизни. Как попасть туда, где жизнь – праздник, что единственное и соответствует человеческому достоинству? Учиться? Чему и зачем? Чтобы торговать на рынке или сидеть в тухлой конторе набивать дурацкие накладные? Лучше уж сразу – вниз. Потому что лох не заслуживает жизни, это навоз, хуже навоза, это нечто, не имеющее права на существование, а потому чем скорее – тем лучше.

Итальянский писатель XX века Дино Буццати написал об этом малюсенький сюрреалистический рассказик – «Девушка, летящая вниз». Он как раз об этом: о девушках, мечтающих о роскошной жизни и падающих с небоскрёба.

Вообще, распространившееся за годы рынка и прогресса учение об успехе – это штука огромной разрушительной силы. Считается, что она побуждает к усердию и труду. На самом деле, при отсутствии ясных ориентиров, что надо делать и как его достичь, этого самого успеха, это учение ведёт только к массовой депрессии. Не только подростковой.

Свой вклад (и немалый) в эту депрессию вносит современная городская среда. Громадные дома, расположенные непозволительно близко друг от друга, «окна в окна» – сами по себе депрессивный фактор: человек среди этих громадин мал и ничтожен, зелени почти нет. Хрущёвские пятиэтажки, заросшие зеленью – это очень гуманная жилая среда сравнительно с современной застройкой. Не случайно многие занавешивают окна и держат всегда включённым освещение. Подумайте вот ещё о чём. Многие подростки никогда вообще не видят ничего красивого. Природы не видят, потому что в городе её нет. Архитектуры красивой не видят, потому что живут в спальном районе из зловещих семнадцатиэтажек.

Вот в таком состоянии, когда не понятно, куда идти и вообще жить, когда всё вокруг гадко и уродливо, когда впереди – не пойми что, а скорее всего – сплошной отврат, когда всем на тебя наплевать, как, впрочем, и тебе на них – вот это всё вместе порождает ту смесь депрессии с агрессией, которой заражены сегодня многие, далеко не только подростки. Агрессия обращена и к миру, и к себе самому. В таком состоянии сигануть с балкона кажется многим отличным решением.

Сегодня вся жизнь пропитана этим депрессивно-агрессивным духом, словно испарениями гнилого болота. Это показатель близкого конца эпохи. Скорого обрушения жизни. Такое обрушение жизни называется революцией. Революция – это ни в коем случае не заря новой жизни – это обрушение старой. Подлинная заря новой жизни – это строительство на расчищенном месте. Сколь драматичным будет это обрушение – это зависит от многих причин, но очевидно: мы живём в конце эпохи.

Сто лет назад, накануне Октябрьской революции, духовная атмосфера была пугающе сходной с теперешней. Тоже была эпидемия самоубийств, по виду странных и случайных. И подростковых тоже. Не сдала экзамен – выпила уксусную эссенцию.

В 1910 году, в статье «Юмор обреченных» Корней Чуковский писал:

«Все связи с общим и целым утратились, и каждый сам с собою остался наедине, а это так рискованно для многих!».

«В этом-то и заключается то грозное и грандиозное, что в последние годы незаметно случилось со всеми нами: рвались, рвались какие-то ниточки, смыкавшие нас воедино, и нам это как будто даже нравилось, но чуть порвалась последняя, – вот рабочий Макар покупает себе на толкучке допотопный какой-то пистолет, вот барышня Ира вынимает из надушенной сумочки хорошенький дамский револьверчик, вот крестьянин Егор идет и кидается на рельсы, и все из-за самых пустых пустяков, почти безо всякой причины. Но причина эта есть, и огромная: у нас понемногу, у каждого – после грандиозного краха, вытравлено, выжжено всякое «мы» и оставлено только «я»».

В другой статье на ту же тему – «Самоубийцы» – он анализирует тему самоубийства в литературе. Статья имеет подзаголовок: «Очерки современной словесности». Тогда, надо сказать, писатели и поэты уделяли теме самоубийства очень много внимания. Достаточно вспомнить учимое в школе стихотворение Блока «На железной дороге («Под насыпью, во рву некошенном, / Лежит и смотрит, как живая, / В цветном платке, на косы брошенном, / Красивая и молодая»).

Вот начало статьи Чуковского:

«Новый рассказ Максима Горького:

«Макар решил застрелиться».

Новый рассказ Ивана Бунина:

«Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился…».

Новый рассказ Валерия Брюсова:

«Она отравилась…».

Новая книга З. Н. Гиппиус:

«Прошлой весной застрелился знакомый, студент…», «Муж и жена отравились…», «Смирнова выпила флакон уксусной эссенции…».

Перерезал себе горло… повесился… бросился в Обводный канал… Словом, нужно же, наконец, отметить, что в наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему, – неизвестно. «Просто так», «безо всякой причины».

Валяется какой-нибудь Егор на траве, курит, болтает вздор и вдруг, ни с того ни с сего – прыг под товарный поезд, перерезал себя пополам. И заметьте, нисколько не пьяный.

Это из повести Бунина «Веселый двор». А у Горького и того чуднее: вздумал у него самоубийца написать предсмертную записку, но внезапно с конфузом заметил, что ему ведь и самому неизвестно, почему он через минуту застрелится:

«Жить стало тяжело», – пишет он по привычке, но тут же чувствует: ложь.

«Живут люди тяжелее, и самому тебе раньше жилось хуже», – уличает он самого себя. Значит, дело не в тяготах жизни, а в чем-то другом. Но в чем?

«Отвяжитесь, нет никакой причины, вот и весь сказ!» – заявляет самоубийца у Гиппиус, и Гиппиус только о том и твердит в этом новом своем рассказе, что – посмотрите, с какой хлестаковскою легкостью люди убивают себя.

«Жакетку украли – одна причина. Жизнь плохая – другая причина. Нет причины – тоже причина».

Беспричинные самоубийства – таково новейшее открытие современной нашей словесности. Люди в наших книгах стали стреляться и вешаться не от горя или отчаяния, а и сами не знают, отчего. Чаю ли напиться или яду, нынче для них безразлично. Что муху убить, что себя. Когда бунинский мужик говорит:

– Надобно удавиться! – для Бунина это звучит, как будто:

– Надо постричься».

Никакого внятного ответа о причине такого трагического поветрия Чуковский не даёт. Он даже пытается привлечь фундаментальный труд французского социолога Эмиля Дюркгейма. Его классическая работа «Самоубийство» (1897) на русском языке вышла как раз в 1912 году. Дюркгейм приводит статистику, из которой следует, что «человек и вправду лишает себя жизни «просто так», почти без всякой причины, а все, что он почитает причиной, есть выдумка, иллюзия, фантом». Не пьянство, не нищета, не сумасшествие… Дюркгейм называет эти беспричинные самоубийства «анемическими» и доказывает, что они происходят оттого, что разрушаются социальные связи; что человек перестает чувствовать себя частью общества; что рушится система социальных норм.

Всё большее число людей в такие эпохи накануне слома ощущают полную растерянность и полное отсутствие перспективы. Известная повесть В. Вересаева так и называется «Без дороги». Мы привыкли думать, что речь о «реакции», наступившей после революции 1905 года, но на самом-то деле причина – глубже.

Началась эпидемия самоубийств раньше, ещё в конце XIX века. Константин Победоносцев, о котором помнится только, что он «простёр совиные крыла», но который на самом деле был очень умным и глубоким человеком, написал ещё в 1896 г. статью в т. н. Московском сборнике – «Болезни нашего времени»:

«Каждый день приносит нам известия о самоубийствах, то тут, то там случившихся, необъяснимых, неразгаданных, грозящих превратиться в какое-то обыденное, привычное явление нашей общественной жизни… Страшно и подумать: неужели мы уже привыкли к этому явлению? Когда у нас бывало что-либо подобное, когда ценилась так дешево душа человеческая, и когда бывало такое общественное равнодушие к судьбе живой души, по образу Божию созданной, кровию Христовой искупленной? Богатый и бедный, ученый и безграмотный, дряхлый и старец, и юноша, едва начинающий жить, и ребенок, едва стоящий на ногах своих, – все лишают себя жизни с непонятною, безумною легкостью: один просто, другой драпируя в последний час себя и свое самоубийство.

Отчего это? Оттого, что жизнь наша стала до невероятности уродлива, безумна и лжива; оттого, что исчез всякий порядок, пропала всякая последовательность в нашем развитии; оттого, что расслабла посреди нас всякая дисциплина мысли, чувства и нравственности. В общественной и в семейной жизни попортились и расстроились все простые отношения органические, на место их протеснились и стали учреждения или отвлеченные начала, большею частью ложные или лживо приложенные к жизни и действительности. Простые потребности духовной и телесной природы уступили место множеству искусственных потребностей, и простые ощущения заменились сложными, искусственными, обольщающими и раздражающими душу. Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом, в соответствии с обстановкой и условиями жизни, стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную величину человеческого «я», не сдерживаемого никакою дисциплиной, разом вступать в безмерную претензию отдельного «я» на жизнь, на свободу, на счастье, на господство над судьбой и обстоятельствами. Умы крепкие и слабые, высокие и низкие, большие и мелкие – все одинаково, утратив способность познавать невежество свое, способность учиться, то есть покоряться законам жизни, разом поднялись на мнимую высоту, с которой каждый большой и малый считает себя судьей жизни и вселенной.

Так накопилась в нашем обществе необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, заразившей самую атмосферу, которою мы дышим, среду, в которой движемся и действуем, мысль, которою мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мысль свою. Посреди этой лжи что может быть, кроме хилого возрастания, хилого существования и хилого действования? Самые представления о жизни и о целях ее становятся лживыми, отношения спутываются, и жизнь лишается той равномерности, которая необходима для спокойного развития и для нормальной деятельности. Мудрено ли, что многие не выдерживают такой жизни и теряют окончательно равновесие нравственных и умственных сил, необходимое для жизни? Хрустальный сосуд, равномерно нагреваемый, может выдержать высокую степень жара; нагретый неравномерно и внезапно, он лопается. Не то же ли происходит у нас и с теми несчастными самоубийцами, о коих мы ежедневно слышим? Одни погибают от внутренней лжи своих представлений о жизни, когда при встрече с действительностью представления эти и мечты рассыпаются в прах: несчастный человек, не зная кроме своего «я» никакой другой опоры в жизни, не имея вне своего «я» никакого нравственного начала для борьбы с жизнью, бежит от борьбы и разбивает себя. Другие погибают оттого, что не в силах примирить свой, может быть, возвышенный идеал жизни и деятельности с ложью окружающей их среды, с ложью людей и учреждений; разуверившись в том, во что обманчиво веровали, и не имея в себе другой истинной веры, они теряют равновесие и малодушно бегут вон из жизни… А сколько таких, коих погубило внезапное и неравномерное возвышение, погубила власть, к которой они легкомысленно стремились, которую взяли на себя – не по силам? Наше время есть время мнимых, фиктивных, искусственных величин и ценностей, которыми люди взаимно прельщают друг друга; дошло до того, что действительному достоинству становится иногда трудно явить и оправдать себя, ибо на рынке людского тщеславия имеет ход только дутая блестящая монета.

В такую эпоху люди легко берутся за все, воображая себя в силах со всем справиться, и успевают при некотором искусстве проникать без больших усилий на властное место. Властное звание соблазнительно для людского тщеславия; с ним соединяется представление о почете, о льготном положении, о праве раздавать честь и создавать из ничего иные власти. Но каково бы ни было людское представление, нравственное начало власти одно, непреложное: «Кто хочет быть первым, тот должен быть всем слугою». Если бы все об этом думали, кто пожелал бы брать на себя невыносимое бремя? Однако все готовы с охотою идти во власть, и это бремя власти многих погубило и раздавило, ибо в наше время задача власти усложнилась и запуталась чрезвычайно, особливо у нас. И так много есть людей, перед коими власть, легкомысленно взятая, легкомысленно возложенная, становится роковым сфинксом и ставит свою загадку. Кто не сумел разгадать ее – тот погибает.

Для того, чтобы уразуметь, необходимо подойти к предмету и стать на верную точку зрения: все зависит от этого, и все человеческие заблуждения происходят от того, что точка зрения неверная. Мы привыкли доверяться своему впечатлению, а впечатление получаем, скользя по поверхности предмета, что мы умеем делать с ловкостью и быстротою. Довольствуясь впечатлением, мы спешим обнаружить его перед всеми, по свойственному нам нетерпению; высказавшись, соединяем с ним свое самолюбие. Затем лень, совокупно с самолюбием, не допускает нас вглядеться ближе в сущность предмета и поверить свою точку зрения. Итак, по передаче впечатлений между восприимчивыми натурами образуется, развивается и растет заблуждение, объемлющее целые массы и нередко принимаемое в смысле общественного мнения.

Это верно и в малом, и в большом. Целые системы мировоззрения господствовали в течение веков, составляя неоспоримое убеждение, доколе не открывалось наконец, что они ложны, ибо исходят из неверной точки зрения. Такова была Птолемеева астрономическая система. Люди в течение веков упорно смотрели на вселенную сбоку, искоса, потому что утвердили на земле свою центральную точку зрения, потому что земля казалась им так безусловно необъятна: иного центра не могли они себе и представить. Система была исполнена путаницы и противоречий, для соглашения коих изобретались наукою искусственные циклы, эпициклы и тому подобное. Века проходили так, пока не явился Коперник и не вынул фальшивый центр из этой системы. Все стало ясно, как скоро обнаружилось, что вселенная не обращается около Земли, что Земля совсем не имеет господственного значения, что она не что иное, как одна из множества планет и зависит от сил, бесконечно превышающих ее мощью и значением.

Птолемеева система давно отжила свой век; но вот как понять, что в наше время восстановляется господство ее в ином круге идей и понятий? Разве не впадает в подобную же путаницу новейшая философия, опять от той же грубой ошибки, что человека принимает она за центр вселенной и заставляет всю жизнь обращаться около него, подобно тому, как в ту пору наука заставляла солнце обращаться около земли? Видно, ничто не ново под луною. Это старье выдается за новость, за последнее слово науки, в коей следуют одно за другим противоречия, отречения от прежних положений, новые, категорически высказываемые положения, опровержения на них, с той же авторитетностью высказываемые, поразительные открытия, о коих вскоре открывается, что лучше и не поминать об них. Все это называется прогрессом, движением науки вперед. Но, по правде, разве это не те же самые циклы и эпициклы Птолемеевой системы? И когда явится новый Коперник, который снимет очарование и покажет вновь, что центр не в человеке, а вне его, и бесконечно выше и человека, и земли, и вселенной?

И разве не то же самое мы видим, например, в истории всех сект, начиная с гностиков или ариан и кончая пашковцами, сютяевцами, толстовцами и нигилистами? Вся причина в том, что человек, следуя впечатлению, становится на ложную точку зрения; в своем я утверждает он эту точку, и ему кажется, что вся вселенная около него движется, и он ищет правды во всем и всюду, на все и всех негодует, все обличает, исключая себя, с теми же грехами и страстями… Какое странное, какое роковое заблуждение!».

Мне захотелось сделать эту пространную выписку из текста Победоносцева, потому что она – буквально о наших днях. Только сегодня «болезни нашего времени» охватили больший процент населения, они распространяются с бешеной скоростью благодаря тотальной пропаганде индивидуализма и гедонизма. Человек, раздувая свою личность, становится не больше, а, напротив, мельче, слабее и ничтожнее. Настолько ничтожнее, что хоть с балкона вниз.

Причём тут подростки? Просто они чувствительнее, слабее. И вообще, как говорил один отрицательный герой Достоевского: «Люблю молодёжь, по ней узнаёшь, что нового». Хочется верить, что доведётся нам видеть и другие новинки.

Часть 4

Управляемый хаос

Мария Ивановна из пятиэтажки. Рассказ старой москвички

Это рассказ моей знакомой, прочитавшей мои материалы о реконструкции пятиэтажек.

«Я родилась в самом центре, на Тверской, в переулке Садовских, это где ТЮЗ. Сейчас он переименован – переулок, естественно, а не ТЮЗ. Жили мы в коммуналке, в одной комнате, правда, огромной. Или мне казалось, что комната была огромная… Но все мы там отлично помещались. Когда человек родился и живёт в коммуналке – это ощущается как норма, все так живут. Кстати, тогда в обиходе слово «коммуналка» не особенно употреблялось – говорили «общая квартира». Квартира была большая, потолки очень высокие, коридор длиннющий, по нему малышня ездила на велосипеде.

В комнате у нас стояла старинная мебель, ещё прошлого века, девятнадцатого, принадлежавшая ещё моей прабабушке. Мы с сестрой-двойняшкой ходили гулять на Патриаршие пруды, на коньках там катались, пошли в школу по соседству.

А весной сказали, что нас переселяют, дадут отдельную квартиру, а дом забирают под что-то иностранное. Мы даже гордились: значит, выходит дело, хороший у нас дом, что его забирают под иностранное. А что переселяют – ну, значит, так надо. Во всяком случае, так говорили взрослые. Правда, одна старушка из наших соседок всё вздыхала, что переселяют нас почти в Ленинград. На самом деле, не в Ленинград, конечно, а на Ленинградское шоссе. Нам было очень любопытно, каково там будет – в этой новой жизни на Ленинградском шоссе, да ещё и в отдельной квартире.

Мы переезжаем!

Меж тем мы закончили первый класс и нас, двойняшек, вместе со старшей сестрой Женькой (она перешла в 7-й) отправили в пионерский лагерь на всё лето. Нас каждое лето отправляли, всех троих; давали льготные путёвки родителям на работе, кажется, даже бесплатные, поскольку нас было трое. Нам, надо сказать, в лагере нравилось: встречались часто со старыми знакомыми, детьми работников того же предприятия, всё уже знали там… В общем, здорово.

Так вот. Возвращаемся мы из лагеря, встречает нас папа и говорит: едем на новую квартиру. Мы даже завизжали от восторга – девчонки же. И поехали. Хотелось поехать на метро: мы очень любили ездить на метро, но делали это очень редко – некуда было ездить, всё под боком. Работа родительская была в районе Сокола, из лагеря нас привозили к работе. Мы с папой направились не к метро, а к автобусной остановке. А там – толпа, людей видимо-невидимо и автобусов подходит много. Нашли мы свой номер, выстояли очередь, сели. Вернее, втиснулись. Ехали тоже долго. Наконец приехали.

Оказались на дороге, по одну сторону – пустырь, а по другую – дома, где нам предстояло жить. Совершенно одинаковые, в клеточку, стоявшие под небольшим углом к дороге, параллельно друг другу. На дорогу выходили глухие клетчатые торцы. Перешли дорогу и пошли вдоль одного из домов – папа сказал, что это наш. Нам он сразу очень понравился, и вообще нам всё понравилось. Особенно то, что дома такие клетчатые, аккуратненькие и одинаковые. Клеточки – это панели, а панель – целая стена комнаты. Панели соединяются друг с другом швами, а швы промазаны чем-то чёрным, вроде резины. Мы с сестрой тут же поскребли пальцем чёрный шов и отковыряли маленький кусочек резинки.

Удивительно: столько домов, и все одинаковые. Не то, что у нас, в центре: каждый дом наособицу. К тому же дома там старые, обшарпанные. А тут – новенькие, одинаковые. Тогда одинаковость ценилась, это теперь любят всё необычное, особенное, а тогда стандартный упрёк был: «Ты что – не такой, как все? «. Но это я так, к слову.

Подъездов я насчитала восемь, наш был второй, с другого конца. Над каждым подъездом – козырёк, его подпирает бетонная плита с прорезанными дырками разной формы. У одного подъезда плита красная, а у соседнего – голубая; и так через один во всём квартале. Мне ужасно это понравилось. Плита параллельно дому, а перпендикулярно – металлическая конструкция в клеточку, и каждая клеточка оформлена по-разному: где змейками, где решёточкой, а где просто пусто. Мы потом на эту конструкцию любили залезать, а взрослые нас гоняли.

За решёткой – небольшая дверка. Я не сразу поняла, что это – выход мусоропровода, потому что прежде мусоропровода прежде не видела. Возле подъезда стояла скамеечка, вроде тахты – низкая, довольно широкая и без спинки. Сиденье её было сделано из отдельных дощечек, окрашенных через одну в голубой и красный цвет. Ужасно красиво! Тогда вообще мебель часто бывала без спинок, без подлокотников: не стулья, а табуретки, не диван, а тахта, а если диван – без подлокотников. Тут же, у подъездов были уже высажены кустарники, какие-то необыкновенные, с белыми мясистыми ягодками, жаль, несъедобными.

Вошли мы в подъезд, а там – красота! В старом-то доме у нас подъезд был пыльный, хоть его и убирали, обшарпанный с застарелой, въевшейся грязью и оббитыми ступенями. А тут – подъездик аккуратненький, весь покрытый пластмассой (тогда это был модный материал), синего цвета. Папа сказал, что этот материал называется линолеум. Перила были покрыты красной пластмассой. Правда, перила обрывались на каждом этаже, а не закруглялись, как у нас в старом доме, и мальчишкам не придётся съезжать по перилам – оно и лучше.

Стали мы подниматься. Между первым и вторым этажом – ящики для писем и газет на стене; на каждом номер квартиры, которой принадлежит ящик. Ящики светло-бежевые, сделаны из прессованной стружки, даже видны отдельные кусочки дерева. Папа объяснил, что этот материал называется ДСП, он очень экономный и полезный, т. к. делается из отходов древесины. А ещё между этажами был мусоропровод: открываешь пасть и бросаешь мусор. Потом мы узнали, что он почему-то постоянно забивался, но тогда это казалось чем-то замечательным. Рядом с мусоропроводом стояло ведро – грязное и старорежимное. Пожалуй, только это ведро принадлежало к старой жизни, остальное было – новое. Рядом висела листовка, на которой весёлая свинка призывала жильцов не выкидывать пищевые отходы в мусоропровод, а бросать их в ведро, а потом их отвезут на свиноферму на откорм этой свинке.

Наша новая квартира

Наконец добрались мы до квартиры. Она была на третьем этаже. Нам повезло: как раз посредине: ни высоко – ни низко. Квартира оказалась замечательная – трёхкомнатная. Устроена она была так: входишь в малюсенькую прихожую. Слева – ванная и туалет, раздельные, тоже очень маленькие. В ванной один кран на ванну и раковину: поворачиваешь его – и хочешь мойся, хочешь умывайся. За ванной-туалетом – кухня, туда попадаешь по малюсенькому, в полтора шага, коридорчику. Совсем малюсенькая, но всё, что надо – поместилось. Справа по коридору – комната. Дальше – ещё одна, слева – третья. Между второй и третьей комнатой – большой чулан. Все комнаты оклеены бумажными обоями, жёлтыми, и оттого, наверное, в квартире словно солнышко, хотя на улице было пасмурно.

Может, ещё оттого так светло, что в квартире не было … подоконников. Вообще. А зачем они, если разобраться? Только хлам разводить. У нас в старой квартире был подоконник из мраморной крошки, со временем он раскрошился, и казалось, что кто-то выгрыз кусок подоконника. В общем, без подоконников гораздо лучше и светлее. А свои любимые столетники мама разместила по сторонам окна на специальных подставках, которые крепятся к стене и раскрашены, словно это берёзка. Очень красиво.

А ещё в квартире не было выключателей. Вместо них с потолка свисали верёвочки с пластмассовыми наконечниками, а между стеной и потолком была беленькая пластмассовая коробочка, из которой и выходила верёвочка. Дёрнешь за верёвочку – свет зажжётся. Нам с сестрой эта конструкция ужасно понравилась, мы тут же принялись дёргать. Мы эту штуку так и называли – дёргалка. Правда, спустя время оказалось, что дёргалка – вещь ненадёжная. Как папа выражался – недоработанная. Она довольно часто ломалась, и в конце концов папа на самых критических местах поставил старорежимные выключатели, пустив провод прямо по стене. Не очень красиво, зато надёжно.

Ещё в квартире не было привычных чугунных батарей отопления. Вместо них – низенькие гармошки. Взрослые сомневались: будет ли тепло зимой? Но зимой оказалось так тепло, что ходили в ситцевых халатах и с голыми ногами, и совсем было не холодно. Может, это оттого, что в торце нашего дома стоял домик из серого кирпича, мы возле него играли в мячик, кидали его в стену. Этот домик назывался бойлерной, там, говорили, нагревается вода для наших домов. Так вот, мы жили рядом с бойлерной, оттого, наверное, было так тепло.

Комнаты мы распределили так. Самая первая от входа, она же ближайшая к кухне – столовая. Мы не привыкли есть в кухне, разве что так, перекусить, а вечерами, все вместе, ели в столовой, за большим столом, прабабушкиным. Туда же поставили старинный кожаный диван с откидными валиками и полочкой. Днём на нём сидели, а ночью спала сестра Таня. В той же комнате стоял старинный комод с двумя красивыми подсвечниками. Ну и стулья. А больше туда ничего не помещалось. Женька делала уроки за большим столом.

Две остальные комнаты распределили между нами с сестрой и родителями. Родители взяли себе комнату поменьше, зато с большим чуланом, теперь такие чуланы зовут гардеробной, а тогда – чулан и чулан. А нам отдали ту, что побольше. Там стояло пианино, на котором нас учили играть, две узеньких кушеточки и стол, на котором мы занимались. Стол был старый, деревянный, нам разрешалось на нём делать что угодно. Так вот, мы на нём выжигали разные штуки специальным приборчиком, сводили через копирку разные узоры из книжек и журналов и выжигали. И постепенно стол стал очень даже красивым, узорчатым.

В родительской спальне было две кровати по сторонам: тогда не принято было делать одну широкую кровать, а полагалось каждому иметь свою. Тогда считалось, что спать вповалку – это по-деревенски, а надо, чтобы у каждого было своё спальное место. Там же стоял столик с маминой швейной машинкой: она много шила, сама нас всех обшивала. В общем, отлично устроились. Лучшего и желать нельзя.

Мы знакомимся с районом

Мама сказала, что в квартире напротив, в двухкомнатной, живёт девочка, аккурат нашего возраста, звать Вика; может, мы окажемся с нею в одном классе. (У нас было три квартиры на этаже: трёх-, двух– и однокомнатная; однокомнатная посредине). Мы пошли знакомиться. Тогда не было телефонов, хочешь поговорить – приходи так. Мы позвонили, сказали, что живём напротив и хотим пригласить нашу соседку гулять. Она «спросилась», как тогда выражались, и мы пошли на улицу. Нам не терпелось посмотреть округу. Вика нам показала, что где. Школа совсем рядом, минут пять ходу. Школа бело-жёлтая, пятиэтажная, стоит на возвышенности, над входом – барельефы классиков. К входу ведёт лестница – очень торжественно. Справа от школы – спортивная площадка и сад. Вика сказала, что там уже посажены яблони.

Во всём квартале было два типа домов: пятиэтажки и девятиэтажки в один подъезд – их звали «башнями». Девятиэтажки образовывали небольшую аллею, что вела к школе. А дальше – пустырь и стройка. Вика сказала, что строят торговый центр и что-то ещё. И скоро у нас будет всё, что требуется: магазины, химчистки и остальное, что надо. А пока в магазин надо ходить в бараки. Оказывается, в некотором отдалении сохранились двухэтажные деревянные бараки, где и был продовольственный магазин. Меня туда часто посылали за хлебом. Ещё, помню, яйца там покупала и приносила их в детской маленькой корзиночке.

Ещё Вика показала нам знаменитый 6-й корпус. Знаменит он был двумя вещами: длиной и пёстрой окраской. Подъездов в нём было больше обычного (не помню, сколько именно), а расцветка у корпуса была рыжевато-пёстренькая, вроде оперения деревенской курицы. В этом корпусе у нас, как оказалось, жило полкласса. Моя тётя, когда приехала навестить нас, сказала, что, наверное, в 6-й корпус переселили целую деревню.

Кстати, о слове «корпус». Дома в нашей новой жизни называли корпусами, а местность – кварталами. А улиц вовсе не было. Адрес у нас был такой: Ленинградское шоссе, квартал 1, корпус 32, квартира 22. Кстати, совершенно непонятно, почему местность, расположенная ближе к центру и застроенная раньше, называлась «вторым кварталом», а наша «первым». Потом, спустя несколько лет, адрес изменился, и в нём появилась улица.

То, что были дома разной высоты, и они стояли не абы как, а образуя замкнутые дворы – всё это создавало ощущение какой-то регулярности, ритма. В современных районах, вот, к примеру, где я сейчас живу, – все здания равной высоты, словно лес из громадных домов, в которых есть что-то пугающее. Уже в наши дни, будучи на экскурсии в Италии, я услышала от гида о каком-то очень старом итальянском архитекторе, забыла его фамилию, который выработал главные принципы застройки. Так вот там как раз и было, что дома должны быть разной высоты. Может, тот архитектор, о котором ты написала, вспомнит, как звали того итальянца.

За покупками

Сейчас трудно себе представить, чтобы такой большой район имел всего один продуктовый магазин. Как обходились? Ели что ли меньше? Да нет, все были сыты.

Просто тогда, как мне помнится, небольшие погрешности быта воспринимались – ну, не как норма, но как что-то такое, что можно временно пережить. Сосредоточенность на быте считалась чем-то нелепым и смешным: вокруг столько всего интересного! Можно заняться творчеством, участвовать в интересном деле, поговорить с интересными людьми, да книжку, в конце концов, почитать! А магазин? Ну, будет тебе и магазин. Ведь строится же он! И он в самом деле строился и примерно через год – открылся.

А пока мы покупали молоко из бочки. Ходила обычно сестра Катя с коричневым эмалированным трёхлитровым бидоном. Брала два литра по 28 коп. Любопытно, что цена разливного молока сохранялась десятилетиями. Помню, как-то уже в 80-х годах мне привелось покупать разливное молоко всё за те же 28 коп. Молоко в пакетах стоило на несколько копеек больше. Бочка – это была небольшая цистерна на колёсах, которая прицеплялась к машине. Её привозили, ставили, тётенька разливала молоко гражданам в их бидоны, а потом цистерну увозили.

Кстати, когда ходила в бараки в магазин, увидела ещё один тип домов нашего квартала. Это были кирпичные девятиэтажки с тремя, сколько я помню, подъездами. Они стояли параллельно друг другу, и последний выходил на самый край земли – к каналу. Вернее, это не совсем был канал, а вроде залива канала. Жители этого дома в тёплое время бегали купаться на канал. А за каналом начинался лес и вообще загородная местность. Вика сказала, что эти дома – «кооператив»; я не поняла, что это значит.

Удобства

Ещё было интересное. Поскольку район новый и много чего не хватало, некоторые удобства разместили в квартирах первых этажей. В соседней пятиэтажке было две библиотеки в квартирах – детская и взрослая. Тогда библиотека была предметом первой необходимости: жили тесно, книги мало у кого были. И люди ходили в библиотеку, брали книгу, потом возвращали – очень удобно. В библиотеку тогда ходили и взрослые, и дети. Тогда вообще очень много читали. Обычный «светский» вопрос был: «Что ты сейчас читаешь?». В самом деле, каждый мало-мальски культурный человек в каждый момент времени что-то читал. Были такие книги, которые прочитывали буквально все. Этому способствовали огромные тиражи литературы. Сегодня каждый читает что-то своё, даже порою не подозревая о существовании другого. Так вот о библиотеке в квартире. Детская библиотека занимала двухкомнатную квартиру. В одной комнате абонемент, в другой – читальня. Некоторые книги не давали домой, а можно было читать только там. Плюс к этому была школьная библиотека.

В квартирах были устроены приёмные пункты химчистки и прачечной. Сдавать постельное бельё в стирку было недорого. Там же делалась мелкая починка, можно было из двух простыней сделать, например, одну. Но мы той услугой не пользовались: мама была сама мастерица. А в химчистку сдавали осенние пальто, папины костюмы. От костюмов перед чисткой отпарывали пуговицы, а потом пришивали назад. Сейчас этого не делается: то ли химикаты стали менее агрессивные, то ли пуговицы крепче. Нас с Катькой (сестрой) заставляли пришивать. Скучнейшее дело! Вышивать мы любили, даже одно время ходили в кружок вышивания при ЖЭКе, а вот пуговицы пришивать – увольте. Но пришивали.

Плиссированная юбка и мороженое

Примерно через год открыли торговый центр. Это стандартное двухэтажное здание «из стекла и бетона», как тогда выражались. Таких понастроили множество во всех районах Москвы. На первом этаже был большой продовольственный магазин. А на втором (вход с торца) – ателье и всякие починочные мастерские. Ателье было чудесное: там делали плиссировку. Вы, может, и не знаете, что такое плиссированная юбка, а тогда было страшно модно и желанно, особенно среди нас, девчонок. Суть в том, что на ткани делались складки разного размера, иногда чередовались широкие и узкие складки в разном порядке, ткань обрабатывалась каким-то составом, и эти складки так и оставались. Стирать, кажется, было нельзя, только химчистка, но складки держались отлично. В ателье была специальная витринка, где можно было выбрать, какого вида складочки тебе потребны. Нам с Катькой очень хотелось обзавестись плиссированными юбками, хотя бы одной на двоих, но мама решила, что это баловство. И то сказать: на плиссированную юбку нужно ткани три обхвата по бёдрам, да ещё цена плиссировки; пояс-то да молнию пришить можно было ради экономии дома. В общем, мама решила, что нам это дело ни к чему: и так мы одеты очень прилично. А Женьке плиссированную юбку сделали, чёрную, она её очень долго носила; до конца школы – точно.

По соседству с торговым центром построили такое же здание. Помню, там была почта, а что ещё было – не помню. Ещё построили длинный павильон, покрытый волнистой цветной пластмассой – тогда это был модный материал. Там торговали овощами-фруктами в тёплое время. Помню, по осени мы оттуда тащили арбузы и виноград. Это была осенняя радость. Тогда свежие фрукты продавали только в сезон. Яблоки, правда, продавались круглый год, под Новый год были мандарины. Круглый год продавали овощи внутри торгового центра, вход сбоку. Овощи самые простые: картошка, морковь, капуста, лук. В овощном было всегда пыльно и грязно. Картошку насыпали через специальную дырку в прилавке в подставленную покупателем сумку.

А ещё возле торгового центра были киоски. «Союзпечать» – газетный. Там мы ничего особо не покупали: газеты выписывали на дом. Нам выписывали «Пионерскую правду», а раньше – «Мурзилку», взрослым – «Правду», Женьке – «Комсомольскую правду», маме «Работницу». Родители подписывались на работе, а можно было – на почте. В киоске «Союзпечать» мы покупали значки и «нахвостники» – пластмассовые заколки для косы или хвоста, цена 10 коп. Тогда выпускалось множество разных значков: Москва, даты красного календаря, Космос, события. Дети часто их коллекционировали, обменивались. Стоил значок 10–15 коп. Мы выкраивали из собственных копеек, т. е. родители на это «баловство» денег не давали. Книга – это серьёзно, а без коллеционирования значков жить можно. Ещё был киоск табачный – это совсем не наш профиль: в семье никто не курил, разве что спички покупали – тогда газовую плиту зажигали спичкой.

А вот следующие два киоска были для нас самыми сладкими – в прямом смысле. В одном продавали мороженое, а в другом – конфеты поштучно. Мороженое ели всегда, оно было страшно вкусное, жирное и сытное. Ассортимент был ограниченным, но, казалось, больше и не требуется. Собственно, сегодня всё это разнообразие сортов сводится к тому же самому. Перечислю к слову тогдашние сорта. 7 коп. в бумажном стаканчике: фруктовое. В стаканчике было, думаю, потому, что тотчас таяло, превращаясь в сладкую жидкость. 9 коп. – похожее на это, но только побольше. 11 коп. – молочное в брикете с вафлями по сторонам, в бумажной обёртке. 11 коп. стоило и эскимо на палочке в шоколаде. Маленькое, но очень вкусное. 13 коп. – молочное в вафлях. 15 коп. два типа: сливочно-шоколадное, моё любимое, и крем-брюле, Катькино любимое. Оба в брикете в вафлях. За 19 пломбир в вафлях. Было за 19 и мороженое в вафельном стаканчике с кремовой розочкой. Дальше шло «Ленинградское» за 22 коп. в шоколаде – вроде эскимо, только большое и без палочки. Было ещё одно – страшно вкусное – за 28. Это был батончик из мороженого с какими-то очень вкусными добавками, облитый шоколадной глазурью, в которую были вделаны мелкие кусочки ореха. Сказочно вкусно! Потом это мороженое стали делать по-другому, вероятно, более технологично: торцы не были покрыты шоколадом, да и сам шоколад уже стал не шоколад вовсе, хотя слой его утолщился. А тогда мороженое за 28 было верхом совершенства. Но мы его покупали редко: за те деньги можно съесть две порции вполне приличного мороженого, так что расчёту нет. А вот Викин папа нас всех иногда угощал мороженым за 28 – ну, тогда конечно, отчего ж не съесть. Да, чуть не забыла: рожок за 15 коп. Сливочное мороженое в витом вафельном конусе. Разматываешь его слой за слоем и постепенно съедаешь – очень вкусно. Но это мороженое было редким. В нашем киоске оно появлялось только в холодное время – в конце зимы, а весной и летом – никогда.

А в соседнем киоске продавали конфеты россыпью. На копейку давали 2 ириски или две тянучки размером с ириску. Правда, они не тянулись, но были очень вкусные. Дорогие конфеты, вроде «Мишек», мы не покупали.

Потом на самом Ленинградском шоссе построили длиннющий универсам «Ленинград». Универсам – это была новость тогдашней жизни. Универсам был разделён на две половины – продуктовая часть и промтоварная. Новость была в том, что было там сплошное самообслуживание. Говорили, что этот магазин самый большой в Европе. Ему, конечно, далеко было до современных «Ашанов», но тогда он казался действительно очень большим. Чего там только не было! С открытием этого магазина у нас уже не было никакой причины ездить в центр или в какой-то другой районе: все было рядом. Ну разве что прогуляться, или в театр, или в музей.

Метро и кино

Когда мы только начинали жить в том районе, у нас не было двух важнейших вещей – метро и кинотеатра. Но их строили. Мы с девчонками бегали смотреть, как идёт строительство. И оно шло ходко. Невдалеке от нас, через дорогу строили стандартный кинотеатр, их много в разных городах: фойе с буфетом, зал и выход на улицу. Сзади – кассы, где продаются билеты. Однажды в этом фойе была устроена выставка работ нашего учителя рисования; мы очень гордились его успехом.

Кино тогда было главнейшим развлечением, новые фильмы смотрели буквально все. Вскоре после открытия мы, помнится, посмотрели «Кавказскую пленницу». А ещё каждое воскресенье был детские сеансы в 9 часов утра, цена билета была 10 коп. Перед каникулами в школе продавали абонементы на детские сеансы, которые в каникулы происходили через день. Взрослые сеансы стоили от 30 до 50 коп. в зависимости от места. В особо роскошных широкоформатных кинотеатрах, вроде «России» на Пушкинской или «Октября» на Калининском проспекте, была цена аж в 70 коп. Кстати, «Октября» тогда ещё не было: до его открытия оставалось пара лет.

Потом открыли и станцию метро. Она была не особо близко от нас, думаю, километра два. Можно пешком дойти, а можно – на автобусе в объезд квартала. Предпочитали на автобусе, хотя в часы пик он был страшно забит. Мы, дети, на метро ездили крайне редко, всё было рядом: школа, при ней кружки, в нашей же школе базировалась и «музыкалка», куда мы с сестрой ходили. Тогда детей, девочек особенно, было принято учить музыке. А вот нервного стремления научить чему-то особенному, чтобы повысить конкурентоспособность – вот этого не было в заводе. Да и не было у родителей лишних денег на репетиторов: жили в обрез, нас же как-никак трое было. Тогда считалось, что достаточно хорошо учиться в школе, чтобы у тебя было в дальнейшем всё в порядке. С нами, собственно, так и случилось. Я, провалившись предварительно на мехмат МГУ, легко поступила в Ленпед (так назывался в обиходе Педагогический институт им. Ленина; ныне это Педагогический университет, самый главный педагогический вуз России) и всю жизнь преподаю математику в школе. А сёстры окончили МАИ, начинали работать по специальности, но потом… Сами знаете, что было потом.

С открытием метро и кино наш район перестал быть новым, а стал обычным московским районом. Мы его очень любили и никуда не стремились из него уезжать. Да, я ещё не сказала, что были у нас и поликлиники под боком – детская и взрослая. Но мы редко там бывали. Любопытно, что напротив поликлиники, прямо на дорогу выходил красный кирпичный домик, маленький, как в деревне. Он словно нависал над дорогой. Вокруг домика, как полагается, сад, обнесённый глухим забором. Что это за домик, кто там жил? В этом было что-то таинственное.

На лыжах

Для нас, детей, в нашем районе было раздолье. Гуляли меж домами, качались на качелях, что были установлены во всех дворах. Зимой перед нашим домом заливали каток, и к нам ходили дети со всей округи. Тогда было страшно в моде фигурное катание, мы смотрели по телевизору чемпионаты. Мы с Катькой даже попытались поступить в школу фигурного катания, которая базировалась в соседней школе. Нас посмотрели и забраковали: стары. А были мы в третьем классе. Так и не стали мы фигуристками. Ну и фиг с ним, не больно-то хотелось.

Ещё было такое развлечение. Дворники сгребали снег с дорожек на край газона. Образовывались целые горы. В них мы прокапывали ходы, строили крепости из этого снега. Для этого дела мы одевались специальным образом: валенки, а поверх валенок – шаровары с резинкой внизу: так снег не попадал внутрь валенок. Потом шаровары были совершенно мокрые, высыхали только к утру. Сейчас снегу выпадает значительно меньше. Никаких реактивов не сыпали, да и не требовалось это: машин было мало. У нас в доме на все восемь подъездов было две машины. Стояли они под окнами. Одна – красивая голубая «Волга», другая – «Победа». А «Жигулей» ещё не было.

Ходили мы на лыжах в лес. Очень просто: переходишь через дорогу, надеваешь лыжи и дуешь через пустырь. Там и лыжня была проложена; тогда все катались на лыжах, и дети, и взрослые. В лесу горки были, по сторонам оврага, можно было скатиться; я любила, а Катька боялась, зато она бегала – не угонишься.

А ещё было развлечение – ходить по бетонному забору, окружавшему детский сад. Забор был высотой больше метра. Задача была – пройти как можно дальше и не свалиться. Некоторые достигали в этом деле незаурядного мастерства.

В тёплое время ходили в лес гулять, иногда с родителями, иногда с девчонками. Возле леса была целая улица деревянных бараков, потом их снесли. У нас училась девочка из тех бараков, она говорила, что её родители – смешные люди – очень горевали, переезжая: там, возле бараков, были грядочки, кусты смородины и малины – как в деревне. А в городе этого ничего не будет.

Огород под окнами

А вот бабушка нашей подруги Светки ухитрялась развести огород, даже живя в квартире. Жили они на первом этаже в соседнем доме. Так вот, бабушка развела под окнами настоящий огород: и лук у неё рос, и даже клубника была в один из годов. Смородина росла, крыжовник, кажется. А уж зелёный лук, петрушка, укроп – про такие пустяки и говорить нечего, этого было всегда в достатке. Она поливала свой огород, выставив шланг в окно. Как не разорили его дети и вообще прохожие? Не знаю. Вообще-то она постоянно за ним следила. Бабушка была хромая, одна нога короче другой, так что далеко ходить не могла и сидела дома. Была она малограмотная, книг не читала, телевизор не смотрела, занималась хозяйством да огородом. А какое хозяйство в двухкомнатной квартире? Бабушка часто угощала нас пирожками с яйцом, смешанным с зелёным луком.

Говорят, балкон изобрели древние римляне вместе со своими многоэтажными домами-инсулами: тогдашние люди не могли себе представить, как можно жить без малого клочка земли, на которой что-то растёт. В нашей пятиэтажке балконов не было. Но зато были предусмотрены ящики за окнами для озеленения. Моя мама сеяла астры. Как раз к первому сентября они вырастали, мы их срезали и шли в школу – очень практично. В такой большой семье как наша мама давно научилась экономить каждую копейку. И мы все выросли экономными. Я до сих пор ничего попусту не выбрасываю и покупаю только то, что на самом деле нужно мне, а не тем, кто заказал рекламу. Потому у меня накапливаются деньги на развлечения и даже на путешествия. Живём мы с мужем на пенсию, а что зарабатываю репетиторством – то тратим на удовольствия. Впрочем, я отвлеклась от наших пятиэтажек.

Район у нас был зелёный, а становился год от года зеленей. Клумб, как сейчас, не было: сажали деревья и кустарники. Будь я мэром Москвы, я бы приказала сажать не однолетние цветы, а сирень и жасмин. Раз посадил – и вот тебе красота и прекрасный запах на многие годы.

В первую зиму, что мы жили на новом месте, привезли большие деревья и посадили их прямо среди зимы. Наша учительница объяснила: зимой деревья спят и не замечают пересадки. А проснутся уже на новом месте, оттого они гораздо меньше болеют, и можно пересаживать взрослые деревья. Мы тоже способствовали озеленению: срезали ветки тополя и вербы, ставили в воду, а когда они пускали корни – высаживали в почву. Рядом с подъездом прижилась моя верба. А один житель нашего подъезда привёз откуда-то елочку и высадил у подъезда. Когда ёлочка подросла, мы стали украшать её под новый год.

Жизнь, которой не было

Так мы и жили, совершенно не думая, что живём мы плохо или как-то не так. Мы были совершенно довольны и абсолютно не ощущали себя бедными. Когда сегодня говорят о той жизни как о бедной или даже нищей – это абсолютно неверно. Хотелось ли нам иметь модные вещи, которых не было? Не помню. Мне кажется, у нас всё было. Наряды шила нам мама, Женька тоже умела. Питались мы нормально: я и сейчас готовлю те же блюда, что мы ели в детстве. Мы считали, что счастье не в вещах. Когда вещей слишком много, и им уделяется слишком много внимания, это отвлекает от главного: от книги, от мысли, от любимой работы. Я и раньше так думала, и теперь так считаю, и ничто меня не убедит в обратном. Может, я такая «правильная», потому что я училка, Марьиванна (я, по комическому совпадению, в самом деле Мария Ивановна). Мне думается, что совсем скоро все поймут, что не в вещах счастье, и займутся более важными делами. Мне даже кажется, что и я до этого доживу.

Закончу, впрочем, о пятиэтажках. Прожила я там долго – до самого окончания института. А там вышла замуж и переехала к мужу в коммуналку в центр. Так моя жизнь описала своеобразный круг. У него осталась от бабушки комната в коммуналке, большая и очень высокая, вроде той, где я когда-то жила в детстве. Потом мы получили квартиру в Медведкове. Сестры тоже вышли замуж. В нашей пятиэтажке осталась с родителями одна из нас – Катя, моя двойняшка. Разумеется, я там бывала. Наши родные пятиэтажки совершенно заросли зеленью и стояли словно в лесу.

Потом случилась перестройка, капитализм, в который удачно вписался катин муж. Сейчас они живут в богатом доме в Подмосковье, на том самом канале, в котором мы купались в детстве. Видимся мы редко: ездить далеко. Родители наши давно умерли, ещё в прошлом веке.

Недавно я совершенно случайно оказалась в том самом «первом квартале», где так счастливо жила в детстве и юности. Там почти ничего не осталось. Пятиэтажки наши снесли – все, под корень. На месте их выстроили что-то тоже панельное, высокое, хаотично расположенное, ничуть не более красивое. Девятиэтажные «башни» стоят, их даже облицевали какой-то современной плиточкой, они кажутся маленькими. Сохранился кусок давней зелени. Школа стоит, её, правда, огородили, и просто так туда не пройдёшь. Да и чего туда ходить: никого из учителей не осталось, просто школа и школа, каких сотни.

Пустырь, где мы катались на лыжах, плотно застроен. А вот поликлиники – сохранились. И кинотеатр тоже. Но у него какой-то умирающий вид. Я пешком дошла до метро. Недалеко от метро разрушали две пятиэтажки. Было похоже на военную хронику.

Зачем их рушат? На мой непрофессиональный взгляд, можно было бы замечательно перестроить. Одно только нельзя изменить – высоту потолка, а остальное можно. Вот представляю себе нашу квартиру. Как её перестроить? Да элементарно! Сделать её не трёх-, а двухкомнатной. Санузел перенести на кухню, будет шикарно – с окном. Где был санузел – сделать хорошую гардеробную в прихожей. Кухней становится одна из комнат – наверное, та, что ближе всего к старой кухне. Вот и всё! Ну и фасад украсить, балкончики приделать – красота! Из однушки сделать модную студию, из двушки – однушку.

А то ведь правда получается, что мы всё строим-строим, а потом зачем-то рушим, чтобы построить что-то опять временное. Очень мне было грустно в районе моего детства. Постояла я на том примерно месте, где был мой подъезд, и показалось мне, что я жила жизнью, которой не было. Может, приснилась она мне… И вот там я впервые почувствовала себя старой».

Снять квартиру. Люди, при всех кризисных потерях и убытках, стремятся жить «здесь и сейчас», не откладывая комфорт на потом

Как-то я уже писала об аренде жилья. Как мне казалось, строительство домов специально для сдачи в аренду наталкивается у нас на чисто финансовые препятствия: цена кредита выше доходности этого бизнеса.

Но недавнее исследование рынка недвижимости, проведённое Финансовым университетом при правительстве РФ, показало, что аренда – вещь вполне перспективная. Это меня лично очень обрадовало: я убеждена, что в больших городах большая часть жилья должна находиться в аренде. Это поможет избежать бессмысленных перемещений, так как люди будут селиться поближе к работе. Прирастание душой к своему району – это сельская черта, а горожанин должен быть подвижен. Но сегодня арендует жильё 9 % горожан.

Любопытно: в начале XX века 98 % жилья в Петербурге сдавалось в аренду (Петербург был самый «городской» город империи). Питерцы селились поблизости от работы. Потому вплоть до появления трамвая в 1907 году Петербург с населением более 1,5 миллиона жителей обходился без системы общественного транспорта.

Сто лет назад люди уезжали на дачу – и прекращали аренду квартиры, чтоб по осени найти новую. Об этом забавный рассказец Тэффи «Осенние дрязги». Как ни обременительны переезды, они позволяют избежать ежедневной толчеи в пробках и той злокачественной транспортной усталости, которая высасывает силы из обитателей больших городов.

Съёмное жильё имеет много удобств. Будь оно распространено сегодня, люди смогли бы гибко реагировать как на прибавление семьи, так и на её уменьшение. А то ведь что получается? Молодая семья ещё не выплатила ипотеку, а квартира уже мала. Дети разъехались – стала велика.

Вернёмся к исследованию Финансового университета. Что оно открыло? А вот что. До кризиса господствовала почти религиозная вера в то, что недвижимость может только расти в цене, и многие инвестировали в квартиры. В результате у 4,6 % российских семей имеется инвестиционное жилье, купленное для сдачи в аренду или перепродажи. Цифра, надо сказать, немалая. И не следует думать, что это сверхбогатые буржуи: те покупают не «панельки» на этапе строительства, а скорее недвижимость за границей.

А квартиры взяли да и начали падать в цене. Руководитель аналитического центра «Индикаторы рынка недвижимости» О. Репченко прогнозирует, что владельцы простаивающих инвестиционных квартир скоро начнут от них избавляться. Их уже сегодня продают с небольшим убытком. При этом, по мнению Репченко, возрастёт спрос на съёмное жилье.

Президент Гильдии юристов рынка недвижимости О. Сухов считает, что соотношение собственного и арендованного жилья будет меняться. Цены на аренду сегодня быстро снижаются.

Он же считает, что в ближайшие пять лет покупка жилья может уступить место аренде. Сегодня, согласно исследованию, уже построено много жилья для сдачи в аренду. Это непременно понизит цену.

В Минстрое не исключили будущих налоговых вычетов для арендаторов, что тоже повысит интерес к съёмным квартирам.

Мне кажется, сегодня люди, при всех кризисных потерях и убытках, стремятся жить «здесь и сейчас», не откладывая комфорт на потом. Такому жизнеощущению соответствует съёмное жильё, гибко подлаживающееся к текущей ситуации. Кстати, согласно тому же исследованию, жизненный стандарт, к которому стремятся респонденты – жители городов с населением более 250 тыс. – довольно высок: 95,5 кв. м на семью из трёх человек. Реальность – поскромнее, но и она улучшается: за 10 лет размер средней квартиры или дома городской семьи вырос с 49 квадратных метров до 69. Число жильцов осталось прежним – три человека. Горожане стали жить просторнее. Об этом стоит вспомнить, когда захочется в очередной раз поныть.

А уж насколько просторнее стали они жить за сто прошедших лет – даже вообразить мудрено. Сто лет назад в «России, которую мы потеряли», в её тогдашней столице, работающие интеллигентные люди, а вовсе не босяки, не опустившиеся герои Достоевского, которым «некуда уж больше идти», считали нормой снять комнату «от жильцов» или даже угол в комнате.

Наверное, должны появиться разные форматы съёмного жилья: квартиры меблированные, пустые, «под отделку». Полезны дома с обслуживанием – вроде гостиницы, состоящей из квартир. При доме – столовая-ресторан, организована уборка квартир. Может, и детский сад, и кружки всякие для детей и взрослых.

Всё это очень напоминает… дома-коммуны, что строили архитекторы-конструктивисты до самого начала 30-х годов. Один из известнейших – дом Наркомфина на Новинском бульваре, спроектированный М. Гинзбургом. Но придумали такие дома не конструктивисты. Одним из первых домов с обслуживанием был знаменитый дом Нирнзее в Гнездниковском переулке (1908 г.) – с домовой кухней и променадом на крыше. Он жив и поныне.

Этот формат жилья я видела в Дубае. Там можно поучаствовать своими деньгами в строительстве такого дома, чтобы потом получать прибыль от аренды, которую организует управляющая компания.

Сегодня жилья в городах немало. Но используется оно негибко. Нерационально мы живём.

Лжеэкстрасенсы

Вера – могучая вещь, она способна перенастроить организм с болезни на здоровье.

По телевизору показали сюжет из разряда вечных – про разоблачение и задержание бригады лжеэкстрасенсов, которые избавляли от всех болезней по телефону и уже избавили своих клиентов от двухсот, кажется, миллионов рублей. Работали лжеэкстрасенсы на широкую ногу: с прилично организованным колл-центром, с рекламой по кабельному телевидению. Вообще-то, само выражение «лжеэкстрасенсы» – это тавтология, что-то вроде «незаконные бандформирования»: экстрасенсы – это и так что-то противоположное официальной науке и доказательной медицине. С точки зрения науки любой экстрасенс – это заведомо «лже».

Шли разговоры, что и гомеопатию запретят, но – не запретили. Власти предержащие, видимо, не хотят нервировать народ по такому пустяку как гомеопатия: причин для нервности и так предостаточно. И правильно, на мой взгляд, сделали.

Чем провинились колдуны, шаманы и экстрасенсы и примкнувшие к ним гомеопаты? От их лечения нету толку? Так и от самого что ни на есть медицинского лечения толк есть далеко не всегда. Год с небольшим назад я болела гриппом, от которого остался кашель. Вот от этого кашля я попыталась излечиться – с помощью научной медицины, в хорошем медцентре. С меня исправно брали деньги за анализы и какие-то процедуры, говорили учёные слова, а результат – нуль. В конце концов мы с моим симпатичным доктором сошлись во мнении, что при нашей ужасной экологии по-другому и быть не может, и ещё хорошо, что мне удалось отделаться всего лишь кашлем. На том и расстались. Будь эти кандидаты медицинских наук экстрасенсами – моя история пригодилась бы для сюжета «банда лжецелителей обобрала больную старушку», но поскольку мои эскулапы – представители науки, то, как говорил граф Толстой, «нет в мире виноватых».

Колдуны вытягивают из народа деньги? Так и научные врачи не даром лечат. И понять, за что надо платить, а за что не надо – пациенту не дано. Больной человек – он ведь слабый, а деньги – это такая подлая материя, которая всегда перемещается от того, кто энергетически слабее, к тому, кто сильнее.

Самый главный, убойный аргумент против целителей: люди теряют время, которое можно было бы использовать для эффективной медицинской помощи. Время потеряно – пациент умирает. Бывает такое? Бывает. И наоборот тоже бывает. Моя близкая знакомая заболела раком. Пока стояла в очереди на операцию в областном онкоцентре, обратилась к специалистке альтернативной медицины. Та вообще-то врач, даже кандидат наук, онколог, но, разочаровавшись в научной медицине, лечит комбинацией гомеопатии, заговоров, молитв, очищения, покаяния и чего-то подобного. Моя знакомая с надеждой и верой проделала всё предписанное и … излечилась. Научные врачи заявили, что, видимо, произошла диагностическая ошибка.

А лет через десять после выздоровления моей знакомой заболела той же болезнью моя сотрудница. Я посоветовала ей ту же целительницу. Но она категорически отказалась от «мракобесия». Лечилась долго, научно и мучительно. Два года, как она в лучшем из миров.

Шаманы и экстрасенсы не лечат в том смысле, какой вкладывается в это слово в научной медицине. Они не воздействуют на организм извне – они помогают самому человеку включить механизм самоисцеления. Когда говорят, что целители «лечат» всякой ерундой вроде заряженного керосина или толчёных мушиных крыльев, и полагают это «опровержением» – это смешно и наивно. Всё подобные «лекарства», а равно и свечи, иконы и прочий антураж нужны для одного – чтобы включился внутренний, духовный процесс. Для той же цели нужны иконы при молитве: сами-то они просто картинки на досках, и больше ничего.

Организм человека обладает мощным потенциалом самооздоровления. Многие знают о «настроях» Сытина. Когда-то фронтовик-инвалид, парализованный, обречённый на неподвижность, сам себя исцелил повторением самим же придуманных текстов, внушающих здоровье. И встал, и выздоровел, и прожил долгую жизнь, помогая людям. Эти настрои опубликованы, многим людям они помогают поправить здоровье, особенно в тех случаях, когда научная медицина оказывается бессильной.

Вера – могучая вещь, она способна перенастроить организм с болезни на здоровье. Если кому-то, многим помогают мощи Св. Николая-Чудотворца, то зачем же запрещать шаманов-экстрасенсов, действующих ровно по тому же принципу? Это антинаучно? Верно. Но верно и то, что наука – это лишь одна из форм общественного сознания: есть ещё и искусство, и та же религия.

Конечно, если речь идёт о прямом жульничестве, то с этим надо бороться. Но бороться именно как с жульничеством, а не как с антинаучным целительством. Если самые странные на посторонний взгляд манипуляции кому-то помогают – почему нет? Они лечат по телефону? А как вам постановка диагноза по интернету, что сейчас практикуется адептами самой что ни на есть научной медицины? Чем интернет лучше телефона?

Когда-то люди лечились постом и страстной, сосредоточенной молитвой. Потом разучились. Экстрасенсы в некоторой мере возвращают нас к этому забытому способу оздоровления. В нём воздаётся строго по вере.

Управляемый хаос в головах

Всё должно вдруг стать относительно, невнятно, амбивалентно…

Отзвенели по школам последние звонки, через месяц разойдутся выпускники по дорогам взрослой жизни. С каким багажом отправляются они в путь? Я даже не столько о знаниях, умениях и навыках, прозванных из суеты «компетентностями» – я о другом багаже. О багаже идейном. Об идеологии. О верованиях: ведь идеология – это и есть род светской религии. Вот как с этим?

Смотрю на них, таких весёлых, элегантно-раскованных, продуманно одетых, стоящих на последней школьной линейке, и пытаюсь прозреть в тумане времени, что ждёт их, наших выросших детей. И чего можно ждать от них? Как пелось в песне, звучавшей в моём давнем-предавнем детстве: «Мальчишки, мальчишки, что будет у вас впереди?». Время сегодня тревожное, тучи над городом встали – и не желают уходить с нашего горизонта. Пролетевший над Москвою ураган похож на развёрнутую метафору того, что нас ждёт и нам грозит. В такое время нужна твёрдость духа и ясность мысли. Есть она? Вот тут большие сомнения.

В головах молодого поколения – каша. Винегрет, где перемешано всё со всем. И вовсе не потому, что плохо учили или учились (хотя и это было), а потому что так и задумано. Каша-винегрет – это и есть управляемый хаос. Он создаётся, разрабатывается и закачивается в незрелые мозги подрастающего поколения.

Для того, чтобы создать управляемый хаос в стране, надо прежде создать его в мозгах населения, потому что все дела начинаются в сознании, в голове. Прежде всего, должно быть непонятно, кто друг, а кто враг. Всё должно вдруг стать относительно, невнятно, амбивалентно. Мы вроде как патриоты, носим ленточки и рассказываем, сколь велик был Советский Союз, и какой геополитической катастрофой был его развал, но в ту же самую минуту приходим в восторг от блистательной перспективы: следующий год может быть объявлен годом Солженицына. Того самого, кто Советский Союз проклинал и разваливал с помощью тех, кого называют нашими геополитическими противниками. А вдова Солженицына – нынче главнейший эксперт по литературе в школе. И то сказать, она без дела не сидела, а адаптировала для школьного чтения «Архипелаг ГУЛАГ», о котором вроде как давно уж установлено, что там, мягко сказать, много вымышленных и произвольных фактов. Тогда зачем его «проходить»? – спросит наивный школьник-ботаник. Нет ответа.

Вот школьники изучают близкое прошлое – перестройку. Им прямо и открыто рассказывают о руководящей роли Горбачёва и Ельцина в развале нашей страны. А потом они узнают об открытии Ельцин-центра, почестях, которыми осыпан Горбачёв, о государственных наградах вдовы Ельцина. А ещё раньше президент выражал государственное соболезнование по случаю смерти главной антисоветчицы, покровительствуемой ЦРУ Новодворской. Выходит, все эти люди действовали правильно? Ах, нет? Тогда за что же их хвалят и превозносят? Тут что-то не так, – соображает школьник. А как правильно?

И тут начинается самое интересное. Ему, школьнику дают понять, что ничего правильного – нет. И неправильного тоже нет. И вообще никакой истины нет. Есть просто разные взгляды. Мнения. Ты, парень, тоже можешь иметь мнение – любое. Какое хочешь – такое и имей: выбирай на вкус. Вон их сколько, мнений – только интернет раскрой. Истина заменилась мнением. Так полагается в демократических странах в эпоху универсального прогресса и прав человека. Как сказала мне одна школьница, тут как в одежде: раньше все носили то, что в моде, а теперь – кто что хочет.

Отстаивать собственное мнение? Ну, можно, конечно, но только так, понарошку, в порядке ток-шоу, а вовсе не потому, что кто-то хочет утвердить какую-то истину. Истина, а равно и идейная борьба – это, сынок, прошлый век.

Так и детей учат. В ЕГЭ прямо такие задания даются: найди аргументы «за» и найди аргументы «против». Это считается воспитанием толерантности и разностороннего взгляда на предмет. А на самом деле это отучает от поиска и утверждения истины. Так, знаете, ненавязчиво и словно бы невзначай.

Разносторонность – дело неплохое. Но нынешняя разносторонность приводит к полной идейной и умственной невнятице. И мало что невнятице. Дело обстоит гораздо хуже. Известен давний опыт с собакой Павлова. Если пса приучить на один сигнал получать пищу, а на другой удар током, а потом совместить или перепутать эти сигналы – он впадает в тупое равнодушие. Ровно так и в области идей. Если говорят, что Советский Союз – это прекрасно, а потом награждают и чествуют его разрушителей, то молодые люди реагируют единственно возможным способом: «А пошли вы все!». И, как та давняя собака, впадают в тупое равнодушие, погружаясь в развлекалово и мелкие делишки. Кого и от кого они будут защищать и отстаивать в той войне, которая уже развязана против нас?

Те самые деды, которые отстояли когда-то страну, и которых мы сегодня многоречиво благодарим за Победу, не были толерантными и разносторонними. Да, их мышление было во многом обеднённым и чёрно-белым, но они знали истину и были способны отстаивать свою страну. И отстояли. И отстроили. Сумеют ли нынешние?

О том, чего не было. Народ твёрдо, необсуждаемо и неколебимо считают не заслуживающим прямого разговора

Вчера я вернулась в пору моей незабвенной юности, когда было две независимых реальности: реальность телевизора и реальность жизни. Так что сердечно благодарю партию и правительство за возвращение в юность.

Вчера ездила на Ленинские горы. Поехала на метро, т. к. хотелось пройтись по хорошей погоде от нашей деревни до конечной станции. А когда возвращалась, меня слегка удивило обилие народа в метро: вроде воскресенье, куда и откуда они едут?

Вечером посмотрела новости, притом две штуки: НТВ и 1-й канал, одновременно делая мелкие домашние делишки. Уж готовилась лечь спать, но для чего-то открыла компьютер. Ба! Оказывается, в Москве прошли громадные протестные мероприятия против коррупции, лозунг «Димон ответит». Навальный задержан, повязали ещё несколько сотен человек. ЖЖ полнится самодеятельными репортажами. Подобные мероприятия прошли во многих городах страны.

А в телевизоре – своя жизнь. Перемежается умеренная благость со щекочущим нервы криминалом. Вот инвалидку Самойлову не пустили на Евровидение. Вот подробный, чуть не по минутам, рассказ о том, как замочили Вороненкова в Киеве. Встреча Путина с Марин Ле Пен. Вот вертолёт разбился. А больше вроде ничего и не произошло. Посмотрит электорат телевизор – да и спать завалится. Представление о том, что все только и делают, что сидят в интернете – сильно преувеличено. Многие мои продавщицы только и начали пользоваться интернетом, когда понадобилось входить в личный кабинет. А так – телевизора, что ли, мало?

При этом в ЖЖ в рубрике «промо» появились уничижительные отзывы о мероприятии и его участниках. То есть власти не сидят сложа руки: стараются, работают, ведут информационную борьбу. Везде сплошные технологии, словечка в простоте не скажут.

Народ твёрдо, необсуждаемо и неколебимо считают не заслуживающим прямого разговора. Только агитпроп, пиар – словом, манипуляции сознанием. Манипуляции бывают высокотехнологические, вроде тех, что использовал Трамп, когда каждому рассылалась близкая его сознанию и умственно комфортная придумка. А бывают манипуляции дубовые и прямолинейные по причине низкой квалификации манипуляторов. Вроде тех, что используются у нас. Но все они были и остаются манипуляциями, а не прямым, серьёзным разговором о происходящем. И что ж тут удивляться, что народ призывает Сталина, вспоминая его «братьев и сёстер». Тогда совсем солоно было? Да, было. И сегодня мы к тому идём, что будет солоно. Особенно если продолжать делать вид, что ничего дурного не происходит, и вообще всё идёт по плану.

Нынче вообще не принято походить к людям со словом правды. Нигде не принято. Подход – деловой, в смысле – свойственный бизнесу. А в бизнесе действует старинная английская поговорка: «Из свиней добывают сало, а из людей – деньги». А из избирателей добывают голоса. Больше они ни на что не годны и никому не интересны.

С народом оттого не говорят прямо и открыто, что он не поймёт? Многое – поймёт. Главное – поймёт. Я работаю с массой простых людей и вот что заметила: при глупости отдельных личностей и их готовности повестись на всякую разводку, масса этих самых маленьких людей обладает неким коллективным разумом, не сводимым к арифметической сумме отдельных умов. Так что не думайте, товарищи начальники, что мы уж совсем ничего не поймём, и с нами нужно обращаться словно с неизлечимо больными старушками в доме престарелых – с казённым оптимизмом и строго манипулятивно.

Надо, надо сказать прямо и открыто о положении в стране, в экономике в первую очередь. И народ поймёт. Но ведь, сказав, – действовать надо! Нужно дееспособное правительство, могущее вести дело к построению производительной, а не паразитарной экономики. План нужен. А это не просто трудно, это – страшно. Как страшно приняться за любое большое дело. Но длить имитации и манипуляции больше нельзя. Иначе – обвал.

Коррупция, а попросту – феерическое воровство, о чём говорит Навальный, – это лишь часть проблемы. Да, вор должен сидеть в тюрьме – это бесспорно. Но отнять у воров краденое – это даже не полдела. Нужно переходить от экономики дележа, сколь угодно справедливого, к экономике производства нового богатства. Потому что наличного всё равно на всех не хватит. А для этого нужны совершенно другие люди – наверху и на местах. Те, что сидят на властных местах сегодня, – это преимущественно мелкие, бытовые люди, которые засели туда для решения своих бытовых вопросов. Откуда я это взяла? Очень просто. Подлинно большому человеку попросту не интересно личное обогащение. А нынешним – очень даже интересно.

Впечатляет и то, как постыдно облажались наши топовые опинион-мейкеры. Те самые, которые делают новости, которые формируют общественное мнение, которые, прости, Господи, четвёртая власть и вообще едва не самые главные люди в нынешнем мире, где информация – это всё. Ни один канал не решился слово молвить. Не против, нет – просто поведать о случившемся. И то сказать, им тоже денег охота. А что может быть нынче дороже и слаще денег? Разве что очень большие деньги.

Часть 5

Наводя порядок, человек приводит в порядок свои мозги

Позитифф

Стабильность превыше всего ценит тот, кто не надеется на положительные перемены.

Недавно в нашем Ростовском хозяйстве случилась выгодная оказия – заключить контракт на продажу зерна будущего урожая по хорошей цене. А на следующий день выступил очень важный начальник и заявил, что в нашей области ожидается грандиозный, превосходный, прямо выдающийся урожай.

И тут же цена поползла вниз.

В современной экономике невероятно велика психологическая составляющая. Сказать, что чего-то нет или вот-вот не будет – цены растут. Сказать, что того самого завались – и цены падают. При этом в физической реальности ничего не меняется.

Меж тем никаких особых признаков особого урожая в нашем районе я не прозреваю. Даже наоборот: положение слегка тревожное. Весна была невиданно холодной, сейчас в Степном Кургане +13, а обычно бывает +25 и больше; уже сегодня ясно, что уборка сдвигается минимум на 10 дней, а это значит, что сдвигаются и друге работы, что нехорошо… Да и вообще два года подряд хороший урожай бывает у нас редко.

Так чего ж загодя звенеть, рапортовать и приходить в восторг? Не лучше ль с крестьянской осмотрительностью считать цыплят по осени, а зерно в амбарах?

А тренд нынче такой – позитивный. Совершенно в стиле зрелого застоя мы начали выражать бурное самодовольство, многоречиво бахвалиться, приходить в восторг от собственных успехов. Кажется, ещё чуть-чуть – и каждый год, как в оны дни, у нас будет юбилейным, награждения – ежемесячными, а восторги – ежедневными.

Да, достижения у нас есть, в т. ч. и в сельском хозяйстве. Но рост преимущественно восстановительный – после реформаторской разрухи. К тому же ещё в XVIII веке наблюдательные люди открыли: не бывает стран с высокоразвитым сельским хозяйством без высокоразвитой обрабатывающей промышленности. Вот её бы восстановить… Так что нам ещё расти и расти. А чтоб расти, нужен план, а его пока нет.

Или вот военные наши успехи. Тут иной раз страшновато становится. Мои познания в военном деле очень малы и ограничиваются институтским курсом военной подготовки, где из нас готовили лейтенантов-переводчиков. Было это очень давно. Но мне вспоминается генерал Тур, что читал нам небольшой курс истории войн. Он, ветеран Великой Отечественной, много рассказывал из личного опыта, как готовились к войне, как она началась. Тогда тоже звенели – и об этом рассказывал пожилой генерал.

Я не сомневаюсь: наша армия окрепла, и новое вооружение появилось, и престиж военной профессии возрос. Но хвалиться – не стоит. Пока достижения не опробованы боем (не дай Бог!), все они – предположительные. Исторически недавно, в 2011 г., генерал-лейтенант Виктор Иванович Соболев, бывший командующий 58-й армией Северо-Кавказского военного округа, писал в «Военном обозрении»: «Российская армия развалена, в НАТО это понимают, а в руководстве страны?». А теперь всё сказочно изменилось, и мы способны отбиться от любой напасти? Хочется верить….

Можно ли верить объявленным макроэкономическим показателям? Вот, например, старый новосибирский экономист Григорий Ханин – не верит. Когда-то в перестройку он прославился статьёй «Лукавая цифра», где показал механизм преувеличения советских макроэкономических достижений. Он опирался не на ценовые, а на натуральные показатели. Сегодня он утверждает: «ВВП России с 1992 по 2015 год вовсе не вырос на 13,4 процента, как уверяет Росстат, а сократился на 10,2 процента. Основные производственные фонды (здания, сооружения, машины, станки, оборудование и другие, участвующие в выпуске продукции) сократились на 29,2 процента по полной учетной стоимости, хотя официальная статистика уверяет в их росте на 50,9 процента».

Не зря, похоже, Росстат переподчинили Минэкономразвитию…

Но я даже не о конкретных цифрах и фактах. Я об общем подходе. О духе и стиле.

Сегодня господствует дух пенсионерского позитива. Пенсионер уже не может ничего изменить в окружающей жизни, значит, и думать о плохом не имеет смысла, поэтому он блокирует всякую отрицательную информацию.

Мне рассказывал один бывший высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС, что на последних этапах жизни Л. И. Брежнева перед его сотрудниками стояла важная задача: ничем не огорчить и не опечалить Леонида Ильича. Он категорически отвергал всякую неположительную информацию. Вот такая психология больного старика сегодня разлита в воздухе, этим дышим.

Отсюда – культ стабильности: не было б хуже. Кто превыше всего ценит стабильность? Очевидно: тот, кто не надеется на положительные перемены. Стабильность – это идеал хосписа, где лучше стать не может в принципе, о плохом лучше не думать, а говорить и вовсе бестактно.

Когда люди идут вперёд, им нужна в первую очередь правдивая информация. И в первую очередь – знания о недостатках и недоработках. Потому что в них таится угроза. Билл Гейтс учил своих сотрудников: плохие новости должны бежать впереди всех. Так и есть: чуть зазеваешься, зазнаешься, загордишься – тут-то тебя и слопают. Это касается и личной судьбы, и судьбы делового предприятия, и судьбы целой страны. Неужто мы забыли, как наша страна разваливалась под бурные, продолжительные аплодисменты?

Весна. Уборка. Наводя порядок, человек приводит в порядок свои мозги

Конец апреля – начало мая – время уборок: на дворе, на даче, на участке, в городе. Это – время субботников. Когда-то в детстве я участвовала в субботнике возле дома в Егорьевске. Жильцы мели, гребли, таскали мусор на носилках, а нам с подружкой даже однажды доверили побелить цветочные вазоны, в которые высаживали настурции. Из горсада, что напротив, – через улицу Советскую, доносилось: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути. В коммунистической бригаде с нами Ленин впереди…». Кстати, тогда был не субботник – воскресник: суббота станет выходным через пару лет. Никто, сколь я помню, не отлынивал: для себя же работаем, для своего дома, для своей улицы!

Совместное наведение порядка далеко выходит за пределы утилитарной пользы, хотя и она велика. Наводя порядок, убирая, человек в первую очередь приводит в порядок свои мозги. Моя покойная мама в моменты упадка духа и дурного настроения принималась за уборку. Ведь любая уборка, даже на собственном письменном столе, состоит из двух частей: во-первых, поместить вещи на места, лишние выбросить, и во-вторых – вычистить грязь. Чтобы разложить вещи по местам, надо ещё сообразить, где они – эти места. И что такое вещи, и чем они отличаются от хлама, подлежащего выбросу, – это тоже надо понять. Непростые вопросы, почти философские. Многие люди годами не могут разобрать хлам, скопившийся дома. И не от неряшества, а от боязни заглянуть внутрь себя. Будьте уверены: в голове у этого человека точно такой же хлам, как и вокруг него. А стоит разложить по полочкам физические предметы – тут же начинают проясняться и раскладываться по полочкам и мысли в голове. А когда в порядке мысли, можно и действовать – разумно и эффективно.

Не случайно Илья Ильич Обломов никак не мог добиться порядка в доме, о чём постоянно пререкался со своим верным слугой Захаром. Нет, он не был равнодушен к порядку, наш общий духовный предок! Он даже задумывался, как это другим даётся этот ускользающий порядок, а ему – никак.

«Отчего ж у других чисто? – возразил Обломов. – Посмотри напротив, у настройщика: любо взглянуть, а всего одна девка…

– А где немцы сору возьмут, – вдруг возразил Захар. – Вы поглядите-ко, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: все поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкафах лежала по годам куча старого, изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков, да с пивом и выпьют!»

Это очень верное наблюдение! Народы мира в очень неравной мере наделены талантом в уборке и наведении порядка. Но вот что важно: те, что умеют разложить всё по полочкам и не заводить лишнего, – это и есть самые успешные и богатые народы мира.

Два года назад мне привелось проехать на машине от Берлина до польского Щецина. Прежде этот город был немецким, прусским. Там когда-то родилась принцесса, ставшая впоследствии российской Государыней Императрицей Екатериной II.

Польша получила Щецин по итогам Второй мировой войны, благодаря СССР. Между странами ЕС нет никакой выраженной границы: у нас в России границы областей – и то яснее обозначены. Однако переезжаешь эту почти виртуальную границу меж Германией и Польшей – и тотчас видишь и понимаешь: Германия кончилась. Сельские дома, очень похожие на немецкие, становятся облупленными и обшарпанными, дворы – загромождены невнятным хламом: то ли строительным, то ли невесть каким; он же навален обочь дорог. Вот что-то начали делать – и, не докончив, бросили, точно исчерпался некий трудовой импульс, угас. А может, просто забыли. Давно, видно, лежат тут неясного назначения куски бетона, уже успели порасти бурьяном, а кое-где и молодой кустарничек зазеленел…

В Германии такого нет: там обочины дорог чистые, и трава покошена. Это проявление порядка в головах, ясного понимания, что важно, а что нет, что главное, что второстепенное. «Что вверху, то и внизу, что внутри, то и снаружи», – говорят на Востоке, и очень правильно говорят. У нас порядка в головах часто не хватает – на всех уровнях.

В Москве за последние годы много сделано для наведения порядка на улицах и во дворах, и приятно видеть, что в этом участвуют сами жители. Но выедешь за МКАД – и порядок кончается. В нашем посёлке, где за сотку просят больше миллиона рублей, где построены дома за сто и больше миллионов, нет даже намёка на генеральный план, на какой-то единый архитектурный облик. Ну и грязь, понятно. Подмосковье – это вообще гигантская помойка.

Понемногу набирает силу общественное движение за благоустройство, начальство вроде поддерживает, проводятся субботники, лесопосадки, но дело движется медленно и без внятного плана. Так хочется, чтобы, наводя порядок в доме, мы наконец обрели ясность мысли, бодрость духа и понимание цели. Понимание цели даёт план. Нет плана – ткань жизни расползается, и мы оказываемся на помойке.

Из-за забора. Об анонимности в интернете

Президент В. Путин подписал указ против анонимности в сети и об урегулировании похожих на СМИ сервисов. Это следует из «Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы».

Говорят, в Китае так и есть: хочешь читать – можешь оставаться анонимом, а захочешь писать – открой личико, расскажи общественности, кто ты такой есть. Не хочешь? Ну тогда оставь свои соображения при себе; может, оно и к лучшему: информационного шума меньше будет.

«Не могу молчать!»? Тогда сообщи хотя бы самые общие сведения о себе, вроде тех, что публикуют в журналах об авторах: где учился, где трудился, что сочинил. Очень даже демократично: у каждого есть выбор, и никто никого ни к чему не принуждает.

Я не знаю, насколько осуществимо иметь такие сведения на каждого, но было бы это очень полезным и дисциплинирующим делом. А то сегодня интернет живо напоминает улицу нашего посёлка, по которой я иду с моим громадным овчаром Волчком. Из-за каждого забора, а заборы у нас глухие, раздаётся разноголосый задорный брёх, и чем тоньше голосок – тем задорнее. И то сказать, бояться шавкам нечего: заборы у нас крепкие и непрозрачные: брехуна не видно. Ликвидировать «забор» в интернете или по крайней мере сделать его прозрачным – вот что надо.

Уверена: кто-то уже выстукивает инвективу власти, уличая её в неуважении к privacy, в попрании свободы слова, а то и прямо – чего уж мелочиться! – в сталинизме, фашизме, ГУЛАГе и тридцать седьмом годе. Люди будут бояться преследований за своё свободное самовыражение, им заткнут рот, никто не узнает этой самой благодетельной правды – ну, сами знаете, что принято говорить в подобных случаях. Любят цитировать давнего французского автора Андре Жида, который говорил: «Чтобы иметь возможность свободно мыслить, надо иметь гарантию, что написанное не будет иметь последствий для автора». Я не знаю, какие последствия имел в виду французский литератор, но во многих случаях последствия бывают и очень благотворными: автора могут похвалить, а могут – назвать лгуном и невеждой. И это будет не какая-то ни к чему не относящаяся картинка на аватарке, а вполне определённый Иван Петрович Сидоров из Нижнего Тагила, по профессии учитель, ныне временно не работающий (например).

Зная, кто именно тот человек, что высказывается на ту или иную тему, лучше воспринимаешь его сочинение. Например, вы читаете статью о воспитании детей, написанную матерью пятерых детей и одновременно учительницей с тридцатилетним стажем (такая была среди учителей моей дочки) или гламурной журналисткой чайлд-фри. Кому вы больше поверите? Нет, никому не запрещается высказываться на любые темы, но полезно знать, кто таков и чем снискивает пропитание «в реале» наш автор.

Не случайно на уроках литературы «проходят» биографии писателей. Как поучительно было бы иметь, ну, не биографию, конечно, а хоть кратчайшее «резюме» блогера или другого какого автора. И получится, что об управлении государством или об иных вселенских материях рассуждает интеллигент, не управлявший сроду даже киоском в подземном переходе и не имеющий некнижного представления о том, каково это вообще – управлять. Это вовсе не обязательно – управлять киоском, говорите? Совершенно согласна. Но знать, кто таков наш глобальный мыслитель – очень полезно и поучительно.

Всё это подорвёт ту самую privacy, дивно прекрасную, как заморская птица, для которой в нашем языке даже слова не нашлось? Может, и подорвёт… А давайте расхрабримся и подумаем вот над чем. Что бы случилось, если бы ВСЯ информация обо всех жителях нашей страны лежала бы в открытом доступе. Ну, чисто гипотетически. Положим, чтобы всем было доступно знать о каждом: местожительство, род занятий, где учился, семейное положение, дети, ну ещё что-нибудь; надо подумать, что именно. При знакомстве люди обмениваются ссылками на эту информацию – вроде как визитными карточками – таково правило вежливости. Погодите приходить в ужас – это чистая гипотеза. Мысленный эксперимент. Что тогда будет? Мне кажется, люди будут гораздо меньше врать и жульничать, чем они делают это сегодня. Они будут под колпаком? Ну, во-первых, целенаправленно и за деньги можно узнать что угодно о ком угодно: это и делается в коммерческих целях. А во-вторых, у честного и законопослушного человека нет причин скрывать, где он учился или работал. Вот если он там не учился, а работал на совершенно ином поприще – вот тогда… тогда остаётся только визгливо защищать про свою личную тайну и персональную информацию.

Отсутствие анонимности само по себе заставит людей серьёзнее относиться к слову: сначала думать, а потом говорить. Когда-то этому учили в детском саду, но многие – разучились. Хорошо бы научиться вновь. Ведь слово – это материя мысли, а любое дело родится в мысли. А нам, хочется верить, предстоят большие дела. Несовместимые с безответственной болтовнёй.

«Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе», – учил ап. Павел. Ликвидация анонимности в интернете будет тому способствовать.

«Гром победы, раздавайся». Непраздничные мысли

В День Победы я, как всегда, вспомнила своего отца-фронтовика, провоевавшего всю войну на Ленинградском фронте. А до того – ещё и Финскую. Что бы он сказал, как бы смотрел на все эти празднования?

Ну, такой простой вопрос: его бы радовали эти торжества? Хотел бы он в них участвовать?

Уверена, что нет. Менее всего на свете он был ветеран – по жизненной роли. Он всегда иронизировал над этим термином – ветеран. Смеялся: «Ветеран или ветеринар?». Кстати, термин этот в широком употреблении появился, сколь я могу судить, к двадцатилетию Победы. До этого сами участники войны, конечно, отмечали 9 мая, но в частном порядке. Позднее, при Брежневе, тему Великой Отечественной очень продвигали и в школы приглашали ветеранов. Я хотела привлечь отца, но он неизменно отказывался. Говорил: кто побывал на настоящей войне, хочет её забыть, а вспоминать любят повара и интенданты. Любопытно, что сегодня ВСЕ без исключения участники марша Бессмертного полка, к которым обращались корреспонденты, словно сговорившись, отвечали: «Мой дед/прадед не любил вспоминать и рассказывать о войне».

Моему отцу вообще не нравилась патетика, особенно патриотическая – всегда морщился, когда начинали уж очень навязчиво звенеть о Родине, партии и прочем подобном. Говорил, что надо больше и умнее работать, притом не языком, а головой и руками. Потому, наверное, недолюбливал журналистов – за эту самую работу языком, минуя голову.

Что могло бы обрадовать моего отца и других подлинных фронтовиков? Ни на минуту не сомневаюсь: подлинные успехи нашей страны. Её технические достижения, наука, мощное промышленное развитие, военная сила, рост народного благосостояния. Такие успехи, которые бы заслонили былую Победу, сделали бы её просто историческим фактом. Да, великим. Но – историческим. Вроде Бородина или Куликовской битвы: что-то большое и внушающее гордость, но – в прошлом. А жить надо в настоящем, думать – о будущем.

Когда человек или даже целый народ живёт постоянно мыслями о прошлом – это плохой признак. Это значит, что в настоящем у него нет ничего достойного гордости. Нечем ему гордиться в настоящем.

Да, в тяжёлый момент жизни человек вспоминает миг своего торжества, своего достижения – и черпает из этого былого силу, энергию. Так же поступает и народ: когда-то победили, сумели, одолели – сдюжим и сегодня. Это понятно и объяснимо. Но нельзя же вечно черпать силы в прошлом! Нельзя вечно опираться на дедов-ветеранов. В этом есть что-то убого-инфантильное. Пора, пора становиться на собственные ноги. Понимаю: живущим поколениям, родившимся в 50-60-х годах и позднее – нечем особо гордиться. И перед дедом-ветераном стыдно: то, что деды завоевали в боях, что построили – всё это кинули псу под хвост, всё пустили по ветру. Не мы, говорите, пустили? Мы не при чём? Это они, начальники, пустили? А начальники – они что, с Луны к нам прибыли? Это тоже часть нас, часть народа. Самая бойкая, энергичная, пробивная. К сожалению, это правда – непраздничная, стыдная правда, которую предпочитают забыть, словно ничего такого и не было.

Вот вышли бы мы с отцом на улицу, прогулялись бы по нашему посёлку, в Москву бы съездили. Уверена: ему понравилась бы чистота улиц, благоустройство. Он очень ценил благоустройство. Заботился, чтоб на территории заводов сажали цветы и цветущие кустарники. А вот патриотические надписи на импортных автомобилях – это, наверняка, он счёл бы смехотворным. А вот если бы узнал, что от станкостроения, в котором он проработал всю жизнь и достиг больших успехов, за которые его наградили орденом Трудового Красного Знамени, осталось всего 10 %, а от заводов, где он работал – и вовсе ничего не осталось, – тут ему было бы не до смеха. Когда я думаю об этом, то даже радуюсь, что отец до самого главного развала – не дожил; умер в 1989 г.

Мы наших дедов-фронтовиков предали. Не только тем, что мало о них заботились, не дали своевременно квартиры и путёвки в санатории. Мы предали их в более глубоком смысле – тем, что бросили, сдали ни за понюшку табака всё то, за что они воевали. Предали тем, что развалили всё то, что они строили. И, допустив всё это, мы раскатываем на иностранных тачках (в том числе, кстати, и немецких) и, благодушно размахивая флажками и шариками, клянёмся в верности традициям и объявляем 9 мая главным днём календаря. Мы как-то словно забыли, что наши деды не только воевали, но они и отстроили, подняли из руин страну, они сделали её второй мировой сверхдержавой.

Особо энергичные празднования – это плохой знак. Знак беды. Знак того, что мы сами – ничего не значим и никаких свершений за собой не числим. Кстати, не случайно развёрнутые празднования начались при Брежневе, когда развитие затормозилось, и страна начала жить по инерции, не ставя перед собой никаких серьёзных задач. Когда-то, при известии об очередном монументе, мой отец процитировал Некрасова: «Нужны нам великие могилы, если нет величия в живых». Это очень точный симптом.

Такие вот непраздничные мысли пришли мне при воспоминании об отце-ветеране.

Будет ли в 17-м году революция?

От разрушения к созиданию, к творчеству новых ценностей, нового качества жизни, новой структуры общества!

Пожалуй, ни один год не встречался с таким опасливым любопытством, как будущий – 17-й[1]. Во всём мире – потому, что уже и самым ненаблюдательным и скептически настроенным становится ясно: мы все накануне каких-то гигантских перемен. Социальных, политических, климатических, космических – как ни скажите, всё будет верно. Вот-вот произойдут тектонические сдвиги, и мы окажемся совершенно в ином мире, чем жили до этого. Таково общее ощущение.

«Ждать уже недолго…»

Повышается общая энергетика Вселенной. Наверное, о таких временах размышлял А. Л. Чижевский, когда связывал увеличение солнечной активности с войнами и революциями.

В 1924 году в Калуге вышла его брошюра «Физические факторы исторического процесса», изданная по инициативе Луначарского. Там он писал: «Важнейшие события в человеческих сообществах, охватывающие при участии народных масс целые страны, связаны с солнечной активностью, т. е. с превращением лучистой энергии Солнца в переизбыток нервно-психической энергии человеческих масс».

Я не хочу обсуждать гипотезу Чижевского, к ней может быть разное отношение, но безусловный факт: моменты повышенной энергетики Вселенной – бывают, и мы переживаем один из них.

Говорят, в такие годы даже годичные кольца на деревьях – шире. А какой был в уходящем году невероятный урожай яблок и грибов! Но ведь есть народное поверье: много грибов – к войне. У нас в посёлке старушки до сих пор помнят, сколько грибов было в 1940-м году: и на огородах росли, и обочь дорог, хоть косой коси. Не грибы, конечно, ведут к войне, просто они – признак мощного выброса природной, космической энергии.

В такие времена люди – дети природы – тоже возбуждаются, и сам чёрт им не брат. Готовы сделать то, на что в обычном, спокойном состоянии ни за что бы не решились. Совсем недавно всерьёз рассуждали о применения ядерного оружия, сейчас, правда, приумолкли и, что называется, съехали с темы. И слава Богу, что съехали. Впрочем, говорят, что полулегендарная Ванга была убеждена, что именно в 2017 году начнется мировая война. Именно в 2017 году, по её предсказанию, весь мир охватит самый глубокий кризис в мировой экономике, который и приведёт к войне.

Одновременно звучат такие предсказания-ужасы, что и войны не нужно: и вулкан Йеллоустоун вот-вот проснётся, и гигантский метеорит на подлёте, и Гольфстрим того гляди отвернёт от Европы, и она, бедолага, замёрзнет…

Всё вместе, разом, конечно, не случится, но в такие роковые времена, которые переживает человечество сейчас, может произойти самое странное, неожиданное, немыслимое. Наименее вероятное может произойти.

Астрологи и ясновидящие хором предсказывают решительное изменение жизни. Притом не только современные ясновидящие, но и те, что жили давно, предсказывали нечто невероятное именно в этом году. Пророчица Матрона Московская предсказывала, что именно в 2017 году придет конец старому человечеству с его старыми грехами, и появится новая общность людей, случится «перерождение душ человеческих».

Не буду дальше развивать эту увлекательную тему: каждый может найти в интернете массу предсказаний. Они разные, но все сходятся в том, что будущий год сулит роковые события.

Вот меня и интересует: будет ли этим роковым событием – революция?

«Наша Родина – революция»?

У нашей страны к 17-ому году особое отношение: как-никак столетие Октябрьской революции. Впрочем, Октябрьская революция – событие планетарного масштаба; в моём школьном учебнике истории оно именовалось «главным событием XX века», хотя веку в те времена оставалась ещё целая четверть.

Все жители нашей страны слегка опасаются: а вдруг нас ждёт в 17-м году новая революция? Так действует магия цифр, но не только она. Я многократно писала, что начало XXI века стилистически очень похоже на начало двадцатого.

Мне кажется, революция произойдёт, но не в том смысле, который чаще всего имеется в виду.

Прежде всего, что такое революция?

Революция – это не заря новой жизни – это зримое разложение старой. Это слом ветхой хоромины старой жизни. Мысль эта придумана не мною, об этом писали многие современники разных революций. Обвал старой жизни – это всегда результат чьей-то многолетней недоработки, отклонения от долга. «Пламенный реакционер» граф Жозеф де Местр, переживший и описавший Великую французскую революцию в книге «Рассуждения о Франции», считал революцию наказанием за грехи прошлого. В этом много правды. Ему вторит Николай Бердяев, переживший опыт иной революции – Октябрьской: «Революция всегда говорит о том, что власть имеющие не исполнили своего назначения. И осуждением до революции господствовавших слоёв общества бывает то, что они довели до революции, допустили её возможность. В обществе была болезнь и гниль, которые и сделали неизбежной революцию».

А подлинная революция – это, парадоксальным образом, – контрреволюция. Изживание революции и строительство на расчищенном месте. Именно в этот период создаётся новое качество жизни.

Так вот, революция в смысле слома старой жизни – с нами с нами уже произошла. В 1991 г. И эта революция – продолжается. Революция-разрушение – не изжита, не преодолена, не закончена. Разрушение длится. А вот подлинная революция, в смысле – появление нового, строительство на месте, расчищенном от старой жизни, – ещё не началась. Какие-то признаки подступа к этому этапу в нашей сегодняшней жизни прослеживаются, но подлинного строительства новой жизни широким фронтом – этого нет.

Мы сегодня находимся на разрушительном этапе и на этапе латания дыр. Так называемый рост, о котором в последнее время любят порассуждать, – это рост восстановительный. Мы не упускаем случая погордиться успехами в сельском хозяйстве, и они есть – но по сравнению с провалами предыдущего периода. На Московском экономическом форуме была приведена табличка: на уровне какого года находится наше сельхозпроизводство по разным показателям. Сравниваются показатели 2015 года с аналогичными дореформенными показателями РСФСР. Так вот. По зерну мы находимся на уровне 1970 г., по сахарной свёкле – на уровне 1989 г., по картофелю – 1940, скот и птица на убой – 1987, молоко – 1957, яйца – 1982, а шерсть – уж извините – 1922. Это я вовсе не к тому, что надо посыпать голову пеплом, а просто к тому, что работа предстоит большая, и это, кажется, начинают понимать наши начальники. Мы гордимся, что у нас экспорт продовольствия 16 млрд. долл., но зато импорт – 26,5. Восстановительный рост – нужное дело, но это пока не строительство новой жизни.

Продажа Роснефти – это не строительство, а латание дыр. То, что этим предписано гордиться, – стыд и срам. Ожидание иностранных инвесторов – та же история.

Как ещё продолжается разрушение? По-разному. Вывозятся наши деньги за границу, вместо того, чтобы вкладывать их в развитие. Вместо этого мы поддерживаем финансовую систему Запада. Когда говорят о неустройстве нашей жизни, первое, о чём вспоминают, – это коррупция и казнокрадство. Но если бы наворованное хотя бы оставалось внутри страны – оно бы так-сяк работало на нашу экономику, а теперь работает на западную. «Теперь» продолжается уже четверть века. Подлинно, «есть у революции начало – нет у революции конца», как пелось в известной советской песне. А пора бы положить конец. Это трудно сделать: наши геополитические друзья вместе с их местными представителями просто так просто Россию не отпустят – «такая корова нужна самому». Вой, поднятый в западных СМИ против нашей страны, ясно говорит: просто так не отпустят.

После Октябрьской революции строительство новой жизни началось, когда рухнули надежды на мировую революцию и была выдвинута цель – «строительство социализма в одной отдельно взятой стране». Фактически с началом индустриализации, с первой пятилетки. Напомню: т. н. «съезд индустриализации» произошёл в 1925 г., но он наметил индустриализацию лишь в общих чертах, как цель превратиться из страны, ввозящей машины и оборудование, в страну, производящую их. Потом много чего случилось: и дискуссия о путях индустриализации, и организация Госплана, и директивы по составлению первого пятилетнего плана. Практическая работа индустриализации развернулась в 1929 г. Именно тогда Сталину и его единомышленникам удалось занять руководящие позиции в партии и государстве. Вот это и было подлинной революцией – в смысле изменения всего строя жизни и созидания новой реальности. До этого было разрушение реальности старой или восстановительное латание на живую нитку.

Наша сегодняшняя революция разрушения длится уже четверть века. Мне представляется, что именно грядущий, 17-й год станет годом контрреволюции. Это и будет подлинная революция. Она будет состоять в переходе от разрушения к созиданию, к творчеству новых ценностей, нового богатства, нового качества жизни, новой структуры общества. Повысившаяся жизненная энергетика должна вылиться в некое глобальное действие, и оно будет направлено на то, что стоит в историческом порядке дня. Просто раньше для этого не хватало энергии.

О женщинах, мужчинах и семье

Часть I

Скоро человечество сможет отметить юбилей – 100 лет женского равноправия. Некоторое неудобство состоит в том, что точной даты нет. В любом случае, женщины начали работать вне дома после I Мировой войны. А Октябрьская революция наделила женщину теми же правами, что мужчину. Тут русские женщины оказались, несомненно, впереди всех: нигде в мире такого на ту пору ещё не было. Даже простое избирательное право было введено для женщин разных стран гораздо позднее. Мне скучно писать, когда и где оно было введено, кому охота – найдите сами даты.

Почти 100 лет женщина работает вне дома. Раньше всего и интенсивнее всего она это делает в России.

Вообще, в СССР с самого начала советской власти идеалом и образцом была провозглашена именно работающая женщина, домохозяйка представлялась пережитком прошлого, проявлением «старого быта». Работница в красной косынке, депутат, делегат, комсомолка-вузовка – вот приметы нового времени. Конечно, домохозяек было много, но идеал, образец, мечта – была там, на работе. Женщина, как учили, могла достичь любых вершин: стать инженером, учёным, депутатом Верховного Совета (там, кстати, были специальные квоты для женщин – кажется, тридцать процентов). Про медичек с учительницами – и говорить нечего, эти шли сплошняком. Девушкам был открыт широчайший доступ к высшему образованию, и в результате по показателям образования женщины опередили мужчин. Во всяком случае, к концу советской власти, я читала, показатель охваченных «верхним» образованием среди женщин был несколько выше, чем среди мужчин.

Было множество тёток-инженерш, я видывала целые проектные институты, где прямо-таки преобладала женская рабсила. Это, кстати, специфически советская реалия: за границей женщин-инженеров очень мало. Моя мама была инженером-механиком, свекровь – инженером-химиком.

С определённым отставанием от нас, но и на Западе женщины двинулись на работу. Этому способствовало постоянное увеличение конторских рабочих мест, которые подходят женщинам.

Сегодня в белом человечестве женщины в основном работают. Молодые девушки ориентируются на карьеру, выйдя замуж и родив, стараются как-то так устроиться, чтобы работу не бросать. Но даже если и бросают, и становятся домохозяйками, это общего тренда не меняет. Идеал, мечта, образец – это женщина работающая. А идеал важнее реальности. Если есть идеал – реальность подтянется. Так происходит во всех европейских странах.

Дольше всех держалась, по моим впечатлениям, Германия. Там долго жила фундаментальная немецкая идея: немецкая женщина не должна работать вне дома. Она в первую очередь мать, жена, подруга усталого бойца в конце концов. Немецкие социал-демократы столетней давности, в отличие от русских коллег, считали, что женщина не должна идти на производство. Они боролись за то, чтобы рабочий зарабатывал достаточно, чтобы содержать жену и детей. Женщина – фабричная работница виделась им как ненормальность, отклонение от правильного порядка вещей. А вот русские социал-демократы защищали права работниц с самого начала. Нашим социалистам фабричная работница, пролетарка, виделась самостоятельной фигурой. Они не стремились вернуть её на кухню. Напротив, они боролись за то, чтобы организовать ясли, детсады, домовые кухни, т. е. освободить её от «кухонного рабства», как это тогда называлось. У меня на работе висит плакат того времени с характерным лозунгом: «Долой кухонное рабство, даёшь новый быт!».

Важную роль тут сыграла, возможно, лично тов. Коллонтай – провозвестница нового быта, новой любви и вообще новая женщина. Одарённая публицистка, влиятельная революционерка, пылкая феминистка, она много сделала для насаждения идеала самостоятельной, независимой, работающей женщины. Есть семья – хорошо, нет – ещё лучше. «Мне любовь не свадьбой мерять, разлюбила – уплыла; мне, товарищ, в высшей мере наплевать на купола», – поэтически перелагал идеи Коллонтай Маяковский.

А в Германии даже во время II Мировой войны старались сохранить немецких женщин для дома и семьи. Альфред Шпеер, гитлеровский министр военной промышленности, в своих воспоминаниях пишет, что безуспешно пытался убедить нацистскую верхушку мобилизовать для работы в промышленности немецких женщин, а не тех, кого пригоняли на работы с оккупированных территорий: немецкие женщины хоть по-немецки понимают. Но вплоть до самого конца войны массовой работы женщин в Германии не было. Не было её и после войны.

Но сегодня и этот бастион пал. Сегодня немки работают, и роль матери и домохозяйки кажется молодым женщинам убогой и устарелой.

В общем, так или иначе, белые женщины работают вне дома почти сто лет. Ну, пятьдесят уж наверняка и массово. У нас-то почти все сто. Большой срок. Массовый эксперимент. Пора подвести итоги.

Чего же они, тётеньки, достигли? И чего достигло человечество вообще, отправив своих женщин массовым порядком на работу или, правильнее сказать, допустив такое положение?

Для начала зададим простой и лежащий на поверхности вопрос: чего женщины достигли в профессиональной сфере?

Ответ: НИЧЕГО.

На первый взгляд, кажется странным и возмутительным: как то есть – ничего? Столько вокруг докторов наук, не говоря о кандидатах, начальниц департаментов, одних федеральных министров вон несколько голов. И это, по-вашему, ничего?

Да, это и есть ничего.

Ни одна женщина не стала выдающимся – без натяжки – учёным. Не женщиной-учёным, а великим учёным, и притом женского пола. Улавливаете разницу? Нет таких. Может быть, великим философом? Писателем? Художником? Ну, таким, чтоб номер один? Нет таких. Может, политиком кто-то стал? И этого нет.

Максимум максиморум женщина становится НЕ ХУЖЕ мужчины. Не будь этой тётки, пришёл бы самый обычный более-менее рядовой мужичонка на это место и сделал бы то же самое. А носятся с этой якобы великой тёткой не потому, что она сделала что-то особенное, а просто потому, что – надо же! – она женщина. Возьмите любую великую женщину. Вот, пожалуйста, женщина-математик Софья Ковалевская. Обычный рядовой математик, будь мужиком – никто бы и не почесался. А её помнят, у нас в кабинете математики в школе её портрет висел, потому я и запомнила её титул «женщина-математик». Титул, кстати, смешной, нелепый и даже обидный. Не математик, а именно «женщина-математик».

Или та же Маргарет Тэтчер, «железная леди». Все в восторге. А будь на её месте мужчина, сделавший ровно то же самое, – ну был бы и был, и ничего особенного.

Но даже если и есть какие-то особо выдающиеся женщины, достигшие особых успехов в работе, – всё равно они исключение из исключений (кстати, я их не вижу – подскажите, если вспомните).

На всём, что делает женщина, лежит печать подражательности и второсортности. Правильнее, вероятно, сказать не второсортности – вторичности. Вся женская мудрость – это перепевы мудрости мужской. Женщины оказываются хорошими популяризаторами чьих-то идей, переводчицами – в широком смысле слова. Часто они оказываются хорошими переводчицами и в самом прямом смысле слова.

В работе женщины часто оказываются тем, что им предписано природой, – подругами, помощницами мужчины. Если поскрести, именно этим они и являются. Вокруг каждого крупного мужчины-профессионала – стайка помощниц-поклонниц (не всегда, но часто). Максимум, что они могут – распространять, популяризировать его идеи. Женщины – неплохие преподавательницы, журналистки. Преподавателей и журналистов Хайек очень правильно называл «торговцами подержанными идеями». Вот в этом женщины очень успешны.

Впрочем, не только идеями торгуют женщины вполне успешно – они вообще хорошие торговцы. Продают женщины хорошо по двум причинам. Во-первых, они инстинктивно владеют искусством обольщения, а продажа – это всегда акт обольщения. Во-вторых, они в подавляющем большинстве принадлежат к верующему, а не скептическому складу сознания. А для того, чтобы убедить покупателя купить что-нибудь ненужное, следует сначала самой пылко уверовать в то, что это ненужное – на самом деле самое нужное и при этом превыше всего сущего. Женщины в этом деле незаменимы. Тут они вполне первосортны.

Женщины-инженеры – особая песня. Я их знала много, инженером была и моя мама. Она тихо ненавидела технику, но была человеком дисциплинированным и делала, что велят. Под её влиянием у меня сложилось твёрдое, нерассуждающее представление, что работа – это отврат. Ну, может, я утрирую, но в общем работа – это долг, тягость, а не смехи-потехи. Если мне что-то нравилось, у меня было твёрдое ощущение, что работой это занятие быть не может.

Говорят, что некоторые женщины достигают успехов в технических областях. Но поскребите и увидите, что это состояние ПРИ технике: проведение семинаров, симпозиумов, маркетинг, ну и, конечно, продажи. Моя мама-инженер занималась подготовкой материалов для аттестации станков на знак качества, организацией выставок. Ровно тем же занималась свекровь: сертификацией резиновых изделий. Мама моей знакомой, инженер аж ядерный физик, выпускница МФТИ, занимается надзором над экологическими последствиями ядерной энергетики. Так что всё это состояние ПРИ. Даже великая Ольга Дергунова, представительница Microsoft в России, чьё имя произносят как знак женских успехов в такой современной и динамично развивающейся отрасли и т. д. и т. п., так вот эта дама, в сущности, торговка. Встреть она не Билла Гейтса, а мирового производителя колготок – её успех был бы равновелик.

В технике женщины беспомощны и уж во всяком случае ничего творческого создать не в силах. Помню, моя мама, когда ей нужно было наладить швейную машинку, звала на помощь своего внука-подростка. Он не изучал теории механизмов и машин, которую изучала она, инженер-механик, но как-то интуитивно соображал, как усмирить эти железки, с которыми она так навсегда и осталась на «вы».

Писательницы, журналистки – несть им числа. Когда-то дамы писали письма и дневники, есть мнение, что художественная проза, беллетристика родилась из дамских писем. Теперь дамы пишут в СМИ. Иногда это бывает занятно, но никогда по-настоящему оригинально по мысли. Если и бывает что-то оригинальное, то это исключение из исключений.

Вот такие, в самом беглом изложении, женские профессиональные успехи. Теперь самое время поговорить, чем за них заплачено. Но это в следующий раз.

Часть 2

Заплачено за эти скромные достижения ни много ни мало – вырождением белого человечества.

Преувеличение? Да какое уж тут преувеличение, когда налицо скорее преуменьшение. Во ВСЕХ развитых странах с преобладанием белого населения наблюдается депопуляция. Население, попросту говоря, уменьшается. Вымирает население. А если взять не всё население, включающее в себя гастарбайтеров и их потомков, а только исконное белое, то картина получится и вовсе пугающая.

Важнейшим и нагляднейшим демографическим параметром является очень простая и легко понятная цифра – количество детей, рождённых одной среднестатистической тёткой за всю её женскую жизнь. Так вот, и у русских, и у немцев, и у французов эта цифра не дотягивает до двух. У американцев чуть больше двух, но уверена, если посмотреть показатели не в целом, а по WASP, то выйдет меньше. Чтобы всего лишь заместить родителей, надо твёрдо родить парочку, ну и поработать за тех, кто не родил вообще, или ребёнок погиб и т. п. Попросту говоря, надо, чтобы половина семей имела двоих детей, а вторая половина – троих.

Этого нет и близко. И в пресловутое «наше время», когда, рассказывают, сметана была гуще, а молодёжь почтительнее, этого не было. В 60-е годы среди моих подружек и друзей только в одной семье было трое детей, да и то младшие были близнецы, так уж получилось. А так – один-два.

Почему так происходит? Почему на современную женщину не слишком-то влияют экономические стимулы? Спасибо, конечно, ежели подкинут деньжат, но детей она родит всё равно столько, сколько считает нужным. Не будь стимулов, возможно, родила бы меньше, чем считает нужным, но заставить её ХОТЕТЬ больше детей – крайне трудно.

Дети не в кошельке, а в голове – вот в чём штука-то. Ещё при советской власти проводились такие опросы: сколько бы детей вы хотели иметь при самых благоприятных условиях. Отвечали обычно: двух. Это при идеальных условиях, которых в реальной жизни никогда не бывает: кому-то надо поменять квартиру, кому-то закончить диссертацию, кому подремонтировать дачу.

Наличие детей и их количество – это часть обобщённого представления о желанном и престижном образе жизни современной женщины и вообще современного человека. Именно это представление ведёт человека по жизни, руководит его выборами, заставляет совершать разные, иногда странные и нелепые поступки.

В моём поколении, в 70-80-е годы, иметь детей числом больше двух считалось НЕПРИЛИЧНО. Зачем такая прорва? Ну, родила ты одного, познала, так сказать, счастье материнства, ну и ладно, хватит, займись ещё чем-нибудь. Продвинутые, те, что сейчас именуются «креативным классом», имели мало детей. Это был своего рода социальный стандарт, показатель продвинутости, причастности к высшим ценностям. Я не хавронья, не крольчиха какая-нибудь. Я тоже научный работник (старший экономист, младший редактор), у меня развитые культурные интересы. Мне рассказывал один пожилой знакомый. Он и его жена в 70-е годы работали в престижном институте Академии наук, каких много было возле Профсоюзной – Академической. Так вот, когда они затеяли родить второго ребёнка, знакомые пожимали плечами: зачем? Делать что ли нечего? И дело, заметьте, вовсе не в том, что это было очень трудно, невозможно прокормить и вообще «поднять». Всё это было вполне возможно и даже не слишком трудно – просто неинтересно, неохота, не престижно.

Именно таким простым способом объясняется то, что многим кажется каким-то дивным парадоксом: разрухи, войны, голод-холод – а бабы рожают. Стало гораздо сытнее и теплее – бабы рожать перестали. А рожать они перестали потому, что их интересы сместились на другое поле.

Придумали даже термин – «демографический переход». Якобы он у нас пал на рубеж 50-60-х годов. Знаете, как часто бывает: сказали слово – и вроде объяснили, рассеяли все недоумения. Вот такую роль сыграл этот самый «демографический переход». Вроде как это что-то объективное, вроде закона природы, на что не моги покуситься, против чего не попрёшь. А на самом деле просто произошло смещение интересов женщин с семьи на социальный успех. И то, что происходит дома, стало казаться скучным, плоским, банальным и недостойным того, чтобы на это тратить силы. Как-то попалась статья, где психолог недоумевает: когда воду надо было таскать от колонки, стирать руками и готовить на керосинке, молодые мамы не уставали так сильно и злокачественно, как теперь, когда стирает машинка-автомат, детское питание из баночки, памперсы одноразовые и т. п. Сплошные удобства, а она валится с ног. Оттого и валится, что работа эта ей скучна и докучна. Каждый это хорошо знает: что кажется важным и интересным – не утомляет.

Я хорошо помню это ощущение молодой мамашки: где-то там идёт большая и значительная жизнь, а я тут занимаюсь чепухой, я в стороне от настоящего и интересного. Это ещё можно потерпеть несколько месяцев, но никак нельзя считать настоящей жизнью, жизнью навсегда. Не этим самоутверждается современная женщина.

Это ведь стратегически важно: чем человек самоутверждается. Если ЭТО престижно, вынести трудности – легко. Мало того, если ЭТО престижно – трудности легки и сладки. А вот если это не престижно, то даже умеренные затруднения кажутся невыносимой докукой. В современном мире иметь детей – не престижно. Не стыдно, но и не престижно. То есть бездетная женщина, однодетная женщина и, положим, трёхдетная уважаются на одном уровне. А если бездетная ещё и начальница какая-нибудь или свой бизнес имеет – то ей респект и уважуха несравненно выше, чем многодетной мамашке. А эта, которая вгрохала свою жизнь в сопливых, ну и дура, сама виновата. Никто ей за это спасибо не скажет. Вот так сегодня ставится вопрос – если по существу, а не политкорректно.

В «Анне Карениной» есть эпизод: Долли с детьми (их, кажется, шесть) собирается на пасху в церковь. Они все наряжены, она ими гордится и хочет, чтобы Левин увидел её во всей её «славе» – так сказано в тексте. То есть много детей – это предмет гордости, это её самоутверждение. Достижение. Других достижений тогда у неё быть не могло.

В последнее время стали возникать молодые женщины, посвящающие себя дому и детям. Есть такие. Но это весьма богатые граждане – с мамками-няньками, особняками в пригороде и прочим соответственным. Это – престижно. Но престижны тут не дети, а деньги. А вот простая тётенька мается на небольшие деньги с тремя сопливыми, с ног сбивается, копейки экономит. Престижно? Как бы не так!

Ну и конечно, работать вне дома легче, чем дома. Конечно, работы разные бывают, это ясно, но заурядная женская конторская работа – многократно легче домашней.

Сидеть за компьютером – менее ответственно и энергозатратно, чем воспитывать нескольких детей. Я иногда бываю в одной семье, где шестеро детей – от 18 до трёх лет, из этой семьи подружка моей дочери. Мама там – настоящий руководитель среднего предприятия. Купить и привезти продукты, сготовить еду, проконтролировать учёбу, всех расставить по местам и дать всем задания – ох, лучше я пойду поработаю! Главное, домашняя вахта никогда не кончается, от неё нельзя уйти в отпуск, её нельзя отложить на потом. И это работа на всю жизнь: как раз к пенсионному возрасту она выведет в люди последних детей. А там и внуки подоспеют. Ну и нафиг нужно, – рассуждает современная женщина.

Мои служащие, возвращающиеся из «декрета», все в один голос отмечают: на работе лучше. И то сказать: подружки, сплетни, какие-то происшествия, да к тому же и зарплату платят. И мужу можно сказать сурово: «Я работаю точно так же, как и ты». Знаю только одну мою сотрудницу, которая осталась сидеть дома после «декрета», да и то у неё что-то с садом не получилось.

А поскольку люди обычно выбирают то, что более престижно, и одновременно, что менее энергозатратно – совершенно понятно, что женщины выбирают карьеру, а не семью. Придумать и объяснить, почему так, – очень просто. Зачем же я училась? Ведь у меня такая ценная профессия. Как мы проживём на одну зарплату? Я тоже хочу усовершенствоваться и расти, а не сидеть в четырёх стенах. И все эти объяснения – не лишены разумности. Вполне резонные объяснения.

Но интегральный результат такой – белое население вымирает. Оно активно замещается другим, пришлым населением – небелым. И, естественно, через несколько поколений белые станут национальными меньшинствами в когда-то своих странах. А как хорошо всё начиналось: женские права, сознательное материнство, право на выбор – ну, сами знаете.

Если женщине предоставить выбор: быть домохозяйкой и матерью большой семьи или работать вне дома – большинство сегодня выбирает второе. Потому что – легче и престижнее. И не надо вилять – что-де можно совместить одно с другим, зачем противопоставлять, можно всё успеть и суметь. Нельзя! Одного-двух детишек ещё как-то можно воспитать между делом, а трёх и больше – не выйдет. Да и НЕ БУДЕТ она, работающая и делающая карьеру, рожать троих. Зачем они сдались.

Речь вообще идёт вот о чём. В целом, в массе, в среднем случае, на что ориентированы женщины: на семью или на работу вне дома? Там, где они в массе ориентированы на работу – начинается (и успешно продолжается) вымирание. Вот так стоит вопрос. Отдельные особи женского пола могут выбрать карьеру, политику, искусство, могут не выходить замуж или оставаться бездетными – не они делают погоду. Во все времена такие люди были. Погоду делают массовые процессы, простые, ничем не отмеченные девчонки и тётеньки. Сегодня они ориентированы на работу, карьеру, интересную жизнь. А семья-дети – это так, как уж там придётся.

Вот такая цена была заплачена белым человечеством за эмансипацию, равноправие, женское образование, сознательное материнство и прочие замечательные вещи.

Как невиннейшая засвеченная фотопластиночка привела человечество впоследствии к атомной бомбе, точно так и хорошие, правильные и вполне невинные идеи Клары Цеткин и Розы Люксембург – привели к атомной бомбе другого рода, которая к тому же уничтожает людей без лишнего грохота и радиационного загрязнения местности – так, знаете, деликатно и незаметно.

Но это не единственное последствие эмансипации и массового женского труда вне дома. Есть и другие. О них – дальше.

Часть 3

За примерно сто лет эмансипации женщины не создали ничего профессионально выдающегося. Ни среди великих учёных, ни среди выдающихся писателей нет женских имён. Максимум, на что оказываются способны женщины в профессиональной сфере, это быть НЕ ХУЖЕ мужчин. А обычное положение – это работа помощника, популяризатора, преподавателя. Однако белые женщины в настоящее время почти стопроцентно ориентированы на работу вне дома. Это престижно и желанно, это – неотъемлемая часть образа современной женщины. Плата, которую белое человечество заплатило за такое положение вещей (всеобщую работу женщин вне дома) – это вымирание белого человечества, депопуляция. Иными словами, начав делать то, что они делают посредственно (работать), женщины прекратили делать то, что они умеют делать отлично и в чём не имеют замены, – рожать и воспитывать детей. В результате происходит замещение этносов: белые европейцы становятся нацменьшинствами в своих странах.

Но этим дело не исчерпывается.

Эмансипация, равноправие и всеобщая работа белых женщин вне дома существеннейшим образом преобразили и мужчин тоже. И по-другому быть не могло. Мужчина и женщина – это не отдельные существа. Это две ипостаси одного – человека. Недаром естественное народное представление: холостой – это недочеловек, полчеловека. Такие неполиткорректные высказывания в изобилии имеются в сборнике «Пословицы русского народа», каждый может ознакомиться. Там есть и оскорбляющая уши любой прогрессивной феминистки сентенция: «Жизнь без мужа – поганая лужа». Не случайно и полноправный римский гражданин, и член русской крестьянской общины – это не свободная независимая личность. Это семейный, женатый мужик. То есть по существу, по сути дела, человеком признаётся ПАРА. Почему говорится о тягловом мужике, а не о паре? Да просто потому, что он, мужик, представляет пару в сношениях с внешним миром.

Наверняка найдётся глубокий эконом, который скажет: ну что вы такое плетёте? Тогда было невозможно прожить в одиночку: мужик пашет – баба дома горшки ворочает, а теперь всё прогрессивно и политкорректно. Сейчас образец современной прогрессивной личности – «менеджер с посудомоечной машинкой» (это образ современного человека из книжек забавного писателя Никонова). Поэтому отвечу эконому в превентивном, так сказать, порядке. В те дикие времена, когда личность не уважалась с надлежащим трепетом, а бабы знали своё место (равно как, впрочем, и мужики), белое человечество на утлых судёнышках переплывало океан, покоряло и заселяло(!!!) Сибирь, осваивало Дикий Запад, строило величественные сооружения практически вручную, прокапывало каналы и делало впечатляющие открытия. А вот теперь при громадной технической базе, наработанной в прошлых поколениях, жизнь скукоживается, сдувается, территория оголяется, и народ просто не мыслит взяться за какой-то масштабный проект. Об этом я, кстати, недавно писала в посте «Проект закрытия России»

Вернёмся, впрочем, к мужчинам-женщинам.

Простые люди называют жену «моя половина» – так закрепилось в языке. А почему? Да потому что человек – женщина ли, мужчина – это лишь половина целого. Недаром один он не может размножаться – размножается пара. (Получение людей в колбе или инкубаторе – достояние фантастики.) Отсюда, наверное, пошла древняя легенда, дошедшая до нас в изложении Платона, что боги разделили прежнего единого человека на две половины, которые с тех пор озабочены поиском друг друга. Восточное учение об инь и янь по-своему выражает ту же мысль.

Совершенно очевидно, что, если мужчины и женщины – это неразрывное единство, даже не единство, а две стороны одного и того же, не может быть так, что одно изменилось, а другое осталось прежним. Даже в семье или в коллективе при выбытии человека, игравшего какую-то роль, эту роль немедленно берёт на себя кто-то другой. Положим, умер отец – мать поневоле становится «отцом»: более решительной, авторитарной, мужественной. При удалении из коллектива скандалиста – вот бы всем вздохнуть, а нет! Странным образом его роль переходит к кому-то другому, и скандалист по-прежнему тут как тут.

Так вот что случилось с женщинами? Они взяли на себя роль мужчин – стали работать вне дома. Я уже писала, что ничего выдающегося женщины не совершили, их деятельность вторична, хотя, разумеется, среди них есть успешные работники и полезные специалисты. Их самомнение возросло многократно: я такой же профессиональный работник, как и ты! Я тоже добытчик, я не хуже тебя! Ну, а где не хуже, там рукой подать до «лучше тебя».

Тётки стали требовательны, авторитарны, скандальны. Всякие там женские штучки, обходные манёвры – сданы на свалку истории. Я работаю так же, как и ты. Ты обязан, ты должен, не нравится – проваливай. Уважать? Его? Этого? Да что ты мелешь: за что мне его уважать?

Теперь им нужны особенные, выдающиеся мужчины. Приспосабливаться к тому, которого Бог послал – не на таковскую напали. Требуется пусть не олигарх, но топ-менеджер крупной корпорации как минимум. А если он как-то растерялся в жизни, зарплата его недостаточно велика – однозначно гнать такого в шею! Ободрять, вдохновлять, присоветовать что-нибудь полезное – такие паттерны поведения напрочь утрачены современными женщинами. На всякое затруднение одна реакция – гнать его, тунеядца, взашей. Матом его, матом! И ребёнка отнять. Нечего тут! Широкое внедрение женского мата идёт рука об руку с эмансипацией. Забавно, что в моём блоге матерятся строго и исключительно дамы. Воображаю, как они обращаются со своими спутниками, ежели в хвост и в гриву матерят незнакомого человека всего лишь за мнение, отличное от их собственного.

Молодые женщины почти напрочь лишены кокетства, женской игры, им чужд флирт, они даже не знают, что это такое (проверяла на своих служащих). Единственное их оружие – прямая агрессия. В том числе и сексуальная. Посмотрите на картинки в журналах. Кажется, если долго смотреть, вылезет губасто-грудастая из страницы, набросится и разорвёт в клочки. Это, между прочим, тоже отдалённое следствие эмансипации. Агрессия ведь мужское поведение. Женщина достигает своего совсем другими средствами. Вернее, раньше достигала.

А сегодня молодые девушки утратили прежние женские уловки, которыми наши прабабушки умели подчинить себе мужчин, да так, что те всю жизнь воображали, что это они её завоевали. Помню, моя бабушка меня, маленькую, учила: мужчину надо уважать, всё лучшее в жизни от них, они наши защитники. Само по себе это совершенно верно. Мы живём в мире техники, а кто её изобрёл и сделал? Вот именно. Учила бабушка, помнится, и женским уловкам: как заставить папу сделать то, что я хочу. Надо сказать: «Как ты велел, я пойду с подругой в театр». Он ничего такого не велел и даже был слегка против театра, но «ты велел» звучит для всякого мужчины дивной музыкой. «Мужчина ведь повелитель», – лукаво подмигивала бабушка. А что он там велел – он и не помнит толком, кто это запоминает? Проверено – действует не только на папе.

Проявлять неподдельный интерес, дать мужчине рассказать о себе, дать ему проявить себя с лучшей стороны – нет, не умеют этого современные девушки. Они вообще какие-то резкие, холодные, неуютные. Очень доступные (вот уж «теория стакана воды» на марше) и при этом какие-то пустые. Мне даже жалко бывает молодых мужчин.

Мне кажется, и «голубизна» имеет тот же исток: если уж баба стала каким-то недомужиком – лучше уж обходиться с товарищем, от этого хоть понятно, чего ждать, да и по пиву сходить сподручнее.

Довольны ли женщины – свободные, амбициозные, УСПЕШНЫЕ (в том специфическом смысле, который придаётся сегодня этому слову) – так вот, довольны ли они своим положением?

Крайне недовольны! О чём говорят они в раздевалках фитнес-центров, в кафе-ресторанах, куда всё чаще ходят с подругами, а не с кавалерами, или на домашних посиделках за чаем, а теперь всё чаще за бутылкой с сигаретами? Говорят они на все лады об одном: все мужики – сво… Любые публикации на эту тему встречаются на ура. У каждой есть что прибавить: это ещё что, а вот бывает…

Инфантильные, безответственные, малозарабатывающие, имеющие ещё к тому же дурацкие претензии и воображающие о себе чёрт знает что, полагающие себя пупом земли, а свою копеечную, с позволения сказать, работу в занюханном НИИ – центром мироздания. Гнать его, безусловно, гнать. И чем скорее, тем лучше. Пока ещё не стара и шансы есть. Какие шансы? Ну, естественно, найти НОРМАЛЬНОГО мужика. А от этого инфантила никакой пользы нет – слышите вы? Пользы нет от него, с какой стати мне его по жизни волочить на горбе. Спасибо большое, пускай его мамочка волочет.

Множество моих знакомых побросали своих мужей по причине их, мужей, бесполезности. Нафиг он такой сдался – три Т: тапочки, тахта, телевизор. У нормальных мужиков бизнес, у нормальных мужиков деньги, а этот – что?

Вскоре, впрочем, выясняется, что и второй, и третий (смотря по бойкости дамы) – примерно одно и то же. И дама оказывается одна с ребёнком и своими амбициями. Случай крайне распространённый. Известно, что типичный инициатор развода у нас женщина. Хорошо ей? Да нет, вроде не очень. Хорошо мужику? Тоже неважно. Ребёнок растёт на стороне, он как бы и не твой. Второй раз влезать в это ярмо – неохота. Вот он и увиливает от сколько-нибудь серьёзных отношений, лишний раз подтверждая свою репутацию инфантила и никчёмности.

Эта репутация ложная? Он не такой? Самое интересное – такой! И ТАКИМ его сделала женщина. Не конкретная (хотя часто есть и конкретная, приложившая руку – мама, жена, подруга), а коллективная женщина. Та самая – эмансипэ. Чем более мужественна женщина, тем более женственен мужик. Поскольку это игра с фиксированной суммой. Недаром давно замечено: бой-бабы находят себе тихих и застенчивых мужичишек, а никчемушницы (с современной точки зрения) часто отлавливают высокоранговых самцов.

Атмосферу в обществе создаёт женщина. Мужик решает практические задачи, ему не до того. Мужчина неосознанно отвечает на запрос женщины. Когда она начала играть на его поле, соревноваться с ним в профессии, в бизнесе – он рыцарственно подвинулся, давая ей проявить себя. Потом ещё подвинулся, потом ещё – и оказался уже совсем на обочине. Если она такая могучая, крикастая, авторитетная – ему просто ничего не остаётся, как стать никчёмным. Женщины сами сделали их никчёмными – а потом к ним же предъявляют претензии. Поразительно, что этого никто не понимает.

Падение общей пассионарности белого человечества связано с женским равноправием. Женщины стали плохонькими мужиками, поэтому мужикам ничего не оставалось, как обабиться.

«Какой забавный общества этап,

Коварно подготовленный веками:

Мужчины стали чем-то вроде баб,

А женщины – почти что мужиками»,

– правильно заметил советский поэт Евгений Евтушенко много лет назад.

Обабливание мужчин сегодня считается даже чем-то прогрессивным и замечательным. Мужчины присутствуют при родах, сидят с младенцами в декрете. Это типичная институционализация того, что есть. Раз уж так получилось, что мужики у нас бабы, а бабы – отчасти мужики – объявим ЭТО естественным, неотвратимым и даже прекрасным. Очень современным, достойным и замечательным. И это по-своему логично: раз мужчины и женщины – это почти что одно и тоже, то и функции их одинаковы.

И не моги в этом сомневаться, а не то прослывёшь замшелым ретроградом.

И постепенно люди перестают замечать, что равенство мужчин и женщин – нелепость. Зачем им быть равными? Они – две стороны, два проявления одного – человека. У них, у каждого, свои задачи. Им не надо соревноваться и играть на чужом поле.

Сто лет назад об этом хорошо написал Лев Толстой в рецензии на рассказ Чехова «Душечка»: блюсти покой и достоинство своей семьи гораздо полезнее, чем отправлять чужие депеши. (Тогда образцом продвинутой работающей женщины была телеграфистка, вроде как нынче программистка или финансистка.) У женщины много дела дома, если серьёзно отнестись к этому делу. Если детей несколько, если не просто раздавать нахлобучки, а воспитывать и учить – дела хватит. Любопытно, что, когда начались рассуждения о женском избирательном праве (движение т. н. суфражисток), типичным возражением было вовсе не то, что женщины глупы. Вовсе нет. Говорили, что женщины и так имеют слишком много обязанностей по дому, чтобы на них ещё навешивать новую обязанность – вникать в перипетии политической борьбы, программы разных партий и всё прочее. В ту рациональную эпоху ещё не додумались, что можно «голосовать сердцем» и выбирать политика, потому что он милашка, или на нём костюмчик хорошо сидит.

Та атмосфера бабства, разлитая в обществе, ведёт нас к последней черте. Ни с кого нельзя сегодня ни за что всерьёз спросить, никого нельзя огорчить и потревожить. Никакое полезное, но непопулярное решение не имеет ни единого шанса быть принятым. Вот буквально сейчас прошла информация: первый зам. председателя Центробанка Алексей Улюкаев считает, что пенсионная система наша – нереформируема. Надо возвращаться к прежней, советской. Какого же чёрта вожжались с этой реформой битых два десятка лет? Кто те вредители и враги народа, по чьей милости государство потеряло многие миллиарды? Кого надо немедленно расстрелять? Да никого. Так как-то получилось: И так во всём. Именно это я называю атмосферой бабства. Она носит всеобщий и всепроникающий характер. И точно то же самое на Западе. У нас, как в стране мирового гротеска, просто всё карикатурнее.

Дойдём мы до последней черты – тогда волей-неволей у общества появятся настоящие задачи. Мужские задачи – когда либо сделай, либо сдохни. Тогда на первый план естественным образом выйдут мужчины. Они будут на острие атаки. А женщины естественным образом станут их тылом. И не будет почвы для выяснения, кто главный и кто кому равен. Каждый будет главным по-своему, у каждого будет свой «участок работы» – одинаково важный. Во всяком случае, один без другого невозможен и немыслим.

Тоталитаризм – будущее человечества?

Если планета не будет уничтожена, то нам суждено будет увидеть либо фашизм, либо социализм.

26 апреля прошла научно-экспертная сессия «Современный фашизм: новые облики и проявления» организации «Русранд», руководимой известным учёным и политиком С. С. Сулакшиным. На ней выступили многие учёные, политики, вузовские преподаватели.

Тема была избрана очень злободневная: в наше, мягко сказать, неспокойное время хорошо бы снова вернуться мыслью и наново разобраться в вопросах, которые кажутся вроде решёнными и понятными, а на поверку выходит, что мы знаем о них крайне мало даже в фактическом отношении, а понимаем – на уровне нескольких копеечных слоганов.

Накануне Дня Победы самое время подумать о фашизме, тоталитаризме, гитлеризме, сталинизме и прочем, что к этому относится.

Предлагаю вашему вниманию моё выступление на этом собрании. Далее я планирую ещё два текста в продолжение темы.

Уже давно сказано, а теперь всё более охотно повторяется: Сталин и Гитлер – одно и то же, а Вторая мировая война – разборка двух тоталитарных правителей. И то сказать, всё-то у них было одинаковое, вплоть до социалистического названия: и превознесение человека труда, и пятилетки (у Гитлера четырёхлетки), и концлагеря для «врагов народа», и боевой дух, и забота о материнстве и детстве. А ежели что и было различное, то это просто национальные особенности, местный колорит. Сталин, к примеру, не любил и гнобил буржуев, а Гитлер – евреев – у каждого свои вкусы.

Это умопостроение легко и просто для восприятия, правдоподобно, опирается на фоновые знания, которые гнездятся в головах у обывателей, а потому принято на вооружение в той гибридной войне, при эскалации которой мы все присутствуем, а кто-то и участвует – сознательно или нет.

Внятного ответа на это утверждение у нас нет. Во всяком случае, мне ни разу не пришлось встретить лишённого эмоций сравнения гитлеризма и сталинизма. Или лучше даже в более общем виде – фашизма и социализма.

Меж тем очень важно понять, чем отличаются эти системы. Хотя бы потому, что они ждут человечество за ближайшим перекрёстком истории. И толки о фашизме и социализме – это не о прошлом; это о будущем. Когда-то де Голль сказал о Сталине, что он не ушёл в прошлое, а растворился в будущем. То же можно сказать и о социализме. И о фашизме тоже.

Поэтому сравнивать эти системы – надо. Тут нужен прямой взгляд на вещи, без эмоциональных выкриков и дамского закатывания глаз с прижиманием пальцев к вискам: «Ужас-ужас-ужас!».

Очевидно: для того, чтобы что-то сравнивать, предметы должны иметь нечто общее. Фашизм и социализм – имеют много общего: это государственное руководство всеми сторонами жизни. Государство ставит цели, планирует и мобилизует граждан на их достижение. И фашистское, и социалистическое государства имеют цель – в отличие от государств либеральных, которые (по крайней мере, по идее) являются просто механизмом согласования частных воль. Классик западного обществоведения Ф. фон Хайек так определял функции либерального государства: оно никому не указывает, куда и с какой скоростью ехать – оно просто формулирует правила дорожного движения. Государство социалистическое или фашистское, напротив, – указывает, куда и как ехать. «Ехать» должны все, куда положено. «В едином строю – к общей цели» – этот старый советский лозунг хорошо выражает центральную идею социализма. Равно – и фашизма.

То и другое – явления многоаспектные. Выделим основные аспекты:

1. Это религия, вера. Можно сказать – идеология, но это и есть светская религия;

2. Это политическая организация;

3. Это народно-хозяйственная практика.

Нельзя сравнивать явления, относящиеся к равным аспектам. Например, часто можно слышать такую «полемику».

Один говорит: «Социализм – это прекрасно, фашизм – это ужасно. Социализм – это учение о всемирном братстве народов, а фашизм – это вражда и война».

Другой ему возражает: «А при Сталине были такие же концлагеря, как при Гитлере, и плановая экономика была. Значит, это одно и то же».

Такая дискуссия – бессмысленна: это, как выражались средневековые схоласты, «сравнение чернильницы и свободы воли».

Если мы хотим в самом деле понять, в чём разница, нужно сравнивать эти системы поаспектно. К тому же надо помнить, что в XX веке было немало режимов фашистского типа: в Испании, Португалии, Греции, Болгарии, Венгрии. Да и прежде всего – в Италии, где и было придумано само слово «фашизм».

В 90-е годы прошлого века в Италии можно было встретить стариков, помнящих, каково жилось при Муссолини, и я любила с ними беседовать. Помню, одна старушка-учительница всё сокрушалась, как при «режиме» власть понимала, как важна работа народного учителя и его, учителя, ценила, а теперь – и старушка сокрушённо махала высохшей костлявой ручкой, похожей на птичью лапку.

А уже в нашем веке мне привелось долго слушать рассказ о жизни при Франко старика-испанца, нашего тогдашнего поставщика (мы оба приехали на нашу профессиональную выставку). Забавно, что сидели мы в стильной пивнушке во Франкфурте-на-Майне за грубым столом, над которым с потолка свешивались старинные сковороды, кастрюли и утюги, а в углу стояли рыцарские доспехи. Испанец очень хвалил порядки, бывшие при «режиме»: что разрешено – то разрешено, что запрещено – то запрещено, для бизнеса – чёткие правила, закон и порядок. Так что не надо сводить фашизм к гитлеризму: их, фашизмов, было немало. Как и социализмов.

Правильно было бы, наверное, сказать, что в XX веке возник целый ряд тоталитарных режимов правого и левого толка. Я не люблю слова «тоталитарный», т. к. за ним закрепилась отрицательная коннотация. А как сказать? Этатистского? Можно и так.

В чём же фашизм отличается от социализма?

В первую очередь – религией.

Я не разделяю центральной идеи исторического материализма о примате экономики, а, напротив, считаю, что ведущим аспектом и движущим механизмом жизни является религия, вера, широко понимаемая. Человек действует согласно своим верованиям, осознанным или подсознательным. Религия – это некая картина мира, принимаемая без рациональных доказательств и вытекающие из неё нормы поведения. Такой подход имеет давнюю традицию: так думали Макс Вебер, Вернер Зомбарт, наши Сергей Булгаков и Константин Леонтьев, да много кто думал.

Что социализм – это именно и есть религия, понимали давно. Луначарский написал даже толстую книгу «Социализм и религия», где утверждал, что социалист по накалу веры гораздо сильнее «старорелигиозного человека», как он выражался. И это верно.

Борьба советской власти против религии – это не борьба против любой религии вообще, это борьба двух религий между собой. В сущности, это религиозная война. Современная идеология консюмеризма, вытеснившая в передовых странах большинство традиционных верований, – это тоже религия, религия мамонизма.

Фашизм – тоже религия.

Отец-основатель фашизма Муссолини в книжке «Доктрина фашизма» пишет важнейшую вещь: «Фашизм – это не только и не столько образ правления, сколько образ мысли».

Любопытно, что ведущие деятели того и другого вероучения чуть было не стали прямо-таки священниками: это Сталин и Геббельс. Геббельс, уже став министром пропаганды, говорил: «Партия – моя церковь». Страстно и самоотверженно верующим католическим монахом на манер Савонаролы был по психотипу Дзержинский.

В чём суть вероучений социализма и фашизма?

«В коммунистической бригаде. С нами Ленин впереди!»

Социализм – это по существу христианство, где царствие небесное отнесено не в загробную жизнь, а в будущее. Социализму свойствен культ будущего, ради него можно претерпеть ужасы настоящего, пожертвовать всем, что имеется сегодня. Люди, учившиеся в школе при советской власти, помнят цитату из идеологического романа Чернышевского «Что делать», пропагандирующего социализм: «…будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести: настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее все, что можете перенести».

Социализм, как и христианство, постулирует принципиальное равенство всех людей, их равноценность, равное достоинство. Для него «нет ни эллина, ни иудея». Национальные различия – это просто форма, вроде национальной одежды.

Идеал жизни – общий (можно сказать – общинный), дружный, совместный труд на общую пользу. Социализм отрицает имущественное неравенство. Практически оно допускалось, но в очень незначительных размерах. В Советском Союзе для его оправдания было придумано учение о двух фазах коммунизма, на первой из которых осуществляется принцип «каждому – по труду». Материальные привилегии, которые имели советские начальники, смешны по сравнению с нынешним материальным неравенством. Стремление выйти за пределы установленных норм потребления жестко пресекалось. Но я здесь не хочу обсуждать конкретную общественную практику, а говорю об идее, замысле, конструкции.

В сущности, идеал социализма – это раннехристианская община. Не случайно Энгельс написал не лишённую иронии статью «К истории первоначального христианства», где проводил параллели между раннехристианскими общинами и рабочим движением.

В семью трудящихся принципиально принимали всех, кто веровал в царствие божие на земле. Разумеется, согласно социалистическому вероучению, были и «плохие парни», с которыми велась непримиримая борьба. Эти парни – буржуи. Эксплуататоры. У них надо было отнять их неправедно нажитое богатство и использовать его на общее благо. В отношении буржуев все средства хороши, они как бы и не люди. Тут расхождение с христианством: буржуи – не братья трудящимся.

Но! Если буржуи «перейдут на сторону рабочего класса» и станут вместе с трудящимися дружно работать – их буржуазность как бы обнуляется. Таков в первую очередь был Энгельс – прямо-таки фабрикант-буржуй. Такими были царские офицеры, служившие в Красной Армии, таков был «красный граф» А. Толстой, да и множество фигур меньшего масштаба.

Фашизм – рай для своих

Вероучение фашизма тоже рисует своеобразное «царствие божие на Земле» – мир дружного труда, процветания и радости. Но этот рай принципиально предназначается не для всех, а только для своих. В этом его антихристианский характер. Отчасти он смахивает на протестантизм с его учением о предопределённости: кого-то к спасению, кого-то – к вечным мукам. Но протестантизм, при всех его оргмассовых достоинствах, в сути, в ядре – учение не только не христианское, но и антихристианское.

Если в социализме «нет ни эллина, ни иудея», то в фашизме всё основано на изначальном неравенстве людей. «Плохие парни», в отношении которых «всё позволено» были либо людьми иных рас, либо иных государств или культур. Они рассматривались как кормовой ресурс для высшей расы. При этом они не могут «исправиться»: они так созданы, и это навсегда.

Эта очень английская точка зрения, возникшая очень давно, в эпоху английских колониальных захватов, получила санкцию в дарвинизме, а потом была охотно воспринята поднимающимся нацизмом. Есть очень обстоятельная книжка: «Мануэль Саркисянц, Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ»», где подробно исследуется этот вопрос.

Нацисты с огромным уважением относились к достижениям англичан в формировании «нации господ» и полагали их образцовыми «тевтонами» и своими расовыми братьями.

Так что найденная кем-то старая фотография английской королевы в детстве, где та вздымает руку в нацистском приветствии, наделала шуму единственно по невежеству публики. Ничего тут особенного нет: нацизм – это творческая переработка английского расизма. Любопытно, что Геббельс до самого конца не забывал учить своих многочисленных детей английскому языку.

Итальянцы любят подчёркивать, что-де их фашизм был мягким, лагерей уничтожения не было, а сам дуче расистом не был и зла на евреев не держал. Действительно, в руководящем документе итальянского фашизма «Доктрина фашизма» принят взгляд на нацию как на культурно-историческое, а не биологическое явление. «Раса! Это чувство, а не действительность: на девяносто пять процентов, по крайней мере, – это чувство. Ничто никогда не заставит меня поверить, что сегодня существуют биологически чистые расы. Достаточно забавно, что ни один из тех, кто провозгласил «величие» тевтонской расы, не был германцем. Гобино был француз, Хьюстон Чемберлен – англичанин, Вольтман – еврей, Лапуж – француз».

В «Доктрине фашизма», тексте официальном (он был написан для итальянской энциклопедии), Муссолини формулирует:

«Нация не есть раса или определенная географическая местность, но длящаяся в истории группа, т. е. множество, объединенное одной идеей, каковая есть воля к существованию и господству, т. е. самосознание, следовательно, и личность» (перевод корявый, но смысл понятен).

Такой взгляд на нацию (не биологический, а культурно-исторический) вообще более свойствен латинским народам. Но важно понять, что для фашизма дело не в биологическом критерии, а в принципиальном разграничении высших и низших категорий людей. Критерии этого разграничения могут быть разные, не обязательно чисто биологические. Важно, что одни предназначены для жизни в «раю», а другие служат им кормовым ресурсом. Вот коренная, ядерная идея фашизма.

Обычно «рай» предназначается для своей нации. Это рай «для своих».

Вот здесь и пролегает принципиальное различие меж социализмом и фашизмом. Концлагеря и прочие ужасы могут быть выражены в разной степени. Суть в том, для всех рай или для избранных.

Такова религия.

Теперь о политической практике – в самых беглых чертах.

Тому и другому строю свойственная демократия. Эти системы возникают на волне народного движения, поддерживаются народом, всячески превозносят народ. Общий стиль жизни, эстетика – народные. Тот и другой строй лишён всякого аристократизма. Любопытно, что барон Джулио Эвола, итальянский социолог и писатель, которого многие считают чуть не теоретиком фашизма, испытывал эстетическое неприятие фашизма по причине его плебейского духа и стиля. Он был ему противен, как Шариков профессору Преображенскому.

Своеобразная демократия, свойственная обеим системам, это, безусловно, управляемая демократия. Иных демократий вообще не бывает. Вопрос лишь в том, как управляется демократия. Либеральная демократия управляется манипулятивно, с помощью забалтывания некрепкого на голову обывателя, с помощью обольщения в духе вороны и лисицы. А фашистская и социалистическая демократии управляются с помощью прямого приказа.

В чём-то народу предоставляются большие права, в чём-то решения спускаются сверху. В режиме Муссолини, равно как и при советской власти, было участие трудящихся в управлении предприятиями, разумеется, ограниченное. Объективное, а не эмоционально-оценочное описание того, как это происходило – дело очень полезное, и это – дело будущего.

Наиболее рельефная разница в политической организации имеется, пожалуй, только между фашизмом и социализмом, с одной стороны, и либерализмом – с другой. Фашизм и социализм – это приказ, либерализм – обольщение и забалтывание. Мне кажется, прямой приказ – честнее. Впрочем, некоторым больше нравится стать жертвой мошенников, чем подчиниться прямому приказу.

Народнохозяйственная практика

Это, пожалуй, наиболее интересный вопрос.

Даже самые завзятые либералы и вольнолюбцы не могут отрицать, что оба тоталитаризма показали высокие темпы экономического развития. Россия «пробежала» путь от сохи до атомной бомбы, Италия стала промышленной страной, Германия поднялась из руин.

При этом они отчасти противоположны: социализм отрицает частную собственность на средства производства, а фашизм – нет. При этом в той и др. системе есть важные общие черты:

• высокий уровень государственного участия в экономике. Большие, в т. ч. инфраструктурные проекты;

• планирование на уровне народного хозяйства в целом;

• серьёзные ограничения банковского сектора и вообще возможности делать деньги из денег. В нацистской Германии, как пишут, была запрещена фондовая биржа;

• специальные инвестиционные деньги (СССР, Германия);

• рационирование потребления.

К сожалению, нет удовлетворительного описания, как функционировала экономика тоталитарных режимов. Данные приходится буквально вылавливать из книг, написанных на другие темы. Отчасти «экономика Сталина» описана В. Ю. Катасоновым в одноимённой книжке, но этого недостаточно. Например, деятельность производственных артелей, которые по существу были частными предприятиями в сталинском СССР, – это миф или реальность? Если реальность, то какого размера? Я хорошо знаю, что об этом есть в интернете, но насколько это правдиво?

Очень важный вопрос – о планировании в условиях большого частного сектора. Как это делается? Исторический опыт очень бы пригодился.

Куда ж нам плыть?

Сегодня человечество стоит перед важным выбором. Ресурсы Земли истощены, дальнейшее наращивание потребление (а т. н. «развитие» связывается в умах с наращиванием потребления) – невозможно. Многократно подсчитано, что для достижения уровня потребления развитых стран всеми жителями Земли потребуется пять или шесть дополнительных земных шариков.

Отсюда следует, что длить наличный образ жизни человечество не может. Конкурентный капитализм – это чересчур ресурсозатратная система. Значит, в любом случае потребуется управляемое общество, условно – тоталитарное. Выбор между двумя типами тоталитаризма: социализмом или фашизмом.

Социализм предполагает всеобщий труд с рационированием потребления. Всем достанется по малой порции потребительских благ, но при рачительном хозяйствовании хватит на всех. Более-менее так было в Советском Союзе. В этом случае можно будет обойтись без масштабного сокращения населения.

Фашизм – это, как было сказано, рай для избранных. Критерии избранничества могут быть разными, важно, что есть предназначенные к спасению и предназначенные к вечным мукам. Если человечество пойдёт по линии фашизма, то придётся выморить значительную часть населения, возможно, большую; часть – превратить в обслугу, но тогда «спасённые» смогут ещё несколько веков наращивать потребление.

Таковы два варианта, два лица «дивного, нового мира». В XX веке была лишь проба пера. XXI век сделает эти системы безальтернативными. Ничего особо приятного в них нет, но и альтернативы нет: конкурентный капитализм исчерпал свои возможности и уступит место иному строю. Тут дело не в чьих-то желаниях – это объективный порядок вещей.

Какая именно победит? Нам, русским, ближе социализм, поскольку нам близка идея братства, мы не имеем опыта уничтожения других народов, чтобы воспользоваться их территорией, нам это чуждо. Европейцы такой опыт имеют: им ближе фашизм.

Вообще фашизм психологически связан с чувством тесноты, узости, нехватки жизненных припасов. Это очень хорошо показал в своих произведениях Эрих Фромм (в частности в широко известном «Бегстве от свободы»). Вся эта борьба за жизненное пространство, за хлеб, за чернозём – всё это живёт в душах европейцев и легко может актуализироваться.

В XX веке эти режимы вышли из войны. Новая жизнь всегда начинается после большой войны. Так же, скорее всего, будет и в XXI веке. Если планета не будет уничтожена, то нам суждено будет увидеть либо фашизм, либо социализм. Они противоположны друг другу и равно противоположны конкурентному капитализму.

Персонажи в поисках автора, или движущие силы тоталитаризма

Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко. Ты не веришь, что кончено крепко?

Ф. Достоевский. «Легенда о великом инквизиторе»

Я уже говорила о том, что за ближайшим историческим перекрёстком человечество ждёт общество, напоминающее одновременно Средневековье, советский социализм, отчасти итальянский фашизм и другие системы, которые принято называть тоталитарными (я не придаю этому слову уничижительного смысла). Это общество будет противоположно конкурентному капитализму и тесно связанной с ним (марксист сказал бы: «являющейся его надстройкой») демократии западного типа. Конкурентный капитализм исчерпал себя, упёрся в предел своего исторического бытия, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, это оскудение природных ресурсов, что требует более экономной системы хозяйствования, и во-вторых – отсутствие на земле зон, свободных от капитализма, которые можно было бы включить в капиталистическую систему в качестве периферии. Капитализм – это система экстенсивная, а на повестке дня стоит интенсивная, требуется менее ресурсозатратный порядок жизни.

Накануне нового мира

Обычно новое общество выходит из какого-то исторического катаклизма: войны, революции. Капитализм вышел из Средневековья в результате череды религиозных войн, закрепился благодаря революциям.

В XX веке из большой войны вышла первая проба антикапиталистических обществ (впоследствии за ними закрепился термин «тоталитарные») – советский социализм и фашизм. О том, что между ними общего, а что непримиримо различного, я и писала в предыдущей части. То, что эти общества просуществовали исторически недолго, не доказывает их бесперспективность. Это была лишь первая историческая проба, «первый подход к снаряду». Никогда первая попытка что-то сделать не бывает полностью удачной. Например, воздухоплавание человечество освоило не сразу; даже чтобы понять, что нужно использовать аппарат тяжелее воздуха – и то потребовалось время. В истории техники часто случалось так, что какое-то техническое изобретение оказывалось осуществимым, когда появлялись новые материалы или другие возможности. Или, например, форма торговли, называемая «сетевым маркетингом». Она была изобретена в 20-е годы XX века, но не получила распространения по причине неимоверной сложности учёта. Но когда в доступности стали персональные компьютеры, она стала распространяться с огромной скоростью.

То же, по-видимому, верно и по отношению к социальной инженерии. Современные информационные технологии позволяют планирование в масштабах народного хозяйства и, главное, получение обратной связи от всех хозяйствующих субъектов. Известный публицист Анатолий Вассерман, программист по профессии, утверждает, что развитие информационных технологий сделает возможным подлинно эффективное планирование народного хозяйства лет через пятнадцать. Это очень важно, поскольку планирование – ядро тоталитаризмов всех типов.

Новое общество не просто выходит из войн и катаклизмов: оно возникает в результате мощных народных движений. Марксисты говорят о «движущих силах» революций, т. е. о тех социальных слоях, трудами и жертвами которых осуществляется слом прежнего общества. Марксизм сводит всё к социально-экономическому положению этих «движущих сил»: обеднение, потеря прежнего экономического положения и т. п. Это правда, но не вся. Более того, замечено, что революции часто происходят не в моменты самых больших экономических трудностей. Значит, нужно рассматривать и психологию этих масс, их душевное состояние, их чувства. Вообще, понять что-либо в истории, в экономике можно только из глубины человека. К сожалению, человек совершенно исчез из науки экономики, из истории и даже из социологии, которая, вроде бы должна именно его-то и изучать. Только торговцы, рекламщики и разного рода манипуляторы сознанием преуспели в понимании человека и его побудительных мотивов.

Персонажи в поисках автора

В определённые моменты истории (мы живём в один из них) образуется множество потерянных, оторванных от корней людей. Не обязательно (хотя и очень часто) они бедны, но главное – не это. Главное – у них потеряны ориентиры, они не понимают происходящего, все прежние навыки и нормы – не действуют. Существование ненадёжно, мир непонятен, от тебя ничего не зависит. Маленький человек чувствует себя ещё меньше и ничтожнее, чем обычно. Такое положение мучительно. Мучительно в первую очередь духовно, хотя сам человек может считать, что ему не хватает чего-то материального, в первую очередь – денег. Но реально не хватает ему понимания происходящего, не хватает жизненной перспективы, смысла какого-то не хватает. Он страшно одинок, ему хочется прибиться к какому-то берегу, вписаться в какое-то сообщество, идти вместе с другими. Многим хочется встать под знамя.

Менее всего на свете эти растерянные люди хотят свободы, даже (и особенно), когда на их знамёнах начертано это слово. Более того, они больше всего хотят отдать кому-то «свою постылую свободу», которая им мучительна и непосильна, в обмен на ясность цели и правила жизни.

Подобное положение всегда предшествовало крупным народным движениям. Об этом пишет Эрих Фромм в знаменитой книжке «Бегство от свободы». Участие в народном движении – это всегда «бегство от свободы».

«Крушение средневековой феодальной системы в одном определенном смысле подействовало на все классы общества одинаково: индивид оказался в одиночестве и изоляции. Он стал свободен, и результат этой свободы оказался двояким. Человек лишился своего былого чувства уверенности, чувства бесспорной принадлежности к общности; он был вырван из мира, удовлетворявшего его потребность в уверенности – экономической и духовной; он ощущал одиночество и тревогу. Но в то же время он был свободен мыслить и действовать независимо, мог стать хозяином своей жизни и распоряжаться ею по собственной воле – как может, а не как ему предписано.

В отличие от феодального Средневековья, когда человек занимал определенное место в упорядоченной и понятной социальной системе, капиталистическая экономика поставила каждого на собственные ноги. Что он делал, как делал, выгадал или прогадал – это никого больше не касалось, только его. Очевидно, что принцип частной инициативы способствовал процессу индивидуализации, и об этом всегда говорят как о важном вкладе в развитие современной культуры. Но, способствуя развитию «свободы от…», этот принцип помог и уничтожить все связи между отдельными индивидами, изолировал человека от его собратьев».

Из этих человеческих атомов, предельно мелких и разобщённых, можно слепить всё что угодно. Нашёлся бы только «скульптор». Это своего рода глина – в глине ведь очень мелкие частицы, оттого она так пластична. Потом этот слепленный ком обжигают в кровавом пламени борьбы – и вот вам крепкий монолит сильных и убеждённых борцов. Они сплачиваются от страха и в результате становятся невероятно смелыми.

Этот процесс мы видели на Украине, после второго Майдана, когда произошёл «обжиг». Теперь там имеются кадры вполне профессиональных и сформировавшихся бандеровцев. Но надо понимать, что Украина – это не что-то особенное: точно так же формируются массы «солдат революции» в самые разные времена и в разных странах – от европейской Реформации до Октябрьской революции.

Человеческая глина жаждет формы, ждёт скульптора – вождя. И он находится. Вождь формует массу, одновременно питаясь её энергией. В поэме Андрея Вознесенского о Ленине «Лонжюмо» говорится, что Ленин «как аккумулятор, заряжался от масс» – это очень верно: влияние тут двустороннее.

В 1921 г. знаменитый итальянский писатель Луиджи Пиранделло пишет свою самую известную пьесу «Шесть персонажей в поисках автора». Самое интересное в этой пьесе – её название, сама-то она не особо увлекательна, во всяком случае, сегодня. Но Пиранделло исключительно верно уловил гул времени: персонажи есть, они волнуются, они томятся, они ждут – автора. Того, кто скажет им, что делать, куда идти, какую историю разыгрывать. Муссолини писал об этом времени: «Никогда подобно настоящему моменту народы не жаждали так авторитета, ориентации, порядка».

И ответ на народные чаяния был дан. В 1921 г. была создана Итальянская коммунистическая партия. В том же году Муссолини организует свою Национальную фашистскую партию. Знаменитый «Поход на Рим», положивший начало его правлению, состоялся в следующем, 1922-м. В том же самом году Николай Бердяев пишет очерк «Новое Средневековье», сделавший его знаменитым на Западе. Там он предсказывает конец Новой истории и начало чего-то неведомого, похожего на Средневековье – по тому месту, которое в этой новой жизни будет занимать религия-идеология. Он верно понял, что это будет общество, во многом противоположное обществу демократии и капитализма.

Сегодня во многих странах, быть может, во всём мире, ситуация очень похожа. Масса растерянных, потерявших почву под ногами людей. Они не знают, что с ними будет завтра, кто они такие, что вообще происходит. Они не верят официальной власти, чувствуют, что их обманывают их начальники и СМИ, и пытаются найти того, кому можно поверить. Хождение на митинги Навального и Бог весть каких ещё манипуляторов – всё это показывает эту потребность в вожде.

К тому же всё больше людей в самых респектабельных странах – это лица без определённых занятий – прекариат: помесь пролетариата с английским precarious – «хрупкий, неопределённый». Вместо внятной и длительной работы – какие-то обрывки. А ведь профессия – это всегда была самая мощная привязка к жизни, придающая ей смысл. Теперь же всякая деятельность – бессмысленна. Человек кончает школу, поступает в какой-то вуз, но он почти наверняка знает, что работать по специальности не будет – это ли не образец бессмыслия? И при этом ему внушают, что так именно и должно быть, а он должен стремиться к какому-то там «успеху». Успеху в чём? В пустоте?

Я уже рассказывала эту курьёзную историю из современной подростковой жизни – в связи с эпидемией подростковых самоубийств. Повторюсь, не обессудьте. Моя дочка ходила в кружок юных журналистов, и вот однажды их пригласили на какое-то мероприятие, посвящённое московскому образованию. На мероприятии должен был присутствовать важный начальник московского наробраза. Кружковцы решили воспользоваться случаем и вызнать у него великую государственную тайну: какие же профессии надо получать, чтобы стать полезным и нужным? Именно в такой, заметьте, формулировке: «стать полезным и нужным», а не «конкурентоспособным». Посоветовались меж собой и решили послать на интервью мою дочку: ты, говорят, языкастая, ты всё вызнаешь. Пошла. Заходила и так и сяк, да так ничего и не узнала: начальник ушёл в глухой отказ. «Получайте, – говорит, – любую профессию, какая вам нравится и по душе». «Не признался…», – разочаровались кружковцы. Вообразить, что он и сам о том не имеет ни малейшего понятия, они по неопытности не могли.

Подростку, по свойству его психики, особенно важно указать, чего ему хотеть, к чему стремиться, дать вдохновляющий образец. Ему нужно, хочется встать под какое-то знамя и совместно с себе подобными идти … куда-то. В них таится колоссальная мощь, колоссальная энергия, а знамени-то и нет.

Я всё смогу, Я клятвы не нарушу.

Своим дыханьем землю обогрею…

Ты только прикажи, и я не струшу,

Товарищ Время, товарищ Время!

Эти слова Роберта Рождественского из песни, что звучит в фильме «Как закалялась сталь», с исключительной выпуклостью показывают то, что требуется подростку: «Ты только прикажи, и я не струшу». И приказывают: кто в ИГИЛ пойти, кто с балкона сигануть.

Особенно остро чувствуют потребность в «авторе»-вожде молодые люди. Но не только они. Вполне взрослые люди, бывший средний класс, привыкшие считать себя не совсем обсевком человечества и при этом неуклонно соскальзывающие вниз – они ведь тоже готовы. Мелкие бизнесмены, у которых кризис отнял их бизнес. Примерно два года назад я писала о нашей украинской родне – об этих самых мелких бизнесменах.

У них последовательно отнимали их положение: сначала положение советской технической интеллигенции, потом – постсоветского мелкого бизнесмена. Таких людей очень легко привлечь под знамя. Под какое? Безусловно, это будет знамя фашизма или коммунизма. Капитализма и демократии они нахлебались по самое не могу.

Набирающие популярность в европейских странах «новые правые» – явление этого ряда. Вполне вероятно, что и там зреют свои «движущие силы» – фашистского толка.

У нас в России по свойству нашего национального характера и исторического опыта гораздо более популярен левый тоталитаризм – социализм (коммунизм). (Ещё раз прошу учесть, что слово «тоталитаризм» я употребляю безо всякой отрицательной коннотации, просто за неимением более подходящего термина.)

«Шёл под красным знаменем командир полка»

Мне кажется, появись сегодня харизматичный левый вождь, за ним бы пошли. У нас не забыт опыт советский жизни. Более того, советский социализм и советский образ жизни кажутся широким массам всё более и более пленительными. Особенно это относится к молодому поколению, которое сильно идеализирует советское прошлое. Эта молодёжь не только сама не помнит советской жизни, но её уже практически не помнят и их родители. В газете «Завтра» была опубликована хорошая статья Галины Иванкиной «Всё в прошлом» – как раз об этом, о росте симпатии к советскому образу жизни.

Многие готовы встать под социалистическое знамя, но пока нет вождя. КПРФ – это часть изолгавшегося, проворовавшегося, всесторонне обанкротившегося истеблишмента. Что бы они ни говорили (а говорят они часто вполне резонные вещи), за ними никто не пойдёт. Они принадлежат прошлому, а идти и вести нужно в будущее.

Излишне говорить, что ни о какой «реставрации совка» речи быть не может. И не потому, что этого кто-то не хочет, а потому что – невозможно. В принципе. В истории не бывает реставраций. Об этом в своё время сказал Людовик XVIII, который занял французский престол в результате реставрации Бурбонов, после свержения Наполеона I. Реставрация может быть по названию, но не по сути. История не повторяется, могут быть лишь цитаты и стилистические реминисценции из прошлого.

Этот чаемый народный вождь, безусловно, не будет ни социалистом, ни фашистом в точном смысле этих терминов. Он должен обладать широтой и независимостью мысли, свойственной масштабным людям, взять что-то ценное у Сталина, Николая I, Муссолини, Салазара, Рузвельта и даже – о ужас! – у Гитлера. И создать систему, не сводимую ни к одному из них. Уверена, для неё будет найдено совсем новое название. Как знать, может быть, это будет русское слово, которое войдёт во многие языки. Вполне возможно, что именно нашей стране история доверит создать и опробовать эту новую общественную систему.

В ней будут черты и советского социализма, и фашизма, как его представлял Муссолини. Интересный автор Михаил Антонов в книге о разных видах фашизма «От капитализма – к тоталитаризму!» пишет: «Муссолини первым в мировой истории пришёл к выводу о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране, если этот социализм будет национальным и корпоративным».

«Один из вкладов фашизма в историю экономики, – продолжает М. Антонов, – была корпоративная система… В корпорации входили как наниматели, так и наёмные работники. Предполагалось, что каждая корпорация, контролируя отдельную отрасль, сведёт до минимума конкуренцию в промышленности и мобилизует производственный потенциал в интересах всего общества. У Муссолини была также смутная идея, будто корпорации смогли бы взять на себя функции парламента по экономическим вопросам… продолжительный период социального мира дал бы возможность Италии максимально поднять производство и более успешно конкурировать на мировом рынке… так как и капитал, и труд будут представлены в каждой корпорации, они всегда смогут прийти к соглашению, не тратя времени на забастовки и локауты».

Знаете, что это сильно напоминает? Советские профсоюзы: в один и тот же профсоюз входили и рабочий, и директор. Западным профсоюзным деятелям это было решительно непонятно. А это именно и было частью корпоративного государства.

«Салазар, – рассказывает М. Антонов, – утверждал, что труд – это и право гражданина, и его обязанность. Благодаря труду бедные не умрут от голода, богатые не будут жить за счёт труда бедных. Труд, созидающий богатство нации и процветание народа, – это дело чести и славы. Поэтому необходима дисциплина труда, а «право на лень» – это путь в рабство голода и нищеты.

Став всевластным премьером, Салазар открыто изложил свои политические взгляды. С особой силой он обрушился на либерализм и парламентскую демократию, которые являются для него источником хаоса, ареной борьбы партий, растаскивающих государство по частям ради своих корыстных интересов.

Мы, – говорил Салазар о своей партии, – не народники, не демократы, не либералы, мы – антикоммунисты, авторитаристы и интервенционисты (сторонники вмешательства государства в экономику и другие сферы жизни общества)».

Нам надо внимательно изучать ВСЕ опыты тоталитарных государств. Что было успешно, что неуспешно? Почему? В любом деле важно отличить замысел от эксцессов исполнения. К сожалению, мы настолько находимся во власти либерально-демократической западной пропаганды, что прямо-таки боимся знать что-то серьёзное о фашизме. Вдруг узнаем что-то такое, что нарушит умственный комфорт? Ровно то же самое относится и к собственному историческому опыту.

1

Статья опубликована в 2016 г.

Content

Татьяна Воеводина
Управляемый хаос, или Проект закрытия России

Часть 1 Считать Родину хорошей дано не каждому

России хуже нет? Считать Родину хорошей не каждому дано

Три слоя предательства элит

Культурный субстрат предательства элит

Дух и характер

Вспоминая Брежнева

Есть у революции начало, нет у революции конца? К 25-летию ГКЧП

Выйти из прав человека. Всё сентиментальное и человеколюбивое очень легко оборачивается резней и слезами

Это «страшное слово» – автаркия

В стране вечных каникул

Богач-бедняк

Можно вытащить детей элиты с Запада – но не Запад из сознания элиты

Как лестница крута к чужому дому! О страшной цене за вход в ЕС

Проект закрытия России

Часть 2 Сделано в России

Главная функция настоящих предпринимателей – это организация народного труда

Зерновой экспорт – совсем не радостное явление

Приватизация на Петербургском форуме

Сажайте яблони, друзья!

Сделано в России. Мы можем научиться делать всё, что нужно, если не будет соблазна взять и купить

Перемалывание ресурсов планеты, или Вечные вещи и новое средневековье

Часть 3 Высшее образование и трудовое одичание

Высшее образование и трудовое одичание. Сегодня школа учит невесть чему невесть для какой цели

Азиатский обмен, или Почему мы не интересны другим народам

Ломать – не строить? Город, в котором не сохранилось ничего старого, – пуст

Ротозейство и длинная воля

Сдать историю…

Как Евтушенко иняз обидел

Дитя-злодей

Лирику-сатирику

За что я люблю книжки 50-х годов

10 тысяч часов по распределению

Лукашенко и образование, или Социальной нормой должно стать среднее специальное образование

«Девушка, летящая вниз». Подростку органически необходимо большое дело, жизненная даль и ширь, перспектива

Часть 4 Управляемый хаос

Мария Ивановна из пятиэтажки. Рассказ старой москвички

Снять квартиру. Люди, при всех кризисных потерях и убытках, стремятся жить «здесь и сейчас», не откладывая комфорт на потом

Лжеэкстрасенсы

Управляемый хаос в головах

О том, чего не было. Народ твёрдо, необсуждаемо и неколебимо считают не заслуживающим прямого разговора

Часть 5 Наводя порядок, человек приводит в порядок свои мозги

Позитифф

Весна. Уборка. Наводя порядок, человек приводит в порядок свои мозги

Из-за забора. Об анонимности в интернете

«Гром победы, раздавайся». Непраздничные мысли

Будет ли в 17-м году революция?

О женщинах, мужчинах и семье

Тоталитаризм – будущее человечества?

1